Георгий Ланской

Расслабься, крошка!

Все события этой книги вымышлены. Любое сходство с реальными людьми и ситуациями не более, чем совпадение.

За окном не было ничего интересного.

День как день, дождливый, сумрачный.

Не повезло в этом году с июнем, и тут, увы, ничего не поделаешь. И, что самое неприятное, уехать сейчас куда-нибудь на юг — пусть даже в привычную, набившую оскомину Турцию — совершенно невозможно, хотя к морю хотелось. А еще хотелось солнца, которого ждали почти девять месяцев, апельсинов и сладкого ничегонеделания.

Антон отхлебнул из бокала безалкогольный мохито и со значением поглядел на девушку напротив. Она смутилась и без особой нужды стала передвигать на столе предметы.

— Что вы спросили? — осведомился он.

— Я хотела узнать: каковы ваши творческие планы? — повторила она и даже покосилась на свой крохотный диктофон, на дисплее которого от каждого звука дергались черные колонны-червячки. Антон удержался от ухмылки и строго переспросил:

— Что вы имеете в виду под творческими планами?

Девушка смутилась и не сразу нашлась, что ответить. Сразу видно, к интервью она не готовилась, иначе спросила бы что-то более конкретное. Антон сделал еще один глоток и нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

Тоска смертная.

Года три назад еще никому не известный актер Антон Черницын благодарил бы бога за каждую дуру, готовую взять у него интервью, вот только желающих не было. Да и откуда им было взяться? Это потом он понял: если тебя вот так абстрактно спрашивают о творческих планах, значит, к интервью журналист не готов и ждет, когда ты сам бросишь ему спасательный круг.

Внимательно оглядев журналистку, Антон решил, что спасения она не дождется.

Подъезжая к модному кафе на своей «Тойоте», Антон сразу увидел скачущую под прозрачным зонтом девушку и подумал, что это наверняка по его душу. Заведение было клубным, абы кого туда не пускали. На выкрашенных ядовито-розовой краской стенах висели картинки из старых советских мультфильмов, а еще дизайнер намалевал повсюду разноцветные кляксы, посчитав, что они придадут заведению особый шик. Попадая туда впервые, публика недоумевала и косилась на неряшливые пятна, потом привыкала и даже не задавала обслуживающему персоналу резонный вопрос: в здравом ли уме был хозяин, если разрешил такое безобразие?

Увидев, как девушка ринулась к машине, Антон убедился, что именно с этой промокшей крысой ему и предстоит беседовать. Он пару секунд смотрел на нее сквозь мокрое стекло и с сожалением думал: опять не повезло. Молода, скорее всего, не слишком опытна, будет мямлить и тянуть время. Антон предпочитал прожженных акул пера, в мятых штанах и растянутых свитерах с большим воротом, экзальтированных, обожающих своих кумиров. К сожалению, таких становилось все меньше и меньше. Подрастающая поросль была удручающе безграмотна, ленива, а общение с ними зачастую сводилось к лентам соцсетей и блогов. Антон вздохнул и, прежде чем открыть дверь и храбро шагнуть под ливень, еще раз оглядел журналистку.

Смотреть особо было не на что. Не акула. Гуппи скорее или еще какая невзрачная корюшка. Худющая, с высокими скулами, слипшимися от дождя волосами, которые она безуспешно пыталась уложить поприличнее. Черные джинсы уляпаны грязью, видно, долго шла от метро пешком. Да и название газеты, в которой она работала, как-то не впечатлило. Антон, разбуженный с утра, даже толком не разобрал его, что-то вроде «Вести Бибирево» или еще какая-то глупость.

Подумать только, что раньше ради интервью он бы сам пол-Москвы прошел пешком! Да что там прошел, пробежал и радовался бы, что хоть кто-то заметил. Если бы не сегодняшние пробы на «Мосфильме», ни за что не выбрался бы из дома в такой дождь…

Самой журналистке внутри явно понравилось. Она жадно оглядывалась по сторонам, а в ее маленьких глазках вспыхивала самая настоящая алчность, когда она натыкалась на очередного медийного персонажа. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не бросить Антона и не подбежать к звездам кино и эстрады. Антон хмыкнул: сегодня еще погода подкачала, оттого посетителей немного, в иные дни тут не протолкнешься.

— Я хотела узнать, где вы сейчас снимаетесь, — сконфузилась опомнившаяся журналистка и даже вроде слегка покраснела. — Говорят, что вы скатились в сериалы и в большое кино вас не зовут…

— Это не совсем так, — возразил Антон. — Прежде всего, что за пренебрежительное отношение к сериалам? Между прочим, работать в них куда сложнее, чем в полнометражных фильмах. Вы представьте, как сложно не просто создать необходимый образ, но и выносить его в течение нескольких сезонов, не опустив планку. Иногда этот образ становится настолько ярким, что актеры превращаются в заложников именно сериальных ролей. Вспомните, к примеру, актрису Елену Дьякову. В тридцать лет она сыграла проститутку, и эта роль приклеилась к ней намертво. И только роль майора милиции в известном сериале перечеркнула не самый, надо признать, приятный образ…

Антон сделал паузу, допил свой мохито и покосился на журналистку. Та благоговейно внимала.

— Что касается моих ролей в большом кино, то, разумеется, хочется отметить блокбастер «Зона-76», в котором снялись потрясающие актеры, — продолжил Антон. — Сама работа над этим фильмом принесла мне огромное удовлетворение и незабываемый опыт…

— Но в прокате этот фильм провалился, не так ли? — едко уточнила девушка и слегка улыбнулась тонкими губами.

— Не то чтобы провалился, — уклончиво сказал Антон. — К счастью, рынок кино не стоит на месте, и, хотя пираты не дремлют, фильмы все же идут в кинотеатрах, а продюсеры получают внушительную прибыль. «Зона» оказалась в аутсайдерах по причине неграмотного менеджмента, вот и все. А фильм хороший.

Журналистка интенсивно закивала, подтверждая его слова.

— Ну а сейчас? — с жадным любопытством осведомилась она. — Сейчас вы снимаетесь в блокбастерах?

— Буквально сегодня я был на кинопробах у режиссера Альмухамедова, — вальяжно произнес Антон. — Тимур собирается снимать новогоднюю комедию. Сейчас у нас стадия переговоров, читка сценария ну и… всякое такое… Так что — я думаю…

Антон на миг смутился и на всякий случай заглянул в свой бокал, не осталось ли там мохито, но на дне в лужице воды грустно плавали лишь подтаявшие льдинки. Он поднял руку, подзывая официанта. Журналистка пила кофе, и Антон даже подумал — не заказать ли ей вторую чашку? Хотя… в этом клубе все невероятно дорого. Раз уж выдернула его под дождь да еще задает неудобные вопросы, пусть сама и рассчитывается.

Информировать девушку, что пробы у режиссера Альмухамедова, которого Антон панибратски назвал Тимуром, прошли не блестяще, он не стал. В конце концов, пробы еще никого ни к чему не обязывают. А сняться у Альмухамедова мечтали даже звезды Голливуда, не только наши. Так что предложение прийти к нему хотя бы на пробы заметно повышало статус Антона в его собственных глазах. Журналистка же вообще должна была упасть в обморок от восторга.

Она почему-то в обморок не упала и вроде бы даже не прониклась. Вместо этого девица ехидно поинтересовалась:

— Насколько мне известно, Альмухамедов уже утвердил на главную роль Егора Черского. Как вы к этому относитесь?

Официант шел так медленно, что Антону захотелось встать и дать ему пинка под тощий зад. Получив свой мохито, Антон жадно отпил половину и лишь потом с деланым равнодушием спросил:

— А я должен относиться к этому как-то по-особенному?

— Ну как же, — усмехнулась девица. — Во-первых, Черский все-таки не актер, а лишь телеведущий без особого киношного опыта. А во-вторых… Вы ведь в свое время у него девушку увели, не так ли?

Вот паршивка!

— Не уверен, что Черский уже утвержден на роль, — быстро сказал Антон, а потом, спохватившись, добавил: — То есть мне об этом ничего не известно. Режиссеры сами выбирают актеров. Если Черский так приглянулся Тимуру, это его выбор. Но, как вы верно заметили, у Егора нет киношного опыта, так что…

Речь в его устах выглядела достаточно жалко, потому Антон стушевался и мрачно уставился в окно, где с хмурого неба лил проливной дождь.

— В каких вы отношениях с Черским после того, как его девушка ушла к вам?

— Никто ни от кого не уходил, — холодно сказал Антон.

— Но как же…

— Так же. Это давняя история, выдуманная прессой. С Егором мы в прекрасных отношениях. Недавно я участвовал в его телешоу. Мы перезваниваемся и часто видимся. Так и запишите.

— С бывшей женой, актрисой Голубевой, вы тоже часто видитесь?

Это было уже перебором. Допив мохито залпом, Антон резко встал, бросил на столик пару купюр и, не попрощавшись, направился к выходу.

Хорошо, что не стал за нее платить!

Настроение, и без того не блестящее, после встречи с журналисткой испортилось окончательно. Казалось, после почти двух лет закалки должен был удержаться от раздражения, и вот… не удержался. Антон зло сощурился и с такой силой вдавил педаль газа в пол, что из-под колес полетели жидкие комья грязи.

Какое-то время Антон просто мчался по шоссе, а потом, немного придя в себя, стал размышлять, куда это он, собственно, так торопится. По всему выходило, что торопиться некуда. Можно, конечно, заехать к паре приятелей, ввинтиться в их вечные посиделки, выпить, послушать байки и самому рассказать что-нибудь залихватское, но, честно говоря, душа к этому не лежала. Многие с высунутыми языками бежали на кастинг к Альмухамедову, видели там Антона. И под водочку непременно спросят, как все прошло. И что им ответить?

Режиссер Тимур Альмухамедов пробы проводил сам и выглядел совершенно не пафосно по сравнению с лоснящимся царем всего кинематографа Михаилом Никитиным или пафосным Федором Бурдуковым, которые в своих фильмах до начинающих актеров почти не опускались. Чтобы понравиться им, недостаточно было просто хорошо играть. Требовалось упасть ниц, облобызать пятки, имея при этом в анамнезе как минимум титул заслуженного артиста. В идеале требовалось еще и переспать, правда, добраться до тела великих и ужасных было куда сложнее. Бурдуков трепетно оберегал знамя первейшего мачо всех времен, изменял жене направо и налево, менял любовниц как перчатки, но при этом умудрялся оставаться со всеми в прекрасных отношениях. Никитин налево ходил осторожно, однако его покой оберегался куда тщательнее, поскольку на страже стояли два народных артиста, коих Михаил Сергеевич подобрал в пролетарской молодости, пестовал и снимал почти в каждом фильме. За своего покровителя актеры готовы были глотку перегрызть кому угодно, не забывая одаривать божество в постели.

Спать с Никитиным даже за главную роль Антону было противно, а уж за эпизод тем более. Понравиться Бурдукову вовсе не было шансов. Чем брать режиссера из Казахстана, успевшего прославиться кассовыми фильмами на родине и за рубежом, Антон не знал, оттого и трусил, как дебютант.

По сравнению с элитой отечественного кинематографа Альмухамедов выглядел достаточно скромно: в старых джинсах, растянутом свитерке и кедах. Антону даже померещилась дырка на локте. Он долго щурился, но с сожалением констатировал: показалось!

В павильоне было прохладно, как и во многих других мосфильмовских помещениях. Почти все актеры об этом прекрасно знали, называли их казематами и моргом и одеваться на пробы старались потеплее. Персонал вечно чихал и беспрестанно вытирал сопливые носы платками. Из коридоров несло сквозняками, а осенью сырость была такая, что не спасали ни обогреватели, ни палящие прожектора, иной раз нагревавшие воздух до пятидесяти градусов.

— Вы вот отсюда почитайте, — сказал Тимур, сунув Антону сценарий. — Роль такая: вы — инженер, часто в командировках, в самолете знакомитесь с мужчиной и начинаете подозревать его в адюльтере с вашей супругой… Сейчас мы вам подберем кого-нибудь в пару… Егор! Егор! Иди сюда!

Увидев приближающегося Черского, Антон стиснул зубы. Вот уж кого он не хотел бы видеть в напарниках…

С Егором его действительно связывала давняя история, в которой Антон себя повел самым некрасивым образом. И тогда и сейчас он не чувствовал себя виноватым, но встречаться с Черским на телевизионных проектах ему было неприятно. Это были мимолетные встречи, длившиеся максимум один съемочный день, когда под светом прожекторов было некогда сосредотачиваться на взаимной нелюбви, разъедающей душу щелочью. Сейчас же, в случае удачи, Антону с Егором пришлось бы сниматься как минимум несколько месяцев, а Черский не из тех, кто прощает и забывает. Антон сглотнул и уставился на него: забыл или нет?

Судя по отвалившейся челюсти Егора, встречи тот явно не ожидал, а потом в его темных глазах мелькнуло нечто, позволившее понять — не забыл и тем более не простил.

— Знакомьтесь, — любезно предложил Тимур. — Или вы уже?

— Уже, — кивнул Егор и даже руку протянул. Антон вяло пожал ее, наблюдая за проскользнувшей на губах некогда близкого друга гадючьей улыбочкой.

— Ну и славно, — кивнул Тимур. — Давайте тогда, как планировали… Егор, ты за себя, а Антон попробует за твоего товарища по несчастью.

Егор и Антон уселись на кособокие стульчики, настоящий мосфильмовский раритет, держа в руках стопочку листков. Антон ерзал на месте, косясь в сторону Альмухамедова. Сидеть было неудобно. Мало того что сиденье стула не представляло собой монолита с остальной конструкцией, так еще где-то под сукном чувствовалось что-то острое, вроде гвоздя. Егор, судя по всему, никакого дискомфорта не чувствовал, сидел как в салоне, скрестив длинные ноги.

— Начинайте, — скомандовал Альмухамедов, хлопнул в ладоши и уселся на такой же стульчик, скрестив на груди руки. Операторы привычно наехали на актеров камерами и уставились в мониторы. Антону был хорошо виден только один: тощий, высокий, в линялой бейсболке, надетой задом наперед. Непривычным было все, включая сразу двух операторов. Обычно на пробах снимали с одной камеры, но у Тимура, как видно, была своя методика.

— С чего ты взял, что она обязана тебя ждать? — с вежливым равнодушием спросил Егор. — Она ведь живая женщина, ей хочется жить, любить, чувствовать, а ты постоянно в разъездах. Может быть, этот мужчина даст ей то, чего не дал ты.

— А чего я ей не дал? — с яростью, самому себе показавшейся наигранной, ответил Антон, заглянув в сценарий. — Это же все для нас, для двоих. Думаешь, мне так хочется мотаться хрен знает куда? Но ведь надо деньги зарабатывать! Это жизнь!

— Может быть, ей не нужна такая жизнь? — спросил Егор, и в его голосе вдруг прозвучала горечь, не киношная, с подлинной надорванной интонацией. — Может быть, ей просто тепла хотелось?

Антон, уловивший ноты голоса того, прежнего Егора, с которым было так хорошо дружить, поперхнулся, закашлялся и, взяв неверную интонацию, проблеял:

— Все это глупости. Место женщины — у плиты. Ну, или у окошка, чтобы ждать мужа-добытчика.

Альмухамедов поморщился. Антон, почуяв неладное, зачастил, потом сбился, скомкав окончание фразы в непроизносимый узел звуков. Егор сохранял ледяное спокойствие.

Когда сцена была дочитана, Тимур встал с места.

— Егор, спасибо, как и в прошлый раз, бесподобно. Зря ты на телевидении прозябаешь, тебе сниматься надо. Зафиксируй эти интонации, мне очень понравилось. Антон, теперь с вами… Как у вас с физической формой? Спортом увлекаетесь?

— Ну… Штангу тягаю, — уклончиво ответил Антон, покраснев. В спортзале он не был уже полгода и сам знал, что начинает расплываться. Но пара месяцев жесткого режима, диеты — и он снова будет в хорошей форме. — А что надо сделать?

— По сценарию, ваш герой должен немного покувыркаться. Сможете?

— В каком смысле — покувыркаться? Как колобок?

— Нет, не так, конечно, — рассмеялся Тимур. — Простецкое сальто. Ну, скажем, через вот этот стул. Я, знаете ли, достоверность люблю, простые номера у меня актеры сами делают. Вот, недавно Миллу Йовович пробовал на главную роль, вы себе не представляете, на что способна эта девочка! Я просто восхищаюсь. Половину трюков делает сама, у нас большинство актеров на это не способны, а уж про актрис я вообще молчу…

Сравнение с голливудской красоткой Антону не понравилось, тем более что в снисходительном тоне Альмухамедова слышалась этакая уверенность, что Антон ни на что не годен и сейчас просто уйдет, понуро опустив голову, а значит, и связываться с ним изначально не стоило… Антон пожал плечами и снял пиджак, оставшись в рубашке. Альмухамедов смотрел насмешливо, Егор — с непонятной гримасой, которая могла означать все, что угодно. Лиц операторов не было видно.

Роль у Альмухамедова была нужна Антону как воздух.

Сказать, что его карьера совершенно не складывалась, было нельзя. Вон сколько актеров в лучшем случае играют подставных свидетелей в заполонивших все каналы судебных шоу, а в худшем — и вовсе сидят без работы. Им за счастье даже в эпизоде сняться, не то что в сериале. Антону в этом отношении везло. В сериалы его приглашали постоянно, правда, роли были однобокие: красавец, борющийся за свою любимую. И, что самое обидное, ни один из сериалов не стал рейтинговым. Так, «мыло» для домохозяек. Вялая страсть, фальшивая любовь, глицериновые слезы. Актеры, по примеру своих мексиканских коллег, дружно теряли память, детей, отлеживались в коме пятьдесят серий, кончали жизнь самоубийством и находили любовь всей жизни в глухой деревне, где даже столетние бабки почему-то ходили с маникюром. Не работа, а тоска. А тут шанс…

Альмухамедов, с его хитрым восточным прищуром, толстыми щеками и мохнатым свитерком походил на сытого кота, зорко наблюдавшего за неосторожной мышью. Антон, вспотевший от стараний, чувствовал себя то этой самой мышью, то провинившимся школяром, которого вызвали к доске и вот-вот оттаскают за ухо. От этого прищура, а еще от страха Антону захотелось, чтобы все уже закончилось, а режиссер вкупе с Черским убирались к черту.

— Тимурчик, я опоздала, прости старую дуру…

Антон, который уже хотел разбежаться, остановился, услышав вопль из глубины темного коридора. К Альмухамедову семенила грузная фигура, размахивая руками, словно подающий сигналы матрос. Антон вздохнул. Встреча с бывшей женой в его планы точно не входила.

— Прости, прости, совсем забыла, — оправдывалась Мария Голубева, вкусно чмокнув Тимура в обе щеки. — Спектакль затянулся, дважды на бис вызывали, голова кругом… Здравствуй, Егор.

— Здравствуй, Маша.

Черский тоже подошел поцеловаться, после чего стрельнул глазами в сторону Антона. Змеиная ухмылочка вновь исказила его лицо. Голубева обернулась.

— Фу-ты ну-ты, какие люди и без охраны, — пробасила она. — Антоша, какими судьбами?

Антон кивнул, но подходить не стал.

— Маша, я же вчера просил своих бандерлогов передать, чтобы ты не дергалась, — сказал Тимур. — Роль твоя, у меня даже сомнений никаких не было. Не позвонили, что ли?

— Да телефон куда-то засунула, найти не могу, — рассеянно ответила Мария, искоса наблюдая за Антоном. — А чего тут у нас?

— Да, Антон, вы можете уже попробовать, — спохватился Тимур.

Антон разбежался и прыгнул. В тот момент, когда он, держась руками за спинку стула, задрал ноги кверху, Голубева оглушительно чихнула. Этот пушечный звук напугал Антона, и тот, не удержавшись на ногах, рухнул на пол, скривившись от боли.

— Шапито на выезде, — веско прокомментировала Мария. — Тимур, хочешь плюшечку?

— Плюшечку?

— Ага, плюшечку. Вкусную, сама пекла.

— Можно, — милостиво кивнул Тимур. — Сейчас чайку попьем, а то у меня еще три кандидата на сегодня… Да, Антон, спасибо, мы вам перезвоним.

— Егор, хочешь плюшечку?

От плюшечки Черский отказался и, убедившись, что больше не нужен, направился к выходу. Антон последовал за ним.

Наверное, следовало поговорить. Это он чувствовал просто нутром. В конце концов, проступок его был не так уж ужасен, учитывая, что камень преткновения, художница Алла, исчезла из жизни обоих. Встречаться все равно придется, так что закопать топор войны куда проще, чем каждый раз сдерживаться от желания впиться друг другу в глотки. Впрочем, это были скорее порывы Егора. Сам Антон ничего подобного не ощущал.

— Егор, подожди!

Черский шел впереди по гулкому коридору, в котором эхо отскакивало от стен, словно теннисные мячи, но даже с шага не сбился. Антон остановился, зло чертыхнулся и полез в карман за сигаретами.

Сигарет не было. Более того, не было даже кармана. Антон вспомнил, что снял пиджак и оставил его там, в павильоне. Развернувшись, он направился обратно.

Из крохотного кабинета доносился тяжелый бас Голубевой, хохотавшей над чем-то забавным. Альмухамедов хихикал. Судя по всему, их беседа была весьма увлекательной.

— Кстати, зачем тебе этот циркач недоделанный? — осведомилась Мария. — Бери Черского, не ошибешься. Талантливый парень.

— Я и так его беру, — ответил Тимур. — Жаль даже, что не актер.

— Ай, да брось, — фыркнула Мария. — Кто сейчас актер? Нет уже зубров и мамонтов, мелочь одна осталась. Скоро все динозавры вымрут. Куда ни плюнь, красотки и красавцы, а характер кто играть будет? У Черского в этом отношении ничуть не хуже экстерьер. И опыт опять же. Он перед камерами каждый день, импровизирует — будь здоров, и с реакцией все в порядке. Не то что этот клоун.

Антона затрясло от бешенства.

— Маш, — вкрадчиво произнес Тимур. — Но ведь ты почему-то в свое время его выбрала?

Голубева захохотала так, что дверь затряслась.

— Тима, рыбка моя, то, за что я его выбрала, тебе не пригодится. Ты же не порнушку снимаешь. Этот стервец только в койке хорош, а как актер — полное ничтожество. Я бы ему и «кушать подано» не доверила, не то что характерную роль. Ты вот комедию снимаешь, а из него комедиант, как из говна, пардон за французский, пуля. Даром что фотокарточка красивая.

— Мне и самому он не слишком нравится, — вздохнул Тимур. — Думаешь, не стоит брать?

— Не то что думаю, уверена! — решительно произнесла Мария. — И с Егором у него трения, точно передерутся. Тебе нужны свары на площадке?

— Ну, если ты так уверена, — с сомнением протянул Тимур. — Ладно, время терпит, посмотрю других. Но ты права. Два красавца в кадре мне не нужны. Второго надо посермяжнее, попроще. Мужичка такого, в треухе.

— А я что говорю? — рассмеялась Мария. — А этого гони. Помнишь, как в том фильме? «Циркач не нужен!»

Сжимая кулаки от злости, Антон вернулся в павильон, забрал пиджак и вышел на улицу с твердой уверенностью, что сниматься в новом фильме Альмухамедова ему не придется.

Антон приехал домой совершенно разбитый. Ехидный голос журналистки до сих пор звучал в ушах. Он уже представлял, в каком виде выйдет эта статья: «Антон Черницын до сих пор страдает по бывшей жене». Или того хлеще: «Месть обманутого друга. В отместку за отобранную невесту Егор Черский отобрал у Антона Черницына главную роль!» Газеты любят броские заголовки, а эта пронырливая репортерша с крысиными глазками уже наверняка все знала о его провале у Альмухамедова. Надо же было согласиться на это дурацкое интервью…

Первым делом Антон проверил автоответчик. Конечно, со студии ему могли и на мобильный позвонить, но вдруг на сей раз было не так?! Вдруг знаменитый режиссер велел связаться с Антоном, а его помощники потеряли номер? Ведь не дозвонились же они Голубевой!

На автоответчике мигала цифра шесть. Антон поймал в зеркале собственный взгляд, горящий лихорадочной надеждой, затем придал себе скучающий вид и с деланым равнодушием ткнул черную кнопочку. Конечно, ему не позвонят, но он и не расстроится, делов-то? На его долю фильмов хватит…

Первые три сообщения ничего полезного не несли. На двух с придыханием объяснялась в любви чудом добывшая его номер фанатка. Стихи, которые она декламировала, в одно сообщение не уместились, потому договаривала она его уже на втором, сбиваясь и торопясь. На третьем какой-то невежливый мужчина просил сдать на студию случайно унесенный пиджак.

«Здравствуйте, господин Черницын, — вежливо поприветствовал его мягкий женский голос. — Ваша кандидатура была рассмотрена режиссером. Пожалуйста, перезвоните нам, как только сможете…»

Йи-иха!

Он запрыгал по комнате, перевернул стол, споткнулся о дурацкого плюшевого крокодила, всученного ему на детской передаче, и которого он подкладывал под голову, когда валялся на диване, усталый и сонный. Пнув игрушку, Антон проскакал к балкону, открыл дверь настежь и с удовольствием вдохнул влажный московский воздух. Надо же! Все-таки свершилось, все-таки его выбрали, несмотря на происки Марии и неприязнь Черского!

На мгновение ему даже показалось, что стальной колпак комковатых туч, висевших прямо над головой, посветлел и даже порвался, пропуская солнце. Высунув руку на улицу, Антон поймал несколько дождевых капель и с удовольствием вытер мокрой ладонью лицо. Этот жест показался ему невероятно естественным. Он даже подумал, что где-нибудь использует его. От радости живот свело, а сердце затрепетало сильно-сильно, совсем как в детстве.

Съемки у Альмухамедова — это успех. Тимур предпочитает работать с проверенными актерами, стало быть, в следующий фильм его, Антона, пригласят стопроцентно… Ну не стопроцентно, но очень даже вероятно, и без всяких проб. Да и деньги будут совсем другие. Вот, скажем, актера Костю Долинского Тимур очень любил, звал в каждый проект, включая голливудские, и тот моментально стал звездой номер один, получая миллионы.

А ведь учился вместе с Антоном, правда, двумя курсами старше…

Подумав, какие деньжищи посыплются на него после съемок, Антон даже зажмурился от удовольствия.

В конце концов, чем он хуже Долинского? Ничем. Тоже хочется и по Европе поездить, и особнячок в Испании прикупить, и по ковровой дорожке в Каннах прогуляться, скалясь перед камерами фотографов, а еще… да мало ли? Квартиру вон купить, сколько можно жить в съемной? Машину поменять, например на «Майбах».

Не раскрывая глаз, Антон сладко потянулся. Ему захотелось какого-то веселого безумства. Например, сгонять в парк аттракционов и с воплем прокатиться на американских горках, снять какую-нибудь легкомысленную девицу лет восемнадцати, с длинными светлыми волосами, которая бы понятия не имела, кто он такой, ела мороженое и радовалась, что парень, которому вот-вот стукнет тридцать, проводит с ней время и выполняет любой каприз.

Ему не хватило терпения и выдержки, чтобы успокоиться, придать голосу необходимые чарующие модуляции, безотказно действующие на всех особ женского пола. Нервно ткнув кнопку, он еще раз прослушал сообщение, убедившись, что ему не померещилось, а потом набрал оставленный номер, сбившись всего лишь дважды.

— Слушаю, — отозвался тот же женский голос, но теперь он звучал с бесконечной усталостью. Антон мельком глянул на часы: шесть вечера, скоро конец рабочего дня.

— Добрый вечер. Это Черницын, — торопливо сказал он. — Вы мне звонили…

— А, здравствуйте, Антон, — ответила женщина. — Вы у меня последний, кто не отзвонился. Могу вас обрадовать: роль ваша. Пробы отличные, так что завтра, будьте добры, на примерку. К десяти, и, пожалуйста, не опаздывайте.

— Не опоздаю, — горячо сказал Антон. — Я слышал, что Тимур Равильевич очень строг с актерами. Так что буду как штык.

В трубке зависло недоуменное молчание.

— А кто такой Тимур Равильевич? — поинтересовалась жещина.

— Как это — кто? — рассмеялся Антон. — Режиссер, естественно.

— Режиссер? Чей?

— О господи, да ваш, конечно! В смысле — наш.

Женщина вновь помолчала, а потом осторожно произнесла:

— Антон, вы, наверное, что-то путаете.

— Ничего я не путаю, — рассердился он. — Или я, по-вашему, не знаю, как зовут Альмухамедова?

— Кого-кого?

Антон подавил желание наорать на женщину и холодно пояснил:

— Тимура Равильевича Альмухамедова. Режиссера. Надеюсь, вы знаете, кто это такой?

Собеседница на том конце провода неожиданно развеселилась.

— Я-то знаю, — сообщила она и, кажется, даже хихикнула. — Что я, тундра неогороженная? Только при чем тут мы?

Антон похолодел.

— А вы разве не от него?

— Разумеется, нет. Я от Гарсон-Хинкевича. Ну? Вспомнили?

Антон простонал. Еще два месяца назад он был на пробах в историческую многосерийную мелодраму. Режиссер Олег Гарсон-Хинкевич замыслил нечто грандиозное. Сериал из жизни российских царедворцев по своему масштабу должен был затмить самые дорогие проекты прошлых лет, поскольку снимать собирались на натуре подлинных памятников архитектуры. Среди них оказались не только знаменитый Исаакиевский собор, Юсуповский дворец и Эрмитаж, но и французские замки на Луаре. Поначалу Антон едва ли не ежедневно справлялся о результате своих проб, но потом страсти улеглись, да и проект неожиданно забуксовал на месте. Потом Антон вообще позабыл о пробах, переключившись на проект Альмухамедова. Сейчас же съемки в тридцати двух сериях, за которые, между прочим, обещали хорошие деньги, показались ему каторгой.

Продлится эта бодяга минимум полтора года, и не факт, что сериал станет мегапопулярным, мрачно размышлял Антон. В последнее время проекты Гарсон-Хинкевича проваливались с завидным постоянством, но, похоже, его это нисколько не волновало. Сняв тридцать лет назад вполне успешный и любимый зрителями фильм, режиссер до сих пор плыл на волне старого успеха.

— Алло, Антон, вы там не уснули? — медовым голосом осведомилась женщина. Антон хотел ответить, но горло свело спазмом.

— Нет, — сказал он, откашлявшись. — Я здесь.

— Значит, завтра вы будете?

— Я же сказал — как штык, — резко ответил он, но женщина не смутилась. Видимо, привыкла к выбрыкам актеров.

— Ну и чудно, — подытожила она. — Значит, завтра к десяти мы вас ждем. Адрес помните?

Он заверил, что помнит, и положил трубку. Два оставшихся сообщения Антон прослушал без всякой надежды, и, разумеется, от Альмухамедова никаких сообщений так и не поступило.

На следующий день, после примерки костюмов и обязательной по этому случаю фотосессии, Антон решил поехать куда-нибудь пообедать.

В кружевных воротничках эпохи псевдо-Ренессанса скопилась пыль, на которую у него была аллергия. Антон мужественно терпел, стараясь не чесаться, пока наконец не расчихался. Сорвав пропахший нафталином костюм, он обнаружил, что шея покрыта красными волдырями.

— Хорошенькое дело, — возмутился Антон и гневно посмотрел на костюмершу. — Вы что, перед примеркой вычистить костюмы не могли?

Костюмерша смотрела на него глупыми совиными глазами и не отвечала. Вид у нее был какой-то отмороженный, что, впрочем, и неудивительно. В костюмерной было холодно. Женщина куталась в пуховую кофту, да еще и шалью подпоясалась. Узел лохматого серого полотнища сбился набок, придавая костюмерше вид продавщицы сельского лабаза. Антон посмотрел на нее с раздражением:

— У вас супрастин есть?

— Чего?

— Ничего, — махнул он рукой и вышел.

Какой супрастин, когда эта баба, похоже, родилась прямо тут, в пыльной костюмерной вместе с вековой молью! И, вполне вероятно, с этой молью даже состояла в родстве, поскольку по этому лицу, написанному старой акварелью, невозможно было угадать возраст.

На улице Антон задышал полной грудью. Царапающая дурнота, поселившаяся в горле, наконец отступила. Антон аккуратно потер красную шею и пошел к машине, намереваясь порадовать себя обедом. Утром он выскочил из дома так рано, что не успел позавтракать, и даже кофе пришлось пить на ходу, из бумажного стаканчика, подрулив к «Макдоналдсу». Коробочка с гамбургером, кстати, так и осталась лежать на сиденье, потому что съесть его Антон не успел, а сейчас мысль о булке с котлетой вовсе не казалась ему привлекательной. Супчику бы похлебать! Домашнего!

При мысли о супе у Антона заурчало в животе. Он вспомнил времена своего недолгого брака с Марией. Голубева была знатной кулинаркой и супы варила отменные, с островками жира, сочными кусками мяса и тонко порезанной картошечкой. Такой солянки, как у нее, Антон не ел больше нигде. Сам он готовить не любил, предпочитая немудреные блюда, а уж сварить суп было подвигом. Нет, пару раз он готовил какую-то жижу, но потом, скривившись, выливал содержимое в унитаз. Вот и сейчас Антону захотелось не в ресторан, а домой, на родную кухню, и чтобы кто-нибудь хлопотал вокруг, подавал суп и нарезанный треугольниками хлеб, а он неторопливо рассказывал, как прошли пробы, и ныл, как несчастен, поскольку роль у Альмухамедова досталась не ему.

За пробы в сериале Антон даже не волновался. И хотя он понимал, что съемки залатают все дыры в его бюджете, ему было все равно, утвердят его на роль или откажут. Работы, о которой мечтал, ему все равно не досталось, а сериал… что сериал? Рутина. Ничего интересного. Ну, костюмированный, с прославленным режиссером… Что с того? Это только наивные дураки и дурехи считают, что актер на каждую съемку приходит как на праздник, трепыхаясь от волнения, раздумывая: как вжиться в роль? Антон ни в какие роли не вживался — и ничего, снимали, приглашали еще, деньги платили. Верно сказала Маша — времена динозавров прошли. Кому сейчас интересно понимать героя, прокачивать характер, примерять на себя его жизнь? И так сойдет. Вот, к примеру, его практически утвердили на роль, а мысли — только о тарелочке супа, и никаким Станиславским тут и не пахнет…

Подумав, Антон поехал в хорошо знакомый ресторан. Народ там собирался разношерстный, случалось встретить и артистов, и бизнесменов, и политиков. Однажды сам премьер изволил откушать там вместе со всей свитой в рамках очередного братания с народом. Народ, впрочем, этого не оценил и ответного жеста не сделал, поскольку цены в ресторане были неприлично высоки. Но в основном сюда действительно приходили поесть, а не блеснуть рылом на телекамеры. Несмотря на пафос, ресторан был довольно тихим, даже музыку тут играли нетипичную, не имеющую ничего общего с глянцевой попсой.

Войдя, Антон сразу же натолкнулся взглядом на старую знакомую. У окна сидела певица Рокси, смотрела на улицу и вяло ковыряла ложечкой тирамису. Вид у нее был совершенно несчастный.

Он не планировал подходить. Стушевавшись, Антон сделал шаг назад, налетел на официанта, чудом не уронившего поднос. Рокси повернулась и уставилась на него. Поколебавшись пару мгновений, она махнула рукой, мол, иди сюда. И он пошел, как баран, проклиная себя, потому что никогда не мог противиться ее невозможному гипнотическому взгляду.

— Привет, — тихо сказала она.

— Привет.

Под столом, чтобы она не видела, Антон стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу, зато лицо осталось отчужденно-приветливым. В присутствии Рокси ему редко удавалось владеть собой. Он сразу начинал мямлить и краснеть, если судьба сводила их вместе. Рокси же на его корчи старалась не обращать внимания. У нее это получалось лучше, словно тех сумасшедших недель, когда они делили одну постель в убогой гостинице, не было. Тогда они снимались в одном фильме, и их скоротечный роман стоил Антону брака.

— Посидишь со мной? — просто спросила она, словно о чем-то само собой разумеющемся.

Антону припомнилось: они прилетают со съемок, и Рокси, отпихнув его в сторону, бежит к лысеющему мужчине с внушительным пузиком, изображая щенячий восторг. Потом было несколько месяцев тишины, а мертвые телефонные номера словно издевались над его отчаянием…

Тогда он действительно страдал, перечитывал Дюма, снова и снова сравнивал Рокси с роковой миледи, хотя внешне в них не было ничего общего, разве что под словами Атоса он был готов подписаться.

…Она не просто нравилась, она опьяняла…

Ему хотелось уйти, но вместо этого он послушно плюхнулся рядом. Официантка подсунула ему кожаную папочку и удалилась мягкой кошачьей походкой.

— Ты чего тут? — спросила Рокси.

— С примерки, — промямлил Антон. — Буду сниматься в историческом сериале.

— Да? А я слышала, ты вроде у Альмухамедова пробовался…

Антон опустил глаза и ничего не сказал, только губы сжал чуть сильнее, чем требовалось, но Рокси, кажется, не заметила.

— Я тоже туда пробовалась. Там есть небольшая роль гастролирующей певицы, но, увы, меня на кривом повороте обошла Вера Черненко. Жаль… Ты слышал, что Черского уже утвердили?

— Ты потому такая кислая? — усмехнулся Антон.

— Потому что Черского утвердили?

— Нет, потому что Вера тебя обскакала.

— Ах, это… — Рокси апатично махнула рукой. — Нет, совсем не поэтому. Просто… Бывают у меня приступы хандры, когда я начинаю молотить сладкое и думать: зачем я живу, для кого и так далее…

Антон пробежал глазами меню, заказал солянку и бифштекс. Рокси смотрела на него и грустно улыбалась, а в глазах, черных, как колодцы, плескалась тоска.

Антону вдруг стало тошно.

На что она, собственно, жалуется? Упакована с ног до головы. Успешна, талантлива, вон, ее песни из ротаций не вылезают. Да и любовников меняет как перчатки: сперва Антон, потом Егор. По слухам, их общий приятель, певец Димка Белов, тоже мял с ней простыни — и ничего, все сошло с рук. А у Антона развалился брак, да и последние серьезные отношения закончились неважно. Подруга оказалась порноактрисой и, как бы ни вульгарно звучало в этой ситуации, действительно кончила плохо, попав под нож маньяка. Говорят, сейчас она жила в родном Зажопинске, зализывала раны, а может, и вовсе померла — Антон не интересовался.

— Не боишься, что лысик твой тебя спалит? — зло спросил он. — Раньше же ты из дома только в дождь выходила, чтоб он, как пес, след не взял.

Рокси рассмеялась.

— Лысик мой, чтоб ты знал, теперь по мужской части весьма слаб, виагра и та еле действует, а я — женщина горячая. Потому мне теперь, Антоша, многое можно, лишь бы не ушла. А ведь я могу.

Улыбка на ее губах стала злорадной. Антон понял, что Рокси имеет в виду. В недавнем прошлом ее покровитель, узнав о тайном романе, выгнал строптивую певицу прочь и даже попытался раз и навсегда вытолкнуть ее из эфиров. Для него это кончилось сокрушительным провалом. Обретя поддержку в лице Егора, Рокси взлетела еще выше. Лысику пришлось поджать хвост и на коленях упрашивать ее вернуться.

— Да, ты можешь, — мрачно подтвердил Антон и уткнулся носом в тарелку.

Странное дело, но дрожь в коленях, сохранившаяся до этого момента, вдруг улетучилась, а с Рокси вдруг слетела та шелуха роковой женщины, которая, как кокон, сохраняла ее от внешних потрясений. Перед Антоном сидела женщина, довольно красивая, но совершенно заурядная, если приглядеться. Полчаса назад он пошел бы за ней на край света, а сейчас сама мысль вновь сделаться ее верным рабом казалась смешной.

Рокси, очевидно, почувствовала эту перемену в нем, потому моментально сменила тон.

— У тебя-то все хорошо? — участливо спросила она.

— Да.

— Точно?

— Точно.

Она покачала головой, макнула палец в чашку с остывшим чаем и нарисовала на столешнице кривобокое сердечко. Антон смотрел во все глаза.

— А я вот… что-то расклеилась, — печально сказала она. — Нет, в целом все хорошо. Работы полно, деньги есть, от предложений уже отбиваюсь, но как-то тоскливо мне, Антоша. Поговорить не с кем. Подруг у меня сроду не было, я с мужиками лучше язык находила, даже в детстве.

— Попугая заведи, — посоветовал Антон.

— Зачем?

— Будешь с ним разговаривать.

Он бросил на стол деньги и поднялся. Рокси схватила его за руку.

— Ну не уходи ты так! Пожалуйста. Посиди со мной немного, мне ведь, по сути, некуда… Лысик с семьей умотал отдыхать, я совсем одна, даже поплакаться некому.

— Оно тебе надо?

— Надо. Я — женщина, иногда я должна чувствовать себя слабой.

Колени снова затряслись. Антон уселся, чувствуя себя полным дураком, но в глубине души радовался этому, видя, как в темных глазах Рокси вспыхивает знакомый волчий огонь. И только на корке подсознания играл незатейливый мотивчик о темном графском пруде с лилиями, напеваемый угрюмым мушкетером.

На сей раз все произошло быстро и совершенно неинтересно.

Встреча состоялась на квартире Рокси, потому что тащить ее к себе Антон решительно не хотел. В районе, где он снимал квартиру, желтая «Феррари» Рокси смотрелась бы как торт на куче навоза. Она не возражала, повезла его к себе, приткнула машину у подъезда и, небрежно кивнув охраннику, размашистыми шагами направилась к дому. Антон шел следом с видом побитого пса. Несмотря на успешную карьеру, он так и не привык к роскоши, оттого дом Рокси вызвал у него легкую панику. Мраморный холл с высокими потолками и лепными колоннами давил на затылок.

В квартире они не стали тратить время даже на душ и сразу направились в постель. Антон — потому что слишком хотел ее, а Рокси — потому что чувствовала в этом некий налет пикантности, своеобразный дикий зов предков.

Оказалось, что они отвыкли друг от друга. За год с лишним Антон забыл, какая она на ощупь, забыл ее запах, отчего она казалась незнакомкой, которая волею случая могла им распоряжаться на свое усмотрение. И хотя тело работало как хорошо отлаженный механизм, Антон чувствовал себя довольно глупо.

После соития, которое не отважился бы назвать любовью, Антон бочком выскользнул из кровати и, прикрываясь комом одежды, вышел из спальни, сопровождаемым насмешливым взглядом. Торопливо одеваясь в прихожей, он не попадал в штанины и рукава, ожидая, что Рокси выйдет его проводить, но она даже не поднялась с постели.

Он ушел, а она осталась, красивая, непонятная, холодная женщина, такая близкая и такая чужая одновременно. И от этого хотелось выть или…

Или бежать. И как можно дальше.

Промаявшись в Москве неделю, Антон улетел в Киев, откуда актеров на автобусах вывезли на натуру, где намеревались снимать сериал. В автобусе, стареньком, с дребезжащим салоном, душным запахом резины и потертыми дерматиновыми сиденьями, Антона долго мутило, отчего почти всю дорогу он ехал, высунув голову в окно, а один раз, зазевавшись, даже проглотил летевшего по своим делам жука. После этого Антон долго кашлял, на радость всей съемочной группе, и в окно высовывался осторожнее.

Поселили их в захудалом санатории, главный корпус которого производил самое удручающее впечатление. Здание давно не ремонтировали. Внутри, в холле с облупившихся стен на посетителей смотрели бельмами гипсовые барельефы: рабочие с молотами, крестьяне с колосьями, дети с невразумительными игрушками. Антон бросил сумку на пол и, хмыкнув, огляделся по сторонам.

— Версаль, — сказал он.

Дежурная за стойкой строго посмотрела на него и поджала губы, но потом, увидев, куда он смотрит, опустила глаза и пробурчала что-то нечленораздельное. Антон же с усмешкой разглядывал белоглазого красноармейца, с распахнутым ртом, флагом в одной руке и саблей в другой. Нос у безымянного героя был отбит, и это придавало ему сходство со сфинксом.

Сфинкс Антона развеселил, потому на убогость номера он уже не отреагировал, а поздно вечером, когда вся группа торжественно отмечала прибытие на натуру, он с удивлением понял, что совершенно не думает о Рокси, словно кто-то незаметно вынул занозу из нывшего сердца. Была боль — и нет боли. Даже не боли, а некоего непонятного дискомфорта.

Дай бог здоровья тому, кто придумал водку! Или вечная ему память?

Не разобравшись, как все-таки правильно благодарить создателя лучшего русского антидепрессанта всех времен, Антон радостно поддерживал компанию, звонко чокался рюмкой, хрустел огурцами, которых в большой пластмассовой миске было много, тискал гримершу Танечку, которая заливисто хохотала, и чувствовал себя превосходно. И даже утром, когда он проснулся от головной боли, прижимаемый к стенке с жирными обоями жарким Танечкиным телом, чувство невероятной свободы так и не покинуло его.

Прибытие на съемочную площадку главной звезды сериала Алексея Залевского Антон воспринял прохладно, в струнку не вытянулся, ноги целовать не бросился. Глядя на остатки былой красоты этого испитого мужчины, Антон недоумевал: что только находят в нем женщины и режиссеры? Да, неплохой актер, но амплуа однобокие: мрачные красавцы, разочарованные жизнью, продолжавшие добиваться справедливости, герои-любовники, на которых бросались все дамочки. Но, как это ни прискорбно, после громкого успеха двадцать лет назад, когда Залевский сыграл героя-гусара, ни одной по-настоящему значимой роли.

Станиславский сказал бы: не верю! Антон говорил: халтура!

Алексей в редких интервью (поскольку журналистов крепко не любил) рассуждал об искусстве, великих писателях, вроде Чехова, сетовал, что сейчас никто не пишет чего-то подобного, осуждал коллег, снимавшихся в рекламе, и намекал, что вот-вот блеснет на широком экране в голливудском блокбастере. По слухам, увядающим красавцем заинтересовался кто-то из великих, не то Вуди Аллен, не то Спилберг. Аллен собирался ставить эпическую драму, а Спилберг — очередной «Парк юрского периода», и оба никак не могли решить, у кого же будет сниматься русский актер Залевский. Журналисты экзальтированно всплескивали руками, ахали, Залевский снисходительно улыбался, а его коллеги хихикали за спиной и пересказывали бородатый анекдот об актере, отказавшем Спилбергу, потому что у него под Новый год были елки.

Постепенно к этим россказням привыкли и уже на них не реагировали. Алексей снимался в сериалах и второсортных любовных мелодрамах, крепко пил и менял подруг. Одну из последних Антон знал хорошо. Ею оказалась певичка Мишель: рыжая, безголосая, исполняющая слюнявые песенки о вечной любви. Когда-то Мишель, которую в реальной жизни звали Мариной, тесно дружила с подругой Антона, пока между ними не пробежала кошка. Вспоминать эту историю Антон не любил.

За завтраком, в длинном скучном зале с желтыми шторами на окнах, собралась почти вся группа. Антон сел за стол с актерами Леней Синицыным и Игорем Ларионовым, ожидая, когда подойдет официантка — толстая баба с пергидрольной халой, охваченной несвежим белым чепчиком. И хала, и чепчик кренились на одну сторону. Толстые бока официантки колыхались студнем под ситцевым платьем в черно-белые горохи, а коралловые серьги задорно плясали, цепляясь за мочки уха, как самоубийца за карниз…

Пахло в зале неаппетитно — чем-то подгоревшим, а под потолком, кажется, даже стояла сизая дымка, заползавшая из дверей и вентиляции. На стенах, освещенных веселыми брызгами солнечных лучей, висели картины: натюрморт с дичью, плохонький пейзаж и скособочившийся портрет голой красотки с виноградной гроздью, засиженный мухами. Наверху с натужным гулом и хрипом вращались лопасти вентилятора.

— Чего изволите? — лениво спросила баба, вынула из грязноватого передника блокнот и огрызок карандаша и выжидающе замерла. Вентилятор слегка раздувал ее кудряшки, отчего казалось, что волосы шевелятся, как ожившие макароны.

— А меню можно? — спросил Антон.

Синицын хмыкнул и уткнулся в тарелку.

— Откель у нас тут меню? — удивилась баба. — Я вам и так скажу, что на завтрак.

— И что?

— Ну, значится, каша перловая с печенью, супчиков два штуки. Хотите — рассольник, хотите — борщ…

«Борщ» она выговорила как «борсч», чем невероятно развеселила.

— …Потом еще салат «Витаминный», огурчики с помидорчиками, кисель, компот, выпечка. Чай с сахаром.

Антон подумал и посмотрел в тарелки коллег. Оглядев их унылые лица, он задумчиво сказал:

— Ну, давайте салат «Витаминный» и… борсч. Каши не надо.

— А компот? — поинтересовалась баба.

— И компот не надо. Чаю и булку. С чем у вас булки?

— Есть с маком.

— А еще?

— Есть без мака, — пожала плечами баба, словно удивляясь сказанной им глупости.

— Давайте с маком, — вздохнул Антон.

Баба послюнявила карандашик, черкнула в блокноте пару слов и отплыла от столика, как подбитый сухогруз, заваливаясь на один бок.

Антон проводил ее взглядом.

— Колоритная фигура, — сказал он.

— Это ты еще дворника не видел, — фыркнул Синицын. — Типочек — закачаешься. Помнишь, у Лунина в «Островитянине» Мамонтов снимался? Вот, нечто подобное. Сухой, жилистый, без зубов, а глазки умные, как у собаки. И пальцы кривые, в заусенцах, рабочие такие, а на запястье солнышко.

— Наколка?

— Ну. А говор пензюковый. Пензюки ж не гэкают, не акают, они поют. Я прям заслушался. Выйди потом, поболтай, авось пригодится для картинки какой.

С Синицыным и Ларионовым Антон был знаком еще с Питера, где дебютировал в сериале про доблестных ментов. Леня, маленький, с вечной улыбкой, был уже довольно известен, но, как и у Антона, карьера у него складывалась скорее сериальная, в рамках одного формата — русского мужичка «с хитринкой». Горбоносый, кудрявый Ларионов был характерным комедийным актером, в кино снимался часто и довольно успешно, но от ролей разнообразных клоунов он изрядно подустал. Потому на съемки в сериале согласился не раздумывая, о чем довольно быстро пожалел. На момент его согласия Залевский, который когда-то увел у него жену, утвержден еще не был. Узнав о появлении в фильме заклятого врага, Игорь долго ругался, намереваясь разорвать контракт, но потом стух, и только при упоминании соперника злобно поджимал тонкие губы.

— Господин Залевский прибыли, — вмешался в разговор Ларионов, не поднимая глаз от тарелки.

Антон окинул взглядом зал:

— Что-то я его тут не вижу.

— А его тут и нет, — зло сказал Ларионов. — Барин отбыл в ресторан завтракать. Гнушаемся мы с простыми-то смертными…

— Не свисти, Игорюня, — отмахнулся Синицын. — Барин не потому в кабак пошел. У него свои интересы.

— Какие? — заинтересовался Антон.

Синицын отодвинул пустую тарелку и взял стакан с остывшим чаем:

— Морду пошел засветить. Сюда же знаешь кто приехал? Альмухамедов! Тоже натуру будет снимать. Залевский до небес подпрыгнул. С утра подорвался — и в Киев. Машину забрал. Наверняка пас Тимура у гостиницы.

— А тебе кто не давал? — мрачно спросил Ларионов. — Поехал бы с ними, тоже покрутился. Может, Тимур и твою морду бы приметил.

Он поморщился, помешал ложечкой бледно-розовый компот с неаппетитными комьями сухофруктов, с сомнением оглядел со всех сторону булку и, зажмурившись, откусил, будто она намеревалась взорваться у него прямо во рту.

— Ну да, — хмыкнул Синицын, — кто ж меня отпустит? У нас сегодня сцена погони. У Залевского, кстати, тоже. Но его-то каскадером заменят, а потом доснимут на крупных планах, ну или вообще отдельно. Да и потом, он бы костьми лег, а со мной в одну машину не сел бы. Да и неважно это.

— Почему?

— Потому что Тимур сюда приедет все равно.

Антон застыл, не заметив даже, что сухогруз подплыл к столу и ухнул перед ним поднос с тарелками и стаканами. Ложечки, завернутые в салфетки, жалобно звякнули, но Антон не обратил внимания.

Альмухамедов в Киеве?! Он приедет на натуру?

— Антон, ты чего залип?

Синицын и Ларионов смотрели на него настороженно. Антон принужденно улыбнулся и понес какую-то чепуху про роль, образ, и что сегодня придется скакать на лошадях весь день, а душевая тут одна на этаже, и им даже вымыться после съемок будет проблема…

Синицын тут же подхватил разговор, потому как вонять лошадьми весь день не намеревался, у него еще свидание вечером, а Ларионов мрачно предсказал, что в этой дыре горячую воду, как пить дать, отключат.

Антон поддакивал и улыбался.

В голове разноцветными кусочками пазла начал складываться план.

К тому моменту, когда на площадке собрались все, солнце уже хорошо прожарило и лужок, на котором мирно паслись взнузданные кони, и вспотевшего режиссера, прикрываемого от зноя большим зонтом с логотипом «Спрайта» — липкой сладкой пакости, которую никто из группы не пил. Антон, облаченный в черный костюм из искусственного шелка, сидел под деревом в тени, обмахивался широкополой шляпой с длинным страусиным пером и потел, злобно поджимая губы.

Все-таки наш кинематограф отличается от западного!

К гадалке не ходи…

Счастливчики, которые попадали в Голливуд, с наигранным ужасом рассказывали, что там надо приезжать на грим к шести утра, чтобы в семь уже начать съемку. Потом перерыв на ланч и снова работа, и так — по пятнадцать часов кряду. Правила общие для всех: от звезд до осветителей. К примеру, режиссер Рассел Малкахи, снимавший в третьей части «Обители зла» любимую Альмухамедовым Миллу Йовович, даже попал в больницу от обезвоживания и истощения. Антон посмотрел на толстого режиссера, черкавшего сценарий, и подумал, что такому истощение не грозит…

Звезды отечественного кинематографа (а это Антон уже давно усвоил) на съемку часто являлись с опозданием, а то и не являлись вовсе. Безработица им все равно не грозила, да и наказывали маститых редко и неохотно. Это же не благословенная Америка с ее профсоюзами, это Россия, страна с широкой душой, опутанная извечным грехом — ленью.

— Чего сидим? Кого ждем? — недовольно спросил Антон.

Валявшийся на траве Синицын меланхолично подрыгал согнутой ногой:

— Известно кого, — лениво ответил он. — Государя амператора Залевского. Их сиятельство обещали прибыть к половине двенадцатого.

— Уже первый час, — сказал Антон.

Синицын еще подергал ногой, что наверняка обозначало: «Ну а я при чем?»

Антон вздохнул:

— Испечемся мы тут.

— А я про что?

Ларионов, опиравшийся спиной о ствол березы, участия в диалоге не принимал, делая вид, что дремлет. Время от времени он открывал свои черные глаза и внимательно оглядывал окрестности. Убедившись, что вокруг все погружено в сладостную дрему, Ларионов срывал травинку и начинал ее жевать, перекатывая от одного уголка рта к другому. Синицын курил, с удовольствием пыхая в воздух, как паровоз, распугивая комаров, которым в тени было вольготнее, чем на убийственном солнцепеке. И какой дурак придумал снимать погоню в такую жару? Представив, что будет с ним, в этом непродуваемом костюме, да еще и плаще, Антон поморщился.

С лошадьми он тоже не особенно дружил. В последний раз он сидел на лошади еще в училище, где зачет принимал бывший каскадер, преподававший верховую езду и фехтование.

— Да обхвати ты ее коленями, — орал он. — И спину держи. Что ты сидишь, как мешок с говном? Тьфу, бестолочь! Чтоб тебе на ишаках всю жизнь ездить!

У Антона и правда выходило все из рук вон плохо: и езда и фехтование. От лошадей плохо пахло, седлать их Антон попросту брезговал. Фехтуя же, не мог освоить самых простецких выпадов. Преподаватель ругался и советовал держать шпагу нежнее, как знойную женщину, но в то же время твердо, и не махать ею, как Василий Буслаев оглоблей.

К счастью, умаслить преподавателя было просто. Бутылочка коньяка — и вот он, благополучный зачет. А то, что ковбой из него не вышел, — ну и ладно. Все равно за всю актерскую карьеру ни разу ему не предлагали роли наездника.

Разве что сейчас…

Ничего, как-нибудь, небось никто не заметит, что Антон в седле не слишком уверенно держится…

— Идут, кажись, — пробормотал Синицын и даже приподнялся на локтях, приставив ко лбу сложенную домиком ладонь. — Да, Залевский, точно… А кто это с ним? О, да это же Альмухамедов!

Он, кряхтя, поднялся, бросил в сторону окурок, который упал в траву, испустив прощальный дымок. Антон вскочил. Следом поднялся Ларионов, потоптался на месте и скользнул куда-то вбок, подальше от красавца Залевского, приближавшегося с заметной неуверенностью в движениях.

Пьяный, что ли?

— Простите за задержку, — небрежно сказал Залевский, ничуть не сомневаясь, что его немедленно простят. — Сами понимаете, встретил старого товарища и — вот… Привез, показать ему нашу богадельню…

«Старый товарищ» Альмухамедов поморщился и, не дожидаясь окончания фразы, двинулся к камерам, к кучке насторожившихся людей и режиссеру под легкомысленным зонтиком. Залевский застыл с открытым ртом, а потом поплелся следом, не обратив никакого внимания на коллег.

— Хорош гусь, — фыркнул Синицын. — Нажрался, так еще и понты колотит.

Антон кивнул. От Залевского действительно припахивало коньячком. Самое обидное, что ему все сойдет с рук, потому что он — звезда и его съемочный день стоит больше четырех тысяч долларов, а у Антона — несчастные восемьсот, хотя обещали полторы. И ничего не поделать, даже уйти некуда, потому что больше нигде не дадут, да и проектов стоящих нет.

— Мы снимать сегодня будем? — грубо спросил он.

Синицын рассмеялся:

— Тоха, ты меня спрашиваешь? Какая съемка, окстись! Видишь, там встреча на Эльбе. Сейчас они бросятся друг друга лобзать, а кончится все грандиозной попойкой. Вон, наши уже кинулись целовать ноги великому. Ты не пойдешь?

— Куда?

— Как — куда? Тимуру признаваться в любви и вечной дружбе.

— Делать мне больше нечего, — неискренне сказал Антон, а Синицын рассмеялся.

— Ой, Тоха, как тебя с первого курса не отчислили? Ты ж врать совершенно не умеешь.

— Я басни хорошо рассказывал, — похвалился Антон. — Вот эту: «Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок, и в сердце льстец всегда отыщет уголок…»

— Вот-вот, как раз про тебя, — заржал Синицын. — Иди, припади к святыне, поцелуй его в зад, как целуют знамя.

— Иди ты, — отмахнулся Антон и пошел к толпе, окружившей Альмухамедова.

Съемки, которые должны были начаться еще утром, все никак не начинались, а солнце, равнодушное к трудностям съемочной группы, неуклонно катилось к западу. Тени от деревьев все вытягивались и вытягивались, и было ясно: если не начать снимать прямо сейчас, — день, оплаченный спонсорскими капиталами, будет потрачен зря. Актеры, рабочие, осветители шатались по площадке, кони, приготовленные для съемок, щипали траву. Костюмерша Леночка уныло выгуливала режиссерского пекинеса, а тот без энтузиазма семенил по траве, принюхиваясь и с опаской поглядывая на лошадей. Все было давно готово и даже изрядно передержано, а съемки все никак не могли начаться, и все понимали почему.

Виной простоя был актер Алексей Залевский.

Сдержано кивнув Альмухамедову, Антон отошел подальше, делая вид, что ему совершенно не интересно быть в компании звезды мировой режиссуры, но он был уверен, что Тимур разглядел его шитые белыми нитками аллюры и теперь посмеивается в свои чингисхановские усы.

С Залевским, державшимся довольно панибратски, происходили какие-то чудные пертурбации: его стремительно кренило то в один бок, то в другой. Антон не сразу сообразил: звезду «забирало». То ли он успел незаметно хлебнуть еще, то ли на солнышке припекло, но жесты у Алексея становились все более широкими и неуверенными. Вертикально он держался лишь потому, что то и дело хватался за плечо Альмухамедова, отчего тот досадливо морщился, но руки не стряхивал.

— Солнце, ну куда я сейчас пойду? — удивлялся Залевский, отмахиваясь от режиссера. Почему-то он в подпитии всех называл исключительно «солнцами», независимо от пола и возраста.

— На площадку! — орал режиссер. — Хотя — какая площадка, ты же пьяный как свинья… Тим, ты видишь, с кем мне приходится работать?!

Тимур сочувственно кивнул, а Залевский, сфокусировав на нем взгляд, вдруг зло поинтересовался:

— Это с кем, например?

— Ой, да иди ты на фиг, — махнул рукой режиссер. — Налакался с утра, день псу под хвост. Зачем я вообще с тобой связался?

— Затем, солнце, — ядовито ответил Залевский, — что без меня твое говно смотреть никто не будет. Все знают: где Залевский, там успех.

— Да какой там успех, — вяло возразил режиссер. — Ты бухаешь по-черному, сколько народу с тобой работать из-за этого не желает…

— Я бухаю?!

— Ну а кто? Я, что ли? Завязывал бы ты с этим, Леша, а то, боюсь, деградация перерастет в призвание, а халтура станет профессией.

— Чего ты там вякнул?

Залевский вдруг оттолкнул Альмухамедова и попер на режиссера, как бык, разъяренный красным плащом матадора. Однако, несмотря на его угрожающий вид, почему-то никто не испугался, не бросился прочь, раскидывая складные столики и пластиковые стулья с немудреным джентльменским набором: кола да бутерброды. Даже пекинес режиссера, ревностно оберегаемый костюмером Леночкой, лишь с интересом поглядел на Залевского, но даже не гавкнул, хотя обычно посягательств на свое божество не выносил, бросаясь на всех с истерическим лаем.

— А ты меня, Лешенька, на понт не бери, — ласково сказал режиссер. — Мне ведь фиолетово, что ты звезда. Звезд тут — как собак нерезаных. Мы еще пока ни одного метра не отсняли, так что я продюсеру брякну, что ты мне тут по пьяни график срываешь, а это, между прочим, его денежки, и вылетишь ты отсюда вместе со всем своим пафосом. И будешь телкам рассказывать, какой ты великий актер. У безработных времени много.

— Ты мне угрожаешь, что ли? — сурово спросил Залевский, но голос, растягивающий гласные, был слишком смазанным, чтобы произвести впечатление.

— Я тебя предупреждаю, Леша. И сопли твои мне на площадке — до лампочки. Мне надо, чтобы ты сел на лошадку, выехал на ней из-за лесочка, перепрыгнул через вон ту тележку, а в процессе — палил в неприятеля. Ну как? Смогёшь? А то солнце уходит.

— Я профессионал, — хмыкнул Залевский, сплюнул под ноги режиссеру и важно пошел к лошадям. Тот вздохнул и повернулся к Альмухамедову:

— Ну, вот, Тим, а ты говорил — артист. Это раньше он был герой-любовник, а сейчас… развалина. А ведь ему всего сорок лет.

— Сорок? — удивился Тимур.

— Сорок. А ты сколько думал?

— Да побольше давал… Надо же, он на полтос выглядит! Я еще думал: в какой он хорошей форме, в его-то годы… Нет, серьезно — сорок? Я Анджелину когда снимал, так ейный муж то и дело приезжал со всем их выводком. Так он куда моложе выглядит, а ему уже сорок шесть.

— Ну, так он, поди, следит за собой и ханку с утра не потребляет, — пожал плечами режиссер. — Там актеры — не чета нашим нынешним. Халтура, Тим, халтура… Нет прежней школы. Благо пипл хавает все подряд.

— Да там тоже всякие есть, — возразил Тимур. — И наркота, и выпивка. Но отношение к работе — тут ты прав, совершенно другое, пашут любо-дорого. А у тебя, вон, полдня прошло, никто даже пальцем не пошевелил. Деньги считать не умеете.

— Да мне-то что? Это не мои деньги, — пожал плечами режиссер. — А про сроки — да, прав ты. Так что трюков ты сегодня не увидишь, скорее всего. Давай я тебе просто каскадеров потом отдельно вызову, пусть они кульбиты покажут вечерком.

— А твои что, не могут?

— Тим, я тебя умоляю! Спасибо, если Залевский с коня не свалится, да и остальные не лучше…

Режиссер вдруг увидел Антона и нахмурился:

— А ты чего тут уши греешь? Давай на исходную! Может, хоть пару дублей снимем…

Покраснев, Антон бросился к полянке, где конюхи удерживали нервно перебиравших ногами лошадей. Синицын и Ларионов уже сидели в седлах, а Залевский пытался взгромоздиться на шикарного вороного жеребца, косившегося на своего незадачливого седока глазами цвета темного янтаря.

— Тоха, чего там? — вскинулся Синицын, уловивший еле заметную перемену в настроении Антона.

Тот отмахнулся и вспрыгнул на коня, стараясь обуздать нервную дрожь.

Надо же, какая удача…

На пробах Тимур сомневался, взять Антона на роль или нет. И если бы не тот неудачный кувырок да не злобный навет бывшей жены, возможно, и взял бы. Ему нужны актеры, готовые делать трюки самостоятельно, а таких действительно не много. Каскадерская школа в России — самая лучшая в мире. Но если бы дело касалось только каскадеров, вряд ли Альмухамедов проторчал бы на площадке столько времени, слушая пьяный бред Залевского. Видимо, до него дошел слух о профессионалах, готовых на любые трюки, прямо как в Голливуде. И если так, то Антон готов выжать из себя все, лишь бы понравиться!..

В ушах застучало от волнения, а пальцы моментально стали влажными.

После команды «мотор!», удара хлопушки Залевский пришпорил коня и понесся вперед, сутулясь и кренясь набок. Выждав, пока он достигнет отмеченного помрежем участка, Антон, Синицын и Ларионов помчались следом, паля из неудобных длинноствольных пистолетов. Делать это следовало в строгой очередности, поскольку заряд в каждом — всего один, а на ленте пальба должна была казаться непрерывной, с пороховым дымом. Первым выстрелил Синицын, затем Антон, последним Ларионов.

— Леша, стреляй! — заорал в мегафон режиссер.

Залевский обернулся, выставил руку куда-то не в нужную сторону и выстрелил, напугав лошадь. Уронив пистолет, Залевский подскакал к груженному сеном возку, но его жеребец трусливо встал, вместо того чтобы перемахнуть через препятствие.

— Стоп! — прозвучал гнусавый мегафонный голос.

Тяжело дышавший Алексей сполз с коня и зло ткнул его кулаком в бок.

— Скотина безмозглая! — прошипел Залевский.

Подъехавшие Антон, Синицын и Ларионов тоже спешились, вопросительно глядя на режиссера. Тот семенил к ним с пригорка, сопровождаемый помощником. Альмухамедов остался на месте и смотрел на актеров с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди.

— Леша, тебе что, трудно было перепрыгнуть через эту телегу? — зло спросил режиссер.

Тяжело дышавший Залевский долго не отвечал. Согнувшись пополам, он уперся руками в трясущиеся колени.

— И стрелял ты не в ту сторону! — не унимался режиссер. — Если бы мы снимали крупный план, еще ничего, но на среднем это заметно. Где твой пистолет вообще?

— Да откуда я знаю! — заорал Залевский так, что его конь испуганно шарахнулся в сторону. Ларионов, зло зыркнув на Алексея, пошел ловить коня и успокаивать, гладя по мощной спине.

— И пистолет ты потерял, и палил не в ту сторону, — холодно изрек режиссер. — И в седле держался как мешок с говном. Что мне прикажешь с этим делать?

— Ты же не рассчитывал снять все с первого дубля?

— Рассчитывал! Потому что тут снимать нечего. Это любой школьник сделает. И потому ты сейчас найдешь свой пистолет, сядешь на коня и перепрыгнешь эту телегу.

— На крупный план?

— Нет, на средний. А потом на крупный. Все сначала.

Залевский рухнул на колени и поднял кверху красное от напряжения лицо. Антон заметил, как трясутся его руки.

— Солнце, окстись, какой, на хрен, крупный план? Ты что, не видишь, в каком я состоянии? Давай завтра.

— Завтра ты с похмелья умирать будешь, а у меня время, — зло прошипел режиссер. — И вообще — не жалоби меня. Подписался работать, так работай, а нет — уматывай. Через три дня дожди обещают, неизвестно, сколько они идти будут. Что мне, из-за твоих запоев тут до зимы куковать?

Ларионов и Синицын, переглянувшись, пошли прочь, уводя за собой своих лошадей. Антон, помедлив, двинулся следом.

— Ну не могу я, солнце, — жалобно простонал Залевский. — Ты что, не понимаешь? Не мо-гу!

— Да пошел ты… Антон, вернись!

Антон быстро подошел. Режиссер придирчиво оглядел его с ног до головы, а потом решительно приказал:

— Так, снимай свой плащ и шляпу. Мы сейчас тебя на среднем плане снимем. Леша, отдай ему одежду.

— А вместо меня-то кто? — спросил Антон. — Он, что ли?

И кивнул на Залевского.

— Каскадер сделает. Сойдет. В любом случае нарезку сделаем какую-нибудь. Авось пригодится. Не пропадать же дню. А ты, герой-любовник, спать иди, и чтобы завтра был как огурец!

Зло шипя под нос, Залевский дернул завязки своего плаща, снял болтавшуюся на спине шляпу и с презрительной усмешкой бросил их под ноги Антону. Не поворачиваясь, он начал медленно карабкаться на склон холма. Антон поднял шляпу, стряхнул с нее пыль, набросил на плечи плащ и покачал головой.

— В общем, твоя задача сейчас чуть-чуть проскакать и перепрыгнуть через телегу, — инструктировал режиссер. — Морду воротником прикрой на всякий случай, мало ли, вдруг попадет где в кадр. Но сильно не усердствуй. Как прыгнешь, так прыгнешь. Ну а не получится — ничего. Мне главное, чтобы ты вот этот участок пролетел как птица и выстрелил. Пистолет твой где?

Антон вытащил из-за пояса пистолет и покрутил им в воздухе.

— Хорошо, — похвалил режиссер. — Ты, Антош, постарайся, а я твоего персонажа поярче вырисую. И реплик больше дам. Реквизиторы!

Отобрав у Антона пистолет, режиссер сунул его в руки подоспевшему мужичку.

— Давай, Антош, сейчас все на средний план отснимем, потом погоню — отдельно, и на сегодня закончим. Все одно хмыря этого девать некуда, полкассы под него ушло, ничего не попишешь. Ты задачу понял?

— Понял, — кивнул Антон и покосился на холм, где в прежней позе истуканом застыл Альмухамедов.

Ему показалось, что прославленный режиссер одобрительно кивнул.

Обрадованный Антон забрал у пиротехника заряженный пистолет, подошел к жеребцу Залевского и лихо вскочил в седло.

Дальше произошло что-то невероятное.

Смирно стоявший конь вдруг словно взбесился и стал отчаянно брыкаться, истерично заржав. Перепуганный Антон вцепился в поводья, но тут жеребец изо всех сил поддал задом. Антона швырнуло через голову коня. Распластав в стороны руки, он полетел на землю.

Сквозь ржание до замерших свидетелей этой сцены донесся легкий хруст. Как будто в лесу сломалась ветка.

Режиссер, не успевший забраться на свой командирский пост, колобком несся обратно, за ним летел Альмухамедов, следом бежали члены съемочной группы.

Успевшие сесть на лошадей Синицын и Ларионов галопом скакали обратно. Их плащи развевались, как крылья черных воронов.

Растолкав членов группы, к распростертому на земле Черницыну бросилась врач. Бросилась — и застыла, неуверенно оглянувшись на режиссера. На ее лице был страх и злая, отчаянная беспомощность.

Антон лежал на спине, нелепо откинув вбок голову, рот был окровавлен, а из неестественно согнутой шеи выпирала кость, грозя порвать натянутую кожу. Полуприкрытые глаза тускло смотрели вбок, а ноги дергались в затихающей агонии.

На поляне вдруг стало так тихо, что все услышали гул пролетавших шмелей, которые торопились по своим шмелиным делам, не обращая внимания на людские трагедии.

И когда в этой вязкой тишине вдруг возник прорвавший ее странный, ни на что не похожий вой, все вздрогнули, а кое-кто даже вскрикнул от испуга.

Ларионов, упавший на колени перед умирающим Антоном, выл, задрав лицо к небесам, как тоскующий волк, и только спустя минуту все поняли, что он, заливаясь слезами, повторяет одну и ту же фразу:

— Я не хотел!.. Я не хотел!

По телевизору показывали гадость.

Егор морщился, но мужественно смотрел, хотя от всего происходящего прямо с души воротило, а в желудке вертелась скользкая холодная жаба.

— Добрый вечер, добрый вечер, добрый вечер, — почему-то радостно вещал с голубого экрана звезда самого главного канала Александр Галахов. — Сегодня, сразу после рекламы, мы откроем вам тайну трагической смерти актера Антона Черницына. Не переключайтесь!

Егор выдохнул, когда на экране закрутилась привычная картинка из йогуртов, шампуней и лекарств от геморроя, спазмов и простуды. Жаба потопталась где-то на печени, уселась поудобнее и замерла, предвкушая развлечение. Когда на экране снова появился Галахов, Егор забрался с ногами на диван и даже колени подтянул к подбородку, чтобы было не так страшно.

Лощеный Галахов тараторил в микрофон, таращил глаза, делал многозначительные паузы, обращаясь к гостям в студии, и, судя по всему, сам себе очень нравился. Ведущим он, кстати, был посредственным, часто запинался, блеял и оттого старался тараторить как можно быстрее, без пауз. Домохозяйки принимали его сливающиеся в одно слово фразы за «собственный стиль». Только логопеды да привыкшие ко всему телевизионщики знали — Галахов частенько заикается и с трудом подбирает нужные слова, если что-то идет не по сценарию.

Вот тебе и «добрый вечер»…

Чего в нем доброго, интересно?

Егор потянул на себя свернутый вчетверо плед и набросил на голову шалашиком. Тяжелое плюшевое покрывало создавало иллюзию уюта и знакомой с детства безопасности, как в старом рассказе Шекли: накинешь одеяло на голову — и монстры не тронут, пройдут мимо.

Монстров на экране хватало. Жизнь Антона разбирали по косточкам, а приглашенные знаменитости с удовольствием смаковали чужую трагедию. Все здесь было неправильным, гротескным, вывернутым наизнанку, как в Зазеркалье, куда случайно попала простая английская девочка. Смотришь на лицо и думаешь — человек. А потом вдруг из-под макияжа выглянет Бармаглот — ужасный и опасный.

— Стервятники, — прошипел Егор.

Несмотря на принадлежность к этому алчному миру, ему было противно.

Знаменитостей в студии хватало. Часть из них наверняка пришла добровольно, вроде певички Мишель, знакомой с Антоном шапочно. Бывшая жена Антона, спасибо ей, на программу не пришла. Зрителям показали запись ее рассказа о жизни с Антоном, причем Галахов не упустил возможности напомнить про существенную разницу в возрасте увядающей актрисы и молодого Черницына.

Часть гостей явились в студию за очень большие деньги.

Редакция ток-шоу «Правда жизни» переживала не лучшие времена.

Увлекательных сюжетов не хватало. Народ, утомившийся от звездных скандалов, разводов, свадеб, мнимых романов и внебрачных детей, искал утешения на других каналах. Рейтинг Галахова падал, отчего «поп-ведущий» свирепел, заставляя редакторов и корреспондентов рыскать по всей стране. Упустить такой сюжет, как загадочная смерть молодого артиста, он не мог.

Егору тоже предлагали участвовать в передаче, поскольку о дружбе, а затем и вражде между ним и Антоном знали многие. Галахов, не приняв отказа, звонил сам, умолял, сулил баснословные деньги за участие. Получив отказ еще раз, он перестал здороваться с Егором в коридорах Останкино. А вот камень преткновения, художницу Аллу Семенову, ушедшую к Антону от Егора, редакторы нашли. Однако в студии Алла, вопреки ожиданиям, не сказала ничего интересного, что вызвало у Галахова приступ бешенства.

— Наши корреспонденты выяснили: Антону Черницыну не желали смерти. Таинственный недоброжелатель мечтал избавиться от другого действующего лица этой трагедии, — бодро сказал Галахов и со значением прищурился, перед тем как пошел сюжет.

На экране появился Залевский, пафосный, и, похоже, снова не совсем трезвый. Он пару минут занудно рассказывал, что на злополучном жеребце должен был скакать он сам, но его уберегла рука судьбы. Хотя он, разумеется, предчувствовал неладное, поскольку ему ночью явился призрак покойной матери, грозил пальцем и скорбно вздыхал, а это не к добру…

— Мы встретились с дрессировщиком коня Фердинанта, на котором должен был скакать Алексей Залевский, но в седло которого волею случая сел Антон Черницын, — прервал откровения Залевского ведущий. — Сегодня Игорь Буранов у нас в студии. Здравствуйте, Игорь!

Ерзавший на краю диванчика мужичок самого затрапезного вида подскочил и, запинаясь, поздоровался. Галахов уселся рядом и сунул ему в нос микрофон с самым задушевным выражением лица:

— Расскажите, как давно вы дрессируете Фердинанта?

Мужичок послушно забубнил.

В его монологе об особенностях воспитания элитного жеребца смерть актера отодвинулась на задний план. Зрители заскучали, и Галахов, спиной почуяв волну апатии, умело направил тренера в нужное русло. Из рассказа Буранова выходило: конь был смирным, послушным. Поначалу никто даже не понял, почему он сбросил Антона, и только потом, когда сняли седло, на спине Фердинанта обнаружили рваную рану, оставленную выпавшей из упряжи железкой. Услышав про железку, Галахов убрал микрофон от лица порывавшегося продолжить мужичка, повернулся к камерам и собрал губы куриной попкой:

— Кто желал смерти Алексею Залевскому? Независимое расследование нашего телеканала выявило пикантные подробности трагедии…

Егор неуклюже сполз с дивана и, как был, в коконе из пледа, прошлепал на кухню. Набулькав полбокала коньяка, он долго смотрел на красноватую жидкость и сопел, не решаясь жахнуть все одним глотком. Плед сполз на пол, и Егор не стал его поддерживать.

Пусть валяется.

На дворе удушливая жара, а в кондиционированном раю квартиры было зябко, как в могиле. Коньяк подмигивал багровым глазом, нашептывая неразборчивые слова.

…Что там прочитала Алиса на пузырьке? «Выпей меня»?

Телевизор в гостиной вещал, открывая телезрителям новые тайны, которые Егор уже давно знал.

Актер Игорь Ларионов, решив отомстить Залевскому, сунул железку под седло. Признание из Ларионова вытянули сразу, пока он бился в истерике. Вечером его увезли в больницу с нервным расстройством, где, пролежав три дня, он вызвал адвоката и решительно отказался от своих слов, объясняя все самовнушением и впечатлительностью.

Доказательств вины Ларионова не было, хотя, даже если бы на железке остались отпечатки пальцев или еще какие-то следы, максимум, что ему можно было бы предъявить — убийство по неосторожности, а то и хулиганство.

Ну в самом деле: решил один актер подшутить над другим, это дело вполне привычное.

То, что из-за этого погиб человек, — чистейшая случайность.

В студии перешли к прениям.

Часть зрителей считала, что Ларионова надо линчевать, другие кричали, что тот ни в чем не виноват. Галахов слушал ругань и наслаждался.

«Выпей меня…»

Егор потоптался босыми ногами по пледу и, зажмурившись, опрокинул бокал в рот. Откашлявшись, он приложил тыльную сторону ладони к носу и задышал, жадно, с кашлем. Быстро оторвав от виноградной грозди ягоду, сунул ее в рот.

— Мы должны закончить этот фильм, в память об Антоне, — пафосно заявил Залевский с экрана. — Вся группа будет работать изо всех сил, хотя это так нелегко… мы были лучшими друзьями с Антоном, и я не представляю, как буду стоять перед камерой, сознавая, что занимаю его место. Боль утраты так велика, что я даже отказался от проекта Тимура Альмухамедова. Я надеюсь, мы сможем собрать денег на достойный памятник для Антона…

Залевский захлебнулся и вытер совершенно сухие глаза.

Егор криво усмехнулся.

— Кому война, кому мать родна, — зло произнес он, сжимая бокал в руке.

Запустить бы им в телевизор, да жалко новую плазму!

Поставив бокал на стол, Егор ладонью смахнул влажный полукруг, оставленный ножкой, ушел в гостиную, уселся на диван, нашел пульт и выключил телевизор. Тут же как по команде затрясся мобильный, завопив веселую песенку. Егор мельком глянул на дисплей.

Звонила Рокси.

Не отвечая, он сунул телефон между подушек и лег, отвернувшись к стене. Мобильный еще долго чирикал, а потом затих, словно захлебнувшись звуками в душном пространстве синтепона.

Съемки на натуре, запланированные Альмухамедовым, были несложными. Основное действие картины происходило зимой, потому большей частью снимали в павильонах «Мосфильма», запорошенных искусственным снегом. Для съемки эпизодов, где требовалась настоящая заснеженная натура, было решено ждать холодов.

Под Киевом у Егора было всего два съемочных дня, причем эпизодных. И если первый день, когда от него требовалось лишь искупаться в теплой, как парное молоко, речке, прошел спокойно, то на второй с ним едва не случилась истерика.

Группа расположилась на большом поле, заросшем цветами.

Поле как поле. Ничего особенного.

Слева лесок, справа лесок, на заднем плане торчит маковка церквушки, сияя на солнце сусальным золотом.

Жителям мегаполисов такие вот поля в реальной жизни попадаются редко. Каменные джунгли конкурентов не терпят, захватывая под железобетонные громады все новые и новые участки.

На съемках проходной сцены от Егора и актрисы Карины Гребенкиной, дочери известного питерского рокера, требовалось немного. Всего-то пробежать по полю навстречу друг другу и, слившись в объятиях, упасть в траву, поваляться там в обнимку, пару раз поцеловаться — и хеппи-энд! Никакой актерской сверхзадачи, никакой особой игры. Просто картинка, красивая, романтичная, настраивающая зрителя на нужную волну.

С точки зрения Егора, Карина была — не то чтобы очень…

Худенькая, курносая, с большими передними резцами, делавшими ее похожей не то на трогательную мышь, не то на кролика. Она часто и много смеялась, и вообще была девушкой весьма приятной, но как женщина Карина Егору не нравилась. Видали мы и покрасивее…

С партнершей вне площадки он держался галантно и подчеркнуто отстраненно, что, кажется, слегка удивляло ее. Впрочем, до ее мыслей Егору дела не было. Чего хотелось, так поскорее отработать два дня, получить деньги и смыться обратно в Москву, где осталась куча дел…

Свои действия Егор и Карина выполнили четко.

Бег по полю сняли с первого дубля, поцелуи в траве крупным планом на всякий случай снимали дважды. Лежа на спине, Егор и Карина смотрели в синие небеса, не обращая внимания на нависшую над ними камеру. Белые цветочки пахли чем-то медовым, как не пахнут ни одни купленные в магазине цветы, в траве стрекотали кузнечики, а наверху, в бездонной синеве, растворялось одинокое облачко. Егор думал об Алине, оставшейся в Москве, и еще, что было бы неплохо притащить ей со съемок вот этих цветочков, чтобы она могла вдохнуть пьянящий вкус меда и леса. Да ведь не довезет, завянут по дороге. Еще и в самолет не пустят…

От мыслей его лицо стало мягким, а в глазах появилась мечтательность.

— Тебе идет, — сказала вдруг Карина.

Егор опомнился.

Режиссер давно сказал свое веское «стоп», а они все лежали в траве.

Егор сел, попытался посмотреть себе на спину, не прицепилась ли к рубашке трава. Карина тоже поднялась, помогла ему отряхнуть рубашку и посмотрела со значением. Голубые глаза искрились, а губы растянулись в улыбке, отчего резцы торчали еще сильнее.

— Что мне идет? — спросил Егор.

Она улыбнулась еще шире и даже прищурилась — так ей было весело. Сходство с мышью стало абсолютным.

— Влюбляться. Ты от этого… Ну… на человека становишься похож. Я даже ей позавидовала.

— Кому?

— Той, о ком ты думал.

Егор не ответил.

Рядом суетились члены съемочной группы, и обсуждать рядом с ними свою личную жизнь он совершенно не хотел.

Он поднялся и подал руку Карине. Они были почти одного роста, и, когда она встала, их глаза оказалась почти на одном уровне.

— А вот сейчас ты снова такой же, как раньше, — заметила она.

Он улыбнулся.

— Нет, даже когда улыбаешься, ты — другой. Закрылся. Как устрица. Хлоп — и в домике.

— Пойдем обедать, — предложил Егор.

— Спрыгиваешь с темы? Ну, дело твое. Просто я хотела тебе сказать, что иногда это надо выпускать, иначе свихнешься. Тебе, наверное, очень сложно жить.

— В каком смысле?

— Да в прямом. Ты же все должен контролировать. Это, в принципе, неплохое качество, если далеко не заходить. А ты, как мне кажется, с этим перебираешь. Вот сейчас — ты играл или нет? Какой ты настоящий? Тот, кто любит, или вот этот — забальзамированный?

— Я обожаю все контролировать, — рассмеялся Егор. — Это у нас семейное. Вот сейчас я должен проконтролировать наш обед. Потому что вечером я улечу в Москву, и не факт, что там мне удастся поужинать.

— Я серьезно, Егор.

Он поморщился и посмотрел на Карину с неприязнью:

— Карин, давай вот без этих психологических разборов, а? Честное слово, не тянет на исповеди.

— Да я как бы и не хотела…

Он не ответил, махнул рукой, выудил из кармана мобильный и полез на холм. Карина снизу смотрела, как он поднимается по склону, терзая пальцем сенсорную панель.

Барчук хренов!

Когда ей сказали, что партнером по съемкам будет Черский, Карина не слишком обрадовалась. Играть в паре с медийным лицом, за душой которого нет актерского образования, не хотелось. Она представляла заранее эти изматывающие съемочные дни, когда не слишком опытный партнер то и дело запарывает кадр. Однако, к ее удивлению, Егор держался очень даже неплохо, отлично знал свои выигрышные ракурсы, а операторы, снимавшие их накануне, признали — камера Черского любит.

После этого Карина решила приглядеться к нему повнимательнее.

То, что Егор из богатеньких, знала вся группа. Сын олигарха, успешный телеведущий, опять же — холостой, но, судя по слухам, с некоей дамой сердца из тусовки нефтяных или алмазных богатеев.

Дама — не стенка, подвинется, рассудила Карина и принялась Егора обольщать, что было заранее обречено на провал.

Во-первых, времени катастрофически не хватало: два съемочных дня, одна репетиция. Можно было, конечно, отыграться на павильонных съемках в Москве. Но тут пришлось учитывать пресловутое «во-вторых»…

А во-вторых, подступиться к Егору оказалось непросто.

Внешне открытый и улыбчивый, Черский оказался совершенно иным. О его железобетонную холодность разбивались все попытки флирта. От общения он уклонялся, вечером сразу ушел к себе в номер, где ожесточенно переговаривался по телефону, а потом лег спать. Карина было отчаялась, но сегодня, в этой душистой траве, она увидела другого Егора. Сообразив, что этому каменному стату́ю все-таки не чуждо ничто человеческое, она воспрянула духом.

А Егор шел к пансионату, в котором остановилась вся группа, не подозревая о бурных чувствах, клокочущих в душе Карины. За время съемок на автоответчике скопилось полтора десятка сообщений, и все следовало прослушать, прочитать СМС, и ответить, по мере возможности. Егор шел к пансионату, жутчайшему монстру эпохи социализма, с его гипсовой лепниной, рассеянно поглядывал по сторонам и изучал сообщения.

Особо длинное послание пришло с работы, где, судя по паническому стилю ассистентки, случилось нечто ужасное. Замерев у колонны, Егор нахмурился, стараясь разобрать в неудобоваримой каше слов, как попало разделенных пробелами и без знаков препинания, что же все-таки произошло.

— …Вот так и живем, — послышался рядом скорбный женский голос. — Был человек — и нет человека. И не знаешь, как судьба повернется, какую участь Господь тебе приготовил.

— Что ты, Галя, говоришь? — недовольно ответил мужчина хриплым басом, который словно застревал в глотке. — Тут не судьба, тут подлость людская.

— Так а я о чем?! — подхватила невидимая Галя, скрытая кустом сирени. — А ведь какой парень был. Красавец! А в кино как играл!

— Не видал я его в кино, — проворчал мужчина. — Но парень видный был, да. И ведь отпустят убийцу, помяни мое слово.

Егор застыл.

Медленно развернувшись, он решительно шагнул к секретничавшей парочке. Обоих он уже видел. Женщиной оказалась колоритная официантка с кособокой халой, ее собеседником — местный дворник: беззубый, с пропитой физиономией. Егор скосил глаза, разглядывая беспалую руку с солнышком на запястье, ногтями с траурной полосой грязи, и еле заметно дернул бровью.

— Здравствуйте, — строго сказал он.

Парочка робко поздоровалась и с независимым видом прыснула в разные стороны, однако Егор решительно удержал дворника за рукав, а Гале перегородил дорогу:

— Простите, вы о ком говорили?

Дворник предупредительно кашлянул, Галя разглядывала небо с деланым равнодушием, казалось — вот-вот начнет насвистывать какую-нибудь незамысловатую мелодию.

— Так о ком вы говорили? — требовательно спросил Егор.

Дворник выдернул рукав и сердито прорычал:

— А чего это вы нас допрашиваете?

В его хрипах гласные превалировали и тянулись как-то странно, почти музыкально, словно он пытался спеть, да медведь наступил не только на ухо, а прямо на голову. Галя, воспользовавшись моментом, рванула к дверям.

Егор вновь перегородил ей путь.

— Да что вы тут под руку лезете? — возмутилась она. — Пустите, мне работать надо.

— Кого вы имели в виду? Кто умер? — требовательно повторил Егор.

Галя закатила глаза:

— Да парень этот, актер из Москвы. Антон. Он же тут, у нас, на лужку с лошади упал и шею сломал. Вы ж знать должны…

Егор оторопел.

— Это здесь было? — пролепетал он.

— Здесь, здесь. В прошлом месяце, вон на той поляне, где вы сейчас кино снимали.

Егор беспомощно обернулся на поле, где только что валялся в траве.

Официальные сводки новостей были скупы и названия местности, где погиб Антон, толком не сообщали, не назывался и пансионат, в котором жила группа. Хотя, может, и назывался, да Егор слушал невнимательно, ошеломленный смертью когда-то близкого друга. Воспользовавшись его замешательством, официантка рванула к дверям и скрылась внутри. Помявшись на ступеньках еще пару минут, Егор вошел внутрь и сразу направился в свой номер, сопровождаемый молчанием безглазых барельефов.

Настроение, такое благостное с самого утра, куда-то улетучилось.

Если в самолете он еще вспоминал о погибшем Антоне, то в кутерьме съемок трагедия отодвинулась на задний план.

Усевшись на кровать, Егор с ужасом подумал: месяц, уже целый месяц.

Вытянув из шкафа чемодан, он стал лихорадочно бросать в него вещи, словно пытаясь отогнать резкими движениями неуютные воспоминания. Воспоминания упорно сопротивлялись.

Машина, которая должна была отвезти Егора в аэропорт, задерживалась по непонятным причинам, а на звонки отправленный в аэропорт с паспортом и деньгами водитель не отвечал. Донельзя раздраженный Егор бросил телефон на кровать. Подумав, вытащил из чемодана непочатую бутылку виски, купленную еще по пути в Киев в дьюти-фри и благополучно позабытую. Стаканчик в номере был всего один, рядом с сиротливо поставленным на тумбочку графином. Егор взял стаканчик и подозрительно понюхал. Из него ничем не пахло, разве что пылью. Брезгливо протерев его полотенцем, Егор сорвал пробку с бутылки и набулькал себе виски.

Жидкость в стаканчике манила приятным янтарным оттенком, но Егор почему-то посмотрел на нее с подозрением, а потом осторожно понюхал.

Запах как запах.

Закусить было нечем, а спускаться вниз в буфет он не захотел и потому, зажмурившись, храбро глотнул теплый виски, закашлялся и занюхал рукавом. Горячая волна обожгла горло и рухнула в желудок каменным кулаком. Спустя минуту по телу разлилось приятное тепло…

Походив по комнате, Егор еще раз безрезультатно позвонил шоферу, подумал и налил еще виски.

Вторая порция пошла легче. Егор улегся на кровать и уставился в потолок. Приглушенная спиртным, совесть ехидно скулила где-то на краешке подсознания, но заткнуться не хотела.

Разглядывая облупившуюся штукатурку, Егор мрачно думал: они ведь вполне могли остаться друзьями. Ну подумаешь, женщину не поделили. Когда такое было, что баба себя предложила, а мужик отказался? Ну, набили друг другу морды, да и разобрались, или бутылка бы помирила. Сколько раз они сидели вот так, лицом к лицу, обсуждая победы и неудачи?

Не сосчитать…

«Все потому, что ты слишком гордый!» — фыркнула придушенная совесть.

— Заткнись, — прошептал Егор и отважно хлебнул прямо из горлышка.

«Если бы ты сам не вел себя как последняя свинья, вообще ничего не случилось бы, — не сдавалась совесть. — Но тебе же работа важнее людей, чурка бесчувственная. С чего ты взял, что тебя будут ждать вечно?»

Ответить было нечего.

Егор хлебнул еще, чувствуя, как в носу предательски запершило, а к горлу подкатил ком острой жалости, но отнюдь не к погибшему непрощенному Антону.

Жаль было себя — по-страшному…

Собственная жизнь показалась вдруг никчемной.

Егор шумно вздохнул, а из глаз брызнули слезинки. Расправившая крылья совесть бросилась в атаку. Егор поставил бутылку на пол, перевернулся на живот и уткнулся в тощую, как спина подростка, подушку.

Он не слышал, как открылась дверь, и поднял голову, только когда кто-то сел рядом, а тонкая рука осторожно прошлась по волосам.

— Ну что ты, — мягко произнесла Карина. — Не переживай. Все хорошо. Все хорошо.

Егор проснулся рано утром, оттого что кто-то осторожно скребся в дверь.

Карина спала и только недовольно почмокала губами, когда он вытянул из-под нее свою руку.

В дверь снова поскреблись.

Егор потряс головой и поискал глазами свои трусы, но почему-то их нигде не было. Мысленно махнув рукой, он натянул джинсы на голое тело и осторожно высунул голову в коридор.

На пороге с виноватым видом стоял пропавший шофер.

— Извините, — пролепетал он. — Машина, зараза такая, сломалась в чистом поле, там даже связи не было. Пока эвакуатор вызвал, пока то да се… Я решил: раз вы на рейс все равно опоздали, то не полетите, и не стал билет брать…

Егор шикнул, велел ждать внизу и воровато прокрался в ванную. Наскоро умывшись, он нацепил майку, сунул ноги в туфли и, прихватив чемодан, как вор, выскользнул из номера.

Можно было разбудить Карину и попрощаться по-человечески, тем более после всего, что между ними было ночью.

Наверное, так было бы правильно, но Егор вдруг сам себя запрезирал за вчерашнюю слабость.

Сейчас, когда на улице медленно наливалось золотом солнце, все тревоги казались надуманными и смешными. Глупо даже, что он так вот распустил нюни из-за погибшего товарища, который по большому счету и товарищем-то не был… Чужой человек, не постеснявшийся предать.

А кто обижается на посторонних?!

Другое дело — Карина.

Ох, ни к чему были эти всхлипы у нее на груди, и уж совсем ни к чему — суматошный, горячечный секс, который неизвестно к чему приведет.

Конечно, на тот момент она вовремя оказалась рядом, но лучше бы он переждал один, чем слушать ее тихий голос, успокаивавший и мягкий…

У нее были маленькие, помещавшиеся в ладони груди, а от кожи пахло шоколадом…

Машина летела к аэропорту.

Сконфуженный вчерашним происшествием, шофер старался домчать пассажира как можно скорее. В динамиках душераздирающе орал какой-то блатной хит, про волюшку, воробья и раскрошенный каравай, выводимый на редкость гнусным голосом.

Егор смотрел в окно и думал о Карине.

Хватит!

Ну тебя в баню, девочка, с твоими попытками психологического анализа. Мы стальные, железобетонные, наши нервы — натянутые канаты… и всякое такое.

А то, что рассопливился, — так может популярный телеведущий позволить себе сойти с ума на пять минут?!

В бизнес-классе было не так много народа, чтобы все пялились и просили автографы. Пассажирам, расположившимся тут, преимущественно было за тридцать, вряд ли они фанатели от музыкальных шоу. Правда, в соседнем ряду, вместе с пузатым мужичком лет сорока, сидела молоденькая блондиночка, косившаяся на Егора с явным интересом, но он, сунув в уши наушники, быстро прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет, надеясь, что ей не придет в голову знакомиться. Отгородившись от всех броней готического рока, Егор понял: ему страстно хочется в привычную суматоху Москвы…

Скоро чернявая стюардесса прикатила тележку с едой и вежливо спросила, что Егор желает: рыбу или курицу? Поначалу он решил отказаться от еды вообще, поскольку есть при посторонних не любил, но потом, вспомнив, что даже кофе не успел выпить перед отлетом, взял рыбу и томатный сок, улыбнувшись своей фирменной дежурной улыбкой.

Он всегда старался улыбаться. Пустяк вроде, а людям приятно.

Верный друг Димка, к примеру, в последнее время важничал и людям, обслуживающим его, никогда не улыбался. Он считал, что заносчивое лицо придает ему значимости…

Самолет пошел на посадку как-то излишне быстро.

Егор сунул в рот леденец и начал перекатывать его во рту. Летать он не боялся, но моменты взлета и посадки переносил мучительно. Он даже место всегда просил у прохода, подальше от иллюминатора, чтобы не глянуть нечаянно вниз, на внезапно уменьшавшуюся землю.

Вроде обошлось.

Гигантская птица, набитая блохами-пассажирами, коснулась лапами земли и остановилась.

«Блохи» традиционно зааплодировали.

В аэропорту пахло как-то по-особому.

Вокзалов Егор не любил, а вот аэропорт — совсем другое дело.

Даже на самом чистом вокзале всегда несло немытыми сортирами, тяжелой мазутной вонью и несвежим бельем. На перроне сновали продавцы мороженого и квелых пирожков, привычно протягивали руки бомжи, косившиеся на мир мутными глазами.

В аэропорту пахло иначе: чистотой, неспешностью, скверным кофе из автоматов и чем-то незримым. Егор подумал, что так пахнут большие расстояния. В кондиционированном пространстве было прохладно, и он снова надел снятый в самолете пиджак, привычно проверил внутренний карман, где лежали кошелек и паспорт.

На паспортном контроле, обслуживавшем ВИПов, на Егора посмотрели без особого интереса. Подумаешь, какой-то Черский! Окажись тут великий Теодор Алмазов, можно было бы пялиться, надеясь, что тот выкинет очередную глупость, а потом станет каяться на всю страну. У него это хорошо получается, особенно под Новый год. Ну а поскольку на дворе лето, надеяться на сезонное обострение не приходится…

Алина, облаченная в красный костюм, стояла в толпе встречающих и даже держала в руках какую-то табличку. Издалека ее рыжие волосы пламенели, как флаг. Егора она увидела моментально, расплылась в улыбке и, подняв кверху вставленный в мультифору лист бумаги, совершила ряд странных телодвижений, напоминавших ритуальный танец. Егор попытался разглядеть, что написано на плакатике, но прозрачная пленка то и дело ловила блики от ламп, что крайне затрудняло обзор. Издалека казалось, что написано довольно много, и вроде бы губной помадой.

— Привет! — воскликнула она и сразу полезла целоваться.

Егор не препятствовал, но краем глаза видел: кто-то уже достает мобильные и нацеливает на них хищные глаза камер.

— Привет, — прошептал он в промежутке между двумя вздохами. — Скучала?

Алина оторвалась от него и кивнула:

— Скучала. Пойдем отсюда, а то попадем в светскую хронику.

— Ну и что?

— Ничего. Пойдем.

Она потащила его прочь, а он все старался разобрать, что написано на ее бумажке-«встречалке».

— Ты меня сразу увидел? — спросила Алина.

— Да.

— Значит, я правильно оделась.

— Еще бы. Издалека ты напоминала огнетушитель. Что у тебя там такое? — не выдержал он и отобрал лист бумаги.

На нем (действительно красной помадой!) корявыми буквами было выведено: «Гоша, он же Гога, он же Юра». «Юра» в строчку уже не умещался, поэтому слово безжалостно загнули книзу, а от соприкосновения с пальцами буква «а» размазалась, оставив на пленке красное пятно. Егор рассмеялся.

— Я знала, что тебе понравится, — удовлетворенно сказала Алина и вновь прищурилась. — Как Киев? Изменял мне с гарными хохлушками?

Егор скривился и показал ей двумя пальцами — указательным и большим крохотное пространство.

— Чуть-чуть.

— А, ну чуть-чуть еще ладно, это я переживу, — вздохнула она.

На улице они какое-то время шли в обнимку, но вокруг торопились, толкались и все норовили пролезть между ними люди. Идти было неудобно, к тому же Егор катил за собой чемодан, о который постоянно спотыкались спешащие по перрону. А до стоянки надо было еще добраться.

— Мы домой или куда? — спросила Алина.

Егор пожал плечами:

— Домой, наверное. Уже два. Пока доедем, будет четыре часа, а то и пять, если с пробками. Какой смысл на работу ехать?

— Никакого. Мобильный включи.

— Что?

— У тебя мобильный выключен. Я два раза звонила.

— А, да, я забыл его включить после посадки. Хорошо, что ты тут. Кстати, на чем ты приехала? На букашке своей, поди?

— Ну да. А на чем еще? На твоей я ездить боюсь.

— Тю, шарман, — фыркнул Егор.

После поездки в Киев он все время тюкал и гэкал, что в его исполнении выглядело невероятно фальшиво и совершенно не шло к его образу. Он об этом знал, но почему-то не переставал дурачиться.

Алина ездила на «Ниссан-микра», упорно отказываясь сменить машинку на что-то более просторное. Пристраивать эту крошку на стоянках было куда удобнее, чем здоровенный танк Егора, сменившего «Инфинити» на «Лексус». Лавировать на юрком «Ниссане» по московским улочкам тоже было куда удобнее. Машину Алина купила сама, откладывая кровные с зарплаты, чем страшно гордилась.

В нагревшемся салоне Егор первым делом торопливо поцеловал ее куда-то в шею, а потом, бурча что-то нечленораздельное, включил телефон, который начал истерично пиликать, принимая СМС-сообщения. Егор читал и гневно сопел.

— Что-то серьезное?

Он не ответил, скривился и начал набирать чей-то номер, злобно тыкая пальцами в сенсорный экран. Голос тем не менее звучал ровно.

— Рая, здравствуй. В чем дело?

В трубке забубнили, запричитали. До Алины донесся визгливый голос помощницы Егора. Судя по воплям, в Останкино произошла вселенская катастрофа. Егор слушал, слегка отставив трубку от уха, морщился, потом перегнулся через спинку и полез в валявшийся на заднем сиденье чемодан.

— Так они от нас-то чего хотят? — невнятно спросил он, вися головой вниз.

Алина с удовольствием хлопнула его по выпяченной заднице. Он охнул, стукнулся головой о потолок и, вытянув из чемодана охапку листов, уселся обратно.

— Нет, нет, это исключено. В передаче заявлены оба: и Белов, и Мишель. Время на песню только одно, и это однозначно будет Димка, у него все оплачено.

Трубка запричитала.

— Рая, хоть Адамян, хоть Господь Бог. Эфир не резиновый. Ты чего мне звонишь? В первый раз замужем, что ли? Приеду — поувольняю всех на фиг!

Трубка завыла.

Судя по всему, угроза Егора пропала зря.

— Рая, завтра! Все завтра. Будут звонить, отправляй ко мне… Хотя нет, не отправляй. Я не прилетел, не звоню и не пишу. Все, финита!

Отключившись, Егор снова засопел, как встревоженный еж, и сунул пальцы в рот.

— Не грызи ногти, — скомандовала Алина. Он послушался, но головы не повернул. — Что там случилось?

— А, ерунда, — раздраженно сообщил Егор после паузы. — Все как всегда. Драка за эфирное время. Завтра в паре с Димасом на шоу выходит «великая певица» Мишель.

— Это которая с Димкой сто лет назад хату снимала? Марина, кажется?

— Да. А песня в финале одна. Райке позвонил продюсер Маринки и потребовал, чтобы в финале пела Мишель, мол, с главным все согласовано. Главный ни ухом ни рылом, но вопит, что Адамяну отказать нельзя, снимай Белова. Получается, с Адамяном ссориться нельзя, а с Инной можно? А как Димку снять, если у него все оплачено загодя?

— Никак, — подсказала Алина.

— Вот именно, что никак. Да и не буду я другу отказывать из-за этой козы. Главное, с Инной не смогли договориться, так давай на меня бочку катить.

Бывшая мачеха Егора, Инна Боталова, после развода стала продюсером Димы Белова, с которым Егор дружил несколько лет. Несмотря на безобидную внешность гламурной нимфы, Инна оказалась женщиной деловой, жесткой в действиях. Димка, попавший в свое время в самую настоящую кабалу, теперь мог вздохнуть спокойно. Егор же с экс-мачехой сохранил вполне мирные отношения.

— Думаешь, он уже ей звонил? — спросила Алина.

— Судя по матерным СМС, Инна убеждена, что мы за ее спиной уже договорились. И этот кулацкий подпевала тоже истерит.

— Димка, что ли?

— Ну а кто еще? Надо позвонить, а то лопнет от натуги.

— Пошли их всех, — отмахнулась Алина. — Ты же не собираешься график менять?

— Нет.

— Ну и прекрасно. Завтра позвонишь или вечером. Ты, поди, есть хочешь?

— Хочу. И спать хочу. Дома жратва какая-нибудь в наличии имеется?

— Обижаете, начальник, — рассмеялась Алина и нажала на газ.

То, что получилось дальше, имело какое-то неопределенное название: обед не обед, ужин не ужин.

Время, когда они добрались до дома, с натяжкой можно было назвать обеденным, хотя в чопорной и консервативной Англии через час уже бы и чай подали. В России же, да еще с таким ненормальным ритмом, половина пятого было еще белым днем, если пробки учесть.

Алина сразу пошла на кухню, а Егор, как попало бросив чемодан, направился в ванную, с наслаждением смывая с себя пот и смог московских магистралей. Вода лилась на лицо и на вкус казалась чистой амброзией.

Он выключил воду, вытер волосы и провел ладонью по подбородку: бриться или нет? С кухни доносилось бренчание и на удивление немузыкальный бубнеж. Кажется, Алина подпевала телевизору.

— Алина, — заорал он сквозь дверь, — где мой халат?

— Что?

— Говорю, халат мой где?

Послышались быстрые шаги. Алина распахнула дверь, внимательно разглядела голого Егора и хмыкнула.

— Зачем тебе халат? Так иди.

И мягко поскребла ногтями по его животу. Он дернулся, слегка согнувшись пополам:

— Ай, щекотно.

— Терпи. Ты же солдат.

Он все-таки вырвался из ванной, потому что мысли уже обретали неприличную вольность, устремляясь не к кухне, где изумительно пахло жареным мясом, а в сторону спальни, с ее большой кроватью. Сбежав в комнату, он вытащил из шкафа трусы и майку, вытянул за штанину спортивные серые брюки и вышел к столу прилично одетым. На сковородке скворчала отбивная, на столе, между салатом и сыром, стояла бутылка вина. Егор округлил глаза.

— У нас что, романтический ужин?

— Почему романтический? — невозмутимо отбила она подачу. — Просто ужин. Да и какой ужин, рано еще. Садись, сейчас готово будет. Открой вино пока.

Егор ловко выдернул пробку, разлил вино по бокалам и, торопливо чокнувшись, выпил. Алина пригубила свое и уставилась на него во все глаза.

— Что? — не выдержал он.

Она покачала головой:

— Чего ты его как бормотуху жахнул?

Он покрутил бокал в руке и посмотрел недоуменно:

— А что?

Алина вздохнула и, взяв бутылку в руки, повернула ее к нему этикеткой, где на белом фоне золотом были выведены латинские буковки, а еще нарисован лев, сидящий на башне, напоминавшей шахматную ладью.

— Это «Шато Латур». Между прочим, аж двухтысячного года. Хотелось чего-то приличного сегодня.

Егор взял бутылку, покрутил ее в руке и сказал:

— И что? Ну, «Шато Латур». И что?

— «Вы не романтик, Василий», — пропела Алина голосом нестареющей киношной примы и отвернулась к плите.

От сковороды с двумя кусками мяса шел мощный дух, от которого просто скулы сводило. Егор заглядывал через плечо Алины и мешал.

— Да сядь уже, — скомандовала она.

Он сел, потом вскочил и куда-то унесся. В прихожей загрохотало. Егор вскрикнул вполголоса, Алина не расслышала.

— Чего ты там?

— Ничего. Споткнулся.

— А убежал чего?

Он не ответил. Спустя мгновение вошел с каким-то свертком в руках и, не глядя, сунул Алине. В приятно шуршащем целлофане было что-то белое, с яркими пятнами веселенькой расцветки.

— Это что?

Егор не ответил, разрезал мясо и моментально набил им рот, а на Алину махнул вилкой, мол, сама смотри. Она открыла пакет и вытащила что-то вроде блузки, расшитой цветами.

— Что это? — спросила она тихо.

— Вы-фы-фа-фа, — ответил Егор с набитым ртом и задышал часто-часто, проглатывая бушующий наперченный огонь. — Фе-фе. Фа-фа-фок.

— Мне? Подарок? Ах, фафафок! — обрадовалась Алина писклявым голосом.

Егор загоготал, подавился, закашлялся, схватил бутылку и налил вина. Алина развернула блузку и внимательно рассмотрела.

Льняная ткань была приятной на ощупь, а из вышитых гладью красных цветов на вороте и рукавах складывался эффектный узор. Не в силах сдерживаться, Алина унеслась в спальню, встала перед зеркалом и примерила обнову.

Украинская вышиванка пришлась почти впору, надо было лишь ушить в плечах, хорошенько прогладить и… Конечно, на работу в таком виде не пойдешь, но для душной Москвы с ее раскаленными улицами обновка была в самый раз. Китч, конечно, но столицу ничем подобным не удивить. А с какими-нибудь аксессуарами можно вообще превратить вышиванку в хит сезона. Правда, с ее пламенно-рыжими волосами на задорную хохлушку она все равно не походит, но это скорее плюс, а не минус…

…А говорила, что не романтик.

Она еще немного покрутилась перед зеркалом, оглядев себя со всех сторон, даже спиной встала и долго вытягивала голову через плечо — как там сзади смотрится? Тыл оказался вполне ничего, а с фронта — так и вовсе очень красиво. Довольная собой, она сдула рыжую челку со лба и двинулась к дверям, налетев на Егора.

— Красота? — весело спросила Алина.

Он оглядел ее с ног до головы:

— Угу. Гламур и вытребеньки.

— Какой тут гламур… — Она чмокнула его в щеку, отчего в глазах Егора закружились, закачались темные омуты, опасно вскипая волнами. — Спасибо! Очень красиво. Надо только погладить.

— Ну, иди сюда, я поглажу, — вкрадчиво сказал он.

Голос у него был как у кота, с такими знакомыми урчащими нотами…

Она давно научилась ловить эти его настроения и без колебаний повернулась и сделала один маленький шаг вперед. Его ладони забрались под подаренную вышиванку и прошлись по спине так, что ее телу моментально стало жарко, а потом скользнули ниже, стиснув попку, прижимая к себе. Она запрокинула голову и закрыла глаза. Хотелось что-то сказать, но Егор начал ее целовать, медленно, но уверенно подталкивая к кровати, неприлично широкой, с целыми восьмью подушками. Скоро отступать стало некуда, и они повалились на кровать. Вышиванка улетела в сторону, следом отправилась юбка. Егор одной рукой ласкал ее грудь, а второй старался освободиться от штанов.

— Я же сказала тебе — не одевайся, — прошептала она в паузе между поцелуями.

Он рассмеялся, стащил с себя трусы и бросил их на пол.

Потом он прижался к ее спине, обнял, а она поглаживала его руку, слишком усталая, чтобы шевелиться.

— А давай поженимся, — вдруг сказал Егор.

Ее рука на миг замерла, а тело мимолетно напряглось.

— Ты мне предложение делаешь?

— А что? Это неромантично? Могу на колени встать и руки протянуть, как на картинках. Только кольцо я не купил, извини. Хочешь, завтра куплю?

Алина повернулась к нему и погладила по щеке. Да, действительно, не романтик. Кто же так делает предложения?!

А как надо?

Она внимательно поглядела в его серьезные глаза, черные, с поволокой затихающей страсти, и подумала, что принимать таким, какой он есть, — в какой-то степени самопожертвование. Раньше, когда была помоложе, ей хотелось знаков внимания, якобы подтверждающих чувства: цветов, шоколада, плюшевых зайцев. Став взрослее, она поняла: все это такая ерунда. Приятно, конечно, но…

Папа рассказывал, что, когда он встречался с мамой, цветов было не достать, и однажды на Восьмое марта он нес ей три гвоздички и очень переживал, что в метро одну сломали. Сейчас цветов было сколько угодно, и ухажеров, готовых их дарить, хватало. А Егор вот купил вышиванку, угадав с размером, хотя был в Украине по делам и на беготню по магазинам не было времени.

Не романтик, кольца не купил.

А замуж позвал…

Цветы и зайцы — ерунда. Современные телешоу опошлили подобные подарки.

«…Выйди ко мне на Лобное место, и я подарю тебе букетик роз».

«Подари мне букетик роз, и я не зачеркну твое фото…»

— Ты серьезно, что ли?

Он открыл рот, чтобы ответить, но где-то в комнате завопил мобильный. Егор недовольно поморщился:

— Серьезно, конечно. Давай завтра сходим куда-нибудь?

— Давай. А куда?

— Не знаю. В ресторан. Все равно куда. Вечером, после работы.

— У тебя телефон звонит.

— Да фиг с ним. Хочешь, в какое-нибудь романтическое место, а там я как бы невзначай подарю тебе кольцо. Ты сделаешь вид, что чертовски удивлена. Я встану на одно колено, а приглашенные подруги заахают и будут потом мыть нам кости…

Телефон замолчал, а через мгновение снова залился гневной трелью. Алина задумалась, а потом решительно кивнула:

— Хорошо, давай. Но только без приглашенных подруг.

Егор чмокнул ее в нос и убежал на кухню, откуда донесся его размеренный голос. Алина взяла подушку и прижала к животу, словно стремясь сохранить тепло. Что там говорили про бабочек в животе?..

Никаких бабочек она не ощущала. Только радость.

Егор вернулся через минуту, почему-то не слишком радостный. Он улегся рядом и, бросив телефон на кровать, произнес:

— Ресторан на завтра отменяется. Папенька пригласил нас на ужин.

— Не понимаю я твоих претензий, — холодно сказал Егор. — И решать, на ком жениться, буду я сам. Ты же этого хотел. Ведь так?

Александр Боталов вздохнул и сурово посмотрел на взбунтовавшегося сына. Насупленный Егор зло дергал уголком губ, правда, голоса пока не повысил, но от этого легче не становилось.

— Я о тебе, дураке, думаю, — раздосадованно сказал Боталов.

— Да ладно?!

Ужин в семейном гнезде явно не удался. Разговор не клеился: то у Егора, то у Алины, то у Боталова звонили телефоны, которые никто и не подумал отключить. Все нервно дергались, суетливо бурчали в трубки, иногда выходили в коридор. Едва за столом оставались двое, атмосфера автоматически накалялась, хотя вслух не произносили почти ничего и даже улыбались вполне великосветски. Серебряные приборы, свет изящных абажуров, отражавшихся в наборном паркете, и золоченые ампирные часы, отбивавшие каждые полчаса с размеренным хрипом, не могли благотворно повлиять на сидевших за столом.

Когда подали кофе, Егор окончательно убедился, что дело неладно. Алину отец принял прохладно, за столом не обращал на нее никакого внимания, отчего она нервничала. После ужина Боталов взял сигары и потащил сына на балкон курить, оставив Алину в одиночестве.

Вида с балкона не было никакого. Вечером отчетливо прорисовывались лишь крыши соседних особняков, наполовину скрытые четкими, словно вырезанными из бумаги силуэтами деревьев, да белоглазые фонари, расставленные по периметру. Вокруг них носилась разнообразная мошкара, вообразившая, что встретила собственное солнце. По утрам, распивая кофе, Боталов часто видел, как дворник сгребает в кучу бабочек-однодневок, успевших за короткую ночь влюбиться, расплодиться и умереть.

— По-моему, ты не ради моего блага стараешься, — негромко сказал Егор.

Фраза прозвучала неожиданно. До этого они молча курили, стараясь не смотреть друг на друга.

— А ради чьего? Своего, что ли?

— Конечно. Династический брак и всякое такое…

— Какое такое?

— Такое. Только я женюсь на Алине. И вообще, чего ты так против нее взъелся? Да, она не та Караулова, чьим мужем ты меня видел, так и не лимитчица из Чириковки! Вон, принц Уильям тоже женился на простой девушке, и ничего, живут.

— У принца свой папа есть, — рассвирепел Боталов. — Не говоря уже о бабушке. А у меня сын один, и я должен думать, как он будет жить.

— Чего ты сейчас-то спохватился? — насмешливо спросил Егор. — Двадцать семь лет тебя не волновало, как я живу, а сейчас чего-то вдруг пробило на отцовскую заботу. Или куш жалко упускать?

Боталов зло засопел, но предпочел не отвечать.

Куш был действительно таким, что слюни бежали, как у голодного сенбернара. У красавицы Алины, девушки весьма достойной, но, увы, отнюдь не самой богатой, была двоюродная сестра. Нюточка Караулова, которая, напротив, красотой не блистала, да и по развитию до сих пор оставалась ребенком. Не будучи ни красивой, ни умной, пухленькая Нюточка, единственная дочь олигарха Юрия Караулова, была баснословно богата.

В глубине души Боталов сомневался, что ему удастся склонить сына к браку. После ужина сомнения трансформировались в уверенность.

Егор давно жил самостоятельно, зарабатывал приличные деньги и в отцовской поддержке не нуждался. Иногда, глядя на независимого сына, Боталов старался вспомнить: каким он был в детстве? Но ничего не получалось.

Егор был совсем маленьким, когда Александр Боталов развелся со своей первой женой — Викторией Черской. Последний их разговор состоялся в тесной кухоньке, где два человека свистящим шепотом бросали друг другу в лицо гадости, не заботясь о том, как больно ранят слова. Они прошипели друг на друга всю ночь и даже часть утра, а потом пошли на работу, одевшись молча, словно рядом не было ни души.

И только воздух, сухой, выжженный ненавистью, горел и плавился так, что его даже вдыхать было больно.

Днем они встретились в суде, где судья в бордовой мантии развела их.

Егор сидел в коридоре вместе с бабушкой, катал по скамейке машинку. Когда вылетевшая из зала Виктория схватила его за руку и потащила к дверям, Егор уронил машинку и потянул мать назад, но она не видела упавшую игрушку и все волокла его. Александр подобрал игрушку, догнал сына и сунул ее ему в руку. Егор улыбнулся и бросил машинку на пол — так ему понравилось, что отец ее поднимает. Александр снова подобрал машинку, а Егор, едва взяв в руки, снова бросил. Виктория наблюдала за этой сценой со странной гримасой: то ли ненависти, то ли презрения, и все дергала уголком рта, совсем как ее сын через двадцать с лишним лет…

Воспоминания о прошлом браке были гадкими, как жаба. Боталов тряхнул головой и торопливо сунул в рот сигару.

Нельзя думать о том, что случилось позже, через двадцать с лишним лет, когда Виктория потребовала возвращения блудного сына в родной Новосибирск.

Лучше смириться с этим скороспелым браком сына, чем вспоминать подробности смерти его матери. В голову услужливо полезли неприятные ассоциации: полупрозрачная бабочка, оголтело носящаяся вокруг фальшивого солнца, ведомая ей одной понятной целью…

Все-таки сын очень похож на Викторию, подумал Боталов с покорной обреченностью. Не внешне, нет. Тут, скорее, победили отцовские гены. Внутренний стержень был от Виктории — с ее ледяной холодностью, колючим презрением и вспышками ярости, уничтожающей все живое.

Или ярость — это отцовское?..

— И все-таки зря ты, — вяло предпринял он последнюю попытку. — Чем тебе Нюточка не невеста? Тем более с таким приданым.

Попытка была так себе, и Егор это моментально прочувствовал.

— Кому и кобыла невеста, — весело заявил он. — А жениться на этом бомбовозе, чтобы доставить тебе удовольствие, я не собираюсь.

Сравнение Нюточки с бомбовозом показалось Боталову забавным. Он фыркнул, повертел в руках сигару и сломал ее в пепельнице.

— Ладно, — махнул он рукой. — Женись на ком хочешь. Все равно тебя не переубедить.

В ночном клубе «Пурга» дым стоял коромыслом.

Селебрити все прибывали и прибывали, проходя по длинному коридору, уворачивались от нацеленных в голову камер либо, напротив, храбро бросались на них, как героический солдат на амбразуру. В лучах фонарей лица звезд получались одутловатыми, мертвенно-бледными и совершенно непривлекательными. Усталые журналисты с неумолимой жестокостью совали микрофоны в лица медиаперсон, норовя стукнуть по носу или зубам. Артисты щурились, таращили глаза от неожиданности, на радость караулившим тут же фотографам. Потом в желтых газетах появлялись ужасные снимки с не менее ужасными подписями: «Звезда сериала „Луч света“ явилась на показ в стельку пьяной!» А рядом перекошенное лицо несчастной звезды, которую только что шибанули по голове микрофоном. И поди потом доказывай, что таращился от боли, а не с перепою…

Впрочем, далеко не все звезды стремились что-то доказать.

Пишут — и ладно.

Неважно — что, лишь бы писали, пусть даже гадости!

Это двадцать лет назад состав эстрады был монолитно-неизменен, особенно если артиста любила партия. А сейчас партий много, артистов — еще больше, и все зубастые, как южноамериканская рыба пиранья, ам! — и нет конкурента. Выпадешь из обоймы, перейдешь в категорию сбитых летчиков, и куда потом? Сперва на телевидение — комментировать унылые сюжеты реалити-шоу, а потом и вовсе — в забвение. Вон, к примеру, Влад Голицын: уж на что был звезда, а прошло всего два года, и его уже не помнят, восхищаясь новым кумиром — Димой Беловым.

Белов на тусовку явился при полном параде. Он был настолько великолепен, что журналисты дружно шагнули к длинной ленте, отгораживающей их от звезд, по-гусиному вытянули шеи и оскалились микрофонами, протягивая их на недозволенную длину.

Глядя, как Димка улыбается в камеры и отвечает на дурацкие вопросы, Егор поморщился.

Он притащил Алину в «Пургу» в качестве компенсации за загубленный вечер. Алина упиралась, закатывала глаза и уверяла, что на сегодня ей уже хватит впечатлений, но Егор, загадочно улыбаясь, настоял на своем.

Алина долго смотрела на Егора оценивающим взглядом, а потом согласилась с формулировкой «чтоб прическа не пропадала».

В «Пургу» они заявились в «детское» время, когда вечеринка только раскачивалась, а самые важные и именитые еще не подъехали к входу в своих золоченых каретах. Скучавшие журналисты приободрились и бросились наперерез.

— Егор, представьте вашу спутницу! — заорал самый ретивый и замахал микрофоном перед лицом.

Егор ловко отмахнулся, подавив желание дать репортеру в зубы.

— Чего ты так зажался? — спросила Алина. — Ну, представил бы меня как-нибудь, делов-то.

— Не хочу я представлять тебя «как-нибудь», — криво улыбнулся Егор, сунул руку в карман и вытащил трепыхающийся телефон. — Димка звонит, приехал, наверное…

— Ну, представь не как-нибудь, — согласилась Алина, на всякий случай затаив дыхание.

— «Не как-нибудь» рано… Алло? Ты где?..

Пока он говорил с Димкой, Алина размышляла, что значат его слова, учитывая, что вчера он сделал ей предложение.

Весь день Егор пропадал на работе, потом заехал за ней, и они отправились на ужасный ужин к его папаше.

Там, за столом, Егор совершенно спокойным, даже несколько тусклым голосом объявил отцу, что намерен жениться. Взгляд, которым Боталов наградил Алину, был убийственным, но она выдержала. А после их долгого диалога на балконе Боталов вернулся присмиревшим. Она же продолжала бояться и боялась до тех пор, пока за ними не захлопнулась дверь.

Только тогда Алина выдохнула полной грудью.

Казалось, она должна была давно привыкнуть.

Вращаясь в той же самой среде, она не раз получала вполне серьезные предложения руки и сердца. Но все претенденты были либо состоявшимися мужичками неопределенного возраста с миллионом в кубышке, лысиной и пивным брюшком, либо инфантильными сыновьями менее удачливых бизнесменов, желающих влиться в отягощенное миллиардами семейство Карауловых. То, что Алина была не дочкой, а всего лишь племянницей, наверное, самого богатого человека страны, никого не волновало. Авось дядюшка не жмот, родню в бедности не оставит! Получая предложение от очередного сопящего отрока славной фамилии, с ноздрями, запорошенными кокаином, Алина вспоминала незабвенную тетушку Чарли из Бразилии, где в лесах много-много диких обезьян: «Нет-нет, я ему не верю. Он любит не меня, а мои миллионы!»

Алина храбро думала, что готова ко всему.

Упорно делая карьеру, она старалась не обращать внимания на снисходительные взгляды дядюшки, который своего брата — тютю и размазню — слегка презирал. Она смирилась с тем, что никогда не получит и десятой доли того, что имела ее сестра Нюточка, — вполне, кстати, неплохая девочка, разве что дуреха. В конце концов, у Алины была вполне обеспеченная стабильная жизнь, квартира, карьера…

О чем еще можно мечтать?

К Егору Черскому она оказалась совершенно не готова.

— Пойдем, сядем уже, — сказал Егор. — Димка сейчас подрулит, а мне еще надо кое-что сказать.

Ему в лицо били зеленые лучи, отчего он стал похож на упыря, и от этого последняя фраза произвела какой-то зловещий эффект.

Алина, которая не слышала диалога на балконе, насторожилась.

«Папашка отговорил его жениться!» — мрачно подумала она.

Не зная об этих мрачных мыслях, Егор притащил ее наверх, где располагались ВИПы, за столиками, покрытыми белыми скатертями. В полумраке место казалось шикарным. В свете неоновых ламп скатерти излучали потусторонний свет, от приборов отскакивали яркие блики. Но особым шиком в ВИП-ложе (почему-то второй этаж, похожий на насест, тут называли ВИП-ложей) был стеклянный пол. Снизу сидящих видно не было, поверхность стекла была покрыта зеркальной пленкой, а вот сидящим наверху был отлично виден зал с прибывающими звездами, подобострастной прессой с ее ритуальными танцами. Дальше предбанника прессу не пускали, разве что на очень важные мероприятия, но только по спецпропускам, чтобы, чего доброго, не засняли, что кушают знаменитости!

Не любят звезды, когда им в рот заглядывают…

— Шампанского нам, — приказал Егор, когда к ним подбежал официант, отодвинул стул для Алины и почтительно замер. — И… икры, наверное? Что ты хочешь к шампанскому?

Приободренная Алина пожала плечами:

— Я есть не хочу.

— Мы не есть будем.

— А что делать?

— Кутить. Нам положено кутить.

Вот теперь Алине стало жарко, а в туфлях, новых и узких, забегали огненные муравьи. Когда она нервничала, то всегда испытывала эту жгучую щекотку, от которой хотелось сунуть ноги в таз с ледяной водой. В последний раз она ощущала ее на уроках вождения, когда должна была впервые сесть за руль. Инструктор попался злой, бесконечно ругался и, кажется, в глубине души ненавидел всех учеников, особенно женщин.

Сидя напротив Егора, Алина почувствовала себя так, словно ей придется проехать на машине без тормозов по узкому горному серпантину.

— Димка приехал, — сказал Егор и ткнул пальцем вниз. Алина обернулась. Сквозь стекло действительно виднелся Белов, беседующий с журналистами. — Господи, как вырядился… Скоро Алмазова забьет по количеству бриллиантов.

Говорить о Димке Алине было неинтересно.

Она даже разозлилась, что его приезд разбил ту волнующую атмосферу, что окружала их с Егором. Кажется, Егор тоже это понял, потому что, искоса глянув вниз, сунул руку в карман пиджака и зачастил:

— Знаешь, на меня иногда находит… Хочется безумств и романтики. Чтобы было все как в кино. Ну, или — как у людей. Не напоказ, на камеры, как Басов и Клочкова, а по-честному. Чтобы ты и я… Ты понимаешь?

Алина судорожно закивала, и все косилась на коробочку из красного бархата, которую он сжимал в руке.

— Я не умею признаваться в любви, — просто сказал Егор и улыбнулся виновато.

— Это ничего, — сказала она.

— Как же… Все хотят это слышать и, наверное, говорить, только я не умею, чтобы с выражением… и всякое такое.

Официант принес шампанское и, получив согласие, откупорил бутылку, из которой заструился легкий дымок. Егор огляделся по сторонам и грустно улыбнулся:

— Не надо было сюда ехать. Чувствую себя как идиот. Может, уедем?

— Да скажи ты это уже, черт побери, — вскипела Алина.

Ее слова отрезвили Егора, и он, вздохнув, неуклюже поднялся и тут же опустился перед ней на одно колено, протянув коробочку, которую торопливо открыл в самый последний момент.

— Выходи за меня замуж, — отчетливо произнес он.

В темных недрах коробочки сверкал бриллиант.

Алина сглотнула и протянула к нему руку.

Официант улыбался вымученной улыбкой смертельно усталого человека.

— Не могу сказать, что это для меня сюрприз, — медленно сказала Алина. — Но я согласна.

— А вы чего вдвоем? Романтический ужин? А почему тогда не едите?

Выглядел Димка сокрушительно.

Дорогой серо-голубой костюм из непонятной материи искрился под лучами прожекторов, как снег. Даже смотреть на него было больно. Егор вдруг припомнил, как всего три года назад одалживал Димке свое барахло, потому что тому не в чем было сходить на прослушивание и произвести там хотя бы какое-то впечатление, кроме как вечноголодного бомжа.

Откуда что взялось?!

Сейчас от того, прежнего Димки остался только шоколадный взгляд да нервная ломаная линия движений на сцене. Одеваться Белов стал вычурно и дорого, часто оставаясь на мели из-за своих костюмов. Девочки визжали на концертах, стелились кумиру под ноги в полном восторге. Концертов хватало с лихвой, график был расписан на год вперед, если верить официальным сообщениям.

— Как вам мой прикид, а? — хвастливо спросил Димка. — Между прочим, Готье!

— Ты жрать будешь или нет? — спросил Егор.

— Буду. Так что, нравится костюм?

— Очень вызывающий, — ответил Егор сварливым голосом мымры-директрисы из фильма о служебном романе с нерадивым подчиненным. — Я бы такой не взял.

— Значит, хороший костюм, — рассмеялся Димка.

Димка не дождался официанта, схватил ложку Егора и начал жадно есть икру, урча, как голодный кот.

Алина улыбалась, как Мона Лиза, а Егор с какой-то незнакомой для себя ностальгией вспоминал, как они раньше дружили, жили в одной квартире, смотрели по вечерам старые комедии и, перекрикивая друг друга, цитировали любимых героев. Эти фразы, отбитые за столом, как в партии по теннису, были из той, прошлой жизни.

Сегодня Димка был другим.

Он казался излишне возбужденным. На месте сидеть долго не мог, без конца вскакивал, бежал через весь зал обниматься с другими артистами, которые, надо признать, реагировали на его приветствия довольно кисло. Благо репортеров поблизости не было и потому делать вид, как все друг другу рады, не приходилось.

Егор вдруг припомнил какие-то неясные слухи, о том, что у Димки дела все-таки не блестящи. Концерты концертами, но прежнего попадания в десятку нет.

У покойного продюсера Люксенштейна на хиты было чутье. У Инны Боталовой, нынешнего продюсера Димки, чутья нет. Есть нездоровое желание блистать самой, вот только бог талантами не наградил. А у подопечного за последние полгода ни одна песня не стала лидером хит-парада, разве что на проплаченном канале, где на первое место поставят кого угодно, были бы деньги…

Инна на всех ток-шоу рассказывала о своей доле, тяжелом браке с первым мужем, любви к мужу нынешнему и успехах в продюсировании Димы Белова. Официальные сведения кричали об успехах. Вот только Егор сам работал в этой сфере и подозревал: все далеко не так. Какое там попадание в десятку, если весь залп ушел в «молоко»?

Вернувшись к столу, Димка залпом выпил целый стакан воды, затем еще один и лишь потом, откинувшись на спинку стула, вздохнул и растянул губы в дурацкой усмешке.

— Хорошо-то как!

— Не лопни смотри, — усмехнулся Егор. — Шампусика? Или ты чего другого выпьешь?

— Давай шампусика, — отмахнулся Димка, дождался, пока официант наполнит его бокал, и вопросительно перевел взгляд с Егора на Алину.

— По поводу пьем или так, за сенокос?

— По поводу, — кивнул Егор, а Алина подняла руку, повернув ее к Димке тыльной стороной.

Тот долго моргал, недоуменно пялясь на хищно сверкавший бриллиант, а потом вытаращил глаза.

— Да ладно? — недоверчиво протянул он.

Егор предпочел не отвечать, обнял Алину и поцеловал в щеку. Она опустила глаза, стараясь не улыбаться слишком широко.

— Ну-у-у-у, ваще-е-е-е! — восхитился Димка, подпрыгнул и бросился к ним с поцелуями. — Ну, ваще! Ну, ваще! Какие вы молодцы! Это что, официальная помолвка, да?

Егор пожал плечами.

— Чего ты кривишься? — удивился Димка. — Это все серьезно, да? Ведь серьезно?

— Конечно, серьезно, — ответил Егор.

— Ну, значит, это помолвка.

— Дим, не дави на него, — рассмеялась Алина. — Ты что, не знаешь, как он не любит всяких ужимок и прыжков?! Сейчас вот передумает и сбежит, придется тебе меня в жены брать.

— Да, я такой, — похвалился Егор. — Всяких языческих предрассудков не люблю.

— Но предложение он сделал красиво, — сказала Алина. — Я прямо растрогалась. Никогда бы не подумала, что он может вот так: на коленях, с кольцом в руке.

— Да ладно? — недоверчиво произнес Димка и обиженно вытянул губы. — Блин, я б посмотрел. Наверное, это выглядело эффектно. Когда я буду делать предложение, тоже встану на колено.

— И будешь выглядеть как идиот, — усмехнулся Егор. — Я вот себя дураком чувствовал. Нет, все-таки эти романтические порывы надо душить в зародыше. На нас все пялились, а потом даже аплодировали и лезли с поздравлениями. Представляешь, какая дикость?

— Ничего не дикость, — отрезала Алина, а Димка, выхлебав еще один стакан воды, поддержал ее:

— Ничего не дикость! Просто ты никак не можешь привыкнуть к своей известности. Теперь за тобой будут все журнашлюшки охотиться, чтобы заснять свадьбу. Так что продавайте эксклюзив кому-нибудь одному. Задорого!

— Не думаю, что наша свадьба будет настолько интересна публике, — отмахнулся Егор, поднял глаза и застыл.

Над Димкой нависала Рокси, сверкая бриллиантовой улыбкой. Обтянутая черным платьем, она подкралась абсолютно незаметно, уселась за столик без приглашения и, небрежно чмокнув Димку в щеку, с любопытством уставилась на Егора.

Видеть ее здесь совершенно не хотелось.

Особенно учитывая обстоятельства…

Старый роман Рокси и Егора сдох в зародыше, оставив в его сердце рваный шрам, пробуравленный уязвленным самолюбием. Рокси ушла, назад вернуться не пыталась, общалась с прежним дружелюбием, будто и не было тех горячечных, полубезумных ночей…

Но и в роли «своего парня» она была опасна в своей непредсказуемости.

Несмотря на то, что расстались они довольно давно, Рокси вполне могла закатить сцену.

Егора успокаивало только присутствие Димки. В конце концов, с ним она тоже спала…

— Что я слышу? — протянула она низким, хрипловатым голосом. — Свадьба? Кто женится?

Егор предостерегающе пошевелил бровями, но до Димки сигнал не дошел. Он снова хлебнул воды и неопределенно помахал рукой в сторону Егора и Алины:

— Эти вот. Представляешь?

— Правда? — Рокси нахмурилась и, как совсем недавно Димка, уставилась на Егора, ожидая подтверждения.

Егор не пошевелился, Алина вызывающе щурилась, улыбалась каменной улыбкой сфинкса, не подтверждая и не опровергая сказанное.

— Сам в шоке! А они, тихушники, все уже решили, — хихикнул Димка и пропел дурным писклявым голосом:

— «Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала! И крылья эту свадьбу вдаль несли!»

Он лихо махнул рукой, зацепил свой бокал, и тот полетел на пол с веселеньким звоном. Пробегавший мимо официант спешно бросился собирать осколки.

— Дим, ты руками не мотыляй, — поморщился Егор, — а то от тебя уже сто рублей убытку. Чего ты сегодня такой веселый-то?

— Да он обдолбанный, — нетерпеливо прервала Рокси. — Нет, серьезно, вы что, правда женитесь?

— Сама ты обдолбанная, — обиделся Димка. — Ты чего тут одна, кстати? Где твой лысик?

— Дома сидит, холит свой радикулит, — рассмеялась Рокси. — Или цистит. Не разобрала. Ныл неразборчиво. Наказанный он у меня. В последнее время стал совершенно невыносим. Думаю, пора его послать… Так что насчет свадьбы? Правда женитесь?

— Да правда, правда, — отчеканил Егор. — Походил холостым, пора уже и семьей пожить.

Рокси дернула бровями, смерила Алину высокомерным взглядом, фальшиво улыбнулась:

— Ну… поздравляю тогда. Хотя, честно говоря, не думала, что с тобой это случится раньше, чем года через три.

— Тоже мне, Ванга нашлась, — усмехнулся Егор. — Много ты понимаешь…

— Ну, кое-что понимаю, правда, на этот раз маху дала, признаю… Ой, поглядите, там Гайчук! Боже, как она вырядилась… Ноги-то какие неудачные! Нет, я должна ей об этом сказать!

Рокси торопливо вынеслась из-за стола и попрыгала по лестнице навстречу ничего не подозревающей Аксинье Гайчук, вошедшей в зал на своих неудачных ногах. Димка, бормоча что-то под нос, направился следом. Его костюм сверкал и переливался. Упускать случай покрасоваться перед светской львицей Гайчук было нельзя.

— Какая она злобная все-таки, — вздохнул Егор.

Алина внимательно посмотрела на него, решая, припомнить ли ему про его старый роман или все-таки не стоит. Чувства взяли верх над благоразумием, и она сказала с затаенным ехидством:

— По-моему, она ревнует.

— Кого? — удивился Егор.

Лицо у него было честным-честным. Голос тоже.

Алина пожала плечами.

Ей шитое белыми нитками вранье Рокси было очень даже понятно.

Гайчук она увидела… Как же!

— Тебя, конечно.

— Чего вдруг?

Алина жалобно произнесла:

— Послушай, мы ведь выполнили программу-минимум? Может, домой поедем, поиграем в супругов со стажем?

— В смысле — спать завалимся? — спросил Егор с легкой опаской.

Алина рассмеялась.

Притворялся он неумело. Либо умело делал вид, что притворство не дается. Подумав, она выбрала второй вариант и строго сказала:

— Хорошо. В супругов с небольшим стажем. Можно даже — в молодоженов.

— Давай, — обрадовался Егор. — Только в туалет забегу.

Он уже выбегал из туалета, когда его перехватила Рокси. Вцепившись ему в руку, потащила Егора в центр зала.

— Давай потанцуем, — прошептала она ему прямо в ухо.

— Мне идти надо, — холодно ответил он и попытался вырваться, но Рокси не отпускала, держала намертво, как медведица.

Попытайся он сбежать, это выглядело бы глупо: мужчина вырывается из рук красивой женщины…

Он смирился и поднял голову вверх.

Алина смотрела на них с лестницы.

Даже в мерцающем полумраке ее глаза показались Егору белыми от злости. Он лишь развел руками, поддаваясь силе, с которой Рокси тащила его прочь, подальше от соперницы. Алина начала спускаться, но ее задержала какая-то компания.

Рокси все волокла его, рассекая танцующих, как ледокол. Она была удивительно сильной. Наконец Егор сообразил, что таким образом она затащит его куда-нибудь в кулуары и тогда вырваться будет невозможно. Он остановился. Рокси по инерции пыталась сдвинуть его с места, но быстро сдалась.

— Рокси, мне пора, Алина ждет, — веско повторил Егор.

Вместо ответа она заплела руки у него на шее и потянула к себе, почти ткнув носом в высокую грудь:

— Я говорила, что ты соблазнительный, когда сердишься?

То ли из-за перебрасывания с Димкой фразами из кино, то ли по другой причине, в голове Егора мгновенно вспыхнул образ незабвенной кадровички Раисы Захаровны, поклонницы всего потустороннего и совершенно потерявшей голову перед простым русским мужиком, разводящим голубей. Егору показалось, что Рокси воскликнет: «Ешкин кот!» и пообещает стирать и печь ему пироги.

— Ты говоришь как в кино, — усмехнулся он. — С каких пор из тебя стал лезть дешевый пафос?

Рокси смутилась. Губы зло сжались, но спустя миг она улыбнулась:

— Чего ты не танцуешь? Раньше тебе нравилось со мной танцевать.

Она попыталась расшевелить его, извиваясь всем телом.

Егор стоял, не делая попытки обнять ее, и высоко задирал голову, отодвигаясь от ее жарких губ. Наверняка на них обращали внимание. Егор мельком увидел, как разворачиваются камеры, а кто-то достает мобильный и вытягивает вперед руку, стараясь не упустить ни минуты этого представления. Рокси снова сделала попытку поцеловать Егора в щеку, и он снова уклонился.

— Я скучала, — прошептала она. — А ты?

— А я нет.

Рокси отодвинулась, как будто Егор ударил ее, и внимательно посмотрела ему в глаза. Возможно, мешал полумрак, вспыхивающие лазеры, тяжелый дым, но она не увидела того привычного бушующего пламени, которое вспыхивало, стоило их телам соприкоснуться.

— Нет?

— Нет.

— Не верю, — решительно сказала Рокси и прижалась к нему еще крепче.

— А чего ты ждала? — зло сказал он. — Ты бросила меня, помнишь? Бро-си-ла! И вернулась к своему лысику, потому что с ним светило больше миллионов, чем со мной. Он поманил тебя пачкой баксов, а ты повелась как… как… щука на блесну.

Кажется, он хотел сказать что-то более обидное.

Но в последний момент передумал, и Рокси была ему за это благодарна. И на том спасибо.

То, что он старательно подбирает слова, дало ей надежду, поскольку до сих пор она не была уверена, что сможет донести до Егора все, что хотела сказать.

Сказать хотелось многое. Только произносить вслух это было ни в коем случае нельзя.

Ей хотелось, как несколько месяцев назад, снова прижаться к нему в постели, отбросив тяжелые, давящие мысли о том, что она фатально ошиблась, вернувшись к старому любовнику. Деньги, которыми ее попрекнул Егор, оказались мизерной компенсацией за ее уходящую молодость. Боже мой, ей уже двадцать семь! Три года в постели с развалиной! Покровитель, которого она сама, а следом и вся тусовка презрительно называли «лысиком», был ей противен. Каждый раз, терпя его прикосновения, она содрогалась от омерзения и думала о Егоре…

Сколько лет еще терпеть?!

— Ну прости, — жалобно произнесла Рокси. — Я была неправа. Ты что, до сих пор злишься?

— Я не злюсь, — ответил Егор, но ей показалось, что она уловила в усталом голосе некую фальшь и затаенную тоску. — Разве можно на тебя долго злиться?

Рокси возликовала:

— Нет, злишься, я же вижу, — капризно сказала она и снисходительно продолжила: — И ты от злости решился жениться на этой…

Это было ошибкой.

Самое ужасное, что Рокси сама это поняла и скомкала окончание фразы, мгновенно пожалев, но было уже слишком поздно.

Лицо Егора застыло, а в глазах вспыхнули злые огоньки.

— Ее зовут Алина, — жестко произнес он. — Мы любим друг друга. Я на ней женюсь.

Каждая фраза падала, как гиря в темную воду, с тяжелым гулким плюханьем. По воде шли круги, и ей показалось, что, как только черные волны докатятся до нее, вода вольется в беззащитное горло, раздирая его изнутри. Рокси открыла рот, чтобы пробормотать извинения, но тут кто-то легко постучал ее пальцем по плечу.

— Позвольте разбить вашу пару, — сказала Алина голосом, в котором хрустел лед. Теперь, когда они стояли рядом, Рокси могла оценить соперницу и с неудовольствием поняла, что эта рыжая не уступает ни в чем: ни в красоте, ни в молодости, ни даже в росте. Все прежние соперницы были пигалицами, и Рокси с высоты своего гренадерского роста смотрела на них, как на гусениц.

Давить таких каблуками без всякой жалости!

Яркая Алина, с ее длинными ногами, точеной фигурой и пронизывающими зелеными глазами вряд ли позволила бы себя топтать.

Рокси еще пыталась удержать Егора, но он, уже не думая о том, смотрят на них или нет, вырвался и взял Алину под руку. Рокси быстро оглянулась по сторонам, делано улыбнулась и, вцепившись в малознакомого певца, пошла прочь, гордо вскинув голову.

— Извини, но от нее не так просто отделаться, — виновато сказал Егор. — Рокси вцепляется, как барракуда.

— Я видела. Чего она хотела?

— Кто ее знает? Наверное, чтобы бросил тебя и женился на ней.

— А ты хочешь? — быстро спросила Алина.

— Боже упаси, — ужаснулся Егор. — Нет-нет, хватит с меня такого счастья…

Алина обернулась и поискала глазами Рокси.

Та стояла поодаль, делала вид, что слушает разглагольствования молодого артиста, неприятно улыбалась и сверлила Алину взглядом.

Если бы взгляды могли убивать, Алина и Рокси рухнули бы на месте, как дуэлянты, одновременно спустившие курки.

— Я бы не хотела с ней больше встречаться, — медленно сказала Алина.

— Я тоже, — вздохнул Егор. — Но, наверное, придется. На концертах и корпоративах. И никуда от этого не деться. Ну что, идем?

Алина кивнула, и они вышли из зала.

По пути их вновь остановили журналисты.

Рокси со своего места видела, что Егор на сей раз охотно общался с прессой, обнимал Алину, а та улыбалась и даже показала в кадр руку с кольцом.

В темную воду плюхнулась еще одна гиря и погнала вязкую, дурно пахнущую волну.

— Ну погоди, — прошептала Рокси с яростью. — Ты еще пожалеешь!

Комната вращалась, как в старом аттракционе. Димка лежал на спине, свесив ногу вниз, на пушистый ковер. Собственная кровать казалась неустойчивой, вот и приходилось себя «заземлять». Только сегодня испытанный метод почему-то не действовал.

Зачем же он так напился?!

Стены, скособоченные, согнувшиеся, как в пирамиде, давили на глаза. В животе ворочался огненный шар. Стоило дернуть головой, как шар выпускал в желудке водянистые ручки-щупальца и грозил вылезти наружу, обжигая горло рвотными спазмами.

В далеком детстве Димкин отец водил его в городской парк культуры, где установили новый аттракцион: яркий желтый барабан, внутри которого якобы вращалась целая комната. Туда не пускали детей младше шести лет, но Димке очень хотелось прокатиться в неведомом, таинственном барабане, один вид которого вызывал странное подсасывающее чувство в животе. Однажды, на свой день рождения, он, объевшись мороженого и опившись лимонада, все-таки упросил отца провести его в чудо-аттракцион. Раскрасневшийся от пива отец недолго уговаривал билетершу, которой, в общем-то, было все равно.

— Ну, так и быть, — сказала тетка в синей кофте. — Одного бы я, конечно, не пустила, а с папашей — пожалуйста.

И подмигнула Димке из-под очков.

Димка засмущался и спрятался за спину отца.

Внутри было темно и душно, как в старом автобусе, в котором Димку иногда возили в деревню к бабушке. Всю дорогу он высовывал голову в окно, потому что иначе тошнило. Здесь же, в комнате, стояли два низеньких диванчика, крохотный столик, а на нем — вазочка с искусственными цветами. На стене висела полочка с книгами, которые даже издалека казались ненастоящими. Кроме Димки с отцом в комнатушке было еще человек пять. Рассевшись на диванчиках, люди переговаривались и хихикали.

Тетка нажала на кнопку, и железная дверь со скругленными, как в подводных лодках, углами задвинулась с жутким скрежетом. Диванчики вдруг накренились и стали то подниматься, то опускаться, как качели, на радость сидевшим друг напротив друга людям. А стены, расписанные под обои, вдруг начали вращаться: сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Люди покрикивали от удовольствия, а Димке было страшно, а еще его вдруг замутило, как в автобусе…

На улице его стошнило пирожными.

Он долго отрыгивал прямо на глазах у отдыхающих, а смущенный отец вытирал ему лицо носовым платком, а потом потащил домой, зло дергая за руку. Сдав сына на руки матери, папаша в цветистых выражениях рассказал о походе в парк и заявил: больше с сыном никуда не пойдет. Димка подслушивал под дверями, всхлипывал и все вспоминал неаппетитную кучку рвоты на зеленой траве. Обещание отец сдержал, с тех пор за все «культурные мероприятия» в доме отвечала мать. Лежа в собственной постели, Димка вспоминал о том жутком желтом барабане в парке, чувствуя себя примерно так же, как двадцать лет назад. Даже еще хуже.

К тошноте добавилась головная боль, а выпитое виски ничуть не заглушило чувств, терзавших его сознание.

Собственная жизнь казалась Димке пустой и никчемной.

Будущее — пустым звуком, а друзья — предателями.

К примеру, Егор.

К чему он затеял эту женитьбу? Еще молодой, карьера впереди маячит заманчивыми красками. Вон, у Альмухамедова снимается, и неважно, что роль не центральная. К Тимуру все рвались, распихивая локтями конкурентов, готовые на что угодно. А Черский со своей вежливой улыбочкой и манерами суперзвезды никого не пихал локтями, не скакал обезьяной перед маленьким бородатым азиатом — и на тебе! Получил роль, о которой мечтали куда более известные и маститые. Про Альмухамедова говорили, что ему не важен статус актера, будь он хоть трижды оскароносцем. По блату снимать не станет. Потому за не слишком долгую режиссерскую биографию Тимур не снял ни одного провального фильма. Удивительное дело, но он оказался одним из пяти режиссеров России, чьи фильмы действительно собирали залы! С актерами работал по собственной методике и уверял, что загадочная русская душа — это миф.

Нет ее — это выдумка, фантом!

Есть талант и, что еще важнее, — трудолюбие.

Актеры, привыкшие об этой самой загадочной русской душе рассуждать и воплощать ее на экране, с Тимуром не соглашались. На съемках пытались играть нечто идейное и пафосное, но он быстро выбивал из них старорежимную дурь.

— Золотой мой, — хихикал Тимур, — ну чего ты мне тут руки заламываешь и играешь Гамлета, когда у тебя по плану всего лишь насморк? Проще будь, естественнее! Вот как бы ты сам это сказал, если бы в жизни такая же катавасия случилась? Понимаешь?

Актеры понимали и говорили.

И все сразу шло как по маслу.

Самые упрямые иногда пытались гнуть свою линию и быстро оказывались за бортом. Диктовать условия Альмухамедову было невозможно. Говорили, что даже самая пухлогубая актриса Америки пыталась закатить ему истерику, требуя отставки русского актера и замены его на привычного америкоса.

— Он будет сниматься, — возразил Тимур, и в его узких глазах вспыхнули красные искры. — А ты — нет. Выбирай: или с ним снимаешься, или уходишь.

Пухлогубая сдалась и на премьере, проглотив обиду, рассыпалась в похвалах режиссеру и русскому коллеге. Фильм вдруг стал хитом сезона, принес колоссальную прибыль, а Альмухамедов в одночасье стал востребован везде.

После встречи в «Пурге» Егора поглотили павильоны «Мосфильма».

На встречи с Димкой у него совершенно не оставалось времени. Занятый работой и Алиной, Егор звонил редко, со смехом рассказывая, что снимают они по шестнадцать часов в день. График жуткий, но к Новому году мир точно увидит новую комедию, а ему, возможно, удастся не опозориться.

Димка слушал и завидовал, потому что его жизнь была далека от совершенства.

С гастролями все шло ни шатко ни валко. То ли рекламная кампания буксовала, то ли народ наелся эстрадой досыта, но в последнее время собрать полный зал, как это было год назад, было тяжело. Инна Боталова, Димкин продюсер, вдруг решила заняться собственной карьерой, ввязалась в рекламу косметики, вложила в нее немалые средства, а к своему подопечному слегка охладела. Теперь она часто давала интервью, рассказывая о счастливой жизни с новым мужем, намекала, что раньше все было гораздо хуже, но она, как истинная «железная леди», взяла жизнь под уздцы и повернула куда следовало.

Изредка присутствовавший на этих конференциях Димка кивал, думая о своем.

Новые песни почему-то упорно не занимали первых мест в хит-парадах, а на ежегодной музыкальной премии года сразу по трем номинациям Димку чуть не обошел молодой, но нахрапистый коллега. За заветную статуэтку Инне пришлось выложить организаторам кругленькую сумму.

— Разленился ты, братец, — недовольно сказала Инна. — Надо тебя опять в большой тур отправить по СНГ. Денег подсоберем, клип снимем, а может, и два. И вообще: надо тебе активнее светскую жизнь вести. Придется в газеты звонить. Сунем им денег в зубы, чтобы писали о тебе бесперебойно.

— Они же гадости будут писать, — поморщился Димка.

— А тебе что за дело? Главное, чтобы писали. А гадость или нет, дело десятое. Знаешь, как говорят: все пиар, кроме некролога. Ты денег заработать хочешь?

— Хочу. А дерьмо про себя читать не хочу. Давай хотя бы что-то хорошее придумаем.

— Народ на чернуху больше клюет, — вздохнула Инна. — Вечно ему хочется сирого и убогого пожалеть.

— Не хочу я, чтобы меня жалели, — надулся Димка.

— И я не хочу. Но что делать? Давай… давай тебя тоже женим, что ли? Как Егора, а? Смотри, сколько шума вызвала его помолвка.

— Ты с ума сошла!

— Почему это? Это самый действенный пиар — роман знаменитостей!.. А чего это у нас глазки сразу загорелись?

Димка промолчал, а воодушевленная Инна продолжила:

— Конечно, слишком яркую девушку мы тебе подбирать не станем, чтобы не затмевала. Так что, если ты нацелился на эту кобылу Рокси, сразу скажу: нет.

— Почему это?

— Потому это. Сказала — нет, значит — нет. Мы тебе найдем что-то более тонкое, женственное, а не этого солдафона в юбке. Как, кстати, у тебя дела с Ладой?

Димка не ответил.

С манекенщицей Ладой Карпицкой амуры закончились давным-давно. Яркая и, казалось бы, такая безобидная Лада в жизни оказалась отнюдь не похожей на безголовую Барби. Рядом с ней Димка сам себе казался тупым и необразованным, тушевался и не знал, о чем поговорить. Она же после нескольких неудачных попыток оставила его в покое, и если приходилось куда-то вместе ходить, старалась помалкивать. Пустые сплетни были ей неинтересны. Как-то Димка взял наушник от ее плеера, чтобы послушать музыку, и очень удивился, когда из мембраны послышался размеренный голос известного актера. Лада слушала аудиокнигу, причем что-то заумное, наверняка классику.

Этого Димка никак понять не мог. Какой смысл читать книги, когда можно посмотреть фильм? Вон сколько их снято — и по классике, и по современным творениям…

— Балда ты, — смеялся Егор, когда Димка озвучивал ему свои мысли. — Это же чужие картинки. А у тебя в голове должны быть свои. Ты же как-никак человек искусства… Вон, смотри!

Димка послушно посмотрел в телевизор. Там красивая женщина с распущенными черными волосами несла на коромысле ведра с водой и загадочно улыбалась, провожаемая взглядами селян.

— И что? — спросил Димка.

Егор усмехнулся:

— А то, что такого не может быть, потому что картинка из чужой головы. Видишь, что бывает, когда «Тихий Дон» экранизирует западный режиссер?

— Да чего не бывает-то?

— Да того, что, если бы она вот в таком виде за водой пошла, ей бабы станичные коромыслом всю морду отрихтовали бы.

— Почему? — спросил Димка. — Она же не голая.

— Потому что не могла ни девица, ни замужняя казачка выйти на люди с распущенными волосами. Это непристойно. Такое только гулящие себе позволяли. Голливудщина этого не понимает.

— Я тоже не понимаю, — сознался Димка.

— Дурак потому что, — беззлобно вздохнул Егор. — Книги читать надо. Историю учить.

— Да иди ты в пень!

— Сам иди!

Егор был прав, и Димка ужасно злился. Когда он рассказал об этом случае Ладе, та лишь коротко кивнула. Димка был поражен, что она, как оказалось, эти тонкости прекрасно знала. С Егором Лада чувствовала себя куда лучше и всегда находила о чем поговорить. Оказываясь между ними, Димка сам себе казался недоумком, бесился и постепенно перестал ухаживать за Ладой. Некоторое время он пытался представить, как она отреагировала на его исчезновение. Но потом образ красавицы стал тускнеть.

«Отряд не заметил потери бойца…»

На сегодняшней вечеринке, где Димка радостно отплясывал канкан с подгулявшей, хохочущей во всю глотку Рокси, он случайно увидел Ладу. Произошло это в самый неудачный момент. Рокси, махавшая ногами, потеряла равновесие и схватилась за Димку. Оба рухнули на пол, причем Димка долго не мог выкарабкаться из-под навалившейся подруги, совершенно утратившей координацию. Когда он наконец спихнул ее с себя, то, стоя на четвереньках, натолкнулся взглядом на Ладу, стоявшую неподалеку в компании сынка банкира, устроившего весь этот праздник.

Банкиренок что-то бормотал: наверное, рассыпался в комплиментах, думая, как бы затащить красотку в койку. Лада рассеянно кивала, пила шампанское мелкими глоточками и наблюдала за Димкой.

Димка отошел к бару и стремительно напился.

А потом дома, лежа без сна в качающейся от выпитого виски кровати, Димка вспоминал Ладу, ее взгляд и легкую улыбку, в которой отчетливо читалось презрение.

Спустя несколько дней Димка уехал в Латвию, на конкурс молодых исполнителей. Пару лет назад его карьера фактически началась с этого конкурса, правда, выиграть тогда не получилось. Однако теперь, когда былые страсти поутихли, вспоминалось только приятное. На конкурс Димка ехал с удовольствием, но на сей раз уже в качестве почетного гостя.

Лететь до Риги было всего ничего, каких-то пару часов, а потом на машине — в Юрмалу.

Димка рассчитывал отдохнуть в дороге, но из его планов ничего не вышло.

Половину ночи изводили телефонные хулиганы, явно довольные его рыком в трубку, утром на таможне чрезмерно бдительные таможенники заставили его вывернуть карманы, заподозрив неладное, после чего отпустили с реверансами.

Идиоты! Можно подумать, он такой дурак и повезет колеса через границу. А то их в Латвии достать нельзя… Главное, знать — у кого. Прибалтийские музыканты, эти заторможенные судаки, прекрасно знают, как поднять настроение, лабая по несколько часов подряд…

Разбитый и несчастный, он приехал в гостиницу, где выяснилось, что отдыхать особо некогда, валяться на пляже тоже, да и погода подкачала. А нужно собираться, «делать» лицо и идти на съемки, поскольку более организованные звезды прибыли накануне, успели выспаться и приготовиться к помпезному выходу в люди, больше похожему на подиумный проход.

Мероприятие шло по накатанной.

Сначала звезды, долго ожидавшие под накрапывавшим дождем, прошли по ковровой дорожке, скалясь в камеры, затем ведущие должны были объявить о начале конкурса. Оттого, что проход по дорожке чем-то не нравился режиссеру, пришлось снимать его три раза. Звезды злились и с самого начала так поспешно бросались вперед, что сразу становилось понятно: не первый дубль, платья намокли, а прически потеряли форму.

С моря летел соленый ветер, воздух благоухал йодом и соснами…

До начала фестиваля оставалось еще полчаса.

Зрители устраивались на своих местах, а артисты разбрелись по гримерным, толкаясь за кулисами, вскрикивая от притворного счастья и тиская друг друга в объятиях, как будто не виделись очень давно и были страшно рады встрече.

Проплыла, ни с кем не здороваясь, Великая и Ужасная, в сопровождении личного шута. Великая чуть заметно прихрамывала, выглядела неважно, о чем свидетельствовали набухшие мешки под глазами. Личный шут, выпятив нижнюю губу, на челядь в виде техников, осветителей, режиссеров и артистов, чьи гонорары не превышали десять тысяч долларов за концерт, тоже не смотрел.

У входа в гримерную курил Теодор Алмазов, стряхивал пепел на пол, наблюдая за проходящими сонными, налитыми кровью глазами. На Димку он посмотрел без особого интереса, вяло кивнул и отвернулся.

Потолкавшись по коридорчикам, Димка обнаружил дверь, на которой, среди прочих, была и его фамилия, толкнул дверь и вошел.

Егор, в одних трусах, гладил себе брюки.

Это было так удивительно, как будто отголосок той, прошлой, не слишком счастливой и очень бедной жизни. Димка уже год не гладил свои концертные костюмы — в соответствии с новым статусом.

— Привет, — обрадовался он. — Мы с тобой в одной гримерке, что ли?

Димка полез обниматься, правда, соблюдая некоторую осторожность, поскольку Егор мало того, что утюг из руки не выпустил, так еще и курил.

— Я думал, ты проход ведешь, — сказал Димка.

— Не мальчик я уже — проходы вести, — невнятно ответил Егор. — Там Леша Чулков старается с Юлькой Кравчук. Они будут вести завтрашний конкурсный день.

— А ты когда?

— И я завтра. И сегодня тоже. Завтра первую половину программы — выступление гостей. Вони, конечно, будет много. Чулков сам хотел звезд объявлять, но его побрили. Теперь он дуется на меня и не разговаривает.

Критически осмотрев результат своего труда, Егор отставил утюг в сторону, натянул штаны и взялся за рубашку.

— Самое смешное, что мне абсолютно все равно, кого объявлять, — усмехнулся Егор. — Но Крутин распорядился так: Чулков и Кравчук второе отделение, мы с Аксиньей первое. Шел бы к организаторам разбираться, я-то при чем?

— Вы что, поцапаться успели? — осведомился Димка.

— Естественно. Он мне сказал, что я тут благодаря папочкиным миллионам, которых у него нет, я ответил: «Что характерно — и не будет!» Слово за слово, то да се…

— И что?

— Да ничего. Он предложил мне прикупить парочку нефтяных скважин, а я ему — вернуться в Самарканд, потренироваться в вежливости на ишаках. При этом мы сохраняли приятное выражение лиц.

— Вас снимали, что ли?

— Конечно. Я вообще поражаюсь, откуда он тут взялся? Ну, что Юльку ему в пару поставили, понятно, все ж таки роман у них, но почему на конкурс? Вроде бы никогда вместе концерты не вели, и тут — на тебе, бабушка, гранату!

— Да он с Алмазовым спит, — фыркнул Димка. — Ты не в курсе?

— Да ладно?

— Вот тебе и ладно. Алмазов искал себе нового фаворита, тут Леша ему и подвернулся. Юлька у них так, для прикрытия. Великий Теодор и потребовал, чтобы Леша засветился на конкурсе. Он же член жюри.

— Леша?

— Нет, Алмазов.

— А, точно, — спохватился Егор. — Я еще думаю, почему Чулков — член жюри? Ведь молод еще и не то чтобы знаменит… Блин, никогда бы не подумал, что Чулков из этих… Прямо весь из себя такой мачо, а туда же. А Юлька-то что с ним связалась? Неужели не знает?

— А Юльке-то что? — усмехнулся Димка. — Ей лишний пиар не помешает. Певичка она слабенькая. Хитов нет, да и внешне — не Анджелина Джоли. Вот она в ведущие и подалась. И Леша «прицепом». Он контракт с продюсером расторгнул и теперь на вольных хлебах. А вольные хлеба-то — совсем не то. Бедненько. Репертуара нет, выезжает на старых песенках пока, а дальше?

Димка презрительно сощурился, предпочитая не вспоминать, что и у него в последнее время с репертуаром было так себе.

— Так он с Фризеном работал, — пожал плечами Егор. — А у него почти все проекты — либо народники, либо провальные. Аудитория — домохозяйки и старушки. А Леше славы хочется.

— Он сейчас очень психованный…

— Да фиг с ним, — отмахнулся Егор. — Он всегда психованный. Еще не хватало голову забивать проблемами Чулкова… Ты-то как? Выглядишь неважно.

— Ночь почти не спал, — пожаловался Димка. — До утра дебилы какие-то доставали по телефону. Всякую пургу несли, пока орать не начал. А потом ржали в трубку, и вообще…

— Дим, это ж пранкеры, — поморщился Егор. — Ты как маленький. С ними нельзя так. Потом выложат в сети, как ты верещишь, поднимут на смех. Их самих грузить надо, причем вежливо. Тогда отстанут.

— Хорошо тебе, — вздохнул Димка. — А я вежливо грузить не умею.

— Так учись. Надо же когда-то начинать. А то будешь как Чулков…

Догладив рубашку, Егор тут же надел ее, оглядел пиджак и, махнув рукой, натянул поверху. Димка отошел к крохотному столику, где стоял чайник и неудобные пластиковые стаканчики, насыпал себе кофе из банки, залил кипятком из кулера, пригубил и поморщился. Кофе был слабым и невкусным, отдавал химией, как все растворимые напитки.

Два года назад конкурс был подарком, и все воспринималось совершенно по-другому. Они были моложе, глупее, и терять было нечего. Конкурсанты разбредались по морскому побережью, ходили ночью купаться в мелком Балтийским море, влюблялись наперебой, строили козни соперникам…

Но по сравнению с новой жизнью мелкие пакости коллег по сцене были сущей ерундой. Тогда еще никто не знал, кого перемелют жернова шоу-бизнеса, а кто проскочит между ними без потерь.

Вот, Димка, к примеру, выплыл.

И Егор выплыл и очень неплохо себя чувствует. Тут, конечно, папины миллионы помогли, но это, скорее, приятный бонус. Все знали, что Черский трудяга и вообще… положительный персонаж.

Не то что Димка, балбес и разгильдяй!

Время теперь другое, статус другой, обязанности и развлечения тоже другие. Более приятные, но… что-то не так.

Стерся флер юношеской беззаботности.

Димке стало грустно.

Куда все девалось? Вот Егор жениться собрался…

— Кстати, как там Алинка? — поинтересовался он. — Свадьба будет?

— Будет, конечно, — ответил Егор, но голос его звучал как-то неуверенно, и Димка это сразу почувствовал.

— Ну, колись, — пристал он. — Папашка бузит, что ли?

— Бузит, — вздохнул Егор. — Прынцессу ему подавай, чтоб границы раздвинуть, а то свое королевство маловато, разгуляться негде. Сватал за Алинкину сестрицу.

— Ты, конечно, уперся? — оскалился Димка.

Егор покрутился у зеркала, пригладил ладонью торчащий вихор и многозначительно улыбнулся:

— Я себе не враг. Ты ее видел? То-то же!

Дверь открылась, в комнатушку вошел певец Алексей Чулков.

Димка и Егор сразу замолчали.

Чулков, бросив на них презрительный взгляд, уселся к зеркалу и принялся накладывать грим.

Банкет для знаменитостей состоялся после первого конкурсного дня, когда молодые певцы веселились на побережье. Звать их на торжественное мероприятие, естественно, никто не стал — ранг не тот.

Звезды же довольно долго обсуждали понравившиеся моменты выступлений дебютантов, собственные выходы, последние сплетни, неискренне признавались друг другу в любви.

Фестиваль посетил Игорь Антошин, певец, чья звездная карьера удачно сложилась еще при Брежневе. Организаторы запланировали творческий вечер Антошина, где артисты собирались петь его лучшие песни. В другое время к юбиляру Антошину проявили бы повышенное внимание, но все были взбудоражены другим. На убеленного сединами коллегу даже не смотрели.

Среди артистов прошел слух: на фестиваль приедет миллиардер Николай Мутаев!

Мутаева среди знаменитостей видели часто.

Он знал толк в вечеринках, часто приглашал к себе артистов мирового уровня. А уж селебрити отечественного разлива мечтали попасть к нему в любом качестве! При виде Николая даже отец Егора — Александр Боталов, один из самых богатых людей Москвы, закатывал глаза и мысленно сравнивал собственные капиталы с мутаевскими. Сравнение всегда было не в пользу Боталова, тот скрипел зубами и желал конкуренту «всего наилучшего»…

В свои сорок шесть лет Мутаев был не женат, и в звездной тусовке на него облизывались хищники обоего пола.

Незамужние, да и — чего греха таить — замужние дамы мечтали прибрать к рукам этот двухметровый мешок с золотом, причем неважно в каком качестве: жены, любовницы, содержанки…

Мужчинки, чьи сексуальные пристрастия лежали в сфере своего пола, томно вздыхали, надеясь, что суровый, неулыбчивый Николай в душе все же нежен и трепетен, как первый подснежник… А то, что до сих пор не было слышно ни одной истории о его связях с мужчинами, так это просто отличная конспирация. Ведь и о его романах со знаменитыми женщинами тоже никто не слышал!

Личная жизнь Мутаева была тайной за семью печатями. Сам Николай никогда ничего не комментировал, предоставляя тусовке гадать: есть у него дама сердца или нет?

Егор на ужин не остался.

Его допекли еще за кулисами, поскольку каждый считал своим долгом поинтересоваться: приедет ли Мутаев, когда его ожидать и почему он, собственно, решил посетить достаточно второсортный фестиваль песни молодых исполнителей.

— Да откуда я знаю? — возмущался Егор в очередной раз, отмахиваясь от продюсера и, по совместительству, мужа молодящейся певицы Вероники. — Вон, у Крутина спроси или еще у кого из организаторов.

— Но ведь твой отец с ним общается, — упирался продюсер. — Разве не так?

— Может, они и общаются, но мне не докладывают. Спроси Аксинью, она с ним вроде дружит.

— Мы спрашивали. Она не знает.

— Ну, я тем более не знаю.

— Но ты же можешь позвонить отцу и спросить?..

Вытолкав продюсера за дверь, Егор закатил глаза и, вздохнув, начал рыться в карманах.

— Есть сигарета?

Димка, который снова начал покуривать, бросил ему пачку. Егор сделал пару затяжек, поморщился и раздавил окурок в пепельнице:

— Фу, с ментолом… Ты с каких пор начал курить?

— Недавно, — пожал плечами Димка. — В последнее время психую много. А сигареты успокаивают. Чего они к тебе с этим Мутаевым пристают?

— Понятия не имею.

— На банкет пойдем?

— Я не пойду, — покачал головой Егор. — Не люблю жрать в присутствии, так сказать, акул… Сейчас оттарабаню свою часть программы и свалю. Алинка вечером приедет, надо будет машину за ней отправить. Ты остаешься?

Димка кивнул.

Ему действительно хотелось посмотреть всю конкурсную программу, пообщаться с коллегами на банкете и, если повезет, познакомиться с Мутаевым. Впрочем, на это он особо не рассчитывал, но сидеть в номере в одиночестве не хотелось. Инна, собиравшаяся приехать на фестиваль, в последний момент передумала и, напутствуя Димку, посоветовала:

— Веди себя как звезда! Избавляться надо от босяцких привычек. Больше пафоса, Дима. Заведи интрижку с кем-нибудь, только не с конкурсанткой или, не дай бог, с прислугой! Выкинь какой-нибудь номер. О тебе пресса в последнее время почти не пишет, а если пишет, то глупости. На фестивале тебя должны не просто запомнить как участника, о тебе должны шуметь!

— Давай дадим денег, как обычно, и обо мне напишут, — предложил Димка. Инна покачала головой:

— В последнее время пиарщики работают как-то странно. Писать, что ли, разучились?.. Да и вообще — глупо платить за то, что можно получить на халяву. Ведущие издания сами предлагают деньги за эксклюзив, а нам, не поверишь, пока никто ничего не предложил. Знаешь, о чем это говорит?

— Знаю, — мрачно ответил Димка.

Инна скорбно кивнула:

— Увы, Димас, ты пока не артист такого уровня, чтобы тебя все хотели! И сборы это подтверждают. В сентябре будем думать, что делать дальше, а пока попробуй не опозориться в Юрмале. Заведи роман. Только, умоляю тебя, не с этой кобылой Рокси, если она туда припрется. Запомнил?

— Запомнил, — буркнул Димка, гадая, сказать ли Инне, что ему шоу-бизнес напоминает секс-пустыню. Нет, желающих всегда полно — девочек, мальчиков, — но все это пыль, мелочь, как разбросанное под ногами мятое конфетти. Кордебалет, обслуга, начинающие певички и певцы, часто стоящие в группах позади основного солиста, слишком незаметные, безликие, ненужные. Их постоянно меняют, и они, не успев примелькаться и запомниться, исчезают. Для таких роман с уже состоявшимся артистом — шанс зацепиться, остаться. Для артиста же такие романы — балласт.

Последней Димкиной любовью была Рокси.

Еще до ее ухода к Егору.

Но потом у нее начались проблемы с продюсером, и Димка, испугавшись ответственности, бросил ее. Расставание прошло болезненно, поскольку к этой яркой, сильной девушке его тянуло несмотря ни на что.

«Это потому, что я — слюнтяй, — зло думал Димка, удаляя ее фото, стирая телефоны, чтобы потом вновь добавить: — И у меня нет сил забыть ее!»

Красавица Лада не смогла затмить Рокси.

Слишком уж она была утонченной, хорошо воспитанной. С Ладой Димке было скучно, с Рокси он все время словно сидел на пороховой бочке. Ей было достаточно поманить пальцем — и Димка, забыв обо всем, бежал к ней, когда ей требовался секс, горячий, безумный и грязный. Только в постели он отрывался, делая с ней все, что захочет. С Ладой у Димки секс был всего раз, скорее из любопытства, и особого удовольствия не доставил. Разве можно было сравнивать эту мороженую воблу с бомбой по имени Рокси?!

На банкете скучавший Димка снова вспомнил о ней, почувствовав знакомое желание и даже легкое возбуждение. Однако его ждало разочарование. Высокая брюнетка, торопливо влетевшая в ресторан, оказалась лишь издали похожа на Рокси…

Димка заказал себе виски и решил выйти на балкон.

Едва он двинулся к открытым во всю ширь балконным дверям, как у входа началась какая-то суета и шум.

Димка притормозил.

В зал вломилась целая толпа: наряженная, надушенная, сверкая настоящими и поддельными бриллиантами, напоминавшая гигантского осьминога. Люди непрерывно щебетали и жались к сердцу этой шевелящейся кучки, в центре которой возвышался на целую голову мужчина лет сорока.

«Мутаев», — подумал Димка.

Так подумал не он один, потому что с негромким «ах!» к кучке вошедших бросились звезды всех рангов. Мутаев на толпу смотрел снисходительно, улыбался вежливо, но Димке показалось, что в уголке губ миллиардера кроется издевка.

«Прямо как павианы», — подумал Димка о «коллегах», и ему вдруг стало весело.

Со своего места он отчетливо видел собачью свадьбу, клубившуюся вокруг миллиардера Мутаева, и это действительно выглядело забавным. Звезды буквально встали в очередь, дабы поприветствовать Николая, подпрыгивали на месте от нетерпения, а на его свиту смотрели с дерзким вызовом.

Димка тоже посмотрел, щурясь: кто же там с ним?

Ничего неожиданного он не увидел.

Мутаева сопровождали знакомые все лица: увядающая звезда шансона Люба Ухтонская, композитор Петр Карпов, телеведущий Александр Галахов, вечная соведущая Егора Аксинья Гайчук и парочка людей с одинаково суровыми лицами — видимо, телохранители.

Меж тем Мутаев приступил к приветствиям. Теодору Алмазову он пожал руку и сказал что-то приятное, отчего певец расплылся в улыбке и даже начал что-то вещать, но Мутаев двинулся дальше. Семенящего, очень желающего попасть на глаза Николаю Лешу Чулкова ненавязчиво оттеснила охрана. Леша попробовал обойти Мутаева с тыла, но его перехватили и там. Димка фыркнул, торопливо отпил из своего бокала и, сделав независимое лицо, продолжил наблюдать.

Прибалтийская дива Элина, которую коллеги за иссохшее тельце, белые глаза и жесткий характер называли Геббельсом, протянула Мутаеву руку для поцелуя, но он, то ли не поняв намека, то ли, напротив — поняв, пожал ее совершенно по-мужски. Элина застыла с открытым ртом, потом на ее лице на мгновение появилась злобная гримаса, быстро сменившаяся приторной улыбкой тонких губ. Димка увидел, как она торопливо вытерла руку о платье и, схватив бокал с шампанским, сделала несколько жадных глотков. Белые глаза сверлили спину Мутаева где-то под лопаткой…

К Димке Мутаев не подошел, а сам он решил не уподобляться Чулкову. Чего позориться?

Не хватало еще, чтобы церберы вытолкали его взашей. Вон как зыркают глазами! Небось думают, что у каждого присутствующего под одеждой пояс шахида…

От этой мысли Димке стало еще веселее. Залпом допив виски, он поманил бармена и заказал еще.

От стойки бара Димка видел, что Мутаев добрался до юбиляра Антошина, долго тряс руку и что-то говорил. Антошин, задрав голову, смотрел миллиардеру в лицо. На его губах блуждала жалкая улыбка. Он начал торопливо шарить по карманам, выудил диск и стал совать Мутаеву в руку.

Диск Николай принял снисходительно, повел подбородком, и материализовавшийся рядом цербер вручил Антошину небольшую коробку. Николай царственно кивнул и отошел в глубь ресторана, где сверкал расшитым кристаллами пиджаком Алмазов да маялся Леша Чулков.

Антошин открыл коробочку, заглянул внутрь и вытаращил глаза. Захлопнув ее, он судорожно сглотнул и быстро подбежал к бару. Элина наблюдала за его хаотичными передвижениями, поджав губы.

— Водки мне, — хриплым голосом приказал Антошин.

Вынув из кармана коробочку и платок, Антошин нервно вытер лоб, принял от официанта рюмку, жадно выпил и, сморщившись, по-простецки занюхал рукавом, отрицательно замахав рукой на предложенные орешки, и снова открыл коробочку.

Димка скосил глаза и заглянул в обтянутое бархатом чрево.

Внутри, сверкая хромом, лежали ключи, скрепленные брелоком с логотипом «Майбаха». Димка, которому очень хотелось «Майбах», сглотнул, а потом решил напиться.

Напиваться в компании миллиардера было весело, легко и приятно. Возглас Мутаева, что он всех угощает, Димка еще помнил. Помнил, как его подвели к Николаю и тот пожал ему руку, а Димка сказал какую-то глупость. Последним воспоминанием о том вечере было громогласное приглашение:

— А поедемте все ко мне на яхту!

Звезды разразились восторженными воплями.

Димка колотил рукой по стойке бара, улюлюкал вместе со всеми, благодаря барина.

А потом все смешалось в фейерверке ночных звезд, плеске волн, какофонии музыки, врезалось в голову и взорвалось, после чего наступила темнота…

Потолок был слишком низким, стены — чересчур белыми, солнце — чрезмерно ярким.

Оно, ослепительно-белое, висело на плотной синеве неба и прожаривало комнату так, что невозможно было даже дышать. Кондиционеры никто не удосужился включить, окна оказались закрытыми. Душный воздух был пропитан перегарной вонью и чем-то кислым, вроде перепревших носков.

Димка глухо простонал.

Если меньше пить… можно валенки купить…

Так говорил замерзающий герой новогодней комедии, подпрыгивая под балконом случайной знакомой.

Валенки Димке были не нужны, но против глотка холодной воды он бы не возражал. Во рту ворочался, царапая надфилем сухое, как перец, нёбо, распухший язык…

Встать не было никаких сил.

А ведь сегодня еще выступать на творческом вечере Антошина!

Димка подготовил кавер-версию песни «Волшебная лестница», убив на запись целых два дня.

Интересно, после вчерашнего все себя чувствуют точно так же?

И что вообще произошло?

Номер гостиницы был… каким-то не таким. Стены такие же. Кровать такая же, только шкаф стоит не с той стороны и окно не на месте. А еще картина… У Димки перед глазами висело изображение приморского бульвара, а тут — репродукция «Подсолнухов» Ван Гога. И раскрытый чемодан, валявшийся у стены, был чужим.

Вот тебе и приплясывающий недотепа с Третьей улицы строителей… Неужели вчера, набравшись виски у всесильного Мутаева, Димка тоже улетел в Ленинград, к незнакомой Наденьке?!

Подумав о Наденьке, Димка вдруг сообразил, что в кровати он не один. Неясный фон за спиной вдруг трансформировался в четкое похрапывание. Под одеялом лежало нечто неизвестное, мерно дышало Димке в спину, и от чужого горячего тела простыни были влажными.

С трудом ворочая отупевшими от выпитого мозгами, Димка пытался припомнить, с кем вчера крутил амуры, но последнее воспоминание было — мерная качка яхты, на которой его немилосердно тошнило.

Вроде были танцы…

…Аксинья Гайчук очень плохо танцевала стриптиз, виляя тощими бедрами перед носом миллиардера Мутаева. Оркестр играл цыганочку… Тут-то и вышел Димка, и выдал все, на что был способен! Следующее видение — изрядно пьяная прибалтийская дива по прозвищу Геббельс спит на узком диванчике, неприлично разбросав ноги…

И с кем же он провел эту ночь?

Простое решение — обернуться — Димке в голову почему-то не пришло.

Он перебирал бы персонажей ночной вакханалии еще очень долго, если бы неизвестное существо в постели не завозилось и не положило на него тяжелую, как полено, липкую горячую ногу, прижимаясь теснее.

Но это было еще не все.

В ягодицы уперлось что-то твердое…

Рискуя свернуть шею, Димка с ужасом обернулся назад, натолкнувшись на совершенно бессмысленный взгляд телеведущего Александра Галахова.

— С добрым утром, — выдохнул Галахов и, прижавшись к Димкиной спине, небрежно чмокнул его в шею.

Хрюкнув от ужаса, Димка с пару секунд не двигался, а потом осторожно сунул руку под одеяло.

Трусов не было.

Блин! Блин блинский!!!

Он плавно вытек из-под размякшей тушки Галахова и чуть слышно простонал. Надо же было так напиться! В хлам, в сиську, да еще позволить поиметь себя известному телеведущему, вполне себе «брутальному мачо», написавшему книгу о своих победах над женским полом.

Неудивительно, что женский пол никогда о достоинствах Галахова не рассказывал…

Когда Димка подумал о том, что будет, если пронырливые журналисты узнают о его связи с Галаховым, ему стало плохо.

Старые сплетни о романе с покойным продюсером Люксенштейном поутихли, однако пресса упорно выискивала намеки на Димкину гомосексуальность, приписывая в любовники то одного, то другого артиста.

Журналюги просто помешались на этом, даже Егору не удалось избежать подозрений!

Слишком многие знали, через какое место попадали молодые мальчики к Люксенштейну, запускавшему их на невероятную орбиту славы. Стоило отказать продюсеру, и тот безжалостно сбивал своих протеже ракетами «земля — воздух», и даже отголоски былой славы не могли поправить ситуацию.

Димке приходилось терпеть притязания продюсера два года, два долгих года, после которых никто не верил в его традиционные и вполне мужские взгляды. Даже Рокси воспользовалась этими слухами, когда у них с Димкой случился бурный роман. Своему покровителю она открыто говорила: «Еду на курорт с Димкой. Не переживай, дорогой, он же педик!»

Злые языки поутихли совсем недавно.

Достаточно было одной капли, чтобы вновь раздуть этот тайфун сплетен и слухов.

В животе крутило от выпитого, а может, и от противоестественного секса. Надо ж было так нажраться!

Штаны валялись на полу, рядом с кроватью, трусы остались внутри них. Чуть дальше, у тумбочки, слипся сброшенной змеиной кожей использованный презерватив. Вот дерьмо…

Рубашки, которую он надевал вчера, нигде не было видно. Торопливо натянув брюки, путаясь в штанинах, Димка нашел свои туфли, один носок и бросил торопливый взгляд в окно.

Пейзаж, по крайней мере, был вполне знакомый. Выходит, они все-таки в гостинице.

В кармане нашлась карточка от номера, бумажник и мобильный с двенадцатью пропущенными вызовами, но проверять — от кого — было некогда.

Под балконом негромко переговаривались люди.

Открыв дверь, Димка осторожно выглянул в коридор, а потом опрометью бросился к лифту. Не хватало еще, чтобы кто-то видел, как он выходит из номера Галахова.

И только когда створки кабинки закрылись, Димка перевел дух и мрачно подумал, что требование Инны завести случайный роман он исполнил самым экстравагантным образом.

Шел третий конкурсный день.

Жюри уже определилось в выборе фаворитов, кому достанется Гран-при, было ясно как божий день. Конкурсанты тоже это знали и не особо волновались. Победа на этом фестивале, в общем-то, уже лет пятнадцать ничего не значила, не прибавляла популярности, не давала путевку в жизнь.

Что — конкурс? Ну, заветная статуэтка из рук мэтров отечественного шоу-биза…

А дальше?

Нет денег — нет клипов, нет ротаций на радио и телевидении. Никто не пустит победителя в эфир только потому, что он талантлив и даже чего-то там выиграл. Кто-кто, а Димка это знал прекрасно!

Когда он сам впервые участвовал в конкурсе, все было решено заранее. В его задачу и не входило побеждать. Хотя и тогда конкурс молодых исполнителей страна смотрела с большим энтузиазмом, чем теперь.

До чего время быстро летит…

Два года назад ему пришлось запрыгнуть в уходящий эшелон прибалтийского фестиваля на полном ходу, потому что отказать Димкиному продюсеру никто не мог. Вот так и вышло, что участников стало не пятнадцать, согласно давней, еще советской, традиции, а шестнадцать.

Впрочем, может быть, и тогда страна, пресытившаяся обилием концертов по телевидению, конкурс смотрела не слишком охотно. Поднадоело, знаете ли, одни и те же лица видеть, с одними и теми же песнями — а мэтры не упускали возможности появиться в кадре!

Но тогда Димке все было внове, и на любую возможность где-то засветиться он реагировал со щенячьим восторгом, думал о том, как бы спеть получше, не трястись от направленных в лицо камер, не думать о палящих прожекторах, за которыми — о ужас, — сотни чужих лиц!..

На концертах он долго не мог привыкнуть к тому, что на него смотрят в упор, словно целясь из винтовки, разглядывают, оценивают с нехорошим прищуром и лишь потом снисходительно — так он думал — аплодируют.

Пару лет назад он боялся публики. Она, капризная, избалованная, представлялась чем-то ужасным. В зоомагазинах Димка рассматривал домашних крыс: отвратительных, белых, с лысыми розовыми хвостами и ужасными лапками, похожими на детские ручки. Зазеваешься — прыгнет такая тебе на горло и вопьется зубами в сонную артерию…

Какие там звездные статусы, о коих так беспокоилась Инна, живым бы уйти!

Два года спустя публика перестала его пугать, а вот статус всерьез заботил. Что будет, если кто-то узнает о ночи, проведенной с Галаховым?! Журналисты не дремлют, а коллеги, завистливые и злобные, как подземные тролли, с удовольствием сольют компромат.

Заголовки в газетах будут шикарные: «Роман телезвезды и молодого певца!»

«Галахов спутался с Беловым. На Юрмальском фестивале звезды спали в одном номере!»

«Скандал! Известный телеведущий оказался геем! Он спит с бывшим любовником скончавшегося продюсера!»

И тому подобное…

Всем было известно, как делали карьеру у ныне покойного Люксенштейна. До Димки у него подопечными были Владик Голицын, группа «Тротил» и еще с десяток менее раскрученных проектов. Только парни. Вылетая из его койки, они вылетали из ротаций. Был Голицын — и нет Голицына. Говорят, поет в ресторанах свои еще не совсем забытые хиты, пытается выступать в провинции. Публики на концертах — полтора человека. А ведь еще совсем недавно он пел в Кремле, не вылезал из эфиров…

При мысли о том, что скандал в прессе погубит его карьеру, Димка поморщился.

Целый день он избегал встреч с Галаховым — благо тот ни на шаг не отходил от Мутаева, заглядывал миллиардеру в рот, что при его росте было весьма проблематично, принужденно смеялся и сыпал замшелыми остротами. Очень хотел понравиться…

Мутаев вежливо улыбался и терпел. Несмотря на свои миллионы, или даже миллиарды, он был достаточно хорошо воспитан.

Дожидаясь за кулисами своего выхода, Димка горел желанием поскорей «отстреляться», чтобы потом сбежать к морю.

Егор вновь вел первую часть концерта, где звезды чествовали юбиляра Антошина, исполняя его хиты. Судя по тому, что никто из отдыхавших на яхте Мутаева в ту злополучную ночь не подошел к Димке с ехидным комментарием, его эскапада с Галаховым прошла незамеченной. У него даже появилась робкая надежда — вдруг пронесло?

Наложив грим, Димка вышел из гримерной, перемещаясь ближе к сцене. Там, ожидая, когда допоет белоглазая Элина, стояли Егор и Аксинья Гайчук, покуривая и беззлобно переругиваясь друг с другом. Судя по пластмассовым интонациям, они репетировали спич, который собирались произнести на камеры.

— …Почему я всегда должна выглядеть стервой? — донеслось до Димки. — Гош, может, мы тут как-то переиграем?

Голос Аксиньи звучал напряженно.

Егор пожал плечами:

— Мне, собственно, все равно. Можешь выставить стервецом меня.

— Тебя выставишь, как же, — отмахнулась она. — Себе дороже выйдет. Я, пожалуй, не буду с тобой вести «Хит года». Опять опустишь ниже плинтуса.

— Ксюх, иди в баню уже, — раздраженно ответил Егор. — Если сейчас будем импровизировать, посыплемся. Тебе оно надо? Давай уж по сценарию. Раньше сядем, раньше выйдем. У меня Алинка в зале, хочу прижаться к родном плечу.

— Хорошо тебе, — позавидовала Аксинья. — Я бы сейчас тоже прижалась к родному плечу. К Мутаеву, например.

— Ты не достанешь ему до плеча, — рассмеялся Егор. — Прижимайся к коленкам. Но он сразу заподозрит, что ты, как судья Крикс, любишь его миллионы.

— А что делать, — капризно сказала Аксинья. — Я девушка бедная, сама себе на жизнь зарабатываю…

— Бедная она, — фыркнул Егор. — Тебе папочка кубышку набил еще в младенчестве.

— Кто бы говорил… — прищурясь, парировала она и вдруг заметила подошедшего Димку: — О, привет, Димас!

Егор тоже увидел Димку, но ответить не успел. Элина под вялые аплодисменты ушла со сцены. Аксинья вытолкнула Егора из-за кулис. Элина пронеслась мимо Димки раздраженная, как фурия. Следом бежал ее концертный директор, униженно пригибаясь и делая жалостливое лицо. От Элины сыпались искры, в светлых глазах виднелись только черные точки зрачков.

— Надеюсь, что на записи все будет куда живее, — прошипела она. — Ты что, урод, не мог пару букетов организовать?

— Я… я… — пролепетал директор.

Лицом он работал хорошо. Даже Димке стало его почти жалко. Но тут директор стрельнул глазами по сторонам, и на короткий миг его скорбную физиономию исказила злобная гримаса.

Димка усмехнулся: тяжело тебе, любезный, под пятой Геббельса? Это еще цветочки…

У Элины каждый год новый директор. Она расправляется с ними мастерски, вышвыривая с волчьим билетом, испорченной репутацией и, если совсем не повезет, с долгами.

В начале года Элина на всю страну рассказывала о нечистом на руку концертном директоре, который запланировал левые концерты, взял под них деньги, которые потом спустил в казино, а она была вынуждена оправдываться перед людьми, купившими билеты, и спешно ехать в те города, где обещали ее гастроли. Тусовка Элине сочувствовала, а пытавшегося оправдаться директора заклеймили позором, хотя он и уверял: деньги мадам получила в полном объеме! Говорили, что теперь директор, отдав за долги квартиру и машину, работает где-то в провинции.

— Слушай, ты, — рявкнула Элина, приостанавливаясь, — я тебе что, сопля начинающая, уходить со сцены под стук собственных каблуков? Пойдешь к режиссерам, чтобы они аплодисменты подставили и морды какие-нибудь восторженные. И букеты зрители пусть несут.

— Но ведь ничего не вручили, — попробовал возразить директор.

— Вчера вручали. Смонтируйте.

— Вчера ты по-другому была одета.

— Да? — Элина остановилась и попробовала наморщить лоб, обколотый ботоксом. — Действительно… Я не подумала. Ну хорошо, пусть не вручают, пусть хотя бы несут. И смотри мне, чтобы на гала-концерте такого не было!

Не заметив Димку, Элина пронеслась мимо. Концертный директор плелся следом, как побитый шут.

Димка презрительно фыркнул.

Кончилось твое время, Элина.

Уже цветов не несут. Надо, как некоторые, самой в зал ходить, собирая со зрителей дань в виде букетов, хоть это и выглядит сплошным позорищем. Сам он к цветам был равнодушен. Что толку, если их все равно приходилось оставлять в гримерных, гостиницах городов, где выступал! Не тащить же их в Москву или в тур?

Часто в цветы вкладывались записки, фотографии, исписанные кривым почерком, разрисованные сердечками, розочками, со слюнявыми отпечатками губ, вымазанных красной помадой. Димку такие послания забавляли в первый год, теперь он выбрасывал их, не читая.

Конкурсанты маялись на лужайке. Артисты бродили за кулисами, поглядывая на сцену. Выступившие возвращались в зал, чтобы досмотреть программу. Димке хотелось на волю. Атмосфера закулисья спокойствия не прибавляла.

Еще и петь вживую.

Блин!

Обычно на федеральных каналах большие концерты проходили под фонограмму, но тут приходилось давать мастер-класс новичкам.

Вот смеху будет, если у него от волнения горло сведет…

Егор и Аксинья, оттарабанив свой текст, пошли за кулисы. Димка подумал, что надо бы спросить, не хочет ли Егор прогуляться на пляж, но не успел. Чья-то рука схватила его за локоть и потащила в темноту. Обернувшись, Димка очутился лицом к лицу с Галаховым.

— Надо поговорить, — сказал он. — Чего ты от меня бегаешь?

— Ничего я не бегаю.

— Да ла-а-адно?

Под лестницей, куда Галахов запихнул Димку, было темно, пыльно и душно. Только каблуки танцоров кордебалета стучали звонко: цок-цок-цок. Над головой нависал низкий кривой потолок, и высокий Димка стоял, согнув голову. Со стороны казалось, что он униженно кланяется важному Галахову.

Галахов в блестящем белом костюме под лестницей выглядел неуместно. Димка с ненавистью посмотрел в его лицо, оценил глумливую ухмылку и мстительно пожелал ему зацепиться за гвоздь, прислониться к стене и напрочь угваздать это шелковое великолепие.

— Что ты, как не родной, право слово, — тихо сказал Галахов и даже руку потянул к Димкиному лицу.

Димка отбил ее.

Лицо Галахова вытянулось:

— Ты чего?

— Ничего. Чё ты лезешь?

— Я поговорить хотел.

— Ну так говори. У меня выступление, между прочим.

На Галахова нарочитая Димкина грубость не подействовала. Он вытащил из кармана очки, потер стекла о белоснежный рукав, нацепил их на нос, отчего маленькие глаза сразу стали казаться более выразительными и жесткими.

— Ну, и чего ты ершишься? — миролюбиво спросил Галахов. — Я, между прочим, тебя везде искал.

— Зачем?

— Как это — зачем? Ты мне очень понравился. Мы могли бы встречаться. Тайком, конечно, но регулярно. Найти нормального парня из тусовки тяжело, они болтливы. А нам это не надо, верно?

— Мне это вообще не надо, — грубо сказал Димка и попробовал выйти, но Галахов не пустил.

— Ой ли? — насмешливо сказал он. — Так уж и не надо? Вроде бы ты не очень сопротивлялся. Если уж быть откровенным, совсем не сопротивлялся.

— Я пьяный был, — буркнул Димка. — Не соображал ничего…

— Ну-ну, — фыркнул Галахов. — Совершенно не соображал секунд десять, а потом начал активно подмахивать. Дело привычное, да?

Димка стиснул зубы от злости, подавив желание стукнуть Галахова по носу, и снова сделал попытку пройти, но тот не дал.

— Ну ладно, — примирительно сказал Галахов. — Чего ты? Тебе же понравилось со мной. Так почему бы нам не стать друг другу чуть ближе?

— Оно мне надо? — процедил Димка сквозь зубы.

— Я кое-какой вес имею. Пробью тебе эфиры по льготному тарифу, а то и вовсе даром. Подумай.

Сверкнув белозубой улыбкой, Галахов выжидающе уставился на Димку, а тот, задыхаясь от бессильной злости, хотел уже пихнуть телезвезду в грудь, да так, чтобы тот впечатался спиной в грязную стенку, а еще лучше — шмякнулся на пол, в пыль!

Но волшебное слово «эфиры» остановило, помахав перед глазами предупреждающим шлагбаумом.

Эфиры. Льготный тариф. Или вообще бесплатно.

Если, конечно, постараться.

Когда-то уже озабоченный своим здоровьем Люксенштейн начал подкладывать Димку в постель к совершенно незнакомым мужикам, занимавшим высокие должности на телевидении и даже в правительстве. Наверное, он по-своему любил молодого неопытного артиста и, предполагая, что скоро умрет, стремился подстраховать любимчика.

Никакой благодарности за это Димка не испытывал.

После смерти Люксенштейна ни один из потных волосатых мужиков, которых он ублажал в койке, на помощь так и не пришел. Хорошо еще, что Инна вовремя подвернулась…

Мысль, что ему придется снова кувыркаться в постели с мужчиной, в восторг не приводила. Ладно, тогда он был пьян, но теперь…

Эфиры. Главный канал страны.

Кремлевский дворец. «Голубые огоньки».

Через полтора месяца начнется новый сезон — сумасшедшая гонка. В октябре-ноябре — повальные съемки к новогодним праздникам. Если Галахов озлобится, он запросто выкинет Димку из эфиров. Характер у него пакостный, это все знают…

Что там говорил Егор про судью Крикса? Что сказала ему донна Роза Дальвадорес?

«…Я тебя поцелую… Потом… Если захочешь…»

Эфиры придется отрабатывать.

Подчиняться чужом графику, прогибаться и терпеть, а ведь он уже не мальчик.

Он — звезда!

Вот только Галахов тоже звезда, и в его власти вышвырнуть Димку отовсюду, состряпать пару сюжетов и погубить его карьеру…

Ну почему им вечно помыкают?!

Никто никогда не посмел бы подойти с таким предложением к Егору и предъявить ему ультиматум. Дело даже не в папе-олигархе, просто Егор так себя держит, что не подступишься. А если кто-то его не устраивает — вышвыривает из своей жизни, щелчками, как шашки во время игры «в Чапаева».

Год назад Димка и Егор работали в мощном чёсе по просторам страны. В одном из паршивых отелей где-то в провинции, от скуки, они играли найденными шашками «в Чапаева». Димка признался, что понятия не имеет, кто такой Чапаев и его верный Петька. Вроде бы герои анекдотов, как канувшие в Лету «новые русские» в вечно малиновых пиджаках…

Егор был шокирован.

— Ты еще более дремуч, чем я думал! — воскликнул он и тремя щелчками разбил Димкину армию.

От людей в своей жизни Егор избавлялся так же.

Щелк-щелк — и нет бывшего друга Антона, бывшей девушки Аллы. Слетели с доски в забвение. Больше о них Егор никогда не вспоминал, во всяком случае, при Димке.

Как бы ему хотелось уметь вот так… Щелк! И нет Галахова с его лоснящейся мордой. Но эфиры, эфиры… Кому ты нужен без эфиров? Провинциальным домам культуры? Зрители с букетами ромашек и бархатцев, выдранных из колхозной клумбы, девчонки с застиранными лицами, блеклыми волосами и ресницами, орущие под окном гостиницы. В номере нет горячей воды, праздник, если есть холодная…

— Ну, малыш, что ты дуешься, — тихо сказал Галахов и провел ладонью по Димкиной щеке. От пальцев несло французским одеколоном и лихорадочным жаром.

Димка содрогнулся.

«Эфиры! — пролепетал умирающий здравый смысл. — Деньги! Сумасшедшие деньги за участие во всех рейтинговых передачах!»

Нет уж!

Он хотел ударить Галахова, но тут наверху зацокали каблуки, и в голову пришла спасительная мысль, а перед глазами возникла грузная фигура бразильской псевдомиллионерши с кувшином в руке и ее трогательное танго.

«Я поцелую тебя… Потом… Если захочешь…»

Воспользовавшись моментом, Димка ловко проскользнул мимо Галахова, сообразив, что ему можно просто не отвечать.

По крайней мере сейчас.

В последний конкурсный день, выпавший на воскресенье, Димка пребывал в омерзительном настроении. Мало того что Галахов продолжал преследовать его, то названивая на сотовый, то словно невзначай оказываясь рядом на вечеринках, так еще и оказалось, что Димка остался без денег.

Бумажник с кредитками пропал.

Обнаружилось это утром, когда Димка, позавтракав в отеле, попросил к вечеру прислать ему счет. Большинство артистов предпочли улететь в понедельник, на более удобном рейсе, в компании миллиардера Мутаева. По слухам, кое-кому Мутаев уже пообещал некие прожекты, отчего остальные скрипели зубами и удваивали усилия по охмурению денежного мешка. Если бы в Юрмалу приехала Инна, Димка наверняка ввязался бы в эту гонку, но в одиночку льстить Мутаеву он не отваживался, боясь ляпнуть какую-нибудь глупость.

К Егору Мутаев подошел сам, когда он, Алина и Димка завтракали в ресторане, дружески пожал руку и даже по плечу хлопнул, Алине кивнул царственно, на Димку даже не посмотрел.

— Как отец? — спросил Мутаев.

Егор пожал плечами:

— Да что ему сделается? Качает бабло.

— Молодец, — похвалил Мутаев, улыбаясь крокодильей улыбкой. — Буду в Москве, заскочу. Ты, я слышал, жениться собрался?

Егор улыбнулся, накрыл руку Алины своей и кивнул.

— Ну, подарок за мной, — сказал Мутаев.

Осмелев, Димка вдруг решил подать голос:

— А вы когда же? Тут столько желающих. Одна только Аксинья чего стоит…

— Мне давно известно, сколько стоит Аксинья, — холодно ответил Мутаев и ушел.

Димка покраснел и начал теребить под столом пальцы, обрывая заусенец. С ним уже давно никто не разговаривал вот так — с холодным презрением, указывающим на его ничтожество. Отец Егора, миллионер Боталов, тоже всегда смотрел на Димку как на грязного кота, случайно попавшего в дом…

Хорошо Егору, подумал Димка с внезапной завистью. А ведь Димка популярнее его и за концерты получает куда больше, чем Егор за корпоративы! Вот только Егору не надо платить зарплату музыкантам, не надо тратиться на клипы и запись песен. Что заработал — то его, белым или, что гораздо чаще, черным налом, в конвертике. Откатался полгода на «Лексусе» и уже собирается покупать новую машину, о чем сообщил с легкой небрежностью. Димке хотелось «Лексус» или «Майбах», но ездить приходилось на «БМВ» не самой последней модели, взятой в кредит. Хорошо, что квартира в Москве теперь есть, большая, просторная. Правда, мебели раз-два и обчелся, да и та вся из «Икеи». Никаких излишеств. Никаких Людовиков XIV, кресел в стиле ампир и кроватей с балдахином по заоблачной цене…

В прошлом месяце Димку попросили сняться для передачи в домашних условиях. Отказываться от съемок было глупо. Результат оказался неудачным. Димка договорился с Егором, привел съемочную группу к нему, распихал по углам приметные вещи, вроде фотографий. Однако бывалых журналистов провести не удалось.

— Странно, — хмыкнула модная девица с бриллиантом в пупке, — а я думала, тут Черский живет.

Димке пришлось выкручиваться, рассказывать, что у него ремонт, но выглядели его оправдания жалкими…

Вспомнив об этом, он помрачнел.

— Чего скуксился? — спросил Егор.

— Да так, — улыбнулся Димка. — Вспомнил, как все начиналось. Тяжелое было время.

— Ну, карьеру никто легко не делал, — произнесла Алина.

От этих слов у Димки вдруг помутилось в голове. Вцепившись в заусенец, он дернул его так, что из пальца потекла кровь. Хорошо говорить тому, кто, как Егор, сразу получил все от папочки, или как Алина, занявшая теплое место в холдинге богатого дядюшки! Сидит тут, щуря бесстыжие глазки, и рассуждает…

Что она знает о карьере?!

— Мы с Димкой носились, как савраски, — сказал Егор. — Я в газете работал, хотел мир перевернуть в одиночку. Только потом понял, что папашины бабки могут сильно облегчить жизнь. Глупо отказываться. А сперва — жизнь на зарплату, интервью со звездами… Вон, Алмазов со мной за ручку здоровается, лыбу давит, а однажды чуть не порвал.

— Да я такая же была, — рассмеялась Алина. — Тоже ведь не сразу к дяде на работу попала. Мы тогда фигово жили. Папенька весь в цифрах, маменька — в новой любви. До меня дела никому не было. А я в университет шла и думала: купить бы сосиску прямо у метро и сожрать!..

— Да ладно? — не поверил Димка. — Ты мечтала о сосисках?

— Еще как мечтала. Полгода, наверное, жили на одном геркулесе. Бодяжили с бульонными кубиками. Господи, как я ненавидела свою жизнь… Знаете, я ведь даже подъезды за деньги мыла, потому что денег на помаду не было. Думала: чего мы поперлись в эту Москву?!

— А я Егора обжирал, — вспомнил оттаявший Димка. — Мы с Маринкой этажом ниже жили. Она часто меня домой не пускала, когда очередного хача приводила. Я на лестнице спал, пока Егор не въехал. Прибегу к нему, он яишенки пожарит — и на работу. А я — спать, в тепле и сухости…

После завтрака Егор и Алина отправились прогуляться.

Димка пошел к себе, но у выхода его подкараулила журналистка: белесая, тощая, с длинными волосами, и сунула ему в нос диктофон.

— Здравствуйте, Дмитрий. Скажите, как вы находите нынешний фестиваль?

Придав лицу значимость, Димка забубнил, что все было на редкость хорошо организовано, прошло великолепно, конкурсанты блистательны, и сегодня наконец-то станет известно, кто из них стал победителем, ля-ля-ля, жу-жу-жу. Бубнил он так минуты три. Лицо журналистки скучнело и вытягивалось.

— Ну, нет, это не пойдет, — поморщилась она и отодвинула диктофон. Димка даже слегка вытянул шею, словно привязанный невидимым поводком.

— Что «не пойдет»? — удивился он.

Журналистка махнула рукой, словно отгоняя муху:

— Ну… вот это вот. Сопли в шоколаде. Расскажите лучше о каком-нибудь скандале. А то все как сговорились: все прекрасно, все хорошо, все в восторге… Тьфу! А нам жареные факты нужны. Скажите, правда, что Гайчук и Черский любовники?

— Любовники? — переспросил Димка. — Нет, неправда. Но это вы лучше у них спросите.

— А вы любовники?

— С кем?

— С Гайчук?

— Вы в своем уме?

— А с Черским? Вы же давно дружите…

Димке захотелось стукнуть ее по носу.

Но вспомнив, что бить журналистов — прерогатива Алмазова, он грубо сказал:

— Нет, неправда. Всего доброго.

Журналистка кричала что-то в спину, но Димка сделал вид, что не слышит, а охрана внутрь настырную «акулу пера» не впустила.

Настроение тем не менее было испорчено.

А в номере, бегло глянув на выставленный счет, Димка обнаружил, что бумажника нет.

Паспорт, к счастью, оказался на месте, лежал в сейфе, как миленький. Перевернув номер вверх дном, Димка констатировал: деньги пропали. Сперва он облаял по телефону администратора, потом прибежавшую со слезами на глазах горничную. Выдохшись на директоре отеля, Димка сел в кресло и стал думать.

Деньгами он, в общем-то, не пользовался с того дня, как ездил на яхту Мутаева. Проснувшись в номере Галахова, Димка сбежал практически без одежды. Потом отлеживался в номере, вечером выступал на концерте, после чего сразу пошел спать. За завтраком расплатился Егор, что никого не удивило: он часто платил за всех. Димка съел только сандвич с ветчиной и выпил чашку кофе, так что при расчете он даже не подумал заглянуть в карман. Оглядев раскиданные по полу вещи, он нахмурился.

Не хватало не только рубашки, оставленной в номере Галахова.

Не было еще и легкого светлого пиджака от Дольче и Габбана.

И куда он делся?

Сосредоточившись, Димка вспомнил. Перед вечеринкой пиджак на нем точно был. Выпивая у стойки, он расплачивался с барменом и — да, точно, вынимал из внутреннего кармана бумажник.

А потом Мутаев потащил всех на яхту.

Дальше — провал и позорное пробуждение в номере Галахова.

«Может, твое барахло в его комнате?» — ехидно осведомился внутренний голос.

В узких коридорчиках стояли тележки со свежими простынями, полотенцами, флакончиками шампуня и геля для душа. Трудолюбивые горничные убирали номера и, сталкиваясь с постояльцами, старательно опускали головы, отводили глаза, стеснительно улыбались, стараясь вжаться в стену.

Постояльцы бывают разные, неважно, в каком они статусе. Иной раз такого отчебучат, что ни одному человеку в здравом уме в голову не придет! Звезды в этом отношении от нормальных людей отличались весьма ощутимо, их адекватность давала сильный крен.

Алмазов мог поколотить горничных, залепить оплеуху официанту и дать пинка шоферу. Элина гасила окурки о подоконники и воровала фены — такой у нее был странный фетиш. Актер и певец Никита Бевза обожал мочиться в вазы с цветами, получая потом удовольствие от смакования публикаций о своих «подвигах» где-нибудь на последних страницах желтых газет.

Потому служащие отеля осеняли себя крестным знамением, когда очередной фестиваль подходил к концу.

То, что из номера Димы Белова пропал бумажник с кредитками и крупной суммой денег, знали все. Потому при виде Димки горничные торопливо убирались с его дороги.

Мало ли что звезде придет в голову…

Плескалось в мелком Балтийском море солнце, уже плавно катившееся к осени. Для артистов это было сигналом: начинается новый сезон. Время ярких нарядов, свежих хитов, а вскоре — дикой новогодней гонки. Юрмала — это начало, сигнал к пробуждению от летней жаркой дремы. Забег на короткую дистанцию перед марафоном.

Добравшись до номера Галахова без приключений, Димка занес руку, чтобы постучать, но в последний момент струхнул.

Что сказать?

«Привет, не у тебя ли я забыл свой бумажник?»

«У меня. А также трусы и презервативы. Приди ко мне, мой арапчонок томный, обнимемся руками и ногами…»

Димка потряс головой, как отгонявший овода конь, и решительно затарабанил в дверь.

Повинуясь законам жанра, Галахов открыл ее голый.

Димка вздохнул.

Галахов вообще-то был не совсем гол. Его чресла опоясывало белое полотенце, а волосы были мокрыми. Димке показалось, что Галахов, как вещая предсказательница Ванга, предчувствовал его появление и специально просидел полдня в душе.

— Привет, — глупо сказал Димка.

Галахов не ответил, а грубо втащил его внутрь.

Димка выдернул руку из скользких пальцев.

— Я на минутку, — сказал он.

Радостная улыбка на лице Галахова подувяла, превратившись в неуверенную.

— Ты, случайно, не находил у себя мой бумажник? И пиджак.

— М-может, ты присядешь? — спросил Галахов.

Когда в его руках не было карточек со сценарием, он тушевался, превращаясь из светского льва в обычного человека.

— Некогда мне рассиживаться. Я деньги потерял. Возможно, где-то тут оставил. Ты не находил?

— Кто?

— Ты.

Галахов растерянно огляделся по сторонам.

Димка сделал то же самое.

Номер блистал чистотой. Стало быть, горничные его уже убирали. И наверняка сложили всю разбросанную одежду в шкаф.

— Нет, я не находил, — ответил Галахов и придвинулся ближе. Без стильных очков его лицо с крупным носом, маленькими глазами и вялым подбородком казалось очень глупым.

— Я по тебе скучал, — прошептал Галахов и полез целоваться.

Димка пихнул его в грудь.

— Придурок! — взвизгнул он.

Галахов неуклюже рухнул на пол, ударившись о кровать. Его лицо на миг исказила гримаса боли и злости, но Димке некогда было утешать его. Рванув на себя дверцы шкафа, он увидел — его пиджака тут нет. Шипя от ярости, Димка вылетел из номера и врезался в горничную, своротив тележку; посыпались шампуни и гели. Все еще не в силах вымолвить ни одного членораздельного слова, Димка мстительно растоптал несколько флакончиков и понесся к лифту. За подошвами его кроссовок оставалась белая пена…

Перебесившись в своем номере и еще раз обыскав его без всякой надежды на результат, Димка направился к Егору.

— Чего это на вас, Дмитрий, лица нет? — осведомился тот.

Димка огляделся.

Алина валялась на кровати и жевала яблоко, листая какой-то пестрый журнал. Чемоданы Егора стояли у стеночки строго по линейке, как в армии.

— Ты сегодня, что ли, уезжаешь? — спросил Димка.

Егор кивнул:

— Ну да, вечером. Отбарабаню первую часть концерта — и домой. Чулков, конечно, взбесится, он так рассчитывал на финал, но я его обскакал. Крутин все равно предпочитает нас с Ксюхой, так что Леша обломится. А потом мы сразу поедем в аэропорт. А ты что? Остаешься?

— Нет, я сегодня хочу уехать, — вздохнул Димка. — Если получится.

— Ну, и замечательно, — сказал Егор и безмятежно улегся рядом с Алиной. — Погоди, а что значит «если получится»? Концертик, что ли, какой намечен?

— Я деньги потерял.

— Молодец, — похвалил Егор, а встрепенувшаяся Алина спросила:

— Когда? И где?

Димка рассказал вкратце о своей беде, выбросив из повествования компромат, вроде пробуждения в номере шоумена Галахова. По его версии, после пьяной вечеринки на яхте он проснулся в своем номере, без пиджака и бумажника.

— Красавчик, — фыркнул Егор. — Паспорт-то цел?

— Паспорт в номере. А денег — ни копья. Даже за номер не рассчитаться. И сегодня, как на грех, воскресенье. Одолжишь?

— И сколько нужно, чтобы спасти отца русской демократии? — усмехнулся Егор.

— Ну, дай косарь… А почему «русской демократии»?

— Это классика, Дима, — быстро сказала Алина. — А ты кредитки заблокировал?

— Нет еще. Говорю же, сегодня воскресенье.

— Все равно звони, — посуровел Егор. — Алинка права, если с твоих карточек деньги еще не сняли, то сделают это быстро. Банк-то хоть помнишь?

— Помню.

— Хоть что-то, — вздохнул Егор. — Погоди, я Мутаеву позвоню. Может, у него на яхте твой пиджачок остался. Хотя, если бы нашли, давно бы доставили…

Егор встал и пошел звонить на балкон.

Пока убитый Димка сидел в кресле, проклиная свое разгильдяйство, Алина нашла в Интернете телефоны горячей линии банков и буквально заставила растеряху позвонить. Пробубнив данные своего паспорта, с трудом вспомнив кодовое слово, Димка стал ждать.

Поднятая по тревоге прислуга Мутаева обшарила на яхте каждый уголок. За это время Димка, Егор и Алина успели пообедать. Пока Димка доедал десерт, Егор расплатился за его номер, а Алина заказала билет на тот же рейс.

— Облом, — сообщил Егор, усаживаясь за стол. — Звонил сейчас какой-то невероятно вежливый мэн из обслуги Мутаева. Не нашли твой пиджачок, гражданин начальничок. Похорони и забудь.

— Фигово, — вздохнул Димка.

— В следующий раз будешь оставлять ценные вещи в номерах. Так что, летишь с нами? Алинка тебе билет взяла уже.

— Да куда я денусь? — проворчал Димка. — Блин, вот как один поеду, вечно во что-нибудь вляпаюсь.

— Так не езди один, — посоветовала Алина. — Погоди, ты же с музыкантами, с администратором…

— У них своя сказка, у меня своя, — скривился Димка. — Музыкантов на яхты не зовут. Меня вон тоже чудом пригласили, сам не помню как. И потом, они уже утром свинтили. Я же сегодня пою только раз, и то с местным оркестром.

— Да, тебе без няньки никуда, — рассмеялся Егор. — Надо Инне сказать, чтобы она свисток на шею вешала. Чуть что, пусть свистит.

— Зачем?

— Чтобы ты, разгильдяй с буквой «пи», лучше ориентировался в пространстве. Иди, барахло собирай, нам через час выезжать.

Димка надулся, но пошел.

А что оставалось делать?

Номер показался ему чужим и безликим, а белые стены словно издевались, усмехаясь плотно сжатыми бумажными ртами. Телефон, забытый на тумбочке, начал дергаться и распевать последний Димкин хит. Схватив трубку, он заорал:

— Алло?

В трубке хихикнули, а потом глумливый голос сказал:

— Не хотите ли купить слона?

Забыв о предостережении Егора не грубить пранкерам, Димка завизжал что-то дикое, разбавив трехэтажным матом, а потом, злобно тыкая пальцами в сенсорный экран, отключил сперва собеседника, а затем и телефон.

Чемодан не желал утрамбовываться. Вещи валились из рук.

Димка злился на весь белый свет. В момент, когда в дверь постучали, он, взопревший, был в такой ярости, что с радостью бросился открывать, горя желанием убить любого, кто пришел.

За дверью стоял Галахов.

— Я подумал, что мы не должны вот так расстаться, — сказал он и перешагнул через порог.

Димка недоуменно захлопал глазами. Уж кого-кого, а Галахова он желал видеть меньше всего.

Галахов улыбался, и его улыбка показалась Димке жалкой и омерзительной.

— Думаю, ты меня п-поймешь, — зачастил Галахов. — Ведь мы — два сапога пара. Сам понимаешь, как тяжело в шоу-бизе, когда вечно один, всегда один… Я же знаю, ты тоже один, с тех пор как умер Люксенштейн, и потом…

Он захлебнулся воздухом, закашлялся…

Этого времени Димке хватило, чтобы перехватить инициативу.

— Шел бы ты, Саша, — неприязненно произнес он.

Галахов вытаращил глаза:

— К-как это? В с-смысле — куда?

— Да на хрен, — с удовольствием пояснил Димка. — Мне до твоего поноса словесного дела нет. И до тебя тоже дела нет. Совсем.

Галахов выглядел оглушенным. Помолчав, он поднял голову и спросил с новым выражением, в котором мелькнуло что-то опасное:

— То есть ты не хочешь со мной встречаться?

— Нет.

— Почему? — тихо спросил Галахов.

Потеряв осторожность, Димка яростно прорычал:

— Потому что не хочу, чтобы каждое утро надо мной нависала твоя рожа и орала: «Добрый день, добрый день, добрый день!»

— Что???

— Тошнит меня от тебя, урод!

Галахов ответил не сразу.

Сняв узенькие очки, он с минуту протирал стекла платком. Мясистые пальцы шевелились, как жирные белые пауки.

— Тошнит, значит? — сказал Галахов ласково. — От меня? Ну-ну… Посмотрим, педрила, как бы тебе пожалеть о своих словах не пришлось.

Он поднялся и пошел к двери, задрав подбородок, бледный от ярости, только на скулах горели два лихорадочных пятна. Маленькие глаза метали молнии.

Димка посторонился и, когда Галахов уже стоял в дверях, ядовито добавил:

— Сам-то кто? Не педрила, что ли? А за меня не волнуйся. Не пропаду.

— Посмотрим, — буркнул Галахов и хлопнул дверью так, что со стены слетела картина с изображением морского бульвара.

Осколки стекла рассыпались по полу с прощальным звоном. Раздосадованный Димка подумал, что ему и это впишут в счет, да такой, словно на стене висел Айвазовский…

Недавняя беседа с журналисткой вдруг всплыла в голове. Свирепо оглядев номер, Димка пнул ни в чем не повинный диван, ушиб палец и, шипя от боли, прихрамывая, пошел в ванную.

Санузел был шикарен: с леопардовыми плитками, сверкающим глянцевым потолком и искусственными орхидеями на полочках. Не ванная, а Лувр.

Эта раздражающая роскошь вдруг взбесила Димку. Глядя на сверкающую красоту, он думал, как ему хочется выпить. А еще лучше — проглотить что-нибудь забойное, веселящее, прогоняющее тоску и злость напрочь!

Вот только, как назло, таблеток не было.

Запастись он не успел, а администратор с его полезными знакомствами уже укатил в Москву…

Сверкающая чистота снова вызвала у Димки волну бешенства. Не думая, что делает, он снял штаны и завис над сверкающей чистотой купелью.

— Хотите скандала? — сказал он, отрывая кусок туалетной бумаги. — Будет вам скандал.

Егор сидел в кресле, беззаботно болтал ногой в могучем тупоносом ботинке армейского вида, прихлебывал кофе и молчал. Секретарша, которая минуту назад поставила перед ним поднос с угощением, обернулась от стеклянных дверей с любопытством, смешанным с опаской. Судя по наливающемуся краской начальству, вскоре должна была разразиться буря.

— Что-то еще? — тихо спросило начальство.

В голосе уже клокотал шквал. Так иногда бывало, когда к начальству приходил с визитом сын. Начальство потом хваталось за бутылку, обзванивало другое начальство и жаловалось на великовозрастного балбеса, не желавшего приобщаться к папочкиной империи.

— Нет-нет, — спохватилась секретарша и так ловко выскользнула за стеклянную дверь, будто она просочилась между створками.

Дождавшись, когда секретарша отойдет подальше, Александр Боталов побарабанил пальцами по столу и ехидно спросил:

— И когда же состоится таинство?

— Там в пригласительном все написано, — ответил сын. — Ты же вроде бы читать еще не разучился.

— Не умничай мне тут, — разозлился Боталов и опустил глаза на кусочек раскрашенного картона.

Пригласительный на свадьбу сына показался Боталову пошловатым. Голуби, розочки, переплетенные обручальные кольца, витиеватый шрифт с кучей ненужных завитушек…

— Докатился, — проворчал Боталов, щурясь и отодвигая пригласительный подальше от глаз. — Родной сын, вместо буханья в ноги к создателю с просьбой благословения, приносит бумажку в конверте. Чего, просто не мог сказать?

— Ты же все время занят, — пожал плечами Егор. — А так я сейчас твоей секретутке на выходе эту бумажку суну, а она тебе в нужный момент напомнит: так, мол, и так, Александр Владимирович, не велите казнить, но завтра ваша кровиночка под венец идет. Купите комплект постельного белья в подарок и телевизор фирмы «LG».

— Ты бы еще СМС послал, — буркнул Боталов. — Совсем распоясался. Мало тебя в детстве лупили.

— Ой, мало, — вздохнул Егор. — Рос небитым, непуганым, как мимоза, поскольку папахен мой бросил сироту в младенчестве да уехал денежку делать.

— Помолчи, мимоза, — скривился Боталов, еще раз оглядел сына с ног до головы и вдруг рявкнул: — Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты ко мне на работу являлся прилично одетым?! А если тут мэр окажется или, чего доброго, сам… В следующий раз велю охране тебя не пускать.

— Не думаю, что мэра или «самого» шокируют мои штаны, — спокойно ответил Егор. — Так что не финти тут, что мой вид тебя огорчает.

Боталов встал с места и подошел к громадному, во всю стену, окну, за которым простиралась Москва. С двадцатого этажа столица казалась куда внушительнее. Куда ни глянь, крыши, шпили, башни из бетона и стекла: белого, синего, зеленоватого…

Красотища.

Люди внизу маленькие, как букашки. И бегают так же по своим букашечьим делам — кто пешком, кто на машинках, которые с этой захватывающей дух высоты кажутся крохотными и смешными.

На дворе сентябрь, деревья еще почти не тронула осенняя желтизна, и только небо тут, сверху, кажется слишком синим и глубоким, холодным уже по-осеннему. Солнце еще согревает землю, а она тянет тепло откуда может, словно про запас…

Напротив — здание-близнец, словно другой берег. Может, там на двадцатом этаже сидит такой же человек, с теми же проблемами, как в фильме о двух мафиози, которые от страха быть убитыми не выходили из зданий-близнецов, сверлили друг друга ненавидящими взглядами и наняли в итоге одного и того же убийцу друг для друга.

Протянуть бы между небоскребами мостик и бегать туда-сюда, воспитывая характер. Авось извечный страх высоты съежится и оставит в покое…

Боталов глянул вниз, чувствуя, как у него привычно захватило дух, и потрогал холодное стекло кончиками пальцев.

Смотреть вниз — страшно. Будто бы и нет этой невидимой преграды. Один шаг — и пропасть.

— Ну, и чего ты так психуешь? — миролюбиво осведомился Егор. — Я понимаю, конечно, что ты моего брака не одобряешь. Но жениться, чтобы ты поправил финансовые дела, я тоже не хочу. В конце концов, ты моих женщин никогда не одобрял.

— Потому что спишь с кем попало…

Егор не ответил. Боталов спиной почувствовал нарастающую волну его раздражения и торопливо пошел на попятный. Ссориться со строптивым сыном не хотелось.

Взаимопонимания с Егором так и не удалось наладить. Не получалось семейной близости, хоть тресни!

Боталов часто думал: надо было отобрать сына у бывшей жены, увезти в Москву и воспитывать самостоятельно. Может, получилось бы из него что-то более живое и человечное. Но каждый раз, задумываясь об этом, он с горечью одергивал себя: куда было забирать?

Сначала он и сам мыкался по съемным квартирам, дерганый, злой, вечно занятый. Боталова двадцатилетней давности не волновало качество снимаемой жилплощади. Был бы душ и кровать, в которую он падал сбитым летчиком и засыпал мертвым сном. Брать в эту жизнь кроху сына казалось нереальным. Не няньку же нанимать…

Потом стало легче, но тут уже он сам, вкусив красивой жизни, пустился во все тяжкие, женился второй раз и радовался, когда Инна родила дочь. Однако про сына, оставленного в холодном Новосибирске со Снежной королевой, коей была его бывшая, не забывал.

Империя, созданная за двадцать лет, нуждалась в наследнике.

Он вызвал Егора в Москву «погостить», заранее зная, что после столицы тот не захочет возвращаться в Новосибирск. Однако недооценил упорства бывшей. Снежная королева постаралась на славу. В Москву приехал Кай. С утонченными манерами, железным характером и ледяным сердцем.

В компании сына Боталов часто чувствовал себя неуютно. Все мерещилось: Егор осуждает его за прошлое и, наверное, никогда не простит. А если бы он еще знал наверняка, как погибла его мать…

Мысли о смерти бывшей жены оказались лишними. Сердце скакнуло вверх, застряло в горле. Боталов бросил взгляд вниз и почувствовал дурноту. Там, за окном, манила синяя пропасть, сужавшаяся книзу.

Стекло оставалось холодным, и Боталов приложил к нему пылающий лоб.

Женится он…

Вот паршивец! И ведь ничего не поделать…

— Помощь нужна? — глухо спросил он. — Денег дать или с организацией помочь…

— Спасибо, мы уже все оплатили, все организовали, — холодно ответил Егор. Его раскачивающаяся нога в надраенном ботинке на миг замерла, а потом продолжила замысловатую синусоиду. — Алинка в организации чего-либо большой спец, а уж если речь идет о ее собственной свадьбе, тут ей вообще нет равных! От тебя требуется только присутствие и слезливая речь. Большого приема не намечается, мероприятие будет весьма камерное, человек на сорок-пятьдесят. Ну а сразу после свадьбы мы уедем во Францию на пару недель. Потом уже некогда будет — сезон и все такое…

— Сорок человек? — удивился Боталов. — Это что, только родня, что ли?

— Ну да. Еще друзья с работы. Придут, подарят наборы сковородок и прочее. Родня в основном с Алинкиной стороны. Сам понимаешь, мне особо позвать некого.

Боталов крякнул и решительно повернулся.

— Вот что, — сказал он. — Раз уж ты отказался от династического брака, то хоть папиными связями не пренебрегай. Скажи Алине, чтобы позвонила мне. Организуем все в лучшем виде. Гостей позовем не только приятных, но и полезных. С большими возможностями.

— Пап, не начинай, — поморщился Егор.

— Так, помолчи на отца! Папа знает, папа пожил… Не хватало еще, чтоб про моего сына сказали, что он нищий. Когда у нас свадьба? Тридцатого? Отлично, еще пара недель есть.

— Мутаев, кстати, грозился быть, — вспомнил Егор. — Еще в Юрмале обещал.

— Вот, — обрадовался Боталов. — Ведь можешь, когда захочешь. Значит, позвонишь ему… Нет, лучше я позвоню. А то ляпнешь еще чего-нибудь не то.

— Ну да, — лениво протянул Егор, — миллионеры — натуры тонкие, к ним особый подход нужен, деликатный. Кстати, раз уж мы о деликатности заговорили… Ты бы сел, что ли…

Незнакомые нотки в голосе сына встревожили Боталова. Он опустился в кресло и недоверчиво посмотрел на Егора:

— Ну?

— Тут такое дело, — замялся Егор. — Не знаю даже, как сказать… Ну, в общем, ты скоро станешь дедом.

Больше всего Егор не любил, когда кто-то нарушал его планы, пусть даже этим кем-то был родной отец. После его вмешательства стройный план предстоящей свадьбы покосился, как ветхий домик, грозя завалиться набок.

Как все хорошо начиналось!

Гостей собирались пригласить немного, даже меньше заявленных сорока человек. Узкий круг, только свои, молодежная тусовка, танцы до упада, никакого пафоса и «лиц из Кремля». Потом — спешный отъезд во Францию или Италию. Как вариант рассматривались Мальта, Кипр и Таиланд, а потом — на работу с новыми силами.

А как иначе? Сезон! В сезон надолго с телевидения никто не отпустит.

Боталов вмешался в процесс с элегантностью медведя и разнес изящную конструкцию свадьбы в щепки. Алина, делегированная в помощь свекру, звонила уже дважды, с тихим ужасом рассказывая, что все летит к чертям.

Егор слушал и злился.

На работе тоже все было не ахти. Из-за незапланированного отпуска приходилось срочно снимать и монтировать пару лишних программ на двух каналах. Кулинарная программа, которую он вел уже год, пользовалась у зрителей успехом, а новое ток-шоу должно было затмить по рейтингам аналогичное, в котором Александр Галахов успешно полоскал грязное белье селебрити.

Работы было много, и Егор, будучи не только ведущим, но и руководителем обоих проектов, катастрофически не успевал.

За окном уже давно сгустились сумерки, однако в Останкино жизнь не замирала даже по ночам. На улице гудели машины, в коридорах степенно прохаживались директора программ, носились журналисты и операторы. Голодный и злой Егор черкал сценарий.

В комнатушке, заменявшей ему рабочий кабинет, было пусто.

Почти все члены команды разошлись. Где-то бегала помощница, посланная вниз с заданием раздобыть какой-нибудь еды. Егор потер усталые глаза и, вздохнув, с тоской покосился на неразобранную стопку бумаг. В дверь поскреблись.

Он поднялся, со стоном выпрямив затекшую спину. В воображении возникла помощница Раиса с подносом в руках, заваленным всяческой снедью. Видимо, руки заняты, потому дверь не открывает…

— Иду, — сообщил он в пространство и открыл дверь.

— Привет, — улыбнулась ему навстречу Алина.

Егор моргнул пару раз, словно не веря своим глазам. Потом полез обниматься, спохватился, забрал большой пакет и снова начал тискать ее. Проходивший мимо с охапкой кассет монтажер загляделся на целующуюся парочку, споткнулся и с грохотом поронял все на пол. Канонада отрезвила Егора. Он затащил Алину внутрь и захлопнул дверь.

— Ты как тут оказалась? — спросил он удивленно.

— Я тебе поесть принесла.

Егор вытащил из пакета пару пластиковых контейнеров и кульки. Приоткрыв крышечки, он изучил содержимое:

— Сама готовила?

— Хотела бы сказать «да», но — увы. Просидела весь день на работе, оголодала как волк. Потому заказала в ресторане.

— М-м-м, форелька… Ты ела? — спохватился он.

Алина пожала плечами:

— Так, перехватила что-то в офисе. Но пахнет невероятно, так что я, наверное, у тебя половину отниму.

Он пошел копаться в шкафу в поисках чистых тарелок, но ни одной не нашел. В кабинетике, где толклись порой одновременно по пятнадцать человек, пропадали не только сигареты, еда и ручки, но и посуда.

— Чего ты там возишься? — спросила Алина.

— Тарелки не найду. Или блюдца какие-нибудь завалящие. Слушай, даже вилок нет…

— Брось все, я одноразовые захватила…

— Нет, ну мне даже интересно, они что, вместе с вилками жрут? — пробурчал Егор, захлопывая дверцу. — Вчера еще здесь была целая куча вилок… Давай я в студию сбегаю? Там полно посуды…

— Садись, — скомандовала Алина, и он моментально сел, оглядывая стол, на котором в пластиковых контейнерах красовались форель с овощным гарниром, салат и пара булочек с кунжутом.

— Будем из одной миски есть? — спросил Егор.

Алина зацепила вилкой половину салата и бухнула в контейнер с рыбой. Потом переложила из него кусок форели в контейнер с салатом.

— Сейчас я тебе гарнир выгребу, — пообещал Егор, но Алина покачала головой:

— Не надо. Ты ешь, мне этого хватит.

— Чего это хватит? — возмутился он. — Тебе надо за двоих есть. Надо ведь?

Не слушая ее возражений, он неаккуратно переложил из своего контейнера гарнир, просыпав часть на стол.

— Зараза!

Пока он искал тряпку, Алина вытерла стол бумажной салфеткой. Егор вытащил из шкафа довольно грязное полотенце, брезгливо помял его в руках, увидел, что на столе уже наведен порядок, и швырнул полотенце в мусорную корзину. Алина с усмешкой наблюдала, как он нервно вытирает руки о штаны.

Все-таки он был невероятно правильным чистюлей, педантичным до зубовного скрежета, и сам со своей педантичностью пытался бороться, признавая, что устал жить в стерильности. На все его попытки устроить вокруг хаос Алина смотрела снисходительно.

— Как ты вошла?

— Мне Раечка пропуск выписала. И встретила внизу. Кстати, я пригласила ее на свадьбу.

— Зачем?

— А что? Гостем больше, гостем меньше… После вмешательства твоего папеньки список раздулся в четыре раза. Я была бы рада возразить, но папа сказал — надо.

— Я с ним поговорю, — пригрозил Егор.

— Не надо. Он уже всех пригласил, неудобно будет отказывать. И потом — я просмотрела список. Люди сплошь солидные, может, подарят что-нибудь существеннее офигительного набора отверток. Больше всего меня беспокоят люди, которые придут «со спутницей». Или со спутником.

— Чего это?

— Не хочу случайных лиц. Непонятно, с чьей они стороны.

— Ну, будем считать, что, если мы кого-то не знаем, их пригласил папа, — пожал плечами Егор. — А вообще, раз пошла такая пьянка, то и расходы спихнем на него. Повеселимся в кругу своих, а незнакомцам будем улыбаться и махать руками.

Чай решили не пить, впрочем, его все равно не было. В шкафу нашлась полупустая банка растворимого кофе, который Егор не стал бы пить и под угрозой расстрела. Алина с ловкостью фокусника выудила из сумочки грейпфрут и сунула Егору — чистить. Он взял его и, устроившись в углу на маленьком двухместном диване начал ломать кожуру пальцами. Алина устроилась рядом, положив голову Егору на плечо.

— Сидеть бы так век, — вздохнул он. — Дурдом какой-то со свадьбой, да и на работе. Мы так все хорошо придумали.

— Не переживай.

— Я не переживаю, я злюсь. До смерти надоело жить, учитывая, что кто-то может косо посмотреть…

Она не стала отвечать, уткнувшись ему в подмышку. От Егора пахло потом, одеколоном, рядом благоухала кучка грейпфрутовой кожуры.

Егор поцеловал Алину чуть выше виска, сунул в ладонь половинку грейпфрута, разломанного на сочные дольки, но она отложила их в сторону и, повернувшись к нему, тихо сказала:

— Я сегодня так по тебе скучала! Работала, работала, а мысли далеко. Совершенно не могла сосредоточиться.

— Я тоже по тебе скучал…

Он стал ее целовать, вскипая с молниеносной скоростью. Она отвечала на его поцелуи, и, когда они стали почти обжигающими, Егор невнятно замычал и помахал рукой…

— Я заперла дверь, — негромко сказала Алина.

Выскользнув из-под него, она залезла к нему на колени, заглянув в черные глаза. Он, держа ее за талию, смотрел почти серьезно, вот только в глубине темных, расширенных до предела зрачков плавали золотые искры.

Алина подняла руки вверх, свела их на затылке, выдернув из волос заколку, тряхнула головой. На плечи упала огненно-рыжая, почти красная копна.

— Женщина, — страшным шепотом произнес Егор, — что вы задумали? Вы же приличная женщина, да? Из хорошей семьи… И все такое.

— Какое — такое? — томно спросила она, медленно расстегивая пуговки на вязаной кофточке.

— Такое… Мне кажется, вы хотите меня соблазнить.

— Правильно кажется.

— Спасите, — прокричал Егор шутливо.

К счастью, спасать его никто не спешил…

— Йи-ха!!! — орал Димка, высунув голову из люка длинного, как такса, и такого же приземистого лимузина, украшенного цветами, пластмассовыми голубями и сцепленными кольцами. Егор, Алина и Аксинья Гайчук сидели внутри. Аксинья, придерживая Димку за тощую коленку, потянулась к молодым бокалом шампанского:

— Ну, давайте, пока еще все более-менее спокойно! Димка! Опусти уже свой перископ!

— А? — крикнул Димка сверху.

— Бэ! Спускайся, пока тебе не выдуло последние мозги. Давай тяпнем!

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Егор свою невесту.

Алина зябко поежилась, повела плечами в сверкающем белом атласе и сокрушенно призналась:

— Мне немного не по себе. Выйдем, там толпа, начнут кричать и бросать рисом…

— Это после регистрации, — уточнила Аксинья. — Пока можешь расслабиться.

— Ты-то откуда знаешь? — хитро прищурился Димка. — Ты ж не замужем.

— Ну что я, по-твоему, ни разу на свадьбах не была?.. Не парьтесь, все будет чики-пуки.

— Спасибо, утешила, — ответил Егор странным голосом и делано рассмеялся. — Твое чики-пуки звучит очень ободряюще.

Они звонко чокнулись бокалами и осушили их до дна.

Внутри темного чрева лимузина в своей тарелке чувствовали себя лишь Димка и Аксинья. Егор и Алина нервничали, что было очень заметно, а веселье изображали крайне неубедительно, особенно друг для друга.

Традицию забирать невесту из родительского гнезда Егор отверг сразу, обозвав языческим предрассудком. Какая традиция, если они давно живут вместе?! Свадебное платье было куплено в модном салоне у известного модельера, которого — до кучи — пришлось пригласить в гости. Модельер тряс наманикюренными ручками, благодарил за приглашение, но снизить цену на платье почему-то не спешил.

В качестве свидетелей выступили Димка и Аксинья.

Боталов из своих соображений хотел, чтобы подружкой невесты была ее сестра Нюточка. А вдруг его великовозрастный остолоп перед алтарем все-таки поймет, что выбрал не ту, и обратит внимание на наследницу миллиардов?!

Однако Алина решительно отвергла кандидатуру Нюточки и спешно перебирала кандидаток. Получалось, что знакомых у Алины — уйма, а достойной подружки не было.

Девушкам Алина не доверяла.

Мир, в который она, девчонка из Екатеринбурга, попала, как искусственно пересаженный помидор, к провинциалке оказался не то чтобы жесток, но все-таки крайне неприветлив. Отец батрачил на своего брата, в будущем — миллионера Юрия Караулова. Мать, не выдержав семейных баталий, влюбилась и сбежала с представительным итальянцем в Римини. Алина оказалась предоставлена сама себе.

Сжав зубы, она устроилась на работу к дяде, терпела за спиной шепотки и откровенные наветы, вращалась в разношерстном обществе, то и дело получая двусмысленные предложения от мужчин всех возрастов. Плешивые дядьки с толстыми пальцами и их сонные чада смотрели на нее словно на кусок мяса. Родственница Караулова представлялась им желанной добычей. Лавируя между ними на светских раутах, Алина с содроганием вспоминала их взгляды — как у тухлой рыбы…

Подруга Анька Пермякова, с которой они в свое время вместе учились в школе, а затем и в институте, поверяли друг другу сокровенные тайны и надежды, вдруг стала отдаляться. После школы Анька приехала в столицу, поступила в тот же институт и начала биться за жизнь с упорством истинной провинциалки.

Алина в то время встречалась с «солидным мужчиной», которому перевалило за тридцать, думала о возможном замужестве и планировала представить избранника отцу. Кончилось все банально, как в старом анекдоте. Алина вернулась домой в неурочное время. Подруга лежала с ее избранником на узком диване совершенно голая. Оторопев от двойной измены, Алина застыла в дверях, а Анька блудливо улыбалась, не удосужившись даже прикрыться. Любимый метался по комнате, стискивая хозяйство в кулачке, а на ковре неаккуратной кучкой валялись его брюки и носок, собранный в комок…

Гадость какая.

После этого она больше никому не верила.

Прорыдав два дня в квартире ничего не понимающего отца, Алина пересмотрела взгляды на жизнь. Выгнав подругу и бывшего, она стала делать карьеру.

А что прикажете?

Убеждая себя, что предательство подруги и любовника — ерунда, она не заметила, как перестала воспринимать знаки внимания как просто женщина. К тому же — довольно красивая.

«…Нет, нет, я своей свободой дорожу…» Так говорила известная киногероиня.

На самом деле она дорожила ею.

Пережив два бессмысленных романа и один — очень трагичный, Алина научилась не верить людям.

Пока не встретила Егора.

У него были усталые темные глаза с золотыми искрами. На работе его ценили, злословили умеренно, подчеркивая две существенные детали: он не женат и сам моет свои чашки, что для человека его масштаба — уже подвиг…

В ту первую встречу, когда он, выжатый корпоративом, пил кофе в баре, она сидела рядом и думала, что за таким можно пойти на край света. После того, как они стали встречаться, Алина поняла, что ей не с кем даже поделиться своим триумфом. А сейчас оказалось, что ей некого пригласить в свидетельницы на собственную свадьбу.

— Давай Ксюху попросим, — предложил Егор. — Она как свадебный генерал будет. Опять же — опыт ведения всяких мероприятий…

— Вы все в дуэте ведете, — проворчала Алина. — Хорошо, я согласна, только не забудь, что это все-таки твоя свадьба. Аксинья не должна затмевать невесту. А то начнете там лясы точить…

— Если что, дашь ей в дыню, — посоветовал Егор.

Алина рассмеялась.

Мысль, что можно запросто стукнуть язвительную Гайчук, ей очень понравилась.

Со свидетелем со стороны жениха проблем не возникло. Димка был предупрежден загодя и даже отменил ради свадьбы друга два концерта. В роли свидетеля он оказался впервые, чем страшно гордился, подпрыгивал от волнения и постоянно высовывал голову в люк лимузина. На перекрестке он, на радость замершим рядом шоферам, даже исполнил фрагмент оперной арии, оборвавшийся после выхлопа трубы соседнего «Хаммера». Димка закашлялся и замолчал…

День выдался на редкость удачным, теплым и солнечным, что в конце сентября уже воспринималось как подарок. Прохожие на улицах, радуясь последним теплым денькам, неслись по тротуарам, на свадебный кортеж поглядывали с любопытством и улыбками, а появление Димки дважды сорвало небольшие овации.

— Как это приятно, когда тебя любят, — важно сказал он, усаживаясь на сиденье рядом с Аксиньей. — Впервые вот так еду, и меня узнают.

— Смотри, чтоб фанаты кирпичами кидать не стали, — предостерегла Аксинья.

Алина нервно улыбнулась и теснее прижалась к Егору. Он приобнял ее одной рукой, второй набивая ответ на пришедшее СМС-сообщение. Весь день с утра его телефон пиликал надоевшую мелодию, поздравляя молодоженов.

— Я как дурочка, — пожаловалась она. — Волнуюсь, боюсь… Егор!

— М-м-м?

— Скажи что-нибудь.

— Что сказать? — не понял он и, не повернувшись, дернул бровями.

— Что-нибудь веселое.

— Клоун-арбуз, — произнес Егор самым серьезным голосом.

Димка фыркнул, Алина нервно хохотнула. Аксинья, занятая собственным мобильным, не расслышала и вопросительно посмотрела на Егора:

— Что?

— Ничего, — сказал Егор, выглянул в окно и вымученно улыбнулся: — Подъезжаем. Ну что, мальчики и девочки, сейчас нас встретят голодные тигры.

— Помогай нам бог, — ляпнул Димка.

Аксинья стукнула его по затылку.

— Вот сейчас — вообще не в тему, Димас! — прикрикнула она и, едва дождавшись остановки лимузина, стала толкать Димку к двери.

Алина и Егор вымученно улыбнулись и склеили губы далеким от страсти поцелуем, под громогласное «горько!».

Утвержденный сценарий свадьбы давно полетел к чертям, и молодым больше всего на свете хотелось скрыться от надоевшей толпы…

Начиналось все, разумеется, чинно и благородно.

Нарядные гости степенно стояли в ЗАГСе, прижимая букеты к животам, чинно целовали молодоженов в щеки и долго трясли руки. Фотографы сновали туда-сюда, щелкали затворами, ослепляли вспышками.

«Смотрим вправо, смотрим влево! Молодые улыбаются! Посторонние не лезут в кадр! Не моргаем, делаем счастливые лица…»

Молодые покорно исполняли все требования, застывали в картинных позах и очень долго резали громадный, как снежная гора, торт. Гости получали свои ломти и охотно признавали: пара Черский — Караулова очень красива.

Он — такой чернявый испанец, она — рыжая, как лиса.

Алина, жутко волновавшаяся в начале церемонии, постепенно успокоилась и даже стала получать удовольствие от происходящего. Егор мужественно терпел и радовался, что вокруг — цивилизованные люди и, значит, они не станут придерживаться варварского обычая справлять свадьбу два дня, как это принято у славян.

Что вообще за дикость — эти старообрядческие обычаи вроде выкупа невесты, ее обуви и тому подобного?!

Когда утверждался сценарий, Егор хмуро пообещал организаторам, что лично даст в рыло тому, кто заставит его пить из туфельки невесты, в которой та проходила весь вечер.

Зная о его патологической брезгливости, Алина благоразумно промолчала.

К середине вечера, когда гости перепились, от их мнимого благородства не осталось и следа. Джентльмены и леди уступили место гопникам и базарным бабам. Оркестр забыл про Вивальди, из динамиков грянула попса девяностых, под которую бывшим браткам, нынешним банкирам, было сподручнее плясать. Превратившееся в стадо обезьян общество лихо откаблучивало на танцполе, подпевая хитам молодости, не видя в этом ничего зазорного.

А что? Под эту музыку даже президент танцует и не стесняется…

Самым неприятным сюрпризом для Егора и Алины было появление Рокси.

Она появилась в зале, когда гости уже рассаживались по местам, в шикарном золотистом платье до пола, с белыми цветами в волосах и не слишком уместной в такой теплый день накидкой из белой норки. Когда Рокси на миг задержалась на входе, мужчины как по команде уставились на аппетитный бюст, а по залу пролетел чуть слышный стон восхищения.

— Кто ее пригласил? — процедила сквозь зубы Алина.

Егор нервно пожал плечами и подтащил к себе Димку:

— Ты Рокси привел?

— С хрена ли? — обиделся Димка. — Я вообще с тобой весь день катаюсь.

— Но ведь с кем-то она пришла?

— Да откуда я знаю — с кем? Может, она… того…

— Чего?

— Ну… Просочилась.

— Просочилась?

— Ну да.

— Как, интересно? — ехидно спросил Егор.

Димка фыркнул:

— Можно подумать, ее кто-то остановит…

Егор с сомнением посмотрел на Рокси и вынужден был признать: никто. Она давно вышла на тот уровень, когда перед человеком автоматически открываются все двери. Медийное лицо, эффектное платье, букет в руках… Вот охрана и прошляпила незваную гостью. А может, взяла под ручку одного из приглашенных. Ведь в чёрный список ее никто не удосужился внести…

— Ладно, — процедил Егор. — Пусть сидит. Не скандалить же из-за этого. Главное, папа доволен.

Рокси, впрочем, вела себя вполне пристойно.

И хотя ее раскатистый хохот слышал весь зал, она не делала никаких попыток сблизиться с Егором или нахамить Алине. Напротив, она с радостным оскалом поздравила обоих, целомудренно чмокнув в щеки, всучила Алине букет алых роз, а Егору — небольшую коробку.

— Странно, не тикает, — съязвила Аксинья, с недавних пор недолюбливавшая Рокси.

Та лишь рассмеялась.

— Как тебе это нравится? — спросила Аксинья Алину.

— Совсем не нравится.

— Вот и мне, — скривилась Аксинья. — По-моему, она старается затмить невесту.

Алина внимательно посмотрела на Рокси, потом перевела взгляд на Аксинью, словно стараясь понять: всерьез та беспокоится о ней или только прикидывается?

О затухшем романе Рокси и Егора знали многие. То, что и Аксинья неровно дышала к своему партнеру по мероприятиям, тоже не было ни для кого секретом.

— Думаешь? — равнодушно спросила Алина.

Аксинья ответила абсолютно честным голосом:

— Да без балды! Но ты не парься. Если что, я прослежу, оттащу ее в уголок, а тебе останется только выбрать.

— Что выбрать?

— Как что? Кастет или заточку. Но что-то она себя слишком мирно ведет. Перегорела шмара, не иначе.

Алина не выдержала и рассмеялась.

Егор, терзавший Димку, повернулся к ним, а Рокси, не сводившая с Алины ядовитого взгляда, наконец отвернулась.

За столом Рокси каким-то непостижимым образом оказалась рядом с Боталовым, и он млел. Раскрасневшийся от спиртного, он благодушно улыбался, кивал Мутаеву, по непроницаемому лицу которого ничего нельзя было понять.

Когда в зал вошел немолодой пузатый армянин, Боталов чуть заметно поморщился, но тут же, радостно улыбнувшись, бросился навстречу:

— Ашот, дорогой, я рад тебя видеть! Егор, Егор, иди сюда.

Старого партнера отца по каким-то мутным делам Егор знал с несколько другой стороны.

Ашот Адамян, помимо его внушительного вклада в строительство, оказывал спонсорскую помощь многим артистам, охотно выступавшим на его вечеринках. В последнее время имя Ашота связывали с певицей Мишель, от чьих плаксивых песенок сходили с ума мальчики и девочки от десяти до пятнадцати лет. Пару лет назад Димка снимал с Мишель, тогда еще Мариной Михайловой, квартиру, и они оба безрезультатно штурмовали неприступные стены отечественного шоу-биза. Потом Димка встретил продюсера Люксенштейна, а Маринка — Ашота Адамяна.

Егор и сам несколько раз проводил у Адамяна корпоративы, получал на выходе толстенький конверт и дружелюбное похлопывание по плечу.

— Вах, какую красавицу нашел, — прищурился Ашот, стиснул Егора в объятиях и, мгновенно обшарив Алину жирным взглядом, поцеловал ее в щеку. — Очень красивая пара.

— Спасибо, — ответил Егор.

— Хороший мальчик, — похвалил Ашот и сунул Егору в руку конверт. — Очень хороший. Только кушает плохо. Сколько ни звал за стол — отказывается. Ты его береги, корми лучше. Готовить-то умеешь?

— Умею-умею, — кивнула Алина.

Ашот покачал головой:

— Умеешь, а сама худая какая. Но все равно красивая. Запомни, надо кушать, и чтоб муж сытый был. Сытый мужчина из дома не сбежит.

— Э-э-э, — растерялась Алина. — Спасибо за совет. Я учту.

— Учти, — сказал Ашот и даже пальцем погрозил, а потом, подхватив Боталова за локоть, потащил в сторону. — Поговорить бы нам, Саша.

Боталов нахмурился:

— Ашот, ну не на празднике же…

— А где еще? — хохотнул Адамян, и акцент совершенно исчез из его речи. — Мне, сам знаешь, ждать некогда. Вопрос надо решить в ближайшие дни…

Боталов улыбнулся, но взгляд остался жестким. Меньше всего ему сейчас хотелось обсуждать с Ашотом дела, требовавшие срочного решения.

Собственно, обсуждать с Адамяном было вообще нечего.

Ему следовало отказать — предельно корректно, но твердо, без возможности для маневра. Адамян предполагал, что дело кончится именно так, и готовился стоять насмерть. Поэтому, невзирая на вялое сопротивление Боталова, Ашот решительно потащил его на балкон.

Позабывшие о роли свидетелей Димка и Аксинья отплясывали на танцполе что-то замысловатое. Судя по решительной перепалке у динамиков, часть гостей всерьез вознамерились поорать в караоке, хотя это и не было запланировано программой.

— Я домой хочу, — вздохнула Алина.

— Поедем, — согласился Егор и поцеловал ее в щеку, медленно кружа под музыку. — Фейерверка дождемся — и поедем. Уже скоро. Я видел в окно, они заряжать пошли. А гости пусть колбасятся. Все равно им уже нет до нас дела.

Бокал с шампанским, зажатый в руке, ужасно мешал ему. Не глядя, Егор вытянул руку и поставил бокал на поднос пролетавшего мимо официанта, но поставил неудачно — бокал, зацепив еще парочку, полетел вниз и все это грохнулось об пол, разлетевшись на тысячу искрящихся осколков.

— На счастье!

Они сказали это одновременно и одновременно рассмеялись.

За окном жахнуло, отбросив вечернюю тьму к облакам. В небе расцвели огненные шары.

Гости загудели, засвистели и бросились к молодым, звеня богемским стеклом…

Завершился вечер традиционным бросанием букета через плечо. Стоя спиной к гостям, Алина широким жестом отправила букет в полет. Незамужние дамы ахнули и, отталкивая друг друга локтями, прыгнули. Аксинья Гайчук уже почти поймала букет, как вдруг его перехватила более высокая конкурентка. Аксинья потеряла равновесие и едва не упала.

Рокси победоносно замахала добычей в воздухе.

— Вот зараза, — рассмеялась Алина. — И тут первая успела.

Пока Алина стояла под душем, воображая, как изящно проплывет по комнате в нижнем белье и накинутой на голову фате, измученный Егор уснул.

От жалости к себе Алина чуть не заплакала.

Ну как такое возможно?!

Выстоять всю эту церемонию, вытерпеть присутствие соперницы, завистливые взгляды девиц, тисканья малознакомых мужчин, чтобы потом, предвкушая волшебный секс, наткнуться на тело, впавшее в анабиоз? Конечно, она старалась беречь Егора, зная, что он загнал себя до черных кругов под глазами, да и сейчас, глядя на голову, продавившую подушку, старалась себя успокоить.

Но не могла.

Алина шмыгнула носом, задрала лицо кверху и часто задышала, отгоняя набежавшую горючую слезу.

Дура, обругала она себя. Подумаешь, первая брачная ночь…

Заклятие не помогало. Фата царапала плечи.

Мельком взглянув на себя в зеркало, Алина подумала, что выглядит глупо. Стянув белое облако с головы, она швырнула его на пол.

Егор спал и хмурился, словно видел что-то неприятное. Мелькнула мысль разбудить, но Алина не решилась.

Подумаешь, первая брачная ночь…

У ее родителей наверняка была первая брачная ночь. И у родителей Егора, наверное, тоже была, только это не помешало им развестись.

Глупости все это.

Или нет?

Странноватая была свадьба, если признаться откровенно. С обеих сторон — только отцы. Ее мать не приехала, прислала из Италии прохладное поздравление, мать Егора умерла несколько лет назад.

Алина невесело усмехнулась, разглядывая новоиспеченного мужа.

Егор спал и дергал ногами, убегая от сонных чудовищ…

Она устроилась рядом, облокотилась на руку и долго смотрела ему в лицо, а потом осторожно подула. Егор завозился и на миг раскрыл глаза.

— Спи, спи, — прошептала она.

Он пробормотал что-то неразборчивое и, почмокав губами, по-детски прижался к ее груди.

Алина погладила его по голове. Бедный, бедный.

Комок обиды отступил от сердца, растворился, как мертвая амёба.

Алина еще хотела покатать в душе этот шарик обиды, чтобы утром было чем упрекнуть мужа, но потом устыдилась. Все это — ненастоящее. Глянец. Дамские советы. «Как досадить мужу в первое брачное утро».

Совет номер один. Будьте гордой и неприступной. Покажите, как глубока ваша обида. Муж раскается и прибежит, метя хвостом, одновременно удерживая в зубах букет и бриллиантовую диадему…

Она уснула с этими мыслями, а когда проснулась, за окном было утро, хмурое, осеннее, гонявшее по небу комковатые тучи.

Егора рядом не было, а из кухни тянуло ароматом кофе. Сунув ноги в тапки, Алина накинула халат и пошлепала на запах. Егор, свеженький, с мокрыми, зализанными назад волосами сидел у барной стойки, прихлебывал из гигантской чашки кофе и просматривал ленту сообщений в ноутбуке.

— С добрым утречком, — хриплым со сна голосом сказала Алина. Подойдя ближе, она чмокнула его в висок и, прежде чем он успел схватить ее, убежала в ванную — умываться и чистить зубы.

В квартире было прохладно. Отопление еще не включили, а теплые полы ситуацию не очень спасали.

Когда Алина вышла из ванной, на стойке уже стояла вторая чашка с кофе и тост, на который был заботливо уложен криво отрезанный кусочек сыра.

— Боже, какой прием, — рассмеялась она. — У нас что, пустой холодильник?

— Угу. Есть еще суп, но он какой-то неаппетитный. Есть предложение.

Она отхлебнула кофе, чувствуя, как приятная горячая волна ударила в желудок.

— Какое?

— Давай к отцу смотаемся, — предложил Егор.

— Зачем?

— Машину заберем. Я бы ее обкатал. Заодно и поедим.

Караулов подарил на свадьбу молодым «Мерседес».

Мутаев презентовал кроссовер собственного производства, с витиеватой «Й» на логотипе.

Не желая выглядеть бледно перед остальными, Боталов подарил сыну «Майбах», который купил для себя на прошлой неделе.

Егор сразу положил глаз на отцовскую машину и втайне надеялся получить ее в подарок, потому именно «Майбах» привел его в состояние детского восторга. И сейчас он еле сдерживал нетерпение.

— Скажи, что тебе просто завтрак готовить влом, — рассмеялась Алина.

— При чем тут завтрак?

— Ты ж вчера обещал мне завтрак в постель. А сам продрых даже первую брачную ночь.

Она все-таки не удержалась от шпильки и сразу спохватилась, но Егор действительно выглядел пристыженным, и Алина осталась довольна.

— Надо было меня растолкать…

— Я хотела, а потом пожалела: ты так сладко спал. Как младенец.

— М-да, младенец, — неопределенно протянул Егор, а потом вдруг вытянул руку. Сграбастал Алину и усадил ее на колени, прижав к себе. — А может, не поедем к отцу? Устроим первое брачное утро. Или день. Как ты на это смотришь?

— Нет уж, — решительно возразила Алина с улыбкой. — Поедем. Иначе ты потом этой машиной весь мозг вынесешь. Но учти, будешь должен! У нас вообще сегодня очень насыщенная программа на день, или забыл?

— Забыл, — покаянно сказал Егор и вздохнул: — Что мы будем делать?

— Как что? Потрошить подарки. Кстати, за ними надо заехать?

Егор фыркнул.

Гору подарков еще не доставили. Он успел забрать только деньги. Толстая стопка конвертов лежала на подоконнике, покосившись набок.

Подарки остались запертыми в ресторане.

— Пусть к папеньке и доставят, — решил Егор. — Туда ближе ехать. Я сейчас позвоню и все решу. Едем, да?

От нетерпения, веселого и жгучего, ему не сиделось на месте. Заразившись его энтузиазмом, Алина быстро собралась, подумав, что утро, в общем-то, началось неплохо.

Москва отсыпалась после будней, поэтому они доехали до дома Боталова без пробок, за каких-то полтора часа.

Высунув руку из машины, Егор помахал в воздухе зажатым пультом дистанционного управления. В механизме ворот что-то разладилось, потому открывать их получалось через раз. Наконец массивные створки дрогнули и поползли в сторону.

На фоне серого неба дом в готическом стиле выглядел неуютно. На втором этаже было приоткрыто окно. Шторы слегка колыхались, и на миг Егору показалось, что кто-то невидимый наблюдает за ним.

У забора неторопливо сметал листву дворник. На Егора он покосился исподлобья, кивнул, не прерывая своего занятия.

— Вот и осень, — просто сказала Алина.

— Да. Вот и осень, — пробормотал Егор. — Пойдем? Блин, у тебя нет ощущения, что мы, как Гензель и Гретель, идем в дом людоеда?

— Может, пометить дорогу крошками?

Он хмуро кивнул, еще сам не понимая, что ему так не понравилось. А потом, уже открыв дверь, понял: взгляд дворника, острый, предостерегающий… и почему-то ехидный.

— Пап, мы приехали, — крикнул Егор.

На лестнице что-то брякнуло, а потом послышались шаги, мягкие, словно вниз спускалась кошка. Алина сдвинула брови, а Егор, предчувствуя недоброе, сделал шаг вперед.

Со второго этажа спускалась Рокси, в мужском халате на голое тело.

— Что ты здесь делаешь?

— А что, непонятно?

Рокси криво усмехнулась и повела плечом, с которого тут же сполз халат. Она неторопливо поправила его, но халат тут же сполз еще сильнее, как и было задумано. Стоя на пару ступенек выше, она бесстыдно выставила вперед согнутую в колене ногу, отчего полы махрового одеяния разошлись, позволяя убедиться, что на Рокси нет белья.

Судя по тому, как быстро Егор отвел взгляд, Рокси убедилась: маневр не остался незамеченным, и удовлетворенно ухмыльнулась.

— Не простудишься? — негромко спросил он.

В голосе звучала насмешка, а еще ярость. Эти интонации она хорошо помнила по прошлой жизни. Надо же, расчувствовался, чурбан отмороженный…

Рокси потянулась, как сытая кошка.

Застывшая за плечом Егора Алина презрительно усмехнулась.

— Ну, меня согреют. Если что, — многозначительно добавила Рокси и спустилась вниз.

— Не стойте как неродные. Проходите.

— Где отец? — холодно осведомился Егор.

— Наверное, там, где я его оставила.

Рокси подняла глаза кверху и даже подбородком мотнула — мол, там, в спальне, да еще и улыбнулась блудливо.

— Ну и зачем? — насмешливо спросил Егор.

— Что — зачем?

— Зачем ты здесь?

Вопрос был глупым. Не просто глупым — идиотским, и Рокси откровенно забавлялась ситуацией. Она сделала еще шаг, приблизившись почти вплотную к бывшему любовнику, ничуть не стесняясь присутствия Алины, которая беспокойно заерзала и положила руку Егору на плечо.

— А что такого? — беспечно ответила Рокси. — Ты не хотел воспринимать меня в качестве жены. Может, воспримешь в качестве мачехи?

Его лицо потемнело от гнева, отчего она испытала мстительную радость. Ей хотелось причинить Егору боль с того момента, как она узнала о его женитьбе.

И сейчас в душе разливался черный бальзам удовлетворения…

Оказывается, месть, пусть даже такая мелкая, — это приятно!

Ну что, получил?!

— Убирайся отсюда, — прошипел Егор, но она даже бровью не повела.

— Еще чего. Я не к тебе пришла.

Он замахнулся для удара. Алина в последний момент перехватила его руку:

— Не надо, не связывайся!

Егор вырвал руку и посмотрел на нее бешеными глазами. Сжав губы, он глядел на ухмылявшуюся Рокси исподлобья. Наверху послышался шум, а потом донесся голос Боталова:

— Рокси, что там?

— Ничего! — крикнула она.

Если бы Егор все-таки влепил бы ей оплеуху, это было бы… замечательно. Пощечиной можно выразить целую гамму чувств. Она бы поняла, что он чувствует на самом деле.

И чего эта рыжая влезла?..

— Это я, папа, — крикнул Егор и ринулся к лестнице. — Нам надо поговорить.

Рокси и Алина проводили его взглядами. Наверху с пушечным грохотом хлопнула дверь, заставив обеих вздрогнуть, после чего воцарилась зловещая тишина.

Рокси удовлетворенно вздохнула и повернулась к Алине.

— Ну что, может, чайку? — великосветски предложила она, предвкушая, как рыжая ринется прочь с видом оскорбленного достоинства.

Алина не двинулась с места.

— Охотно, — любезно ответила она и недобро улыбнулась.

Боталов стоял посередине комнаты, небритый, растрепанный, в дурацком шелковом халате серого цвета, перевязанном поясом сикось-накось. Из халата вываливался живот. Выглядел он смущенным, словно студент, у которого родители нашли полное собрание «Пентхауса» с выдранными постерами «Девушка месяца».

Его смущенный вид и этот бабский халат невероятно разозлили Егора. Он, сжав губы, с трудом сдерживал бешенство.

— Привет, — буркнул Боталов. — Чего это ты, с утра пораньше?

Ох, не вовремя сынок приперся! Судя по перекошенной морде, точно начнет сейчас орать.

А утро начиналось так волшебно…

— Ну и что ты творишь, позволь поинтересоваться? — холодно осведомился сын.

— Тебе какое дело?

— Да, собственно, никакого. Так, из любопытства спрашиваю.

Ни тон, ни выражение лица не позволяли поверить в это. Какое там любопытство, когда едва ли не из ушей дым идет!

Боталов подошел к столу, сунул в рот сигару и начал дергать ящики, выдвигая и задвигая их обратно.

— Что ты там мечешься? — нетерпеливо спросил Егор.

— Ножницы для сигар ищу.

Ножницы не нашлись, а гильотина осталась у кровати, он это помнил точно. Вчера ночью, перепробовав несколько позиций, они с Рокси валялись в постели и курили одну сигару на двоих, утомленно дыша и пуская сизые кольца в потолок.

Десять минут назад все было нормально.

А час назад — совсем хорошо, когда он стоял под хлеставшими струями горячей воды, с удовольствием вспоминал прошлую ночь, чувствовал приятное, набухающее томление внизу живота, а потом дверца кабинки открылась. Рокси, голая и восхитительная, втиснулась в это узкое, наполненное паром пространство, прижавшись к его распаренной груди своей горячей кожей.

Они целовались, и вода попадала в рот. Никто не догадался ее выключить. Пластиковые стенки запотели. Когда она опиралась о них ладонями, на стенках оставались следы, как в том фильме про тонущий корабль.

Вода клокотала и бурлила у ног. Айсберг на горизонте, но, пока нам хорошо, ничего не случится…

— Ну, так и будешь отворачиваться? — ядовито поинтересовался сын, прерывая его мечтания самым безжалостным образом. — Что это, папенька, у вас за пионерский румянец на щеках? Может, скажешь, что происходит?

Боталов рассвирепел.

— Так, заканчиваем митинг, — зло сказал он. — Я лезу в твою личную жизнь? А?

— Лезешь, — отбил подачу Егор. — Безуспешно, но лезешь.

— А ты вот не лезь. Женился? Всё, дай другим погулять.

— Ты вообще это нормальным считаешь? — зло спросил Егор.

— Что?

— Что она сначала со мной спала, а потом к тебе в постель прыгнула?

Боталов так отнюдь не считал, но признаться в этом было выше его сил.

— Все нормально, — буркнул он. — Она взрослая девочка, чтобы решать, с кем ей трахаться. Я тоже не пацан. Так что знаешь куда можешь пойти со своими нотациями?!

— Куда? — ласково поинтересовался Егор.

В нескольких цветистых выражениях Боталов высказал, по какому адресу может отправиться сын. Егор слушал отца с захватывающим интересом. Во взгляде плескалась насмешка.

— Браво, папенька. Да вы у нас гений словесности! Ты знаешь, я вот все думал: как же она на свадьбу мою попала? А сейчас дошло: это ведь ты ее пригласил, верно?

Боталов не ответил.

Откусив кусок сигары, он выплюнул огрызок и стал жадно прикуривать, чтобы потянуть время, чувствуя, как краснеют щеки.

Егор с ядовитой усмешкой наблюдал за ним.

— Молоде-ец, — похвалил он. — И сколько у вас эти… шорканья длятся?

Слово «шорканья» вдруг показалось Боталову обидным.

— Да недели две уже, — нехотя признался он, а потом зло добавил: — Ты вообще-то мне спасибо скажи, что живешь как у Христа за пазухой! Не тебе меня учить, сопляк.

— Балда ты, — снисходительно ответил Егор. — Думаешь, это ты ее снял? Это она тебя сняла. Не знаю, что она тебе наобещала, но Рокси живет как самка богомола. Моргнуть не успеешь, она тебе голову откусит.

— Посмотрим, — пробурчал Боталов.

Ледяная глыба айсберга, маячившая на горизонте, вдруг показалась не такой уж безобидной. Он вдруг вспомнил глаза Рокси, темные, как воды Антарктики. Кто знает, что скрывается за ними?

— Вот увидишь, — пообещал Егор. — Уж я-то знаю.

В кухне Рокси суетливо включила чайник и полезла в холодильник. В белом халате с чужого плеча она выглядела весьма соблазнительно и очень хотела это продемонстрировать всем желающим. А особенно Егору и этой рыжей, которая, несмотря на пессимистические прогнозы тусовки, все-таки окольцевала Черского!

Рокси достала продукты и начала рубить колбасу и мясо толстыми ломтями. Ломти выходили кривыми, на «королевский завтрак» никак не походили. Кое-как разделавшись с ними, Рокси разложила их на тарелочке, пошарила в шкафчике, нашла сахарницу, печенье и конфеты и водрузила все на стол.

Сервировка получилась так себе.

Самое неприятное, что Рокси сама это понимала, а перехватив насмешливый взгляд Алины, и вовсе почувствовала себя гадко. Сделав вид, что нарубленные по-крестьянски куски мяса — это ее особый стиль, Рокси уселась на высокий табурет, подогнула ногу под себя и демонстративно плюхнула на хлеб кусок буженины.

Больше всего ей хотелось показать: она тут своя, никого не стесняется и будет вести себя как заблагорассудится!

Но ничего подобного Рокси не чувствовала.

Ей даже показалось, что сейчас явится настоящий хозяин и, схватив ее за шиворот, выбросит на улицу, прямо на глазах Алины, которая — увы и ах! — ухитрилась обрести в этой семье законный статус.

Алина наблюдала за Рокси с легким снисхождением, как персидская кошка, застолбившая место на мягком диванчике, смотрит на взятого в дом из жалости щенка. Даже глаза у нее были такие же: зеленые, настороженные, с узкими зрачками…

Натолкнувшись на ее взгляд, Рокси торопливо отхлебнула из чашки, обожглась и закашлялась. Алина подвинула к ней салфетку: двумя пальчиками, словно боялась дотронуться.

— Горячий, — пожаловалась Рокси.

Алина не ответила.

Чай был невкусный, она такой не признавала, и Егор тоже. У этого чая был противный привкус прогорклого молока, хотя молока туда никто не добавлял. Привозили этот напиток не то из Китая, не то из Индии и продавали по бешеным ценам. Выглядел он тоже странно: сушеная колючка, которую следовало запаривать в кипятке, отчего она распушалась, превращаясь в шелковистую медузу, окруженную стрекательными щупальцами. Боталов к этому чаю пристрастился и во время обсуждения церемонии свадьбы то и дело потчевал им будущую невестку. Тогда Алина пила его, морщась от неудовольствия, сейчас и вовсе чай в горло не шел…

Видеть дохлую медузу в чайнике для Алины было невыносимо. Еще невыносимее было сидеть напротив Рокси, корчившей из себя светскую даму.

Она давно пожалела, что не согласилась на «первое брачное утро». Теперь день испорчен.

Егор будет лезть на стены, а ей придется сглаживать углы, потому что попытка обидеться, скорее всего, не приведет ни к чему хорошему.

Мужчине позволительно иметь прошлое.

Главное, чтобы оно не лезло изо всех щелей.

— Надеюсь, они там не подерутся, — негромко сказала Алина.

Рокси недоуменно округлила брови, а потом махнула рукой:

— Да ну, глупости какие! Поорут друг на друга и помирятся, уж я-то знаю.

Она панибратски подмигнула Алине.

«Дать бы тебе в морду», — с удовольствием подумала Алина.

— Чего не ешь? — спросила Рокси. — Возьми колбаски.

— Спасибо, я не ем колбасу.

— Да? А я ем.

— Заметно, — холодно констатировала Алина.

Рокси швырнула бутерброд на тарелку, отчего тот развалился на составляющие, и зло сказала:

— Слушай… Не выеживайся, а то не посмотрю, что ты член семьи…

Алина медленно поставила на блюдце интеллигентно звякнувшую чашку и ласково улыбнулась.

— И что будет? — поинтересовалась она.

— А вот увидишь, — пробурчала Рокси, уже пожалевшая о своих словах.

Невестка в социальном пласте всегда выше любовницы. Пусть даже любовница ближе. Учитывая, что их связи по времени — всего ничего, рисковать отношениями не следовало.

Но, черт побери, как же ее раздражала эта рыжая!

Чай допивали в тяжелом молчании, прислушиваясь к крикам из спальни.

Точнее, допивала лишь Рокси. Алина сделала пару глотков и отставила чашку. Сидела, мяла салфетку, делая из нее кораблик. Салфетка не слушалась, и кораблик вышел кособоким. Рокси мрачно курила, стряхивала пепел в блюдце, не замечая, что серые хлопья иногда падают на белоснежный халат. Изо всех сил она старалась не смотреть на бриллиант, сверкающий на пальце Алины, но не могла, то и дело цепляла взглядом его холодный блеск.

Черт побери. Черт все побери!

Еще пара лет — и статус вечной любовницы будет для нее унизительным. В тусовке и так шушукаются: мол, вся из себя такая крутая, а мужа не было и нет.

Рокси подавила раздражение и посоветовала себе быть сильной.

Хлопнула дверь.

На лестнице послышались торопливые шаги.

Рокси и Алина одновременно поднялись.

Егор влетел в гостиную, окинул взглядом стол и покачал головой:

— Ну, дела… Мы там рубимся насмерть, а они чаи распивают…

— Ну, как прошло? — поинтересовалась Рокси.

Фразочка прозвучала ехидно и двусмысленно.

Егор тут же позеленел от злости, открыл рот, но сдержался и холодно сказал:

— Алина, мы едем домой.

Алина спорить не собиралась.

Она кивнула и пошла к выходу, даже не посмотрев на Рокси.

Снова хлопнула дверь, на сей раз входная.

Рокси наблюдала, как Егор, ожесточенно пересказывая что-то жене, идет к машине, и вздохнула.

— Ну и фиг с тобой, — прошептала она. — Скатертью дорога.

Ссору с сыном Боталов перенес тяжело.

После того как за Егором хлопнула дверь, Боталов долго хорохорился, убеждая себя, что был прав.

Рокси немедленно прибежала утешать его, ластилась, как кошка, и почти убедила, что в ссоре с сыном ничего ужасного нет.

Мол, перебесится и вообще…

Про «вообще» Боталову слушать было неприятно, и Рокси, быстро избавившись от халата, в мгновение ока выбила из головы глупые мысли. В итоге о ссоре он вспомнил снова уже ближе к ночи, засыпая в жарких объятиях певицы…

Наутро Рокси отбыла домой.

Она уезжала на гастроли. Недалеко, в Петербург, и настойчиво намекала, что Боталов может поехать с ней. Еще более настойчиво она внушала мысль, что откажется от любых гастролей, если ей предложат нечто более стабильное.

Боталов сделал вид, что намеков не понял.

Рокси обиделась и уехала.

Ночевать пришлось одному в большом, пустом доме.

Прислуга, закончив работу, разбрелась по углам, несколько раз звонили приятели и партнеры по делам, интересующим Боталова, как прошлогодний снег…

От скуки он быстро и неинтересно напился, развалился на диване и уснул.

На следующий день Рокси позвонила из Петербурга как ни в чем не бывало, сообщила, что приедет завтра, и предложила отметить приезд в «Махаоне», где собиралась тусовка по поводу выпуска новой книги модной писательницы, жены нефтяного магната. Имея мощный финансовый тыл, предприимчивая дамочка накатала книгу мемуаров с нехитрым названием: «Как выйти замуж за миллионера за две недели» — и охотно делилась рецептами собственного успеха.

Писательница убеждала всех, что мужа сразила ее неземная красота, недюжинный ум и светскость. Обладая этими качествами, любая девчонка могла встретить своего принца. Писательница слыла интеллектуалкой, на светских раутах ее то и дело видели в обнимку со знаменитостями, алчно хлебавшими из нефтяного корытца и подобострастно кланявшихся барыне.

«Барыню» Боталов знал давно и потому на предложение Рокси лишь поморщился. Модная писательница пятнадцать лет назад вертелась у шеста в стриптиз-баре и буквально рухнула будущему мужу на колени. Разбогатев, она уже пыталась петь, вести передачи, выпускать собственную линию одежды и теперь вот, угомонившись, стала писать книги. Вопреки всеобщему мнению, созданному самопиаром, дама была не слишком умна и не слишком воспитанна. Муж, однако, не пытался сменить ее на другую. В кулуарных разговорах мелькали откровения, что оборотистую мадам и нефтяного магната связывают весьма тесные отношения, которые на простом языке называются горячим сексом. В семейной жизни жесткий делец оказался мямлей, чем супруга пользовалась с удивительной находчивостью.

Рокси, которой не терпелось похвастать новым романом с олигархом, слегка огорчилась, но потом предложила встретиться в интимной обстановке. На это Боталов согласился без всякой внутренней борьбы.

Вечером, еще до приезда Рокси, он пытался дозвониться сыну, однако разобиженный Егор трубку не снял и даже на СМС не ответил.

Боталов велел водителю доставить «Майбах», но через четыре часа, когда довольная Рокси уже плескалась в джакузи, распевая зычным толстым голосом свою новую песню, водитель перезвонил и растерянно сообщил, что господин Черский велел вернуть машину на место. Разозлившись, Боталов не звонил сыну три дня, а когда наконец оттаял, автоответчик хорошо поставленным голосом сообщил, что семья Черских улетела отдыхать в Париж.

Вечера Боталов проводил с Рокси. Иногда он даже думал, что не будет ничего страшного, если он женится на этой страстной и пылкой женщине. Рокси не походила ни на кого из его пассий и уж тем более на жен. Когда она, разгоряченная и растрепанная, взбиралась на него верхом, он кричал, как первокурсник, попавший в руки опытной куртизанки. Любя ее до ломоты в затылке, до искр из глаз, Боталов чувствовал, что к нему словно возвращается молодость, забытая и похороненная под внешним лоском, полуголодная, но такая счастливая…

Но стоило Рокси уйти, как червячок сомнения начинал глодать внутренности.

Желтая пресса уже разнюхала об их романе.

Газеты выходили с цветистыми заголовками, в которых подробно рассказывалась вся подноготная. Он подозревал, что журналистов сенсационными подробностями подкармливает сама Рокси, но та, выпучив глаза, уверяла, что не имеет к этому никакого отношения.

С особым удовольствием газеты смаковали тот факт, что Рокси, как переходящий приз, получили сперва сын, а потом папаша.

Боталов позвонил в редакцию и попробовал ругаться, но, сообразив, что его записывают на диктофон и в следующем же номере его маты пойдут в печать, свернул разговор. Рокси, примчавшаяся утешать, попала под горячую руку и спешно ретировалась, проблеяв что-то невразумительное о съемках на телевидении.

Отвыкший от шумихи, Боталов несколько растерялся. Телефоны звонили, не умолкая. Журналисты караулили под дверями ресторанов, офиса, а самые отчаянные пытались даже проникнуть в дом, а когда охрана выталкивала их за ворота, крутились поодаль, даже не пытаясь особенно скрываться.

Жить под прицелом камер оказалось не слишком уютно. Боталов нервничал, перестал нормально спать и поэтому не смог увернуться от визита в его офис давнего партнера Ашота Адамяна.

— Ай, дорогой, как рад тебя видеть, — прокричал Ашот, потрясая его руку. Боталов кисло улыбнулся толстому армянину, велел секретарше принести кофе и коньяк и широким жестом пригласил Адамяна сесть.

Но Ашот подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу.

— Высоко забрался, Саша, — прокряхтел он, подошел к столу и взгромоздился в глубокое кожаное кресло, жалобно пискнувшее под его тушей. — Не страшно вниз смотреть?

— Чего я там не видал? — равнодушно ответил Боталов. — Внизу, Ашот, ничего интересного нет. Все дела наверху решаются.

— Не скажи, — возразил Ашот и ощерился, как крокодил. — На грешной земле много дел, которые наверх лучше и не отправлять.

Секретарша, упакованная в деловой костюм, вкатила сервировочный столик и стала разливать кофе. Ашот, одобрительно наблюдавший за ее действиями, неожиданно хлопнул девушку по попке. Та взвизгнула и, с опаской наблюдая за гостем, продолжила сервировать кофе, но к Ашоту спиной больше не поворачивалась. Боталов наблюдал за Адамяном с плохо скрываемым отвращением.

— Хорошая какая, — мечтательно похвалил Ашот, не смущаясь присутствием девушки. — Пялишь ее, поди?

Секретарша густо покраснела, торопливо поставила кофейник и почти выбежала из кабинета.

Ашот поцокал ей вслед:

— Вай, красавица… А ножки… Надумаешь увольнять, мне скажи. Я всегда такой работу найду.

— Ты коньячку выпей, — посоветовал Боталов и сам пригубил из бокала. Ашот глотнул, сунул в рот ломтик лимона и жарко выдохнул:

— Хорошо! Я вот думаю: может, и мне офис устроить в небоскребе? А? Как думаешь? Хорошо, наверное. Буду свысока на людей смотреть.

— Устрой, — равнодушно сказал Боталов.

Адамян вздохнул:

— Нет, на земле привычнее. Да и одышка у меня… Я, Саш, хоть и человек с гор, высоты боюсь. Неуютно мне наверху. На земле привычнее, и люди кругом. Это ты, птица высокого полета, на макушки смотришь, как орел, а орлы — птицы гордые, не то что мы, птахи мелкие…

— Ты об орнитологии приехал поговорить?

Ашот не ответил, лишь покосился выпуклым маслянистым взглядом. Потом взял со стола серебряную рамку с фотографией, на которой в свадебных нарядах красовались Егор и Алина, повертел в руках и поставил на место.

— Красивая пара. И сын у тебя хороший получился, вежливый, а невестка — так просто прелесть! Любите вы себя красотками окружать. Смотрю вот на Алину, а у самого грешные мысли вертятся…

— Ашот, ты чего приехал-то? — не выдержал Боталов.

Ашот снова покосился и даже улыбнулся толстыми губами, но глаза, темные, налитые кровью, не улыбались.

— Разговор у меня есть, Саша. По поводу участка на Садовнической.

Боталов поморщился.

Чтобы потянуть паузу, он закурил.

Огромный кусок спорной территории в самом центре Москвы давно стал камнем преткновения для столичных бизнесменов, занимающихся строительством. Ничейную землю долго делили, споря, кто займется возведением на ней жилого дома или административного здания. Главы строительных компаний подлизывались к мэру, бухались в ноги, подобострастно кланялись, давали взятки, надеясь получить вожделенное «добро».

Наиболее короткой оказалась дорожка у Ашота Адамяна.

Попарив мэра в баньке, сунув под кепку толстую пачку первоначального взноса, Ашот вымолил соизволение участвовать в долевом строительстве и буквально на следующий день направился подписывать бумаги, чувствуя себя настоящим фаворитом в этом нелегком забеге. Предвкушая, как другие жокеи закусят удила, Адамян прибыл в мэрию с раннего утра и в дверях столкнулся с выходящим из нее таким же довольным Боталовым.

На повороте фаворита, как выяснилось, лихо обскакала темная лошадка…

Скрипнув зубами, Адамян полетел выяснять причины безобразия, но мэр к нему не вышел, а напуганные помощники пояснили, что контрольный пакет акций долевого строительства получил бизнесмен Боталов.

Неудача Ашота смутила, но из колеи не выбила.

Ему было что предложить Боталову. В конце концов, у них уже случались совместные проекты, удачно завершившиеся в прошлом. Адамян рассчитывал убедить Боталова уступить ему строительство в обмен на нечто не менее привлекательное.

Настораживало другое. В администрации мэрии от Адамяна, коему прежде дружно целовали пятки, ныне шарахались как от прокаженного.

Ашоту не потребовалось много времени, чтобы узнать правду.

С раннего утра, когда московский градоначальник встал с постели, ему вручили краткую справку, гласившую, что предприниматель Адамян связан с чеченскими боевиками, крышует поставку в Москву героина и вообще человек нехороший, и связываться с ним не стоит. Накануне в метро опять нашли взрывное устройство, к счастью, так и не рванувшее. Мэру намекнули: Ашота Адамяна скоро не будет и потому лучше отдать подряд на строительство кому-то другому. Мэр, по слухам, почесал лысину и решил внять голосу разума. Вечером неприметный человек, расшаркиваясь в извинениях, вернул Адамяну деньги.

То, что за скандальной фальсификацией стоит Боталов, было ясно. И если сначала Ашот пытался договориться, сейчас, когда стали известны все обстоятельства, рассвирепел.

В офисе, цеплявшемся окнами за облака, было неуютно и зябко. Холодное небо неприветливо стучало в стекла дождинками.

— Ашот, мы обо всем уже говорили, — неприязненно сказал Боталов. — Если тебе больше нечего… предложить, то, прости, я очень занят сегодня.

— Нехорошо ты поступаешь, Саша, — покачал головой Адамян и хлебнул еще коньяку. — Нечестно. Зачем хорошего человека оболгал? А ведь я к тебе как к брату относился.

— Да, я помню, — с усмешкой сказал Боталов. — Особенно когда обскакал меня при строительстве трассы на Питер. Каким чудом у меня вся документация пропала, не помнишь?

— Вай, мамой клянусь, я тут ни при чем, — с прорезавшимся акцентом сказал Ашот.

— Не клянись. Нет у тебя мамы, детдомовский ты. Что еще скажешь?

Ашот допил коньяк, почмокал губами и швырнул через стол тоненькую папку:

— Вот это посмотри.

Боталов осторожно открыл папку, полистал страницы и презрительно скривился.

Элитный поселок на Истре. Предмет его вожделения год назад.

Но сейчас, когда цены непозволительно выросли, тянуть на себе все, включая коммуникации, будет тяжело, да и кризис, неохотно сдававший позиции, не даст выгодно продать новостройки скромным российским миллионерам. Другое дело — земля в центре Москвы, где он собирался построить офисную громаду в пять тысяч квадратных метров…

— Не интересует, — сказал он.

Ашот прищурился, сунул в рот ломтик лимона и прижал его языком к нёбу. «Сунуть бы тебе кинжал под ребро, — мелькнуло у него в мозгу. — По закону гор…»

— Значит, не уступишь? — уточнил он.

Боталов покачал головой.

Ашот вздохнул, выплюнул обсосанный лимон на пол, неуклюже выполз с кресла и снова посмотрел в окно.

— Красиво тут, — негромко сказал он. — Высоко только. Ты, Саш, не торопись с отказом. Подумай. Люди добра не забывают. Сегодня ты мне поможешь, завтра я тебе.

— Конечно, — холодно произнес Боталов и протянул руку.

Ладонь Ашота была влажной и горячей. Попрощавшись, Адамян вышел.

Боталов подождал несколько минут, а потом велел секретарше вызвать уборщицу — пусть срочно вычистит ковер!

Ему хотелось избавиться даже от запаха гостя, удушливого и тяжелого. Стоя в приемной, Боталов сквозь стеклянные двери мрачно наблюдал, как женщина средних лет елозит пылесосом по ковру, и думал, что эта история может плохо кончиться…

Блудный сын позвонил поздно вечером, кратко сообщив, что прилетает через пять часов. Боталов с облегчением услышал в голосе Егора обычные теплые интонации и поздравил себя с тем, что догадался воздействовать не на капризного инфанта, а на невестку. Алина, видимо, оказалась магистром дипломатии, потому что Егор вдруг примирительно буркнул в трубку:

— Знаешь, наверное, ты прав был. В конце концов, это твоя личная жизнь.

— Наконец-то, — съязвил Боталов. — Осознал?

— Я не осознал, я смирился, — поправил Егор. — Мы ведь, бывает, выбираем не тех, кого одобряет семья.

Этими словами он дал понять, что не забыл, как отец в штыки встретил Алину.

Боталов помолчал, а потом спросил:

— Машину в аэропорт прислать?

— Пришли, — сказал Егор. — Устали мы, и Алинка себя неважно чувствует.

Воодушевленная благосклонностью Егора, Рокси возжелала сама встретить его в Шереметьево, но Боталов отговорил ее от этого поступка. Сам Боталов решил навестить сына утром.

В шесть утра его разбудил звонок.

Неизвестный мужчина, представившийся капитаном Чуприной, сообщил, что на Ленинградском шоссе был обнаружен автомобиль «Майбах», зарегистрированный на Александра Боталова. В салоне машины, съехавшей в кювет, находился труп мужчины с простреленной головой.

— Вам что-то говорит имя Игоря Семенова? — вежливо спросил капитан Чуприна усталым голосом.

— Да, — прохрипел Боталов. — Это мой водитель.

— Что он делал на Ленинградском шоссе? — спросил Чуприна, но Боталов резко оборвал его:

— Я еду к вам! Где вы находитесь?

Спустя три часа Боталов трясущимися руками совал в рот сигарету, зажженную со стороны фильтра.

Капитан Чуприна, довольно молодой, со странными разноцветными глазами, смотрел на него, вздыхал, но обратить внимание Боталова на горящий фильтр не решался.

Боталов смотрел и все не мог отвести глаз от простреленных дверей «Майбаха».

В багажнике остались два чемодана, а в салоне сиротливо валялся плюшевый медведь с надписью на коричневом пузе «J'aime la France».

Больше никаких следов Егора и Алины не нашли.

Жизнь Сергея Чуприны в последнее время была безрадостной.

Жизнь — не кубик Рубика, в веселенькие тона не окрасишь, крутя по спирали.

Тем более — жизнь отечественного мента.

Правительство грозило переаттестацией, а в воздухе упорно метались нетопырями слухи: милицию вот-вот переименуют в полицию, и кто не втиснется в новые, жесткие рамки действительности, отправится подметать дворы!

Судя по перепуганным лицам начальства, слухи должны были вот-вот воплотиться в жизнь. Полковники зверели, требовали повышения раскрываемости, опера суетливо носились по коридорам, создавая видимость работы.

Охохонюшки.

Как ее поднять, эту раскрываемость, пропади она пропадом?!

Дел в производстве у Сергея было одиннадцать. Два он планировал закрыть на этой неделе. Четыре — до конца месяца. По остальным четких планов не было, а одно и вовсе было заведомо провальным. Про него даже думать не хотелось, не то что копаться и раскрывать.

На планерках капитан Чуприна опускал вниз свои разноцветные глаза и смиренно слушал, как начальство размазывает его по линолеуму. И работает он плохо, и дел в производстве больше, чем у других, а потому не видать ему майорской звездочки на День милиции, и на вожделенные ключи от квартиры тоже пусть не рассчитывает…

Да что такое?

Он опер, гроза преступности, а живет с какой-то малахольной певичкой, которую ни на один приличный правительственный концерт еще не позвали. И песни у нее фиговые: тра-ля-ля, любовь, цветочки, разлука. То ли дело дюжие мужики из группы «Дружина»! У них целых две песни про милицию, причем одна — неофициальный гимн оперов.

Что это за певица такая, Мишель? Имя какое-то… двуполое, двусмысленное, неприличное. И живут просто так, регистрироваться не спешат. Раньше вызвали бы к особисту и потребовали объяснений за аморальное поведение. Сейчас времена изменились, но каждый раз, когда начальству было нечем попрекнуть Чуприну, ему припоминали связь с попсовой певицей.

Сергей слушал и терпел.

В личной жизни не заладилось с начала осени.

Страстный роман его с певицей Мишель, которую в жизни звали Мариной Михайловой, завязался после спасения ее от маньяка.

Все лето Сергей был вполне счастлив.

Потом страсти улеглись.

Марина, оправившись от нападения, стала ездить на гастроли, выступать в дорогих клубах. Пару раз Сергей ходил вместе с ней, но в богемную жизнь так и не втянулся.

Собственно, от улиц Москвы, где он бегал за всякой шпаной, это не сильно отличалось. Декорации побогаче — и все. Публика та же: убийцы, воры и проститутки, укутанные в меха, припорошенные бриллиантовой пудрой и кокаином. Потолкавшись на приемах, Сергей без особого труда вычислял в гламурной толпе охотников за богатством по одинаковому рыбьему взгляду, хищному и жадному.

Как-то за ужином он пытался донести свою точку зрения до Марины, но она не соглашалась, с жаром отстаивая иную точку зрения.

— Что ты понимаешь! — вопила она. — Это же такие люди! Элита! Гордость нации!

— Кто гордость нации? — ядовито интересовался Сергей, гоняя по тарелке маринованный опенок, склизкий и мелкий, как выловленный из пруда головастик. — Эта силиконовая Маша Клубникина? Или Гайчук? Или твой старый кореш Дима Белов?

— Ну, эти… конечно… Хотя я уважаю их за то, что они всего добились сами, — веско сказала Марина и покосилась на грибочек. — Господи, как ты это есть можешь? Давай закажем суши?

— Не люблю я суши.

— А я люблю.

— Вот ты и закажи. Я картошечки поем жареной, с грибами.

— Как это по-плебейски, — фыркнула Марина и ушла заказывать суши.

Без особого желания доедая ужин, Сергей раздраженно думал, что его представления о сливках общества идут вразрез с представлениями Марины.

Про нее тоже говорили.

И говорили плохое.

О неуживчивом характере, о музыкантах, отказывающихся работать с ней, о тайном покровителе Ашоте Адамяне, которого она, по слухам, обслуживала по первому свистку. Хватало доброхотов и на тусовках, были и анонимы, шепчущие гадости в телефонную трубку…

Раньше, глядя в ее васильковые, невинные, как у ребенка, глаза, Сергей слухам не верил.

Но в последнее время Марина очень изменилась.

Она все реже оставалась дома, пропадая на тусовках, куда не спешила звать Сергея. Когда при ней говорили об Адамяне, ее лицо неуловимо менялось. Засыпая рядом с Мариной в те редкие ночи, когда она оставалась дома, Сергей думал, что она, возможно, только что пришла от этого волоокого армянина…

Об Ашоте Адамяне Сергей мог рассказать многое.

Например, что за таинственным исчезновением Егора Черского и его жены, скорее всего, стоял именно Адамян.

Там, на Ленинградском шоссе, глядя в глаза сизому от горя и гнева Боталову, Сергей с неудовольствием думал, что теперь это трудное и наверняка бесперспективное дело ляжет на него.

Убитый шофер, да еще и похищение…

По асфальту — мелкое крошево битого стекла. Шофер, завалившийся набок, с черной дырой в виске. Плюшевый медведь на заднем сиденье дорогого авто и мутные, страшные глаза олигарха Боталова, готового не то кричать, не то хлопнуться в обморок.

Заявит или нет?

Олигархи в милицию не ходили.

А если и ходили, то не к рядовым операм вроде окоченевшего на промозглом ветру капитана Чуприны. Их уровень — полковники и генералы. Этим можно сказать правду или полуправду, завуалированную намеками и красноречивыми взглядами.

Боталов, как и следовало ожидать, о похищении не сказал ни слова, несмотря на красноречивые улики. На вопрос о местонахождении сына и невестки отвечать отказался и торопливо уехал, прикрывая рукой трясущиеся губы…

На часах уже пробила полночь, а народ продолжал прибывать.

Вечеринка получилась что надо!

Прохаживаясь между столиками с бокалом шампанского в руках, Марина Михайлова то и дело натыкалась на знакомых, раскланивалась, бросалась в объятия и весело щебетала, как она рада всех видеть. На самом деле ничего подобного она не испытывала.

Щебеча ответные комплименты, гости чувствовали примерно то же самое, но кричать об этом на всех углах не собирались. Но все равно спешили засвидетельствовать почтение хозяину мероприятия, засветиться перед камерами, сказать несколько приятных слов, а потом, сделав усталое лицо, пожаловаться, как надоели журналисты и их дебильные однообразные вопросы. Все это, вместе взятое, красиво называлось «светская жизнь».

Засветиться перед камерами Марина успела сразу.

На момент ее прибытия гостей оказалось не так много, поэтому все внимание досталось ей, нежной и романтичной певице Мишель. Более значимой персоны поблизости не случилось.

Сразу после позирования перед камерами Марина направилась к виновнику торжества, модному писателю Глебу Гри, выпустившему очередную нетленку.

— Я обожаю ваше творчество, — восторженно сказала она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Все-все книги прочитала. Это так… тонко!

— А какая вам понравилась больше всего? — иронично подняв бровь, осведомился писатель.

Марина смутилась.

Гад какой!

Книг брутального и пафосного Глеба Гри она, естественно, не читала, хотя рекламой были увешаны метро, улицы и магазины. Только вот признаваться в этом не хотелось — звезды, как поется в известной песне, не ездят в метро.

А она теперь была самой настоящей звездой!

Да, восходящей и до сих пор не слишком узнаваемой — на улицах гуляла спокойно, не прячась от поклонников.

Но все-таки тусовка уже признала ее «своей», и в этом году певица Мишель была даже номинирована на одну музыкальную премию. Правда, на победу денег не хватило, только номинация стоила десять тысяч евро. Зато она выступила на одной из самых главных площадок страны. Под фонограмму, конечно. А кто там не под фонограмму выступал?! Западная певица с самой застрахованной попой?

Прям как дикая! Делать нечего, связки срывать…

— Мне все нравятся, — сказала Марина, мучительно роясь в памяти.

Ведь перед выходом она специально просмотрела в Интернете список опубликованных книг, но, как на грех, ни одно название так и не задержалось в голове!

— Особенно эта… как ее…

— «Репка», — ехидно подсказал из-за спины Димка. — Или эта, как ее… «Колобок». Привет, Маринка, привет Глеб.

— Сам ты Колобок, — обиделась Марина и отошла.

Отойдя подальше, она обернулась и скривилась, наблюдая, как Димка обнимается с Глебом. Писатель расплывался в улыбке, тряс Димке руку и раскатисто хохотал.

Фу, какой он все-таки мерзкий!..

И морда широкая, скуластая, кожа — словно шилом бритая. Даже тональная основа не спасала. Да и вообще, что за дурной тон — краситься?! Он же писатель, а не артист… И фамилия дурацкая, как у собаки — Гри.

Убожество какое-то, а не писатель!

Хорошо, что она его не читала.

А Димка, судя по глазам, обдолбанный. В последнее время дела у него шли неважно. Марина слышала, что его уже прокатили с двумя передачами и в последний момент выбросили из числа участников нового музыкального проекта, готовящегося на центральном канале. Поговаривали, что Димка крупно поругался не то с Галаховым, не то еще с кем-то из приближенных к императору…

Жалеть Димку Марина не собиралась.

Вот еще!

Она отошла подальше от столиков. Гости ели, пили и веселились, обсуждая что-то свое. Марина продолжала лавировать, а в животе привычно урчало. Почему-то каждый раз, попадая на вечеринки, она дико хотела есть и, оказавшись за столом, сметала все, как маньячка. То ли пролетарское прошлое сказывалось, то ли мудреная болезнь, вроде булимии, проявлялась, только потом, после этих приступов обжорства, Марина не влезала ни в одно платье. А продюсер и без того намекал… да что там — в открытую говорил, что она растолстела…

Как мясом пахнет…

Ну как от такого отказаться?!

Отставив пустой бокал, Марина пошла к своему столику и поманила официанта. Спустя несколько минут она с удовольствием ела нечто мясное, с хитрым кисло-сладким соусом. Названия Марина не уразумела, запомнив только, что в его состав включены ананасы. Это вам не картошечка с маринованными грибами…

Вот бы Сереге такое!..

Вспомнив о незамысловатом домашнем меню, Марина помрачнела и включилась в увлекательный разговор с двумя артистами и стильной обозревательницей светской хроники, везде таскавшей с собой лохматую собачонку, чтобы отвлечься.

С Сергеем в последнее время не ладилось. Мент, да еще в таком незначительном звании, в тусовку не вписывался. Представлять его знакомым Марина стеснялась, да и он сам, задерганный работой, к ночным тусовкам не стремился. Пару раз они приходили в ночные клубы, где все Марину знали, лезли с поцелуями и светскими новостями. Сергей тушевался и мрачно молчал, хотя, в принципе, был человеком вполне компанейским.

Она не хотела признаваться себе, что ей вот уже с месяц смертельно скучно в его обществе. Ей неинтересны рассказы о поимке очередного преступника, а ему — почему очередная «эта дура» пришла в прошлогодней коллекции Пако Рабана. Он даже не знал, что это — Пако Рабана, и какого оно пола… Тоска с ним.

Пора расставаться, наверное.

А что потом?

Последний кусочек мяса исчез с тарелки. Марина подарила коллегам, обсуждавшим книгу Глеба Гри, извиняющуюся улыбку, пошла в туалет.

Марина заперлась в кабинке, придержала волосы рукой и, собравшись с духом, сунула пальцы в рот, вызывая рвотные спазмы. Избавляясь от только что съеденной пищи, она уловила краем уха какой-то странный булькающий звук, но не придала этому значения.

Во рту было сладко и нехорошо.

Промокнув губы туалетной бумагой, Марина с отвращением нажала на кнопку бачка. Прозрачные струи смыли блевотину в трубу бешеным водоворотом. Марина мрачно подумала, что вот так избавляться от съеденного ужина — мазохизм чистой воды.

Она вышла из кабинки и пошла к зеркалу — умыться и подкрасить губы.

Клокочущие звуки не утихали.

Марина отчетливо уловила характерные всхлипывания.

Она прошла бы мимо, не полюбопытствовав, что случилось у женщины, рыдающей в туалете, если бы дверца кабинки не приоткрылась сама.

На унитазе, спустив трусики на пол, сидела абсолютно пьяная Рокси в шикарном черном платье, задранном до колен, и рыдала белугой, размазывая по щекам макияж.

Плитки на полу отражали две безупречных ноги, сведенных в коленях. Ноги уходили в бесконечность и скрывались в черной бездне шелкового платья.

Прелесть, а не ноги.

Не то что у некоторых…

Марина с завистью подумала, что Рокси, растрепанная, заплаканная и несчастная, все равно будет выглядеть лучше ее.

Вот почему жизнь так несправедлива?! Вроде бы — все то же самое: две руки, две ноги, одна голова. Но Рокси выглядит королевой, Марина же в лучшем случае — девчонкой из соседнего двора. Строй не строй из себя женщину-вамп, ничего не выйдет.

— Эй! Что случилось?

Рокси подняла голову и мрачно спросила:

— Чего тебе?

— Ничего. Просто шла мимо, а тут ты…

— Шла мимо, вот и иди, — грубо ответила Рокси.

Марина обиделась и шагнула к выходу.

— Погоди!

— Что?

— Есть сигарета?

Марина пошарила в сумочке, нашла ментоловый «Вог», который покуривала втайне от продюсера, и протянула пачку Рокси.

— Фу, пакость какая, — пробурчала Рокси, но сигарету из пачки вытянула. — Мерси большое. А зажигалку?

Марина протянула ей зажигалку.

Рокси прикурила, поерзала на унитазе, пытаясь устроиться поудобнее, выпустила вверх клуб дыма и вздохнула.

— Жизнь — дерьмо, — уныло констатировала она.

Похоже, что спиртное ее изрядно подкосило, поскольку Рокси сильно кренилась влево, да и «дерьмо» выговорила, странно растягивая гласные и добавив несколько лишних звуков.

В ее интерпретации это звучало как «дерльмо-о-о».

— По-всякому бывает, — философски ответила Марина и протянула руку забрать сигареты и зажигалку.

Рокси потянулась к ней, а потом вдруг прищурилась:

— Слу-ушай, а это ведь ты с Димасом жила, да?

— Ну, я. А что?

— Ничего. Так просто. И Черского ты вроде хорошо знала.

— Ну, знала. А что?

— Ничего.

Рокси затянулась. Когда она подносила сигарету ко рту, ее рука тряслась. Выдохнув, Рокси вдруг снова разрыдалась, уронив голову на скрещенные руки:

— Ну вот как жить?! Как жить? Господи, как мне это все надоело!

Плачущая Рокси — это было что-то совершенно невероятное.

Марина, завороженная зрелищем, даже шею вытянула, как гусыня, боясь упустить хотя бы одну минуту.

А еще говорят, сильные женщины не плачут. Плачут, да еще как!

Марина воровато оглянулась и торопливо пробежалась по туалету, заглядывая в кабинки. В туалете не было ни души.

— Да ты чего? — осторожно поинтересовалась Марина. — Что случилось? Проблемы?

— Что ты понимаешь в проблемах? — выдохнула Рокси.

Марина волею случая в проблемах очень даже понимала.

С трудом сдержав в себе эту информацию, она вкрадчиво поинтересовалась:

— Ты по работе переживаешь? Или из-за мужика?

— Из-за мужика, конечно, — буркнула Рокси. — Не хватало еще о работе переживать… Знаешь, где я эту работу видела? В гробу. В светлой обуви.

Марина пожалела, что унитаз не скамейка и подсесть рядом невозможно. Она подступила поближе и спросила:

— А мужик чего?

— Женился недавно. И я ему по барабану. По-моему, я вообще всем по барабану.

Как бы туго Марина ни соображала, но она сразу поняла, о ком говорит Рокси.

— Ты про Егора?

— А про кого еще…

Это было уже интересно.

О бурном романе Черского и Рокси одно время говорили все. Потом тусовка обсуждала их разрыв, а потом его женитьбу. Однако у всех сложилось впечатление, что ветреная Рокси, легко и непринужденно нашинковав сердце наследника империи, ничуть не переживает.

А оказалось…

Оказалось, что переживает. И не просто переживает.

— Как я тебя понимаю, — вздохнула Марина с рекламной интонацией.

— Да ладно?

— Прекрасно понимаю, — сказала она и доверительно добавила: — Я ведь года два назад сама по нему сохла. А потом поняла: не стоит он моих страданий. Подумаешь, бриллиантовый мальчик. Вон их сколько вокруг, любого подбирай…

Тут она перегнула палку и, сообразив это, спохватилась и замолчала. Наследников, а особенно неженатых, в тусовке можно было пересчитать по пальцам, и они не торопились тащить малоизвестных певиц под венец. Черский оказался не исключением, Марина это отчетливо осознавала. Да и не она одна…

— Много ты понимаешь, — презрительно протянула Рокси и вдруг всхлипнула. — Я же его любила, как дура.

— И что?

— И всё! Только разве ж я могла себе его позволить? Он мне всю жизнь перевернул. Лежишь вот в койке, на тебе какой-нибудь толстый мужик пыхтит, старается, а ты жмуришься и представляешь себе Егорку. И только-только представишь, этот козел тебе в ухо слюнявым языком: «Деточка, тебе было хорошо?» Какая я им, на хрен, деточка?

Она невесело рассмеялась, встала с унитаза, одернула платье и, сделав шаг, едва не упала, запутавшись в трусиках.

— Фу-ты, дрянь какая, — зло сказала Рокси, дрыгнула ногой и отправила черные кружева в полет. Пролетев через всю дамскую комнату, трусики упали на умывальник, но не удержались и соскользнули на пол. Рокси подошла ближе и пнула их к стене.

— Господи, на кого ж я похожа? — ужаснулась она и сунула голову в раковину. Пока она умывалась, Марина неловко топталась рядом, не зная, что делать: уйти или остаться, выслушать эту полупьяную исповедь до конца.

Рокси вынырнула, потянулась к бумажным полотенцам и стала тщательно промокать ими лицо.

В туалет вошла какая-то незнакомая девица, покосилась на них и юркнула в кабинку.

Рокси молчала, терла лицо одной рукой, а другой копалась в крохотной сумочке.

Марина разглядывала стенку, на которой красовались причудливые натюрморты из оплавленных гнутых виниловых пластинок, раскуроченных будильников и выкрашенных в красный цвет болтов и гаек.

Красотища. Руки бы выдернуть тому, кто этот хлам назвал инсталляцией и продал за бешеные деньги!

Интересно, сколько эта девушка просидит на толчке? Марине вдруг до смерти захотелось есть. Может, плюнуть на все и уйти? С Рокси они не подруги, так что та вряд ли обидится. А если и обидится, то переживет. Вернуться за свой столик и с интересом выслушать светскую обозревательницу, которая лучше всех знала, кто с кем спит…

Девица оправила юбку, вымыла руки и, подмазав губы помадой, вышла.

— И что? — не выдержала Марина. — Ты ему сказала?

— Что сказала?

— Ну… это… Что любишь.

Рокси с жалостью посмотрела на Марину с высоты своего удлиненного каблуками роста:

— Как же я ему скажу, если я с его папашей кручу шашни? Да и потом…

Она вдруг задохнулась, а ее губы затряслись.

Марина погладила ее по руке.

Чего это она так психует? Ну, женился. Так это не вчера произошло. С того момента страсти должны были поутихнуть.

— Ничего я ему не скажу, — мрачно произнесла Рокси. — Там такое творится… Может, уже никто не скажет.

— Как это?

— Пропали они оба. И Егор, и эта коза его рыжая. Машину прямо на шоссе расстреляли. А вчера Саше кассету прислали. Он мне, конечно, не показал, но я потом нашла и посмотрела.

Марина вцепилась Рокси в руку:

— Расскажи!

Рокси с сомнением посмотрела на нее, а потом все рассказала.

От кофе и сигарет внутри горело, но отказаться от них Боталов не мог. Расхаживая по кабинету с самого утра, как медведь-шатун, он не находил себе места. Стоило присесть, как неведомая сила подбрасывала его вверх, и он снова бегал из угла в угол, требовал кофе, курил, чувствуя, как в желудке растет прожженная адской смесью дыра.

Но самым ужасным было чувство собственной беспомощности и бессильная злоба. Часы тикали, колотя стрелками по голове. Каждая минута с садистской педантичностью напоминала, что шансы на благополучный исход тают.

Больше всего Боталову хотелось напиться, чтобы пережить эти страшные дни в забытьи.

— Да сядь ты, и без того мутит, — скомандовал Караулов.

Боталов сел и мрачно уставился на собеседника.

Миллиардер Юрий Караулов, чья племянница стала супругой Егора, похищение перенес легче: не дочь все-таки.

Другое дело его брат, Николай…

Оповещать его об убийстве шофера было ошибкой. Пережив первый шок, Николай покорно ждал вестей, подавив желание бежать в милицию. Перед глазами у него постоянно маячил истерзанный труп единственной дочери.

Когда Боталов позвонил Юрию Караулову и велел срочно приехать, тот решил не брать с собой брата. Сидя в кабинете Боталова за закрытыми дверями, он мрачно разглядывал стены, барабанил пальцами по столу, прихлебывал коньяк и думал.

— Ты уверен, что это он? — наконец спросил Караулов.

Низкий, бархатный голос ударил в стены и словно растворился в них. Боталов судорожно кивнул, сглатывая застрявший в горле комок.

Он не спал уже две ночи.

С того момента, как увидел своего шофера мертвым. Стоило забыться, как перед глазами всплывало страшное лицо с багровыми щеками, забрызганными кровью, и жуткую черную дыру в голове — кратер вулкана с застывшей красно-черной жижей…

Оказывается, не спать ночами очень просто.

— Молодец, ничего не скажешь, — зло прошипел Караулов. — Подсуетился. И ты тоже хорош! Какого хрена у тебя пацан без охраны?

— Не ори ты, — поморщился Боталов. — И так голова пухнет, не знаю, куда деться. Чего сейчас-то обсуждать, почему он без охраны?

— И что делать будешь? — холодно спросил Караулов.

Боталов вздернул брови.

Хорошо прозвучало. Красиво.

«Что делать будешь?»

Будто в этой ситуации пострадал он один.

Эта фраза неприятно царапнула уголок сознания, словно кошачий коготь, но сильно не зацепила.

Не самое важное. Не самое страшное.

Самым важным ему казалось, что он поругался с сыном, так и не успев с ним помириться. И сейчас сама мысль, что они могут больше не увидеться, жгла каленым железом, оставляя в душе оплавленные дымящиеся борозды…

Серые глаза Караулова сверлили Боталова. Он сказал:

— От меня же ничего не требуют.

— Я знаю.

— Потому я и спрашиваю: что ты намерен делать? Я ведь могу… помочь. И всякое такое.

Что входит во «всякое такое», Боталов предпочел не уточнять.

У Караулова было много возможностей.

Как и у Боталова.

У любого миллионера много «всяких таких» возможностей, которыми легко жонглировать в междоусобных войнах. И хуже нет, когда в этих войнах приходится играть с равным на его поле.

— Он их не выпустит, — тихо произнес Боталов. — Даже после того, как получит землю на Садовнической. Дело не только в участке, но и в репутации.

— А ты ведь ему подгадил тогда с террористами, — вкрадчиво констатировал Караулов. — Я, конечно, осуждать не могу, сам грешен. Но раз начинаешь грязно играть, страховаться надо. Тем более тебе есть кого терять. Дочь, кстати, где твоя?

— За границей, — вздохнул Боталов. — Ее Инна вывезла давным-давно. В Англии учится. Я сразу позаботился о ее безопасности и Инну предупредил.

— Запись спецы смотрели?

— Смотрели. Сразу же. Но ничего не вытрясли. Глухо, как в танке.

Обращаться в милицию Боталов не стал.

Кассету получили эксперты частной конторы, которые и под страхом смерти не проболтались бы, откуда у них эта пленка. Однако спустя сутки начальник конторы сконфуженно сообщил: выжать из нее почти ничего невозможно. Судя по шумам, запись велась в замкнутом помещении, никаких посторонних звуков, вроде гудков поездов или шума самолетов, позволяющих хотя бы частично локализовать поиски, не присутствовало.

В чем Боталов не сомневался, так это в причастности к похищению Ашота.

Несмотря на то что Адамян пока на горизонте не проявлялся, Боталов был убежден: это ненадолго. Скоро он, как жирная муха, прилетит на сладкое, потирая свои мохнатые лапки…

Караулов в вине Ашота не был так уверен:

— Может, все-таки не он?

— А кто? — взорвался Боталов. — На этот участок больше никто не претендовал, кроме Ашота. Он требует именно Садовническую, а не другие объекты. Вот увидишь, не сегодня-завтра он придет и потребует свое!

— Жирно, — вздохнул Караулов, а потом посмотрел на Боталова: — Отдашь?

— Да куда я денусь, — вяло отмахнулся он. — Сын у меня один. И внук — или внучка — тоже.

— Про обмен что-нибудь сказали?

— Пока нет. Естественно, я ничего не подпишу, пока не увижу Егора. Только я Ашоту не верю. Сам знаешь, как он с конкурентами поступает.

— Знаю, — поморщился Караулов. — В девяностые все так делали. Кто-то вырос из этих… казаков-разбойников, а вот Ашотик — увы и ах. Он тебе сына из машины покажет, а потом прямо там кончит, чтоб неповадно было. Ну, или тебя.

— Или меня, — кивнул Боталов.

Часы тикали.

— Я сделаю, что смогу, — холодно сказал Караулов. — Информация, специалисты… Все, что нужно. Если нужны будут деньги — добавлю. Но на многое не рассчитывай.

— Да ни на что я особо не рассчитываю, — сказал Боталов.

Ему вдруг стало противно.

Он подумал об отце Алины, который сейчас умирает от страха, в то время как брат пообещал бросить с барского плеча спецов, но при этом дал понять, что спасать племянницу не рвется.

В самом деле, чего рваться? Не дочь ведь.

Дочь со вчерашнего дня в Цюрихе, обложена броней со всех сторон. А Алина — разменная пешка, которую не жаль потерять. Ради нее Караулов не пожертвует своим состоянием и недвижимостью, если требования похитителей превысят разумные пределы.

Они просидели в кабинете еще час, прикидывая ситуацию так и эдак. Когда Караулов ушел, Боталов, нервно качавшийся в кресле, не выдержал, придвинул к себе ноутбук и посмотрел отцифрованную запись с присланной кассеты, которую видел уже раз сто.

Сердце привычно сжалось, как только белая, игольчатая вьюга телепомех сменилась темнотой, из которой выступило лицо Егора, разбитое, съехавшее набок, с заплывшим глазом.

Ногти Боталова были сгрызены до мяса. Засунув в рот кулак, он закусил костяшки.

— Папа, — надтреснутым голосом сказал сын с экрана. — Папа, отдай им все, что просят. Спаси нас.

— Марина!

— А?

— Бэ! Ты едешь или как?

Марина вздохнула и в последний раз посмотрела в зеркало.

В глянцевом серебре показывали какие-то ужасы. На нее смотрела незнакомая растрепанная тетка с дикими глазами, размазанным макияжем, лохматая, как Баба-яга. Косматая ведьма была почему-то облачена в Маринин костюм.

— Еду! — решительно крикнула она.

Гримерная фиговая, но все-таки своя, личная, отдельная от музыкантов. Теперь это входило в райдер, чем Марина невероятно гордилась. Музыканты, конечно, были не в восторге, но кто их спрашивал? На концерте можно и без них выступить, была бы «минусовка». Да она частенько и делала так на сборных «солянках», где надо было выступить с одной-двумя композициями. Не хватало еще ради десяти минут везти с собой аппаратуру!..

Схватив с полки сумочку, где помимо женских штучек лежал еще и драгоценный микрофон, Марина вышла из гримерной.

Концерт прошел не ахти.

Публика мертвая…

Такое иногда бывало, причем у артистов любого ранга. Вроде бы приезжаешь в город, делаешь все то же самое, выкладываешься на полную катушку, а народ, как говорится, безмолвствует. И лишь от мастерства артиста зависит: раскачает ли он эту враждебно настроенную толпу или уйдет под стук собственных каблуков.

Сегодня Марина толпу не раскачала.

То ли настрой был изначально не тот, то ли она не выспалась, но даже сама Марина собой осталась недовольна.

После приема у писателя Глеба Гри она уехала в Подольск, где дала концерт на маленькой сцене. Потом вернулась в Москву на фотосессию, а чуть она закончилась — через сумасшедшие пробки — сразу на следующий концерт.

Расписание обычное.

Легкий перекус, саунд-чек — и вот он, выход к публике, которая сегодня оказалась не так уж благожелательна…

Ну и фиг с ней!

Концерт оплатили?

И прекрасно!

А кому не нравится, пусть ждет приезда Мадонны, платит за билет сумасшедшие тыщи. А тут вам — не Мадонна, а певица Мишель, которой в жизни повезло чуть меньше.

— Поехали уже, — буркнула она, едва усевшись внутрь потрепанной «Тойоты». — Спать хочу, сил нет.

Водитель Коля (а может, Володя — она в этой бешеной скачке не успевала запоминать имена) тронулся с места. Музыканты грузились в «Газель» и на отъезд своей «примы» не обратили внимания. Марина откинулась на спинку сиденья и блаженно прикрыла глаза.

Пробка была какая-то невероятная.

Автомобиль завяз с ходу, не успев даже толком стартовать. Обычно Марина к пробкам относилась как к неизбежности, иногда ее это даже устраивало, поскольку давало возможность прикорнуть между выступлениями, но сегодня ей так хотелось домой, в горячую ванну!

В гримерной было холодно, из окна дуло.

Первые четверть часа она остывала после концерта, не обращая на это внимания. Но потом, стянув концертное платье, она схватила оставленные на стульчике джинсы и кофту и содрогнулась, почувствовав холод остывших вещей.

Дома она набрала бы полную ванну, набросала туда ароматических шариков и лежала бы, блаженно вытянув ноги, минут тридцать, а потом, замотав голову тюрбаном из махрового полотенца, завалилась бы на диван, под теплый бок своего карманного мента. Тот рассказал бы очередную страшилку из жизни Москвы, а она бы пожаловалась ему на тухлую публику. Потом они посмотрели бы кино с ненатурально красивыми актерами и лениво занялись бы любовью, а после уснули, не думая о неприятном…

— Володя, неужели нельзя было поехать другой дорогой? — раздраженно спросила она. — Ведь была же возможность.

— Я не Володя, — буркнул водитель.

— Простите, Николай. Так почему вы не поехали вокруг? Вы не знали, что Кутузовский стоит?

— Всё вокруг стоит, — мрачно ответил водитель, а потом нехотя добавил: — И я не Николай.

— А кто? — равнодушно поинтересовалась Марина.

— Я Марат.

— Да мне по фигу, Марат или… Панкрат. Вас наняли, чтобы доставить артиста из пункта «А» в пункт «Б», минуя засоры!

— Заторы…

— …А вы, мало того что заехали в пробку, так еще и пререкаетесь! Вас что, не учили, как себя надо вести со звездой?!! Вот что мне сейчас делать?

— Хотите, чтобы я вышел и разогнал всех пинками? — сладко поинтересовался Марат. Не Николай и не Володя, это она запомнила.

— Я хочу, чтобы вы сидели молча, — отрезала Марина и выудила из сумки телефон.

Потыкав на кнопки, она набрала номер своего администратора и бросила на водителя гневный взгляд, который тот выдержал со стоическим спокойствием.

— Алло, Петюнь? Что за хрень?! Кого ты мне подсунул?

— А что такое? — осторожно спросил Петюня в трубке.

Судя по его голосу, он что-то жевал. В мембране слышался веселый гул и звон бокалов. Марина немедленно возмутилась:

— Ты что там, жрёшь?

— Жру, — невозмутимо согласился Петюня и даже хихикнул. — Так что у тебя случилось?

От возмущения Марина потеряла дар речи.

Мало того что он не остался до конца выступления, так еще и в ресторане сидит в тот момент, когда она, голодная и несчастная, торчит в пробке на Кутузовском!

— Что случилось? — прошипела она. — Это ты у меня спрашиваешь?

— Ну а у кого еще?

Пару секунд Марина, возмущенная вероломством администратора, вспоминала, что же у нее все-таки случилось.

— Что за водителя ты мне прислал? — зло осведомилась она, глядя в зеркало на Марата. — Хам, быдло какое-то! Где ты его раскопал?! Мы не успели от зала отъехать и втюхались в пробку!

— Ну что ты хочешь? — меланхолично осведомился Петюня. — Вся Москва стоит.

— Только ты при этом в кабаке сидишь, а я хрен знает где…

— Так не надо было домой ехать. Мы вон за угол завернули и сидим ужинаем.

— Могли бы сказать!

Петюня отчетливо фыркнул.

— Что? — зло осведомилась Марина. — Я что-то смешное сказала?

— Можно подумать, ты бы поехала, — рассмеялся он. — Ты когда с нами в последний раз за один стол садилась?

Сговорились они, что ли?!

Поймав в зеркале насмешливый взгляд шофера, Марина с треском захлопнула телефонную крышку.

Больше всего ей хотелось что-нибудь разбить. Или влепить шоферу пощечину. Лучше, конечно, было бы влепить Петюне, но он далеко. С шофером же связываться не стоило. Он хам и быдло. Еще сдачи даст.

И как тут поступить?

Сделать вид, что ничего не произошло? Проглотить обиду?

Она хватала ртом воздух и даже потянулась за сигаретами, но быстро отдернула руку. Этот Марат (не Николай и не Володя!) непременно наябедничает, что она курила, черт его побери! Они все шпионили за ней с фальшивыми улыбками, а Марина потом понуро оправдывалась перед Петюней за каждую выкуренную сигарету или лишний кусок мяса.

Когда она станет мегазвездой, то пошлет всех к черту! Будет есть сколько влезет, курить сколько захочется и плевать на контракты и общественное мнение.

Хотя какое в России общественное мнение? Курам на смех!

Внезапно в голову Марины пришла свежая мысль. Она даже выпрямилась, а ее глаза лихорадочно заблестели.

Она ведь звезда. Верно? Верно! А кто они?

Обслуга.

А обслугу, в отличие от звезды, можно заменить. Пусть даже не она ее нанимала, на этот счет можно всегда поговорить с тем, кто мановением пальца сдвигал горы.

Вот сейчас приедет и потребует.

— Разворачивайтесь, — приказала она шоферу. — Мы едем за город.

В загородный дом Ашота Адамяна Марину пропустили неохотно. У ворот охранники долго препирались с нею и делали вид, что хозяина нет дома. Ашот, облаченный в синий халат, в это время стоял на балконе, курил и смотрел на свою подопечную сверху вниз — такая у него была привычка. Охранник у ворот робко поглядывал на хозяина, но тот и бровью не повел. Марина вытягивала шею, махала рукой, звонила на мобильный — без толку.

— Не вовремя мы, — флегматично сказал водитель Марат.

Марина злобно посмотрела на него:

— Почему это?

— Ну, не пускают…

— Много вы понимаете, — высокомерно оборвала Марина и выскочила из машины.

Не станет же она объяснять халдею, что у Ашота это в привычке — мурыжить человека в приемной, а потом снизойти до встречи, если ему эта беседа не слишком нужна. Исключение составляли лишь ВИП-персоны, которых пропускали сразу. Насчет себя Марина иллюзий не питала. К привилегированным она не относилась, но в глубине души все же чувствовала досаду, что за ее унижением сейчас наблюдает этот шоферюга и наверняка посмеивается.

Ашот курил, разглядывая Марину, словно букашку в микроскоп.

Она зло топнула ногой, угодив в лужу.

Брызги полетели во все стороны, а белые сапоги моментально покрылись грязными разводами.

— Ты долго намерен меня тут держать? — завопила она.

Охранник снова робко посмотрел на хозяина, и тот чуть заметно кивнул. Створки кованых ворот медленно распахнулись, впуская машину.

Сжалился, скажите пожалуйста!

Марина поежилась и бросилась к дверям.

В хмуром темном небе ползла грязная вата осенних туч, подсвеченная снизу фонарями. Они грозили не то первым снегом, не то дождем. Скорее, скорее туда — в тепло, если, конечно, дверь откроют с первого раза!

Дверь открыли.

Молчаливый прислужник с бандитской физиономией хмуро кивнул и отошел в сторону, не сделав даже попытки взять у нее куртку. Злая, как сатана, Марина влетела в гостиную.

Атмосфера там была вполне домашняя, сонная и до такой степени уютная, что Марине одновременно захотелось есть и спать. Телевизор, где показывали вечернее шоу, пел на разные голоса. С кухни доносился аромат жареного мяса. Ашот, несмотря на предостережения медиков, отказываться от кавказской кухни не собирался. А снизу, где была оборудована сауна с бассейном, тянуло приятным влажным воздухом, в котором сплетался банный дух и запах водорослей. Ашоту привозили морскую соль и какие-то полезные водоросли с Мертвого моря.

На лестнице послышались грузные шаги.

— Ты чего так поздно? — спросил Ашот.

— Поговорить хотела, — хмуро сказала Марина.

— Говори.

От расстройства, унижения, а еще — от запаха перченого мяса она совершенно растеряла свой словарный запас и только беспомощно пожала плечами.

Ашот усмехнулся:

— Кушать хочешь?

— Конечно.

— Ну пойдем, покушаешь, расскажешь, что случилось.

За ужином Марина поняла, что Ашот не слушает ее возмущенного рассказа. Он бесконечно вскакивал, подходил к окну, странно улыбался и облизывал верхнюю губу, что придавало ему сходство со змеей.

Взгляд у него был рассеянный и неживой.

Столько ехала — и все зря…

За окном послышался шум, потом заскрежетали петли ворот, и во двор въехала машина.

Ашот встал и снова подошел к окну. В свете уличных фонарей, желтых, как воск, его лицо стало похожим на гротескную маску Франкенштейна.

— Иди в сауну, — приказал Ашот. Не сказал, а именно приказал. — Погрейся. А я через полчасика подойду, попарю старые косточки.

— Но я…

— Иди, я сказал!

В металлическом голосе прорезался акцент. Марина сжала зубы и, прихватив со стола апельсин, пошла вниз.

Сидеть в парилке было скучно.

Прогрев каждую косточку, Марина села на бортик бассейна и немного побултыхала в воде ногой. Поверху бассейн был выложен голубой плиткой, внизу синей, что придавало ему глубины. На противоположной стороне бассейна, у джакузи, тоже сидела девушка, только мраморная — не то нимфа, не то дриада, — с венком из листьев на голове и отрешенно-спокойным лицом.

Интересно, кто это там приехал?

Затянув на груди сползающее полотенце, она крадучись поднялась по выложенным кафелем ступенькам и прислушалась.

— …Думаю, что через пару дней мы закончим. Вокруг всё спокойно?

Голос Ашота был приглушенным, со свистящим придыханием астматика.

— Да. Я несколько раз проверял. Да и кто ко мне сунется? Местные, что ли?

Второй голос показался Марине знакомым. Она осторожно выглянула и тут же нырнула обратно на лестницу.

Мужчину, разговаривавшего с Ашотом, она немного знала.

Звали его Вадим. Он жил в подмосковном Софрино, куда они как-то ездили в местный храм. Ашот, хоть в бога не верил, на храм периодически жертвовал, беседовал со священниками, обещая еще больше денег. Марина, сопровождавшая его в поездке, неумело крестилась, ставила свечки. Выйдя, она и правда почувствовала, как будто с плеч смахнули невидимую шелуху пыли и грязи…

После посещения храма весь великосветский лоск с Ашота слетел. Они поехали к его знакомому, живущему на отшибе, и там, в темной спальне большого мрачного дома, Ашот заставил Марину ласкать его. Лежа на полу, на настоящей медвежьей шкуре, Марина думала, что заниматься столь извращенным сексом сразу после посещения храма — верх кощунства. А еще — что она больше никогда не пойдет в церковь.

Для этого она чувствовала себя чересчур… грязной.

Когда они уезжали в Москву, хозяин дома проводил их до ворот и со снисходительной усмешкой посмотрел на Марину.

Она хотела бы ответить ему вызывающим взглядом или дерзким словом, но была настолько опустошена, что опустила голову и юркнула в машину.

Теперь он стоял здесь и разговаривал с Ашотом о чем-то таком, чего она не должна была слышать.

— Что потом? — спросил Вадим. — Валить?

— Конечно, — сказал Ашот таким удивленным голосом, словно Вадим предложил нечто не укладывающееся в общие рамки. — И сынка, и папашку.

— Все так серьезно?

— А ты думаешь, нам дадут спокойно жить?

— Не думаю, — хохотнул Вадим. — Публика серьезная. Ладно, так и сделаем. Только не затягивай. Ребята у меня надежные, но я все-таки очень рискую, держа сынка в своем доме.

— Да ладно тебе, — фыркнул Ашот. — Не впервой.

— Как в старые добрые времена…

Из телевизора донеслись аплодисменты и приветственные выкрики. Под звуки музыкальной заставки послышался четкий голос Егора Черского:

— Добрый вечер, друзья. В эфире шоу «Обнаженная правда» и я, его ведущий, Егор Черский…

— Складно чирикает клиент, — хмыкнул Вадим. — И никто не скажет, что он сейчас в моем подвале сидит.

— Так запись же…

Марина застыла.

Вот о чем она не должна была слышать.

Она неловко пошевелилась, полотенце развязалось и упало на пол. Вадим, начавший было что-то говорить, видимо, уловил легкое движение на лестнице и настороженно замолчал. Марина подхватила полотенце и медленно попятилась обратно к сауне, слыша приближающиеся шаги. И только у самых дверей увидела мокрые следы от ног. Метнувшись обратно, она торопливо затерла их полотенцем.

Успеть бы. Только бы успеть…

Она благодарила бога, что оставила дверь приоткрытой. Скользнув в нее, она затравленно огляделась по сторонам.

Обратно в парилку? А если войдут?

Оттуда не выбраться, да и заметят, что она только что вошла. Бросив полотенце на пол, Марина осторожно, чтобы не было слышно плеска, вошла в бассейн и поплыла на самую середину.

Дверь открылась.

Вадим подошел к бортику и посмотрел на нее.

Марина взвизгнула, прикрылась рукой и плеснула в него водой:

— Что ты тут делаешь?! Убирайся! Ашот! Ашот!

Вадим все не уходил и неприятно улыбался.

От ужаса Марина перестала перебирать ногами, хлебнула воды и закашлялась.

Только после этого Вадим шагнул в сторону, а потом скрылся на лестнице.

— Придурок, — пробулькала Марина, цепенея от страха.

Ашот спустился в сауну только через полчаса.

Только тогда Марина, синяя от холода, нашла в себе мужество вылезти из бассейна и без возражений пошла в парилку. Согревшись, она ублажила своего повелителя прямо там, на прогретых деревянных полках, а потом, когда Ашот разомлел, нажаловалась на водителя Марата, Петюню и вообще весь состав коллектива. Молотя ерунду, она, замирая, думала: как поступит Ашот, если догадается, что она все слышала? Воображение подсовывало картинку бассейна — и ее, захлебывающуюся в воде, отбивающуюся от сильных рук, вцепившихся в ее горло…

Марина беспрепятственно уехала утром, благодаря бога за то, что Ашот считал ее полной дурой и что ему, озабоченному судьбой своих пленников, не до нее. Адамян рассеянно пообещал разобраться и с Петюней, и с шофером. Марина сделала вид, что больше ее ничего не волнует.

Сергея дома не оказалось.

Ее это огорчило и одновременно успокоило. Она была так измучена прошлой бессонной ночью, что радовалась неожиданной передышке. Рухнув в постель, Марина прижала к животу подушку и мгновенно уснула, проспав весь день.

Когда мужские руки прикоснулись к ее груди, она подскочила, перепугав Сергея. За окном сгустилась тьма, вспыхивали и гасли неоновые рекламы да сигналили машины.

Вытаращив глаза, растрепанная, как напуганная кошка, Марина прижалась к стене, вцепившись в подушку, словно не понимая, кто перед ней.

— Ты чего? — тихо спросил он. — Испугалась?

Она отбросила подушку в сторону и потянулась к нему, впервые за несколько месяцев порадовавшись, что он есть на этом свете. Удивленный ее поведением, он сперва оторопел, а потом принялся целовать ее, жарко и нежно, как не целовал никто.

Секс с Сергеем был простеньким, без затей.

Как же ей нравился секс без затей!

Каждый раз, оказываясь в постели с Сергеем, Марина думала, что все не так уж безнадежно.

Подумаешь, в тусовке на сожительство с ментом смотрят косо. Кто они такие, чтобы осуждать?..

Разгоряченные и усталые, они с Сергеем прижимались друг к другу и, обменявшись парой ничего не значащих фраз, они обычно сразу после секса засыпали. Была в этом какая-то семейная интимность, стабильность и почти непорочность. Но сегодня Марина была настолько напряжена, что Сергей не мог не заметить этого.

— Что случилось? — прошептал он, приподнимаясь и оперев голову о локоть.

Уткнувшись ему в грудь, она прошептала несчастным голосом:

— Нам надо поговорить. Я такое узнала, что теперь не знаю, как быть.

После рассказа Марины, сидевшей с несчастным видом, Сергей, созерцавший собственный пупок, почесал голый живот.

— Да-а-а, — протянул он. — Дела.

— Что делать, Сереж? — тихо спросила она. — Промолчать?

— Они точно говорили о Черском?

— А о ком еще?

— Ну, мало ли…

Марина не ответила.

Привалившись к спинке кровати, она подтянула колени к подбородку и застыла.

— Ты с ним спишь, да? — угрюмо спросил Сергей.

— С кем?

— Не придуривайся. С Ашотом, естественно.

Марина мгновенно вспыхнула:

— А что мне прикажешь делать? Можно подумать, мне это нравится. Это шоу-бизнес, здесь все со всеми спят. Или, может, ты вложишь в мою раскрутку три ляма баксов?

Голос был колючим, с привкусом горчичного яда.

Под ее телом постель была теплой, дальше, куда не хватило одеяла, — холодной.

Как мало надо для счастья.

Всего-то три миллиона долларов.

— Нет, — просто сказал Сергей. — Я в тебя три ляма не смогу вложить.

— Кто бы сомневался, — ядовито процедила Марина и потянула на себя одеяло.

Рука Сергея придерживала его, Марина нервно выдернула одеяло и укуталась по самые плечи.

— Думаешь, мне это нравится? — запальчиво воскликнула она. — Думаешь, нравится? Господи, да я каждый раз выворачиваюсь наизнанку, когда эта сволочь ко мне прикасается! А все вокруг только щебечут, как мне повезло. А я терплю и улыбаюсь, хотя готова на стенку лезть от такого везения.

— Чего ж не лезешь? — усмехнулся он.

Говорить о ее любовнике, сидя без штанов, показалось Сергею глупым, но мысль, что надо встать и одеться, почему-то в голову не пришла. Только курить хотелось до царапания в горле.

— Не лезу, потому что на мое место придут другие, еще моложе. Ты себе не представляешь, как я мучаюсь ради этой долбаной карьеры! Это как колесо, а я в нем — белка. Вылетишь — колесо будут вращать другие.

— Может, на фиг такую карьеру, если из-за нее приходится наступать себе на горло и терпеть унижения?

Ей показалось, что он издевается. Та недолгая идиллия, которой она радовалась пять минут назад, развалилась, словно карточный домик. Вроде была, еще даже запах ее витает в комнате — и вот ее уже нет…

— Можно подумать, что ты не догадывался, — мрачно сказала Марина.

— Догадываться — одно. Знать наверняка — совсем другое.

Она не стала отвечать, пожалев, что затеяла этот разговор.

Похищение Егора Черского и его вероятная скорая кончина отодвинулись на задний план, придавленные возможным крахом семейной жизни.

Чтобы не заплакать, она задрала голову и с преувеличенным интересом стала разглядывать потолок.

Потолок как потолок. Ничего интересного.

— Пойду чайник поставлю, — сказал Сергей и как был, голый, прошлепал на кухню.

Марина еще немного посидела, а потом, замотавшись в покрывало, последовала за ним.

Чайник весело покряхтывал на голубом цветке газа, а из носика уже вилась тонкая струйка пара. Сергей сидел на табуретке, курил и вертел в руках пепельницу, стараясь не смотреть на Марину. Придерживая свой теплый кокон, она неуклюже уселась на табуретку. Посмотрев на стол, она вздохнула.

Чашек было две.

Он знал, что Марина придет, и заранее позаботился о совместном чаепитии. На душе тут же потеплело, словно ее согрел еще не выпитый чай. Марине вдруг стало стыдно и за свои запальчивые слова, и за скороспелые признания. «Дура ты дура. Молчала бы в тряпочку — глядишь, ничего и не случилось бы…»

Ей хотелось взять Сергея за руку, но она побоялась разрушить хрупкое равновесие, поэтому молча ждала, пока не закипит чайник, пока Сергей не разольет кипяток по чашкам, бросив туда же пакетики с заваркой.

Смотреть на нее Сергей избегал, и от этого на душе скребли кошки.

— Я с Боталовым поговорю, — сказал он. — Дело все равно у меня.

— Какое дело? Рокси сказала, что он никому ничего про Егора…

— Шофера-то убили, — грубо прервал Сергей. — Вот по убийству шофера я и работаю. Правда, легче от твоей информации не стало.

— Почему?

— Боталов на допрос не явился, прислал очкастого хмыря-адвоката. Показаний он не даст, так что причины, по которым грохнули его шофера, официально останутся неизвестными.

— А ты прижми его к стенке, — посоветовала Марина. — Предложи баш на баш.

Сергей посмотрел на нее с интересом.

Остаток вечера прошел более-менее спокойно.

Допив чай, они снова завалились в постель, пожелали друг другу спокойной ночи и одновременно повернулись спиной друг к другу. Но скоро Марина перевернулась, прижалась к спине Сергея грудью, просунула руку ему под мышку и уткнулась головой между лопаток. На мгновение его тело напряглось, а потом, обмякнув, он погладил ее по руке…

На следующий день Сергей вернулся с работы голодный и злой. Швырнув в угол кожаную папку для документов, он скинул ботинки и направился на кухню.

У Марины не было ни концертов, ни каких-либо других дел. Она, радуясь выдавшейся паузе, слегка разметала по углам скопившуюся пыль и даже приготовила ужин, что в последнее время случалось с ней нечасто.

Угрюмое выражение лица Сергея ей не понравилось. Бросив в мойку грязную поварешку, она торопливо подошла к нему:

— Ну что? Поговорил?

— Как же! Он меня не принял.

— Как это?

— Вот так. Встретила секретарша с крокодильей улыбкой и объявила: господин Боталов на совещании совета директоров. Прождал час, а потом мне объявили: мистер Твистер отбыл на какой-то там строительный объект и сегодня уже не появится. Как он, интересно, из здания вышел мимо меня? Бред какой-то. На вертолете, что ли, улетел?

— Что за мистер Твистер? — тупо спросила Марина.

Сергей закатил глаза:

— Это я образно. Думаю, он не хочет разговаривать с ментом о сыне. Даже если этот мент принес благую весть. Дома к телефону не подходит. В прошлый раз меня даже на порог не пустили. Глухо, как в танке. Не с ОМОНом же к нему прорываться?

Сергей раздраженно походил из угла в угол, подошел к плите, снял крышку со сковородки и задумчиво уставился на плавающие в подливе котлеты. Выловив одну прямо пальцами, стал жадно есть. Раньше Марина дала бы ему по рукам, но сейчас, поглощенная раздумьями, она не обратила на это никакого внимания.

— Ну, с ОМОНом, наверное, не стоит, — задумчиво сказала Марина. — Но я знаю, кого Боталов точно послушает.

В том, что они встретились поздно вечером в офисе, было что-то символическое, торжественное и грозное.

Верхний свет был потушен.

Проникающие сквозь тонированные стекла отблески фонарей превращали кабинет в готический замок с шевелящимися по углам нетопырями. Мрачно куривший сигару Боталов походил на маску Бэтмена, а застывшая в углу Рокси, затянутая в черное платье, смахивала на вампиршу.

Сергей сидел напротив, в кресле для посетителей.

В первый и в последний раз Сергей видел Боталова у расстрелянной машины — напуганного, с трясущейся губой.

С момента этой встречи прошло всего несколько дней. Боталов заметно похудел, даже глаза, черные, как угли, провалились внутрь. Сергею показалось, что полумрак в кабинете устроили специально, чтобы никто не видел хозяина вампирского замка таким разбитым.

Другое дело — Рокси.

Как бы удручена она ни была, со своей ролью она справлялась прекрасно.

Поначалу Сергею не слишком понравилась мысль обратиться к ней, но Марина настояла на своем, а потом уже было слишком поздно о чем-либо сожалеть. Рокси примчалась на встречу моментально и, выслушав сбивчивый рассказ Марины, тут же созвонилась с Боталовым.

В его офис они летели по Москве на канареечно-желтом «Феррари». Сомневаясь и мучаясь, верно ли он поступил, Сергей тем не менее наслаждался поездкой в шикарной машине.

Боталов принял их моментально, отпустив секретаршу домой.

Марина осталась в приемной, притулившись на диванчике. В темный зев кабинета вошли только Сергей и Рокси.

— Вы уверены, что Егор там? — тихо спросил Боталов.

В тишине, прерываемой лишь звуками проносящихся внизу автомобилей, его голос прозвучал гулко, отскакивая рикошетом от хромированных поверхностей.

— Не совсем.

— Что значит — не совсем?

— Саш, ты что, не слышал? — вмешалась Рокси. — Он же не присутствовал сам, это Маринка слышала.

— Я хочу знать, насколько это точно, — нетерпеливо прервал ее Боталов. — Чтобы не получилось, что мы ворвемся в чужой дом, а там — никого.

— Да какая тебе разница? — возмутилась Рокси. — Ты же не поедешь туда сам, размахивая паспортом в телекамеры?

— Помолчи.

— Как я могу молчать, когда тут такое?

— Я сказал: помолчи!

Она замолчала, кипя от злости, и отошла к окну.

На фоне черноты, подсвеченной желтоватыми фонарями, ее точеный силуэт казался вырезанным из бумаги. Обтягивающее платье просвечивалось, являя миру две идеальных ноги, подкованных десятисантиметровыми шпильками.

Как она водит машину на таких каблучищах? Причем не просто водит, а носится, как ведьма на помеле?

Ужас какой!

— Я действительно ничего не могу гарантировать, — мягко сказал Сергей. — Но, по моей информации, дом принадлежит некоему Вадиму Коростылеву, в прошлом — одному из лидеров преступной группировки, куда, кстати, входил и небезызвестный вам Ашот Адамян. Коростылева судили в девяностых, но он вышел по амнистии, быстро поднялся и сейчас якобы занимается поставкой холодильных установок.

— Якобы?

— Ну, по неофициальной информации, он до сих пор промышляет торговлей наркотиками, проститутками. Кое-кого из мелких сошек Коростылева УБОП пасло и даже задерживало, но к нему самому претензий не было. Так что, как вы понимаете, официально я вам помочь не смогу.

— Я понимаю, — хмуро сказал Боталов. — Теперь о главном: чего вы хотите?

— Что?

— Вы лично. Чего вы хотите? Денег? Сколько.

— Миллиард, — спокойно сказал Сергей.

Брови Боталова взлетели на небывалую высоту. Рокси обернулась от окна, не веря своим ушам. В кабинете стало подозрительно тихо, только тени нетопырей по углам шушукались и потирали крылья.

— Сколько? — переспросил Боталов.

— У вас нет миллиарда? — удивленно спросил Сергей, забавляясь его ошеломленным видом.

— Ну… вообще-то… есть, но не в наличных, — медленно проговорил Боталов. — Вы это… взаправду?

От этого школярского слова, неуместного, как портянки в императорском будуаре, Сергею стало еще смешнее. Он с трудом удерживал себя, чтобы не рассмеяться, но все-таки неприлично хрюкнул.

— Саш, мальчик так шутит, — пояснила Рокси.

— Мальчик шутит, — подтвердил Сергей. — А если серьезно, мне надо закрыть дело об убийстве вашего шофера. Вот как надо.

Он провел себя ребром ладони по горлу.

— Генерал давит, полковник давит. Вы слишком заметная фигура, чтобы убийство списать на бытовуху. Я не знаю, сможете ли вы спасти сына. И даже знать не хочу, какими методами вы будете его вытаскивать из дома. Это не мое дело, не моя территория. Я даже не буду возражать, если Коростылева положат прямо там, вместе со всей командой, но был бы крайне признателен за любую помощь.

— Например?

— Например, меня устроит оружие, из которого стреляли в шофера. С пальчиками Коростылева или кого-то из его шайки.

— Не могу вам этого гарантировать, — покачал головой Боталов. — Если они выбросили пистолет, концов не найти. Не подделывать же баллистическую экспертизу. На это нужны немного другие деньги.

— Тогда меня устроит признание, — холодно сказал Сергей. — Признание человека, который убил шофера. Записанное на пленку.

— Это неприемлемо, — жестко возразил Боталов. — Не должны быть засвечены связи с нашей семьей. Если выплывет, что я замешан в этом деле, будет только хуже.

— Беда, — вздохнул Сергей.

— Да уж, — согласился Боталов и, взяв со стола ручку, нарисовал на перевернутом договоре красивую загогулину.

— Возьми деньги, капитан, — хриплым голосом предложила Рокси.

Сергей медленно покачал головой и поднялся:

— Знаете поговорку — «Коготок увяз — всей птичке пропасть»? Мне нужно только закрыть дело. Вы должны приехать и дать показания. Я сильно подозреваю, что после того, как ваши люди отправятся в Софрино, работы всем ментам прибавится. Кем я буду, если возьму деньги?

— Зачем тогда ты нам помогаешь? — спросила Рокси.

— У меня тоже есть свой счет к Адамяну, — пожал плечами Сергей. — Только простому капитану его не достать.

— Да, я понимаю, — кивнула она.

Она действительно понимала, особенно после взгляда, которым в приемной он обменялся с Мариной. Понимала и где-то сочувствовала этому симпатичному капитану с разноцветными, как у кота, глазами, потому что не заслуживала певичка Мишель такого счастья…

— Я-то ничего не понимаю, капитан, — добавил Боталов, — но когда все кончится, я приеду и дам показания. Не жди многого. Но клянусь, что сделаю все от меня зависящее.

Издали дом казался темным и неприветливым.

Окруженный дубами, темный, с единственным освещенным окном на втором этаже, он смахивал на замок колдуна.

Почему внешне вполне пристойный дом производил такое гнетущее впечатление — объяснить было трудно. Он стоял на отшибе, в окружении недостроенных домов-призраков, пугавших выщербленными зевами пустых проемов. Глядя на эти темные стены, Марина поежилась. Даже будучи под охраной дюжих мужиков в камуфляже, она не чувствовала себя в безопасности.

— Здесь, что ли? — спросил самый здоровый из них, седой мужлан лет сорока с тяжелым подбородком и хищным акульим ртом, которым, казалось, можно было открывать консервные банки.

— Здесь, — буркнула Марина.

Разговаривать с седым не хотелось.

По дороге он успел ей нахамить, да и вообще вел себя… непочтительно. Марине казалось, что с человеком, оказавшим им такую услугу, служебные псы Боталова могли быть и поприветливее.

Псы такого мнения не разделяли, на то они и псы.

В микроавтобусе было тихо, пахло оружейной смазкой и сигаретами. Восемь мужчин, которые всю дорогу балагурили и рассказывали анекдоты, притихли. В темноте слышалось лишь тяжелое дыхание.

— Кроме ворот, входы есть? — спросил седой.

— Не знаю, — мрачно ответила Марина. — Я только через ворота сюда заезжала.

Угораздило же ее вляпаться!

После длительного ожидания в приемной Боталова ее наконец пригласили войти.

Сергей был мрачен, Рокси казалась взволнованной, на лице Боталова не отражалось никаких чувств. Тяжеловесный, коренастый, он, засев в своем кожаном кресле, казался похожим на медведя-шатуна, от которого всегда жди подвоха.

То ли мимо пройдет, то ли бросится…

Кто знает, что творится в его лобастой голове?

— Здравствуйте, Марина, — вежливо сказал Боталов. — Присаживайтесь.

Она села, хотя больше всего на свете хотела бежать отсюда без оглядки. Впервые за два дня она осознала, что, помогая Егору выпутаться из беды, сама может огрести по полной. Если Ашот узнает, что она помогала его врагам, о карьере можно забыть.

Поправка.

Если Ашот узнает, забыть можно вообще обо всем.

Хорошо, если она сумеет сбежать из Москвы.

Но куда ей деваться?..

— Марина, вы хорошо знаете, где расположен дом, в котором, предположительно, держат Егора? — спросил Боталов почти ласково, и его суровая медвежья личина вдруг показалась ей вполне симпатичной. Она уже набрала воздуха в грудь, чтобы ответить, как вдруг скосила глаза на столешницу, на которой валялись сломанные пополам карандаши.

А чего? Нормальный вроде дядька.

Волнуется. И глаза…

У Егора такие же, черные, с пляшущими канкан чертями.

А Рокси неплохо устроилась, вдруг завистливо подумала Марина. От сыночка — к папочке…

И судя по взглядам, которыми ее одаривает Боталов, там не просто скорострельная интрижка.

Боталов — это не Ашот с его сальными пальцами, плешью на затылке и замашками садиста…

О чем он там спросил? А, про дорогу…

— Да, знаю хорошо. Там нетрудно найти. Дорога как раз в этот дом упирается. Дальше и нет ничего.

— Показать сможете?

— Зачем вам это? — вмешался Сергей. — Я дам вам адрес. Не впутывайте Марину.

— Она уже впуталась, — проворчала Рокси.

— Сергей, не переживайте, — мягко сказал Боталов. — Никто не собирается ее никуда впутывать. Но, согласитесь, гораздо проще, если найдется человек, который сможет показать объект… на местности. Вы же это должны понимать.

— Да что она может вам показать? — возмутился Сергей. — Дорогу? Навигаторы есть. Спутники. Или у вас тут Интернета под рукой не имеется?

— Я там, правда, только раз была, — на всякий случай уточнила Марина, но Боталова это не волновало.

Сорвавшись с места, он схватил телефон и выбежал в приемную.

Сергей вздохнул и покачал головой. Рокси молчала. Из пустой приемной доносился приглушенный голос олигарха.

— Вот и делай людям добро, — пробурчал Сергей.

— Ай, да прекрати, — раздраженно сказала Рокси. — Никто ее не собирается бросать на штурм. Ткнет пальцем в дом и свалит по-тихому.

— Я с ней поеду, — решительно заявил Сергей.

Рокси пожала плечами: мол, делай что хочешь.

То, что она вот так запросто, словно они сто лет знакомы, говорит с Сергеем, Марине не понравилось. Она опустила глаза на подлокотники кресла, увидела на одном из них крохотное пятнышко и поскребла его ногтем.

Пятнышко не оттиралось. Ну и шут с ним!

Боталов вернулся с лицом, на котором светилась бледная тень надежды. Усевшись за свой стол, он решительно сказал:

— Сейчас подъедут мои ребята. Марина, вы отправитесь с ними.

— Сейчас? — ужаснулась она.

— Да.

Она промолчала, чувствуя, как в желудке трепыхается вязкое желе страха.

Почему-то когда она опрометчиво взялась помогать, в голову ей не приходила мысль, что все будет разворачиваться в столь бешеном темпе.

В коленях появилась противная слабость…

Они просидели молча до того момента, как в коридоре послышались тяжелые шаги и в кабинет, аккуратно постучав, вошел высокий седой мужчина с ястребиным взглядом до странности светлых глаз. После этого и без того ошеломляющая скорость происходящего ускорилась как минимум вдвое. Марину утрамбовали в микроавтобус с тонированными стеклами, а вот для Сергея места не нашлось.

— Ты-то куда? — ласково спросил седой, схватив Сергея за плечо.

— Я с вами, — решительно заявил Сергей и рванулся внутрь, но седой держал его крепко.

— Поверь, мент, тебе с нами не надо.

Невзирая на его сопротивление, здоровые мужики вытолкали Сергея прочь и рванули с места так, что Марину вдавило в кресло.

Дороги были почти пусты.

Случись сейчас какая-нибудь задержка, Марина просто начала бы вопить, и вопила бы, пока кто-нибудь не заткнул бы ей рот…

За пару часов дороги Марина успокоилась и даже с интересом пригляделась к своим попутчикам. Особенно ей понравились двое сидящих напротив близнецов с одинаково детскими лицами, круглыми глазками и губами в форме бантика. Они всю дорогу подмигивали ей, причем один исключительно правым, а второй — левым глазом. Иногда это получалось синхронно и походило на какой-то странный семафор. Как Марина ни старалась сохранить серьезность, ее губы против воли начали расплываться в улыбке.

— А я тебя узнал, — лениво сказал вдруг седой, обернувшись к Марине. — Дочка у меня твои песни слушает. Плакат на стенку приколотила.

— Правда? — пролепетала Марина.

— Правда. Вчера вот домой вернулся, а там из компа песня орет. «Бессонница», кажется. Есть у тебя такая?

— Есть, — кивнула Марина и тоненьким голосом поинтересовалась:

— Вам нравится?

— Да ты что, — заржал седой. — Как такая муть может нравиться?! Мне ж не шешнадцать уже! Три раза уже как не шешнадцать!

Марина надулась и уставилась в окно.

— Да ты не кручинься, дуся, — ласково сказал седой. — Мы ж другое поколение. И вашу музыку не понимаем. Шумная она, немелодичная.

— Сами вы дуся, — буркнула Марина и оставшуюся дорогу не проронила ни слова.

Близнецы, настороженно слушавшие их перепалку, снова разулыбались и принялись подмигивать.

Дурашливое настроение пропало на въезде в Софрино.

Только что мирно балагурившие мужики вдруг совершенно преобразились.

Марина время от времени подавала голос, подсказывая, как проехать, но, похоже, шофер и так знал дорогу и лишь хмуро кивал. Не доезжая до места, машину загнали в кусты. Из засады темный дом виднелся отчетливо, как на ладони.

— Значит, есть ли там калиточка какая, ты не в курсе, — с сожалением констатировал седой. — Жалко. Ну да ладно, как-нибудь… Лёлек, Болек — периметр.

Близнецы синхронно кивнули, подняли руки к макушке и натянули на лица черные вязаные шапочки с прорезями для глаз.

Марине стало по-настоящему страшно. Заметив отразившуюся на ее лице панику, седой вдруг оскалил свой акулий рот в дикой ухмылке:

— Не ссы, дуся, все будет чики-пуки.

Вдруг его лицо застыло. Он прижал пальцем торчащий из уха наушник и кивнул сам себе:

— Понял.

Остальные смотрели на него с серьезным выражением лиц. Седой без слов натянул на лицо маску, превратившись в загадочного героя французского кино. Марине даже показалось, что сейчас он разразится глухим утробным смехом. Но он не рассмеялся, а только перевесил короткий автомат себе на грудь. Остальные последовали его примеру.

— Сиди тут, дуся, — скомандовал Фантомас. — Ратмир, останешься с ней.

Одна из масок, в прорезях которой виднелись раскосые глаза, беззвучно покивала.

Остальные совершенно бесшумно выкатились наружу.

Дубы стонали на ветру, шевелили голыми ветками, словно подавая сигналы. Марина напряженно прислушивалась, но из дома не доносилось ни звука.

Ей казалось, что время летит как птица.

То и дело заглядывая в свой телефон, она с удивлением обнаруживала, что прошло всего-то две минуты.

От волнения стало жарко.

Она расстегнула куртку, сдернула шарф, но тут же снова замерзла и закуталась.

Неизвестный Ратмир молча поглядывал на нее. Бесконечная возня с телефоном его явно раздражала, наверняка он боялся, что она отправляет кому-то СМС, поэтому каждый раз, когда Марина смотрела который час, охранник вытягивал шею и бдительно смотрел на ее пальцы.

Ей захотелось курить.

Она вытянула из кармана пачку и зажигалку, но охранник помотал головой. Она рассердилась, но он ткнул пальцем на сигарету, на дом, а потом — рогаткой растопыренных пальцев — в собственные глаза.

Волнуется, что огонек заметят из дома? Сквозь тонированные стекла?

От волнения у Марины пересохло в горле.

Она с вожделением поглядела на оставшуюся после близнецов бутылку с минералкой, но не отважилась попросить молчаливого охранника передать ее. В голове вертелась бессмыслица и еще — страх, что Егора там нет и все было зря.

Сейчас бойцы вернутся и набросятся на нее…

Мелькнуло решение выйти на улицу и сбежать, пока еще есть время.

Как только в голове оформилась эта трусливая мысль, Марина приподнялась. Ратмир вскинул свои чуть раскосые глаза и вопросительно мотнул подбородком.

— Мне надо… — начала Марина, но тут же застыла, услышав, как из дома донеслась приглушенная яростная пальба.

Слез больше не было.

А еще вчера она плакала навзрыд.

Позавчера тоже плакала, но не с таким ожесточением, поскольку позавчера было просто страшно.

Вчера — очень страшно.

Оказывается, бояться смерти можно по-разному. Позавчера она надеялась на спасение и избавление. Вчера надежда умерла, растоптанная и раздавленная тяжелыми армейскими ботинками. Сжавшись в комочек, она прорыдала весь день, пока не уснула на холодном полу, слишком измученная, замерзшая и напуганная.

Сегодня, когда смерть подступила почти вплотную, страх не ушел, но слезы высохли, словно внутри что-то выжгло железы раз и навсегда.

Вытянув руку из-под тяжелой головы, она осторожно встала и сделала несколько коротких шагов, пока не уперлась в стенку. Лампочка под потолком включалась только, когда приходили мучители, а звать их она была не намерена. Все, что она хотела, — сделать хоть что-то, поискать оружие, которым она могла бы защитить себя, мужа и нерожденного ребенка, если их все-таки повезут убивать.

Их попытка вырваться провалилась.

Когда она вспомнила об этом, в горле предательски запершило. Она остановилась, сглотнула и сделала несколько глубоких вдохов.

Стена. Голый бетонный пол.

Ни стекла, ни проволоки, черт побери!

Как же выпутываются из переделок эти паршивые супермены и супервуменки, вскрывающие банковские сейфы шпилькой для волос?! Впрочем, шпильки для волос у нее тоже не было.

Обшарив пол у одной стены, она перешла к следующей, вспомнив, что, когда включали свет, она видела на ней странные бурые пятна, размазанные на значительном расстоянии от пола…

…Как будто сидящему человеку прострелили голову…

К горячечному дыханию мужа примешался сухой отрывистый кашель. Она с тревогой обернулась на звук.

В подвале было слишком холодно.

Тепло двух простуженных тел выдувалось в вентиляцию, оставляя после себя лишь тяжелую смрадную сырость, въедающуюся в кости.

Муж снова захрипел.

Она не знала, сколько времени уже провела в этом подвале, не имела ни малейшего представления — день сейчас или ночь.

Оказывается, если сидеть в темноте дольше двух суток, теряешь представление о времени и пространстве…

Странно, но темнота не казалась ей чем-то пугающим и враждебным. Наверное, в полумраке было бы страшнее. Еще страшнее, когда загорается свет и приходят они, бьют в незащищенный живот, ломают пальцы…

Сколько же им еще предстоит мучиться?

Она обшарила пол еще у двух стен и ничего не нашла.

В углу рука угодила в вонючую лужу, потом нашарила пластмассовое ведро, которое им оставили вместо унитаза. Спустив штаны и трусики, она присела над ведром, а потом с отвращением вытерла об одежду руки. Воды в пластиковой бутылке осталось мало, и ее следовало оставить для питья.

Не до гигиены.

Кости ломило от простуды. Сколько она продержится, пока не свалится рядом с мужем?..

Сколько им позволят продержаться?

При мысли об этом она ждала привычного притока слез, но в сухих глазах возникло лишь жжение. Укладываясь обратно на старый матрац рядом с лихорадочно горячим телом, она прижалась к пылающей, влажной спине мужа и подумала с мрачным отчаянием: «Если выберусь из этого живой, никогда больше не заплачу».

Все произошло настолько быстро, что показалось нереальным.

— Нас встречают? — спросила Алина.

В толпе найти нужного человека было тяжело.

Она щурилась, пытаясь разглядеть в поднятых табличках свою фамилию, и чертыхнулась про себя, вспомнив, что теперь она Черская, а не Караулова. Однако Черского тоже никто не встречал.

— Не знаю, — раздраженно заметил Егор, волоча за собой чемодан. — Вообще-то отец обещал. Позвонить надо.

После перелета его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Он, как всегда, впал в легкую панику при посадке, вцепился в подлокотники кресла так, что, возникни необходимость, их бы вряд ли отодрали с первой попытки.

— Позвони, — милостиво согласилась она и рассмеялась, на что новоиспеченный супруг посмотрел с неудовольствием. — Смотри, вон там маячит какой-то мутный тип и смотрит в упор. Может, это наш шофер?

Поймавший взгляд Алины мутный тип вдруг торопливо шагнул назад, спрятавшись за спинами встречающих, беспокойно вытягивающих шеи.

— Нет, не наш, — разочарованно сказала Алина. — Неужели на такси придется ехать?

— Не баре, доедем, — улыбнулся Егор, поднося телефон к уху. — Блин, батарейка села… О, вот этот — за нами.

Шофера Боталова Алина помнила смутно, да и видеть его пока приходилось не часто.

Вынырнувший из толпы мужчина скупо поздоровался, забрал багаж и потащил его к выходу.

Алина в последний момент сдернула с сумки опасно накренившегося плюшевого медведя и сунула его под мышку.

Медведя они купили в первый же день по прилете, в супермаркете.

Он сидел на витрине в окружении своих братьев и сестер, невероятно важный, с плутовской ухмылкой на толстой мордахе, и щурился. Алина сразу решила, что такое чудо должно принадлежать им.

Медведь, получивший имя Сидор Сидорович, провел весь отпуск в их компании, проспал в совместной постели. Во время любовных утех его отворачивали мордой к стене, но он, казалось, не был этим обескуражен и внутренне подхихикивал, шепча плюшевой пастью: «Я знаю, чем вы двое там занимаетесь!»

— Спать хочу, — пожаловался Егор, едва они сели в машину.

В самолете Алина проспала всю дорогу, не отвлекаясь даже на принятие аэрофлотовского пайка.

Плохо переносивший полет Егор заснуть не смог, да и не пытался. Злясь, он взвинтил себя настолько, что на нервной почве съел все, что принесла стюардесса, да еще и порцию Алины схарчил, хотя питаться у всех на виду было для него сущим мучением.

В самолете на него смотрели. В аэропорту тоже.

Он был слишком известен и, появляясь в общественных местах, чувствовал себя неуютно, когда к нему бежали просить автографы. От бесцеремонных взглядов он внутренне ощетинивался, нацепляя дежурную улыбку, смахивавшую на оскал.

Ну и как тут поспишь?!

Даже в бизнес-классе найдется хам с телефоном, который с удовольствием снимет тебя с открытым ртом, храпящего и пускающего слюни, и выложит в Интернете.

Не хочешь позориться — терпи.

— Ну поспи, — предложила Алина в машине. — Нам часа два ехать, а то и больше. Если без пробок.

— Как я тут посплю? — недовольно пробурчал он. — Я не умею спать сидя.

Это была правда.

За несколько лет бесконечных перелетов и переездов он так и не научился этому и всегда выматывался, приходил на съемку хмурый, отчаянно зевавший, с черными кругами под глазами, которые потом долго запудривали гримеры…

В машине вопреки осени было тепло, от «елочки» на зеркальце приятно пахло кокосом, а радио журчало привычной попсой. Атмосфера была сладкой, расслабляющей и уютной до такой степени, что глаза волей-неволей стали слипаться. Егор пожалел, что не выпил кофе. Чтобы сбить сонную одурь, он решил срочно позвонить на работу.

— Не звони никому, — попросила Алина, когда он начал рыться в сумке в поисках зарядного устройства для телефона.

— Почему?

— Отдохнем денек. Отлежимся. Вон, ты зеленый, как укроп.

— Да я только на работу звякну, — отмахнулся Егор, но Алина отняла телефон.

— Знаю я твои «только звякну». Тут же выяснится, что без тебя как без рук, и ты помчишься спасать положение! Ты в отпуске еще два дня, так что расслабься.

Егор скорчил недовольную рожицу…

В отпуске, пока они гуляли по парижским улицам, он бесконечно кривлялся и корчил рожи. Его забавляло, что она каждый раз смеется, как маленькая. Вот и на этот раз она приготовилась засмеяться, но посмотрела в окно и не стала.

Вместо этого ее брови встревоженно взлетели вверх.

Мимо пронеслась громадная черная тень. Забрызганный грязью внедорожник обогнал их и вдруг стал притормаживать, тесня машину к обочине.

— Куда прешь, чудила! — заорал шофер, выворачивая руль и нажимая на тормоза. Машину слегка занесло, она клюнула носом ограждение. Плюшевый Сидор Сидорович свалился на пол.

С Егора слетела сонная одурь. Алина застыла в ужасе, увидев, как из остановившегося джипа выскакивают какие-то люди и бегут к машине.

— Поехали, поехали! — заорал Егор.

Шофер обернулся к нему, потом глянул в окно, куда пялился давешний соглядатай из аэропорта.

Что-то хлопнуло.

Стекло брызнуло мелким крошевом, ароматный кокосовый воздух наполнился холодным уличным ветром. Колкие брызги посыпались на сиденья, а бежевый салон вдруг оросило багровыми каплями.

Волосатая ручища проникла внутрь и стала нашаривать кнопку блокировки дверей, затем дверцы распахнулись и в салон сразу с двух сторон полезли люди.

Они отбивались, как могли, еще ничего не понимая, с яростным хрипом обреченных людей, осознавших, что сейчас их, наверное, будут убивать. Задыхаясь в мощных объятиях захватчика, Алина видела, как Егора ударом в живот сбили с ног и он, согнувшись пополам, упал на землю, а потом тяжелым армейским ботинком впечатали в землю его холеную руку, которой он тянулся к бесполезному разряженному телефону.

А потом на скомканный мир набросили серое одеяло.

Скорчившись на старом матраце, она оперлась спиной о стену, подтянув колени к подбородку. Егор ползал по полу на четвереньках, тяжело, сипло дыша…

После нападения их запихнули в багажник машины, где он прижался к Алине, поддерживая ее безвольную голову. Она дышала так тихо, что иногда ему казалось, что для нее все закончилось. В бензиновых парах, реве мотора было почти невозможно понять, жива она или нет, и Егор снова и снова нащупывал жилку на тонкой шее.

Жилка пульсировала.

Пока.

Их везли очень долго, иногда останавливаясь на светофорах, и он открывал рот, чтобы закричать, привлечь внимание, но из саднящей груди сквозь боль слышались лишь сиплые стоны…

В минуты, когда он выныривал из дурноты, Егор вяло думал, что, судя по боли в груди, у него сломано ребро, а то и два. Из носа текло, и он догадывался, что это была кровь. В тесноте он никак не мог повернуться в другую сторону, лежа на покалеченной руке. Сначала ему было дико больно, но потом он попросту перестал ее чувствовать.

Каждый раз, когда машина тормозила, он царапал крышку багажника ногтями свободной руки. Сквозь шум мотора эти звуки напоминали скрежет когтей крысы. Но, похоже, только ему они казались оглушительно громкими. Мучители были рядом, отделенные слоем жести и мягких подушек сиденья, и слушали шансон.

Одурев от бензиновой вони, он не сразу сообразил, что машина больше никуда не едет.

Крышка багажника открылась, в легкие ворвался такой поток воздуха, что Егор сразу задохнулся и закашлялся, выдыхая накопившийся внутри смрад.

Его немилосердным рывком выдернули из багажника и потащили по каменной дорожке, а он, шипя от боли, все пытался увидеть Алину.

Ее тащил следом дюжий мужик с мощным низким лбом и бритым затылком, взвалив на плечо и придерживая под коленками. В дом он вошел первым, обогнав тех, кто волок Егора, и легко открыл какую-то дверь. Алина болталась у него на плече, как тряпка, дергая марионеточными ручками…

За дверью была лестница, уходившая во тьму.

Тащивший Алину бритый затылок протянул руку и нажал на выключатель. Тьма отступила, уступив жиденькому желтому свету, кое-как озарившему мрачное серое помещение. Егора поволокли следом.

Если Алину все же кое-как снесли вниз и бросили на валявшийся на полу матрац, то Егора спихнули с середины лестницы, и он полетел кубарем, врезавшись в стенку.

Алина глухо застонала.

Бритый затылок, исчезнувший за дверью, вновь вернулся, растолкав двух громил, застывших наверху. В руках у него было грязное пластиковое ведро и бутылка воды. И то и другое он швырнул вниз, попав бутылкой Егору по спине.

— Отель «Хилтон» к вашим услугам, — хохотнул он. — Желаем вам приятно отдохнуть в наших номерах.

Стоящие рядом загоготали, а потом все трое вышли за дверь.

Спустя мгновение одинокая лампочка под потолком погасла. Притаившаяся по углам тьма ринулась на Егора.

Алина постанывала, и он пополз на голос, шипя и подвывая от боли. Добравшись до грязного, пропахшего мочой матраца, он лег рядом с ней, прижавшись плотнее. От стен несло сыростью и запахом гнилой картошки.

— Егор?

— Я тут, — прошептал он.

Алина резко повернулась и схватила его за поврежденную руку, отчего он взвыл. Она испуганно шарахнулась прочь.

— Что? Что? — воскликнула она и с перепугу сдавила руку еще сильнее.

Он закричал, и только тогда она догадалась ослабить хватку. Он продолжал подвывать, баюкая свою искалеченную кисть, одновременно отползая подальше.

— Что случилось? — шепотом спросила она.

После его вопля шепот был невесомым и почти неслышным в этом сыром воздухе.

— Они мне руку сломали, — просипел Егор из темного угла.

— О господи, — застонала она и ринулась было на помощь, но он ее решительно остановил криком:

— Не двигайся!

— Почему?

— У меня, кажется, и ребра сломаны. Если ты сейчас на меня налетишь, я тут сдохну.

Она послушно застыла на матраце и даже дышать перестала, хотя ей тоже было больно, холодно и страшно. Она не понимала, что произошло, и страстно желала, чтобы муж был рядом. Словно услышав этот немой призыв, Егор пополз к ней. Она слышала шорох и замерла, боясь пошевелиться.

— Скажи что-нибудь, — послышался его голос.

— Что?

— Что угодно. Говори. Я ни черта не вижу.

Она сглотнула и неуверенно спросила:

— Зачем мы им? Чего они от нас хотят?

Теплая рука неожиданно коснулась ее щиколотки, и Алина с трудом сдержала крик. Егор влез на матрац — мягкий, вонючий островок на бетонном полу — и со стоном улегся.

— Ложись, — тихо сказал он. — Только осторожно.

В других условиях она бы и пальцем не притронулась к этому мерзкому ложу, но сейчас капризничать было глупо. Она легла, стараясь не прикасаться к Егору, пока он сам не придвинулся ближе.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Нормально?

— Да. Ты что-нибудь понимаешь?

Он поворочался, шипя от боли, а потом негромко произнес:

— Нет. Но вообще-то мы — лакомый кусок. По-моему, нас с аэропорта пасли. Тот урод, которого ты там приметила, и тащил меня в подвал.

— Ты что-нибудь еще видел?

— Почти ничего. Но, кажется, мы где-то за городом. Ехали очень долго, а когда остановились, вокруг были деревья, большие, кажется, дубы. На Москву не похоже. Ты точно в порядке?

— Я пить очень хочу, — пожаловалась она. — И еще меня очень тошнит.

Егор, кряхтя, как старый дед, поднялся и пополз в темноту.

Алина испугалась:

— Ты куда?

— Где-то тут должна быть вода. Они бросили нам бутылку. Я буду искать, а ты говори.

От страха она никак не могла сообразить, что говорить, а потом торопливо, словно боясь, что перебьют, зачастила:

— Вдоль по реченьке лебедушка плывет, выше бережка головушку несет. Белым крылышком помахивает, на цветы водицу стряхивает…

В темноте, вязкой, как кисель, он чем-то громыхнул. Алина испуганно замолчала.

— Я ведро нашел, — сказал Егор.

— Зачем нам ведро?

— По-моему, удобств здесь не предусмотрено. Что там дальше про лебёдушку?

Он крепился изо всех сил и даже слова пытался выговаривать с прежними интонациями, но получалось плохо.

Только в этот момент до Алины дошло, что держать их в подвале будут долго, раз уж позаботились о таком важном атрибуте, как помойное ведро. Она тихонечко заскулила, стараясь, чтобы Егор не услышал.

Он с удвоенной силой заметался по подвалу, ойкая от боли. Проклятая бутылка все не находилась. Ему казалось, что он облазил уже все вокруг этой чертовой лестницы, и даже на ступеньки поднимался, но бутылка как сквозь землю провалилась. В тот момент, когда он уже хотел сдаться, мучимый болью, она вдруг сама подкатилась ему под колено. Обрадовавшись, он схватил ее и пополз к Алине, потом вернулся, нащупал ведро и пополз снова, громыхая пластмассой по бетону.

Алина попила воды, а потом ее долго тошнило, так что ведро оказалось кстати. С трудом отдышавшись, она легла на матрац рядом с Егором.

— Надо карманы обшарить, — сказал он. — Может, у нас что-нибудь есть.

— Что?

— Не знаю. Хоть что-то. Где был твой сотовый?

— В сумке.

— Беда, — выдохнул он. — Как было бы здорово, если бы он остался в кармане. Мы позвонили бы ментам или папаше, и нас бы нашли по сигналу. Но ты пошарь у себя в карманах, а потом у меня. Мне это… не очень удобно.

Под «неудобно» подразумевалось — больно.

И Алина это прекрасно понимала. Она встала и сунула руки в карманы своих джинсов.

— Ничего. Давай у тебя посмотрю. Ты лежи, только ноги вытяни.

Она споро обшарила его карманы. Он лежал неподвижно и только тяжело дышал забитым кровью носом.

— Ничего интересного, — разочарованно сказала она. — Бумажки какие-то…

— Это билеты на самолет, — глухо произнес он. — Черт. Получается, мы голые?

Прижавшись друг к другу, они лежали молча, пока Алина не начала всхлипывать, но у Егора не было сил ее утешать.

Ему было точно так же страшно, но признаться в этом — значило повергнуть Алину (да и себя самого) в еще большую панику. Измученный страхом и болью, он не сразу заметил, что Алина задремала, а потом и сам провалился в забытье.

Лампочка вспыхнула, заставив их открыть глаза и зажмуриться.

Дверь открылась, и по ступенькам спустился давешний бритый затылок, тащивший стул и штатив. Следом спустились еще трое. Один из них, высокий, коротко стриженный блондин с неприятным взглядом, уселся на стул и беззлобно поинтересовался:

— Очухались?

Алина бросила быстрый взгляд на Егора, ужаснувшись его виду: лицо разбито, на лбу и под носом кровоподтеки, нижняя губа лопнула и распухла…

— Что вам надо? — тихо спросил он.

— Мне лично — ничего, — с видимым удовольствием ответил Вадим Коростылев. — А вот одному хорошему человеку ваш папашка задолжал.

— А мы здесь с какого боку? — спросил Егор. — Спрашивали бы с папашки.

— Так спрашивали. Не хочет папашка по-хорошему. Пришлось по-плохому.

Егор помолчал, а потом сказал чуть более твердым голосом:

— Ее отпустите. Папашка мой, значит и дела наши. Она ни при чем.

Вадим хлопнул себя по коленям и захихикал, как будто Егор сказал что-то забавное:

— Вот ты странный, парень. Кто ж в здравом уме козыри станет сбрасывать?

Бритый затылок тем временем установил напротив Егора штатив и насадил на него камеру. Коростылев, которому это слегка заслонило обзор, накренился вбок и сказал:

— Мы сейчас папане вашему послание запишем. Скажешь: «Папа, отдай этим милым людям все, что должен, иначе мне кранты».

Егор сглотнул, а потом решительно сказал:

— Нет.

Вадим удивленно дернул бровями:

— Нет?

— Нет. Она уйдет — скажу. Иначе ничего записывать не буду.

Мужчина вздохнул:

— Глупо. Колюня, восстанови статус-кво!

Бритый затылок коротко кивнул и, подойдя к Егору, изо всех сил пнул жертву в живот. Егор перелетел через подвал, взвыв от боли. Алина пронзительно закричала.

— Уйми сучку, — лениво приказал Вадим.

Бритый отвесил Алине оплеуху, от которой она рухнула на матрац и ошеломленно замолчала, закусив губу от страха.

— Ну что, надумал? — ласково спросил Вадим.

Егор закашлялся и отрицательно помотал головой.

Вадим вздохнул и кивнул бритому. Тот вытащил из-за пояса пистолет и приставил к голове Алины.

— Егор! — закричала она в диком ужасе.

— Я скажу, — прохрипел он. — Не трогайте ее, я все скажу.

— Вот и умница, — обрадовался Вадим. — А то кочевряжился. Все вы такие — сперва с гонором, а потом воткнешь в зад паяльник — и ничего, как шелковые…

Встав перед камерой и уставившись в ее циклопий глаз, Егор произнес:

— Папа, отдай им все, что просят. Спаси нас.

— Молодец, — хохотнул Вадим. — Вот и все, а ты боялась, только юбочка помялась… Ладно, отдыхайте пока.

Не сказав больше ни слова, он поднялся наверх.

Угрюмый Колюня сложил штатив и направился следом.

Дверь захлопнулась.

Лампочка, погорев еще пару секунд, погасла.

Державшийся на ногах из последних сил Егор рухнул на пол. Всхлипывая от страха, Алина бросилась к нему и попыталась оттащить его на матрац.

Он показался ей таким тяжелым!

Сделав два мучительных рывка, она сообразила, что проще будет подтащить матрац к нему. Закатив мужа на вонючее тряпье, она легла рядом и заплакала. Егор тяжело дышал, с хрипами и стонами, пока наконец его дыхание немного не выровнялось. В тот момент она почти не думала о себе и совсем не думала о ребенке, которого носила под сердцем. В голове билась испуганной птицей мысль, что Егору очень холодно и больно лежать на бетонном полу…

Тьма скребла из углов крысиными лапами страха.

Ему же спасаться от боли во всем теле помогала только ярость на отца, втянувшего их в свои темные дела.

Егору вдруг показалось очень важным вырваться из западни живым и посмотреть родителю в глаза. Главное, вырваться, а там посмотрим…

— Ничего, — прошептал он. — Отец получит кассету, и все кончится.

— Как ты думаешь, нас отпустят? — спросила Алина.

— Конечно, — ответил он после крохотной, в долю секунды, паузы, но она эту заминку засекла.

— Неправда, — выдохнула она с горечью. — Они даже лиц не прятали. Значит, не боятся, что мы о них расскажем. Нам не дадут уйти.

Она уткнулась ему в плечо и зарыдала, а Егор, неуклюже обняв ее здоровой рукой, начал гладить жену по волосам.

В кромешной тьме время тянулось бесконечно.

Алина спала сколько могла, а когда не могла, все прислушивалась к звукам наверху.

Несколько раз она крадучись поднималась по лестнице и припадала ухом к двери.

Ей было важно понять: караулили ли их за самой дверью или нет?

В темноте казалось, что караулят, как трехглавый пес в детской сказке, вот только волшебной арфы, чтобы усыпить его, у Алины не было.

По звукам выходило, что прямо за дверью никто не сидел.

Припав к холодному металлическому полотну, она слышала вдалеке бубнеж телевизора, иногда музыку и голоса, пару раз долетел сдержанный мужской смех.

Вот сволочи! Еще веселятся!

После съемок под прицелом равнодушной ко всему камеры прошло неизвестно сколько времени.

Алине казалось, что дня три или два, иногда она сбивалась с ритма собственных ощущений, и ей казалось, что она сидит в кромешной темноте годы.

Мучители навещали их еще дважды, зажигали свет и молча оглядывали с верхотуры лестницы. В последний раз они принесли еще одну бутылку воды, потому что первая давно закончилась.

Тьма душила, тянула соки, и если бы не присутствие Егора, она бы точно рехнулась от ужаса.

В углах иногда попискивали мыши. Задвинутое в дальний угол помойное ведро немилосердно воняло, а прикрыть его было нечем. В животе урчало от голода, вода помогала мало, да и пить ее приходилось экономно. На вторые сутки пребывания в плену, изведя всю воду, Алина мрачно подумала, что ей придется слизывать влагу со стен, как партизанскому мальчику Володе Дубинину, запертому в старой штольне. Мысль, что можно подняться по ступеням, постучать в дверь и попросить воды ей в голову почему-то не приходила.

Сегодня наверху было особенно тихо, чему она совсем не обрадовалась. Лучше слышать хоть какие-то звуки, чем…

Егору становилось все хуже.

Если в первые часы после похищения он еще худо-бедно держался, не то на адреналине, не то на силе характера, то сейчас, через двое или трое суток, заметно сдал.

К помойному ведру шел охая, держась за стенку, а потом почти падал от изнеможения и боли.

К травмам добавилась простуда. Он кашлял все сильнее и сильнее, и порой Алина просыпалась ночью, чтобы послушать, дышит он или нет. Его тело было горячим и липким от пота, и в то же время он постоянно мерз. Алина прижималась к Егору потеснее, чувствуя, что пропахла его потом и мерзкой вонью подвала, но мужественно терпела. У нее тоже заложило нос, появился легкий кашель, и, прислушиваясь к урчанию в животе, она понимала, что долго они не протянут.

Когда Егор засыпал, Алина поднималась на лестницу и слушала. Иногда, когда из дома не доносилось ни звука, нащупав дверную ручку, она пыталась ее повернуть, надеясь на чудо.

Но чуда не происходило.

Дверь оставалась монолитной скалой.

Она снова ложилась рядом с Егором, обнимала его, чувствуя непреодолимое желание плакать, но слез не было, только пустота, жгучая и сухая, как пустыня Сахара…

В день, который она сама для себя определила как третий или четвертый, в бутылке кончилась вода.

Отшвырнув ее в сторону, Алина легла на спину, стараясь не думать ни о чем. Егор то ли спал, то ли находился без сознания, и лишь хрип из горла подтверждал, что он еще жив. Измученная и несчастная, она старалась отогнать мысли о воде и не заметила, как задремала.

Но жажда не оставляла ее даже во сне.

Алине приснилось, что она бежит по пустой дороге совершенно одна, а на нее надвигается туча. Раскинув руки, она пытается набрать в сложенные чашей ладони капли, но они высыхают, не долетев до земли, а лужи, громадные и глубокие, утекают сквозь трещины на асфальте.

А потом она упала в одну из луж и принялась пить, пить, пить…

И тут в небесах грянул гром.

По телевизору шли программы одна скучнее другой. Вадим, развалившись в кресле, лениво прихлебывал пиво, переключал каналы. Время от времени он, отложив пульт на стол, вгрызался в тощий бок копченого карася.

В камине постреливали дрова.

Николай Одинцов, правая рука Вадима, в телевизор смотрел одним глазом. На его коленях лежала книга Стивена Кинга, не то чтобы лучшая, но все-таки довольно занимательная. Главным героем там был некий Стрелок, шагавший по сдвинувшемуся миру к Темной башне…

Вопреки внешнему облику Николай был совсем не глуп.

Вот и сейчас, листая книгу, Николай думал о двух узниках подвала, слишком значительных, слишком важных, чтобы их похищение, да еще такое топорное, сошло с рук. Вадима это, конечно, не волновало: по его словам выходило, что заложников кончат вместе с их папашей, и все будет нормально. Николай не был уверен в столь гладком исходе дела и потому на свое будущее смотрел без оптимизма.

— Мир сдвинулся, — негромко сказал он.

— Что?

Вадим повернулся к нему и вопросительно прищурился. Обглоданный скелет карася в его руке выглядел неаппетитно.

— Говорю, зря мы это затеяли, — пояснил Николай и мотнул головой в сторону подвала. — Это все-таки Черский, не шушера какая-нибудь. Шуму будет много.

— Ну и что? — холодно усмехнулся Вадим. — И не таких валили, и ничего. Пошумят и заглохнут.

— Надо было сразу валить, — заявил Николай. — После того как запись сделали. И сюда не привозить.

— Там папашка ушлый, его на мякине не проведешь, — поморщился Вадим. — Ашот сказал, что просто так он ничего не отдаст. Но ты не дрейфь, все будет ништяк! На край — пошлем папе пару пальчиков роднули, он и раскошелится.

— Знаю я его папашку, — проворчал Николай. — И чего-то очкую, откровенно говоря.

— Очкуешь?

— Ну да. Хрень какая-то внутри. Тоска. Чую, не кончится все добром.

Вадим взглянул на лежащую обложкой вверх книгу на коленях Николая и скривился:

— На ночь чего-нибудь веселенькое читай, глядишь, тебя и не будет мутить. Сходи вон в сортир, там подборка «Плейбоя» за пару лет.

— Может, еще шлюх закажем? — усмехнулся Николай. — А что, самое оно для веселья.

— Ты бы не умничал, родной, — зло сказал Вадим, швыряя недоглоданного карася в кучу рыбных ошметков на столе. — И не звездел сверх меры. Иди вон, прогуляйся, заодно проверишь, как там охрана, а то совсем мышей не ловите… Охренели вконец…

Оставив книгу в кресле, Николай нехотя поднялся и пошел на улицу. Выкуривая на крыльце сигарету, он мрачно думал, что Кинг прав, а вот Вадим — совсем наоборот. Мир сдвинулся, и началом конца стало похищение сына олигарха…

По территории усадьбы таскалась, шурша облетевшей листвой, осень.

На дорожках сверкали лужи, отливая нефтяной чернотой. Промозглый ветер заставлял водную гладь морщиться, швырял в нее листву и гонял от одного края до другого, как заблудившиеся корабли. Намокая, листья толклись у берегов, скапливаясь в целые флотилии…

В домике охраны братки мирно играли в карты и появления начальства не заметили. Устроив им выволочку, пригрозив всевозможными карами, Николай двинулся обратно. Судя по всему, охрана начальства не испугалась, поскольку, чуть он вышел, за дверьми послышался взрыв смеха.

Он не рассердился, а позавидовал их беззаботности. На душе было пакостно.

Может, все это осень, попробовал утешить он себя.

Мерзкая подмосковная осень, с ее холодными ветрами, дождем и проклятущей сыростью, пробирающей до самых костей. День все короче, ночи длинней, и в бесконечных сумерках кажется, что солнца уже никогда не будет.

Бросить бы все и умчаться на Мальдивы, где, по слухам, по пляжу прогуливается голая балерина Клочкова, статная красавица с рыбьими глазами и точеным профилем.

Вот бы поглядеть на это чудо природы!..

Но мир сдвинулся, и к Николаю вдруг пришло четкое осознание, что Мальдив и скачущую по пляжу балерину он никогда не увидит. Дубы, вцепившиеся в небеса мощными, завязанными в узлы ветвями, согласно кивали: не увидишь, не увидишь…

На фоне освещенного двора дом казался мрачной декорацией, и только в гостиной горело одно окно.

Николай подумал: вот она — Темная башня.

Сейчас явится Стрелок, и нам всем — песец!

Из подвала не доносилось ни звука, хотя вчера еще он иногда слышал приглушенные голоса и всхлипы.

Николай дернул ручку, проверяя, заперта ли дверь.

Ему совершенно не хотелось спускаться и глядеть, живы ли заложники. Казалось, что кто-то из них, а может, сразу оба притаились за дверью, и, как только он войдет, они раздерут его беззащитное горло острыми когтями…

Кинг все-таки мощный писатель!

На кухне мирно светилась микроволновка. Николай сунулся в холодильник, но на полпути отдернул руку, потянувшуюся к бутылке с пивом.

Хватит на сегодня. Лучше чайку, авось потеплеет внутри.

Во дворе, где-то рядом с будкой охраны, что-то тихо звякнуло.

Николай посмотрел в окно и обомлел.

Оттуда, из кромешной тьмы, на него смотрели глаза. Два человеческих глаза, кажется, зеленые или голубые.

Только глаза, и больше ничего.

Николай попятился и потянулся в подмышку, где болталась наплечная кобура с «макаровым». Глаза мигнули, на миг в них появилось сожаление. А потом за окном мелькнула короткая дымная вспышка.

Стекло прощально звякнуло, и в окно кухни влетел холодный ветер. Из аккуратной дырки, появившейся во лбу Николая, тонкой струйкой потекла черная кровь. Но сам он не почувствовал ни боли, ни страха, грузно заваливаясь на пол, сметая стаканы и бутылки…

Дверь, массивная, с витыми металлическими кружевами, жахнула, а потом с треском вывалилась наружу. Вадим, бестолково метавшийся по гостиной, замер.

Ах, надо же было так опростоволоситься!

Ствола нет. Ножа нет, только кочерга в камине, а ею против «пушек» не очень повоюешь. Он же не легендарный Джеки Чан, который любую зубочистку может превратить в смертельное оружие.

Из угла, в котором он прижался, отчетливо виднелся коридорчик в кухню, а там, на полу, в куче осколков, лежали неподвижные человеческие ноги. К гадалке не ходи — Колюня пал смертью храбрых. Вот только ордена ему никто не даст…

Вадиму казалось, что время застыло и все происходящее вокруг длится уже минимум час. И поэтому, когда в черный проем просочились фигуры в камуфляже с черными лицами Фантомасов, ему показалось, что двигаются они крайне медленно и он, возможно, вполне успеет не только отбиться, но и убежать, как великий Нео в трилогии братьев Вачовски.

Он схватил кочергу, но стоило ему коснуться холодного металла, как время вернулось в исходную точку. Словно волна прошла по комнате — и завертелись стрелки, догоняя упущенные минуты!

Фигуры в камуфляжах стали проворными, как летучие обезьяны, а одна, самая ловкая, вытянула вперед длинную могучую лапу и нажала на курок.

Тупой удар в плечо, одновременно с негромким хлопком, — и Вадим уронил зажатую в онемевшей руке кочергу. Та грохнулась на пол с прощальным звоном.

— Не балуй, — строго приказала обезьяна басом.

После секундного шока в плечо ударил такой сгусток боли, что Вадим заорал:

— Вы чё, падлы, рамсы попутали? Да вы на кого наехать решили? Да я…

— Закройся, — строго приказала обезьяна.

Остальные на него вообще внимания не обращали, скакали по комнатам с удивительным проворством, осматривая все вокруг. Вадим, пошатываясь, сполз на диван, зажимая рану рукой.

— Ты кто, урод? — прошипел он. — Обзовись, если не ссышь. Чё те надо? Чё ты приперся сюда?

Подойдя ближе, мужчина придавил здоровое плечо Вадима рукой, а в раненое с такой силой ткнул дулом пистолета, что Вадим заверещал от боли и злости, матерно поминая близких родственников.

— Хлебало закрой, дуся, — посоветовал садюга. — Мне с тобой цацкаться некогда. Где Черский с женой?

— Да пошел ты!.. — прошипел Вадим и сплюнул садюге на пятнистые штаны.

Тот легонько, без замаха, махнул рукой, впечатав сталь пистолета в щеку Вадима, чуть выше глаза. По коже потек горячий соленый ручеек, скатился ниже, прямо к губам…

«Как же они прошли охрану, — думал Вадим, с остервенением слизывая кровь. — Охрану из четверых лосей, не считая мертвого Колюни. И еще собак, которые даже не гавкнули?!»

Охраннички, мать вашу за ногу!

«Поувольняю всех на хрен!» — подумал Вадим.

Мгновением позже он понял, что увольнять, скорее всего, уже некого. Собаки и охранники лежат на стылой осенней земле и смотрят в небо мертвыми стеклянными глазами, пока командир летучих обезьян тычет в него своим стволом.

— Дуся, ты меня не понял, — ласково пояснил мужчина. — А ведь я ж тебе русским языком шмендиферю: мне ухаживать некогда. Давай, родной, скажи, где парень, и разойдемся, как в море корабли.

— Тамбовский волк тебе родной…

В маленьких глазах, видимых в прорезях черной маски, мелькнула злость. Мужчина отвел назад руку с пистолетом и снова ткнул им в открытую рану. Вадим заорал.

— Командир, — позвал вдруг один из бойцов и ткнул стволом куда-то вбок.

Вадиму было прекрасно известно, что там: запертая дверь подвала, а в нем — Черский с женой.

Но мучителю об этом не было известно и он, насторожившись, оставил Вадима в покое на пару секунд.

Наверху вдруг жахнуло, и одна из пятнистых обезьян кубарем скатилась по лестнице, распласталась на полу и задрыгала ногами. По темным доскам расползлось красное пятно. Маски похватали оружие и бросились к лестнице, за исключением одного, оттаскивающего товарища в сторону. Раненый стонал и все дергал ногами.

«И не сдох же, зараза!» — подумал Вадим.

Наверху, это он знал точно, сидел Гарик, самый молодой и неопытный в команде, но крайне рукастый техник. Именно он, устроив прослушку телефонов Боталова и Черского, почти двое суток караулил в аэропорту. Точного времени, к сожалению, узнать не удалось, голос Егора был неразборчивым, потому пришлось встречать все парижские рейсы.

Выучки Гарик не имел никакой, кроме многочисленных побед в компьютерных стрелялках. В крохотной комнатушке на втором этаже, где стояла мини-АТС, Гарик обосновался с максимальным комфортом. Первым достоинством комнатки была почти невидимая, скрытая декоративными панелями дверь. Вторым — помповое ружье.

Бойцы на цыпочках стали подниматься, но ступеньки лестницы предательски скрипели. Наверху снова хлопнул выстрел, а от косяка брызнула щепа. Один камуфлированный бросился вперед. На этот раз громогласного выстрела не последовало, тихий хлопок — и отчаянный полувизг, полувой.

Еще хлопок, и все стихло.

Больше надеяться было не на кого.

«Чем больше шкаф, тем громче падает!» — подумал Вадим и пнул командира под колени.

Тот полностью оправдал народную мудрость и завалился на пол с жутким грохотом.

Вадим бросился к дверям, надеясь, что проскочит.

Пуля ударила его в ногу. Ударившись грудью о пол, Вадим захрипел, но не прекратил движения, подтягиваясь на руках к дверному проему. Командир подошел к нему и равнодушно пнул по ребрам, переворачивая на спину.

— Что ж ты такой прыткий, дуся? — зло сказал он. — Шмаляете почем зря. Лёлек, как он?

— Зацепило слегка, — отрапортовала маска, склонившаяся над раненым. — Жить будет.

— Это хорошо, — кивнул командир и указал пальцем на дверь в подвал. — Там что?

— Пошел ты… — выдохнул Вадим.

На большее сил не было.

— Дуся, не нервируй меня, — сказал командир и наступил на раненое плечо пленника. Выслушав вопль Вадима, он вновь спокойно спросил: — Что за дверью? Черский?

Больше на геройство сил не осталось. Вадим хотел крикнуть, но из горла не донеслось ни единого звука, и тогда он затряс головой, кивая, как собачка с пружинкой в шее, прилепленная на панель у лобового стекла.

— Молодец. Умнеешь на глазах. Ключи у кого?

Вадим махнул рукой в сторону мертвого Николая.

Командир сделал командный жест, и один из бойцов начал ворочать тело. Забрав ключи, он осторожно повернул их в замке. Еще двое, прижавшись спинами к стене, страховали, настороженно целясь стволами вверх, как в американском кино.

«Хорошо вам, — подумал Вадим. — Вывести бы вас в песчаный карьер, как в девяностых, и посмотреть, будете ли вы такими же крутыми!»

— Осторожнее, — коротко велел командир. — Не перестреляйте заложников, если они там. Этого караульте, а то скачет, как кузнечик.

И снова пнул Вадима в бок, не больно, но чувствительно.

Стиснув зубы, Вадим стерпел.

Лампочка осветила довольно большое помещение с серыми каменными стенами.

В дальнем углу на полосатом матраце лежали Егор и Алина, жмурясь, с перекошенными страхом лицами, казавшимися в полумраке инфернальными, словно у древних духов. В зеленоватом, разбитом лице парня мало что осталось от лощеного красавца с телеэкрана, девушка выглядела так, словно намеревалась скончаться у них на глазах. Бойцы ринулись по лестнице вниз, Алина хрипло вскрикнула, Егор простонал и выставил вперед руку, защищая ее.

— Тихо, тихо, — ласково сказал командир. — Все кончилось, все хорошо. Сейчас мы вас отсюда заберем. Встать можете?

— Я могу, — храбро ответила Алина. Голос был настолько хриплым, что слова, казалось, застревали в горле, как рыбьи кости. — А Егора надо вынести, ему совсем плохо.

— Я тоже могу, — проскрежетал Егор. — Если не бегом.

Путь наверх по лестнице показался ему бесконечным. Опираясь на одного из бойцов, он с трудом передвигал ноги. Яркий электрический свет заставил зажмуриться. Он часто заморгал, прикрыв глаза рукой. А открыв, первым делом поискал взглядом жену.

Алина стояла у дверей, с ужасом оглядывая бойню вокруг.

Егор увидел, что наступил на тонкий ручеек крови, и мазнул взглядом вверх по его течению, наткнувшись на белые от ярости глаза Вадима.

— Ничего, — пролепетал Вадим непослушными губами. — Ничего. Мы с вами еще поквитаемся, падлы.

Он силился усмехнуться, но выходило не очень. Губы кривились, дергались, укладываясь в разваливающийся оскал. Егор отвернулся, и его, вместе со все оглядывающейся назад Алиной, споро потащили прочь. Командир дождался их ухода, а потом, вздохнув, ткнул стволом Вадиму в лоб:

— Жаль тебя разочаровывать, дуся, но это твоя прощальная гастроль.

Боталов прохаживался по коридору больницы, время от времени останавливаясь у окошка, выглядывал во двор, а потом начинал нервно общипывать листики растения с невероятным названием «аспарагус».

Листиков, мелких, колких, как еловые иглы, было много.

Боталов дергал их, бросал на пол, и вскоре кафель был устелен зеленым крошевом. Дежурная медсестра наблюдала за ним с неудовольствием, но делать замечания человеку, явившемуся в больницу с личной охраной, не отважилась. Хватило того, что ее обыскали, едва она вошла в отделение.

Ужас что творится! Когда такое было?

Ну их к дьяволу, этих богатеев. Хлопот потом не оберешься.

Цветок, конечно, жалко, но аспарагусы неприхотливы, растут быстро…

Она уткнулась в книжку, и спустя мгновение Боталов отодвинулся на задний план, уступив место проблемам итальянской графини, мастерски попадающей в самые невероятные ситуации. На сей раз графиню обвинили в краже бриллианта, а знойный красавец, набивавшийся к ней в ухажеры, оказался подлецом и мерзавцем. По радио надрывно пел артист, знаменитый своими резкими переходами с баса на визг. Песня была под стать настроению графини — с глубокой печалью и обреченностью.

«…Судьба-зима нема, не спросить, как с белым сердцем жить?..»

Боталова заунывный вой из динамиков раздражал.

Он гневно посмотрел на медсестру, но та, увлеченная чтением, не заметила его недовольства. Он вновь посмотрел в окно и с удвоенной яростью набросился на аспарагус.

Больница была первоклассной.

Разумеется, частной, и драли тут с пациентов сумасшедшие деньги. Цены зашкаливали за разумные пределы, удалить фурункул выходило чуть меньше бюджета небольшой африканской страны. Серьезная операция по стоимости превосходила запуск спутника на околоземную орбиту. Лечились тут только свои, не желающие демонстрировать общественности собственные недуги. Здешние врачи могли все: от пересадки костного мозга до удаления вросшего ногтя, и все — с полным уважением и реверансами: мы так рады вам, вы так благодарны нам…

Принадлежала клиника Караулову.

Достоинством ее были врачи, опытные, талантливые, но уставшие жить на нищенскую зарплату, вовремя перехваченные из ведомственных учреждений.

Вторым достоинством была охрана. Больницу можно было долго и безрезультатно пытаться брать штурмом. Боталов осмотрел ее, долго крутился в палате, смахивающей одновременно на покои императора и каюту космонавта, и остался доволен.

По сути, это была первая его встреча с сыном после освобождения. Поначалу он порывался вывезти Егора из страны в Европу, но оказалось, что помощь следует оказать здесь и немедля. Раздробленную руку лучшие хирурги собирали буквально по косточкам. Кроме того, они обнаружили трещину в ребре, к счастью одну, и продольную. Помимо травм, Егор заработал воспаление легких, и врачи не рекомендовали его перевозку. Караулов натолкал в больницу столько охраны, что это крайне нервировало персонал. Молчаливые телохранители таскались за Егором даже в туалет, однажды до смерти перепугав уборщицу.

Алина отделалась легче.

Кроме бронхита и легкого обезвоживания, с ней все было в порядке, однако она лежала тут же, поскольку вероятность выкидыша медиками не исключалась. Со свекром она разговаривала сквозь зубы, недвусмысленно давая понять, что во всех бедах винит его.

Неприязнь невестки Боталова бесила.

— В конце концов, что она о себе воображает?! — зло жаловался он Рокси после очередного визита в больницу. — Пусть спасибо скажет, что ее вообще вытащили!

Разговор этот происходил в постели. Иногда Боталову казалось, что все комнаты переговоров надо упразднить, а партнеры должны договариваться друг с другом вот так, полюбовно.

Представив подобные переговоры с партнером по строительству, толстым, узкоглазым, желтым, как лимон, японцем Хасумото, смахивающим на немного похудевшего борца сумо, Боталов нервно хмыкнул.

Ну, не обязательно со всеми в постели договариваться.

Можно и в сауне, и на охоте…

Рокси, не подозревавшая о мыслях Боталова, прижалась к его спине голой грудью, лихо раскурила сразу две сигареты и сунула одну ему в рот. От этого движения, насквозь интимного, он моментально разомлел, чувствуя, как спину согревает приятное тепло ее тела.

— Саш, вот ты странный, — разумно возразила она. — Их только что вытащили из подвала, напуганных и больных, и, заметь, к твоим делам не имеющих ни малейшего отношения. Естественно, Алина злится. Она едва не лишилась жизни, едва не потеряла мужа и ребенка! Ты погоди, дай ей успокоиться.

— А я что, не злюсь? — осведомился Боталов.

Рокси завозилась, а потом, вытянув длиннющие ноги, обхватила его ими, как наездница. Ноги были замечательными, их хотелось гладить и гладить, что он и сделал с удовольствием.

— Ты тоже злишься. И переживаешь, я все вижу. Но поверь, сейчас ее лучше не трогать. Главное — как Егор все воспринимает.

— Да, — медленно произнес Боталов. — Это главное.

Хрупкое равновесие, так и не установившееся после звонка Егора из Парижа, казалось, рухнуло в одночасье.

Во время кратких встреч сын больше помалкивал, отделываясь односложными фразами. Впрочем, ему действительно было тяжело говорить. А Боталову было невыносимо слушать его надрывающий душу бесконечный кашель. Посидев у кровати с четверть часа, он с позором сбегал, втайне радуясь отсрочке казни…

То, что казнь неминуемо состоится, он практически не сомневался.

Оттягивать разговор тем не менее становилось сложнее.

Егор шел на поправку, врачи оптимистично обещали, что через пару недель его можно будет выписывать.

Работать он все равно не мог, поэтому собирался уехать на несколько месяцев в США, подальше от суеты и подмерзающей слякоти. Терзая аспарагус, Боталов думал, что сын бежит по другим причинам, одна из которых — нежелание общаться с отцом.

Дверь открылась.

Перестав общипывать цветок, Боталов оглянулся.

Медсестра тоже оторвалась от романа и с вялым интересом посмотрела на вошедшего, но тут же снова нырнула в переживания графини.

Егор медленно шел по коридору, следом на цыпочках крался охранник со значительным лицом.

— Привет, — буркнул сын. — Чего ты так рано?

Казнь, похоже, откладывалась.

Боталов выдохнул и поинтересовался:

— С процедур?

— Ага. Ходил, дышал.

— И как?

— Нормально, — ответил Егор. — Ноги-то у меня в порядке, но бегать пока рано.

— Рука болит?

— Естественно. Пойдем в палату, я прилечь хочу.

Егор выглядел утомленным, под глазами проявилась чернота, а отросшая щетина придавала ему неухоженный вид. Он осторожно уселся на кровать, потом лег, стараясь не сгибаться, но все равно скривился. Боталов отобрал у охранника пакет с фруктами и прочей снедью и уселся рядом.

— Чего один пришел? — спросил Егор странным, лишенным интонаций голосом.

— А с кем я должен был прийти?

— Ну, с Рокси, разумеется. Или с Димасом. Мне скучно.

Боталов вздохнул.

Рокси прозорливо предлагала поехать вместе с ним, убеждая, что после нескольких дней в больнице Егор будет рад любому посетителю, даже ей. Ее настойчивое желание попасть в палату подстегивалось желанием рассказать Егору, насколько активно она принимала участие в его освобождении.

Боталов сопротивлялся, убеждая, что для подобных визитов «кровиночка» еще не окрепла, и вообще — надо подождать, пока его расшатанная похищением психика придет в норму.

И вот снова оказалось, что Рокси права: психика сына вполне в норме, и он даже не пытается убедить отца бросить певичку.

— Скучно — телевизор посмотри или книжку почитай, — сказал Боталов без особой уверенности.

— Надоело и смотреть, и читать.

Телевизор в палате был выключен. Боталов сам несколько дней бдительно следил за новостями, но о перестрелке в Софрино журналисты сообщили скупо. Ну стреляли, ну убили хозяина дома с пакостной репутацией и всю его команду! Понятно, что дело окажется типичным «глухарем» и никогда не будет раскрыто, разве что подвяжут на него безропотного бомжа с мутным взглядом, который даже рад будет оказаться в тюрьме, да еще зимой…

Егор, судя по всему, за новостями пытался следить, но к тому времени, когда он смог более-менее связно мыслить после наркоза и операции, новости превратились в нафталин.

Приносить газеты ему в больницу Боталов запретил всем под страхом увольнения.

Охрана докладывала: господин Черский настойчиво расспрашивал, что же с ним все-таки произошло, но внятного ответа так и не добился. Предупрежденная Алина держала рот на замке, как партизан.

Хоть в чем-то она была солидарна со свекром!

Несколько минут они оба молчали.

Потом Боталов начал неловко выкладывать из пакета пластиковые контейнеры, фрукты, сок и распихивать все это в и без того забитый холодильник.

Егор наблюдал за отцом с плохо скрываемой снисходительной усмешкой.

— Сейчас все вывалится, — сказал он.

— А?

— Бэ! На фига столько притащил? Тут кормят нормально, не муниципальная больничка же, тем более у меня все равно нет аппетита.

— Ну, мало ли… Когда человек выздоравливает, страшно есть хочется, мне рассказывали.

— А я выздоравливаю?

Странный разговор, подумал про себя Боталов, с усилием утрамбовывая еду в холодильник.

Странный и неприятный.

Он не отваживался повернуться к сыну лицом, чтобы не столкнуться с его невыносимым взглядом.

Как там пелось в этой дурацкой песне?

«Не спросить, как с белым сердцем жить»?

«Признайся сам себе, — шептал ядовитый внутренний голос, — сына ты очень любишь, несмотря на то, что не растил, не воспитывал, получил готовеньким в двадцать с лишним лет. И как ни строй из себя бездушного бизнесмена с ледяным комом в груди и калькулятором в голове, тебе больно, что сын тебя не любит. Подвернулась под руку певичка — и ты схватился за ее роскошный бюст, чтобы не остаться одному. Но ведь тебе мало ее страсти! Ты хочешь, чтобы тебя любили и одобряли. Этого всем хочется. И чтобы делал это близкий человек. А много у тебя близких?»

«Заткнись!» — приказал Боталов внутреннему голосу.

— Праздники скоро, — негромко сказал он, стараясь увести беседу в сторону. — Новый год и все такое. Знаешь, я хочу поехать на Новый год в Прагу. В это время она становится совершенно другой, волшебной. Не хочешь со мной?

— Ты с ним виделся? — негромко спросил Егор.

Несмотря на невыразительные, тусклые интонации, Боталов почувствовал опасные нотки.

— С кем?

— С Ашотом.

— Тебя не должно это волновать больше.

Ответ прозвучал резко, и Боталов пожалел об этом. Повернувшись к сыну, он увидел, что тот смотрит на него зло.

— Почему меня это не должно волновать? Ашот получил что хотел?

Холодная усмешка скользнула по губам Боталова. Он отрицательно помотал головой:

— Нет.

— Что так?

Боталов помолчал. Что он мог рассказать?

Операция, начавшаяся так блистательно, не завершилась чистой победой.

Поздно вечером, буквально через час после того, как бойцы уехали освобождать Егора и Алину, Ашот позвонил Боталову и, сочувственно причмокивая, высказал озабоченность судьбой Егора, обещал помощь, разумеется, не бескорыстную. Караулов, слушавший пришепетывающий монолог Ашота по громкой связи, царственно кивнул: соглашайся.

После того как Боталов согласился на все условия, а довольный Ашот повесил трубку, Караулов сказал:

— Валить эту жирную свинью надо.

— Думаешь? — формально переспросил Боталов, давно пришедший к тому же мнению. Караулов помолчал, а потом добавил с едкой неприязненной нотой:

— Ты что, думаешь, что после всего он оставит тебя в покое? Он понял, где твое слабое место, и будет в него бить постоянно. Ты хочешь всю жизнь за детей опасаться?

Боталов не ответил, но Караулов и не нуждался в его ответе.

— У тебя, кроме Егора, еще дочь есть. Пусть даже она с тобой не живет. Хочешь, чтобы в следующий раз ее украли?

— Не хочу.

— И я не хочу. Алинка мне, конечно, не дочь, но если б мою Нюту кто-то забрал, я все бы отдал. На брательника смотреть больно, он мечется из угла в угол и на меня смотрит как на Господа Бога: мол, спаси и сохрани!

— Перестань!

— Не перестану, — холодно ответил Караулов. — Ты втравил в проблемы мою семью, и сейчас, когда жизнь Алины висит на волоске, ты в одиночку решил, как будешь ее спасать. А что, если их там нет? Что, если их увезли из Софрино? Или вообще эта… певичка… подстилка ашотовская… ошиблась, или специально натравила нас на невинного человека? Ашот об этом узнает, и тогда наши дети будут стоить еще дороже. Ты даже со мной не посоветовался, послал бригаду…

— У меня не было времени советоваться, — жестко сказал Боталов. — А певичке этой резона врать нет. Если что, я ее из-под земли достану.

— Если жив будешь, — мрачно заметил Караулов. — Ашот не идиот и из этой сделки выкружит все, что можно и нельзя. Получит землю — и амба! Ты ему больше не нужен. Кончит тебя, Егора, наследство получит твоя дочь и бывшая жена, а с ними куда проще договориться.

— Да, — кивнул Боталов. — С ними он договорится полюбовно.

Они просидели в кабинете до ночи, пили виски, курили и молчали, думая каждый о своем, до телефонного звонка, заставившего их сорваться с места и срочно ехать в клинику.

Дожидаясь, пока Егора и Алину осмотрят врачи, они снова курили, носились по коридорам, обзванивая родственников. И только через пару часов, когда Егора увезли на операцию, Караулов сказал:

— Ашота будем валить. Надо сделать так, чтобы он не доехал до места встречи.

Боталов хмуро кивнул и поманил пальцем терпеливо ожидавшего в стороне седого мужчину в камуфляже.

После краткого инструктажа тот кивнул и растворился в полумраке, освещаемый лишь больничными фонарями.

В тот день шел снег, он падал вниз тяжелыми хлопьями, которые таяли на влажной земле…

Они ждали Ашота с утра, но тот, каким-то чудом узнав о произошедшем в Софрино, на сделку так и не приехал.

В конце ноября артисты носились со съемки на съемку как сумасшедшие, в привычном предновогоднем аврале, выступали наспех одетыми, наспех причесанными, чтобы успеть везде и всюду. Передачи снимались и снимались, и огромной удачей было появиться в новогодний прайм-тайм сразу на всех каналах.

У Димки дела шли неважно.

Напуганная Инна, посвященная в некоторые мрачные тайны Боталова, поспешила уехать из Москвы за границу, решив, что жизнь и здоровье все-таки дороже денег.

Димкиными делами занимался администратор. Он почти ежедневно с вытянувшейся физиономией докладывал, что приглашений стало меньше, эфиры в рейтинговых программах центрального канала придется выкупать втридорога…

Димка слушал и бесился, потом начинал орать, но изменить что-либо было не в его силах.

На других федеральных каналах певца Белова встречали с распростертыми объятиями, но появиться там было позором. Это означало, что ты автоматически вылетел из звезд первой величины, и скоро тебя будут приглашать лишь на кабельное ТВ, а потом и вовсе забудут. Уж лучше не появляться вообще, чем позориться на ТВС-22 в окружении вымирающих динозавров!..

На прошлой неделе Димка принял участие в одном из таких шоу, посидел с веселой улыбкой среди зрителей, хлопал в ладоши, спел одну из старых песен, поскольку в формат шоу входило исполнение именно давно полюбившихся хитов, и отбыл с ощущением полной безысходности.

И что дальше?

Шоу, припудренные нафталином, чёс по провинции, выступления в холодных домах культуры, как раньше?

Номера с покосившимися тумбочками и рассохшимися окнами, в которые дул сквозняк. На завтрак — манная каша с комками, теплый, чуть сладкий чай, а после концерта — обильное застолье с местными авторитетами?

Телефон звонит все реже. Что будет, когда он совсем замолчит?

Когда Димка думал об этом, ему становилось страшно.

Сердце екало, падало в желудок, путаясь в ребрах…

Назад, в прошлую полуголодную жизнь, ему совершенно не хотелось.

Провалившийся в неизвестность Егор вдруг нашелся в больнице, чем Димку невероятно удивил.

Обрадовавшись, Димка полетел на встречу.

На проходной его решительно не желали узнавать, куда-то звонили, согласовывали и, только промурыжив около получаса, наконец пропустили.

Приткнув машину на крохотную стоянку, Димка походил вокруг, попинал колесо и с тоской закурил, хотя делать это ему строго запрещалось.

Что за жизнь такая?

Курить нельзя, пить нельзя. Есть все подряд — и то нельзя.

А ему иногда хотелось жареной картошки с грибами и луком, чтобы поджарка приставала к сковороде, а он ее — вилкой, вилкой, отодрать и выложить сверху аппетитной кучкой!

Но от картошки толстеют, и потом придется сгонять вес, сидеть на диетах…

Егор вышел из дверей, покрутил головой и, увидев Димку, стал спускаться по ступенькам, держась неестественно прямо, как гусар. На нем была толстая куртка с капюшоном и какие-то дикие штаны в черно-белых зигзагах.

— Привет, — сказал он. — Давай погуляем.

Димка, сообразивший, что объятия и похлопывания по плечу вряд ли уместны, протянул было руку, но сконфузился, увидев гипс на кисти Егора. Лубок был уже не первой свежести, и кто-то очень остроумный нарисовал на нем смайлик.

— Ну ты даешь, — обиделся Димка. — Я думал, он по заграницам разъезжает, а он тут отлеживается. Телефон выключил, ни звонков, ни писем… Слушай, видок у тебя…

— Красивый? — усмехнулся Егор.

— Нет слов! Красивен и прекрасен. Как с таким рылом на работу, а?

— Нет такого слова.

— Какого?

— Красивен.

— Ну и ладно, — рассмеялся Димка. — Где тебя так угораздило?

Егор помялся, огляделся вокруг и спросил:

— Никому не скажешь?

Димка дернул себя за резец:

— Зуб даю.

И Егор рассказал.

По мере повествования лицо Димки вытягивалось все сильнее.

Они уселись в Димкину машину, выкурили все сигареты, сгрызли завалявшиеся в машине чипсы и допили бутылку воды.

Егор замолчал, думая о своем…

С неба, темнеющего и низкого, как задымленный купол, тихо падал снег, укрывая подмерзшую землю и скованные белым льдом лужи. На территории больницы у забора красовались ели, напомнившие Димке о скорых новогодних празднествах.

— Да, дела, — сказал он.

Поначалу, когда Егор описывал темный подвал, побои и собственное отчаяние и ужас, у Димки холодели руки, а сердце сжималось от страха и сладкого восторга, но потом в голове стала биться несуразная мысль…

Это же приключение! Настоящее!

Не какая-то выдуманная история, а самый настоящий боевик, трэш и мясорубка. И это непременно надо использовать. Последнюю мысль он высказал вслух.

— Ни в коем случае, — строго сказал Егор.

— Почему?

— Потому. Нас там не было. Кстати, ты Маринку не видишь?

— Ну, видел как-то раза два на концерте, — неохотно сказал Димка, крайне недовольный вмешательством бывшей подружки в жизнь Егора.

Как было бы замечательно, если бы героем оказался он, Димка!

На мгновение он замечтался, представив себя в роли киношного супергероя, выбивающего дверь плечом и разящего врагов разрядами молний.

Да, плащ героя ему бы подошел. А достался он какой-то писклявой пигалице…

— Позвонить надо ей, — сказал Егор. — Спасибо сказать. Есть ее номер?

— Делать мне нечего, только номера кого попало записывать, — фыркнул Димка. — У меня сейчас голова не об этом болит.

— А о чем?

Димка вдохнул, а потом стал выталкивать жалобы со скоростью пулеметной очереди.

Рассказал про срывы эфиров, несуразные цены за участие в рейтинговых передачах и о вероятной мести Галахова, только в последний момент сообразив, что Егор ничего не знает о том, что произошло в Юрмале.

Когда Димка закончил, Егор долго молчал, ковыряя носком ноги припорошенную снежком брусчатку.

— Знаешь, я после всего стал немного иначе на жизнь смотреть. На ссоры с отцом, на то, что у него шашни с Рокси. Раньше я бы сам из себя выпрыгнул от злости, потребовал бы, чтобы они расстались, а если бы не вышло — перестал бы с ними общаться раз и навсегда. А сейчас я смотрю на все это: на романы, на работу, интриги всякие ради теплого местечка… И понимаю, что все это — конфетти. Минута блеска, а потом — грязные бумажки под ногами. Не стоят они таких усилий.

— А что тогда стоит? — спросил Димка.

Егор улыбнулся:

— Наверное, любовь. Семья. Дети. Жизнь. Остальное вторично. Понимаешь, когда я в этом подвале сидел и думал, что завтра, может быть, меня убьют, Алинку убьют, а с нами — и ребенка нашего, было так страшно. Это же жуть жутчайшая, Димас: не быть! Только что был, а потом хлоп — и тебя уже нет. В такие минуты начинаешь оценивать все по-другому.

— Ты как поп говоришь, — поморщился Димка. — Возлюбите ближнего, не гадьте на нижнего… Слушаю тебя и не узнаю. Это же не ты.

— Почему?

— Потому что прежний Черский и со сломанной рукой прискакал бы на работу, навел там шороху, а из трагедии сделал бы шоу! А ты сидишь тут, философствуешь… Скажи еще, что после больницы отдашь свое бабло на храм, а сам — в монастырь.

— Ну, настолько высоко я еще не взлетел, — усмехнулся Егор. — Но где-то ты прав. Раньше я был другим. Сейчас вот я думаю, что зря порвал с Антоном. Можно ведь было простить.

— Он у тебя вообще-то девушку увел, — мстительно напомнил Димка. — И девушку любимую.

— Ну да. Но я сейчас дал бы ему в морду — и все. А потом, глядишь, и помирились бы. Только он мертв, и с этим ничего не поделать.

Снег все падал и падал.

Димка включил дворники, размазав по стеклу белую кашу.

— Ты так говоришь, потому что хочешь красиво выглядеть, — фыркнул он. — Сам себя оправдать. Если бы Антон был жив и замутил с твоей Алинкой, ты бы точно так же вышвырнул его вон. И не говори мне, что было бы иначе. Я тебя как облупленного знаю.

Егор помолчал, а потом — чудо чудное! — неохотно согласился:

— Ну… наверное, ты прав.

— Не наверное, а точно.

Двери больницы открылись, на пороге появилась закутанная в длинный пуховик Алина. Она, щурясь, недолго всматривалась в сумеречную синеву, разбавленную светом фонарей, а потом помахала рукой. Димка высунул руку из окна и помахал в ответ.

Егор зябко пожал плечами, вылез из машины и двинулся к входу.

— Я не буду спорить. Просто после подобного на карьеру, деньги и желание быть всюду первым смотришь по-другому. Ты тоже когда-нибудь это поймешь.

Они попрощались, неуклюже пожав друг другу левые руки, а потом Егор, держа спину прямо, стал осторожно взбираться на ступени.

Димка смотрел ему вслед, а потом тихо сказал:

— Нет, наверное, я этого никогда не пойму.

Лежа в своей громадной квартире без сна, Димка ворочался, бесконечно переключал каналы в телевизоре, пил по очереди то ром, то кофе, вставал, ложился и все никак не мог уснуть.

На экране мельтешили нарядные артисты, распевая веселые песни с фальшивыми улыбками на лицах. Поначалу Димка слушал их, но когда гулкое эхо, отскакивающее от модных, почти ничем не украшенных стен, стало бить по ушам, он выключил звук.

Ему хотелось выть.

За окном только-только начали утихать голоса людей, встречавших Новый год.

Шумное гулянье потихоньку рассасывалось, растекалось ручейками в призывную теплоту квартир, к водке и салату оливье.

Ночь выдалась морозной, с резким ветром, и даже праздничное настроение не слишком поддерживало желающих провести время на свежем воздухе.

Впервые за последние три года Димка остался дома в новогоднюю ночь, всеми забытый, без работы и радужных перспектив на будущее.

Отработав тридцатого декабря на корпоративе за смешные деньги, он завалился на диван, ожидая очередных предложений. В такое горячее время артисты были нарасхват. Часто не успевая даже переодеться и поесть, они летели на очередное мероприятие, развлекали публику, чтобы потом, набив деньгами кубышку, отдыхать почти целый месяц. И если в прошлом году Димка носился в таком же бешеном ритме, то в этом его никуда особо не звали.

Инна, забросившая свои продюсерские обязательства, грелась где-то на Мальдивах, предпочитая не соваться в Москву. Биться с неподатливыми режиссерами программ Димке пришлось в одиночестве.

От оставленного на хозяйстве администратора надежды было мало. Он уже провалил все, что только было возможно. Димка ежедневно звонил Инне, вереща в трубку, требовал выгнать идиота и назначить кого-нибудь другого, более пробивного и бойкого. Инна обещала, но, похоже, прерывать сладкий отдых ей не хотелось. А потому все оставалось по-старому, что для карьеры Димы Белова было очень плохо.

Ему отказали в участии в проекте «Остров Робинзона», где звезды оказывались на необитаемом острове и вынуждены были выживать в меру способностей.

Его вырезали из «Годового Хита», престижной премии, вручаемой под Новый год, несмотря на проплаченное участие.

Ему отказали в ведении модного хит-парада, где он блистал в прошлом году. Хорошо еще, что спеть дали, хотя при монтаже половину песни забили рекламой.

Все эти случаи произошли в декабре и на совпадения смахивали мало. Больше всего это походило на месть Галахова, злобно ухмылявшегося при каждой встрече. К счастью, его власть не распространялась на все телевизионные каналы и радио, иначе Димке пришлось бы совсем кисло. Однако грязные сплетни, ходившие повсеместно, делали свое дело. Поговаривали, что Белов — наркоман, алкоголик, на него нельзя положиться, да и вообще артист посредственный и, что самое главное, в последнее время — безденежный: за ротацию не заплатит, а потому нечего с ним церемониться. Димку стали приглашать лишь на третьеразрядные концертики, а крупные музыкальные продюсеры его сторонились.

В пустой квартире в голову лезли исключительно гадкие мысли. Вспоминался бывший подопечный первого Димкиного продюсера — Влад Голицын, смазливый парень с весьма посредственными вокальными данными, тем не менее занимавший первые места во всех хит-парадах…

Три года прошло, и где теперь Голицын?!

Говорят, поет в ресторанах старые песни едва ли не за еду, забытый фанатами, когда-то рвавшими на себе одежду в экстазе. Неужели Димку, с его диапазоном в три с половиной октавы, ждет подобная участь?

Хуже всего, что не было новых песен.

Без Инны подбор репертуара замер.

За последние три месяца ни одного потенциального хита для него так и не написали. Выступать на всех мероприятиях пришлось со старыми шлягерами. А тут еще ушлые конкуренты перехватывали один хит за другим…

Больше всего Димка страдал от одиночества.

Однако если раньше он не задумываясь окружил бы себя случайными людьми из первого попавшегося клуба, то сейчас ему хотелось домой, к родителям, уткнуться маме в плечо… или на худой конец посидеть за рюмочкой с Егором, который все понимал и поддерживал. Вот только Егора не было в Москве.

Оклемавшись после больницы, он вместе с Алиной улетел в Штаты и, судя по редким СМС-сообщениям, грелся где-то в Калифорнии. Вместе с ними улетел и Боталов, прихватив с собой Рокси.

Димка в очередной раз позавидовал ее умению плыть по течению. Еще совсем недавно ее положение в семье Боталовых было достаточно двусмысленным, а теперь — поди ж ты! Можно было даже не сомневаться, что легкая интрижка закончится браком.

Незадолго до Нового года на большие экраны вышла комедия, где Егор сыграл одну из заметных ролей. Побывав на премьере, Димка почувствовал легкую зависть. На фоне профессиональных актеров Егор Черский нисколько не терялся, органически вписавшись в веселое действо. Газеты запестрели заголовками, пророча ему блестящее актерское будущее, и от чтения хвалебных од в адрес друга Димке было паршиво на душе.

Все у Черского в шоколаде, даже пережив похищение, он остается на коне!

Повезло же родиться в такой семье…

Почти одновременно на центральном канале показали четыре первых серии нового сериала о тайнах дворцовых переворотов. В главной роли блистал красавец Залевский. И только внимательный зритель мог углядеть в финальных титрах обведенное траурной рамкой имя Антона Черницына.

Был человек, и нет человека.

Сколько прошло времени?

Чуть меньше года. А его уже забыли…

Телевизор светился, меняя цвета калейдоскопом.

Смотреть на коллег надоело.

Димка, прихватив бутылку с ромом, устроился на широком подоконнике, приоткрыл окно и закурил, пуская дым вверх.

Сидеть на подоконнике было удобно. Димка подсунул под спину специальную подушечку и зачем-то потер пальцами тяжелую штору, на которой было вышито что-то эдакое — непонятное, но очень красивое.

С неба летел мокрый снег.

Внизу молодежь валяла дурака, пуская вверх шутихи и ракеты, взрывающиеся с бумажным треском. Сносимые ветром ракеты летели косо, но это никого не смущало.

Москва, ошалевшая от новогоднего кавардака, куталась в белое покрывало, зевая и неуклюже ворочаясь. Завтра будет первое января, когда можно спать вволю, хоть до обеда — никто не потревожит. Люди продерут глаза в середине дня и будут заедать похмелье слегка заветренными развалами салатов из холодильников…

В том, что никто не станет трезвонить ему с утра и торопливо звать на очередной корпоратив, для Димки было что-то страшное. Он смотрел вниз, прихлебывая обжигающий напиток из горлышка, а в глубине души крутилась вязкая тоска.

А обычному оперу Сергею Чуприне под Новый год вдруг улыбнулась нежданная удача, причем не какая-нибудь, а двойная.

Начальство, все более яростно организовывавшее различные усиления, согласно которым оперсостав должен был рыскать по Москве с затянутыми поясами, выявлять и разоблачать преступников, повышая раскрываемость, лютовало. Ежемесячно в столице случалось что-то серьезное, вроде чудом предотвращенных терактов, заказных убийств и разбойных нападений на селебрити. Объявляя усиление, начальство потом забывало их отменить. К чертям летели отпуска и выходные, а также разные приятные мелочи вроде премиальных и других бонусов. Опера хмуро роптали, но на открытый бунт не отваживались.

Сергей вместе со всеми носился по Москве, раскрывал, задерживал, подшивал дела в стопочку и мечтал о новогодних праздниках как о невероятном, несбыточном чуде. Выспаться, поваляться на диване до полудня, а потом, неспешно шлепая по полу растоптанными тапками, варить кофе, смотреть телевизор до одури и есть апельсины, жмурясь от удовольствия…

Почему-то под Новый год всегда хотелось апельсинов.

Сергей вспомнил, как давно, еще в детстве, стоял с мамой в длиннющей очереди, а усталая продавщица, автоматически развешивая оранжевые шары в авоськи, кричала:

— По два килограмма в руки! Не больше!

Их с мамой было двое, и они притащили домой сразу четыре кило апельсинов. И потом, спустя много лет, запах цитрусовых непременно напоминал о той очереди, тесной, скандалящей, но почему-то веселой, как аттракцион в парке культуры.

Вроде давно не в дефиците, бери не хочу, хоть каждый день, но когда в доме стояла елка, апельсинов хотелось с удвоенной силой, до ломоты в скулах.

Сергей даже на работу специально их таскал, а потом раскладывал оранжевые корки по подоконнику, чтобы в воздухе приятно пахло праздником.

Именно в это время в родном управлении стали происходить странные дела. Зашуршали кадровики, а дородная секретарша сидела с загадочным видом и на все расспросы отвечала таинственной улыбкой Моны Лизы. Что-то явно готовилось.

— Денег дадут, — уверенно сказал Колька Журбин, с которым Сергей делил кабинет.

— Думаешь?

— Отвечаю, — сказал Колька серьезно. — В позапрошлом году тоже вот так вот бегали. А еще знаешь чего?

— Чего?

— Внеочередные звания. Зарубину тогда звездочка прилетела. Правда, у него громкое раскрытие было. У тебя есть громкое раскрытие?

— Нету, — с сожалением признался Сергей. — И майор мне еще года три не светит…

— Странно, — пожал плечами многоопытный Колька. — Чего ж тогда наша Джоконда к тебе подошла, а ко мне — нет? У меня тоже нет громкого раскрытия, и до очередной звезды — как до Китая раком… Нет, ты гонишь, наверное, что-то у тебя есть.

— Иди на фиг, — беззлобно сказал Сергей. — Я у тебя на виду сижу год, сам подумай, было у меня что-то, о чем бы ты не знал?

Колька задумчиво почесал затылок и вынужденно признал: дела Чуприны у него как на ладони и за год среди них не было ни одного, за которое можно было получить вожделенную звездочку и должность, соответствующую майорской.

Однако весь день Колька хитро косился на Сергея и спрашивал, не в курсе ли он: почему его паспортные данные секретаршу заинтересовали, а Колькины — нет.

Тайна раскрылась тридцатого декабря, когда весь коллектив собрали в зале заседаний. После недолгой, невероятно нудной речи начальство объявило первую приятную новость: усиления на Новый год, естественно, не отменят, однако к празднику все получат премии. Выждав многозначительную паузу, начальство сообщило, что особо отличившихся сотрудников, а также очередников ждет долгожданный сюрприз, так что будьте любезны в парадной форме пожаловать в министерство…

Сергей не успел опомниться, как оказался в автобусе, вместе с еще десятком счастливчиков.

Далее следовала отутюженная церемония. Министр с усталым лицом подал Сергею руку, а он четко, на автомате, произнес положенное: «Служу Отечеству!», совершенно не понимая, с чем его поздравляют и чего хотят. А еще через пару часов, ошалевший от восторга, он бежал к метро, сжимая в руке нагретую бархатную коробочку с ключами. Во внутреннем кармане лежал вожделенный ордер на отдельную квартиру.

Разделить радость было не с кем: Марина шерстила по корпоративам, домой забегала лишь переодеться и принять душ. Они не виделись уже две недели и даже созванивались редко, говорили друг с другом нехотя, словно чужие.

Когда они разговаривали в последний раз? Вчера?

Да, вчера, минуту, если не меньше.

О чем? Ни о чем. Как дела? Как корпоративы?

А ты? Много поймал жуликов-бандитов?..

Жулики-бандитто, воры-гангстеритто.

Колька звонил дважды.

Сперва фальшиво поздравил. На второй раз деловито поинтересовался, когда состоится торжественное обмытие вожделенных квадратных метров.

— Уж и не знаю, чем ты так начальству угодил, — обиженно сказал он. — Но ходят слухи, что на нашу контору выделили всего двенадцать квартир, ты — тринадцатый. Вот и верь в приметы… Нет, ты точно ничего не раскрывал? Или тебе за количество дали? А может, за прошлый год?..

После слов Кольки на душе у Сергея стало пакостно, словно квартиру выписали по ошибке, а потом заставят вернуть. Сергей дважды перечитал ордер, сравнив фамилию и паспортные данные.

Вроде все верно.

А ведь действительно странно. Ведь, чего греха таить, не самый успешный опер, не самый любимый…

С чего бы такое счастье?

«Ну вас всех, — решил он. — Дали — и хорошо. Сколько можно болтаться, как шавка бездомная? Сперва общага, потом — съемная, потому что негоже Маринке жить где попало. А теперь — пусть маленькая, но своя… И от работы недалеко!»

От работы было действительно недалеко.

И от метро тоже.

Осторожно пробравшись между оставшимися после строителей куч битого кирпича и щебня, Сергей остановился и посмотрел вверх.

Дом как дом. Девять этажей.

Его — третий, если судить по номеру квартиры на дешевом брелке. Пустые, плохо отмытые окна, и только на первом этаже — веселенькие занавески и горшок с пышным цветком. Кто-то успел вселиться, счастливчик…

От подвального окошка навстречу медленно покатился черный комок, оглашая окрестности душераздирающим писком. Сергей опустил глаза: котенок, надо же… Животина.

Животина тряслась от холода и упрямо лезла через снег к человеку, моля о помощи. Выглядел котенок не очень.

Не понимая зачем, Сергей вдруг сделал шаг вперед и, схватив котенка за шкирку, поднял его на руки, накрыв ладонью. Котенок пискнул, раскрыв розовую, как недозрелый арбуз, пасть, с мелкими белыми семечками зубов. Сергей погладил его по голове и сунул за пазуху. Котенок завозился и притих, не делая попытки высунуть голову наружу, видать, намерзся. Вдохнув, как перед прыжком в воду, Сергей потянул на себя тяжелую подъездную дверь.

Взбежав на третий этаж, игнорируя лифт, он поковырял новеньким ключом в замке и открыл дверь в квартиру.

Новое жилище встретило чистыми стенами, не испорченными мебелью и обоями, отчего казалось, что квартира просто безразмерна и уходит углами в бесконечность.

«Вот тут я буду жить», — с восторгом подумал Сергей.

Котенок зашевелился и тут же был выгружен на пол. Оглядевшись по сторонам, черный комочек жалобно пискнул и, ошалев от страха, полез Сергею на ногу, цепляясь за штанину крохотными коготками.

— Ну что, приятель, — спросил Сергей, — как тебе наша берлога?

Котенок пискнул где-то в районе коленки.

Сергей поднял его на руки.

— Надо бы пожрать тебе купить, — задумчиво сказал он. — Так что я сейчас сбегаю, а ты оставайся за старшего. Всех пускать, никого не выпускать!

Супермаркет оказался рядом.

В припадке щедрости Сергей купил новому квартиранту не только еду, но и специальную двойную миску, а потом, пока котенок жадно ел, Сергей, не веря собственным глазам, ходил по комнатам. Осмотрев все углы, он, совершенно счастливый, вышел во двор и остолбенело уставился на табличку, на которой строгими буквами было выведено название компании, возводившей серую девятиэтажку.

Смотрел Сергей долго, так что даже спина взмокла от напряжения.

Ведомственный дом МВД строила компания «Нейтрон», принадлежавшая Александру Боталову.

— Как тебе, а? — хвастливо спросил Сергей. — Хоромы, а?

— Хоромы, — вздохнула Марина. — Тадж Махал, Лувр и Третьяковская галерея, вместе взятые!

Сергей суетливо забегал по квартире, распахивал дверцы встроенных шкафов, предлагал полюбоваться новенькой ванной комнатой, в которой по исконным русским законам синим цветом обозначали кран с горячей водой, а красной — с холодной.

Марину его мельтешение раздражало.

Хоромы. Скажет тоже!

Видел бы он, какие бывают хоромы…

Вот у Ашота — хоромы. И у Боталова. У Егора даже — хоромы, хоть и расположены в обычной квартире.

Правда, обычность там только в адресе. Дом элитный, квартиры громадные, на двух уровнях…

Подумав о Егоре, Марина помрачнела.

— Почему ты думаешь, что квартиру тебе Боталов подогнал? — без предисловий спросила она.

— А кто еще? От нас было двенадцать человек. А мне квартира меньше чем через десять лет и не светила, я же только два года как на очереди, — нехотя пояснил Сергей. — И заслуг никаких.

— А тот маньяк, от которого ты меня спас?

— Когда это было?! Нет, Марин, это так с нами Боталов рассчитался за своего сыночка.

— Ну и что? — запальчиво произнесла Марина. — Благородно отказываться теперь?

Сергей помолчал.

— Нет, конечно, — вздохнул он. — Как тут откажешься? Это ведь тоже придется объяснять. Так, мол, и так, но принять эту квартиру я не могу, потому что строила ее контора олигарха Боталова, а я навел его на один чудный домик в Софрино, где томился его сынок. В доме том четыре трупа потом нашли, и поскольку я косвенно к этому имею отношение, то лучше отдам квартирку кому-нибудь более честному, поскольку это — взятка.

Она хотела посоветовать Сергею не казнить себя, но благоразумно промолчала. Похоже, что момент, когда тот в чем-то себя упрекал, уже миновал. В конце концов, никто не просил Ашота и его подельников устраивать это похищение! А что освобождение заложников прошло несколько жестче, не их вина. Сергей переживал вовсе не из-за загубленных бойцов Адамяна, а из-за подброшенной коллегам работенки, которую в народе называли «глухарь». Понятно, что разборка, а вот поди узнай, из-за чего!..

— Зашибись — квартира, — нежно сказал Сергей, подкравшись откуда-то сбоку. — Смотри, комната какая. И сторона солнечная.

— Я смотрю, — кивнула она.

— И метро рядом.

— «Звезды не ездят в метро», — процитировала она известную песню.

— Что?

— Ничего. Все замечательно.

Все получилось совсем не так, как она планировала.

Ашот исчез из Москвы, звонил всего пару раз, а без его участия дела шли не очень. Денег на запланированный клип по непонятной причине все не набиралось, хотя Марина экономила изо всех сил и даже машину себе не купила, хотя очень хотела.

С Егором она встретилась всего раз, перед его отъездом за границу. Встречу организовала Рокси, и все получилось как нельзя лучше, как будто они случайно столкнулись.

— Спасибо, — серьезно сказал Егор. — Я тебе очень благодарен.

— Не за что, — запинаясь, ответила Марина.

Она не знала, что еще сказать. А ведь три года назад, таскаясь к нему по всякому поводу и даже без оного, она умела улавливать оттенки настоящего чувства в его голосе, в глазах. К примеру, когда в его темных глазах вспыхивали сразу по пять лучиков, радость и удовольствие было настоящим. Если же он улыбался, но глаза были мертвы — притворялся…

— Как же — не за что? — возразил он. — Ты ведь рисковала. Причем сильно рисковала.

— Да ладно…

— Марин, я серьезно. Там же не в салки играли… Если б не ты, мы бы из подвала не вышли, разве что вперед ногами. Потому я говорю тебе — спасибо.

Он накрыл ее руку своей.

Лучики в глазах вспыхивали и искрились…

Боже мой, а ведь когда-то она мечтала, чтобы он взял ее за руку и хотя бы за что-то поблагодарил…

— Если я что-то смогу для тебя сделать… Ну, или отец — обращайся в любое время, — сказал Егор и чмокнул ее в щеку.

Прежде чем она успела опомниться, он испарился, понукаемый нервно оглядывавшейся Рокси.

В тот момент попросить было нечего, но если бы Егор дал ей хоть минуту на размышление, она бы что-нибудь придумала.

Эфиры, например. Это было вполне в его власти.

Марину в лицо уже знали, но на серьезные концерты приглашали редко, и даже всесильный Ашот ничего не мог тут поделать. Вот и сейчас, отпахав на полутора десятках корпоративов, она могла похвастать лишь тремя выступлениями на телеканалах страны, да и то не в самых рейтинговых передачах.

А ведь Новый год, прайм-тайм…

Она не могла рассказать Егору, что вот уже пару недель живет в состоянии какой-то необъяснимой, ни на чем не основанной тревоги. Усталая, издерганная, измученная однообразием своих выходов в черные ямы залов под слепящие лучи прожекторов, она мечтала выспаться, но, даже отработав все до последнего концерта, так и не смогла расслабиться. По ночам Марине снились кошмары, где она то убегала, то догоняла человека с серой, как асфальт, спиной, и самым важным в этих снах было увидеть его лицо…

Они поехали домой, в съемную квартиру, где их ждал вечно голодный котенок, встречавший у дверей нервным писком, а в углу стояла искусственная, кренившаяся на один бок елка. Один из шаров валялся на полу в виде мелких осколков, а черная пушистая животина упорно делала вид, что не имеет к этому никакого отношения.

— Оно хоть какого пола? — спросила Марина, скидывая котенка на пол. Тот запищал и отважно полез обратно на кровать, словно боялся остаться один хоть на миг.

— Мужик вроде, — сказал Сергей.

— Вроде?!

— Да шут его знает. Он мохнатый такой, не разглядеть.

— Придумал, как назовем?

Котенок влез обратно и устроился у Марины на попке. Сергей задумчиво погладил и то и другое.

— Анчоус, — предложил он.

Марина рассмеялась:

— Оригинально. А если это девочка?

— Не знаю, — пожал плечами Сергей. — Но я слышал, что котов надо называть так, чтобы в имени была буква «с». Им это приятно.

— Ну да, — согласилась Марина. — Вот у нашего звуковика кошка, так в ее имени точно есть буква «с».

— И как ее зовут?

— Пися.

Сергей раскатисто рассмеялся:

— Замечательное имя. Главное — редкое. Слушай, я чего-то есть хочу. Ты не хочешь?

Наскоро поужинав, они рухнули обратно в постель, торопливо занялись любовью, чтобы потом скорее заснуть. Но вместо того чтобы отвернуться, как это бывало прежде, Сергей вдруг прижался к ней теснее и сказал:

— Слушай, может, это все и неправильно, но теперь, когда у нас есть своя квартира… и все такое… может, мы поженимся?

Его невозможные разноцветные глаза сияли прямо над ней.

Марина оторопело молчала.

— Так что скажешь? — тихо спросил он. — Согласна?

— Конечно, согласна, — выдохнула она и мельком подумала, что, если отважится родить, их дети будут с такими же разноцветными, как у кошек, глазами, потому что гетерохромия передается на генном уровне.

А еще она подумала, что теперь точно не сомкнет глаз…

Надо же, а ведь она в последнее время совершенно забыла, что у него глаза разного цвета.

Вот это замоталась!

Красота!

В сто раз лучше, чем лучики в темных, как египетская ночь, глазах Черского…

Как ни странно, но едва лишь она уткнулась носом в спину Сергея, то сразу же заснула и спала почти всю ночь без кошмаров.

И только к утру что-то засвербело, затряслось, пиликая по нервам. Сквозь сон Марина слышала злобное шипение Сергея, его недовольный бубнеж в трубку, а затем крадущиеся шаги и далекий, как из другой галактики, хлопок двери.

«Очередное усиление», — подумала она сквозь сладкую дрему. Котенок лежал рядом на подушке и мурлыкал, тарахтя, как маленький трактор…

Настойчивый звонок выдернул ее из сна.

Нащупав мобильный, она поднесла его к уху:

— Алло?

— Включи новости, — торопливо сказал Сергей.

— Что?

— Телевизор включи! — заорал он в ухо.

Перепугавшись, Марина схватила пульт и стала судорожно тыкать по кнопкам.

— …заказное убийство, — строго сказала диктор Елизавета Андрианова, как обычно, идеально причесанная на прямой пробор. В стране могло происходить что угодно, но Елизавета, непоколебимая, словно робот, читала новости ровным, почти лишенным интонаций голосом. — Как сообщил наш источник в МВД, автомобиль известного бизнесмена Ашота Адамяна был расстрелян на выезде из Москвы. Адамян скончался на месте от двух пулевых ранений в голову.

Марина вдохнула и, забыв выдохнуть, уронила пульт на пол.

Боталов бестолково подолбил пальцем по клавиатуре, а затем раздраженно отшвырнул ее от себя и посмотрел на сына. Егор, развалившийся в кресле, дернул бровью и насмешливо выпятил губы вперед.

— Не думаю, что это хорошая идея, — холодно сказал Боталов. — Особенно сейчас. Не то время, не то место.

— А когда наступит «то время», по-твоему? — поинтересовался сын.

В возвращении семейства Боталовых в Москву внешне не было ничего сверхъестественного.

Отгуляли новогодние праздники — и домой!

Москва, оглушенная Новым годом, дремала, скованная навалившим снегом, который то подтаивал, то подмерзал.

Вечером третьего января на город сперва вылился дождь, а потом внезапно рухнул мороз, превращая улицы в катки. Редкие прохожие стремились побыстрее вернуться в теплые помещения, пробегая мимо покрытых ледовым панцирем машин. И даже елки, сверкавшие гирляндами по вечерам, днем словно съеживались, подбирая заиндевевшие пальцы игл.

Самое время отдыхать от суеты и никуда не спешить в Москве, погруженной в дрему.

Но все было спланировано заранее. Возвращение должно было произойти после смерти Ашота, и ни днем раньше.

Алиби, если подумать, жиденькое.

Как будто организовать смерть Адамяна нельзя было из-за границы…

Но лучше плохое алиби, чем вообще никакого.

Хоронить Адамяна должны были за день до Рождества.

Егор потребовал от отца его присутствия на похоронах.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься, — нахмурился Боталов. — Тебе не кажется, что идти на похороны к собственному похитителю как-то нелепо. Я уже не говорю о том, что опасно.

— Боишься, что тебя прямо у гроба из базуки грохнут? — улыбнулся Егор.

— А хоть бы и боюсь, — с вызовом ответил Боталов. — И ничего зазорного нет в том, чтобы проявить разумную предосторожность. Тут тебе не Италия с их крестными отцами и негласными правилами. Ручку очередного дона никто целовать не будет в знак почтения, и покойника не побоятся, чтобы шмальнуть.

— Кто шмалять-то будет? Кто нас подозревает?

Боталов пожал плечами.

Догадаться, кому мог помешать Адамян, было нетрудно, а в определенных кругах, где отличный киллер ценился на вес золота, и подавно. То, что Боталов и Адамян не поделили лакомый участок земли, было известно многим, да и похищение Егора не осталось незамеченным, хоть его и старательно маскировали под аварию на трассе, предоставив прессе снимки разбитого кроссовера.

Знающие люди в аварии усомнились, однако Егору никто не задал ни единого вопроса.

— Это плохая идея, — подытожил Боталов.

Егор покачал головой:

— Надо пойти.

— Зачем? Кому это надо?

Улыбка слетела с лица Егора, как шелуха. Наклонившись вперед, он уставился в пол, а потом нехотя произнес:

— Мне. Это надо мне.

— Зачем?

— Надо, и все.

— Как содержательно, — небрежно сказал Боталов, вытащил из коробки сигару, демонстративно понюхал и, сунув ее в гильотинку, обезглавил. Прикурив, он выдохнул клуб сизого дыма.

Егор молчал.

Боталов чуть слышно вздохнул и уставился в монитор, который, словно ожидая этого, перешел в спящий режим, и по рабочему столу закрутились мыльные пузыри, гоняясь друг за другом в первобытном хаосе.

Красотища…

— Может, все-таки скажешь, чем вызвано твое неуемное желание отправиться на эти похороны? — язвительно поинтересовался он. — Что, покойников в гробу никогда не видел?

— Вот именно, — буркнул Егор.

— Что — вот именно?

— Мне надо увидеть его в гробу. Хочу убедиться, что он действительно сдох.

— Тебе моего слова мало?

Егор поднял глаза и упрямо сжал губы.

— Да, мне мало одного слова, — зло сказал он. — Я хочу убедиться, что он никогда уже не встанет, ничего не сделает ни мне, ни Алинке, ни нашему ребенку. Я бы кол осиновый ему в сердце вбил, если бы разрешили. Может, если увижу, как его засыпают землей, мне станет легче и я снова смогу спокойно жить и работать…

Боталов не ответил.

То, что с сыном после похищения творится неладное, он знал, и даже втайне консультировался с психологами, уверявшими, что это — обычный посттравматический синдром, который вылечит время.

Время шло, но ничего не происходило.

Вся прежняя уверенность и пробивная сила Егора куда-то испарились. Когда к нему в Штаты приехала съемочная группа брать интервью по поводу мнимой автокатастрофы, он так растерялся перед камерой, что едва смог заставить себя смотреть прямо, что-то невразумительно блеял и в итоге с позором сбежал. Нечто подобное повторилось и вчера, уже в Москве, когда Егор заехал на работу «разведать обстановку». На кулинарном шоу его уже сменил молодой актер, вечно скалящийся и шутивший, и справлялся он со своими обязанностями неплохо. Менять его обратно на Черского руководство канала не собиралось, к тому же веселый зубоскал обходился дешевле.

Егор не стал спорить, да и предложений хватало.

Однако именно на кулинарном шоу, где он, по старой памяти, хотел выступить уже в роли гостя, он впал в странный ступор. Ему так и не удалось сломать этот барьер, а когда он увидел нацеленные на него объективы камер с хищными красными огнями, то ударился в самую настоящую панику.

Съемку пришлось отменять.

Дома тоже творилось неладное.

Алина по секрету сообщила Боталову, что Егор перестал поднимать трубку до того, как включится автоответчик. Разговаривая же по телефону, он странно запинался и бесконечно переспрашивал, хотя прежде отличался завидной памятью. Оставаясь дома, он внимательно, словно стерегущий мышь кот, следил за Алиной, предупреждая любое ее желание.

— Мне кажется, он боится, что с нами что-то случится, — сказала Алина Боталову.

Выслушав признание сына, Боталов подумал, что в желании увидеть злейшего врага в гробу нет ничего такого уж странного. Чем черт не шутит, вдруг подействует?!

Он и сам подумывал предложить сыну попробовать что-нибудь экстремальное: с парашютом прыгнуть или хотя бы с «тарзанки», спуститься в расщелину вместе с командой спелеологов или заняться дайвингом, что ли…

Но озвучить свои предложения Боталов не успел.

А тут такая идея…

Почему бы и нет? Похороны так похороны.

— Ну хорошо, — нехотя согласился он. — Только я приму все меры предосторожности, ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ну и славно. К тому же мне приглашение пришло — проводить в последний путь старого друга и партнера. Грех будет отказать, — хохотнул он.

— Где его хоронить будут? — спросил Егор.

— На Троекуровском. Как выдающегося деятеля культуры.

— М-да, — протянул Егор. — Выдающегося… Соседи точно в гробу перевернутся.

Народу на кладбище было много, и Егор, медленно двигаясь в длинной очереди к гробу Адамяна, изрядно замерз в своем тонком фасонистом пальто. Руки, удерживающие букет из белых хризантем, от холода уже не сгибались, и, воспользовавшись тем, что на него никто не обращает внимания, Егор сунул букет под мышку, а руки — в карманы. Стало ненамного теплее. Постукивая ботинками друг о друга, Егор медленно продвигался, уставившись в спину идущего впереди.

— Делать нам было нечего, потащились в такой холод, — пробурчал рядом Боталов вполголоса и с неудовольствием посмотрел на непокрытую голову сына, припорошенную снежком.

— Еще заболеешь.

— Пап, отстань, я не маленький уже, — ответил Егор.

— Не маленький, а дурак.

Егор хотел было ответить, но сдержался.

Они уже входили в храм, где стоял гроб с телом Адамяна. Боталов задрал голову и небрежно перекрестился. Егор неумело повторил его движение.

Позади маячил охранник, изображавший шофера, хотя с такими плечами он мог водить разве что самосвал. Охранник тащил венок и профессионально сканировал окрестности.

В храме было тесно и душно.

Люди со свечками в руках толпились у стен. Большинство нацепили темные очки, словно скрывая слезы. Егор оглядел всех с внезапным раздражением.

«Посмотрите-ка на них, — думал он. — Человек умер, пусть плохой, пусть даже сволочь первостатейная, убийца и садист, а они явились с постными лицами, в нарядах из последних коллекций. Для них что похороны, что свадьба — один черт. Светский раут, только музыка грустная да наряды темного цвета».

Лица присутствующих сохраняли выдержанно-грустное выражение.

«Куда идем сегодня? На премьеру в Мариинку, прием Гарика Шанте или похороны Ашота Адамяна?»

«Куда угодно, лишь бы вокруг были все свои».

На похоронах Адамяна были все свои.

Своих здесь было даже чересчур много…

Выпрямившись, как шпала, у стеночки стояла балерина Клочкова в черной норковой накидке и меховой шапке-папахе с длинным пером, пряча озябшие руки в муфточку. Ее поддерживал самопровозглашенный бриллиантовый голос страны, который, казалось, подсчитывал, сколько букетов положили к ногам усопшего. О нездоровой страсти бриллиантового голоса к флоре знали все. На концертах он частенько сбегал в зал, собирая букеты от своих и чужих фанатов. «Бриллиантовый» был облачен в строгий черный костюм, на лацканах которого почему-то переливались стразы. Рядом с Клочковой он смотрелся вполне гармонично, но впечатления убитого горем не производил.

Остальная публика была под стать. Черные костюмы, черные платья. Нитки жемчуга на шеях дам и на всех — темные очки, по моде американских гангстеров, совершенно неуместные в полумраке храма. Истинно скорбящих было немного: вдова Ашота, его заплаканная дочь и, кажется, внучка, еще — до ужаса похожий на Адамяна сын, пузатый, с намечавшейся лысиной и гротескно большим носом. Кучка взъерошенных родственников столпилась вокруг сухонькой седой женщины, беспрерывно вытиравшей платком мокрые глаза. Поодаль стояла группка артистов, которым Адамян покровительствовал. Среди них Егор увидел Марину в дурацкой черной шляпе, совершенно не подходившей к тесному черному костюму. Выглядела Марина растерянной и напуганной, без конца озиралась по сторонам, а увидев Егора, вздрогнула и жалко улыбнулась.

Ему показалось, что Марина сейчас, забыв о приличиях, бросится к нему, чтобы он срочно взял ее под крыло. Теперь, когда покровитель и продюсер умер, рассчитывать Марине было не на что.

Кивнув Марине, Егор подошел к гробу.

Мертвый Адамян выглядел совсем иначе, чем живой.

Его лицо напоминало слегка сдувшуюся резиновую маску, жалкую и неживую. От жара свечей и тепла человеческих тел заморозка медленно отходила. По желтой восковой щеке покойника текла одинокая струйка воды, отчего казалось, что Адамян плачет там, за зашитыми выпуклыми веками.

Все время, пока шел к гробу, Егор думал, что почувствует, когда увидит своего врага.

Не выльется ли прощание в очередной срыв?

Однако он просто положил цветы и несколько секунд смотрел на покойника. Рядом топтался Боталов, шумно вздыхал и все поправлял уложенные к гробу венки.

Отойдя, Егор подождал отца.

— На службу останешься? — спросил Боталов.

— Нет. Это, на мой взгляд, уже перебор.

— Ты как?

— Нормально. Пройдусь только. Душно тут, голова заболела.

— Ну иди, — согласился Боталов и незаметным кивком отправил за сыном безликого плечистого мужчину.

На улице Егор отошел подальше от дверей, проигнорировав попытки телевизионщиков взять у него комментарий, и нерешительно потоптался на месте. Несколько человек тоже вышли из храма и бесстыдно закурили прямо на его крыльце.

Егор поморщился и пошел прочь, куда глаза глядели.

Узенькая тропинка между могилами показалась ему смутно знакомой. Егор автоматически передвигал ноги, не понимая, куда идет и зачем, пока вдруг не вспомнил: здесь, на этом кладбище похоронен Антон, и он идет к его могиле.

Охранник, незаметно следовавший за ним, остановился, увидев, что Егор замер, а потом, нервно махнув рукой, снова пошел прямо. Зачерпнув тонкими туфлями снег, охранник зло выругался про себя.

У могилы Антона суетилась закутанная в длинный пуховик женщина. Она сметала снег с камня автомобильной щеточкой, а потом нежно терла рукой в шерстяной перчатке по закованной в мрамор фотографии, словно гладила.

— Здравствуй, Маша, — тихо сказал Егор.

Актриса Мария Голубева вздрогнула и обернулась, схватившись за сердце:

— Господи, как же можно так подкрадываться! До смерти перепугал!

— Я не подкрадывался, прости, так вышло, — сконфузился Егор.

— Да я поняла уже. Чего ты тут?

— Адамяна хороним. Знала его?

Мария прищурилась и посмотрела на тускло отсвечивающую вдалеке маковку храма:

— Ну… так, слышала. Лично не общалась. Царствие ему небесное.

— Да уж, — нахмурился Егор. — То есть, того… Небесное.

Мария повернулась к надгробию и смела налетевшие снежинки. Из притуленной к оградке сумки торчали красные гвоздики. Мария вынула их и положила на могилу.

На фоне белого снега лепестки гвоздик напоминали капли крови…

— А я вот к Антоше пришла, — грустно сказала она. — Как-то не по-людски, что он лежит тут один-одинешенек. Родные далеко, не наездятся сюда. Вот и выходит, что ближе меня у него никого нет. Муж все ж таки, хоть и бывший. Я, знаешь, часто прихожу к нему. Разговариваю, новости рассказываю, ругаю даже. Что ж ты, говорю, паразит, таким молодым ушел, да еще так нелепо? Ведь жить бы да жить еще. — Егор промолчал, вынул из кармана сигареты, но, поглядев на фото когда-то лучшего друга, повертел пачку в руках и сунул обратно в карман.

— Да кури уж, — махнула рукой Мария. Егор помотал головой.

— Потом покурю.

— Спасибо тебе, кстати, за памятник. Залевский, сучонок брехливый, все бахвалился, что будет всю жизнь Антону благодарен за спасение, мол, все на себя возьмет — и ведь ни копейки на похороны не дал, урод.

— Да не за что, — отмахнулся Егор. — Мы с Димкой скидывались. Ты, кстати, случайно не знаешь, что стало с актером этим… как его… который железяку под седло положил?

— Ларионовым? — уточнила Мария. — Да ничего. Сперва под дурачка закосил, а потом и вовсе… как это у ментов говорится? Ушел в несознанку. Следствие было, а что толку? Его и на первом заседании невиновным признали, потом вроде пытались апелляцию подать, но, увы. Доказать ничего так и не смогли. У Ларионова хорошие адвокаты были. Ну, а что он при всех сгоряча признался, списали на артистическую натуру да на аффект. Мы ж, актеры, натуры нервные, трепетные…

— Он снимается?

— Что ты! Он теперь как прокаженный с клеймом на лбу — убийца. Погибни Залевский, шуму, конечно, больше было бы, а Антоша — да кто он такой? Умер и умер. Никто и не помнит, кроме своих, конечно. Ты вот помнишь, пришел. Да только не явился бы, если б на другие похороны не нужно было. Так ведь?

— Так, — вздохнул Егор. — Не собирался, во всяком случае. А потом что-то потянуло. Будто не сделал что-то для него… Не знаешь, почему?

— Знаю, конечно, — усмехнулась Мария. — Только не воображай, что ты для него стараешься. Я ведь тоже — не для него.

— Как это?

— Ох, Егорушка… Ему, — она показала рукой в небеса, — уже все равно. А нам нет. Потому как есть такая штука поганая, как совесть. И живем мы с ней в сомнениях и муках всю свою жизнь, кто-то больше, кто-то меньше, тащим, как мешок с железками, и мечтаем сбросить хоть малость, неважно кому: живому, мертвому… Лишь бы самим не терзаться. Потому как это очень больно: жить и знать, что в чем-то неправ. Хотя, как ни крути, поверни все назад, мы точно так же поступили бы. Он изменил бы мне с Рокси, я — выгнала бы его вон. И ничего вроде с этим не поделаешь, а совесть ест: почему не смолчала, не вытерпела?

— Димка то же самое говорит, — сказал Егор. — Только как с этим жить?

Мария усмехнулась:

— Надо же, оказывается, он не совсем идиот. Но Димка прав, и я права. Потому и прихожу сюда, когда совсем уж плохо и тяжко, чтобы сбросить хотя бы часть груза. Помнишь, песня была такая: «Наступает момент, когда каждый из нас у последней черты вспоминает о Боге»? Нам, Егорушка, придется держать за все ответ в самый последний момент. А вот Антоша уже за все ответил.

Егор, нахохлившись, раскачивался с пятки на носок, а потом вдруг подошел к Марии и поцеловал ее в щеку.

— Это за что же? — удивилась она.

— За всё, — серьезно сказал он, но губы чуть дрогнули в улыбке. — За то, что пояснила, как дальше жить. Спасибо.

— Пожалуйста, — пожала она плечами. — Правда, я сама не понимаю, чем тебе помогла, но… пожалуйста.

Димка сидел на диванчике, вертел в руках кружку с остатками остывшего чая и с тоской смотрел на нервно прохаживающуюся из угла в угол Инну.

То, что сейчас состоится его казнь, Димка даже не сомневался.

Инна Боталова неимоверно соскучилась по светской жизни и теперь, вернувшись в Москву, не пропускала ни одного светского раута. От такой чрезмерной занятости на серьезный разговор с Димкой у нее долго не было времени. Ей срочно требовалось освежить впечатления о себе, поскольку тусовка простоев не признавала, а Инна осмелилась пренебречь целым каскадом мероприятий в угоду личной жизни.

О том, что за границей Инна скрывалась от угрозы нападения со стороны почившего Ашота Адамяна, светские львы и львицы не пронюхали. Убедившись, что ни ей, ни дочери ничего не угрожает, Инна вернулась обратно и, отгуляв на положенных тусовках, вернулась к делам.

Дела, как оказалось, находились в плачевном состоянии.

Администратор, на которого жаловался Димка, действительно работал из рук вон плохо и к тому же приворовывал. Разобраться с ним ничего не стоило. Припугнув теперь уже бывшего сотрудника, Инна вытрясла из него долг, а потом вышвырнула за дверь.

Однако на этом проблемы не кончились.

— Как, скажи мне, как ты умудрился за такое короткое время расплеваться со всеми каналами? — злилась она, то сжимая, то разжимая кулачки.

— Я тут при чем? — буркнул Димка.

— А кто при чем?! Папа римский? Что вот это такое, а? Что, я спрашиваю?

Она, словно нашкодившего котенка, ткнула его носом в монитор, в котором издевательски подмигивали с десяток видеофайлов. Димка глянул и отвернулся. Возразить было нечего, однако он нашел в себе силы мстительно напомнить:

— А я тебе говорил, что Галахов на меня взъелся! Проблему надо было еще после Юрмалы решать. Так тебе же некогда было, хотя он все время рядом скакал.

Инна предпочла не услышать.

— Девять! Девять программ за три месяца о Диме Белове на трех каналах, и все — только о плохом! Специальное расследование, гора компромата и грязи. Этого достаточно, чтобы утопить целую роту артистов, — вскипела она. — Ну скажи ради бога, что ты такого сделал, чтобы так его выбесить?!

— Ничего особенного.

— Дима!

— Что — Дима?

— Что ты сделал Галахову?

Димка вздохнул, а потом нехотя начал рассказывать, ежесекундно ожидая, что Инна начнет над ним смеяться. Он решил: если она это сделает, то он просто встанет и уйдет.

Инна не рассмеялась.

Мрачная и насупленная, она принялась метаться из угла в угол, стуча каблуками.

Димка, у которого пересохло в горле, залпом допил чуть теплый, несладкий чай, сгрыз дольку лимона и уставился в телевизор, на котором беззвучно разевал рот лоснящийся довольством Александр Галахов, копавшийся в грязном белье знаменитостей в прайм-тайм с истовым наслаждением.

Бросая на телевизор злобные испепеляющие взгляды, Инна жалела, что не обладает могуществом Медузы горгоны, древнего пугала греков. Поглядеть бы на Галахова, окаменевшего с открытым ртом…

Программы, «заказанные» отвергнутым телеведущим, были убийственны для певца Дмитрия Белова. На Димку вылилось столько грязи, сколько, кажется, не выливалось ни на одного артиста!

Ему припомнили все: от любовной связи с первым продюсером до скандальной выходки в прибалтийской гостинице, после которой, по словам тамошнего обслуживающего персонала, ванную комнату пришлось отмывать несколько дней, да еще и дезинфицировать.

Инна мрачно усмехалась. Хорошо еще, что самые страшные тайны журналисты так и не раскопали.

Что там загаженная ванная!

На счету у ее подопечного было аж два покойника…

— Да, — протянула наконец Инна. — Дела… Когда я просила завести в Юрмале ненавязчивый роман, я имела в виду совсем другое. Угораздило ж тебя!

— Я ж не специально…

— Да поняла уже. Что делать будем?

— Может, ты с ним поговоришь? — с надеждой спросил Димка. — Я пытался, но он сделал вид, что не понимает, о чем речь…

— Я попробую, — пообещала Инна. — Самое хреновое то, что никаких средств влияния на него нет. У меня, во всяком случае. И предложить нечего, кроме…

Она так многозначительно посмотрела на Димку, что тот все моментально понял и побелел от злости.

Мало ему было бывшего продюсера, который не гнушался подкладывать его в постель к важным шишкам, теперь еще и эта туда же!..

— Трахаться я с ним не буду, даже не проси.

— Я и не прошу. Ладно, я сегодня с ним увижусь, а ты сиди тут и никуда не уходи.

Уходить Димка и не собирался.

В ее особняке на Рублевке он чувствовал себя как дома и частенько представлял, что эти хоромы — его. Ехать через всю Москву домой не хотелось, да и смысла не было. Большинство артистов, отработав на праздниках, поспешили отбыть за границу, к теплым морям. У Димки на заграничные турне не было денег. Растратив все, накопленное за три года, он очень скоро оказался по уши в долгах. Выступлений было совсем мало, а суммы за ротацию песен на телевидении и радио все росли.

Задумавшись о своей горькой судьбе, Димка едва не всплакнул, вспомнив, как начинал, жил в голоде, поддерживаемый лишь надеждой на чудо. Сейчас надеяться приходилось только на деловую хватку Инны. Сейчас, в этой уютной обстановке, Димка чувствовал себя маленьким мальчиком, а вовсе не взрослым парнем, которому до тридцатилетия осталось всего три года…

Как было бы хорошо спихнуть часть своих проблем на чужие плечи!

Уткнувшись в подушки, Димка заснул, не раздеваясь.

Когда он открыл глаза, за окном занимался рассвет.

Из столовой доносилось бряканье тарелок. Мятый, лохматый Димка пошел на звук.

Инна стояла у окна, куря первую утреннюю сигарету. Горничная накрывала стол к завтраку. Бросив на Димку беглый взгляд, она без раздумий поставила на стол еще один прибор.

— Выспался? — поинтересовалась Инна. — М-да, красавец… Рожу-то иди умой.

Димка хотел съязвить, что она сама с утра не красавица, но благоразумно промолчал. Поплескавшись в душе, он вышел к столу, сел и захрустел тостом.

— Видела Галахова?

— Видела.

— И что?

— Поговорили. Хреновые у нас дела, друг мой Дмитрий. Этот урод сперва морду тяпкой сделал, хихикал: мол, что вы, Инночка, это все наветы и поклеп! А потом обозлился и начал мне в ухо шипеть, что костьми ляжет, а тебя из шоу-биза выдавит.

— Ты спросила, чего он взамен хочет? — небрежно поинтересовался Димка, но на последнем слове голос предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет.

— Да, особо деликатничать не стала. В лоб осведомилась: все еще ли он хочет твоего комиссарского тела.

— Почему комиссарского? — глупо переспросил Димка.

— Потому что в театр ходить нужно хоть иногда, — рассердилась Инна. — Знал бы тогда, что это из «Оптимистической трагедии». Да ладно уж… В общем, он чуть со стула не упал. Пробормотал чушь какую-то: мол, что за намеки и вообще, Белов — провокатор и врун, его словам верить нельзя, а потом взял и смылся.

— Как — смылся?

— Сбежал. Я за ним не погналась, чести много… А теперь вот думаю: надо было как-то поделикатнее. Если он раньше только на тебя зуб точил, то теперь и со мной будет в контрах. А для нас это очень плохо!

От напряжения ее изломанный ботоксом лоб пошел волнами. Нервно загасив окурок в пепельнице, Инна уселась за стол и отхлебнула кофе, поморщилась и оттолкнула чашку.

Димка аккуратно положил на стол надкушенный тост.

— И что теперь? — тихо спросил он.

Инна подняла глаза, в которых сверкнуло пламя.

— Драться будем, — с холодной яростью ответила она. — Я этому педриле покажу, кто главный. Он у меня с руки будет жрать и целовать пятки. Только надо действовать хитрее, потому как не одолеем мы его в честном бою. Нам нужен какой-нибудь дерзкий план.

— Дерзкий? — не понял Димка и нахмурился.

Инна потрясла головой:

— Нет, не такой, как в гостинице Юрмалы! Что-то эпохальное, с размахом… Чтобы уесть Галахова раз и навсегда!

Она соскочила с места и снова забегала по комнате.

Димка смотрел на нее с интересом.

В раже Инна дважды наступала ему на ногу.

Димка ойкал, но терпел…

— Кажется, я придумала, — сказала она, резко останавливаясь. — Вот только сил и денег в это вбухать придется ужас сколько плюс людей привлекать. Если все получится, больше никто и никогда не сможет сказать, что ты бездарность и не стоишь вложенных денег. А уж Галахов тем более закроет пасть навсегда!

Ее лицо светилось от возбуждения, а ноздри раздувались, как у скаковой лошади.

Димка на всякий случай поджал ноги и робко спросил:

— И что ты задумала?

Инна зловеще улыбнулась:

— Как ты смотришь на то, чтобы выступить на «Еврохите»?

План был разработан с величайшей тщательностью и приведен в исполнение молниеносно.

Куда там нацистам с их «Барбароссой»!

Вошедшая в раж Инна оказалась страшнее Гитлера…

«Еврохит» был одним из многочисленных музыкальных конкурсов, на который ездили молодые исполнители уже лет тридцать. Россия в список участников попала лишь в конце девяностых и очень этим гордилась, хотя особо гордиться было нечем. Это тридцать лет назад победа в «Еврохите» давала начинающему певцу шанс прославиться. В двухтысячных, когда все решали деньги и контракты со звукозаписывающими компаниями, конкурс не давал ровным счетом ничего, но певцы по старинке считали победу на нем крайне престижной.

За пятнадцать лет Россия на «Еврохите» не только ни разу не победила, но даже не приблизилась к тройке лидеров. Не помогали ни именитые, прославленные годами авторы шлягеров, ни звездный статус исполнителей. В какой-то степени «Еврохит» был конкурсом политической песни, хотя со сцены никто не призывал браться за оружие. Пели о любви, дружбе, но в нестабильное время было модно не просто дружить, а дружить против кого-то.

Дружить против России, на которой еще лежал флер когда-то могучего СССР, было невероятно модно и престижно. Страны синхронно голосовали против россиян. Из-за этого на «Еврохите» оскандалился даже великий Теодор Алмазов, занявший жалкое семнадцатое место из двадцати возможных. Так что Димке, уступающему Теодору и ростом, и статью, и в какой-то степени — голосом, надеяться было особо не на что. Стоило ему проиграть, пресса с удовольствием выклевала бы ему глаза…

Инна все прекрасно понимала и потому заранее отказалась от проторенной дорожки.

Прежде всего, в строгой секретности она обзвонила лучших хитмейкеров, причем не отечественных, а западных, работающих со звездами мировой величины. Предложившая жирный кусок Инна не прогадала. Спустя всего месяц на конкурс были отобраны две песни, готовые прогреметь на всю Европу. На обе песни в режиме такой же строжайшей секретности в спешном порядке отсняли клипы.

Инна искала танцоров, музыкантов, декораторов, предпочитая не связываться с отечественными специалистами. Наши делали все неспешно, с прохладцей и проволочками, а допустить простоя и утечки информации Инна позволить не могла.

Когда до российского отборочного тура осталось чуть больше месяца, Инна перекроила весь график гастролей, задействовав самые крупные города, куда отправились сразу несколько агентов пиар-кампании. Газеты запестрели заголовками проплаченных статей, и о Диме Белове заговорили вновь, причем в куда более благожелательном тоне.

В ее гениальном плане был слабый момент: дальнейший его успех зависел от того, пройдет ли Димка отбор или останется в аутсайдерах. В случае успеха его ждал масштабный тур по когда-то братским республикам с грандиозными и многочисленными выступлениями, иногда по два, а то и три в день. Республики, претендовавшие на вхождение в Шенгенскую зону, все равно традиционно голосовали за Россию: во-первых, потому, что россияне оставались своими — понятными и привычными, а во-вторых, бывшие «братские» рассчитывали, что и Россия в свою очередь проголосует за них. Пройди Димка отбор — его с распростертыми объятиями ожидали бы Прибалтика, Украина, Беларусь и Кавказ.

Авральные методы работы приводили Димку в ужас, но, понимая, что выхода нет, он терпел: бросил пить и практически совсем отказался от сигарет.

Теперь он вел себя тише воды, ниже травы, на пресс-конференциях старался говорить исключительно о музыке, игнорируя скользкие вопросы о скандальной личной жизни.

Прессу это не устраивало. Видимо, такое положение вещей не устраивало и Галахова, поскольку он в столь же спешном порядке решил вновь проехаться по Димкиной биографии. По своим каналам в самый последний момент Инна узнала: вести отборочный тур будет именно Галахов, а уж он постарается выставить их в дурном свете, к гадалке не ходи!

Раздавая прессе щедрые пряники, она не учла одного: Галахов использовал не только компромат, но и собственный авторитет. За право провести отборочный тур «Еврохита» боролись несколько ведущих, но выбрали прожженного профессионала, кого всем меньше всего хотелось видеть. Любой артист знал, в какую глупую ситуацию может поставить исполнителя на сцене неопытный ведущий.

— Он узнал, — раздосадованно констатировала Инна. — Впрочем, сейчас это уже не секрет. Что же делать?

— Да ничего уж не поделаешь, — вздохнул Димка. — Разве что не ходить.

— С ума сошел? — взвизгнула Инна. — После всего, что мы уже сделали — сдаться? Тебе, может, и все равно, а я деньги вложила, и немалые. И потом — не он же там все решает.

— Может, и не он, но его влияния хватит, чтобы все наши продюсеры проголосовали против меня. И потом, ты прости, конечно, но тягаться с Матвеевым, Крутиным и Ивантеевым мы не сможем.

Димка сказал «мы», хотя, разумеется, имел в виду Инну.

Три самых крупных продюсера страны, по совместительству — композиторы и текстовики, на конкурсе хотели бы видеть своих протеже, и уж никак не Белова с его подмоченной репутацией. Инну никто всерьез не воспринимал, полагая ее взбалмошной богатой дамочкой, решившей поиграть в шоу-бизнес.

— Значит, придется платить, — хмуро сказала Инна.

— Им?

— Им тоже. Но самое главное — генеральному директору канала. Умасливать и… все такое.

— Я умасливать не пойду, — устало сказал Димка.

— Кто бы сомневался, — издевательски фыркнула она, а потом вздохнула: — Только вот они тоже умасливать пойдут. Вопрос в цене — кто больше предложит. Будь все по-честному, мы бы точно победили. Ни у кого из продюсеров нет внятной песни, я узнавала. На нашем фоне они бледно смотрятся. Так что, если бы действительно выбирали зрители, на «Еврохит» поехал бы ты. Но купить троих продюсеров и директора канала… У меня таких денег нет.

Инна приуныла и уставилась в стенку. Димка немного подумал, а потом предложил:

— А ты возьми их на «слабо».

Инна посмотрела на Димку с легким интересом:

— Как это?

— А вот так. Предложи честную битву. Напомни историю Влада Голицына, которого на спор сделал звездой Люксенштейн. Скажи: так, мол, и так, я слабая женщина, но, если дойдет до честного поединка, я вас сделаю. Докажите, что вы мужики с яйцами, бейтесь по правилам.

— Не поведутся, — с сомнением протянула Инна, но глаза загорелись.

— Ну попробуй, — пожал плечами Димка. — Нам-то терять нечего.

Инна пожала плечами и надолго задумалась, а потом, не прощаясь, уехала домой.

Димка, предпочитавший в последнее время не высовываться из квартиры, впервые за несколько лет взял в руки книгу, но, пробежав пару страниц, заснул.

Наутро книжка нашлась на полу в самом жалком состоянии.

«Как они это все читают? — с неудовольствием подумал Димка, вспомнив в первую очередь Егора. Тот вечно таскался с новомодными авторами и читал, читал, то с айфона, то с электронной книги. — Ведь скучища неимоверная, лучше кино посмотреть или в стрелялку какую сыграть. А еще можно поехать на тусовку, попрыгать под музыку, потрещать с друзьями, а тут… книги какие-то…»

Димка поднял книжку и повертел ее в руках.

Ничего особенного. Обложка серая, скучная, без картинок. И автор с каким-то непонятным именем — Сомерсет Моэм.

И чего Егор так нахваливал?

Димка зевнул и бросил книгу на стол.

Весь следующий день у него все валилось из рук.

Он названивал Инне, но ее телефон отвечал вежливым металлическим голосом автоответчика. Надиктовав ей полтора десятка сообщений, Димка не выдержал и уехал тусоваться.

В первом же клубе какая-то настырная журналистка поинтересовалась, правда ли, что он спал со своим продюсером Люксенштейном и потом довел его до могилы. Другая спросила, какую цель он преследовал, наложив кучу в ванну гостиничного номера.

Не отвечая, Димка бросился в спасительный мрак танцпола и неоновых вспышек.

Но облегчения вечеринка не принесла.

Вокруг были такие чужие «свои» люди, которых совершенно не интересовали Димкины проблемы!

Проскакав под веселую музыку пару часов, он ушел к столику, где жадно пил воду и мечтал о парочке таблеток веселенького розового цвета, так поднимавших настрой…

Нет. Нельзя.

Оттого, что нельзя было напиться, нельзя было закинуться экстази, а еще потому, что рядом не было никого, кому можно было бы открыть душу, стало еще хуже.

Бросив пеструю, веселую, как мотыльки-однодневки, компанию, Димка уехал домой…

Инна заявилась к нему в шесть утра, спустя всего полчаса после того, как он уснул, пьяная в хлам и невероятно довольная жизнью.

— Ну, все, — радостно заявила она. — Дело сделано. Мужики при свидетелях пообещали нам честный бой. Так что смотри, не облажайся на отборочном.

Она развалилась в кресле, устало вытянув ноги, с пьяной ухмылкой глядя, как Димка скачет с радостными воплями. Несмотря на растрепанные волосы и поплывшую косметику, она показалась Димке настоящей красавицей. Он опустился на колени и осторожно снял с нее туфли, получив в ответ благодарную улыбку.

— У нас осталась одна проблема, — сонным голосом сказала Инна. — Нейтрализовать Галахова.

Справиться с Галаховым в одиночку Инна не могла.

Будь он просто известным телеведущим, она легко заткнула бы его за пояс. Однако Галахов имел каких-то таинственных покровителей, которые поддерживали его на плаву уже много лет.

На всякий случай Инна решила не рисковать и вывести на арену нового игрока.

К бывшему мужу она приехала без приглашения, как бы невзначай, хотя в действительности шесть раз проезжала мимо его дома, ожидая, когда тот вернется из офиса. Поджилки у нее тряслись, словно Инна собиралась в одиночку выкрасть из Лувра портрет Моны Лизы.

Сыграть надо было безукоризненно.

Боталов знал ее как облупленную и фальшивые ноты засекал мгновенно. Перед тем как войти в дом, Инна сделала глубокий вдох.

— Привет, — буркнул бывший муж. — Ты чего это, нежданно-негаданно?

Одет Боталов был крайне демократично: в серые спортивные штаны и майку, неприлично задравшуюся кверху. Между штанами и майкой виднелся заросший черными волосами живот. Боталов уловил ее взгляд, почесал брюшко и одернул майку.

— Да по делу приехала, — небрежно сказала Инна. — Ты один?

Боталов открыл рот, но ответить не успел.

— Пусик, кто там?

Рокси, роскошная, как Снежная королева, медленно спустилась вниз и на бывшую жену Боталова посмотрела без особого удивления, и даже улыбочку изобразила.

— Здрасьте, — спокойно сказала она.

Инна неожиданно развеселилась:

— Надо же! Пусик!

— Инна, если ты что сказать хотела, то говори, — с недовольством сказал «пусик». — А то нам того… некогда. Ты по поводу Алисы?

Их совместная дочь все еще жила в Англии, где получала образование. Боталов оплачивал частную школу, а Инна не препятствовала их редким встречам, с неудовольствием отмечая для себя, что бывший муж все же предпочитает общаться с сыном от первого брака.

Собираясь к Боталову, Инна придумала несколько вариантов разговора в зависимости от ситуации, но с радостью ухватилась за самый безотказный:

— Да, хотела поговорить.

— Ну, тогда я ухожу, — сказала Рокси, но Боталов удержал ее за руку.

— Куда это ты уходишь?

— Мешать не хочу.

— Не думаю, что мы станем говорить о чем-то секретном, — нахмурился Боталов. — Ведь так?

Инна предпочла бы разговор с глазу на глаз, но возражать не стала.

— Пойдемте тогда чай пить, — обрадовалась Рокси. — А то так пить хочется, прямо ужас какой-то.

Чай пили по-простецки, на кухне, причем из сервиза, купленного когда-то Инной, и это раздражало ее донельзя. Как и взгляды, которыми Боталов и Рокси перебрасывались друг с другом…

Эти взгляды были ей так знакомы! Когда-то бывший муж смотрел на нее с теми же теплыми искрами во взоре…

Странное дело, но Инна чувствовала легкую горечь, что теперь этот мужчина принадлежит не ей, хотя она в свое время страстно мечтала от него избавиться.

Рокси же, похоже, прилепилась к нему, как моллюск. Ее предложение выпить чаю прозвучало как-то… неприлично.

Все ж таки Инна ему уже не жена, а практически посторонняя женщина!

Впрочем, Боталова такие условности никогда не волновали. Ну, а Инну они не должны волновать и подавно, очень надо!

Главное — дело.

Инна пила чай мелкими глотками и старалась говорить неторопливо, чтобы голос звучал естественно.

— А еще она хочет скутер, — пожаловалась она, обсудив стоимость обучения в новом году. — Лично я предпочла этого не услышать, но ты же знаешь Алису… Думаю, она тебе позвонит.

— Она звонила, — пробурчал Боталов.

— А ты?

— Я ответил «нет». Дочь у меня пока одна, и мне не улыбается увидеть ее покалеченной. Пусть дома сидит. Я бы даже лошадей ей запретил, но раз у них так принято, в этом Лондоне… Тоже мне, Исидора Коварубио… Видео мне прислала, где скачет через барьеры. Я чуть не родил от страха.

Кто такая Исидора Коварубио, Инна не помнила. В голове вертелось что-то книжное, не то из Джека Лондона, не то из Майна Рида. Она посмотрела на Рокси, но та ответила ей пустым безмятежным взглядом.

— По-моему, в лошадях ничего страшного нет, — вмешалась Рокси. — Я сама носилась на съемках верхом и как-то умудрилась не свалиться.

— Так ты — взрослая тетка, а она — дите несмышленое, — фыркнул Боталов.

Рокси засмеялась и пихнула его в бок.

Инна наблюдала за их возней с вежливым раздражением, не зная, как подобраться к интересующей ее теме.

Прямо смотреть противно. Как дети малые…

Как дети…

Озаренная внезапной мыслью, Инна небрежно осведомилась:

— Как Егор?

— Да нормально, — пожал плечами Боталов. — Оклемался вроде. Работу ищет. Но, честно говоря, я бы предпочел, чтобы он не совался на телевидение опять. Это нервы и все такое, Алинке рожать скоро. Лучше бы бизнесом занялся.

— А то бизнес — не нервы, — усмехнулась Рокси. — Ты сам-то каким домой приезжаешь иной раз? Аж искры летят. А Егор — отличный ведущий, и ему давно пора возвращаться.

Обретя в Рокси неожиданную союзницу, Инна затаила дыхание, а потом с фальшивым интересом спросила:

— Чего же не возвращается?

— На старое место не хочет, да и место занято, — вздохнул Боталов и неожиданно рассердился: — Чего ты меня расспрашиваешь? Позвони ему и спроси!

— Ну, лично я считаю, что он давно вырос из рамок своего шоу, — сказала Инна, предпочтя не заметить его раздраженного тона. — Надо на другой уровень переходить. Тем более с его образованием, знанием языков…

— Умная какая, — осклабился Боталов. — А то я не знаю. И куда ему, по-твоему, надо сунуться?

Инна пожала плечами, а потом, словно ей впервые в голову пришла эта мысль, вскинулась:

— Слушай, сейчас же идет отборочный тур на «Еврохит»! Мы тоже там будем. Это отличная возможность для возвращения… Нет, не просто для возвращения, а перехода на новый уровень! Лучший канал, прайм-тайм, ну и опять же — острое ток-шоу со звездами…

Боталов подозрительно прищурился.

— А тебе какой с этого интерес? — спросил он.

Инна замерла, а потом притворно возмутилась:

— Саш, ну что ты говоришь? Какой мне с этого может быть интерес? Мы и так участвуем. Ведущий на исход голосования не влияет, так что от него ничего не зависит. Я о Егоре думаю. Это же шанс, понимаешь?

— Там прямой эфир, — вмешалась Рокси. — Сможет ли он после… ну, вы понимаете…

Инне захотелось стукнуть ее чем-нибудь тяжелым, но Боталов вдруг хмуро кивнул:

— Да, ты права. «Еврохит» все смотреть будут. А для него это отличная площадка для реабилитации.

— Вот! — обрадовалась Инна. — А потом он сможет еще и комментировать шоу из студии. Егор — профессионал, справится. Тем более там все свои будут, я, Димка…

Она остановилась, опасаясь, что перегнула палку в своем энтузиазме и бывший сейчас догадается, что она не просто так старается.

Но Боталов подумал и закивал:

— Да, думаю, мы так и поступим. Сегодня же Коле позвоню.

Колей Боталов запросто называл генерального директора канала Николая Эрастова, от которого зависело почти все. Медиахолдинг Эрастова был самым большим в стране, а его глава считался одним из самых влиятельных людей России.

Инна возликовала и, чтобы радость не очень бросалась в глаза, изобразила на лице озабоченность:

— Только там вроде бы Галахов ведущим должен быть. А он свое место никому не уступит, — доверительно сообщила она. — Не знаю, получится ли…

— Ну, это мы еще поглядим, уступит или нет, — ответил Боталов и хищно улыбнулся.

Егор неподвижно стоял в центре студии, прикрыв глаза от ярких софитов, терпеливо выжидая, пока гример припудрит его на третий круг.

Осветители ковырялись в своих приборах, выставляя свет так, чтобы новый ведущий шоу смотрелся выгоднее. От осветительных приборов к потолку поднималось душное марево, и кое-какие зрители уже нетерпеливо обмахивали себя сложенными вдвое журналами или листами бумаги, а особо запасливые и опытные — раскрашенными веерами.

Съемочная группа была давно сформирована, работала вместе не первый месяц, и то, что вместо привычного Александра Галахова им пришлось работать с Егором Черским, стало для всех сюрпризом.

По поводу таинственного утверждения Черского шло много разговоров, но больше всего персоналу запомнился грандиозный скандал, который закатил в кабинете главного отстраненный от эфира Галахов. Что там происходило, никто не мог точно сказать, но, как только двери распахнулись, все присутствующие смогли улицезреть красного от злости ведущего, гневно крикнувшего в сторону генерального:

— Если я уйду, уйдет половина спонсоров!

Предвкушая ответ главного, народ затаился, делая вид, что страшно занят бумагами на подпись, питьем воды из кулера и телефонными разговорами.

Ответ главного не заставил себя ждать:

— Да, да, Александр, я в курсе. В прошлом году эту же песню пел некий молодой пародист. Сейчас у соседей работает, с зарплатой на два нуля меньше. Хотите повторить его финт? Ради бога.

Галахов злобно хлопнул дверью, оглядел присутствующих и, сделав независимое лицо, гордо удалился.

Спустя полчаса в социальных сетях появилось ехидное сообщение, что, к величайшему сожалению, вести отбор на «Еврохит» доверили молодому выскочке с профессиональной дезориентацией.

Увы, проведенный Галаховым по всем правилам демарш остался незамеченным.

Кроме нескольких десятков верных фанаток, поддерживать Галахова никто не стал. Спонсоров убедили, что Черский в качестве ведущего куда лучше и, что самое приятное, — намного дешевле.

Возражать никто не стал.

Более того, в поддержку Черского выступили два закулисных монстра в лице Боталова и его строительной империи и Караулова, в империю которого входило вообще все: от газа и нефти до алмазов и машиностроения. Упускать такую золотую жилу никому не хотелось.

— Намаемся мы с ним, — вздохнула гримерша, перед тем как Егора увели переодеваться. — Все эти дети олигархов — уроды капризные! То им не так, это не так… Помните, как с Гайчук работали? Вот кто все нервы вытрепал. Помяните мое слово, этот похлеще будет!

Съемочная группа согласно покивала, и на всякий случай к Егору приближались лишь в случае необходимости.

Он видел, что от него шарахаются, как от зачумленного, и лишь холодно усмехался.

Его сжигал странный, жгучий азарт, подхлестываемый чувством дежавю.

Конечно, все это с ним уже происходило прежде. Каждый раз, когда он начинал новый проект, первый раз стоять перед зрителями в студии было тяжело. Тяжело ловить волну разговора, выискивать работающую камеру, быть остроумным и ироничным и — самое главное — не давать зрительской аудитории выплеснуть свои эмоции из заранее проложенного русла.

— Десять минут до эфира, — возвестил в наушнике истеричный, чуть скрипучий голос.

Егор внутренне подобрался и еще раз внимательно оглядел студию, стараясь запомнить отметки мелом на полу.

Вот еще забота!

Студия была большой, и тут главным было внезапно не выйти из кадра. Прямой эфир таил массу подводных камней.

Куда подевался его страх?

Был страх и не стало.

Димка и Инна сидели рядом и волновались, бедолаги, куда сильнее, хотя с чего бы?

Дался им этот конкурс!..

Хотя правильно — репутация Димки и правда подмочена, так что для него «Еврохит» мог стать спасением. Матерые продюсеры поглядывали на них с фальшивым снисхождением. Незадолго до начала Егор прослушал фонограммы всех участников, отметив, что Димкина песня самая сильная. Алина сидела рядом с Димкой и улыбалась преувеличенно бодро.

Егор помахал ей, и она улыбнулась.

Выглядела Алина, несмотря на изрядно округлившийся живот, чудесно. Рыжие волосы сверкали под лучами софитов, как пламя…

Гримерша внимательно оглядела результаты своих трудов, осталась довольна и ловко выдернула заткнутую за шиворот бумажную салфетку, припасенную специально, чтобы спонсорский костюм остался чистым.

Егор поблагодарил ее за работу и, кажется, этим удивил.

— Егор!

Спотыкаясь о провода, к нему продиралась Марина.

Чувство дежавю усилилось.

Год назад или два она вот так же рванулась к нему прямо на съемках, схватила за руку и просила помочь?

— Девушка, куда вы лезете? Сядьте на место.

— Какая я вам девушка? Я певица Мишель! Егор, скажи им!

— Тут все певицы и певцы. Сядьте, пожалуйста, на место. У нас пять минут до эфира!

Она не слушала и вырывалась из рук помощника режиссера.

Публика повернула головы и замерла, предвкушая скандал.

Егор поморщился и пошел к Марине.

— Не дергайте вы ее. Марин, привет…

— Егор, две минуты, вернись на место, у нас еще свет не выставлен.

— Сейчас. Марина, правда некогда. Давай после передачи, хорошо?

— Знаю я ваши «после передачи», — всхлипнула она и сделала попытку вцепиться ему в рубашку, но бдительная помощница вовремя перехватила руку. — Я… мне очень надо с тобой поговорить! Ты обещал. Что если мне понадобится…

— Марин, — мягко сказал он. — Я все помню. И слово держу. Но не сейчас. Сразу после съемок мы поговорим. Видишь, вон там Инна сидит?

Марина обернулась и увидела Инну рядом с недовольно корчившим рожу Димкой и кивнула.

— Думаю, Инна будет рада с тобой познакомиться и поработать. А сейчас сядь на место. У нас эфир.

— Но мне…

Егор уже не слушал.

Торопливо перешагивая через кабели, он шел прямо в центр студии.

— Тридцать секунд до эфира. Тишина в студии! — рявкнул динамик.

Свет медленно померк, освещая только эмблему «Еврохита».

На мониторах с подводками застыли белые буквы.

Егор зажмурился, впитывая в себя напряженную темноту. На мгновение ему показалось, что он снова сидит в стылом промозглом подвале, но на этот раз за ним наблюдают десятки голодных монстров.

«Фиг вам, — подумал он с веселой яростью. — Больше я вам не дамся!»

Вспыхнул свет.

На камерах загорелись красные огоньки.

Егор ослепительно улыбнулся и сказал:

— Добрый вечер, Россия! Мы рады приветствовать вас на отборочном туре международного конкурса «Еврохит»! С вами я, Егор Черский.

Повинуясь команде режиссера, зрители оглушительно зааплодировали.

После Димкиной победы на отборочном туре Марина почувствовала себя раздавленной, несчастной и…

Обворованной.

Да, пожалуй, именно обворованной.

Она долго катала эту мысль где-то на мозжечке, пока не сформировала в пульсирующий сгусток обиды.

В конце концов, где справедливость?!!

Она наверняка спела бы не хуже и поехала бы защищать честь страны в ирландский Дублин и там, как пить дать, победила бы. Как не победить с такой песней?

Песня была замечательной, и как бы ни злилась Марина, она это сознавала. Уходя из студии, она еще долго мурлыкала прилипчивую мелодию и пробовала воспроизвести текст, но английские слова не давались.

Ах, если бы не умер Ашот…

Был бы он жив, на этом празднике жизни первую скрипку наверняка играла бы она!..

Егор не обманул.

После съемок он подвел Марину к радостно подпрыгивающей Инне, слишком взволнованной, чтобы замечать кого-то:

— Инна, это Марина.

— Очень приятно, — сказала Марина. Инна улыбнулась, но, похоже, чисто автоматически, в упор не видя Марину и явно не желая с ней общаться.

Не до того!

Вокруг толпились коллеги, льстиво поздравлявшие с успехом. Продувшие вчистую конкуренты-продюсеры покинули студию, стиснув зубы от досады. Только Крутин нашел в себе силы поздравить Инну, остальные ушли, гордо подняв голову, что доставило ей невероятное удовольствие. Купаясь в лучах свалившейся на нее славы, она в раже не обращала внимания на нескладную девушку перед собой.

— База, база, прием! — громко сказал Егор и щелкнул пальцами перед лицом Инны.

Та отпрянула и посмотрела на бывшего пасынка с легким неудовольствием:

— Что?

— Это Марина. Познакомьтесь.

Димка, стоявший рядом, наморщил нос и поджал губы, выказывая неудовольствие всем своим видом.

— Здравствуйте, — холодно сказала Инна, которая Марину немного знала по выступлениям, но еще больше — по рассказам Димки.

То, что эта деваха оказалась спасительницей Егора и Алины, ей совершенно не нравилось. Она примерно понимала, зачем Егор знакомит ее с протеже почившего Адамяна, и это нравилось ей еще меньше.

— Марина — талантливая певица и автор песен, — продолжил Егор, будто не замечая ее недовольства. — Думаю, вам есть о чем поговорить. Мне бы хотелось, чтобы ты взяла ее под свою опеку.

— Я бы с радостью, но вы же понимаете, сейчас у нас начнется совершенно другая жизнь, — отбила Инна подачу. — Давайте вы свяжетесь со мной позже, после «Еврохита», и тогда…

Егор вдруг схватил Инну за плечо и оттащил в сторону, не переставая яростно улыбаться.

— Слушай, — прошипел он, — я с тобой тут в поддавки играть не собираюсь. Сказал — займись девчонкой, значит, займись. Я ей жизнью обязан.

— А я тут при чем? — процедила Инна сквозь зубы.

— А ты мне — своей сегодняшней победой! Не придуривайся. Думаешь, я не в курсе, почему Галахов слетел с эфира и кому это было выгодно?

Инна позеленела от злости, но постаралась удержать на лице великосветское выражение.

— Хоть бы и так, — нагло сказала она. — Дело-то сделано. И назад ничего не воротишь.

— Как сказать, — туманно произнес Егор, и на его холеном лице так явственно проступили черты Боталова, что Инна невольно сглотнула и даже сделала шаг назад.

Каким в гневе бывает ее бывший муж, она прекрасно знала. Да и Егора в припадке бешенства видеть приходилось…

— Хорошо, — сказала она примирительно и милостиво кивнула Марине. — Пристрою я твою подружку.

— Ну вот и отлично. Я лично проверять буду, как у нее там дела, — улыбнулся Егор и испарился.

Инна проводила его ледяным взглядом, проигнорировав маячившего неподалеку Димку.

В конце концов, пообещать можно все, что угодно…

На кону более важные дела, так что какой бы талантливой ни была эта девица, она могла подождать несколько месяцев. Скрепя сердце Инна проявила к Марине умеренное любопытство, записала телефон и пообещала «что-нибудь придумать».

Думала она достаточно долго.

Так долго, что Марина потеряла терпение.

Димка уехал в промо-тур по СНГ, как и было запланировано для раскрутки и поддержки имиджа. Инна, хоть и осталась в Москве, на звонки отвечала с явной неохотой и судьбой Марины ничуть не интересовалась, отделываясь обещаниями, что не просто разочаровывало — бесило!

Егор тоже оказался почти недосягаем.

Его появление на главном канале страны не прошло незамеченным, и, судя по слухам, в новом сезоне он должен был появиться в качестве ведущего сразу двух проектов.

Одним из них стал очередной сезон «Острова Робинзона», в ходе которого на необитаемый остров забрасывали артистов и простых смертных, заставляя их выживать в условиях дикой природы.

Вторым проектом стало ледовое шоу, подготовка к которому только начиналась.

На звонки он тоже почти не отвечал, отделываясь раздраженными фразами:

— Марин, я в тропиках, искусанный комарами и прочей нечистью. Прилечу — разберемся. Звони Инне.

Но Инна была озабочена лишь выступлением Димки на «Еврохите».

Последний звонок ей закончился громким скандалом. Раздраженная настырностью певицы, Инна послала ее матом и велела больше никогда не звонить.

И тогда обида и недовольство Марины переросли в слепую ярость, прорвавшуюся, словно гнойник.

Журналистка была пронырливая, смутно знакомая, толстая, с выкрашенными в фиолетовый цвет волосами, задорной серьгой в носу и диким макияжем.

В кафе, где Марина ее ожидала, она опоздала на полчаса, явившись в самый последний момент, но ничуть не смутившись этим фактом.

— Здрасьте, — сказала она, весело бухнувшись на стул. — Мы с вами договаривались. Я — Настя Цирулюк.

— Здрасьте, Настя, — не слишком любезно поприветствовала акулу пера Марина и демонстративно поглядела на часы.

Настя сделала вид, что не заметила жеста. Вывалив на столик барахло из сумки, журналистка откопала длинный, как сигара, диктофон и помахала рукой официанту.

— Мне латте, — приказала она.

Официант кивнул и испарился. Настя сгребла барахло обратно в сумочку, потом, бормоча под нос, вытащила из кучи хлама пачку тонких сигарет.

— Не возражаете?

— Вообще-то… — начала Марина, но Настя уже лихо закурила и выдохнула в воздух дым уголком рта.

— Пробки — жуть.

— Да уж…

Журналистка включила диктофон и подвинула его поближе к Марине:

— Скажите, сейчас, оказавшись за бортом шоу-биза, как вы себя чувствуете?

Марина вытаращила глаза и открыла рот.

Журналистка небрежно потягивала сигаретку и смотрела, как насторожившаяся кошка.

— Ни за каким бортом я не оказалась, — строго сказала Марина. — На самом деле у меня много выступлений и предложений участвовать в разных шоу. Но сейчас я стала более разборчивой и не считаю, что артист должен бежать, выпучив глаза, впереди паровоза и стараться везде успеть.

— Видимо, именно разборчивостью, а не смертью Ашота Адамяна, и объясняется ваше исчезновение из всех ротаций радиостанций и музыкальных каналов? — усмехнулась журналистка.

— Смерть Ашота Адамяна никак не отразилась на моем творчестве, — отрезала Марина. — Дело в том, что он оказывал мне поддержку лишь во время моего становления, то есть очень недолго и давно. Последний год я работала уже без его участия.

Это было ложью, но опровергнуть ее журналистка не могла, в этом Марина была уверена.

Нащупав общее настроение беседы, она позволила себе слегка расслабиться.

Журналистка была неприятна, но не опасна. Опасными она считала журналистов средних лет, куда более эрудированных, чем эта девица с фиолетовым хайером.

— То есть я правильно поняла, что вы остаетесь в обойме независимо от смерти Адамяна? Кто теперь занимается вашим продюсированием?

— Ну, я рассматриваю несколько вариантов, — туманно ответила Марина, а потом, зло ухмыльнувшись, добавила: — Совсем недавно я планировала подписать контракт с компанией Инны Боталовой, но по ряду вопросов мы с ней так и не сошлись.

— Вот как? — обрадовалась Настя. — Я, собственно, как раз хотела подвести к этой теме. Ведь несколько лет назад вы делили одну квартиру не только с Димой Беловым, но и Егором Черским, и, по слухам, с Черским у вас был роман. Как продвигаются ваши отношения сейчас?

— Мы в прекрасных отношениях с Егором, — сказала Марина, предпочтя не уточнять, что «роман» был не с Егором, а с Димкой, да и не роман вовсе, а так, вялотекущий перепихон. — Общаемся, дружим, несмотря на его женитьбу.

— Ну понятно, — хмыкнула Настя. — Черский — красавчик. Я же с ним работала, когда он только приехал в Москву.

— Правда?

— Да, он в нашей газете начинал и, кстати, под моим руководством. Именно я учила его, как общаться со звездами. Кто бы мог подумать, что он и сам взлетит так высоко…

В голосе Насти послышалась горечь и зависть.

Марина вдруг подумала, что с этой журналисткой у нее есть немало общего.

— Ну, Черский всегда умел использовать друзей, — едко заметила она. — Если бы не я, еще неизвестно, был бы он жив.

— Что вы имеете в виду? — насторожилась журналистка.

И тут Марина почувствовала просто непреодолимое, жгучее желание уничтожить Егора Черского!

«Пусть знают, кому обязаны», — подумала она и сказала:

— Я говорю о его похищении прошлой осенью.

В глазах Насти вспыхнули два громадных вопросительных знака.

— Похищении? — недоумевающе промямлила она. — О каком?

— О том, которое журналистам преподнесли как автомобильную аварию, — снисходительно пояснила Марина. — Но, к сожалению, люди часто бывают неблагодарными и не помнят сделанного им добра.

Глаза Насти вспыхнули, словно у кошки. Трясущимися руками она подвинула диктофон еще ближе, но тут Марина, спохватившись, что и без того сказала слишком много, на дальнейшие вопросы отвечать отказалась, сколько ни пытала ее собеседница.

Удовольствие она получила колоссальное!

Марина прекрасно понимала, что этим интервью она поднимет целый шквал пересудов, заставив поколебаться внушительную империю Боталова, и, как следствие, — вызовет пристальный интерес к себе.

А стать популярной в наше время так легко!

Даже фрики, танцующие голыми в церкви, обливающиеся ослиной мочой или придающие своим ушам заостренную эльфийскую форму, моментально становятся героями экрана. Что же говорить о певице, которая одним своим словом спасла самого перспективного телеведущего страны и его беременную жену!

То, что при освобождении Егора были убиты несколько бандитов, ее ничуть не волновало. Да и вообще — об этом можно загадочно молчать, бросать тонкие намеки…

Как только выйдет интервью, она станет героиней.

А еще — кому-то придется отдавать долги!..

Триумф поугас к вечеру, когда она забралась в постель, прижавшись к спине Сергея, а черный котенок устроился на ее ногах, потарахтев маленьким моторчиком пару минут. Сначала она хотела рассказать мужу об интервью, но передумала, осознав, что натворила.

Боталовы уже подарили им квартиру. Егор попытался пристроить ее к Инне, и не его вина, что это не получилось. Долг уплачен.

«Нет, — визжал внутренний голос, — этого мало! Я хочу большего!»

«Как бы и это теперь не потерять! — рассудительно твердил здравый смысл. — После выхода интервью тебе точно никто не станет помогать!»

Она долго ворочалась, потом сбросила котенка на пол, и он, попищав, снова полез на кровать, устроившись под боком у Сергея.

Не выдержав, Марина взяла телефон и, закрывшись в ванной, стала названивать журналистке Насте Цирулюк, чтобы остановить выход интервью.

Телефон журналистки оказался выключенным.

Марина звонила весь следующий день, но Настя по-прежнему была вне зоны сети. Марина позвонила в редакцию «Желтухи», где ей предложили оставить для журналистки Цирулюк сообщение, поскольку в данное время на месте ее нет. Пробовала она добраться и до главного редактора, но секретарша ледяным голосом отфутболила ее, сообщив, что у Искандера Давидовича совещание, а затем он уезжает в Министерство печати.

Что-то знакомое почудилось ей в сочетании имени и отчества редактора…

Сергей уже ушел на работу, и излить душу оказалось некому.

Марина сделала еще несколько звонков, а потом бросила телефон в сторону. Если журналистка не желает с ней общаться, пусть господь нашлет на нее все кары египетские!

Про кары египетские Марина видела в кино, и эта фраза ей очень понравилась. Там кары были насланы на археологов, посмевших открыть древний саркофаг. Ожившая мумия оказалась очень могущественной и незадачливых археологов покарала, высосав их соки…

От Инны все еще не было вестей.

Концертов тоже не было.

И это так мучило Марину — еще недавно все было, а потом вдруг кончилось!

Едва Адамян умер, как коллектив, получавший зарплату из его кармана, моментально разбежался.

В отличие от держащего носы по ветру коллектива, его главная звезда к такому финалу оказалась явно не готова.

Оставшись одна, Марина, как в старые времена, засела за телефон, обзванивая старых и новых знакомых.

Однажды в перерывах между звонками ей дозвонились из какого-то журнала.

— Ой, мы вас очень любим, — верещала редакторша. — Знаете, мы делаем номер для любителей конного спорта. Вы любите лошадей?

— Конечно, — осторожно сказала Марина, надеясь, что любить их придется на расстоянии.

— Вот и отлично, — обрадовалась редакторша. — Мы сделаем о вас большой материал: личный скакун, ценные советы…

— У меня нет личного скакуна…

— Мариночка, это совершенно неважно. Для нас главное — снимки. Сможете приехать к нам? Мы вышлем машину.

— Хорошо, что не лошадь, — буркнула Марина и весело побежала собираться.

Участвовать в постановочных съемках конноспортивного клуба ей еще не приходилось, хотя многие звезды не раз устраивали подобные фотосессии, а особо богатые даже прикупали элитных жеребцов и регулярно ходили на скачки.

Марина подумала, что, как только снова окажется на коне — в фигуральном смысле, — тоже станет посещать бега и даже купит себе какую-нибудь умопомрачительную шляпку…

Машина — черный «Мерседес» — прибыла через полчаса.

Ехать было довольно далеко. Устроившись на заднем сиденье, Марина думала о том, что ей предстоит делать, и сомневалась: сказать ли, что она сидела на лошади всего раз в жизни, в зоопарке, да и то это была пони?

Вдруг она поняла: едут они уже давно, на улице смеркается и снимки могут получиться не слишком хорошими. Может, там организована студийная съемка?

На выезде из Москвы машина вдруг остановилась.

— Мы что, приехали? — спросила Марина тоненьким голосом.

Шофер не ответил.

Дверцы машины вдруг распахнулись с обеих сторон, и Марина, не успев пикнуть, оказалась зажата двумя мужчинами.

— Что… что… — пролепетала она.

Один вырывал у нее сумку и, вытащив мобильник, выбросил его прямо на дорогу. Марина закричала, но второй схватил ее за шею и сильно сдавил. Моментально задохнувшись, она замолчала, и стала молотить в воздухе руками, стараясь отодрать железные пальцы от горла. В глазах потемнело, а виски словно сдавило тисками. Тьма надвинулась сразу отовсюду, погребая ее под собой…

Она очнулась от собственного кашля и хрипа, не сразу осознав, что случилось.

Зрение упорно не желало фокусироваться, картинка скакала, размываясь, размазываясь, словно акварель на мокрой бумаге. Стены, серые и мрачные, качались, а низкий потолок давил на макушку, отчего казалось, что она заперта в бочке, как жена царя Салтана.

Все вокруг казалось чрезмерно вытянутым, странным и ни на что не похожим.

И только спустя минуту глаза наткнулись на нечто привычное, понятное.

Этим привычным оказался мужской ботинок.

Поморгав, Марина увидела рядом с первым ботинком еще один.

А потом подняла глаза выше.

Мужчину, сидевшего напротив нее, она уже видела, но от страха никак не могла сообразить, где именно. Пузатый лысеющий кавказец лет тридцати в дорогом темно-сером костюме вызывал у нее какие-то странные ассоциации и воспоминания, которые не спешили связаться в одну цепь.

Он же смотрел на нее большими влажными глазами и ничего не говорил.

Она тупо разглядывала его еще минуту, пока память безжалостно не подсунула недавнее воспоминание: мертвый Ашот в гробу, рядом рыдает его семья, а среди ее членов — вот этот мужчина с гигантским носом на скорбном лице, до ужаса похожий на покойника…

Страшное лицо египетской мумии, готовой выпить ее жизненные соки за недавнее предательство.

И тогда, собрав остаток сил, Марина закричала.

Погода в Дублине стояла отвратительная.

Хотя, возможно, ирландцы этого и не замечали и для них сомнительное потепление плюс промозглый ветер были обычным явлением для апреля. Но даже после сырой и влажной Москвы, не баловавшей погодой, выдержать это было тяжело.

Егор постоянно мерз, кутаясь в куртку. Сломанное ребро ныло, и он с неудовольствием подумал, что, судя по царапанию в горле, скоро заболеет…

Главное — выдержать этот последний день!

А там — хоть трава не расти.

Неважно, какое место займет Димка…

Домой, к Алинке, которая надумала рожать вопреки срокам. Впервые за несколько лет заграничная командировка, да еще с приличной оплатой, его не радовала.

Его переход на главный канал России вызвал в телевизионной среде умеренный интерес. Разве что участие в «Еврохите» всколыхнуло волну пересудов. Отстраненный от эфира Галахов, встречаясь в коридорах Останкино, не здоровался, демонстративно фыркая и отворачиваясь в сторону, но Егора это совершенно не волновало. Его не волновало почти ничего, кроме жены, которая за три часа до эфира прислала паническое сообщение: «Еду рожать!!!»

В тот момент он уже сидел в студии вместе со своей соведущей Викой Шороховой и с перепугу поронял все, что было в руках: телефон и недоеденный ролл, завернутый в салфетку. Ролл упал прямо на штаны, вывозив их в соусе, а вот телефон рухнул на пол и рассыпался на составляющие!

— Господи, что там такое тебе написали, чтобы так пугать? — воскликнула Вика.

Егор взвыл и, бухнувшись на колени, стал собирать жалкие остатки телефона в кучу.

Оказалось, что даже после падения телефон работал сносно, и Егору удалось дозвониться в Москву.

— Ты что, с ума сошла? — обрушился он на Алину. — Ты же обещала меня дождаться!

— Ему это скажи! — проорала она в ответ. — Лично у меня на сегодня были другие планы.

Судя по шуму в динамике, Алина ехала в машине. Фоном звучал рев моторов и недовольные гудки, прерываемые завыванием сирены.

— Я вылетаю первым же рейсом! — крикнул Егор. — Сразу после шоу! Ты только держись там!

— Я держусь, — проскулила Алина. — Только ты поскорее, ладно?

Телефон прохрипел, и Алина исчезла на другом конце света. Егор снова нажал на кнопку вызова, но в ответ дождался только ехидного сообщения о том, что абонент находится вне зоны сети.

Егор набирал номер снова и снова, но результата так и не добился. Наблюдавшая за ним Вика сочувственно улыбнулась, а потом накрыла его ладонь своей:

— Не парься ты. Это не так страшно.

Егор помолчал, а потом улыбнулся какой-то жалкой улыбкой:

— Ну, не знаю. Лично мне страшно.

— Да ладно, — отмахнулась Вика. — Я уже троих родила и, как видишь, жива и здорова! Хотя, черт побери, твое волнение мне нравится. Мой благоверный насосался в зюзю и к тому моменту, когда из меня тащили мою Соньку, храпел дома.

— Мне надо домой, — сказал Егор и вздохнул.

— Тебе надо провести шоу, — веско сказала Вика. — Даже если ты вылетишь прямо сейчас, через Стокгольм или Лондон, ты все равно раньше чем через семь часов в Москве не окажешься. Представление закончится в час ночи, после этого можешь лететь к своей Алинке.

— А сейчас-то мне что делать?!

— Вспомнить, что ты профессионал, и выкинуть из головы все лишнее! Читай подводки, там, среди участников, много народу с трудно выговариваемыми фамилиями. Не хватало еще опозориться в прямом эфире.

Вика уткнулась в сценарий шоу, и Егору не оставалось ничего другого, как последовать ее примеру, хотя мысли его были далеко — в Москве, рядом с женой, мчавшейся в больницу.

Где-то в неизвестности затерялись следы певицы Марины Михайловой. Егор пару раз пробовал ей звонить, но не смог дозвониться.

И только визит растерянного Сергея Чуприны заставил его поволноваться.

Оказалось, Марина уехала на какую-то фотосессию и не вернулась.

Разыскивая ее, Сергей проверил все больницы, лично посетил все морги, осматривая подходящие по возрасту тела, но безрезультатно. Почти два месяца он вздрагивал от каждого звонка, пугая подросшего черного кота, несколько раз давал интервью не особо ретивым журналистам, допытывавшимся, куда пропала певица Мишель. Однако в прессе вчерашних сенсаций не любят, и к апрелю об исчезновении Марины позабыли.

Куда меньший интерес вызвало еще одно исчезновение.

Газета «Желтуха» лишилась одного из своих постоянных сотрудников. Журналистка Настя Цирулюк пропала примерно в то же время, что и певица Мишель, но никто не сопоставил два этих факта.

Пролить свет на это мог главный редактор газеты, Искандер Адамян, приходившийся родным дядей Анзору Адамяну, сыну покойного Ашота. Именно к Искандеру с сенсационным материалом примчалась некоторое время назад Настя, а тот, сопоставив два и два, позвонил скорбящему по отцу племяннику.

Куда после этого исчезла Настя, никто не узнал, а интервью с певицей Мишель в свет так и не вышло.

Не узнал об исчезновении спасительницы своего сына и Боталов.

Его занимали другие вопросы: покупка проблемного участка земли на Истре, вероятное возбуждение против него уголовного дела по факту махинаций с финансовой отчетностью и женитьба на Рокси.

Характерно, что уголовное дело пугало его куда меньше, чем свадьба, поскольку сама Рокси, пребывая на седьмом небе от счастья, заверяла, что с карьерой певицы не расстанется.

Егор мастерски отработал на новом шоу «Остров Робинзона» и после летних каникул намеревался приступить к участию в ледовом шоу.

В июне он снова вел четырехчасовой концерт «Хит года» вместе со своей постоянной соведущей Аксиньей Гайчук, а в августе ехал в Юрмалу, на очередной конкурс молодых исполнителей.

Кинокартина с его участием принесла немалый доход, и режиссеры периодически предлагали его вниманию новые проекты. Участие в «Еврохите» окончательно закрепило его статус крепкого профессионала.

«Наверное, у меня неплохо сложилась жизнь», — думал Егор.

Вика толкнула его в бок и мотнула подбородком в сторону монитора. Красная лампочка на микрофоне вспыхнула в тот момент, когда пошла заставка конкурса.

— Добрый вечер, — затараторила Вика. — Мы рады приветствовать вас на ежегодном международном конкурсе «Еврохит», и с вами в студии я, Виктория Шорохова, и мой соведущий — Егор Черский!

— Добрый вечер! — подхватил Егор, улыбаясь. Когда он улыбался, его интонации менялись в лучшую сторону, о чем всем было давно известно. — Сегодня знаменательный день в музыкальной жизни европейской части земного шара! И Россия не стала исключением.

— Что ты имеешь в виду, Егор? — лукаво спросила Вика.

— Разумеется, участие нашего Димы Белова в этом конкурсе. Трепещи, Дублин, на этот раз у нас действительно достойный участник…

Балагуря и обмениваясь шпильками, они дождались выхода на сцену Димки.

Возможно, он и волновался, но сейчас этого совершенно не было заметно.

Дублин затаил дыхание, когда худенький парень из России вдруг запел пронзительным чистым голосом потрясающую песню о любви и вере в светлое завтра.

Егор поймал себя на том, что замер вместе с Ирландией, Европой и всеми странами, смотревшими конкурс, и даже подался чуть-чуть вперед, чтобы не упустить ни единого момента выступления, выдохнув на последних тактах…

Зал взревел, взрываясь аплодисментами!

Через полтора часа Егор и Вика напряженными голосами подсчитывали результаты голосования, ехидно шпыняя страны, не пожелавшие дать Димке высший балл.

Наблюдая за тем, как побеждает Белов, они не обращали внимания на происходящее вокруг.

На протяжении всего конкурса телефон Егора оставался выключен. Напряженно глядя на ежеминутные изменения в таблице рейтинга исполнителя, Егор не увидел возникшего перед комментаторской будкой мужчину с белым листком бумаги. Прижав бумажку к стеклу, мужчина замахал руками, что-то беззвучно крича.

Егор посмотрел на криво выведенные буквы, и его сердце ухнуло вниз. Вика тоже посмотрела, с трудом разобрав буквы и цифры с тремя восклицательными знаками. Одновременно с этим грохнули фейерверки, затрубили фанфары, а на зрителей полетели блестки и конфетти.

— О боже, боже! — воскликнула Вика. — Это невероятно! Мы победили! Это какое-то чудо! Я поздравляю Россию! Я поздравляю Диму Белова, нашего триумфатора, и всю его команду. Я поздравляю Егора Черского, у которого, как нам только что сообщили, в Москве родился сын! Три пятьсот! Это замечательно! Егор, что ты чувствуешь сейчас?

Секунду он смотрел на нее ошалевшими глазами, а потом наклонился к микрофону с безумным видом.

— Я счастлив! — закричал Егор в микрофон. — Я не верю в происходящее! Это воистину счастливый день! Мы поздравляем Россию с победой, которую ждали много лет! Я поздравляю Диму Белова, моего друга! Мы победили! Это чудо! Это счастье!!! Любимая, я возвращаюсь к тебе с победой!..

Алина Черская, впервые взяв сына на руки, улыбнулась, увидев маленькое сморщенное лицо.

Она не видела конкурса и, честно говоря, не хотела смотреть.

В палате было тихо, и только с улицы доносился неясный гул, словно люди отмечали праздник.

Акушерка унесла ребенка, и Алина осталась одна.

Дотянувшись до мобильника, она позвонила Егору.

— Привет, — сказал он, и его голос дрожал. — Сын, да?

— Сын, — ответила она. — Как там конкурс?

— Что? А, конкурс… Да фигня, мы выиграли. Ты как? Я люблю тебя!

— Хорошо! Я тоже тебя люблю!

Они помолчали пару мгновений, словно не зная, что сказать, а потом Егор, запинаясь, произнес:

— Слушай, а он… того… какой? На кого похож?

Алина улыбнулась:

— Что за вопрос? Конечно же, на тебя!

Content

Георгий Ланской
Расслабься, крошка!