Виктор Поротников

Олег Рязанский против Мамая. Дорога на Куликово поле

Часть первая

Глава первая

Эмир Бухторма

— Давно ты не бывал в Сарае, князь. Давно! — промолвил Бухторма, склонившись над круглым изящным столом на четырех изогнутых ножках. Белые холеные пальцы эмира, унизанные перстнями с драгоценными каменьями, с ловким проворством выкладывали на стол золотые монеты и драгоценности из резной деревянной шкатулки. — Сколько же лет мы с тобой не виделись, князь?

Подняв голову, увенчанную круглой темно-зеленой шапочкой, Бухторма взглянул на гостя с Руси своими раскосыми черными глазами.

— Как убили хана Кильдибека, с той поры я в Сарае не появлялся, — ответил Олег, расположившийся в удобном кресле с подлокотниками. — Вот и считай, друже, сколько лет мы не виделись.

— Получается, больше десяти лет, — мгновение подумав, проговорил Бухторма. Он тяжело вздохнул, вновь наклонившись над золотом, разложенным на столе. — Аллах свидетель, это были ужасные годы! Мне чудом удалось уцелеть в этой кровавой резне, что царила в Сарае в это жуткое десятилетие. С момента гибели хана Кильдибека и до сей поры в Сарае сменилось больше десятка ханов. От постоянных грабежей и смут население Сарая уменьшилось наполовину. Иноземные купцы теперь стараются обходить Сарай стороной. Купеческие караваны, идущие из Крыма и с Кавказа, следуют на Русь и в Литву по Днепру или по Дону.

— Возле донской луки фряги и греки перетаскивают свои суда в Волгу и идут на Русь волжским речным путем, — заметил Олег. — Я видел это своими глазами, когда мои ладьи проходили мимо этого волока, двигаясь от Булгара к Сараю.

— В том-то и дело, что купеческие караваны переправляются с Дона на Волгу выше по течению, двигаясь на Увек и Булгар, оставляя Сарай в стороне, — безрадостно промолвил Бухторма. — Города Увек и Бездеж находятся под властью Мамая, как и все правобережье Волги до самого Дона. Урус-хан, нынешний властитель Сарая, держит под своей рукой левобережье Волги. Чтобы завладеть донскими степями, Урус-хану нужно победить Мамая, а это в ближайшее время невозможно.

— Вот как! — Олег удивленно приподнял брови. — А я-то думал, что Урус-хан — могучий воитель. Ведь он же изгнал из Ас-Тархана Хаджи-Черкеса, отнял Сарай у Кари-хана. За спиной Урус-хана находится Синяя Орда, его наследственная вотчина. А велико ли воинство у Мамая, который не смог разбить Хаджи-Черкеса и был выбит из Сарая тем же Кари-ханом. Мамай стремится удержать Золотую Орду от развала, но у него это явно не получается.

— Все так, князь. — Бухторма покачал своей узкой бородкой. — И все же Мамай очень опасный противник для Урус-хана. Мамай провозгласил ханом Золотой Орды некоего Абдуллаха, дальнего родственника покойного хана Джанибека. Золотоордынские эмиры и беки признали на курултае Абдуллаха своим ханом. Урус-хан для них чужак, ведь он — Чингисид из Синей Орды. Урус-хан привел с собой своих беков и темников, которые заняли все доходные государственные должности в Золотой Орде, отняли у здешней знати немало скота и пастбищ, захватили в Сарае дома и усадьбы сторонников Абдуллаха. Мамай сплотил вокруг Абдуллаха почти всю золотоордынскую знать, которая на время забыла свою неприязнь к Мамаю и свои извечные склоки ради изгнания Урус-хана из Сарая. Война между Мамаем и Урус-ханом случится очень скоро. И война эта будет не на жизнь, а на смерть!

— Почто же ты не примкнул к Мамаю, друг мой? — Олег пытливо заглянул в узкие глаза Бухтормы. — Почто предпочел поступить на службу к Урус-хану?

— Мамай убил моего брата, вырезал всю его семью, — помедлив, ответил Бухторма. Его круглое одутловатое лицо помрачнело. — Такое нельзя забыть и невозможно простить! Мамай пожелал, чтобы мой брат присягнул ему на верность. Но мой брат предпочел присягнуть хану Алибеку, отцу Кари-хана. Мамай — безродный выскочка, женатый на женщине из рода Чингисхана. Алибек же был высокородным Чингисидом. Потому-то он и занял ханский трон в Сарае.

— Кто же убил Алибека? Уж не Мамай ли? — спросил Олег, который слышал, что Алибек недолго был ханом Золотой Орды.

— Алибека убил его сын Кари-хан, — сказал Бухторма. — Когда это случилось, моего брата не было в Сарае. Он кочевал со своим куренем в поволжских степях. Там-то его и настигли нукеры Мамая. — Бухторма подавил тягостный вздох и продолжил: — Когда Урус-хан захватил Сарай, убив Кари-хана, то я решил примкнуть к нему, чтобы с его помощью расквитаться с Мамаем за смерть своего брата. Урус-хан приблизил меня к себе, сделав своим советником. Я ведь родился и вырос в Сарае, поэтому мне хорошо известна местная податная и административная система. Я также знаю все родственные связи местных знатных родов: кто от кого зависит, кто с кем в дружбе иль во вражде…

Со слов Бухтормы выходило, что в окружении Урус-хана подвизается немало золотоордынских вельмож и помимо него. Среди этих людей были те, у кого имелся зуб на Мамая, по примеру Бухтормы, а также было немало таких, кто не желал признавать ханом Абдуллаха, ставленника Мамая. Урус-хан сидит на троне в Сарае вот уже третий год, несмотря на все попытки Мамая изгнать его обратно за реку Яик, где простираются земли Синей Орды. Так долго удерживать за собой Сарай не удавалось еще никому из предшественников Урус-хана за последние четырнадцать лет, с той поры как был убит хан Бердибек, внук Узбека. При хане Узбеке Золотая Орда достигла своего наивысшего могущества и расцвета. Однако уже в правление Узбекова внука Золотая Орда стала клониться к упадку, вследствие неудачных войн с иранскими ильханами и Литвой, а также по причине морового поветрия, занесенного на берега Дона и Волги купеческими караванами из Египта.

Десятилетняя кровавая смута, начавшаяся в Золотой Орде после смерти хана Бердибека, привела к настоящей чехарде претендентов на ханский трон. Царевичи всех мастей из Золотой и Синей Орды сменяли один другого на престоле; кому-то удавалось побыть ханом полгода, кому-то — один месяц, кому-то — две недели, а кому-то всего три дня. Неизменно побеждал тот, у кого было больше воинов или богаче казна. С ослаблением центральной власти Золотая Орда стала дробиться на независимые от Сарая улусы, во главе которых стояли новоявленные местные ханы. Так, возникли удельные владения в Булгаре, в Ас-Тархане и в Наровчате. Причем, владетель Ас-Тархана Хаджи-Черкес даже захватил на некоторое время Сарай, выбив оттуда Чингисида Хасана, который ушел в Булгар и закрепился там.

С Хаджи-Черкесом воевал и Мамай, стремившийся утвердить в Сарае своего ставленника Абдуллаха. Однако Хаджи-Черкес разбил Мамая. Покуда Мамай собирался с силами, Хаджи-Черкеса выбил из Сарая эмир Алибек, почти на полгода занявший ханский трон. Хаджи-Черкес перебрался обратно в Ас-Тархан, но оттуда его изгнал Урус-хан, который выступил с большим войском из заяицких степей с намерением объединить под своей властью всю Золотую Орду. Захватив Сарай, Урус-хан объявил себя властелином Золотой Орды, несмотря на то, что его власть распространялась лишь на левобережье Волги и ее дельту. Правобережье Волги, донские степи и Крым находились во владении Мамая. Видя, как твердо Урус-хан удерживает Сарай и Ас-Тархан, как уверенно он противостоит Мамаю, часть золотоордынской знати перешла на его сторону, устав от междоусобиц и неразберихи. Многие улусные эмиры и беки понимали, что Мамай ведет двойную игру. Прикрываясь именем хана Абдуллаха, Мамай стремится сам захватить бразды власти в Золотой Орде. Не будучи Чингисидом и не имея законного права на ханский трон, Мамай намеренно держит подле себя безвольного хана-марионетку. Кланяясь Абдуллаху, золотоордынская знать, по сути дела, склоняет голову перед Мамаем.

Рязанского князя Олега Ивановича и татарского эмира Бухторму связывало давнее знакомство. Рано потеряв отца, Олег в юности несколько лет был заложником в Орде по милости своих двоюродных дядей. Пребывание в почетной неволе не прошло даром для любознательного Олега. Живя в Сарае, Олег выучил татарский, греческий и персидский языки. Он свел знакомство со многими знатными ордынцами — своими сверстниками, среди которых оказался и Бухторма, отец которого был главным сборщиком налогов при дворе хана Джанибека, сына Узбека. Подружился Олег и с царевичем Бердибеком, сыном Джанибека. Благодаря этой дружбе Олег женился на девушке из «золотого Батыева рода» и, вернувшись на Русь, сел князем в Рязани наперекор своим двоюродным дядьям. Отпуская Олега в его отчий край, хан Джанибек дал ему татарское войско. С помощью этого золотоордынского войска семнадцатилетний Олег одолел своих дядей, не желавших видеть его рязанским князем.

Покуда были живы хан Джанибек и его сын Бердибек, Олег неизменно получал с их стороны военную помощь, поскольку являлся для них родственником. Но с началом кровавой смуты в Золотой Орде и с гибелью почти всех представителей «золотого Батыева рода» по мужской линии Олег уже не мог рассчитывать на татарскую конницу в своих распрях с соседними князьями. К тому же во время великого мора умерла и татарская жена Олега, оставив ему двух дочерей.

Великое княжество Рязанское постепенно распадалось на уделы, тяготевшие либо к Москве, либо к Нижнему Новгороду. Кто-то из удельных князей пока еще признает над собой власть Олега, а кто-то уже не желает ему повиноваться после тяжелого поражения рязанских полков от московской рати в сече при Скорнищеве. После этого разгрома Олег на какое-то время лишился рязанского стола, найдя пристанище в Казани у мурзы Салахмира, женатого на его сестре. С превеликим трудом Олегу удалось вернуть себе рязанский стол, благодаря поддержке муромского князя и казанских татар. Отвоевав обратно Рязань, Олег пленил пронского князя Владимира Ярославича, который выступил против него на стороне московлян и с их же помощью утвердился на рязанском столе. Олег посадил Владимира Ярославича в темницу, где тот и умер, уморив себя голодом.

Московский князь Дмитрий Иванович, узнав о смерти Владимира Ярославича, пригрозил Олегу войной. Вражду с Рязанью молодой московский князь унаследовал от своего покойного отца Ивана Красного, который неоднократно сталкивался с Олегом на поле битвы. Яблоком раздора между Москвой и Рязанью стал приокский городок Лопасня, несколько раз переходивший из рук в руки и в конце концов оставшийся у московлян, хотя изначально это было исконно рязанское владение.

От немедленного похода на Рязань московского князя отвлекли литовцы, вторгшиеся в его владения. Литовский князь Ольгерд с недавних пор доводился родственником Олегу, отдав ему в жены свою дочь Евфросинью. Это неожиданное вмешательство Ольгерда спасло Олега от очередного неизбежного поражения, поскольку к войне с Москвой он был совершенно не готов. Московлянам удалось разбить под Любутском сторожевой полк литовцев, после чего две враждебные рати простояли в бездействии три дня, разделенные глубоким оврагом. Наконец, Ольгерд предложил Дмитрию обменяться перемирными грамотами и разойтись по домам. Московский князь принял мирное предложение Ольгерда. Уступчивость Дмитрия в переговорах с Ольгердом объяснялась тем, что у него за спиной была враждебная Тверь, где тоже вовсю гремели оружием.

Разочарованный нерешительностью Ольгерда, который в былые годы дважды осаждал Москву, Олег отправился в Сарай в надежде обрести сильного союзника в лице Урус-хана.

Своими тревогами по поводу все возрастающего могущества Москвы Олег поделился с эмиром Бухтормой, в доме которого он остановился на постой вместе со своей свитой. Зная алчную тягу Бухтормы к золоту и деньгам, Олег первым делом вручил ему шкатулку с золотыми монетами и ожерельями.

— Конечно, я замолвлю за тебя слово перед Урус-ханом, князь, — сказал Бухторма Олегу, сложив золото обратно в шкатулку. — После полуденного намаза я как раз должен прибыть во дворец, чтобы поведать Урус-хану о пошлинных сборах за этот месяц. Но и тебе тоже придется постараться, чтобы расположить к себе Урус-хана, его жен и сыновей. Надеюсь, у тебя есть еще подарки? — Бухторма чуть понизил голос, бросив на Олега многозначительный взгляд. — Без богатых даров к Урус-хану и его родне лучше не соваться. Без подарков с тобой и разговаривать никто не станет! Имей это в виду, князь.

— Не беспокойся, друже, — усмехнулся Олег. — Я прибыл в Сарай не с пустыми руками. Мне ведомо, что всякая дверца здесь отворяется лишь золотым ключом.

* * *

Дом эмира Бухтормы находился в Гулистане, обширном пригороде Сарая, где было много тенистых садов, обнесенных глинобитными дувалами. Роскошные усадьбы татарской знати здесь соседствовали с домами купцов и неказистыми хижинами местных ремесленников. Квартал бедноты был отделен от квартала богатеев широким каналом, берущим начало из близлежащего озера Кыз и впадающего в полноводный волжский рукав Ахтубу, на берегу которого раскинулась столица Золотой Орды.

Сами золотоордынцы называли свой стольный град Сарай ал-Джедид или Сарай-Берке. Этот город был заложен ханом Берке, Батыевым братом. Первоначальная столица Золотой Орды находилась ниже по течению Ахтубы. Этот город был построен Батыем после его возвращения из похода в западные страны, поэтому он получил название Сарай-Бату. Сильные весенние разливы Ахтубы несколько раз затопляли Сарай-Бату, поэтому при хане Узбеке столица была перенесена в Сарай-Берке.

Узбек построил в новой столице роскошный дворец из сырцового кирпича, мощную каменную цитадель на холме, несколько огромных мечетей с голубыми куполами и высокими минаретами, много караван-сараев и гостиниц, а также начальную духовную школу-мектеп при главной соборной мечети Баб аль-Мамдеб. Площади и центральные улицы Сарая-Берке при Узбеке и его сыновьях были вымощены каменными плитами. В новой столице был проложен водопровод, по которому во дворец и в дома знати поступала вода из озера Кыз; была налажена система слива нечистот в подземные трубы.

Прежняя столица Сарай-Бату довольно быстро пришла в упадок, хотя там продолжали жить несколько тысяч ремесленников из числа оседлых кипчаков. После смерти Узбека татары стали называть свою изначальную столицу — Иски-Юрт, что в переводе означает Старый Дом.

Расставшись с эмиром Бухтормой, Олег Иванович удалился в гостевые покои дома, где его ожидали бояре Брусило и Громобой. Оба забросали князя нетерпеливыми вопросами. Можно ли положиться на Бухторму? Не изменилось ли его отношение к Олегу после столь долгой разлуки с ним? Посодействует ли Бухторма в налаживании дружбы между Олегом и Урус-ханом? Прочно ли сидит Урус-хан на золотоордынском троне?

— Не суетитесь раньше времени, бояре, — ворчливо бросил своим приближенным Олег, снимая с себя роскошную шелковую епанчу, подаренную ему Бухтормой. — Гости мы тут незваные, но весьма желанные. Бухторма заинтересован в моем сближении с Урус-ханом, поэтому он непременно станет лить воду на мою мельницу. Урус-хан враждебен Мамаю, смерти которого желает и Бухторма. Московский князь пришел с поклоном к Мамаю, пообещав ему платить дань. Урус-хану будет лестно сознавать, что рязанский князь предпочел поклониться ему, а не Мамаю. Коль я помогу Урус-хану одолеть Мамая, то и Урус-хан со своей стороны пособит мне сокрушить московского князя.

— Когда же ты пойдешь на встречу с Урус-ханом, княже? — поинтересовался русоголовый длиннобородый Брусило.

Олег подошел к окну с закругленным верхом и распахнул двойные застекленные створки. С высоты второго яруса ему открылся вид на широкий внутренний двор, обнесенный глинобитной стеной. По двору сновали слуги в длинных полосатых халатах, занятые своими делами. За гребнем глинобитного дувала виднелись желтые плоские кровли соседних домов, многие из которых были двух- и трехъярусные. Дома стояли тесно друг к другу, узкие улицы между ними напоминали извилистые затененные ущелья. Тут и там среди желтых плоских крыш шелестели темно-зеленой листвой на ветру могучие раскидистые карагачи и стройные пирамидальные тополя.

Вдалеке маячила белая громада каменной мечети с синим куполом, с двумя круглыми башнями-минаретами, почти вплотную примыкавшими к ней.

С одного из минаретов далеко разносился, подхваченный теплым ветром, заунывно-протяжный глас азанчи, созывающий правоверных мусульман на полуденную молитву. Согласно учению пророка Мухаммеда, мусульманам надлежало молиться пять раз в день. Перед каждой молитвой-азаном мулла-азанчи был обязан подниматься на вершину минарета, чтобы объявить всем верующим в Аллаха о наступлении очередной священной паузы в делах.

— После полуденного намаза Бухторма отправится в ханский дворец и сообщит о моем прибытии в Сарай Урус-хану, — глядя в окно, промолвил Олег. — Полагаю, ежели не сегодня вечером, так завтра поутру Урус-хан пригласит меня в свои чертоги.

— Зря ты затеял сие дело, княже, — проворчал прямодушный Громобой. — Хорошо, коль одолеет Урус-хан Мамая, а ежели не одолеет и сбежит обратно в Синюю Орду? Мамай ведь тогда отыграется на Рязани, как пить дать!

— Не каркай, воевода! — огрызнулся Олег.

Беки и нойоны, пришедшие в Сарай из Синей Орды, относились к Бухторме с откровенным пренебрежением, как и ко всем прочим золотоордынским вельможам, присягнувшим на верность Урус-хану. Это объяснялось тем, что все военачальники и нукеры Урус-хана были прекрасными наездниками и стрелками из лука, все они мастерски владели саблей и умело кидали аркан. Урус-хан сам был воином до мозга костей, поэтому в его войске и в ближайшем окружении мало кто умел читать и писать, зато всякий крепко сидел в седле и был искусен во владении оружием.

Золотоордынская знать со времен Узбека в значительной степени отошла от старинного кочевнического быта, сопряженного со многими трудностями и лишениями. Вельможи из свиты Узбека и его сыновей привыкли к удобствам городской жизни, к ваннам с горячей водой, к фонтанам из чистой проточной воды, к роскошным одеяниям, к досугу, наполненному музыкой, пирами, танцами полуобнаженных рабынь, чтением мудрых книг и рассуждениями на философские темы. Эти люди не утратили свой родной татарский язык, хотя многие из них свободно говорили на арабском и персидском наречиях, они по-прежнему довольно ловко вскакивали в седло и умели стрелять из лука. Но при этом мало кто из них мог укротить необъезженного степного скакуна, набросить аркан на шею врагу и метко поразить цель стрелой. Все эти навыки приобретались только в кочевье. Переселившись в города, золотоордынская знать утратила былую неприхотливость и воинственность.

В Синей Орде тамошняя знать еще не отошла от сурового родоплеменного уклада, проводя большую часть года в кочевьях, а не в городах. По этой причине войско Урус-хана было более сплоченным и неприхотливым, что и позволило ему отбить у золотоордынских чингизидов Ас-Тархан и Сарай.

Для управления левобережными поволжскими землями Золотой Орды Урус-хану приходилось волей-неволей использовать уже отлаженную местную налоговую систему и местное самоуправление в куренях и аилах. Для этого Урус-хану потребовалось привлечь к себе на службу людей из здешних знатных родов, хорошо знакомых с административными и налоговыми делами. Военачальники Урус-хана умели только грабить и отбирать, заниматься упорядочиванием податных поступлений, улаживанием споров между купцами и ремесленниками они не могли. Для этого Урус-хану были нужны такие люди, как эмир Бухторма.

Глава вторая

Дурджахан-хатун

У эмира Бухтормы было три жены. Старшую из этих трех жен звали Дурджахан-хатун. Эта властная женщина была родом из кипчакского племени кунун. Бухторма сам был наполовину кипчаком: его отец был татарином, а мать происходила из кипчакского племени джерсан. Золотоордынские татары давным-давно до такой степени смешались с приволжскими и донскими кипчаками, что говорили ныне на здешнем степном наречии, совершенно позабыв монгольский язык, на котором изъяснялись их прапрадеды, пришедшие на эти земли под стягами хана Бату, внука Чингисхана.

Донских и поволжских кипчаков русичи называли половцами, обратив внимание на песочно-желтоватый цвет их волос. Половый на древнерусском наречии означает «желтый». Русь и половецкие кочевые племена до прихода монголов соседствовали более ста лет. И это соседство далеко не всегда было мирным. Орда Бату-хана, захватившая донские и приволжские равнины до самого Джурджанского моря и Кавказского хребта, поглотила многочисленных кипчаков, которые со временем стали основной боевой силой золотоордынского войска. К моменту смерти хана Батыя на землях его улуса оставалось всего четыре тысячи монгольских семей. Основная масса монголов откочевала на восток к озеру Балхаш и к реке Иртыш в более привычные для них места обитания.

Олег и Дурджахан-хатун были давно знакомы. Свадьба Бухтормы и Дурджахан-хатун свершилась в ту пору, когда Олег был заложником в орде. Будучи приятелем Бухтормы, Олег присутствовал на этом торжестве. С той поры минуло двадцать пять лет. Ныне Олегу было сорок лет. Дурджахан-хатун была на два года его старше. Бухторме уже перевалило за сорок пять.

Едва Бухторма отбыл в ханский дворец, как Дурджахан-хатун пригласила Олега к себе на женскую половину. От нее пришла немолодая молчаливая служанка, которая и привела Олега в женские покои, расположенные на первом этаже дома.

Олег и Дурджахан-хатун встретились в небольшом помещении, узкие окна которого выходили на небольшой фруктовый сад.

Олегу Дурджахан-хатун запомнилась двадцатилетней девушкой, прекрасной лицом и телом, такой она была при их последней встрече перед долгой разлукой. Ныне красота Дурджахан-хатун заметно поблекла и увяла, на ее лице залегли морщины, круглые щеки слегка обвисли, некогда прекрасная белая шея обрела широкие мясистые складки, которые не могли скрыть драгоценные ожерелья, уложенные в несколько рядов. У Олега возникло подозрение, что Дурджахан-хатун мучает какой-то застарелый недуг, из-за этого она и выглядит несколько располневшей и обрюзгшей. Жены некоторых рязанских бояр по возрасту чуть старше Дурджахан-хатун, но при этом они замечательно выглядят, поскольку совершенно здоровы.

Беседуя с Олегом, Дурджахан-хатун полулежала на софе, опираясь на мягкие круглые подушки. На ней было длинное цветастое платье с широким подолом из гладкой шелковой ткани, из-под которого выглядывал нижний край белой исподней туники. Ее голову с тщательно прибранными волосами венчала конусообразная шапочка из тонкого белого войлока, покрытая полушелковой кисеей. Другая полупрозрачная накидка окутывала плечи и полные руки Дурджахан-хатун, сквозь нее поблескивали золотые браслеты и ожерелья из жемчуга и камней-самоцветов.

Супруга Бухтормы с довольной улыбкой приняла подарок Олега — драгоценное очелье с серебряными подвесками, на которых переливались крошечные зеленые изумруды.

Олег хоть и поразился в душе тому, как безжалостно время обошлось с красавицей Дурджахан-хатун, тем не менее внешне он ничем не выдал своего внутреннего разочарования.

Дурджахан-хатун была все так же сметлива и любопытна, ей было известно все, что творится в Сарае и в ханском дворце, куда она тоже имела доступ, как и ее муж. Жены Урус-хана ценили Дурджахан-хатун как интересную собеседницу и опытную советчицу, поэтому часто приглашали ее к себе в гости.

Олег стал расспрашивать Дурджахан-хатун про Урус-хана и его ближайших советников, желая понять, что они за люди и сможет ли он опереться на них в своем противостоянии с Москвой.

— Урус-хан чрезвычайно спесив, жесток и подозрителен, служить ему — это все равно что ходить по лезвию меча, — откровенно поведала Олегу Дурджахан-хатун. — Урус-хан никчемный правитель, но отменный воин. Даже если Урус-хан победит Мамая и приберет к рукам всю Золотую Орду, добром это не кончится. Нойоны и темники Урус-хана все время поглядывают на восток, где простираются земли Синей Орды. Там у них остались семьи, родовые пастбища и стада, их рабы и данники. Туда они хотят вернуться и сделают это при первой же возможности. Урус-хан не робкого десятка, в сражениях он не прячется за спинами своих нукеров в отличие от Мамая, поэтому вряд ли умрет от старости. Как только Урус-хан сложит голову в сече, его войско без промедления уйдет с берегов Волги за реку Яик к своим родным кочевьям.

— А ежели Урус-хан убьет Мамая, что будет тогда? — спросил Олег, не скрывая того, что он желает именно такого развития событий.

— На какое-то время Урус-хан объединит Золотую Орду под своей властью, только и всего, — пожала плечами Дурджахан-хатун. — Однако торжество Урус-хана не будет долгим, рано или поздно его убьют или сыновья Мамая, или кто-то из ближайших родственников, или очередной царевич-оглан, собравший орду из разного степного отребья. Золотая Орда корчится в агонии, и спасти ее от окончательного развала может только правитель вроде хана Узбека. А где такого взять? — Дурджахан-хатун досадливо махнула рукой, на которой сверкнули золотые перстни и браслеты. — Если хан Джанибек, сын Узбека, еще годился в великие правители по образу своего мышления и по делам своим, то все его преемники вплоть до Урус-хана — это просто сборище тупых ничтожеств и алчных мерзавцев!

— Неужели и Кильдибек, сын Джанибека, был ни на что не годен? — выразил удивление Олег, двенадцать лет тому назад приезжавший ненадолго в Сарай, чтобы поздравить Кильдибека с восшествием на ханский трон. — Помнится, Кильдибек в двух сражениях разбил Мамая и вышвырнул из Сарая его ставленника Абдуллаха. Я подумал тогда, что Кильдибек воистину достойный преемник своего знаменитого отца и прославленного деда.

— К сожалению, гора родила мышь, — с грустной улыбкой заметила Дурджахан-хатун. — Кильдибека зарезали его же приближенные, посчитав, что молодой хан взял себе слишком много власти и чересчур помыкает ими. Кильдибек был храбрым воителем, но при этом он совершенно не разбирался в людях, слишком доверяя своему окружению. Хан Узбек таким не был, в нем отвага сочеталась с хитростью и умением предугадывать поступки любого из вельмож. Ведь и против Узбека не раз возникали заговоры, однако он всегда успевал первым нанести удар по заговорщикам. Потому-то Узбек и просидел на ханском троне целых тридцать лет.

Не скрывая своей симпатии к Олегу, Дурджахан-хатун пообещала ему со своей стороны замолвить за него словечко перед старшей женой Урус-хана. По обычаю своих предков, Урус-хан взял с собой своих жен и гарем, отправляясь в трудный и далекий поход к берегам Волги.

Вернувшийся из ханского дворца Бухторма сообщил Олегу, что Урус-хан готов встретиться с ним завтра после утренней молитвы. Олег не стал скрывать от Бухтормы, что он повидался в его отсутствие с Дурджахан-хатун, что инициатива в этом была с ее стороны. При этом Олег не удержался и спросил у Бухтормы, все ли в порядке со здоровьем у его старшей жены. Не терзает ли Дурджахан-хатун какой-нибудь недуг?

— Пристрастилась моя красавица к вину, все горе свое никак залить не может, — с тяжелым вздохом проговорил Бухторма. — Когда от рук убийц погиб хан Кильдибек, тогда же были убиты и два моих сына, рожденные Дурджахан-хатун. Сыны мои были ханскими нукерами. Я потому и взял себе еще двух жен, чтобы они родили мне новых сыновей, ведь Дурджахан-хатун рожать больше не может.

— Прости, друже. — Олег мягко приобнял Бухторму за плечи. — Сочувствую твоему горю. И все же надо как-то отучить Дурджахан-хатун от пристрастия к хмельному питью. К хорошему это не приведет.

Бухторма согласно закивал головой в круглой тюбетейке, по его печальному лицу было видно, что он полностью сознает это, но ничего не может поделать. Властная и упрямая Дурджахан-хатун привыкла все делать по-своему. С ним она в последнее время совершенно не считается.

Глава третья

Урус-хан

Было время, когда Золотая Орда повелевала Хорезмом и Синей Ордой, но время это ушло. Сразу после смерти хана Узбека Хорезм и Синяя Орда вышли из-под власти золотоордынских ханов. В Хорезме воцарилась династия из монгольского племени кунграт, смешанного с местными тюрками. Основателем династии стал Хусейн Суфи. Дабы нагляднее подтвердить свою независимость от Золотой Орды, Хусейн Суфи стал чеканить серебряные деньги со своим изображением. Хорезмийские динары и дирхемы были очень хорошего качества, поэтому пользовались в Средней Азии большим спросом, нежели монеты из Золотой Орды, изготовлявшиеся из серебра с примесями олова и меди.

Несколько царевичей-Чингисидов из Синей Орды в свое время пытались утвердиться на золотоордынском троне, все они доводились родственниками Урус-хану. Все эти царевичи не имели прав на ханский трон в Синей Орде, поскольку являлись младшими родичами по отношению к старшей ханской ветви. Царевичей-Чингисидов монголы называли огланами.

Урус-хану запомнился его родной дядя Мубарек-Ходжа, который первым высказал мысль, что Синей Орде не нужно отделяться от Золотой Орды подобно Хорезму. По мнению Мубарека-Ходжи, двум татарским ордам надлежало объединиться в одно мощное государство.

И столицей этого татарского государства должен стать волжский город Сарай, поскольку там сходятся торговые пути с запада и с востока. Сыгнак, столица Синей Орды, не может быть объединительным центром, так как все оживленные караванные дороги проложены далеко в стороне от него.

Мубарек-Ходжа сумел ненадолго закрепиться в Сарае, но в конце концов его изгнали оттуда местные эмиры и беки. Чимтай, брат Мубарека-Ходжи, воспользовался его отсутствием и захватил ханский трон в Сыгнаке. После долгой междоусобной распри Мубарек-Ходжа был вынужден смириться с потерей ханской власти в Синей Орде. Он ушел в земли ойратов и сгинул там. Власть в Синей Орде прочно взял в свои руки хан Чимтай, отец Урус-хана. Чимтай был ярым противником слияния золотоордынских владений с Синей Ордой. Чимтай был уверен, что распад Золотой Орды неизбежен и заниматься ее спасением ханам Кок-Орды совсем не пристало, поскольку им нужно заботиться о целостности своих владений, на которые уже покушаются Хорезм и Моголистан.

Урус-хан был иного мнения, поэтому, заняв ханский трон в Синей Орде после смерти отца, он сразу начал готовить свое войско к походу на Волгу. Этот поход приходилось несколько раз откладывать по разным причинам: то Урус-хану приходилось усмирять мангышлакских туркменов, то отражать набеги ойратов, то заниматься уговорами подвластных ему эмиров и беков, которые совсем не рвались завоевывать земли Золотой Орды. Кочевую знать Синей Орды беспокоило усиление хромоногого эмира Тимура из монгольского племени барлас, захватившего Самарканд и еще несколько городов в Мавераннахре, образовавшего там сильное государство. Взяв Ташкент, Тимур пытался также захватить Отрар, который находился во владениях Синей Орды.

И все-таки Урус-хану удалось склонить своих приближенных к большому походу на Волгу, пообещав им несметную добычу.

…В это июльское утро во дворце собрался ханский диван, так у татар и тюрок назывался государственный совет. До Урус-хана дошли слухи о том, что у излучины Дона Мамай собрал несметное войско с намерением двигаться на Сарай. Урус-хан призвал своих советников, дабы обсудить с ними, что предпринять: ожидать ли Мамая у стен Сарая или без промедления выступить к Дону.

— Мамаево войско, без сомнения, имеет численный перевес над нашими туменами, — молвил Урус-хан, — но по выучке и боевому духу наше воинство превосходит Мамаеву орду. К тому же под стягами Мамая собралось немало пеших отрядов, а наша рать вся конная. Таким образом, на нашей стороне быстрота и свобода маневра. — Урус-хан оглядел скуластые лица своих приближенных и добавил: — Что скажете, уважаемые? Жду вашего совета.

Из шести членов ханского дивана пятеро старались не смотреть в глаза Урус-хану. Они глядели куда-то вниз или вбок, но только не на него. Лишь горячий Усманбек высказался первым, не пряча своих темных раскосых глаз.

— Повелитель, — сказал Усманбек, — стены Сарая проломлены в нескольких местах, четыре крепостные башни почти полностью обвалились. Город совершенно не готов к вражеской осаде, поэтому благоразумнее всего дать сражение Мамаю в донских степях. Таково мое мнение.

Урус-хан одобрительно кивнул, улыбнувшись Усманбеку. Иного ответа от него хан и не ожидал. Война и опасности — это родная стихия для храбреца Усманбека, долгий мир и бездействие его угнетают. Урус-хан и сам в душе склонялся к тому, чтобы двинуться навстречу Мамаю, а не дожидаться его в Сарае. Многочисленности врагов Урус-хан никогда не боялся. В степи побеждают быстрота и смелость, а не бесчисленность рати, любил повторять он.

Хмурое молчание пяти других темников насторожило Урус-хана. Неужели его верные соратники оробели? Неужели они не верят в победу над Мамаем?

— Великий хан, — заговорил эмир Темиркул, озабоченно сдвинув свои густые изогнутые брови, — мне кажется, что в данной ситуации для нас благоразумнее всего сдать Мамаю Сарай без боя и вернуться в наши родные кочевья. Эта война с Мамаем слишком затянулась. Мы уже трижды разбивали Мамая, но всякий раз он набирал новое войско и продолжал грозить нам, не подпуская наши отряды ни к Булгару, ни к Дону. Золотоордынские походные эмиры и местные кипчакские беки в большинстве своем поддерживают Мамая. Вот почему Мамай так быстро восполняет свои потери. Наше войско вот уже третий год воюет с Мамаем, не получая никаких подкреплений. Я полагаю, эту бессмысленную войну пора заканчивать.

Урус-хан, восседающий на небольшом возвышении, нервно заерзал на расстеленном поверх ковров белом войлоке. На его широком загорелом лице с приплюснутым носом и тонкими черными усами появилась гримаса еле сдерживаемого гнева.

— И это говорит сахиб-диван, глава моего совета! — сердито выкрикнул Урус-хан. — Какой ты темник после таких слов, Темиркул! Ты же лопочешь, как трусливая бабенка! Стыдись, Темиркул!..

Выплескивая свой гнев на Темиркула, посмевшего заговорить о том, о чем прочие эмиры лишь шептались украдкой, Урус-хан надеялся заткнуть рот тем из своих советников, кто тоже хотел уйти из Сарая в родные заяицкие степи.

Однако голоса сторонников Темиркула все-таки прозвучали. Видимо, эмиры действовали по сговору друг с другом, понимая, что против их единодушия Урус-хан будет бессилен.

— Темиркул трижды прав, повелитель, — промолвил Едукей, самый старый из эмиров, прошедший через многие битвы и походы. У него не было правого глаза и не хватало двух пальцев на правой руке. — Наше пребывание в Сарае лишено всякого смысла. Мы не нашли здесь ни больших богатств, ни процветающей торговли. Местное население платит нам налоги и пошлины, но эти выплаты очень мизерные, поскольку весь этот край разорен долгой междоусобицей. Ни мордва, ни русские князья не привозят дань в Сарай, как они это делали при хане Узбеке. И виновен в этом Мамай, орда которого перекрыла все водные и сухопутные пути к Сараю. Торговый путь до Москвы и Новгорода тоже находится под надзором у Мамая. Вот и выходит, что истинным хозяином Золотой Орды является Мамай, а мы лишь тешим себя пустыми иллюзиями, удерживая Сарай в своих руках.

— Великий хан, мы здесь чужаки, — вставил эмир Сейдербек. — Нам лучше оставить эти опустошенные земли Мамаю и вернуться в Синюю Орду.

«Глупцы и слепцы! — мысленно негодовал Урус-хан, слушая своих советников. — Они огорчены, что мало добычи взяли в Ас-Тархане и Сарае. Устали от войны с Мамаем, по дому соскучились, как малые дети! Во времена Батыя монголы уходили от родных кочевий в такие дали, какие им и не снились, проходили через безводные раскаленные пески, через солончаковые пустоши, карабкались по горным утесам — и никто не роптал. Никто не жаловался! Ныне монголы измельчали и обленились, монгольские темники ныне всякую войну измеряют выгодой, словно торговцы на рынке. Ну, как создать обширную державу с такими малодушными людьми!»

Понимая, что обвинениями в трусости ему не сподвигнуть своих темников на новое решительное столкновение с Мамаем, Урус-хан завел речь о том, что окончательный разгром Мамаевой орды разом принесет им всем не только славу, но и несметные богатства.

— Разбив Мамая и захватив средневолжские города, мы оседлаем волжский и донской торговые пути, войдем в Крым и на мордовские земли, — разглагольствовал Урус-хан, вскочив с белой кошмы и возбужденно размахивая руками. При этом он метался из стороны в сторону, так что широкие полы его длинного малинового чапана разлетались в стороны, а его желтые сафьяновые сапоги с загнутыми носками опрокидывали и с хрустом давили фарфоровые чашки с зеленым чаем, расставленные на ковре подле сидящих полукругом эмиров. — Русские и мордовские князья прибегут к нам с дарами, когда узнают о разгроме Мамая. Богатств на Руси много, и они рекой потекут в Сарай, когда с Мамаем будет покончено. Клянусь Аллахом, так и будет! Русские князья понимают, что Мамай никакой не Чингисид, поэтому и не платят ему дань. А я — Чингисид! — Урус-хан горделиво ударил себя кулаком в грудь. — И на Руси знают об этом! Не зря же в прошлое лето ко мне приезжал с дарами карачевский князь Василий. А ныне вот в Сарае объявился рязанский князь Олег Иванович. Кстати, сегодня я изъявил готовность принять рязанского князя в тронном зале. — Урус-хан надменно приподнял подбородок, глянув на своих советников, как орел из поднебесья. — И вы, уважаемые, можете поприсутствовать при этом.

Эмиры, сидевшие на желто-голубом бухарском ковре, сложив ноги калачиком, стали оживленно переглядываться между собой. Это известие их очень обрадовало. Они имели возможность видеть карачевского князя в прошлом году. Князь Василий не произвел на эмиров благоприятного впечатления. Это был совершенно заурядный человек, хотя и довольно сносно изъяснявшийся по-татарски, из захудалого княжества, затерянного в лесах близ верховьев реки Десны. О Рязанском княжестве советники Урус-хана были весьма наслышаны от сарайских купцов и русских невольников. Рязань являлась соперницей Москвы в распрях за приокские земли, а это уже говорило о многом. Взглянуть на рязанского князя Олега, который открыто противостоит Москве, пожелали все темники Урус-хана.

* * *

Войдя в просторный прохладный зал с высокими закругленными сводами, с тонкими изящными колоннами, установленными попарно возле стенных ниш, в которых горели масляные светильники, Олег невольно замедлил шаг, окинув быстрым взглядом богатое убранство тронного чертога. Здесь почти ничего не изменилось с той поры, как Олег покинул Сарай семнадцатилетним юношей, чтобы возглавить удел своего отца. Под ногами у Олега был все тот же пол, выложенный небольшими плитами из белого и желтого мрамора. От дверей к тронному возвышению ведет дорожка из темно-вишневых глазурованных плиток, такими же плитками выложено само возвышение, где когда-то стоял трон из чистого золота, изготовленный в Китае. На этом роскошном троне некогда восседал грозный хан Узбек и его сын Джанибек, оказавший немало милостей Олегу. Ныне золотого трона на возвышении-шахнишине не было. Вместо него там стоит кресло из меди с невысокой спинкой и витыми подлокотниками в виде змей.

В кресле расположился Урус-хан, облаченный в длинный пурпурный халат, желтые сапоги, красную шапку с высоким верхом и загнутыми полями. Позади ханского кресла застыли два плечистых стражника в блестящих шлемах и кольчугах, с саблями при бедре, с короткими копьями в руках. Справа и слева от возвышения на стульях и табуретах расположились ханские приближенные: эмиры, имамы и беки.

Уверенным неторопливым шагом Олег прошествовал от высоких дверей, створы которых распахнули перед ним ханские нукеры, до возвышения в глубине зала, где восседал Урус-хан. За Олегом, чуть приотстав, следовала его свита с дарами в руках. Не доходя до ступенчатого возвышения трех шагов, Олег остановился и отвесил низкий поклон, прижав правую руку к груди, а левую опустив вниз.

— Прими мои подарки, великий хан, — распрямившись, сказал по-татарски Олег. — Слава о твоих победах дошла и до Рязани.

Олеговы слуги расторопно разложили на ковре связки мехов, чешуйчатый панцирь-куяк, островерхий ребристый шлем с тонкой насечкой, кинжалы, украшенные чернью, подносы с россыпями серебряных монет и различными украшениями из золота и драгоценных каменьев.

Толстые губы Урус-хана расплылись в самодовольной улыбке. Взгляд его узких настороженных глаз враз потеплел.

— И я о тебе наслышан, князь, — промолвил Урус-хан, пригладив неторопливым жестом свою жидкую черную бородку. — Это же ты разбил орду хана Тагая под Шишевским лесом. Тагай тогда еле ноги унес, потеряв войско и обоз.

— Было дело, великий хан, — покачал головой Олег. — Незваных гостей я не люблю и встречаю их мечами и копьями. Тагай изгоном прошелся по моему княжеству, за что и поплатился.

— Слышал я и о том, что ты давно с Москвой враждуешь, князь, — продолжил Урус-хан. — Что можешь сказать про московского князя Дмитрия, каков он воитель? И правда ли, что Дмитрий дружбу с Мамаем водит?

— Дмитрий хоть и молод, но ум имеет предерзостный, — ответил Олег. — Желает Дмитрий стать самодержцем на Руси, чтоб все князья великие и удельные на поклон к нему ездили. Непокорных его воле князей Дмитрий уделов лишает, под стражей держит. Сильные княжества Дмитрий пытается дробить, слабые княжества московляне силой захватывают. Вряд ли Дмитрий дружит с Мамаем, хотя на поклон к нему он ездил и получил ярлык на Владимирское княжение из его рук. Скорее всего Дмитрий просто-напросто откупается от Мамая небольшой ежегодной данью, дабы тот не тревожил Московское княжество набегами.

— Почто же Мамай мирится с заносчивостью Дмитрия? — фыркнул Урус-хан. — Почто Мамай не проучит Дмитрия как следует? Неужели Мамая устраивают подачки московского князя?

— Мамаю ныне не до Москвы, ведь он уже третий год воюет с тобой, великий хан, — промолвил Олег. — Дмитрию же эта распря между тобой и Мамаем токмо в радость. Я не удивлюсь, если Дмитрий в скором времени вообще перестанет платить дань Мамаю.

— Дмитрий не только дерзок, но и коварен, — задумчиво произнес Урус-хан. — Сарайские купцы рассказывают, что в Москву стекаются товары с Востока и Запада, что казна московского князя ломится от сокровищ. Будто бы Дмитрий окружил свой град крепкой белокаменной стеной, так ли это?

— Так, великий хан, — кивнул Олег.

— Похоже, Дмитрий готовится к войне с Золотой Ордой, — сказал Урус-хан, нервно теребя свою куцую бородку. Он помолчал и обратился к Олегу с вопросом: — Сколько городов платят тебе дань, князь?

— Двенадцать, — ответил Олег. При этом он покривил душой, включив в это число как ныне существующие города Рязанского княжества, так и те грады, которые лежат в руинах после многочисленных татарских вторжений.

— А много ли городов платят дань московскому князю? — опять спросил Урус-хан.

— Тридцать, великий хан, — сказал Олег, опять намеренно погрешив против истины, поскольку на самом деле зависимых от Москвы городов было гораздо больше.

Не хотелось Олегу выглядеть слабым и незначительным князем на фоне могущества великого московского князя.

— Стало быть, получив ярлык от Мамая, князь Дмитрий заимел право собирать дань со всей Руси, что он и делает, — тем же задумчивым тоном промолвил Урус-хан. — При этом Дмитрий выплачивает Мамаю жалкие крохи, основную часть дани складывая в свою казну. Мамай понимает это, но ничего не может поделать, поскольку вот уже который год стремится вырвать у меня Сарай. — Урус-хан быстро взглянул на Олега. — А ты, князь, тоже платишь дань московскому князю? И велика ли твоя доля?

— Нет, великий хан, Рязань никогда не ходила в данниках у Москвы, — вымолвил Олег, горделиво приподняв подбородок. — Рязанские князья всегда сами отвозили дань в Орду.

— Значит, ты отдельно от Москвы возишь дань Мамаю, так? — Урус-хан сверлил Олега прямым пристальным взглядом. — Молви смело, князь. Мне ведомо, что ты тоже получил из рук Мамая ярлык на рязанский стол. Это было четыре года тому назад.

— Это было пять зим тому назад, — сделал поправку Олег. — Сараем тогда владел Хаджи-Черкес, который требовал от меня покорности и дани. Я не верил в то, что Хаджи-Черкес надолго утвердился в Сарае, что он вообще Чингисид, поэтому предпочел пойти на поклон к Мамаю.

— Что ж, князь, — с одобрением в голосе промолвил Урус-хан, — в ту пору ты все верно рассчитал и обдумал. Мамай в скором времени изгнал Хаджи-Черкеса из Сарая, но и сам удержался в Сарае ненадолго. Его выбил из Сарая Алибек, чистокровный Чингисид. Алибека убил его сын Кари-хан, который, в свою очередь, пал от рук моих нукеров. — Развалившись в кресле, Урус-хан нагнал на себя важный вид. — Я решил прекратить эту затянувшуюся смуту, которая раздирает изнутри Золотую Орду. Я занял золотоордынский трон по праву своего рождения, так как веду свой род от непобедимого Чингисхана. Ты правильно сделал, князь, приехав ко мне. Скоро я покончу с Мамаем и вся Золотая Орда окажется под моей властью. — Урус-хан ударил себя кулаком в грудь. — Мамай и его ставленник Абдуллах — оба безродные выскочки. Скоро я насажу их головы на острия копий. Их жен и наложниц я раздам своим нукерам. Тебя, князь, я вознагражу за то, что ты склонил голову передо мной. Разделавшись с Мамаем, я поверну своих конников на Москву, заставлю князя Дмитрия покориться мне, опустошу его казну. Московское княжество я разделю на уделы и самый богатый из них уступлю тебе, друг мой.

Поблагодарив Урус-хана за милость, Олег вновь отвесил ему поклон. Бурная радость переполнила его сердце, именно на это он и рассчитывал, прибыв к Урус-хану волжским речным путем.

Глава четвертая

Владыка Иоанн

В этот же день, благодаря стараниям Дурджахан-хатун, Олег встретился с любимой супругой Урус-хана — персиянкой Гель-Эндам. Это была молодая женщина изумительной красоты с темно-карими миндалевидными очами, с длинными плавно изогнутыми бровями, с прямым благородным носом и красиво очерченным небольшим ртом. Чтобы попасть в ичкари, женские покои дворца, Олегу пришлось миновать целый лабиринт из комнат и внутренних двориков, пройти мимо двойной стражи через обитые медью двери с маленькими зарешеченными оконцами.

Ханский дворец в Сарае представлял собой несколько обширных строений из глиняных кирпичей, прилепившихся друг к другу вроде пчелиных сот. Изначальный дворцовый комплекс, построенный ханом Узбеком, имел четкий план и стройные архитектурные пропорции, выдержанные в стиле хорезмийских и хорасанских зодчих. Внутри и снаружи дворец Узбека был украшен голубыми и желтыми поливными плитками, выложенными в виде геометрических узоров. Высокая кровля дворца блистала медью, напоминая купол мечети. Дворец был одноэтажный, но его стены были так высоки, что он смотрелся со стороны как трехъярусное здание.

При сыновьях Узбека, Джанибеке и Бердибеке, к дворцу были сделаны пристройки с восточной и западной сторон, это было вызвано резким увеличением числа слуг и стражи, а также необходимостью в расширении дворцовых кладовых и амбаров. Свою лепту в строительство дополнительных дворцовых помещений и внутренних переходов внесли также Кильдибек, сын Джанибека, и Хызр-оглан, дядя Урус-хана. Оба недолго правили в Сарае, не имея достаточных военных сил, чтобы противостоять своим более могущественным соперникам. Из-за хаотичного дополнительного строительства дворец Узбека утратил свой первоначальный прекрасный облик, превратившись в мрачное и безвкусное нагромождение из глинобитных стен и кровель, над которыми господствовал большой медный купол центрального главного чертога.

Гель-Эндам была не только красива, она оказалась еще и интересной собеседницей. Узнав, что Олег неплохо говорит по-персидски, Гель-Эндам спровадила прочь свою служанку-татарку, которая владела русским языком. Олег не мог себе и представить, что его познания в персидском языке вдруг сослужат ему такую добрую службу. Оказалось, что Гель-Эндам знает арабскую и персидскую грамоту. Слушая, как Гель-Эндам по памяти читает стихи Омара Хайяма, Рудаки и Фирдоуси, Олегу стало досадно и горько на душе оттого, что такая красивая и глубоко чувствующая женщина досталась в жены грубому и примитивному человеку, каким является Урус-хан.

Статный, крепко сложенный, светловолосый рязанский князь произвел приятное впечатление на Гель-Эндам своими познаниями в татарском и персидском языках, знанием стихов Хафиза и мудрых изречений Саади.

Расспросив Олега о его умершей жене-татарке и о его нынешней супруге Евфросинье, дочери Ольгерда, Гель-Эндам пожелала узнать, надолго ли рязанский князь приехал в Сарай. Прекрасная персиянка не скрывала того, что ей хочется еще раз повидаться с Олегом.

— Скоро Урус-хан выступит в поход на Мамая, тогда я смогу выходить за стены дворца, который для меня хуже темницы, — сказала Гель-Эндам, протянув руку Олегу и глядя ему в глаза. — Мы сможем встречаться, князь, не в этих ужасных стенах, а где-нибудь за городом… Мы сможем оставаться наедине столько времени, сколько захотим.

Олег, взволнованный взглядом и прикосновением руки прекрасной Гель-Эндам, признался ей, что он собирался в обратный путь на Русь через два-три дня, но теперь ему совсем не хочется уезжать так скоро из Сарая. Олег сказал, что он, пожалуй, дождется в Сарае победоносного возвращения Урус-хана из похода. Ведь Урус-хан уверен, что поход против Мамая не будет долгим.

— Да, мой муж полон решимости на этот раз окончательно уничтожить Мамая и его войско, — сказала Гель-Эндам. — Он даже пригласил в Сарай поэтов из Ургенча и Бухары, которым надлежит сочинить поэму о его победе над Мамаем. Урус-хан собирается устроить состязание между поэтами и одарить щедрой наградой того из них, чья поэма окажется наиболее талантливой.

— Кто же удостоится чести выносить такое решение? — спросил Олег. — Сам Урус-хан?

— Главным судьей на этом поэтическом состязании буду я, — горделиво улыбнулась Гель-Эндам. И тут же негромко добавила: — А своим помошником в этом деле я назначаю тебя, князь. По облику ты — воин, но в душе — поэт. Я это поняла, услышав, с каким вдохновением ты читаешь изумительные газели и бейты знаменитого Хафиза.

«Газель» в переводе с арабского означает любовное стихотворение. Бейтом персы и арабы называют двустишия с одинаковым количеством слогов.

* * *

Несмотря на то, что при хане Узбеке ислам был объявлен официальной религией Золотой Орды, в Сарае проживало немало людей, верующих во Христа. Среди местных христиан подавляющее большинство составляли русские невольники, а также купцы с Руси и из Европы, каждый год в летнюю пору приезжавшие в Сарай по торговым делам. Среди татар христиан было немного.

Сарайским епископом был владыка Иоанн, человек суровый и прямолинейный. Помимо своих прямых обязанностей чтения проповедей и совершения священных обрядов в храме епископ Иоанн тайком занимался сбором денег для выкупа из татарской неволи рабов-славян. В этом начинании владыке Иоанну оказывал существенную поддержку московский митрополит Алексей, ежегодно отправлявший в Сарай своих гонцов с деньгами под видом странствующих монахов.

Митрополит Алексей был наперсником московского князя Дмитрия, когда тот занял отцовский стол в девятилетнем возрасте. Во многом благодаря покровительству и мудрым советам Алексея князь Дмитрий обрел ловкость и хватку в государственных делах. Ныне митрополит Алексей постарел и одряхлел, однако он по-прежнему является советником возмужавшего московского князя. Несмотря на преклонный возраст, митрополит Алексей не утратил ясности ума.

Олегу была ведома тайная деятельность епископа Иоанна. В недалеком прошлом Олег через своих рязанских купцов несколько раз передавал Иоанну серебро для выкупа из татарского рабства русичей, владеющих кузнечным, оружейным и камнерезным мастерством. Таких умельцев в Рязани всегда была нехватка. Находясь на южной окраине Руси, Рязанское княжество постоянно подвергалось набегам разбойных татарских орд. Степняки уводили в неволю в первую очередь девушек и молодых женщин, а также ремесленников. Немало ремесленного люда перебралось с рязанских земель в Московское княжество, в Суздаль и Владимир в поисках спокойной жизни.

Встретился с владыкой Иоанном и Олег, желая потолковать с ним о выкупе из неволи русичей, кто в прошлом был воином или боярским челядинцем. Олегу были нужны дружинники, владеющие татарским языком, знающие татарские обычаи и военные приемы ордынцев. Этих людей Олег собирался использовать не только в стычках с татарами, но и в посольских делах. Олег понимал, что Рязань не настолько сильна, чтобы на равных разговаривать с Ордой. Ему волей-неволей придется хитрить и изворачиваться, дабы расположить к себе очередного золотоордынского хана. Ныне Олег добился милости от Урус-хана, но надолго ли? После победы над Мамаем, если таковая случится, настроение Урус-хана может резко поменяться. К тому же Урус-хан может сложить голову в битве. Кто тогда станет его преемником на троне Золотой Орды?

Встреча Олега с епископом Иоанном произошла в Богородицкой церкви, расположенной в квартале Рабат, где обычно проживают торговцы с Руси. Здесь чуть ли не на каждом шагу были разбросаны постоялые дворы, обнесенные глинобитными изгородями. На окраине Рабата лежало и русское православное кладбище. Татары-мусульмане хоронили своих умерших на другом конце города возле мечети Меджид-аль-Наср.

Отстояв обедню в Богородицком храме рядом с местными прихожанами, среди которых были в основном русские невольники, Олег затем помолился Богоматери о ниспослании удачи Урус-хану в сражении с Мамаем. Епископ Иоанн, услышав молитву рязанского князя, пришел в негодование.

— Не пристало тебе, княже, просить у Владычицы Небесной победы для нечестивого Урус-хана, — сердито промолвил владыка, подступив к Олегу. — Мне ведомо, что ты точишь зуб на московского князя Дмитрия и ради торжества над ним готов лобызать сапоги Урус-хану. Этому выродку в облике человеческом! Дмитрий за всю Русь радеет, стремясь собрать все русские земли в кулак и сокрушить ненавистное татарское иго. Ты же, князь, лишь о своей Рязани печешься, не видя дальше своего носа. Сие мелко и недостойно тебя, славного отпрыска рода Ольговичей!

«От митрополита Алексея докатились до Сарая слухи о моей последней неудачной распре с московским князем, не иначе, — подумал Олег, нахмурив брови. Он окинул незаметным взглядом высокую широкоплечую фигуру епископа Иоанна в длинной до пола черной ризе, поверх которой на могучей груди священника находился большой серебряный крест, почти скрытый его густой длинной бородой. — Ишь, как зыркает! Ничего не скажешь, верного пса держит в Сарае митрополит Алексей. По всему видать, этот бородач готов в лепешку разбиться, блюдя интересы своих московских покровителей!»

— Чем это моя Рязань хуже Москвы? — проговорил Олег, отходя от иконостаса. — Рязань гораздо древнее Москвы и Владимира. Рязань уже была стольным градом, когда Москва превратилась из боярской усадьбы в княжеское сельцо. Князья рязанские большей доблестью себя покрыли в сечах с татарами по сравнению с московскими князьями, которые прославились своим заискиванием перед ордынцами и подлыми кознями против соседних князей. Всем ведомо, каким стяжателем и двурушником был Иван Калита, каким негодяем был его брат Юрий, погубивший руками татар тверского князя Михаила Ярославича и убивший плененного рязанского князя Константина Романовича. Что ты скажешь на это, владыка?

Олег поднял глаза на могучего епископа Иоанна, который был выше его на целую голову благодаря камилавке из черного бархата — цилиндрическому головному убору с плоским верхом и ниспадающей сзади на плечи и спину наметке — куску темной ткани, прикрепленному к верхней части камилавки.

— Не стану отрицать, княже, — сказал епископ Иоанн с печальным вздохом, — немало недостойных поступков было совершено Иваном Калитой и его братом Юрием. Скажу лишь, что Господь наказал их за это преждевременной смертью сыновей и внуков. Из рода Юрия Даниловича никого не осталось. Из потомков Ивана Калиты ныне здравствуют лишь двое — это Дмитрий, князь московский, и его двоюродный брат Владимир, князь серпуховской. Эти два птенца из Калитина гнезда покуда не запятнали себя неправедными делами.

— Ошибаешься, владыка, — тут же возразил Олег. — Иль запамятовал ты кое о чем, иль кривишь душой, чего епископу никак не пристало. Хочу напомнить тебе о том, как Дмитрий пригласил к себе в Москву тверского князя Михаила Александровича якобы для того, чтобы урядиться с ним о мире в присутствии митрополита Алексея. Князь Михаил приехал в Москву, поверив клятвенному заверению митрополита в своей неприкосновенности, и за свою несговорчивость на переговорах с Дмитрием угодил в темницу вместе со своей свитой. Хорошо в ту пору в Москве оказались Мамаевы послы, которые вступились за тверского князя. Испугавшись их угроз, Дмитрий выпустил из поруба Михаила Александровича и его бояр. Случилось это пять лет тому назад, когда Дмитрию было восемнадцать лет. — Олег криво усмехнулся, заметив тень неловкого смущения на лице сарайского владыки. — Вот и выходит, отец мой, что всяк кулик свое болото хвалит. Ты утверждаешь, что князь Дмитрий объят благими помыслами, желая избавить Русь от ордынского ига. Так и тверской князь того же желает, чем же он хуже Дмитрия? А то, что Михаил Александрович точит меч на Дмитрия, так его можно понять: надолго ему запомнилось московское «гостеприимство».

— Коль вспоминать все межкняжеские склоки и обиды, то эдак далеко зайти можно, аж до времен Всеволода Большое Гнездо, — проговорил епископ Иоанн. — Но к чему все это ворошить? Пора бы забыть отцовские и дедовские распри ради единой великой цели — свержения ига татарского.

— Ежели Дмитрий желает сплотить вокруг Москвы всех русских князей, то ему следует разговаривать с соседними великими князьями как с равными, не задирая нос перед ними, — промолвил Олег. — Что и говорить, Московское княжество ныне сильно как никогда. Однако же Тверь и Рязань тоже не кочки болотные. Пора бы Дмитрию это уразуметь.

На укоры владыки Иоанна, мол, зачем рязанский князь приехал в Сарай набиваться в данники к Урус-хану, если у него есть возможность вообще не платить дань в Орду, Олег заметил, что ведь и Дмитрий с недавних пор шлет дань Мамаю.

— Дмитрий водит Мамая за нос, княже, — возразил на это Иоанн. — Разве можно называть данью те подачки, которыми тешит Мамая московский князь. Тем самым Дмитрий задабривает Мамая, дабы тот не мешал ему заниматься насущными делами…

— О насущных делах Дмитрия мне хорошо известно, — язвительно произнес Олег. — Сначала Дмитрий отправил свои полки в поход на Тверь, потом он принудил новгородцев заключить с ним союз против литовцев и тверского князя, затем по приказу Дмитрия московская рать опустошила рязанские земли. И вот, уже этим летом Дмитрий успел успешно повоевать с Ольгердом под Любутском. Куда же в ближайшем будущем направит Дмитрий свое войско, снова на Тверь или опять против Рязани?

Епископ Иоанн завел речь о том, что он готов замолвить слово за Олега перед Дмитрием и митрополитом Алексеем. Только пусть и Олег проявит миролюбие и впредь не тревожит Московское княжество наскоками своей рати, не требует у Дмитрия вернуть ему Лопасню.

Олег сказал владыке Иоанну, что он будет только рад его посредничеству в затянувшейся распре между Москвой и Рязанью из-за Лопасни. Сам же про себя подумал: «Мне бы урядиться с Дмитрием о мире хотя бы на год, чтобы собраться с силами. А там увидим, чей черед садиться наперед! Будет и на моей улице праздник!»

Уже расставаясь с епископом Иоанном, Олег обратился к нему с просьбой подыскать среди русских невольников людей, знакомых с ратным делом, и поспособствовать их выкупу из рабства. Деньги на это дело Олег пообещал передать епископу через своего верного человека. Владыка Иоанн заверил Олега, что он исполнит его просьбу уже в ближайшие дни, мол, у него имеются на примете среди русских невольников и бывшие гридни, и даже боярские сыновья. «Дело сие богоугодное, князь, — сказал Иоанн. — Вызволяя христиан из тяжкой неволи, тем самым ты заслуживаешь от Господа прощение за свои прегрешения вольные и невольные».

Глава пятая

Гель-Эндам

Этот разговор произошел между Олегом и боярином Брусило спустя пять дней после ухода Урус-хана в поход на Мамая. Олег собирался в ханский дворец на очередную встречу с персиянкой Гель-Эндам, когда в его покои заглянул Брусило.

— Неразумно ты поступаешь, княже. Ох, неразумно! — с досадливым вздохом обронил боярин, плотно притворив дверь. — Урус-хану вряд ли понравится то, что ты в его отсутствие каждодневно наведываешься к любимой его супруге. Злые языки молчать не будут, князь. Вернется Урус-хан из похода и обрушит на тебя свой гнев. Не играл бы ты с огнем, княже!

Олег, облаченный в желтый половецкий кафтан с длинными рукавами и круглым воротом, расшитый на груди и плечах голубыми узорами в виде цветов и листьев, примерял перед бронзовым зеркалом то одну, то другую татарскую шапку. Ему приглянулась круглая тафья из голубой парчи. Примерив ее и так и эдак, Олег с удовлетворенным видом повернулся к Брусило, который примостился на скамье у стены.

Поймав на себе нахмуренный взгляд своего верного советника, Олег весь как-то поник и опустил руки.

— Конечно, ты прав, боярин, — промолвил князь, потупив очи. — Мне надлежит держаться подальше от этой красивой персияночки, дабы не прогневить Урус-хана. Ему непременно нашепчут о моих частых встречах с Гель-Эндам, любопытных глаз и ушей во дворце хватает. — Олег уселся на скамью рядом с Брусило и тяжело вздохнул. — Умом я все понимаю, но сердцу своему приказать не могу. Тянет меня к этой персиянке, ибо когда я с нею рядом, душа моя купается в тепле. Ни с одной женщиной мне не было так хорошо, как с Гель-Эндам.

— Неужто у вас дошло уже до постели, княже? — с беспокойством прошептал Брусило.

— Не тревожься, боярин, — сказал Олег, — до этого у нас с Гель-Эндам покуда не дошло. Ты пойми, эта персиянка пленила меня не столько своей красотой, сколько умом и одухотворенностью. Я чувствую все ее мысли и переживания, а она чувствует мое настроение, часто понимая меня без слов. Гель-Эндам дивная женщина! — Олег улыбнулся и восхищенно добавил: — Я-то думал, что таких женщин нет на свете, но, оказывается, есть.

— Сдурел ты, княже, вот что я тебе скажу, — проворчал Брусило тем же негромким голосом. — Пооблизывался на эту смазливую персиянку, и будет, пора и честь знать! Не ходи к ней больше! Послушай моего совета.

Однако Олег пропустил мимо ушей предостережения Брусило. В последние дни он жил тем счастьем, какое испытывал при встречах с Гель-Эндам. Олег встречался с красавицей персиянкой то в стенах дворца, то за его пределами, когда Гель-Эндам выезжала за город на конную прогулку.

— Помнишь мою первую жену-татарку, боярин? — молвил Олег, обняв Брусило за плечи. — Айкен была покладиста и недурна внешне, несмотря на раскосые глаза. Айкен и на ложе была хороша, скажу честно. А все же душа в душу я с ней не жил. Даже не знаю, любил ли я Айкен по-настоящему. Став моей женой, Айкен приняла веру христианскую, русский язык выучила, платья славянские носила, угождала мне во всем… Но полного душевного единения я с нею так и не достиг.

— Понять тебя можно, княже, — мягко заметил Брусило. — Ведь Айкен рожала тебе лишь дочерей, а ты ждал от нее сына-наследника.

— Нет, боярин, не в этом дело. — Олег прислонился спиной к глинобитной стене, завешанной узорным восточным ковром. — Просто в душе Айкен царила пустота, она же была безграмотна, хоть и являлась ханской дочерью. Мне и поговорить-то с ней было не о чем.

— Разве жена нужна для разговоров? — хмыкнул Брусило. — Жена должна за домом следить, детей рожать, рукодельничать. Грамота жене ни к чему. От грамотных жен одни хлопоты и неприятности. Вот, вторая твоя супруга, княже, не глупа и грамоте обучена, но ведь и с ней ты не живешь душа в душу. А ведь Евфросинья и внешне красива на диво, ничуть не хуже этой персиянки. По-моему, Евфросинья даже лучше, поскольку волосы у нее светлые и кожа белее, да и ростом она выше женки Урус-хановой.

— Ты же знаешь, какой злобный нрав у Евфросиньи, так что ее внешняя прелесть и грамотность тут ни при чем, — сердито проговорил Олег, бросив на Брусило недовольный взгляд. — Недаром говорят, ложка дегтя может испортить бочку меда. Евфросинья пошла со мной под венец по воле своего властного отца. Князь Ольгерд знал, что не люб я Евфросинье, но все же выдал ее за меня, поскольку ему нужна Рязань как союзница против Москвы. Ну и мне такой сильный союзник, как Ольгерд, тоже сгодится. Евфросинья понимает, что в этой политической игре она выступает как разменная монета. Потому-то Евфросинья ненавидит своего отца и злобствует против меня.

— Евфросинья Ольгердовна, конечно, не подарок, — промолвил Брусило, — однако она родила тебе троих сыновей и дочь. А посему, княже, не заслужила она того, чтобы ты греховодничал на стороне.

— Я же сказал тебе, боярин, что постельными утехами мы с Гель-Эндам не занимаемся, — повысил голос Олег. Упруго поднявшись со скамьи, он затянул на талии золоченый пояс. — И не гляди на меня с таким осуждением! Не тебе меня судить.

— Откель у тебя, княже, сей дорогой пояс? — заинтересовался Брусило. — Раньше я у тебя сего пояса не видал.

— Это подарок Гель-Эндам, — нехотя ответил Олег.

— Ну, коль эта персиянка тебе такие подарки дарит, княже, то можно не сомневаться, скоро дойдет у вас с ней и до греховных объятий, — произнес Брусило, сокрушенно качая косматой головой. — Гляди, князь, наживешь ты врага в лице Урус-хана! Иль мало тебе забот с враждебным московским князем?

Не желая продолжать этот разговор, Олег бесцеремонно выставил боярина Брусило за дверь.

* * *

Пройдя на женскую половину ханского дворца, Олег встретился с Гель-Эндам во внутреннем дворике. Персиянка сидела на подушках под легким навесом из голубой ткани с золотой бахромой. В трех шагах от нее на длинной низкой скамье восседали две юные служанки, развлекавшие свою госпожу игрой на чанге, персидском струнном музыкальном инструменте, и на двухструнной таджикской лютне-думбраке. Волосы одной из рабынь были черны, как вороново крыло. У другой невольницы косы были золотисто-желтого цвета. Черноволосую служанку звали Санжана. Золотистоволосую звали Фирузэ, что в переводе с персидского означает «бирюза». Так ее прозвали за темно-синие глаза.

Обе эти служанки были хорошо знакомы Олегу, поскольку они постоянно находились возле Гель-Эндам, исполняя все ее прихоти и капризы. Никто из прочих гаремных служанок не мог так угодить Гель-Эндам или же развеять ее плохое настроение, как это получалось у Санжаны и Фирузэ.

При появлении Олега Гель-Эндам махнула рабыням рукой, унизанной браслетами, веля им удалиться. Отвесив Олегу низкий поклон, Фирузэ и Санжана легкими тенями скользнули в низкий дверной проем с закругленным верхом, без стука затворив за собой дверцу, обитую узорными медными полосами. Эта дверь вела в комнаты прислуги. Другая дверь, более широкая и высокая, вела в покои Гель-Эндам. Третья дверь, откуда появился Олег, скрывала за собой проход на мужскую половину дворца.

— Князь, я пригласила тебя сюда по весьма приятному поводу, — сказала Гель-Эндам после обмена приветствиями с Олегом. — Двое из поэтов, приехавших из Хорезма для участия в поэтическом состязании, согласились прочесть для меня свои творения до возвращения моего мужа из похода. Скоро они будут здесь. — Поднявшись с мягких подушек, разложенных на небольшом деревянном возвышении, персиянка приблизилась к Олегу и негромко добавила с лукавой улыбкой: — Нравится ли тебе мой сегодняшний наряд, князь? Не кажусь ли я тебе нескромной в нем?

Гель-Эндам была одета по-домашнему в малиновую атласную безрукавку и светло-зеленые шелковые шаровары, удерживавшиеся на ее крутых бедрах узорным пояском. Из глубокого выреза безрукавки дерзко выглядывали белые полушария ее пышной груди. Голову персиянки венчала круглая шапочка из зеленой парчи, расшитая белыми узорами. Сзади к шапочке была прикреплена полупрозрачная кисея, ниспадавшая на спину Гель-Эндам. К левому нижнему краю шапочки был прицеплен витой шнурок с пушистой кистью на конце. Белоснежная шея знатной персиянки была украшена золотым ожерельем в виде монист с рубиновыми и изумрудными каменьями. Ее обнаженные гибкие руки были унизаны золотыми браслетами и кольцами, на некоторых из них тоже переливались драгоценные самоцветы.

Не отрывая своего взора от больших прекрасных очей Гель-Эндам, Олег чуть слышно произнес:

— Любой твой наряд тебе к лицу, о несравненная. Даже если ты предстанешь предо мной лишь с пояском на талии, босая и простоволосая, то и в таком наряде ты будешь неотразима, как сама Красота.

— О! — слегка зардевшись, прошептала Гель-Эндам, легонько наступив Олегу на ногу. — Похоже, князь, ты сейчас выдал свое сокровенное желание.

— Что толку в молчании, о божественная, — тихо промолвил Олег, — коль мои глаза все равно выдают меня. Разве не так?

— Так, — кивнула Гель-Эндам, отходя от Олега с видом озорного кокетства. Она и не скрывала того, как ей приятно сознавать, что этот сорокалетний русский князь пребывает во власти ее чар.

Гель-Эндам было двадцать пять лет. До встречи с Олегом она ни разу не испытывала сколько-нибудь сильного чувства к мужчине. До двадцати лет Гель-Эндам жила затворницей в доме отца, потом ее родитель умер. Отцовская родня отвезла Гель-Эндам из ее родного города Герата в Сыгнак, продав в гарем Урус-хана. Красота и чувственность Гель-Эндам пленили Урус-хана, ее образованность также произвела на него сильное впечатление. В отличие от Гель-Эндам Урус-хан не умел ни читать, ни писать. За пять лет супружеской жизни Гель-Эндам обрела стойкую неприязнь к Урус-хану, который был груб и неотесан, как мужлан, несмотря на свое ханское происхождение.

Близко познакомившись с Олегом, Гель-Эндам впервые в жизни почувствовала неукротимое сердечное волнение, не дававшее ей спать по ночам. В ней пробуждался сладостный трепет от устремленных на нее глаз Олега, от прикосновений его рук, когда они оставались наедине.

До встречи с Олегом ни с одним из мужчин Гель-Эндам не было так легко и хорошо. Порой Гель-Эндам овладевало сильнейшее желание поцеловать Олега или упасть к нему на грудь. Если при первой встрече с рязанским князем Гель-Эндам была в роскошном платье с широким подолом и длинными рукавами, укутанная золототканым покрывалом, то при каждой последующей встрече с Олегом Гель-Эндам позволяла себе наряжаться в такие одежды, которые могли бы выгодно подчеркнуть прелестные формы ее фигуры.

И вот сегодня Гель-Эндам осмелилась предстать перед Олегом в безрукавом кожухе с полуобнаженной грудью и в легких шароварах с небольшими овальными разрезами на бедрах. Охваченная любовным томлением Гель-Эндам поступала довольно безрассудно, не давая себе отчета в этом. Она даже не догадывалась, что ее безрассудство и желание понравиться Олегу бросаются в глаза ее прислуге. «Любовь к русскому князю лишает нашу госпожу разума! — шептались служанки между собой. — При Олеге наша госпожа забывает, что она замужняя женщина!»

Олег с любопытством разглядывал двух поэтов, которых Гель-Эндам принимала в этом же внутреннем дворике. Оба поэта были довольно молоды, не старше тридцати лет. Оба были одеты изысканно, даже вычурно. Одного из поэтов звали Кашафеддин, но Гель-Эндам называла его по-приятельски Кашаем, явно благоволя ему.

Кашафеддин был высок и строен, как кипарис. У него были густые вьющиеся волосы, черные, как антрацит. Его безбородое лицо с тонкими темными усиками сияло благородной красотой. На нем был чапан из узорчатого шелка, повязанный оранжевым кушаком. Из широких рукавов чапана выглядывали белые облегающие рукава тонкой нижней рубашки. На ногах у красавца Кашафеддина были сафьянные башмаки-чувяки. Круглая оранжевая шапочка на голове Кашафеддина была украшена жемчужными нитями, его тонкие пальцы были унизаны золотыми кольцами.

Другого поэта звали Хайбуллой. Он был невысок ростом и плотного телосложения. В отличие от белолицего Кашафеддина Хайбулла был смугл, у него был нос с горбинкой и маленькая бородка клинышком. Свои смоляные усы щеголь Хайбулла завивал горячими щипцами, поэтому их длинные кончики торчали по краям его рта, как рога буйвола. Хайбулла был облачен в синий бекасамовый чекмень, расшитый золотыми нитками по вороту, на груди и на обшлагах рукавов. Из-под чекменя выглядывали его светло-желтые шаровары, заправленные в короткие сапоги с загнутыми носками. Коротко подстриженную квадратную голову Хайбуллы венчала тюбетейка из плотной голубой ткани, расшитая разноцветными звездами.

Оба поэта держали в руках свернутые в трубку длинные бумажные листы, на которых были записаны их стихотворные оды в честь Урус-хана.

Гель-Эндам представила поэтам рязанского князя, пояснив при этом, что Олег не хуже нее разбирается в восточной поэзии и свободно разговаривает на персидском языке. «А посему, друзья мои, вам надлежит произвести благоприятное впечатление своим творчеством не только на меня, но и на князя Олега», — с обворожительной улыбкой добавила Гель-Эндам.

Поэты подбросили монету, чтобы выяснить, кому из них приступить к чтению первым. Жребий выпал красавцу Кашафеддину.

Гель-Эндам и Олег сидели на подушках под полотняным навесом, рядом с ними пристроился на скамье крепыш Хайбулла. Кашафеддин вышел на озаренное солнцем место посреди двора и, приняв горделивую позу, стал громко и нараспев читать свою поэму.

По жанровой окраске поэма Кашафеддина представляла собой касыду, то есть огромный стих, состоящий из бейтов на одну рифму и разделенный на три смысловые главы. В первой части Кашафеддин кратко коснулся молодости Урус-хана, его первых военных походов под началом его отца хана Чимтая. Во второй части Кашафеддин красочно описал восшествие Урус-хана на трон Синей Орды и его женитьбу на прекрасной Гель-Эндам. Третья часть касыды Кашафеддина была полностью посвящена восхвалению Гель-Эндам и пламенной любви к ней Урус-хана, который, отправляясь в поход на Золотую Орду, взял дивную персиянку с собой, поскольку не мог выносить долгую разлуку с ней.

Олегу очень понравился стиль и слог Кашафеддина, который обладал несомненным талантом к стихосложению. Все смысловые ударения в касыде Кашафеддина были выстроены с поразительной стройностью, радуя слух красотою рифмованных стоп. У поэмы Кашафеддина имелся всего один изъян — образ красавицы Гель-Эндам заслонял в ней фигуру Урус-хана. Видимо, Кашафеддин был тайно влюблен в Гель-Эндам. А может, он таким образом старался расположить к себе супругу Урус-хана, зная, что именно от нее будет зависеть, кому достанется победа в поэтическом состязании.

Гель-Эндам с благосклонной улыбкой на устах похвалила Кашафеддина, когда тот дочитал до конца свою касыду. «Я и раньше была высокого мнения о себе, но после твоих стихотворных восхвалений моей красоты, Кашай, у меня просто закружилась голова!» — сказала персиянка.

Кашафеддин отвесил поклон Гель-Эндам и отошел в сторонку, уступив место Хайбулле.

Голос у Хайбуллы был не такой сильный, как у Кашафеддина, поэтому он расположился поближе к Гель-Эндам и Олегу. Читая свою оду, Хайбулла заметно волновался, отчего на его лице выступили красные пятна.

Поэма Хайбуллы была выстроена в жанре масневи, в котором героические мотивы превалируют над лирическо-романтическими темами. Масневи в переводе с арабского означает «сдвоенный». Основой масневи является двустишие-бейт со смежной рифмой. Поэма-масневи выстраивается из множества двустиший, каждое из которых имеет свою рифму. Для восхваления ханов и полководцев жанр масневи имеет явные преимущества над касыдой. Недаром знаменитая поэма Фирдоуси «Шах-наме» была написана в стиле масневи.

Подражая Фирдоуси, Хайбулла изобразил Урус-хана в своей поэме эдаким непобедимым воителем, схожим с легендарным витязем Рустамом. Вся хвалебная ода Хайбуллы состояла из описаний походов и сражений Урус-хана. Завершающим эпизодом поэмы было описание разгрома Мамаевых войск храбрыми туменами Урус-хана.

Поэма Хайбуллы была гораздо длиннее касыды Кашафеддина, и по своему смысловому содержанию она имела явное преимущество, так как личность Урус-хана занимала в ней центральное место.

Олег по глазам Гель-Эндам понял, что поэма Кашафеддина ей больше понравилась, но первенство в этом творческом состязании она все же оставляет за Хайбуллой, отдавая должное его поэтическому мастерству. Все-таки темой для поэм было прославление непобедимого Урус-хана. Олег тоже высказался в поддержку Хайбуллы, когда Гель-Эндам пожелала узнать его мнение.

Хайбулла расплылся в самодовольной улыбке, когда Гель-Эндам вручила ему, как победителю, прекрасное перо из хвоста павлина.

— Это еще не окончательная победа, друг мой, ведь настоящее поэтическое состязание впереди, когда Урус-хан вернется из похода и когда все приехавшие в Сарай поэты представят свои творения, — сказала Гель-Эндам Хайбулле. — Однако твой сегодняшний успех говорит о том, что ты славно потрудился над своей поэмой и станешь серьезным соперником для остальных поэтов, которые еще не закончили свои оды.

Кашафеддин не смог скрыть своего огорчения тем, что Гель-Эндам отдала первенство в этом споре не ему, а Хайбулле. Схватив со скамьи лютню-думбрак, Кашафеддин заявил, что помимо касыды он сочинил еще песню в честь Урус-хана.

— Прекрасная госпожа, позволь мне исполнить эту песню здесь и сейчас, — умоляюще промолвил Кашафеддин.

Гель-Эндам милостиво кивнула ему.

Усевшись на скамью, Кашафеддин чистым протяжным голосом запел песню о быстром соколе, который, летая высоко в небесах, стремительно настигает уток и чирков, подобный молнии. Угодив в силок охотника, гордый сокол стал жить в юрте Урус-хана, который любил выезжать с ним на утиную охоту. Стремительный полет сокола, разящие удары его клюва и когтей вдохновили Урус-хана на военные подвиги. С младых лет наблюдая за быстрокрылым соколом, Урус-хан стал таким же неудержимым и непобедимым воителем.

Песня Кашафеддина была прервана самым неожиданным образом. Во внутренний дворик стремительно вбежал дворецкий Байсункур, смуглолицый и рыжебородый. На его одутловатом лице с темными выпуклыми глазами было выражение смятенной растерянности. Длинный полосатый халат на дворецком был испачкан в пыли. Судя по всему, он где-то споткнулся и упал, когда бежал сюда.

— Только что прибыл гонец, госпожа, — задыхаясь, выкрикнул Байсункур. От волнения он даже не поклонился Гель-Эндам. — Гонец привез ужасные вести! Урус-хан разбит Мамаем!

Гель-Эндам стремительно вскочила с подушек.

— Жив ли Урус-хан? — побледнев, спросила она.

— Неизвестно, госпожа, — ответил дворецкий, утирая пот со лба и поправляя чалму на своей голове.

— Кто же послал вестника в Сарай? Разве не мой муж? — вновь спросила Гель-Эндам.

— Гонца прислал Кутлуг-Буга, — проговорил Байсункур. — Все войско Урус-хана рассеяно по степям, многие военачальники убиты или угодили в плен. Кутлуг-Буга сам чудом ушел от опасности, воины Мамая гнались за ним по пятам.

Кутлуг-Буга являлся старшим сыном Урус-хана. Он был рожден Урус-хану его первой женой, которой ныне уже не было в живых.

— Гонец поведал также, что Кутлуг-Буга не собирается оборонять Сарай от Мамая, — продолжил Байсункур. — Кутлуг-Буга намерен собрать рассеявшиеся тумены своего отца и идти за реку Яик, чтобы занять ханский трон в Сыгнаке.

— Что же нам тогда делать? — промолвила Гель-Эндам, побледнев еще больше.

— Госпожа, всем нам нужно как можно скорее покинуть Сарай и догнать отряды Кутлуг-Буги возле переправы через Яик, — сказал Байсункур. — Я уже отдал распоряжения слугам и конюхам собираться в дорогу. Госпожа, тебе и твоим служанкам тоже надо спешно укладывать вещи в сундуки и походные сумы. Конница Мамая уже мчится к Сараю! Коль мы промешкаем, то угодим в лапы к Мамаю! — Дворецкий взглянул на Олега и добавил: — Князь, тебе тоже лучше поскорее уйти из Сарая. Мамай не пощадит тебя, когда узнает, что ты хотел заручиться дружбой Урус-хана.

Олег без промедления покинул ханский дворец, даже толком не попрощавшись с Гель-Эндам. Известие о поражении Урус-хана ввергло его в некоторую оторопь. Рязанский князь чувствовал себя игроком, ставка которого оказалась битой. А ведь с этой ставкой Олег связывал большие надежды для укрепления своего княжества.

Слух о том, что Урус-хан разбит Мамаем, стремительно разлетелся по всему Сараю. Огромный город загудел, как растревоженный улей. Богатые горожане и приезжие купцы торопились убраться из Сарая куда подальше. Улицы Гулистана были забиты крытыми повозками, в которых сидели женщины и дети, мулами и верблюдами, груженными кладью, мужчинами в дорожной одежде, сидящими верхом на конях. Проталкиваясь сквозь эту толчею, Олег и двое его слуг с немалым трудом добрались до дома эмира Бухтормы.

Увидев во дворе дома две повозки и вьючных лошадей, Олег мигом смекнул, что Бухторма и его домочадцы тоже собрались покинуть Сарай.

— Что станем делать, княже? — проговорил боярин Брусило, едва увидев Олега. — Бухторма и его семья собрались ноги уносить из Сарая.

— Пора и нам отчаливать отсель, боярин, — сказал Олег. — И поживее, а иначе без голов останемся! По слухам, Мамай уже близко.

Олеговы челядинцы торопливо толкали в мешки и сундуки съестные припасы и пожитки, бегая по комнатам и топая сапогами. На первом этаже дома также стоял шум от мечущихся слуг и сердитых окриков Бухтормы, его жен и нукеров.

Переодеваясь из нарядной одежды в дорожную, Олег слышал у себя за спиной ворчанье боярина Громобоя:

— Вот за каким хреном мы притащились сюда, а? Кланялись в пояс Урус-хану, роздали кучу даров ему и приближенным его — и все напрасно! Где теперь Урус-хан? Его поди и в живых-то уже нету. Как теперь перед Мамаем оправдываться будем? Мамай все едино проведает о том, что послы из Рязани побывали у злейшего недруга его. Ведь говорил я, что не следует ехать в Орду, покуда не станет ясно, кто здесь окончательно возьмет верх, Урус-хан или Мамай.

— Не зуди над ухом, боярин! — бросил Громобою Олег, застегивая плащ у себя на левом плече. — Авось уцелел в сече Урус-хан. Мамай сегодня победитель, а завтра он небось побежит от Урус-хана без оглядки, ведь такое уже бывало.

— С «авосем» и «небосем» удачу за хвост не поймаешь, княже, — не унимался Громобой. — В политике, как и на войне, рассчитывать нужно на то, что есть сейчас, и не тешить себя грядущими счастливыми переменами, кои могут и не наступить.

Одного из своих гридней Олег отвел в сторону и повелел ему остаться в Сарае. Этого дружинника звали Тихомилом. Он был ловкий малый, прекрасно владеющий любым оружием, бегло говоривший на нескольких языках, в том числе и на татарском.

— Пробудешь в Сарае до осени, проследишь, чем вся эта заваруха закончится, — молвил Олег Тихомилу. — Не верю я в то, что Мамай надолго утвердится в Сарае. Он ведь не ханских кровей. Кроме того, передашь это серебро владыке Иоанну. — Олег вручил дружиннику небольшой кожаный мешочек, туго набитый серебряными монетами. — Владыка обещал мне похлопотать о выкупе на волю кое-кого из русских рабов. Ты уж постарайся, друже, доставить в Рязань этих выкупленных на свободу невольников живыми и здоровыми. Ну и сам, конечно же, должен вернуться ко мне целым и невредимым! Ибо заменить мне тебя некем. Уразумел? — Олег погрозил гридню пальцем.

— Уразумел, княже, — промолвил Тихомил с еле заметной добродушной ухмылкой. Ему уже доводилось в прошлом выполнять трудные и опаснейшие поручения своего князя, рискуя головой.

Солнце было еще высоко в безоблачном небе, когда четыре крутобокие рязанские ладьи отчалили от пристани Сарая. Гребцы налегали на весла, преодолевая сильное течение широкой могучей реки.

Вместе с рязанскими ладьями отправились в путь и многие другие суда: одни шли быстро и ходко вниз по течению к дельте Волги, другие тянулись медленными вереницами против течения, двигаясь к верховьям Волги.

Глава шестая

Боярин Клыч

Отправляясь в Сарай, Олег оставил Рязань на попечение своей супруги Евфросиньи Ольгердовны, дабы потешить ее властолюбие. Главным советником при княгине был назначен Олегом же боярин Клыч Савельич, дотошность и сварливость которого давно стали притчей во языцех. Никто из рязанских бояр не осмеливался с таким упрямством доказывать свою правоту в спорах с Олегом, как это постоянно делал Клыч Савельич. Со стороны могло показаться, что между Олегом и Клычом Савельичем не затихает некая подспудная вражда, что эти двое давно и сильно недолюбливают друг друга. Однако эта видимость была обманчивой. На самом деле Олег полностью доверял Клычу Савельичу, зная, что этот человек не способен на подлость и предательство.

Вернувшись в Рязань из Сарая, Олег обнаружил, что его властная супруга уехала в Литву, забрав с собой трехлетнюю дочь Анастасию.

— Евфросинья хотела было забрать с собой и княжича Федора, но я не позволил ей этого, — молвил Олегу боярин Клыч, отчитываясь перед ним за все, что случилось в Рязани в его отсутствие. — Также не разрешил я Евфросинье руку в казну запустить. Евфросинья намеревалась одарить отца и братьев подарками дорогими, но я сказал ей, мол, муж ее и так изрядно потратился, меча бисер перед ордынскими свиньями, поэтому лишних денег в казне нету. Не обеднеет Ольгерд и без наших подарков.

— Представляю, как обиделась на тебя Евфросинья, — усмехнулся Олег, оглядывая свои теремные покои, которые показались ему низкими и тесными после просторных чертогов ханского дворца в Сарае.

Олег переходил из светлицы в светлицу, нагибая голову в невысоких дверных проемах. Клыч Савельич, не отставая, шел за ним. Их беседа происходила на ходу.

— Супруга твоя, княже, обругала меня разными срамными словами, повторить кои у меня язык не повернется, — с невозмутимым видом молвил Клыч Савельич. — Впрочем, ничего иного я от Евфросиньи не ожидал, поэтому ничуть не удивился такому ее поведению.

Задержавшись перед деревянными ступенями, ведущими на второй ярус терема, Олег обернулся к Клычу Савельичу и спросил:

— А чего это Евфросинья вдруг сорвалась с места и в Литву укатила? С чего это вдруг?

— После того, как Ольгерд и московский князь заключили перемирие под Любутском, литовская рать отошла к реке Угре и встала там станом, — ответил Клыч Савельич. — Ольгерд созвал на Угру русских князей из верхнеокских городов, желая прощупать их настроение. Кое-кто из них не пожелал воевать с Москвой на стороне Литвы. Это и озаботило старика Ольгерда. Литовский гонец приезжал и в Рязань. Поскольку тебя, княже, дома не было, я дал литовскому гонцу от ворот поворот. Евфросинья же вдруг заявила, что она желает повидаться с отцом и братьями, живо собралась в дорогу и уехала, взяв с собой дочь.

На Угре литовское войско простояло две недели. Потом Ольгерд ушел в Смоленск, а оттуда к себе в Литву. С Угры Евфросинья прислала вестника с известием, что отправится в Вильно вместе с отцом.

— Надолго ли Евфросинья отправилась в Вильно? — опять спросил Олег, поднимаясь в верхние покои по скрипучим буковым ступеням.

— Об этом Евфросинья меня не известила, княже, — сказал Клыч Савельич, шествуя по лестнице вслед за Олегом.

Для обсуждения самых насущных забот Олег, по своему обыкновению, собрал на совет своих ближних бояр. Прежде всего, Олег поведал своим старшим дружинникам о разгроме Урус-хана Мамаем.

— Что теперь делать, бояре? Ехать ли мне на поклон к Мамаю? — сказал Олег. — Жду вашего совета.

Бородатые степенные мужи в длинных одеяниях обеспокоенно заерзали на скамьях, переговариваясь между собой негромкими тревожными голосами.

— Кто желает высказаться первым? — громко спросил Олег, восседавший на дубовом троне с резными подлокотниками в виде бегущих пардусов.

Князь был облачен в красный кафтан и красную парчовую шапку с опушкой из меха выдры. На ногах у него были красные сапоги.

Багряные лучи вечерней зари, проливаясь в просторное помещение через высокие узкие окна, ложились зловещими темно-рубиновыми отсветами на деревянный пол и на бревенчатые стены гридницы. Боевые топоры, мечи, щиты и секиры, развешанные на одной из стен, в лучах закатного солнца переливались металлическим блеском.

Первым, как всегда, заговорил Клыч Савельич.

— Вся эта затея с поездкой к Урус-хану мне с самого начала была не по душе. Присутствующие здесь бояре не дадут мне солгать. — Клыч Савельич, поднявшись со своего места, плавным жестом руки обвел всех княжеских советников. — Мои здравые доводы, помнится, потонули в угодливых речах тех бояр, кто, не имея своего мнения, готов всегда и во всем поддакивать нашему князю. Меня постоянно обвиняют в том, что я все время предрекаю беду, что своим карканьем я то и дело притягиваю различные напасти на Рязанское княжество. Но ведь кроме предсказаний худшего я также даю советы, как избежать той или иной беды. Неужели так трудно внять здравому совету?

Клыч Савельич умолк и взглянул на князя. Обратились на князя взоры и всех остальных бояр.

— Каков же твой совет будет на сей раз? — хмуря брови, проговорил Олег, встретившись взглядом с боярином Клычем. — Признаю свое недомыслие, друже. Не следовало мне ездить к Урус-хану.

— Твое недомыслие дороговато обошлось казне нашей, княже, — ворчливо обронил Клыч Савельич.

— Ты молви по делу, не томи душу! — резко вымолвил Олег. — Иль ты ждешь, чтоб я на коленях пред тобой ползал!

— Совет мой такой, княже, — промолвил Клыч Савельич, пригладив свою русую бороду. — К Мамаю не езди, милости от него тебе уже не дождаться. Лучше отправь послов к московскому князю и заключи с ним прочный союз против татар. За Дмитрием Ивановичем ныне сила великая! Ни суздальский, ни тверской великие князья тягаться с ним не могут. Тесть твой Ольгерд тоже обломал зубы о московские мечи и копья. Опираясь на Москву, окрепнет и Рязань.

— А как же быть с Лопасней? — сердито прищурился Олег. — Неужто присоветуешь окончательно уступить ее московлянам?

— Пусть Дмитрий владеет Лопаснью, то небольшая для нас потеря. — Клыч Савельич небрежно махнул рукой. — Для нас важнее, чтоб московские полки пришли к нам на подмогу в случае татарской напасти. Дмитрию дружественный союз с Рязанью тоже выгоден, ведь наши земли являются щитом для его владений от набегов из Степи.

— Благодарю за совет, боярин, — проговорил Олег, в голосе которого прозвучали нотки уязвленного самолюбия. — Не хватало мне набиваться в союзники к мальчишке Дмитрию! Ценой Лопасни покупать мир с ним!

— Неужто кланяться Урус-хану приятнее, княже? — язвительно усмехнулся Клыч Савельич. — И какую же выгоду ты получил от этого?

Олегу было неприятно и досадно выслушивать упреки Клыча Савельича, но ему приходилось терпеть это, поскольку правота была на стороне боярина.

«Что и говорить, впустую я потратил и время и немалые богатства, съездив в Сарай, — мрачно размышлял Олег наедине с самим собой после окончания совета. — Понадеялся я на могущество Урус-хана, а остался ни с чем. Все верно предсказывал мне боярин Клыч, отговаривая меня от поездки к Урус-хану. Где теперь искать союзников против Москвы? На кого мне опереться в противостоянии с мальчишкой Дмитрием?.. От Ольгерда проку никакого. Муромский князь войны с Москвой страшится пуще огня. Тарусский князь давно уже в рот Дмитрию глядит, спешит к нему с дружиной по первому зову. Мещерский князек в распрях с мордовой увяз, ему не до моих тревог и забот. Что же, остается уповать на поддержку зятя Салахмира, засевшего в Казани удельным правителем. И еще, надо бы покрепче привязать к своему стремени пронского князя Даниила Ярославича. У него ведь сынок уже возмужал, а у меня старшая дочь на выданье! Зашлю-ка я сватов в Пронск!»

Пронском владела младшая ветвь рязанских Ольговичей. Пронские князья пытались обособиться от Рязани еще во времена Батыя, но тогда у них не хватило сил для этого. Рязанские князья хоть и понесли тяжелейший урон от Батыева нашествия, тем не менее им удалось собрать в кулак свое княжество, не допустив его распада на разрозненные уделы. При Иване Коротополе, отце Олега, пронские князья смогли, наконец, обрести независимость от Рязани. А воинственный пронский князь Владимир Ярославич даже стал претендовать на великий рязанский стол. Опираясь на поддержку из Москвы, Владимир Ярославич сумел-таки сесть князем в Рязани после поражения Олега от московлян в битве при Скорнищеве. Однако торжество Владимира Ярославича было недолгим. Не прошло и трех месяцев, как Олег отбил обратно отцовский трон, пленив Владимира Ярославича. Не желая присягать на верность Олегу, Владимир Ярославич предпочел умереть от голода в темнице.

Смерть Владимира Ярославича сильно ухудшила и без того натянутые отношения между Московой и Рязанью. Олег посадил князем в Пронске покорного ему Даниила Ярославича, родного брата умершего в заточении Владимира Ярославича. Князь Даниил был человеком безвольным и бесталанным, он совершенно не годился ни на великие, ни на малые дела. Московский князь понимал, что Даниил будет во всем послушен воле Олега Ивановича, и не собирался мириться с этим. Дмитрий до поры до времени приютил у себя в Москве сыновей покойного Владимира Ярославича.

Глава седьмая

Евфимия

От первой жены-татарки, умершей до срока, у Олега остались две дочери, ладные и пригожие. Старшую звали Евфимией, младшую — Агриппиной. Сестры хоть и являлись родными по крови, однако внешне сильно отличались одна от другой. Евфимия имела темные волосы и черные слегка раскосые глаза, опушенные длинными изогнутыми ресницами. Она была стройна и гибка, как молодая ракита. В тонких чертах лица Евфимии было больше сходства с отцом-русичем, нежели с матерью-татаркой.

Агриппина была светловолоса и голубоглаза, при этом она сильно смахивала на татарку, благодаря миндалевидному разрезу своих очей, длинным плавно изогнутым бровям пшеничного цвета и заметно выступающим скулам. По сравнению со старшей сестрой, Агриппина была чуть ниже ростом и имела более округлые формы тела.

Отличались сестры и по своему характеру. Евфимия ко всему подходила со спокойной рассудительностью, никогда не повышала голос, не давала волю слезам, не закатывала капризы. Любознательная от природы Евфимия рано выучилась читать и писать не только по-славянски, но и по-гречески. Помимо чтения книг Евфимия также обожала ездить верхом, кататься на лодке по реке и удить рыбу. В Евфимии порой проступало что-то мальчишеское, когда она стреляла в цель из лука или неслась галопом на горячем скакуне с развевающимися волосами.

Агриппина была крайне любопытна, но к знаниям она не тянулась. Лишь к двенадцати годам она с грехом пополам научилась русской грамоте. Причем писала Агриппина корявым почерком и со множеством ошибок, а читала по складам. Будучи более изнеженной и ленивой, Агриппина не умела плавать, кое-как держалась в седле, предпочитая ездить в повозке. Любимыми занятиями Агриппины было объедаться сладостями и красиво наряжаться. Агриппина была очень обидчива и плаксива. Старшую сестру Агриппина недолюбливала, поскольку видела, что та является отцовской любимицей.

Узнав, что отец собирается выдать Евфимию замуж за сына пронского князя, Агриппина несказанно обрадовалась этому известию. Значит, совсем скоро Евфимия уедет насовсем из отцовского терема в Пронск. В отсутствие Евфимии все отцовское внимание достанется ей, Агриппине.

Евфимия же отнеслась к тому неизбежному, что ожидает всякую девушку, без особой радости. Она понимала, что когда-нибудь это событие настанет, и даже мысленно готовилась к этому, представляя себе своего жениха и первую встречу с ним. Евфимии хотелось верить в то, что ее суженым станет умный и мужественный юноша, во многом похожий на ее отца. Узнав, что ей предстоит идти под венец с Владимиром, сыном пронского князя Даниила Ярославича, Евфимия расстроилась. Ей уже доводилось встречаться с княжичем Владимиром, который частенько наведывался в Рязань вместе со своим отцом. Владимир был красив и статен, но при этом он был грубоват и примитивен во всех своих суждениях. Во Владимире не наблюдалось ни малейшего проблеска глубокого ума, ни тяги к книжному чтению, ни желания изучить греческий или латынь…

Евфимия намекнула было отцу, что в жены Владимиру более годится Агриппина, мол, у этих двоих так много общего, словно Господь изначально создал их друг для друга.

«Владимир, конечно, увалень и недотепа, это верно, — сказал Олег Иванович своей старшей дочери. — Пожалуй, Грапа была бы Владимиру более под стать. Однако мне нужно, чтобы рядом с Владимиром находилась умная голова, которая не позволит ему наломать дров и предать мои интересы. Вот почему супругой Владимира должна стать ты, Фима. Отец Владимира правитель никудышный, все вокруг это понимают. Когда-нибудь пронским князем станет Владимир. Дабы звезда Владимира взошла высоко и не погасла до срока, во многом будет зависеть от тебя, Фима. Тебе придется управлять Пронским уделом, ненавязчиво подталкивая Владимира к принятию более продуманных решений. Вот что тебе предстоит в будущем, дочь моя!»

Евфимия сильно любила отца, с ним у нее всегда были самые доверительные отношения, поэтому она была готова на все, дабы выполнить его волю и принести наибольшую пользу Рязанскому княжеству.

Свадьба Владимира и Евфимии состоялась в Пронске в начале осени, когда только-только начала желтеть листва на деревьях.

Даниил Ярославич, свекр Евфимии, всю жизнь ненавидел своих родных братьев, Георгия и Владимира. Первого Даниил Ярославич ненавидел за то, что тот никогда не довольствовался малым, всегда и во всем стремясь добиваться наибольшей выгоды. Второго Даниил Ярославич люто недолюбливал за его смелость и гордыню. Нарушив родовой уклад, Владимир Ярославич отнял пронский стол у Даниила Ярославича, за которым было старшинство. Оба брата Даниила Ярославича, благодаря своим личным качествам, сумели добиться немалых высот в иерархии здешних Ольговичей. Георгий Ярославич утвердился князем в Муроме, по закону не имея на то никаких прав. Муромом владела троюродная родня пронских Ольговичей. Владимир Ярославич и вовсе высоко взлетел, заняв рязанский стол с помощью московской рати.

Когда Георгий Ярославич пал в сражении с мордвой, то никто не радовался так бурно его гибели, как Даниил Ярославич, неизменно завидовавший успехам старшего брата. Еще большую радость у Даниила Ярославича вызвала смерть Владимира Ярославича, так как это позволило ему сесть князем в Пронске. У самого Даниила Ярославича не хватило бы ни храбрости, ни ратных сил, чтобы изгнать из Пронска сыновей покойного Владимира Ярославича. В этом ему помог рязанский князь Олег Иванович, заинтересованный в том, чтобы Пронск тяготел не к Москве, а к Рязани.

Сидя князем на пронском столе, трусоватый Даниил Ярославич постоянно оглядывался на Рязань, не смея и шагу ступить без одобрения Олега Ивановича. Сильнее всего Даниил Ярославич опасался своих племянников, нашедших приют у московского князя. Потому-то он с превеликой охотой сочетал законным браком своего старшего сына Владимира с Евфимией, дочерью Олега Ивановича. Этот брак стал для Даниила Ярославича неким залогом того, что Олегова дружина придет к нему на помощь в случае любой вражеской напасти.

* * *

За окнами, забранными стеклянными ячейками в виде пчелиных сот, буйствовал сильный юго-восточный ветер, под напором которого стонали и скрипели могучие дубы, клены и вязы в парке, примыкавшем ко княжеским хоромам. На дворе была глубокая ночь.

Ложница была освещена неярким светом небольшого масляного светильника, заправленного льняным маслом. Одинокий желтоватый язычок пламени то вытягивался кверху, чутко улавливая напористое дыхание ветра, пробивавшееся сквозь щели в оконных рамах, то начинал колыхаться и трепетать, как бабочка, угодившая в паутину. Светильник, слепленный из глины в виде лебедя, стоял на столе, рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплете.

У бревенчатой стены стояла широкая кровать на массивных деревянных ножках. Поверх смятого одеяла сидела Евфимия в длинной белой сорочице из тонкой ткани. Ее лицо было задумчиво и печально. Медленными ленивыми движениями она расчесывала костяным гребнем свои распущенные по плечам волосы. В свете масляной лампы обнаженные руки Евфимии казались еще белее на фоне ее густых темно-каштановых волос.

Невеселые думы одолевали Евфимию. Прошло всего восемь дней ее супружеской жизни, а она уже полна самых горьких разочарований. В свои семнадцать лет Евфимия еще плохо разбиралась в людях. Ей казалось, что люди с приятной внешностью непременно должны обладать и прекрасными душевными качествами. До своей свадьбы Евфимия была уверена, что супружеские узы должны возвышать мужчину и женщину, пробуждать в них порядочность и взаимное уважение. И вот, минула всего одна неделя ее замужества, а Евфимия уже чувствует себя самой несчастной на свете.

Двадцатилетний Владимир, ее суженый, был так прекрасен в своем богатом наряде на свадебном торжестве. С каким достоинством держался Владимир, сидя за пиршественным столом рядом с Евфимией, одетой в белое платье новобрачной. В первую брачную ночь Владимир был необычайно нежен и ласков с Евфимией. Свадебное застолье и ночь после него остались единственным приятным воспоминанием Евфимии о своем замужестве. Потом начался дикий непрекращающийся кошмар.

Едва Олег Иванович и его свита уехали обратно в Рязань, как Владимира словно подменили. Во все последующие дни и ночи Владимир был пьян или сильно навеселе. Шумные застолья в княжеском тереме продолжались, хмельной мед и греческое вино текли на них рекой. По причине свадьбы своего старшего сына, Даниил Ярославич обложил живущих в Пронске купцов особым винным налогом.

Более всего Евфимию угнетало то, что ее свекр Даниил Ярославич не только не пытается пресекать чрезмерное увлечение Владимира хмельным питьем, но и сам подает ему в этом дурной пример. Евфимии уже не единожды приходилось самой чуть ли не силой уводить пьяного Владимира с застолья и укладывать его спать. Так было вчера вечером, и позавчера было так же, и три дня тому назад… Возможно, что и этой ночью Евфимии опять придется уводить Владимира за руку с затянувшегося пира. Впрочем, Владимир дал ей честное слово, что он больше не станет напиваться вина сверх меры.

«Похоже, сильной волей мой муж не обладает, — подумала Евфимия, раздраженным жестом отшвырнув гребень. — Он наверняка уже пьян, как свинья! Коль я сама не вытащу Владимира из этого сборища гуляк, он будет пьянствовать до утра. Господи, почто в таком статном и крепком молодце такая безвольная душонка?»

Решительно поднявшись, Евфимия быстро натянула на себя длинное платье из аксамита, надела на ноги чиры из мягкой кожи, завязала свои длинные волосы в узел на затылке, после чего покрыла голову белым платком с красными узорами. Евфимии очень не хотелось появляться в гриднице, где сейчас продолжалось пиршество, но она помнила отцовское наставление, поэтому все-таки заставила себя покинуть опочивальню в этот поздний час.

При расставании Олег Иванович оставил наказ Евфимии, дабы она была готова к тому, что ей придется стать для Владимира не только женой, но зачастую и нянькой. «Чем большую заботу ты станешь проявлять о Владимире, тем крепче и вернее привяжешь его к себе, — сказал Олег дочери, оставшись наедине с ней. — Теперь, Фима, во многом от тебя будет зависеть, останется ли Владимир верен союзу с Рязанью, когда сядет князем в Пронске. Поэтому начинай приглядывать за Владимиром с первых дней своего супружества с ним. За этим увальнем нужен глаз да глаз!»

Даниил Ярославич, вокняжившись в Пронске, не пожелал проживать в хоромах, где до него жил его брат Владимир Ярославич со своей семьей. Хоромы эти изрядно обветшали, хотя со стороны смотрелись еще вполне добротно. Даниил Ярославич не стал сносить терем брата, он просто повелел вплотную к нему пристроить другой терем из гладко оструганных сосновых бревен. Старый, потемневший от времени дубовый терем Даниил Ярославич уступил старшему сыну Владимиру в качестве подарка к свадьбе. Два терема были соединены между собой крытыми переходами на уровне первого и второго этажей.

Со светильником в руке Евфимия двинулась по мрачным темным помещениям, наклоняя голову в низких дверных проемах, и, всякий раз вздрагивая от страха, когда у нее под ногами пробегала мышь или сразу несколько мышей с тонким писком разбегались по углам, напуганные ее шагами и светом масляной лампы. Обычно возле крытого перехода, ведущего из старого терема в новый на уровне второго яруса, всегда дежурила стража. Таково было распоряжение Даниила Ярославича, который не желал, чтобы любые посторонние люди появлялись в его покоях. Доступ туда был строго запрещен даже супруге и младшему сыну Даниила Ярославича. Запрет этот касался также Евфимии и всех ее слуг. Владимир имел доступ в отцовские покои, но только в дневное время.

Евфимия полагала, что на втором этаже своего нового терема Даниил Ярославич хранит сокровища, которыми он сильно дорожит.

В эту ночь стражников на крытой галерее почему-то не оказалось. То ли они ушли, не дождавшись смены, то ли ненадолго отлучились, выполняя приказ гридничего или самого Даниила Ярославича.

Не в силах побороть свое любопытство, Евфимия вместо того, чтобы повернуть к лестнице, ведущей на первый ярус терема, быстро проскользнула по темному переходу в покои своего свекра. Она кралась, затаив дыхание и стараясь ступать бесшумно. Сначала ей открылось караульное помещение с широкими скамьями вдоль бревенчатых стен, на которых были развешаны дротики, топоры, щиты и колчаны со стрелами. В караулке никого не было, хотя по огню, пылающему в очаге, и по остаткам трапезы на столе явствовало, что стражники находились здесь меньше получаса тому назад.

Миновав караулку, Евфимия очутилась в коридоре, озаренном светом факелов, прикрепленных к стенам. Деревянная стена справа была глухая, слева виднелись три дверных проема, два из которых были плотно закрыты. Одна из дверей была немного приотворена.

У Евфимии сердце застучало гулко и часто, когда она явственно расслышала доносящиеся из-за приоткрытой двери сердитые мужские голоса и приглушенные девичьи стоны. В том, что там творится что-то жуткое и жестокое, у Евфимии не было никаких сомнений. Забыв про свой страх, Евфимия двинулась вперед и осторожно заглянула в комнату, откуда доносились насторожившие ее звуки.

Зрелище, открывшееся Евфимии, потрясло ее до глубины души. Она увидела двух гридней в длинных кожаных рубахах, с кинжалами на поясе, которые пытались подвесить вниз головой совершенно нагую девушку опутанную веревками. Один из гридней стоял на табурете, стараясь зацепить за вбитый в потолочную балку железный крюк край веревки, которой были стянуты ноги несчастной пленницы на щиколотках. Другой гридень, стоя на полу, крепко держал связанную девушку, обхватив ее руками. Пленница дергалась и извивалась, сопротивляясь изо всех сил. Кричать она не могла, поскольку в ее рот была продернута веревка, не позволявшая ей сомкнуть челюсти. Несчастная могла только невнятно стонать. Светло-русые распущенные волосы пленницы свешивались вниз, подметая дощатый пол при каждом резком движении ее гибкого связанного тела, оказавшегося в руках двух мучителей.

— Держи крепче эту сучку, Демьян! — проговорил стоящий на табурете гридень. — Я никак не могу зацепить веревку за крюк!

— Чего ты там возишься, цепляй живее эту змеюку, покуда она не выскользнула из моих рук! — сердито прошипел Демьян, шатаясь из стороны в сторону. Ему и впрямь стоило немалых усилий держать пленницу вверх ногами, преодолевая ее сопротивление. — Пошевеливайся, Фотий! Иль ты безрукий совсем, что ли?..

В следующий миг дверь скрипнула, поскольку Евфимия неловко задела ее плечом.

Повернув голову к двери, Фотий увидел Евфимию. От неожиданности он потерял равновесие и был вынужден соскочить с табурета на пол. Демьян разразился было ругательствами, но тут же умолк, увидев вошедшую в комнату Евфимию.

— Что здесь происходит? — требовательным голосом спросила Евфимия. — Кто эта девушка? Почему она раздета донага и связана?

Демьян осторожно опустил связанную пленницу на пол и бросил растерянный взгляд на Фотия. Тот тоже пребывал в растерянности, напоминая мальчишку-проказника, которого застали на месте преступления.

Воспользовавшись этой долгой паузой, Евфимия поставила светильник, который был у нее в руках, на табурет и склонилась над связанной девушкой. В помещении было довольно светло, поскольку кроме принесенного Евфимией светильника здесь горел бронзовый поставец с двумя свечами, установленный в углу на полке. Евфимия сразу узнала в связанной пленнице пятнадцатилетнюю Ольгу, дочь покойного Владимира Ярославича. В прошлом Евфимии доводилось не раз встречаться с Ольгой, которая не единожды приезжала в Рязань то с матерью, то с отцом.

После гибели в неволе Владимира Ярославича мать Ольги тоже вскоре умерла от болезни. Сыновья Владимира Ярославича бежали в Москву, не желая присягать на верность Олегу Ивановичу. Ольгу взял под свое покровительство Даниил Ярославич, доводившийся ей родным дядей.

— Так вот почему Ольга не присутствовала на моей свадьбе, — промолвила Евфимия, окинув неприязненным взглядом обоих гридней. — Неплохое покровительство оказывает Даниил Ярославич своей родной племяннице, видит бог. — Евфимия криво усмехнулась. — Немедленно освободите Ольгу от пут! Ну, чего вы застыли, как неживые!

Стражники молча переглянулись, по-прежнему пребывая в растерянности.

Евфимия шагнула к Фотию и выдернула кинжал из ножен, прицепленных к его поясу. Вновь склонившись над связанной Ольгой, Евфимия принялась разрезать веревки, опутавшие ее нагое тело.

— Не делай этого, княжна, — запротестовал Фотий. — Ольга тяжко провинилась перед Даниилом Ярославичем, она пыталась отравить его. Потому-то Ольга и подверглась такому наказанию.

— Госпожа, мы выполняем повеление Даниила Ярославича, — вставил гридень Демьян. — Прошу тебя, не навлекай на себя и на нас гнев Даниила Ярославича. Не стоит Ольга твоей жалости и заступы, ибо душа у нее черная.

Евфимия, не слушая гридней, продолжала резать веревки. Наконец, Ольга была освобождена от пут. Евфимия протянула ей руку, дабы помочь подняться с полу. Однако Ольга с необычайной проворностью сама вскочила на ноги и, выхватив кинжал из рук Евфимии, бросилась на Фотия, как разъяренная пантера. Фотий шарахнулся в сторону, но Ольга все же успела полоснуть его кинжалом по запястью левой руки. Не растерявшийся Демьян сбил Ольгу с ног и отнял у нее кинжал, заломив ей руку назад.

— Видишь, княжна, что вытворяет эта бешеная тварь! — воскликнул Фотий, зажимая ладонью кровоточащий порез на своей руке. — Ольга и тебя может пырнуть ножом, не моргнув глазом.

Демьян связал Ольге руки за спиной и крепко держал ее за растрепанные волосы. Отнятый у Ольги кинжал он передал Фотию.

— Ступай отсель, княжна! — раздраженно промолвил Демьян. — Ступай ради Христа! Мы люди маленькие, что нам велит князь, то мы и исполняем. Коль ты хочешь добиться помилования для Ольги, то разговаривай об этом с Даниилом Ярославичем.

— Что ж, я так и сделаю, когда наступит утро, — сказала Евфимия.

Она направилась было к выходу из светлицы, подхватив с табурета свой горящий светильник. Неожиданно на пороге возник сам Даниил Ярославич, облаченный в багряное длинное одеяние греческого покроя, слегка помятое и забрызганное вином. Голову князя с двумя большими залысинами венчала золотая диадема.

— Зачем же откладывать сие дело до утра, коль можно разрешить его прямо сейчас, — ухмыляясь, проговорил Даниил Ярославич. По его раскрасневшемуся лицу и мутным глазам было видно, что он изрядно навеселе. — Моя невестка желает проявить милосердие, как истинная христианка. Это весьма похвально. Вот, токмо одной твоей просьбы о помиловании Ольги будет маловато, душа моя. — Даниил Ярославич надвигался на Евфимию медленными шагами, пошатываясь из стороны в сторону.

Евфимия попятилась, не спуская глаз с пьяного свекра.

— Коль ты явишь мне свою наготу, горлица моя, тогда и Ольга получит мое прощение, — слегка заплетающимся языком продолжил Даниил Ярославич, усевшись на табурет. — Ну, что ты на это скажешь, невестушка?

У Евфимии вспыхнули щеки. Она никак не ожидала от своего свекра столь бесстыдного предложения.

— Это же гнусно и не по-христиански предлагать мне такое! — возмутилась Евфимия. — Постыдился бы ты, князь. Ведь мы с тобой теперь родня.

— Вот и давай разрешим все по-родственному, в узком кругу, без суда и шумихи, — улыбаясь, промолвил Даниил Ярославич, по-плутовски подмигнув Евфимии. — Ежели ты, милая, шибко стыдишься, то мои гридни могут и отвернуться.

— Не ведала я, князь, что ты такой… — Евфимия невольно запнулась, не находя подходящего слова. Ее переполняло сильнейшее негодование.

— Ну, какой я? Какой? — захихикал Даниил Ярославич, покачиваясь на табурете. Было видно, что его забавляет возмущение, рвущееся наружу из Евфимии. — Неужто я плохой и гнусный, а? Неужто я шибко разочаровал тебя, милая?

Евфимии захотелось крикнуть в лицо пьяному свекру, что и он сам, и сын его Владимир глубоко ей противны. Однако Евфимия взяла себя в руки и молча удалилась с горделиво поднятой головой.

Вернувшись обратно в опочивальню, Евфимия обнаружила там своего мужа, который развалился на кровати прямо в одежде и в сапогах. Владимир лежал, раскидав руки в стороны, и громко храпел, от него сильно несло хмельным запахом.

«Вот чего стоит честное слово безвольного человека! — горько усмехнулась Евфимия, бросив на спящего Владимира неприязненный взгляд. — Воистину, яблоко от яблони недалеко падает».

Не желая дышать винным перегаром, исходящим от пьяного мужа, Евфимия легла спать на широкой скамье отдельно от него. Евфимия долго не могла заснуть, обеспокоенная судьбой княжны Ольги и размышлявшая о том, как она сможет помочь ей.

Наутро Евфимия первым делом написала письмо отцу, в котором просила его избавить Ольгу от издевательств, которым ее подвергает Даниил Ярославич. Евфимия настаивала в письме на том, чтобы ее отец забрал Ольгу к себе в Рязань, сделав это как можно скорее. Послание Евфимии взялся доставить в Рязань молодой конюх Савка. Из всех слуг Евфимии, приехавших с нею в Пронск, Савка, без сомнения, был самым ловким и смелым. Олег Иванович приставил Савку к Евфимии именно на тот случай, когда той понадобится быстрый и надежный гонец.

Глава восьмая

Мамай

Град Рязань жил ожиданием близко грядущего христианского праздника: близилось Рождество Пресвятой Богородицы. В эти дни два десятка рязанских церквей отмечали восход и заход солнца колокольным перезвоном. Громче всех ухали многопудовые бронзовые колокола на звоннице главного рязанского храма — Спасо-Преображенского собора, чьи золоченые купола были видны за несколько верст при подъезде к Рязани.

В этот день после полуденной трапезы Олег призвал к себе своих ближних советников, желая потолковать с ними насчет своей казны. Снедала Олега неотступная тревога: если московский князь вновь двинет на Рязань свои полки, тогда можно ждать большой беды.

— Восточная стена Рязани совсем обветшала, — сетовал Олег, — северная стена тоже того и гляди развалится под напором ветра. Московские воеводы хитры, они могут нагрянуть в зимнюю стужу, как в прошлый раз, дабы без затруднений пройти по застылым рекам и болотам. Рязань к вражеской осаде совершенно не готова, а посему я предлагаю хлебные припасы и казну вывезти отсюда в более укрепленные грады. Хотя бы в Вышгород или в Перевитск. Что скажете на это, бояре?

— Мы об этом уже толковали месяц тому назад, княже, — промолвил боярин Громобой. — Вся боярская дума сошлась на том, что зимой к Рязани нужно будет подвозить санным путем свежесрубленный лес, дабы по весне поставить новые стены и башни взамен обветшавших. А что до московского князя, то ему покуда не до нас, грешных. Дмитрий с тверским князем никак не может урядиться о мире. Полагаю, князь, тревоги твои зряшные.

— Ты же отправил в Москву Клыча Савельича, княже, — вставил боярин Брусило. — Клычу Савельичу велено договориться с Дмитрием относительно границ и мирного договора. Можно не сомневаться, Клыч-хитрец сумеет подольститься к Дмитрию, вынудит его если не к миру, то к перемирию с Рязанью.

— Надо дождаться возвращения из Москвы Клыча Савельича, узнать, чем завершились его переговоры с Дмитрием, — сказал боярин Агап Бровка, прозванный так за густые брови. — И лишь после этого кумекать, что делать с казной и зерном. А то ведь получается, княже, гром еще не грянул, а мы уже испугались. — Агап негромко рассмеялся, переглянувшись с Громобоем.

— Верно! — согласился с Агапом Громобой. — Вот Клыч вернется из Москвы, тогда нам и станет ясно, чего ожидать от московлян в ближайшее время.

— Как-то неспокойно у меня на сердце, бояре, — признался Олег. — Что-то подзадержался Клыч Савельич в Москве. Чаю, не к добру это. Может, московляне намеренно задерживают у себя послов наших, намереваясь внезапно нагрянуть к Рязани.

— Полно, княже, — промолвил Брусило. — По всему правобережью Оки наши дозоры расставлены. Не то что войско, даже всадник к нам не проскочит из пределов Московского княжества.

Олег отпустил бояр и засел за книги, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Полистав «Апокрифы» и «Жития святых апостолов», Олег отложил эти книги в сторону. Его увлекли анналы Прокопия Кесарийского, написанные по-гречески и повествующие о войнах византийцев с готами и персами. Погруженного в чтение Олега окликнул молодой гридень из теремной стражи. Он сообщил о приезде гонца из Пронска с письмом от княжны Евфимии.

— Где гонец? — Олег встрепенулся, поднявшись из-за стола. — Веди его сюда!

Гридень с поклоном удалился, плотно притворив за собой дверь.

Конюх Савка вошел в княжеские покои в пропыленном кафтане. Он привычным движением сдернул с головы шапку с загнутым верхом, отвесив князю поклон.

— Где письмо? — нетерпеливо бросил Олег.

Савка сунул руку за пазуху и достал свернутый в трубку лист бумаги, перевязанный голубой тесемкой.

— Ступай! — сказал Олег, взяв свиток из заскорузлой руки конюха. — Огнищанин Увар позаботится о тебе. Надо будет, я тебя позову.

Савка скрылся за дверью.

Развернув письмо, Олег быстро пробежал глазами ровные строчки, написанные торопливой девичьей рукой. Радостное волнение на его лице сменилось глубокой задумчивостью. Не выпуская письмо дочери из руки, Олег прошелся по светлице от стола к окну и обратно. «А ведь Даниил Ярославич уверял меня, что его племянница Ольга бежала вместе с братьями в Москву, — размышлял он. — Выходит, солгал мне Данила! Умыкнул племянницу и изгаляется над нею, как хочет! Вот черт похотливый!»

Скорый на решения и действия Олег мигом собрался в путь. Он решил без промедления нагрянуть в Пронск и вызволить Ольгу из рук ее жестокого дяди. От Рязани до Пронска было чуть больше сорока верст по прямой. Верхом на коне это расстояние можно было преодолеть за полдня. С собой Олег взял конюха Савку и двадцать дружинников. Главным головой в Рязани на время своего отсутствия Олег назначил боярина Громобоя. Никому из своих бояр Олег толком не объяснил, что заставило его так поспешно выехать в Пронск.

Олег и его небольшая свита успели отъехать от Рязани всего на три версты, наткнувшись у деревни Сысоево на двух гонцов на взмыленных лошадях. Эти гонцы спешили в Рязань из пограничного городка Лучинска с известием о несметной татарской орде, вышедшей из степей к рязанским пределам.

* * *

— Почто нехристи нагрянули к нам осенью, ведь прежде такого не бывало? — недоумевал Агап Бровка, обращаясь одновременно и к Олегу, и ко всем старшим дружинникам, спешно собравшимся в княжеских хоромах. — Обычно татары выходят в набег весной или летом, когда сочной травы на лугах много. Что же сподвигло нехристей выйти в поход в осеннюю пору? Ведь в нашем степном порубежье вся трава или пожухла от ночных заморозков, или давно скошена смердами. Чем татары станут кормить своих коней?

Никто из бояр ничего не ответил Агапу, все пребывали в сильнейшей тревоге, как и он; все были озадачены этим осенним вторжением татар, чего и впрямь давно уже не случалось.

— А ты, друже, съезди к татарскому становищу и разузнай, за каким хреном степняки подвалили к Рязани не летом, а осенью, — съязвил Олег, бросив хмурый взгляд на Агапа Бровку. — Заодно разведай там, кто у татар предводитель. И скажи ему, мол, чего ты приперся к нам осенью, подлая душа, ведь мы орду твою к лету ожидали.

Агап насупился и прикусил язык, опустив глаза к полу.

Старшие дружинники собрались в княжеском тереме на совет, невзирая на густые сентябрьские сумерки, опустившиеся на притихшие улицы Рязани. Олег не начинал совещание, ожидая конюха Савку, которому он поручил разведать, где именно татары разбили свои становища и велика ли их ратная сила. Савка умел подкрадываться, как лиса, мог ползать ужом и бегать проворно, как волк. Зрение и слух у Савки были, как у дикого зверя. Когда-то Савка был безжалостным разбойником и душегубом, но поступив на службу к рязанскому князю, он оставил свои дурные привычки.

Поскольку ожидание затягивалось, среди бояр нарастало нетерпение. Кое-кому из них было зазорно сидеть и ждать появления какого-то конюха. Среди вельмож все громче звучало недовольное ворчание, мол, не пора ли начинать совет. «Этот конюх, может, и не придет вовсе! — слышались голоса. — Вдруг Савка угодил под татарскую стрелу или саблю! А мы тут зря теряем время!»

Олег вскидывал свой мрачный взгляд на самых нетерпеливых из бояр и твердым голосом бросал одну и ту же короткую фразу: «Придет Савка, бояре. Не может не прийти!»

Наконец, Савка появился, грязный и вспотевший, в мокром плаще и в намокшей шапке.

Под вечер небо заволокли тяжелые тучи, и зарядивший холодный дождь сделал вечерние сумерки еще более непроглядными.

— Молви, Савка! — бодрым тоном сказал Олег, откинувшись на высокую резную спинку кресла.

Савка вышел на середину просторной светлицы, скинул с себя мокрый плащ, небрежно свернул его и швырнул себе под ноги.

— Это Рязань, — проговорил он, окинув быстрым взглядом сидящих на скамьях старших дружинников. — А это Гусиное озеро. — Савка бросил на пол свою намокшую шапку в двух шагах от скомканного плаща. — Здесь находится главная ставка татар. Нехристей там тыщ двадцать, если судить по шатрам и повозкам.

Положив свою плеть с другой стороны от брошенного на пол плаща, Савка пояснил:

— Это река Трубеж. На ее берегах всего в полуверсте от Рязани лежит другой татарский стан. Судя по кострам, степняков в нем не более шести-семи тыщ.

Сняв с пояса кожаный кошель, Савка положил его на пол в полутора шагах от своей шапки и в одном шаге от плаща.

— Это село Соколовка, — пояснил он. — Возле него татары разбили третий стан. Я полагаю, нехристей там не меньше десяти тыщ.

Слегка подбоченившись, Савка отошел в сторонку и уселся на стул возле самых дверей. Там он и сидел, положив ногу на ногу, с видом человека успешно выполнившего нелегкое княжеское поручение.

— Ну вот, бояре, обложили нас татары с трех сторон, а с четвертой стороны река Ока с крутыми берегами, — промолвил Олег, как бы подводя итог сказанному Савкой. — Что делать станем?

Бояре были единодушны в том, что стариков, женщин и детей до наступления рассвета надлежит посадить на суда и отправить по реке Трубеж в сторону Оки.

— Чем больше народу успеет за ночь уйти за Оку, тем лучше, — сказал Агап Бровка. — Утром татары пойдут на штурм Рязани, ветхие стены которой не смогут устоять против нехристей. Основная битва неизбежно произойдет на улицах города. Пусть многие из нас завтра полягут в сече, но и степнякам не видать богатого полона!

— Неплохо бы и хлебные запасы вывезти на ладьях из Рязани, — вставил Брусило. — Мешки с зерном можно спрятать на речных островах среди камышей и тростников. У татар лодок нету, поэтому им до островов не добраться.

— Тогда уж и казну тоже надо бы погрузить в насады и отправить по Оке в Шумань или Перевитск, — заметил боярин Свирт Напатьевич.

Ему возразил боярин Громобой:

— Детинец княжеский со всех сторон водой окружен, валами высокими и стенами дубовыми. Эту цитадель татарам не взять ни с наскоку, ни долгой осадой. Я думаю, пусть злато-серебро лежит в детинце, там оно в полной безопасности.

Свирт Напатьевич продолжал настаивать на том, что казну нужно в первую очередь переправить на лодьях за Оку.

— Да и нам самим, други мои, лучше всего ночью скрыться в лесах за Окой, — заявил боярин Собирад, поднявшись со своего места. — Войска у нас мало, Рязань нам никак не удержать, видит бог. Татар же очень много! Ни пронский, ни муромский князья на помощь к нам уже не успеют. Пусть татары сожгут Рязань, зато мы сохраним ратников и наши богатства.

— Экий ты прыткий, приятель! — обратился к Собираду Громобой. — Недаром имя твое означает «заботящийся о себе». К сожалению, у нас недостаточно судов и лодок, чтобы разом погрузить на них все население Рязани, нашу дружину и всю местную знать. Я уже не говорю про хлебные припасы и казну.

— Суда могут дойти до левобережья Оки, выгрузить там женщин и детей и опять вернуться в Рязань за новыми людьми, — сказал Собирад. — Путь по реке Трубеж до ее впадения в Оку составляет меньше двух верст.

— Даже если насады за ночь успеют обернуться туда и обратно три-четыре раза, все равно всех рязанцев вывезти не удастся, — сокрушенно покачал головой Брусило. — Каждая ладья вмещает не более пятидесяти человек, считая и гребцов. В лодках помещается самое большее по восемь — десять человек. За один раз можно перевезти на судах около трех тысяч человек, не больше. В Рязани же разного люда наберется до тридцати тысяч душ, ведь сюда сбежались и смерды из ближних деревень и выселков.

— Братья, давайте отдадим все злато-серебро татарам, откупимся от нехристей, — подал голос боярин Хован Зотеич. — Пусть забирают степняки наши богатства и убираются в свои степи. Сокровища потеряем, зато головы свои сохраним, дома наши уцелеют и храмы…

Сразу целый хор недовольных голосов загремел под сводами гридницы, возражая Ховану Зотеичу. С нажитым добром никому из бояр расставаться не хотелось. Даже самые робкие из них надеялись укрыть свои богатства в княжеской цитадели или сбежать с ними на лодьях вниз по реке Трубеж в случае взятия Рязани татарами.

Олегу пришлось несколько раз топнуть сапогом, дабы восстановить тишину в гриднице.

— Ваши трусливые речи мне надоели, братья-бояре, — сказал Олег. В его властных, пронзительных глазах светилась такая непоколебимая твердость, что это подействовало на старших дружинников, как некий завораживающий гипноз. — Ни откупаться дарами, ни спасаться бегством от нехристей мы не станем! Мы на своей земле, и бежать нам некуда. В полночь наша рать пойдет на вылазку. Разделившись на два отряда, наше войско обрушится на татарские становища у реки Трубеж и близ Соколовки. Ночь и непогода нам токмо на руку. Раздать оружие всем челядинцам, конюхам, сокольничим, псарям — всех зачислить в дружину. Также вооружить смердов, кто помоложе и покрепче, и причислить их к пешему полку. Дабы в темноте не порубить своих, пусть все наши воины повяжут голову белыми тряпками.

На этом военный совет был окончен. Бояре разошлись по домам, чтобы снарядиться для битвы самим и вооружить всех своих слуг.

* * *

Войско, возглавляемое Олегом, насчитывало шесть сотен всадников и две тысячи пеших ратников. В полночь с негромким скрипом распахнулись Духовские ворота Рязани. Первым из города выехал Олег верхом на вороном жеребце, облаченный в островерхий шлем и панцирь из металлических пластин, с красным щитом на левой руке и с мечом на поясе. Следом за Олегом выехали воеводы на разномастных лошадях, кольчуги и шлемы на них влажно поблескивали, облитые дождевыми струями. Затем с глухим дробным топотом прошла конная дружина, чуть склоняя копья в воротном проеме, похожем на тоннель, проложенном во чреве высокого крепостного вала. Следом за конницей из тесноты городских улиц хлынула на равнину пешая рать. Возглавляемые Олегом рязанцы мигом затерялись в сырой промозглой ночи, устремившись к деревне Соколовке, близ которой разбили лагерь непрошеные гости из Степи.

Другой отряд рязанского войска под началом боярина Громобоя вышел из города через Глебовские ворота, двинувшись в полной тишине к татарскому стану у реки Трубеж. В полку Громобоя было пять сотен конников и полторы тысячи пешцев.

Татары, полагаясь на свою многочисленность, вели себя беспечно, их караулы попрятались от дождя в шатрах, проворонив рязанскую рать, которая обрушилась на степняков совершенно внезапно. Действуя стремительно и смело, рязанцы перебили и пленили множество татар в обоих становищах. Объятые страхом татары спешно вскакивали на коней и спасались бегством, не слыша сигналов своих труб и приказов военачальников. Не увлекаясь преследованием рассеявшихся по округе врагов, оба рязанских отряда столь же стремительно отступили обратно в город.

Допросив пленных татар, Олег выяснил, что к Рязани подступил Мамай со своей ордой, недавно разбивший тумены Урус-хана.

Едва занялся рассвет, в ставку Мамая близ Гусиного озера прибыли татарские эмиры и беи, сумевшие уйти живыми из ночной сечи с рязанцами. Мамай гневно кричал на них, не желая слушать никаких оправданий. Его военачальники слишком возгордились после победы над Урус-ханом, они давно не ходили набегами на Русь и успели подзабыть, что порой даже горстка урусов способна нанести татарскому войску серьезный урон! Урусы дьявольски хитры и отчаянно храбры, в сече они неудержимы, как разъяренные медведи! Любая оплошность в войне с урусами чревата большими потерями для татар. «Этого никогда нельзя забывать, отправляясь в поход на Русь! — сердито выговаривал Мамай своим приближенным. — Теперь вместо штурма Рязани нам придется подсчитывать убитых и раненых, собирать воедино разбежавшихся воинов, искать виновников этих постыдных поражений! Рязанский князь, небось, смеется надо мной, ведь он сокрушил мои тумены, хотя его войско гораздо малочисленнее моего!»

День только-только разгорался. Бледное осеннее солнце, проглядывая сквозь завесу из мутных рваных облаков, озарило своими нежаркими лучами черные пажити, сырые луга с полеглой травой, березовые рощи с пожелтевшей листвой… Холодные воды Гусиного озера отливали синевой, на фоне которой прибрежные ивы и камыши казались еще зеленее и ярче.

Мамай собрался ехать в Соколовку, чтобы осмотреть место битвы. Потери татар под Соколовкой были особенно велики. Мамая тревожило то, что ни среди живых, ни среди убитых до сих пор не обнаружен его сын Солтанбек, тумен которого стоял станом близ Соколовки.

«Возможно, Солтанбек убит, но беки и эмиры боятся сообщить мне об этом, — размышлял Мамай, облачаясь в кольчугу. — Эти прохвосты знают, что кому-то из них сильно не поздоровится, коль моего сына и впрямь нет в живых. О Аллах, неужели ты не уберег Солтанбека от гибели? Ведь ты же знаешь, о Светоносный, что Солтанбек самый любимый из моих сыновей!»

Внезапно в юрту вбежал кривоногий бритоголовый слуга-киргиз в грубом стеганом чапане. Упав на колени перед Мамаем, он сообщил о прибытии рязанского князя с четырьмя дружинниками.

Мамай сначала опешил, замерев на несколько мгновений со шлемом в руках. Наконец, он изумленно пробормотал, оглядев своих слуг, помогавших ему облачаться в доспехи:

— Князь Олег сам отдается в мои руки. Почему? Зачем? — Мамай сунул свой позолоченный шлем в руки своему оруженосцу, озадаченно подумав: «Понять поступки этих урусов порой невозможно! Неужели Олег рассчитывает на мою милость после того, как в ночном побоище его дружина истребила больше трех тысяч моих батыров!»

Ладно, поглядим, с чем приехал ко мне князь Олег, решил про себя Мамай. Может, Олег раскаялся в содеянном, надумал задобрить меня дарами. Лучше позднее раскаяние, чем несговорчивое упрямство!

Для встречи рязанского князя и его небольшой свиты Мамай собрал своих советников и военачальников. Сняв с себя кольчугу и походную одежду, Мамай облачился в шелковый халат пурпурного цвета, опоясался широким роскошным поясом, водрузил на голову круглую шапку из малинового бархата с заостренным верхом. В последнее время Мамай стал подкрашивать хной усы и бородку, чтобы скрыть седину, поэтому в его одеяниях появились пурпурно-красные цвета.

На вид Мамаю было около пятидесяти лет, из-за болезни печени его скуластое плосконосое лицо имело желтоватый оттенок. Когда-то Мамай был ловок и подвижен, но к пятидесяти годам он заметно располнел и обрюзг, у него все чаще стали болеть старые раны, также его донимали недуги из-за неумеренного образа жизни.

В прошлом Мамай и Олег виделись дважды, это было в ту пору, когда Абдуллах, ставленник Мамая, два раза ненадолго занимал ханский трон в Сарае. При последней встрече с Абдуллахом Олег получил от него ярлык, подтверждающий его наследственное право на владение Рязанским княжеством. Случилось это семь лет тому назад. Тогда же Мамай встретился с Олегом второй раз. И вот судьба свела Мамая и Олега в третий раз.

Рослые Мамаевы нукеры с короткими копьями в руках тщательно обыскали Олега и четверых его спутников, дабы у тех не оказалось никакого оружия под одеждой, после чего великаны-стражники пропустили рязанцев в огромный белый шатер с круглым красным верхом. Войдя внутрь этого просторного войлочного жилища, Олег долгим взглядом окинул стены шатра, увешанные щитами, кинжалами, саадаками и колчанами со стрелами. Потолок юрты был украшен разноцветными шелковыми лентами, под ногами были расстелены роскошные мягкие ковры самых ярких расцветок.

На возвышении посреди шатра восседал Мамай, полуразвалясь в кресле с широкими подлокотниками и полукруглой спинкой, его ноги в сафьяновых башмаках с загнутыми носками покоились на парчовой подушке. По сторонам от возвышения стояли две бронзовые курильницы, распространявшие сладковатый аромат восточных благовоний. Позади Мамая застыли четверо телохранителей в кольчугах и шлемах, с обнаженными саблями в руках. Вдоль войлочных стен юрты теснились татарские вельможи в длиннополых богатых одеждах, в островерхих шапках, блистая золотом украшений. Вся Мамаева свита собралась здесь. Множество темных раскосых глаз взирали на рязанского князя с недоброй пристальностью.

Олег молчаливым жестом повелел своим дружинникам остаться у входа, а сам уверенно и неторопливо прошествовал по коврам к ступенчатому возвышению, откуда на него надменно глядел Мамай, небрежно перебирая пальцами яшмовые четки.

«Свернуть бы тебе шею, пугало желтолицее! — с неприязнью подумал Олег, отвешивая Мамаю низкий поклон. — Эх, довелось бы мне с тобой в сече повстречаться, сыч узкоглазый! Уж рука моя не дрогнула бы!»

Едва Олег распрямился, как Мамай первым заговорил с ним:

— Правильно сделал, князь, что сам пришел ко мне. У вас на Руси говорят, что повинную голову и меч не сечет. Почему с пустыми руками пришел? Где дары твои?

— Не взыщи, хазрат-бек, — смиренным голосом произнес Олег, — сначала мне хотелось бы узнать, как друг ты пришел на мою землю или как враг?

Хазрат-бек означало по-татарски «ваше величество».

— Я пришел к тебе, как к своему даннику, князь, — нахмурившись, произнес Мамай. — До меня дошло, что ты ездил к Урус-хану, расположения его добивался. Как ты посмел отважиться на такое! Иль ты забыл, кто ярлык тебе давал! Хан Абдуллах вручал тебе ярлык, неблагодарная собака! А кто сделал ханом Абдуллаха? Я сделал! — Мамай ткнул себя пальцем в грудь. — Урус-хан — это щепка, занесенная в Сарай ветром из Синей Орды. Урус-хан долго пыжился, изображая из себя хана Золотой Орды. Но все же я разбил его, разогнал все его воинство по степям, как стадо испуганных джейранов. Теперь в Сарае надолго утвердился хан Абдуллах, сын Узбека.

Мамай слегка прокашлялся и продолжил тем же сердитым тоном:

— Хан Абдуллах поручил мне наказать тех русских князей, кто не привозил ему дань, кто ездил на поклон к Урус-хану. Ты в этом списке, князь, стоишь на первом месте. Абдуллах очень рассержен на тебя, князь, за то, что ты ездил на поклон к его злейшему врагу Урус-хану. И ты усугубил свою вину тем, что прошлой ночью твое войско нанесло большой урон моим туменам, разбившим становища у реки Трубеж и возле села Соколовка. Ты сам засунул свою голову в петлю, князь.

— Что ж поделаешь, — Олег с невозмутимым видом пожал плечами, — чему быть, того не миновать.

— А я вот велю голову тебе отсечь, князь, — угрожающе проговорил Мамай. — Затем все твои грады и села огнем выжгу.

— Ладно, хазрат-бек, руби мою голову, — сказал Олег, разведя руки в стороны. — Я в твоей власти. Но имей в виду, коль слетит моя голова с плеч, твой сын Солтанбек тоже останется без головы. Вот тебе памятка от него.

Олег достал из-за голенища сапога маленький костяной амулет на золотой цепочке и небрежным движением бросил его прямо к ногам Мамая.

Торопливо нагнувшись, Мамай подобрал амулет, грозная мина на его лице сменилась растерянностью и нескрываемой тревогой. Урусы пленили Солтанбека! Это его амулет! Так вот почему рязанский князь так уверенно держится. Солтанбек у него в заложниках!

— Верни мне сына, князь, — промолвил Мамай уже без надменности в голосе. — И мое войско немедленно уйдет с твоей земли. Клянусь!

— Это уже другой разговор, хазрат-бек, — улыбнулся Олег. — Твое миролюбие мне, как бальзам на душу. Коль разойдемся мы с тобой миром, то и сын твой к тебе вернется живым-здоровым.

Рязанские бояре не очень-то верили в то, что Олег сможет вернуться живым из Мамаевой ставки. Кое-кто из бояр полагал, что Мамай не отпустит Олега обратно, постарается обменять его на Солтанбека. И когда Олег все же вернулся в Рязань, то его старшие дружинники пристали к нему с расспросами, желая узнать, как ему удалось договориться с Мамаем.

— Не забывайте, други мои, что я несколько лет пробыл заложником в Сарае, — хитро усмехаясь, молвил Олег. — Из всех русских князей я ближе и роднее Мамаю не оттого, что свободно говорю по-татарски, но потому, что могу мыслить, как степняк. Я этого Мамая насквозь вижу! Мамай не успеет подумать, а я уже все его мысли знаю наперед. К тому же у Мамая имеется большой зуб на московского князя, который открыто отказался платить дань хану Абдуллаху. Узнав, что и я нахожусь в давней ссоре с Дмитрием, Мамай предложил мне заключить союз против Москвы.

Мамай сдержал свое обещание. Когда Олег отпустил на свободу Солтанбека и прочих пленных татар, Мамай ушел со своим войском в донские степи.

Глава девятая

Слухи из орды

— Ты почто наказ мой нарушил? — сердито выговаривал Олег боярину Клычу Савельичу, вернувшемуся из Москвы. — Я же велел тебе не заключать с Дмитрием мирный договор, коль он не вернет мне Лопасню. Своевольничаешь, боярин! Поперек моей воли идешь!

Клыч Савельич пытался уверить Олега Ивановича, что при нынешнем существующем раскладе уступка Лопасни Дмитрию есть цена мира с ним.

— Дмитрий ныне силен, как никогда! — молвил Клыч Савельич. — Литовцев он разбил, наше воинство тоже одолел в сече при Скорнищеве, привел к покорности суздальских, ростовских и ярославских князей. Смоленскому князю тоже изрядно досталось от Дмитрия за его союз с Литвой. Новгород и Псков ходят в воле Дмитрия. Мамаевых послов Дмитрий прогнал в шею, заявив, что больше не станет платить дань Орде. Теперь Дмитрий собирается примучить Тверь. И пусть себе Дмитрий воюет с Тверью, лишь бы на Рязань не покушался.

Клыч Савельич посоветовал даже Олегу Ивановичу откликнуться на призыв Дмитрия, если тот позовет его в поход на Тверь.

— Ты что, совсем спятил, боярин! — рассердился Олег. — Никогда я не ходил в подручных у мальчишки Дмитрия и ходить не буду! Я сам великий князь! Мой род древнее и славнее московского княжеского дома, кланяться Дмитрию я не собираюсь! Бог даст, я еще отниму у него не токмо Лопасню, но и Коломну.

— Род твой, конечно, древнее Дмитриева рода, княже, — сказал Клыч Савельич с некой укоризной в голосе. — Однако, смею заметить, ты хоть и великий князь, но величие твое более низкого полета по сравнению с величием Дмитрия. Не считаться с этим нельзя.

Это замечание Клыча Савельича окончательно вывело Олега Ивановича из себя. Легкоранимый и вспыльчивый, он порой вспыхивал мгновенно, как сухая солома. Обзывая Клыча Савельича непотребными словами и выплескивая на него свой гнев, Олег Иванович велел боярину проваливать вон и больше не попадаться ему на глаза.

В прошлом Клыч Савельич уже испытывал на себе гневную опалу со стороны Олега Ивановича, поэтому и на этот раз он отнесся к сыпавшимся на него ругательствам из княжеских уст с удивительным спокойствием. Отвесив поклон Олегу Ивановичу, боярин Клыч направился к выходу из княжеских хором.

Переполняемый злобным раздражением, Олег Иванович следовал за Клычом Савельичем, осыпая его все новыми оскорблениями:

— Катись отсель, миротворец хренов! Езжай обратно в Москву, облизывай там сапоги Дмитрия! Можешь и задницу ему полизать, Дмитрий этому будет рад-радешенек! Ты же до седых волос дожил, дурень, а лебезишь перед Дмитрием, как последняя потаскуха. Опентюх ты безмозглый! Дмитрий прикажет тебе дерьмо жрать, ты и на это согласишься, лишь бы замириться с ним!..

Олег был вынужден оборвать свои гневные рулады, столкнувшись со своей старшей дочерью на деревянных ступенях лестницы, ведущей с нижнего теремного яруса на верхний. Евфимия приехала погостить в отчий дом под предлогом отметить здесь праздник Покрова Пресвятой Богородицы, а на самом деле соскучившись по сестре и устав от своего ветреного и вечно пьяного мужа.

Олег прикусил язык, слегка смутившись под изумленно-недоумевающим взглядом дочери. Клыч Савельич же, прошмыгнув мимо Евфимии и обронив короткое приветствие, торопливо затопал сапогами вниз по лестничным ступеням.

Узнав, что Евфимия желает поговорить с ним, Олег привел ее в светлицу, где у него хранились книги и куда не имели доступа почти никто из теремных слуг. В этой комнате Олег любил читать и размышлять в одиночестве над прочитанным.

Евфимия повела речь о том, как ей несладко живется в мужнином доме, что она полна горькими разочарованиями после близкого общения с Даниилом Ярославичем и его сыном Владимиром.

— Мой свекр падок на вино и юных девушек, которых он умыкает с помощью своих гридней, таких же бессовестных, как и он, — молвила отцу Евфимия с негодованием в голосе. — За эти неприглядные дела горожане Пронска и смерды из окрестных сел ненавидят Даниила Ярославича. Пронские священники открыто порицают Даниила Ярославича, называя его греховодником. Святые отцы собираются жаловаться на моего свекра рязанскому епископу. Батюшка, и такому негодяю ты помог занять княжеский стол в Пронске! — Евфимия заглянула отцу в глаза с открытым осуждением. — Даниил Ярославич пытался даже надругаться над своей племянницей Ольгой! Это ли не вопиющая безнравственность!

— Но я же вырвал Ольгу из рук Даниила Ярославича, вняв твоей просьбе, моя милая, — проговорил Олег, стараясь не встречаться взглядом с негодующей Евфимией. — Ольга теперь живет в Рязани, в моем тереме в полном достатке. Со временем я подыщу ей достойного жениха княжеских кровей.

— Об Ольге мы с тобой позаботились, тятечка, — продолжила Евфимия, — а кто позаботится о тех несчастных девушках, кои томятся невольницами в тереме моего свекра и вынуждены ублажать его похоть. Эти девушки из небогатых семей, и заступиться за них некому. Мне стыдно и противно делить ложе с Владимиром, поскольку он столь же развращен, как и его отец. Владимир истязает и принуждает к совокуплению с ним теремных челядинок, когда напивается до скотского состояния. Он тащит в постель даже десятилетних девочек, упиваясь их беспомощностью и своей властью над ними. Хуже всего то, что Владимир зачастую насилует служанок прямо в супружеской постели, это происходит и ночью и при свете дня. — Евфимия помолчала, издав тяжелый вздох, затем продолжила глухим отрешенным голосом: — Покуда я пребываю в Рязани, Владимир наверняка не теряет времени даром, приводя наложниц в нашу опочивальню. Ну, как мне рожать детей от такого человека?

— А ты уже беременна от Владимира, дочка? — спросил Олег с невольным беспокойством в голосе.

— К несчастью, да, — скорбным голосом ответила Евфимия, отойдя к окну и повернувшись к отцу спиной.

Подойдя к дочери сзади, Олег мягко обнял ее, прижавшись губами к ее темно-каштановым волосам, заплетенным в косу. Он предчувствовал, что безоблачного счастья в супружестве с Владимиром Даниловичем у Евфимии скорее всего не будет. Однако ему и в дурном сне не могло привидеться, что порочность Владимира окажется до такой степени вызывающей. Олегу хотелось сказать дочери, что пути назад уже нет, что ей надо как-то уживаться с Владимиром, поскольку он и его отец нужны ему как союзники против московского князя. Покойный Владимир Ярославич, без сомнения, был более порядочным и благородным человеком в отличие от своего брата Даниила Ярославича. Но беда была в том, что Владимир Ярославич был враждебен Олегу, опираясь на союз с Москвой. По этой причине Олег разбил Владимира Ярославича в бою и заключил его в темницу, где тот и умер. Олег посадил Даниила Ярославича князем в Пронске, в душе питая неприязнь к нему, так как иного выбора у него не было. В политике зачастую приходится враждовать с порядочными людьми и вступать в союз с негодяями всех мастей, преследуя свою выгоду в межкняжеских распрях.

Все это Олег хотел сказать Евфимии, привыкнув говорить с ней откровенно обо всем и надеясь, что она поймет его. Но на этот раз Олег не мог быть до конца откровенным с Евфимией, ибо получалось, что он сознательно пожертвовал ею ради своих политических целей. У Олега просто не поворачивался язык заговорить с дочерью о том, что ради возвышения Рязани над Москвой он стал неразборчив в средствах.

С этого дня между Олегом и его старшей дочерью пролегла пока еще тонкая трещина отчуждения и непонимания. Олег пообещал Евфимии воздействовать на Даниила Ярославича и его сына Владимира через рязанского епископа Софрония, который на днях собирался наведаться в Пронск, чтобы освятить построенную там новую церковь.

Однако обсуждать с Евфимией смещение ее свекра с пронского стола Олег наотрез отказался. Евфимия предложила отцу посадить князем в Пронске Василия Александровича, родного дядю Даниила Ярославича, сидевшего князем в Ижеславле. Этот город тоже стоял на реке Проне верстах в десяти от Пронска. Василий Александрович казался Евфимии человеком более достойного нрава. Олег невольно проговорился, что если передать Пронский удел Василию Александровичу, то в будущем Пронск закрепится за его потомками. Олег же надеется, что со временем князем в Пронске станет его внук, рожденный Евфимией.

— Так вот с каким умыслом ты отдал меня в жены Владимиру Даниловичу, тятечка, — с обидой в голосе произнесла Евфимия. — Для тебя важнее привязать Пронск к Рязани, поэтому мне волей-неволей придется рожать сыновей от постылого Владимира Даниловича и терпеть его пьяные выходки. В делах государственных с женскими судьбами считаться не принято!

Не желая показывать отцу слезы, набежавшие ей на глаза, Евфимия стремительно выбежала из светлицы, хлопнув дверью.

* * *

В начале декабря, когда установился санный путь, к Рязани потянулись обозы с дубовыми и сосновыми бревнами с ближних и дальних лесных вырубок. Сотни смердов стучали топорами на просеках в лесной чаще, подрубая самые высокие и мощные деревья, из которых за зиму предстояло возвести новые прочные стены и башни Рязани взамен старых и обветшавших. Следить за подвозом бревен Олегом был поставлен боярин Громобой. За разбором старой городской стены должен был наблюдать боярин Брусило.

В эту же пору в Рязань прибыл, наконец-то, из Сарая княжеский гридень Тихомил. Уезжая в конце лета из Сарая, Олег повелел Тихомилу задержаться в столице Золотой Орды, чтобы выполнить кое-какие его поручения. Тихомил приехал не один в Рязань, а с литовцем Пентегом, выкупленным из татарской неволи на деньги рязанского князя.

— Владыка Иоанн не одного Пентега вызволил из рабства татарского, но еще четверых мужей иже с ним, — отчитывался Тихомил перед Олегом, — но, к сожалению, тех молодцев нехристи побили стрелами, когда мы уносили ноги из Сарая. Заваруха в орде продолжается, княже. И конца этой кровавой резне не видно!

Со слов Тихомила выходило, что ставленник Мамая хан Абдуллах просидел на троне в Сарае после поражения Урус-хана чуть больше трех месяцев. Когда Мамай ушел в поход на Русь, то в Сарай ворвался Хаджи-Черкес со своим буйным воинством из ногайцев и кипчаков. Абдуллах был убит. Вся его свита разбежалась. Хаджи-Черкес занял ханский трон. Вернувшийся на берега Волги Мамай разбил Хаджи-Черкеса и снова захватил Сарай, посадив там ханом некоего Мухаммеда-Булака.

— Но и Мухаммед-Булак недолго правил в Сарае, — молвил Тихомил. — Едва Мамай откочевал со своей ордой к низовьям Дона на зимние пастбища, как какой-то Араб-Шах с отрядом головорезов изгнал Мухаммеда-Булака из Сарая. По слухам, этот Араб-Шах пришел на Волгу из Синей Орды. Мамай ринулся было со своей конницей на Араб-Шаха, но получил достойный отпор и ушел обратно к Дону. Теперь в Сарае сидит Араб-Шах и величает себя золотоордынским ханом.

— А где же Урус-хан? — поинтересовался Олег. — Есть ли о нем известия?

— Урус-хан ушел в Синюю Орду, — ответил Тихомил, — больше о нем ничего не известно. Поговаривают, что Араб-Шах доводится дальним родственником Урус-хану. Не удалось Араб-Шаху взять власть в Синей Орде, так он в Золотую Орду нагрянул, где ныне токмо ленивый за ханский трон не бьется.

«Ездил я на поклон к Урус-хану, его разбил Мамай, — мрачно размышлял Олег. — Сделал я ставку на Мамая, а его одолел Араб-Шах. Чехарда, да и только! Нет, не будет мне проку от союза с ордой против Москвы. Нету в орде сильного правителя и, похоже, уже не будет! Закатилось ордынское солнце!»

Глава десятая

Знамение небесное

В эту весну погода установилась жаркая и душная, какая приходится обычно на середину лета. В мае свинцовый небесный свод озарялся ослепительными зигзагами молний, голубые дали содрогались от оглушительных грозовых раскатов; грозы прокатывались без дождей. Порой налетал порывистый южный ветер, поднимая пыль и сухие травинки высоким крутящимся столбом.

Старики судачили между собой: «Не к добру все это. Не иначе, мор опять случится иль война будет!»

В лиственных лесах над Трубежом еще не откуковали свое кукушки, когда в Рязани объявилась вдруг княгиня Евфросинья, вернувшаяся из Литвы.

Олег встретил жену с двойственным чувством радости и некой потаенной досады, поскольку знал, что с приездом капризно-надменной Евфросиньи его спокойному житью-бытью пришел конец. Даже челядинцы в княжеском тереме при виде Евфросиньи как-то сникли и притихли, помня ее несдержанный нрав и суровые наказания за малейшие провинности.

Целуя Олега, Евфросинья крепко и трепетно прижалась к нему, пробудив жаркое волнение в его сердце. Олег, привыкший к холодности Евфросиньи, внутренне подивился случившейся в ней перемене. Выглядела Евфросинья изумительно: ее прекрасные светло-карие глаза искрились на солнце, ровные зубы сверкали, как жемчуг, меж алых улыбающихся губ, белое лицо с розовым румянцем светилось счастьем. Подбежавших к ней сыновей Евфросинья обняла всех троих разом, прижав к себе. При этом в очах ее заблестели слезы.

Глядя на статную фигуру Евфросиньи в длинном сиреневом платье с узкими рукавами и широким подолом, со шнурованным глубоким вырезом на груди, с блестящим пояском на тонкой талии, Олег залюбовался ею. Двадцативосьмилетняя Евфросинья по-прежнему выглядела моложе своих лет.

Заметно подросла и малышка Анастасия за те десять месяцев, что она провела вместе с матерью вдали от родного дома. Четырехлетняя Анастасия научилась неплохо разговаривать по-литовски. «Ну вот, была одна литовка у меня в тереме, теперь будет две», — подумал Олег, пряча усмешку в усах.

После пышного застолья и радостных разговоров в узком семейном кругу Олег и Евфросинья, наконец, остались наедине. Еще сидя за столом, Олег почувствовал по глазам Евфросиньи, по выражению ее лица, что ей хочется поделиться с ним чем-то очень важным, но заговорить об этом при детях она не может. Олега разбирало любопытство, что же таит в себе Евфросинья?

— Когда я собиралась в обратный путь на Русь две недели тому назад, — заговорила Евфросинья чуть приглушенным взволнованным голосом, плотно притворив дверь, — в это самое время в Вильно пожаловал тверской князь Михаил Александрович. Он привез весьма утешительные вести моему отцу. Оказывается, прошлой осенью в Москве умер тысяцкий Василий Вельяминов, дядя князя Дмитрия. Так вот, старший сын Василия Вельяминова Иван рассчитывал занять место своего отца, но Дмитрий решил по-своему. Дмитрий не только не сделал Ивана Вельяминова московским тысяцким, но вовсе упразднил эту должность. Рассерженный Иван Вельяминов тайно бежал из Москвы в Тверь, поступив на службу к Михаилу Александровичу. Это произошло уже в марте этого года, в канун Масленой седьмицы.

— Мне ведомо об этом, милая. — Олег покачал головой, опустившись на стул возле стола. — Это заботы Дмитрия, меня они не касаются.

— Нет, касаются, сокол мой! — с жаром возразила Евфросинья. — Еще как касаются! Ведь ты же не знаешь, о чем договорились мой отец и Михаил Александрович.

— И о чем же они столковались? — полюбопытствовал Олег.

Евфросинья с горящими глазами поведала мужу, что ее отец Ольгерд и Михаил Тверской задумали этим летом начать войну с Москвой. Дабы действовать наверняка, они решили привлечь и Мамая к походу на Москву. С этой целью к Мамаю отправился Иван Вельяминов.

— Мой отец надеется, что и ты, свет мой, тоже двинешь свои полки на Москву, — молвила Евфросинья, подойдя к Олегу и положив руки ему на плечи. — Коль тверичане пойдут на Московское княжество с севера, литовцы с запада, рязанцы с юга, да ежели еще подойдет Мамай со своей ордой, то Дмитрий непременно будет сокрушен!

Олег задумчиво погладил свою короткую бородку. Если все так и случится в действительности, тогда московлянам не уйти от поражения! Никак не уйти! «Доселе Дмитрий всегда побеждал, поскольку недруги его действовали порознь друг от друга, — размышлял Олег. — Ни Тверь, ни Рязань, ни Литва еще ни разу не объединялись для войны с Москвой. Но примкнет ли Мамай к этому союзу?»

До Олега доходили слухи, что Мамай воюет с Араб-Шахом, но победить его никак не может. Араб-Шах оказался крепким орешком!

— Война с Москвой — дело вельми трудное и опасное, лада моя, — сказал Олег, усадив жену к себе на колени. — Мне нужно с боярами своими потолковать, их мнение узнать. К тому же отец твой еще десять раз передумать может, с него станется. Да и от Мамая никакого ответа еще не последовало, как я понимаю. Поэтому нужно подождать и поглядеть, как отнесется Мамай к призыву Ольгерда и Михаила Тверского.

— Коль согласится Мамай воевать с Москвой, что тогда? — Евфросинья пытливо заглянула в глаза Олегу. — Коль тверичане и литовцы исполчат свои ратные силы на Москву, примкнешь ли ты к этому союзу?

— Да уж не останусь в стороне, голуба моя, — без колебаний ответил Олег. — Мне ведь немало исконных рязанских земель нужно отбить у московлян. Да и Дмитрию надобно должок вернуть за мое поражение при Скорнищеве. Я привык долги отдавать!

* * *

В начале июля в Рязань приехал посол из Твери. Им оказался Полиевкт Вельяминов, младший брат Ивана Вельяминова, который тоже перешел на службу к тверскому князю.

Внешне Полиевкт был красив и статен, у него были большие синие глаза и золотистые кудри. Говорить Полиевкт умел цветисто и витиевато, поскольку владел греческой грамотой и был знаком с трудами греческих писателей, посвященными ораторскому искусству. Полиевкт принялся сговаривать Олега Ивановича и рязанских бояр выступить этим летом в поход на Москву. Со слов Полиевкта выходило, что тверское войско уже двинулось на Торжок и Углич, что литовские отряды вот-вот подойдут на подмогу к тверичанам. Но более всего Полиевкт похвалялся тем, что Мамай прислал тверскому князю ярлык на великое Владимирское княжение. Ярлык доставили в Тверь Мамаевы послы во главе с мурзой Ачихожей.

«Кончилось сидение Дмитрия на владимирском столе, отныне Михаил Александрович главный князь на Руси! — торжествующе молвил Полиевкт, держа речь перед Олегом и его приближенными. — Теперь тверской князь будет собирать ордынский выход со всех князей по праву владения великим ярлыком. А Дмитрий пусть себе локти кусает от досады!»

Продолжая свою речь, Полиевкт сообщил рязанскому князю и его боярам, что послы Михаила Александровича вместе с мурзой Ачихожей уже побывали в Москве, объявив войну Дмитрию.

«Мамай шибко зол на Дмитрия, который его ни в грош не ставит, весь ордынский выход забирая в свою казну, — молвил Полиевкт, наслаждаясь тем вниманием, с каким его слушали рязанские вельможи. — Мамай готов послать свою конницу на помощь Михаилу Александровичу. Мамай жаждет смерти Дмитрия, а княжество Московское татары собираются раздробить на малые уделы. Всем князьям, выступившим на стороне Михаила Александровича, достанутся земли из владений Дмитрия».

Речь Полиевкта Вельяминова вызвала радостное оживление среди рязанских бояр, многие из которых с опаской и завистью смотрели на то, как крепнет и богатеет Москва, захватывая где силой, где хитростью новые земли и города. Некоторые уделы Дмитрий просто выкупает у их обедневших владельцев, поступая по примеру своего деда Ивана Калиты. Казна у Дмитрия богатая, ведь всю ордынскую дань он оставляет себе. На эти же деньги Дмитрий окружил свою столицу белокаменной стеной.

Удалив из гридницы тверского посла, Олег обратился к своим приближенным с вопросом: вступать ли Рязани в войну с московлянами на стороне Твери или нет?

Большинство Олеговых старших дружинников высказались за войну с Москвой, но с оговоркой, если Мамаева орда и литовцы поддержат тверского князя. Олег и сам был настроен таким же образом, поэтому все доводы и возражения сторонников мира с Москвой он пропустил мимо ушей.

За ужином Полиевкт Вельяминов попросил позволения у Олега задержаться у него в гостях до подхода Мамаевой конницы, путь которой на Москву неизбежно проляжет через земли Рязанского княжества. Полиевкт был совершенно уверен, что татарское войско находится уже в пути. Олег разрешил Полиевкту остаться в Рязани.

В эти знойные июльские дни, наполненные подготовкой рязанской дружины к походу на Москву, Олег жил радостным предвкушением скорой расплаты с Дмитрием за все свои унижения, за свое поражение при Скорнищеве.

«У него поистине железная хватка во всех делах, какая-то непостижимая уверенность в успехе! — думал Олег наедине с самим собой. — В свои юные годы Дмитрий уже одержал так много побед! Что же помогает ему побеждать? Опытные советники или провидение божье?.. Но конец тебе придет, Дмитрий-князь, конец тебе придет скоро! Что ты скажешь, когда мои полки вкупе с татарами подступят к Москве с юга, а тверичи с литовцами станут грозить тебе с севера? Клянусь Господом, я тогда выслушаю тебя внимательно!»

Прошла неделя, потом другая… Татарское войско так и не появилось ни на ближних, ни на дальних подступах к рязанской земле. Купцы, спускавшиеся на своих судах с верхней Волги вниз по Москве-реке, заходя в полноводную Оку, рассказывали, что многочисленная рать московского князя взяла в осаду Тверь. Литовцы, шедшие на выручку к тверичам, были остановлены московлянами у городка Зубцова.

Полиевкт Вельяминов и Евфросинья умоляли Олега выступить с войском на Москву. Этого удара в спину Дмитрий совсем не ожидает, ведь он недавно заключил мирный договор с Рязанью. «Ты сможешь взять Москву голыми руками, свет мой! — молвила мужу Евфросинья. — Дмитрий свои главные силы увел к Твери. Москва осталась почти беззащитной! Решайся же! Другого такого случая не будет!»

И Олег решился, хотя сознавал всю подлость такого поступка. Очень уж ему хотелось расквитаться с Дмитрием за все свои поражения. Олег объявил сбор конных и пеших полков. Его гонцы помчались в Пронск, Ижеславль и Белгород с призывом к тамошним князьям спешно двигаться с конными сотнями к Рязани.

И вот, когда рать рязанская уже была готова двинуться в поход, случилось непредвиденное. В воскресный день, 29 июля, утренней порой солнце пошло на ущерб и через какое-то время погасло совсем, закрытое темным лунным диском. Мрачная тень упала на землю, все померкло вокруг. Это солнечное затмение увидели не только в Рязани, но и в Москве, и в Твери, и в поволжских городах.

Боярин Брусило напомнил Олегу Ивановичу, что такое же знамение небесное описано в «Слове о полку Игореве».

— Игорь Святославич вел свои полки на половцев, когда такая же черная тень закрыла солнце, — сказал Брусило. — Игорь не внял совету здравомыслящих людей, не повернул назад и был разбит половцами. После поражения Игорь долго в плену мыкался вместе с братом своим и сыновьями. Не повторяй же ошибку Игоря Святославича, княже. Не ходи походом на Москву, ибо небо предрекает тебе неудачу.

Боярина Брусило поддержал Клыч Савельич, который изначально выступал против войны с Москвой.

После некоторых раздумий Олег распустил свое войско по домам. Сколь он был храбр, столь же был и мнителен, веря в различные приметы и предзнаменования.

Описание этого солнечного затмения попало на страницы летописей. Случилось это в 1375 году.

Глава одиннадцатая

Агриппина

О том, что ей, наконец-то, подыскали жениха, Агриппина узнала от своей мачехи. Агриппине шел уже семнадцатый год, ей очень хотелось замуж, поэтому она не смогла сдержать бурной радости, которая мигом отразилась у нее на лице при этом известии. Агриппина завидовала своей старшей сестре, муж которой был совершенно в ее вкусе. Когда Владимир Данилович приезжал к ним в гости, то Агриппина постоянно льнула к нему, одаривая его кокетливыми улыбками и охотно подставляя щеку для поцелуя при встрече и прощании с ним. Агриппина никак не могла понять, почему Евфимия всегда отзывается о своем супруге с такой неприязнью и никогда не выказывает ему ни ласки, ни нежного внимания.

В своих мечтах Агриппина рисовала себе своего будущего мужа схожим внешностью и ростом с Владимиром Даниловичем. Поскольку с мачехой у Агриппины сложились доверительные отношения, поэтому она не имела от нее секретов. Евфросинья, занимаясь поисками суженого для Агриппины, учитывала ее вкусы и потаенные желания. После довольно долгих поисков Евфросинья остановила свой выбор на младшем из сыновей смоленского князя Ивана Васильевича, который лицом и статью очень походил на Владимира Даниловича.

Евфросинья сама съездила в Смоленск, чтобы потолковать с Иваном Васильевичем о том, какую миловидную невесту она хочет предложить его младшему сыну. Смоленский князь не стал долго раздумывать, пообещав осенью прислать сватов в Рязань. Этим-то известием Евфросинья и обрадовала Агриппину, вернувшись из Смоленска.

Едва первый ноябрьский снег укрыл землю, как в Рязань приехали сваты, но не из Смоленска, а из Козельска. Тамошний князь Иван Титович, недавно овдовев, подыскивал себе новую жену. До него дошел слух, что у рязанского князя дочь-красавица на выданье, вот козельчане и прибыли взглянуть на рязанскую княжну. Козельских сватов возглавлял Святослав Титович, родной брат овдовевшего Ивана Титовича. Святослав Титович был не просто давним знакомцем Олега Ивановича, он доводился ему свояком, поскольку был женат на Феодоре Ольгердовне, родной сестре Евфросиньи.

Святослав Титович держал свой княжеский стол в городке Серенске, расположенном на реке Серене, впадавшей в Оку. По пути в Смоленск и обратно Евфросинья останавливалась в Серенске на ночлег. Серенск входил в удельное Козельское княжество, земли которого лежат в верховьях Оки. Род козельских князей происходил из черниговских Ольговичей и был связан родством с Ольговичами рязанскими.

Тит Мстиславич, отец Ивана и Святослава, был верным союзником Олега всю свою жизнь. Опираясь на поддержку Тита Мстиславича, Олег воевал с московлянами и с мордвой, вместе они разбили татарское войско царевича Тагая у Шишевского леса. Тит Мстиславич был старше Олега на двадцать лет, он скончался пять лет тому назад, оставив Козельск своему старшему сыну Ивану.

Иван Титович был человеком сурового нрава и безудержной храбрости. Он с пятнадцати лет участвовал во всех походах своего отца. Олег глубоко уважал Ивана Титовича за мужество и ценил его, как надежного союзника, поэтому он без колебаний согласился отдать ему в жены свою дочь Агриппину.

Однако с этим решением Олега не согласилась Евфросинья. С присущим ей напором Евфросинья затеяла с Олегом разговор на повышенных тонах. Евфросинья возмущалась тем, что Олег совершенно не считается с чувствами Агриппины и выставляет в неприглядном свете ее, Евфросинью, уже сосватавшую свою падчерицу сыну смоленского князя Ивана Васильевича.

— Иван Васильевич часто на Москву оглядывается, — молвил Олег своей рассерженной супруге, — а Иван Титович мой давний друг и союзник. Знаешь поговорку, милая, старый друг лучше новых двух. По этой причине я выдам Агриппину замуж в Козельск, а не в Смоленск.

— Ты же знаешь, что Иван Титович имеет неприглядную внешность, у него шрам через все лицо, да и лет ему уже немало, — раздраженно выговаривала мужу Евфросинья. — Агриппине нужен в мужья прекрасный юноша, ведь и она прелестна, как майский цветок. Какой чудесной парой стали бы Агриппина и сыночек Ивана Васильевича. Пожалей свою дочь, Олег. Не выдавай ее за Ивана Титовича. Агриппина не сможет его полюбить.

— Ничего, стерпится — слюбится! — проворчал Олег. — И вовсе не стар еще Иван Титович, ему всего-то тридцать с небольшим.

— Не пара он Агриппине! — стояла на своем Евфросинья. — Ей, лебедушке, еще и семнадцати годков нету. Агриппина очаровательна так, что глаз не оторвать! Иван Титович рядом с ней стариком смотреться будет, у него же седины много в бороде и волосах.

— Ты за меня замуж выходила тоже за тридцатилетнего, — заметил супруге Олег, — в пору нашей свадьбы тебе было семнадцать лет. И вот, живешь — не тужишь, четверых детей родила. А ведь и у меня в тридцать лет первая седина появилась.

Евфросинье так и не удалось переубедить Олега. Пришлось Агриппине со слезами на глазах собираться в путь до Козельска, чтобы стать женой Ивана Титовича, который уже был ей ненавистен. С каким горем покидала Агриппина свой родной дом, какие обидные слова она говорила отцу!

Олег отмалчивался, не пытаясь оправдываться перед Агриппиной, не выпрашивая у нее прощения за свою непреклонность. Будет так, как он решил! Олег тоже поехал вместе с Агриппиной в Козельск, желая оказать честь Ивану Титовичу своим присутствием на его свадьбе.

Глава двенадцатая

Посол Московского князя

Если ствол молодого дерева вдруг надломится при порыве урагана, то скорее всего дальнейшая судьба его будет предрешена. Дожди и ветры станут трепать надломленное дерево и дальше, пока оно не сломается под безжалостным напором непогоды и не рухнет с треском на землю. Даже если поврежденное ураганом дерево каким-то чудом выстоит перед летними и осенними бурями, ему не выдержать зимней стужи и тяжести снега, который укроет его крону пышной белой шапкой. Под воздействием холода древесные соки застынут, превратившись в лед, ствол дерева в месте надлома станет хрупким, как стекло. Давление тяжелого снежного покрова в конце концов сделает свое дело — надломленный ствол переломится, и верхняя часть дерева обрушится вниз со скрипом и стоном.

Олегу уже доводилось видеть такое в лесу. Деревья, как люди, одни живут долго, вырастая до могучих размеров, другие ломаются и падают наземь, не успев обрести толщину и прочность. Неужели и Рязань стала ныне, как надломленное дерево, с тревогой размышлял Олег. Княжество Рязанское уже давно не присоединяет к себе никаких соседних земель, наоборот, оно понемногу теряет свои исконные владения. Москва напирает на Рязань с севера, отхватывая кусок за куском рязанские земли. К западу от Рязани в верховьях Оки расположены русские удельные княжества, подвластные Литве. К югу от Рязани простираются бескрайние владения Золотой Орды. Если в верховьях Дона еще селятся рязанские смерды, то южнее близ реки Воронеж, впадающей в Дон, уже кочуют курени степняков, перегоняющие с места на место свои бесчисленные стада. Расширяться Рязанскому княжеству просто некуда. До поры до времени можно было раздвигать границы на восток в сторону Волги, но с обособлением от Рязани Мурома и Мещеры и эта возможность исчезла.

С Литвой и Ордой рязанские князья старались дружить, дабы иметь в них опору в своем давнем противостоянии с Москвой. Так делали отец и дед Олега, его двоюродные и троюродные дядья. По этому же пути шел и Олег, сначала женившийся на знатной татарке, а после ее смерти взявший в жены дочь литовского князя Ольгерда.

Старик Ольгерд так и не смог победить Дмитрия, хотя совершил три похода на Москву, а его брат Кейстут разорил Дмитров и Переславль-Залесский. Москва теперь высится перед Литвой, как неодолимая гора. Ольгерд уже не смеет воевать с Дмитрием после того, как московские полки покорили Тверь. Ольгерд теперь пытается дружить с Дмитрием. Он выдал свою дочь от второго брака за Владимира Андреевича, двоюродного брата московского князя.

Владимир Андреевич держит свой княжеский стол в Серпухове, его владения почти вплотную подступают к северо-западным землям Рязанского княжества. От Серпухова рукой подать до Лопасни, которую московляне отняли у рязанцев и никак не отдают назад.

В прошлом году Владимир Андреевич приезжал в Рязань, поддавшись на уговоры своей жены Елены, которой непременно хотелось повидаться с Евфросиньей. Елена Ольгердовна доводилась Евфросинье Ольгердовне сводной сестрой, так как матери у них были разные.

В это лето Владимир Андреевич снова пожаловал в Рязань, на этот раз по поручению московского князя. Вот он сидит напротив Олега и ведет речь о том, что пора бы рязанцам и московлянам, позабыв прежние обиды, объединить свои силы против татар.

Олег Иванович внимает своему гостю с благосклонным выражением лица, незаметно приглядываясь к нему. Во внешности Владимира Андреевича гармонично сочетаются благородная красота и физическая мощь. Он высок ростом и широк в плечах. В свои двадцать четыре года Владимир Андреевич уже прослыл бывалым воителем, поскольку ему довелось повоевать и с литовцами, и с ливонцами, и с соседними князьями, враждебными Москве… До сих пор Владимир Андреевич не потерпел ни одного поражения.

«Не зря Ольгерд породнился с Владимиром Андреевичем, — думал Олег. — Старик понимает, коль случится с Дмитрием непоправимая беда, стол московский неминуемо достанется Владимиру Андреевичу. Малолетние сыновья Дмитрия еще не скоро дорастут до зрелых лет».

Владимир Андреевич предлагает Олегу Ивановичу присоединиться к московскому князю, который скликает соседних князей в поход против Араб-Шаха. Разбитый Мамаем Араб-Шах подался со своим конным войском в мордовские земли. Там, на реке Мокше, уже более двадцати лет существует основанный татарами град Наровчат, укрепленный рвами и земляными валами. Основал этот город ордынский царевич Тагай, некогда сражавшийся с Азиз-Шейхом за ханский трон в Сарае. Разбитый Азизом Тагай обосновался среди мордовских племен близ юго-восточных окраин Руси. Тагай совершил набег на Рязанское княжество, но жестоко поплатился за это, с трудом унеся ноги от Олеговых полков. Неизвестно, где сгинул Тагай, а в основанном им граде сначала сидел независимым правителем Хаджи-Черкес, потом Хасан. Оба в свое время безуспешно воевали за трон в Сарае с Мамаем и Урус-ханом. В конце концов, Хаджи-Черкесу удалось закрепиться в Ас-Тархане в дельте Волги. Хасан обосновался в Булгаре на Средней Волге.

Наровчат долгое время пребывал в запустении. Ныне в этой земляной цитадели утвердился воинственный Араб-Шах, который уже обложил данью мордовских князьков и, конечно же, не оставит в покое русские города на Оке и Волге.

Собираясь нанести упреждающий удар по Араб-Шаху, Дмитрий беспокоился прежде всего за Нижний Новгород, куда перебрался из Суздаля его тесть Дмитрий Константинович, затеявший перестройку нижегородских стен и башен. Общий сбор русских полков был назначен возле Мурома.

— Муромский князь изъявил готовность выступить на Арапшу вместе с московлянами и суздальцами, — молвил Владимир Андреевич. — Городенский князь Борис Константинович тоже надумал сражаться с Арапшой, а также ярославские князья иже с ним. В Костроме и Юрьеве тоже ратники собираются на сечу с Арапшой. Неужто рязанцы в стороне останутся? Ведь и на рязанские земли может нагрянуть разбойный Арапша.

— А что же тверской князь? — поинтересовался Олег. — Он-то готов ли выступить на Арапшу по зову московского князя?

— Обиду затаил Михаил Александрович на Дмитрия Ивановича, — со вздохом сожаления проговорил Владимир Андреевич. — Гнетет тверского князя договор, который ему пришлось подписать, дабы замириться с Дмитрием Ивановичем. По этому договору Михаил Александрович и все его потомки не имеют права претендовать на великое Владимирское княжение. Отныне князь Михаил считается по отношению к Дмитрию «братом молодшим», и сие ему вельми тягостно.

— Это и понятно, — усмехнулся Олег. — Михаил Александрович по возрасту Дмитрию в отцы годится. Унизительно для него чувствовать себя «молодшим братом» перед тем, кто сам гораздо моложе его.

— Договор есть договор, — заметил Владимир Андреевич с жестким оттенком в голосе. — Пусть Михаил Александрович благодарит бога за то, что Дмитрий не сбросил его с тверского стола. Хотя следовало это сделать за те бесчинства, сотворенные Михаилом в Торжке и Угличе! Сожженный им Торжок новгородцам пришлось отстраивать заново. Такие зверства жители Торжка видели токмо при Батыевом нашествии!

Владимир Андреевич напомнил Олегу Ивановичу о том уважении, какое питает к нему московский князь, предоставивший ему полномочия третейского судьи в своем договоре с побежденным тверским князем. Это было записано в договоре буквально так: «Коль случится спор о земле иль о людях, то московские и тверские бояре пусть съедутся на рубеже для мирного разбирательства. Ежели сами не сговорятся, то пусть призовут третейским судьей великого князя рязанского Олега Ивановича».

В ответ на это льстивое напоминание Олег раздраженно бросил своему собеседнику, мол, истинное уважение проявляется в равноправии при ведении переговоров и в исполнении данных обещаний. Дмитрий же давно уже разговаривает с рязанцами свысока и не собирается возвращать Олегу Лопасню, обещанную ему за оказанную подмогу против литовцев во время второго нашествия Ольгерда на Москву.

При упоминании Олегом Лопасни князь Владимир заметно стушевался, было видно, что ему нечего сказать в оправдание своего двоюродного брата. К тому же у него не было полномочий для ведения переговоров о Лопасне.

Олег прямо заявил серпуховскому князю, что покуда тяжба из-за Лопасни не разрешится в его пользу, ни о каких совместных походах рязанцев с московлянами не может быть и речи. Владимир Андреевич ни с чем вернулся в Москву.

* * *

Известие о смерти Ольгерда пришло в Рязань спустя два дня после отъезда отсюда Владимира Андреевича. Из Литвы вернулись местные купцы, они-то и поведали Олегу и рязанским боярам о кончине неутомимого Ольгерда. От купцов же стало известно, что между Ольгердовыми сыновьями вспыхнула нешуточная распря за литовский трон. В завещании Ольгерда его наследником был указан Ягайло, рожденный от тверской княжны Ульяны Александровны. Ягайле было двадцать семь лет. Старшие Ольгердовы сыновья, рожденные его первой женой Марией Ярославной, отказались признать главенство Ягайлы, обвинив свою мачеху Ульяну Александровну в подделке завещания.

Литовская знать все же в большинстве своем присягнула на верность Ягайле. Те из литовских вельмож, кому Ягайло был не по душе, примкнули к старшим братьям Ольгердовичам. Самый старший из них Андрей Ольгердович держал свой стол в Полоцке. Следующий по старшинству Дмитрий Ольгердович княжил в Брянске. Их младшие братья Владимир и Федор сидели князьями первый в Киеве, второй в Чернигове.

Все сыновья Ольгерда от его первой супруги были крещены по православному обряду, поэтому носили христианские имена. Ягайло и его братья во Христа не верили, являясь язычниками, коих было немало среди литовцев. Сам Ольгерд за свою жизнь то принимал веру Христову, то начинал поклоняться дедовским богам, то опять цеплял на шею христианский крест, чтобы через какое-то время вновь отказаться от него ради расположения к себе языческих жрецов. Ольгерд был очень скрытным и подозрительным человеком, его склочная непостоянная натура часто порождала в нем недоверие не только к ближайшим советникам, но и к христианскому богу, и к языческим божествам литовцев. Ольгерд был очень требовательным человеком, все его приближенные были обязаны беспрекословно и в точности исполнять его приказы. Требовательность Ольгерда распространялась и на богов. Если случалось так, что христианский Господь не даровал литовскому войску победу над врагами после всех вознесенных к нему молитв, это приводило к тому, что разгневанный Ольгерд срывал с себя крест и прогонял с глаз долой христианских священников. Если такое же случалось после принесения кровавых жертв языческим богам, то Ольгерд гневался на жрецов-язычников, не желая видеть их в своем окружении. Всю свою жизнь Ольгерд постоянно метался между христианами и язычниками, не доверяя в полной мере ни тем, ни другим.

Евфросинья собралась ехать в Литву. Олег поддержал ее в этом намерении. Напутствуя супругу, Олег велел ей задержаться в Вильно до тех пор, пока не станет окончательно ясно, что Ягайло одолел своих сводных братьев и прочно утвердился на литовском троне. Если Ягайлу постигнет неудача в этой распре со старшими братьями и ему придется спасаться бегством, то Евфросинья должна убедить его искать прибежище в Рязани. Ягайло был нужен Олегу как союзник против Москвы. Олег знал, что Ягайло жесток и честолюбив, а также хитер и коварен. Не зря покойный Ольгерд выбрал именно Ягайлу своим наследником. Старшие Ольгердовичи прославились как храбрые и опытные воители, но в отличие от Ягайлы они не умеют хитрить и плести интриги в государственных делах. Изворотливый Ягайло непременно обведет своих сводных братьев вокруг пальца и возьмет верх над ними. Олег был уверен в этом.

В прошлом Олегу довелось однажды встретиться с Ягайлой. Это было в пору сватовства Олега к Евфросинье. Ольгерд устроил Олегу смотрины, привезя Евфросинью в Брянск. Там и произошло первое знакомство Олега с Евфросиньей. На тех смотринах присутствовал и Ягайло, которому тогда едва исполнилось шестнадцать лет. Прекрасно разбираясь в людях, Олег сразу распознал в Ягайле незаурядного честолюбца с холодным разумом и сердцем. Недаром Ягайло ходил в любимчиках у старика Ольгерда.

Глава тринадцатая

Игумен Севастьян

Еще в самом начале своего княжения в Рязани Олег основал монастырь на реке Солотче. Охотясь как-то в дремучих заокских лесах, Олег со своей свитой сделал привал на высоком речном берегу, с которого открывался чудесный вид на окрестные холмы и дубравы. Медленный бег светлой реки меж песчаных круч, поросших соснами, стаи звонкоголосых птиц, вольный ветер, гуляющий между деревьями, — все здесь дышало девственной красотой и покоем. И Олег распорядился о возведении в этом тихом месте бревенчатой церквушки с пристройками, велел рядом поставить небольшой теремок для себя, чтобы было где уединиться от забот.

С той поры минуло уже более двадцати лет. Ныне монастырь на Солотче сильно разросся и стал похож на лесной замок, обнесенный высоким частоколом с бревенчатыми башенками по углам. От той первой церквушки не осталось и следа, сгорела она во время пожара. На ее месте теперь высится стройный высокий храм из сосновых бревен с деревянной чешуйчатой маковкой наверху, увенчанной православным крестом. В узкие окна храма вставлены разноцветные стекла, переливающиеся на солнце веселым радужным блеском. Ступени, ведущие к главным храмовым вратам, укрыты двускатной тесовой кровлей, опиравшейся на резные столбы.

Потемневший от дождей княжеский теремок смотрится довольно неказисто рядом с этой новой деревянной церковью.

В монастыре проживает около сорока монахов и послушников, над которыми главенствует игумен Севастьян, возведенный в сей священнический сан самим митрополитом Алексеем.

Олег довольно часто наведывался в монастырь на Солотче, благо до него от Рязани было недалеко. Перейдя через Оку, нужно добраться до Шумани, откуда извилистая лесная дорога ведет к Солотченской монашеской обители. Весь путь занимает чуть больше десяти верст.

Ныне Олег приехал в лесной монастырь не для бесед со старцем Севастьяном. Он привез сюда своего больного старшего сына. В монастыре имелась часовня, где иногда случались чудесные исцеления людей от различных недугов. Больного оставляли на какое-то время в часовне, уложив на ложе перед иконами святых угодников. После прочтения определенных молитв недужный человек погружался в сон и через несколько часов вставал совершенно здоровым. За все время существования монастыря таких чудесных исцелений было всего несколько. Тем не менее хворые люди ежегодно приезжали сюда со всего Рязанского княжества и из более отдаленных мест, надеясь на чудо. С такой же надеждой в душе привез и Олег своего сына Романа в Солотченскую обитель.

Никто из лекарей не мог понять, что вдруг случилось с одиннадцатилетним княжичем, который с рождения отличался телесной крепостью, что за недуг нежданно-негаданно свалил его с ног. Прежде, чем поместить больного княжича в Чудотворную часовню, его сначала осмотрел монастырский лекарь Кузьма Ведовик.

— Пусть сын твой поначалу отведает целебных снадобий, кои умеет приготовлять инок Кузьма, — сказал Олегу игумен Севастьян. — Ежели не помогут Роману настои целебные, тогда и отнесем его в часовню, дабы высшее Провидение позаботилось о нем.

Княжеские слуги уложили Романа в теремной спальне, выходившей окнами на густой лес, стеной стоявший за прочным частоколом. Олег разместился в соседнем помещении вместе с боярином Брусило, который являлся крестным отцом княжича Романа, поэтому тоже приехал в Солотченскую обитель, дабы помолиться о его выздоровлении.

После вечерней службы Олег и Брусило задержались под высокими сводами храма, преклонив колени перед иконостасом, озаренным ярким светом множества зажженных свечей. В гулкой тишине, пропитанной ароматом ладана и запахом растопленного свечного воска, под внимательно-сосредоточенными взглядами святых угодников, взирающих с икон, Олег и Брусило принялись шептать молитвы и класть поклоны. Они молили Богородицу и ее сына Христа об избавлении княжича Романа от тяжкой хвори.

Погруженного в чтение молитв Олега вдруг привлек какой-то шум за дверями храма. Князь уловил краем уха взволнованные возгласы, которые решительно подавлял своим непреклонным голосом игумен Севастьян. Какие-то люди настойчиво пытались войти в храм, но суровый старец не позволял им этого. «Не иначе, гридни мои желают поведать мне что-то важное и срочное!» — промелькнуло в голове у Олега.

Поднявшись с колен, Олег торопливо вышел из храма на деревянную паперть, укрытую сверху тесовым навесом. Он столкнулся лицом к лицу с двумя молодыми гриднями из своей свиты, тут же находились игумен Севастьян и храмовый ключник, не позволявшие дружинникам переступить порог церкви, дабы не нарушить уединенные молитвы князя.

— Что стряслось? — раздраженно обратился к гридням Олег. — С чем вы пришли сюда? Почто в храм ломитесь, как оглашенные?

Олегу ответил гридень Тихомил.

— Не гневайся, батюшка-князь, — сказал Тихомил, сняв шапку и отступив на полшага. — Гонец сюда примчался с недоброй вестью. Арапша наголову разбил русские полки на Пьяне-реке. В сече пал шурин московского князя Иван Дмитриевич, много прочих бояр и воевод. Арапша двинулся к Волге и с ходу захватил Нижний Новгород. Тесть московского князя еле ноги унес в Суздаль, а брат его бежал в Городец.

— А что же Дмитрий? И брат его Владимир Серпуховской? — поспешно спросил Олег. — С ними что сталось?

— Оба живы, — ответил Тихомил. — Они не участвовали в сече с татарами на Пьяне-реке.

— Как не участвовали?! — опешил Олег. — Дмитрий сам же скликал князей в поход на Арапшу. Он сам собирался возглавить русское воинство.

— Гонец говорит, что так все и было поначалу, — сказал Тихомил. — Русские полки двинулись в Степь во главе с Дмитрием и Владимиром Серпуховским. Разбив стан на реке Пьяне, князья и воеводы получили известие, будто Арапша ушел на юг к Волчьей реке. Это привело к тому, что русская рать разделилась: московские и переславские полки вернулись домой, все прочие ратники остались на Пьяне-реке, собираясь продолжить поход к Наровчату. Вместе с московским воинством ушли домой и Дмитрий с Владимиром серпуховским. Суздальский князь Дмитрий Константинович с братом Борисом ушли в Нижний Новгород. Оставшиеся на Пьяне полки возглавил старший сын суздальского князя Иван Дмитриевич.

— Арапша подкрался тихо и незаметно к реке Пьяне, — вставил другой гридень. — Русские полки были застигнуты татарами врасплох. Собственно, никакой битвы и не было. Татары секли разбегающихся русских ратников, как траву. Много русичей утонуло в реке, многие попали в плен.

— Где гонец? — Олег взглянул на Тихомила.

— Спит мертвым сном, княже, — промолвил Тихомил. — Он скакал без передышки сначала из Мурома до Рязани, а затем из Рязани сюда. Князь муромский Михаил Юрьевич послал к тебе сего вестника, княже.

— Стало быть, уцелел муромский князь в этой передряге, — усмехнулся Олег. — Ушел в поход с бородой, а вернулся стриженым!

Похлопав Тихомила по плечу, Олег с довольным лицом направился обратно в храм, кривя губы в злорадной усмешке и бормоча себе под нос: «Жаль, Дмитрий-паршивец загодя ускользнул от сабель татарских! Сберегли его ангелы-хранители! Ну да ладно. После этого поражения гордыни-то у Дмитрия поубавится!»

Игумен Севастьян, проскользнувший в церковь следом за князем, был неприятно поражен тем, что Олег вместо того, чтобы продолжить молиться за здравие больного сына, громко и радостно благодарит Господа за то, что Арапша разбил на Пьяне союзных Москве князей и учинил погром в Нижнем Новгороде.

Рассерженный Севастьян напустился на Олега с упреками и пристыжениями:

— Не к лицу тебе, князь, радоваться торжеству басурман над воинством христианским! Совсем не к лицу! Дмитрий выслал войско в степи не из личной корысти, но желая оборонить все приокские земли Руси от татарской напасти. Дмитрий о всей земле Русской радеет! Ты же, князь, печешься лишь о своем княжестве. Обвиняя Дмитрия в излишней гордыне, ты не замечаешь, что душа твоя тоже гордыней объята. Коль взвесить на невидимых весах твою надменность, княже, и Дмитриеву гордыню, то еще неизвестно, какая из двух чаш перевесит. Низко и подло, князь, желать погибели братьям своим по языку и вере. За это не токмо люди, но и Господь может от тебя отвернуться!

Сказанное игуменом Севастьяном нисколько не смутило Олега. Он смело возразил Севастьяну:

— С чего мне радоваться успехам Дмитрия? С чего мне не желать ему поражений? Дмитрий, идя по стопам своего отца и деда, силой и подкупом прибирает к рукам княжеские уделы вокруг Москвы. С неугодными князьями у Дмитрия разговор короткий: их либо изгоняют с отчих столов, либо просто убивают. Дмитрий и его прихлебатели возвышенно называют это «объединением Руси»! — Олег желчно усмехнулся. — Тверской князь приехал к Дмитрию на переговоры и угодил в темницу вместе со своими боярами. Галицкий князь посмел в чем-то перечить Дмитрию, за что был лишен стола княжеского и сослан в Устюг. Та же участь постигла и костромского князя. Благодаря заступничеству Мамая тверскому князю удалось выбраться на волю и вернуться домой. А вот галицкий и костромской князья до сих пор изгойствуют в Устюге, не имея могучих заступников.

Дмитрий пядь за пядью захватывает рязанские земли, но ты, отче, его почему-то хвалишь и называешь собирателем Руси. Я же для тебя есть подлый человек за то, что не желаю быть под пятой у Дмитрия и не приветствую все его замыслы.

Упомянув о поражении русских полков на Пьяне-реке, Олег заметил игумену Севастьяну, мол, если бы Дмитрий проявил настойчивость, то он отыскал бы в степях войско Арапши и разбил бы его в пух и прах. Но Дмитрия то ли утомил этот поход, то ли у него пропал интерес к этому делу, поэтому он вернулся домой с московскими полками, нимало не заботясь об остальной русской рати, оставшейся у реки Пьяны.

— Где же тут забота Дмитрия о приокских землях Руси? — обратился к игумену Олег. — Где его радение не токмо о Московском княжестве? Сговорил Дмитрий князей в поход на татар, а сам в кусты! Вот и наказал Господь Дмитрия за скудоумие его и ратное небрежение!

Часть вторая

Глава первая

Пентег

— Я надумала бежать из Рязани, благо Олег Иванович вторую неделю из Солотченской обители носа не кажет, а супруга его в Литву укатила. Ты со мной или как? — Ольга заглянула в глаза Пентегу.

Княжна и гридень встретились, как обычно, в яблоневом саду возле старой покосившейся голубятни, соблюдая все меры предосторожности. С того самого дня, когда между ними протянулась нить взаимной симпатии, эти двое избрали местом своих тайных встреч тенистый сад, примыкавший ко княжескому терему с южной стороны. От хозяйственных построек сад был отгорожен высоким тыном. Узкие дощатые воротца, ведущие в сад с теремного двора, по вечерам закрывались на запор садовником Гурьяном. Поэтому Пентегу приходилось всякий раз перелезать через частокол, чтобы увидеться с княжной Ольгой, которая проникала в довольно густые яблоневые заросли, пользуясь боковым выходом из терема, возле которого под водостоком стояли дубовые бочки для дождевой воды. Эту воду использовали служанки для приготовления пива и кваса.

Был конец сентября, поэтому сбор плодов уже завершился. Пожелтевшие листья яблонь понемногу опадали на землю под порывами промозглого ветра.

— Так ты со мной или здесь останешься? — вновь повторила Ольга, не спуская с Пентега своих пристальных глаз. — Я жду твоего ответа.

— Повременила бы ты с побегом, лада моя, — проговорил Пентег, неловко топчась на месте. — Ты же знаешь, что я обязан Олегу Ивановичу избавлением от татарской неволи. Не могу я сейчас сбежать от него. Я должен отслужить Олегу Ивановичу верой и правдой, иначе совесть будет грызть меня до конца моих дней.

— Я не могу долго ждать, — хмуро промолвила Ольга, отвернувшись от Пентега. — Олег Иванович погубил моего отца. Жить в его доме для меня есть худшее из зол. Ныне у меня появилась возможность для побега из Рязани. Я не намерена ее упускать.

Шагнув к Ольге, Пентег мягко обнял ее сзади за плечи, укрытые длинной шерстяной накидкой с кистями. От светло-русых волос Ольги, заплетенных в толстую косу, исходил еле уловимый аромат мяты.

— Далеко ли ты уйдешь пешком, — сказал гридень, — подумай сама. Княжеские слуги верхом на конях живо тебя догонят.

— А я не собираюсь бежать посуху, — не оборачиваясь, проговорила Ольга. — Я сяду в челнок и скроюсь из Рязани по воде. Я уже и лодку подходящую присмотрела. Поплыву вниз по Оке до града Мурома. Тамошний князь мне дальний родственник, надеюсь, он приютит меня, сироту.

— Ты не сирота, ведь у тебя есть я, — промолвил Пентег, крепче обняв Ольгу. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я же тоже княжеского рода. Давай вместе уйдем на Волынь, милая. Там находится удел моего отца, который по праву должен мне принадлежать, ведь родитель мой пал в сече с татарами.

— Я согласна стать твоей женой, Пентег. — Ольга повернулась и обвила крепкую шею литовца своими гибкими руками. — Я готова пойти с тобой хоть на край света. Токмо давай сделаем это немедленно, любый мой. Давай уйдем из Рязани уже этой или следующей ночью. Бегство по реке — это самый верный способ, ибо на воде следов не остается.

Преодолевая мучительные колебания, Пентег наконец сдался на уговоры Ольги. Литовец настоял лишь на том, что бежать им лучше не этой ночью, а следующей, поскольку в эту полночь ему заступать в караул. «К тому же для дальнего пути нам нужно запастись изрядным запасом съестного, — резонно заметил Пентег. — Несколько дней нам придется усиленно грести веслами, а на это силушка понадобится».

Находясь в ночном дозоре на бревенчатой стене княжеского детинца, Пентег вновь и вновь прокручивал в памяти свою прожитую жизнь. Скоро ему исполнится двадцать восемь лет. Самое время для обустройства семейного гнезда. Двадцатилетним юнцом Пентег угодил в татарскую неволю, в полной мере хлебнув унижений и побоев за шесть долгих лет рабства. Никто из близких родственников Пентега не попытался вызволить его из неволи при помощи денежного выкупа. Знатных пленников ордынцы весьма охотно отпускают на волю за звонкую монету, используя в таких делах купцов-посредников. Пентег подозревал, что все его братья либо погибли в междоусобных распрях, либо сами пребывают в бедственном положении. Когда ненавистные рабские оковы все-таки упали с рук Пентега благодаря деньгам рязанского князя, то литовец мысленно поклялся преданно служить Олегу Ивановичу, покуда сердце бьется у него в груди.

Теперь получается, что Пентегу придется нарушить свою клятву ради того, чтобы обрести семейное счастье с любимой девушкой. Это был трудный выбор для Пентега, обладавшего благородной душой и не привыкшего платить злом за добро. Ведя мучительный спор с самим собой, Пентег старался уверить себя в том, что иного выхода у них с Ольгой попросту нет. «Олег Иванович не позволит мне жениться на Ольге. Он подыскивает ей жениха среди русских княжичей, — размышлял Пентег, зябко кутаясь в теплый плащ. — Вот и выходит, что нам с Ольгой нужно бежать из Рязани, коль мы желаем быть всегда вместе. Надеюсь, Олег Иванович не сильно озлобится на меня. Все-таки я два года служил ему верой и правдой».

* * *

Стоял сумрачный осенний вечер. Ветер, напоенный густым запахом опавшей сырой листвы, налетал порывами, хлопая ставнями на окнах.

Олег Иванович прогуливался по теремной галерее, укрытой наклонной тесовой кровлей. Эта крытая галерея примыкала к южной и западной стенам терема на уровне второго яруса. В летние погожие дни князь и его приближенные обычно трапезничали и собирались на совет на южной галерее. На ее широкой площадке могли свободно разместиться за длинным столом до двадцати человек.

С наступлением осенних холодов челядинцы уносили столы и скамьи с верхней галереи в нижнюю теремную трапезную, где были сложены две большие печи из речных валунов. Начиная с сентября, слуги каждое утро жгли в печах березовые и сосновые поленья, поддерживая тепло в теремных помещениях.

Тягостные мысли одолевают Олега Ивановича. Целебные травяные снадобья монастырского лекаря не излечили от тяжкого недуга княжича Романа, который угасает на глазах. Оставалось лишь уповать на то, что княжич Роман исцелится чудесным образом, проведя несколько ночей в Чудотворной часовне. Монахи уже свершили все необходимые обряды, прочитав положенные молитвы и окропив внутренние покои часовни святой водой.

Стоя на высокой террасе возле дощатых перил, Олег Иванович смотрел, как четверо бородатых монахов в черных рясах, с черными клобуками на голове несут через двор княжича Романа, уложенного на носилки. Одиннадцатилетний княжич завернут в лисью шубу, на ногах у него красные сафьяновые сапожки, голова покрыта круглой парчовой шапкой с меховой опушкой. Олег Иванович вглядывается в бледное лицо сына с заострившимся носом и с закрытыми глазами, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Горячие слезы выступили на глазах у князя, но он усилием воли не позволил им пролиться.

Чернецы с носилками в руках вышли за ворота и скрылись из виду, заслоненные высоким частоколом. Двое гридней, стоявшие на страже у ворот, опять завели беседу между собой, опираясь на короткие копья. Ветер трепал полы их длинных красных плащей.

Олег Иванович, пройдясь по крытой галерее от угла до угла, собрался было сойти по лестнице в нижние теремные покои. Неожиданно перед ним предстал игумен Севастьян, возникший из темного дверного проема, ведущего к лестничному пролету. Длиннобородый худощавый, как щепка, игумен заговорил с князем о том, что в монастыре под Коломной имеется чудотворная икона Святого Иова, доставленная туда из Москвы самим митрополитом Алексеем.

— Уже немало хворых прихожан исцелились от своих недугов, приложившись устами к этой чудотворной иконе, — сказал игумен Севастьян. — Коль в нашей обители княжич Роман не избавится от своей болезни, то можно будет перевезти его в Голутвин монастырь.

Олег Иванович бросил на игумена недобрый взгляд. Любое упоминание Голутвина монастыря, выстроенного три года тому назад недалеко от Коломны, выводило его из себя. Московский князь Дмитрий ставит укрепленные монастыри на порубежье с Рязанским княжеством, переманивая туда беглых рязанских смердов и холопов. Вроде бы богоугодным делом занимается князь Дмитрий, на деле же всякий пограничный монастырь есть защита для Москвы хоть с южной стороны, хоть с западной.

— Не поедет мой сын в Голутвин монастырь, — резко бросил Олег Иванович. — Не хватало мне московлянам кланяться!

— Храм в Голутвине монастыре построен не для московского князя, но во славу Господа, — с легким осуждением в голосе произнес игумен Севастьян. — Смири гордыню, княже. Не Дмитрию ты станешь класть поклоны в Голутвине, но богу. Увидит Господь твое смирение и избавит сына твоего от тяжкой немочи.

— Ежели Господь и впрямь всемогущ и всесведущ, то мои молитвы дойдут до Него и из Солотченской обители, — сказал Олег Иванович, не скрывая своего раздражения. Он помолчал и сердито добавил, глядя на игумена из-под нахмуренных бровей: — Когда митрополит Алексей приезжал в Голутвин монастырь для освящения тамошнего храма, то ты, владыка, тоже пожаловал туда вопреки моему запрету. Твердя о своем служении Господу, ты тем не менее успеваешь лебезить и перед митрополитом Алексеем, который является советником Дмитрия во всех его делах, причем не всегда честных и справедливых.

Беседуя, князь и игумен неспешно двигались по галерее. Со стороны могло показаться, что они разговаривают, как давние друзья. Соблюдая приличие, Олег Иванович не повышал голос, дабы снующие по двору челядинцы и дружинники не навострили уши. Своему окружению Олег Иванович старался показать, что у него нет никаких разногласий с игуменом Севастьяном.

Внезапно стремительный топот копыт разорвал дремотную тишину сентябрьского вечера. На княжеское подворье влетел наездник на рыжем взмыленном коне. Гонец был без шапки, его длинные светлые волосы были растрепаны ветром. Желтые сапоги на нем были забрызганы грязью, как и мосластые ноги скакуна.

К гонцу с разных сторон стали сбегаться дружинники, встревоженные его измученным видом и мрачным лицом.

Первым с гонцом заговорил Тихомил:

— Здрав будь, Пентег! Коня ты совсем загнал, друже. Что стряслось?

— Беда! — хрипло вымолвил Пентег, устало опираясь на луку седла. — К Рязани татары подвалили в великом множестве. Боярин Громобой вывел рязанских ратников за стены и вступил в сечу с нехристями. Ордынцы взяли верх в битве и ворвались в Рязань на плечах наших отступающих воинов. Громобой велел мне известить Олега Ивановича о случившемся несчастье, упредить, чтоб он покуда не возвращался в Рязань.

— Ступай ко князю, друже, — сказал Тихомил, помогая Пентегу сойти с коня. — Да ты никак ранен! Может, позвать лекаря?

— С лекарем успеется, — проговорил Пентег, зажимая ладонью кровоточащую рану на своем левом бедре. — Вражья стрела пометила меня в сече. Где князь-то?

— В тереме он, наверху, — ответил Тихомил, кивнув на высокие бревенчатые хоромы под двускатной тесовой кровлей с резными петухами на коньке.

Прихрамывая на левую ногу, Пентег торопливо заковылял к теремному крыльцу.

Тихомил повелел кому-то из гридней бежать за лекарем, кому-то позаботиться о коне Пентега, а сам поспешил в терем вслед за литовцем, понимая, что в сложившихся обстоятельствах князь вполне может возложить на него какое-нибудь важное поручение. Тихомил уже привык к тому, что самые опасные и трудные поручения Олег Иванович доверяет именно ему.

…Сидя на скамье, Пентег во всех подробностях поведал Олегу Ивановичу об очередной татарской напасти, свалившейся на его стольный град. Князь, облаченный в длинный голубой кафтан с зауженными рукавами, метался по светлице, как рассерженный лев. Олег Иванович досадовал на боярина Громобоя, который столь опрометчиво ввязался в битву с татарами вместо того, чтобы держать оборону на отстроенных заново стенах Рязани.

— Город пал, но рязанский детинец нехристи взять не смогли, — добавил Пентег, желая хоть как-то утешить князя. — В детинце укрылось много бояр, купцов, монахов и немало прочего люда. Там же пребывают сыновья твои, княже.

— Кто привел татарскую орду на мои земли? — спросил Олег Иванович. — Неужто опять Мамай налетел изгоном?

— Татарами верховодит царевич Арапша, — промолвил Пентег. — Это стало известно от пленного нехристя, которого мне удалось заловить арканом. Разграбив Нижний Новгород, Арапша на обратном пути к Наровчату отклонился в сторону, дабы взять добычу на рязанских землях.

— Почто же наши дальние дозоры проглядели орду Арапши? — сердито воскликнул Олег Иванович.

— Арапша пришел к Рязани не со стороны Степи, а через Мещерские леса, — ответил Пентег. — Потому-то рязанские сторожи обнаружили орду Арапши, когда ей оставался всего один переход до Рязани. Ведь владения мещерских князей с востока довольно близко подходят к Рязани. Потому-то Арапша свалился на нас, как снег на голову!

Окликнув челядинцев, Олег Иванович велел им привести лекаря к Пентегу.

Выйдя в соседнее помещение, Олег Иванович увидел там Тихомила, который мигом вскочил со стула при виде князя. Здесь же находился боярин Брусило, в глазах которого было смятение и тревога.

— Вели седлать коней, — обратился к Тихомилу Олег Иванович. — Я сей же час выступаю к Рязани. Все гридни и слуги поедут со мной. Ступай!

Тихомил с поклоном удалился.

Видя, что Брусило тоже поднялся со своего места, чтобы собраться в путь, Олег Иванович остановил его, мягко взяв за локоть.

— А ты, боярин, останешься здесь. Присмотришь за своим крестником. Негоже оставлять Романа тут совсем одного. Нужно, чтобы сын мой видел подле себя хотя бы одно родное лицо.

Глава вторая

Сон

Над Рязанью висел тяжелый дымный чад и смрадный запах от полусгоревших трупов. От города осталось огромное черное пепелище. Улицы и переулки едва угадывались по обугленным остовам изб и теремов с провалившимися крышами, по кирпичным печным трубам, там, где дома сгорели дотла. На дымящемся пожарище выли собаки, потерявшие своих хозяев. Уцелевшие горожане вручную разбирали груды обгорелых бревен, собирая тела погибших. Мертвых было очень много. Бедноту хоронили в ямах-скудельницах за городом возле речки Плетенки. Знатных людей погребали на Голенчинском погосте близ тамошнего мужского монастыря. Кое-кто из имовитых рязанцев свозили своих погибших родственников на кладбище в Борисоглебском околотке.

Олег Иванович в сопровождении небольшой свиты шествовал по дымящимся руинам своего стольного града. Размеры случившегося бедствия угнетали его. Нечто похожее Олегу Ивановичу довелось пережить двенадцать лет тому назад, когда ордынский царевич Тагай таким же внезапным наскоком захватил и сжег Рязань. Тогда, как и ныне, город полностью сгорел. Уцелел лишь детинец на холме.

Олег Иванович поднял голову и посмотрел туда, где на косогоре над рекой Трубеж гордо высились бревенчатые стены и башни, укрытые тесовой кровлей. За стеной детинца виднелись крыши теремов, блестящие купола храмов, кроны могучих дубов и вязов… Там находились княжеские хоромы, амбары, конюшни и погреба с различными припасами. Там же находилась и княжеская казна.

«Не добрался-таки до моих сокровищ Арапша! — промелькнуло в голове у Олега Ивановича. — Не смог добраться! Выходит, не зря потрудились мой дед и мои дядья, укрепляя рязанский детинец! Получается, и мои труды по укреплению детинца прошли недаром!»

Долго обходил обгорелые развалины Рязани Олег Иванович, невзирая на моросящий дождь. Люди, занятые работой на пепелище, снимали шапки и кланялись ему. К любому из погорельцев Олег Иванович подходил со словами участия и утешения. Все деньги, имеющиеся у него в поясном кошеле, князь раздал вдовам и сиротам.

Придя в свой терем на горе, Олег Иванович первым делом призвал к себе на совет бояр и воевод. Покуда бояре собирались в гриднице, Олег Иванович тем временем повидался с сыновьями, беспокойство о которых и толкнуло его к немедленному возвращению в Рязань. Олег Иванович был готов сражаться с татарами не на жизнь, а на смерть. По пути в Рязань ему удалось собрать отряд ратников в триста человек. Однако до битвы дело не дошло. Арапша, не задерживаясь подле разоренной Рязани, увел свою конную орду к Пронску.

Десятилетний Радослав и девятилетний Федор не выглядели испуганными. Они признались отцу, что оба были готовы биться со степняками на стене детинца, но взрослые не допустили их в ряды воинов. При этом Радослав посетовал на то, что когда израненный в сече Громобой больше не смог верховодить войском, между боярами вспыхнула грызня из-за того, кому из них принять главенство над ратниками.

— Кабы в это время нехристи пошли на приступ детинца, то, пожалуй, смогли бы ворваться в крепость, — проворчал Радослав, смышленый и наблюдательный не по годам. — Хорошо, что зарядили дожди, вынудившие татар уйти от Рязани.

От Федора Олег Иванович узнал, что неизвестно куда сгинула княжна Ольга.

— Ольга все время была с нами в тереме, но когда степняки прорвались на улицы Рязани и в детинец валом повалил испуганный народ, она вдруг куда-то исчезла, — сказал Федор, не скрывая своей тревоги за Ольгу, к которой он был сильно привязан. — Я просил огнищанина Увара, чтобы он предпринял хоть что-нибудь для розыска Ольги. Однако Увар токмо отмахивался от меня, как от надоедливой мухи. Увар проявлял заботу лишь обо мне и Радославе, а об Ольге он совсем не заботился. Это по его недогляду Ольга куда-то пропала.

Олег Иванович пообещал сыновьям непременно разыскать княжну Ольгу, а также сурово спросить с бояр за их склоки между собой в столь неподходящее время.

Выйдя из покоев сыновей, Олег Иванович направился через трапезную к лестнице, ведущей на нижний теремной ярус, где находилась гридница. На миг задержавшись возле окна, он увидел, что солнце уже скрылось за крышами теремов и маковками церквей. Багровое зарево расползлось по всему небосводу, окрасив его в разные оттенки пурпура. «Даже небеса покрылись кровью! — невольно подумалось Олегу Ивановичу. — Отец Небесный скорбит вместе со мной!»

Торопливо сбежав по широким дубовым ступеням в нижние покои, Олег Иванович замедлил шаги по мере приближения к дверям гридницы. Он чувствовал, что после бессонной ночи, проведенной в пути, у него сильно ломит в висках. К тому же его замучила жажда. Сейчас прилечь бы, отдохнуть с дороги, но нельзя — дела и заботы прежде всего! Вот и дверь гридницы, обитая бронзовыми узорными полосами, с медным витым кольцом вместо ручки.

Взявшись рукой за холодное медное кольцо, Олег Иванович невольно замер, услышав за дверью яростную перебранку своих бояр, которые увязли в споре, стараясь выяснить, кто из них более виноват в том, что татары смогли с ходу взять Рязань и предать ее огню. Страшась тяжелой ответственности и княжеского гнева, бояре спорили до хрипоты, силясь перекричать друг друга. Кто-то из них даже стучал посохом по деревянному полу, негодуя на то, что ему не дают договорить.

«Ишь, раздухарились, забияки! — усмехнулся Олег Иванович. — Понимают, что дали маху! Никто не желает влачить на себе ярмо наибольшей вины иль ротозейства!»

Вступив в гридницу, Олег Иванович молча направился к креслу с подлокотниками, стоявшему возле стены, на которой висели красный щит, меч в ножнах, топор и дротик — это было оружие его покойного отца. Среди бояр водворилась напряженная тишина, они поспешно расселись по скамьям, переглядываясь между собой, словно псы, которых неожиданно растащили в стороны в разгар свирепой грызни.

— Что же вы примолкли, уважаемые? Отчего потупили очи долу? — с язвинкой в голосе промолвил Олег Иванович, усевшись в кресло. — Продолжайте свои препирательства, я тоже с интересом послушаю ваши взаимные обвинения и рассуждения о том, на ком из вас лежит большая вина, на ком меньшая за то, что нехристи столь запросто взяли Рязань.

Бояре неловко заерзали на длинных скамьях, смущенные недобрым пристальным взглядом Олега Ивановича, настороженные его язвительным тоном, за которым обычно скрывался гнев или сильное раздражение.

Первым осмелился нарушить затянувшуюся паузу боярин Агап Бровка.

— Как ни поверни, княже, но главная вина в случившемся несчастье лежит на Громобое, — сказал он, поднявшись со своего места. — Громобой постановил дать битву татарам на подступах к Рязани. Никто из нас не мог воспротивиться воле Громобоя, ведь твоею властью, княже, он был поставлен главным городским головой в твое отсутствие. В сече Громобой выказал немалую доблесть, спору нет, однако разбить орду Арапши он не смог. Татары гнали наши разбитые полки до самой Рязани и на плечах бегущих ратников ворвались в город через Пронские и Духовские ворота.

— Верные слова! — подал голос боярин Собирад. — Я сильнее прочих противился тому, чтобы биться с Арапшой в открытом поле. Но переубедить Громобоя было невозможно, видит Бог!

Среди старших дружинников прокатился одобрительный гул, все они были согласны с Собирадом и Агапом Бровкой. На их бородатых лицах было написано, мол, если с кого и спрашивать за поражение рязанцев в сече, так с упрямца Громобоя!

— Воины вынесли Громобоя из сечи всего покрытого ранами, — заметил Олег Иванович. — Руководить обороной Рязани Громобой не мог, ибо пребывал в беспамятстве. Кого-то из вас Громобой был должен сделать своей правой рукой, дабы наше войско не оказалось обезглавленным в случае его гибели или тяжкого ранения. Кто из вас был главным помощником Громобоя?

Бояре опять беспокойно задвигались на лавках, переглядываясь и толкая друг друга локтями.

— Чего молчишь? — обратился к боярину Свирту Напатьевичу Клыч Савельич. — Ты же ходил в помощниках у Громобоя. Ты и поддержал его на совете, когда Громобой заявил, что намерен столкнуться с татарами лоб в лоб.

— Не я один, — изменившись в лице, пробормотал Свирт Напатьевич. — Хован Зотеич тоже ратовал за битву с нехристями. Чего помалкиваешь, Хован? — Свирт Напатьевич сердито зыркнул на боярина Хована. — Пусть я был правой рукой Громобоя, но ты-то был его левой рукой.

— Ты на меня не наговаривай, приятель! — вздыбился Хован Зотеич, злобно ощерив рот. — Ты рвался в воеводы, а я нет. Я принял под свое начало полк левой руки помимо своей воли.

— Ну, хватит врать-то! — недовольно скривился Клыч Савельич, глянув сначала на Хована Зотеича, потом на Свирта Напатьевича. — Оба вы рвались в воеводы. Когда приспело время брать главенство над нашей ратью в связи с тяжелым ранением Громобоя, то вы чуть не разодрались из-за того, кому из вас быть главным воеводой, а кому — его правой рукой.

В гриднице поднялся шум, поскольку Хован Зотеич и Свирт Напатьевич стали яростно возражать Клычу Савельичу, обвиняя того в клевете и в желании оболгать их перед князем. Кто-то из бояр стал на сторону Клыча Савельича, а кто-то выражал поддержку Ховану Зотеичу и Свирту Напатьевичу. Из обвинений Клыча Савельича явствовало, что кое-кто из старших дружинников более беспокоился о сбережении от врагов своих богатств, нежели о защите Рязани от татарской напасти. Эти обвинения задели за живое Собирада и Агапа Бровку, которые тоже поднялись на Клыча Савельича, утверждая, что все его словесные выпады есть пустопорожняя брехня.

С трудом восстановив порядок в гриднице, Олег Иванович непреклонным голосом объявил своим старшим дружинникам, что всем им придется раскошелиться, а также выделить слуг и лошадей для возрождения Рязани из пепла до наступления зимних холодов.

— И еще, — сурово добавил князь, — Арапша угнал много народу в полон. Не стариков и детвору угнали в неволю нехристи, но крепких мужей, цветущих юношей и дев. Я предлагаю, братья, настичь Арапшу на реке Проне и отбить у него всех рязанских невольников. Иначе Рязань совсем обезлюдеет. Отсюда и так люди уходят на север в Московское княжество и в заволжские леса, страшась татарских набегов. Нужно показать нашим ремесленникам и смердам, что не оскудела еще Рязань силой ратной. Разбили мы некогда орду Тагая, разобьем и ныне орду Арапши! Что скажете, бояре?

Олег Иванович обвел долгим взглядом своих советников, которые сидели перед ним в своих длинных свитках и опашнях из бебряни и алтабаса. В глазах бояр не было заметно ни воинственного пыла, ни желания поквитаться с Арапшой за опустошенную им Рязань.

— Вспомни, княже, против Тагаевой орды мы выходили вкупе с муромским и козельским князьями, — заговорил Свирт Напатьевич. — К тому же Тагай зачем-то в Мещеру подался, в густые лесные дебри. Там-то наши полки и обложили его орду, как охотничьи псы медведя. Арапша же ушел от Рязани на юг, к реке Проне, а там сплошное степное раздолье. Затопчут нас татары в степи своей многочисленной конницей.

Сразу несколько голосов выступили в поддержку Свирта Напатьевича.

Внимая нерешительным речам и осторожным советам вельмож, во внешности которых было столько мужественности, Олег Иванович горько усмехался в душе. Как странно устроена человеческая природа! Его сыновья-отроки без колебаний устремились бы вдогонку за Арапшой, дабы отплатить ему злом за зло, хотя воины из княжичей никакие по причине их малолетства. А такие опытные рубаки, как Собирад и Агап Бровка, не рвутся в погоню за Арапшой, заранее не веря в победу над татарами.

Излагая свои возражения против немедленного выступления в поход, Агап Бровка твердил о том, что главная цель теперь — отстроить заново Рязань до первого снега. На это уйдет немало сил и средств! Ему вторил боярин Собирад, намеренно сгущавший краски, описывая мощь вражеской орды. «Настичь Арапшу нетрудно, князь, — молвил он, со значением качая головой. — Гораздо труднее одолеть его в битве! Воинство наше и так поредело, еще одно поражение подрубит нашу рать под корень!»

Выступая один за другим, бояре единодушно твердили одно и то же: в данных условиях воевать с Арапшой крайне неразумно. Победить его рязанцам вряд ли удастся, а вот разозлить Арапшу на свою голову рязанцы смогут запросто.

— Коль Арапша вновь повернет своих коней на Рязань, тогда от нашего града и вовсе ничего не останется, — сказал Клыч Савельич. — Убрался Арапша из наших пределов и ладно. Нам нужно раны поскорее зализать, да новую крепостную стену за зиму вокруг Рязани поставить. Погорельцам дома новые необходимо построить, церкви разоренные надо восстановить, о съестных припасах для людей позаботиться… Дел-то полным-полно! И все-то нужно успеть сделать до зимы!

Видя, что переубедить старшую дружину ему не удастся, Олег Иванович упавшим голосом промолвил, закрывая совет:

— Ладно, бояре, на том и порешим. Пусть Арапша уходит безнаказанно в Наровчат. Нам, как говорится, не до жиру, быть бы живу. Завтра же начнем восстанавливать Рязань.

* * *

Ночью Олегу Ивановичу не спалось. У него было такое чувство, будто он покинут всеми, оставшись один-одинешенек на всем белом свете. На душе у князя было смутно и тяжело. Соратники не поддерживают его, они робеют перед Арапшой и с унылой покорностью готовы влачить участь побитых и униженных, не дерзая расквитаться с врагом. Воинственный дух, коим был объят Олег Иванович, пребывал словно в заточении. И выхода из этого жалкого и постыдного узилища нет никакого, ибо в одиночку без дружины князь не может тягаться с ордой Арапши. О, если бы он мог обратиться в могучий ураган, не знающий преград, способный выворачивать деревья с корнем и преодолевать многие версты за мгновение! Тогда Арапша не избежал бы его безжалостной мести!

Лишь под утро Олег Иванович перестал ворочаться в постели и смог, наконец, заснуть. И приснилось ему, будто он сидит в теремной светлице, листает книги, а перед ним вдруг предстает, как видение, его дальний предок Олег Святославич, родоначальник черниговских Ольговичей.

В «Слове о полку Игореве» Олег Святославич изображен князем воинственным и предерзостным, легко вступающим в междоусобные распри с соседними князьями. Ради достижения своих целей Олег Святославич не останавливался ни перед чем, он был жесток, коварен и неуступчив. Часто Олег Святославич в межкняжеских войнах прибегал к помощи половцев, злейших недругов Руси. Вторым браком он был даже женат на половчанке. В своем повествовании неизвестный автор «Слова о полку Игореве» называет Олега «Гориславичем» за его извечные крамолы и бедствия, причиненные им русским землям.

«Что, князь, прижали хвосты твои бояре, степняков испугались! — проговорил незваный гость, усаживаясь на стул. В голосе Олега Святославича прозвучала мрачная язвительность. — Словесами ты своих оробевших бояр на ратный подвиг не сподвигнешь, друже. Действуй личным примером, верный совет тебе даю. Завтра же поутру объяви своей дружине, что выступаешь в поход на нехристей. Скажи боярам, что те из них, кто желает в сторонке отсидеться, пусть проваливают из дружины. Мол, на их место всегда сыщутся храбрецы из простонародья. Всякое неповиновение пресекай решительно и твердо! Трусов без колебаний гони в шею, невзирая на их знатность! Лучше иметь под рукой горстку отважных и преданных людей, чем толпу нерешительных лизоблюдов».

Обомлевший Олег Иванович лишь молча кивал головой, не спуская изумленных глаз с Олега Святославича, облаченного в длинную свитку темно-вишневого цвета с желтыми узорами по круглому вороту и на узких рукавах. На голове князя-призрака покоилась золотая диадема.

Олег Святославич был широкоплеч и кряжист телом, у него были большие сильные руки и могучая бычья шея. Короткая борода Олега Святославича была заметно темнее его густых светло-русых волос. У него был крупный прямой нос, широкий открытый лоб и властный рот. Его большие голубые глаза светились холодным блеском.

«Тебя же назвали в мою честь, княже, — добавил после небольшой паузы Олег Святославич, взглянув на Олега Ивановича прямым проникновенным взглядом. — Вот и бери пример с меня в преодолении любых трудностей и невзгод. Кабы не действовал я дерзко и отважно в свое время, то не добился бы для себя Чернигова, а потомки мои не княжили бы и поныне на землях черниговских».

Пробудившись с пением петухов, Олег Иванович некоторое время не поднимался с кровати, пребывая под впечатлением от увиденного сна. В его сердце засело чувство некоего всеобъемлющего порыва, неистребимого желания к действию. В самом деле, не пристало ему ходить на поводу у слабовольных и оробевших вельмож! Эдак Рязань и вовсе захиреет, затертая между ордой и Москвой! Рязанскому князю непременно нужно огрызаться и показывать зубы, дабы сохранить свой многострадальный удел независимым от Москвы и заставить считаться с собой золотоордынских ханов.

Перед тем, как сесть за утреннюю трапезу, Олег Иванович опять призвал к себе своих старших дружинников. На этот раз он разговаривал с боярами твердым приказным тоном. «Войско выступит вдогонку за Арапшой сегодня же после полудня! — Говоря это, Олег Иванович вглядывался в лица своих бояр, недоумевающие и растерянные. — Кто из вас не пожелает сражаться с Арапшой, тому не место ни в дружине моей, ни в Рязани!»

Никто из старших дружинников не осмелился возразить Олегу Ивановичу, никто из них не пожелал уклониться от похода. Объявив пароль по войску «победа или смерть», Олег Иванович тем самым дал понять своим приближенным, что он намерен сполна расквитаться с Арапшой или же сложить голову в сече с татарами.

Глава третья

Битва на реке Цне

Взять приступом Пронск с его мощными валами и стенами орда Арапши не смогла. Разорив пронский посад и окрестные деревни, татары ушли на юг, в степи. Конные сторожи пронского князя, неприметно двигаясь по следам степняков, вызнали, куда именно подались отряды Арапши. Оказалось, что несколько куреней Арапши откочевали на зимние пастбища к реке Воронеж. Еще один большой татарский отряд разбил становище за рекой Цной среди тамошних холмистых лугов и перелесков. Где пребывает сам Арапша, пронские дозорные сказать не могли, поскольку они следили за степняками только издали, стараясь не обнаружить себя на открытой местности.

Олег Иванович был уверен, что Арапша находится в татарском становище у реки Цны.

— У Арапши единственное надежное убежище в этих краях — это град Наровчат, расположенный на Мокше-реке, — сказал на военном совете Олег Иванович. — Кроме Наровчата Арапше и податься-то некуда с пленниками и награбленным добром. Река Мокша является притоком Цны. Путь от Пронска к Наровчату пролегает через реку Цну. Можно не сомневаться, степное воинство, разбившее стан возле Цны, и есть орда Арапши. Нужно настичь Арапшу на реке Цне и отбить у него русский полон. Действовать надо без промедления!

Пронский князь Даниил Ярославич внимал Олегу Ивановичу без особого воодушевления, ибо он своими глазами видел, сколь многочисленна орда Арапши, простоявшая у стен его града два дня. Даже то обстоятельство, что воинство Арапши разделилось, выступив от реки Прони на юг, не пробуждало в трусоватом Данииле Ярославиче воинственного пыла.

Однако на военном совете в тереме пронского князя также присутствовали Василий Александрович, княживший в Ижеславле, Михаил Иванович, державший свой княжеский стол во граде Михайлове, и Владимир, старший сын Даниила Ярославича. Эти трое князей, столь разные по возрасту, были одинаково храбры сердцем, поэтому они единодушно поддержали Олега Ивановича в том, что им всем надлежит напасть на Арапшу и разбить его. Благо татары не ждут нападения со стороны рязанских князей.

Ижеславский князь Василий Александрович доводился Даниилу Ярославичу родным дядей, хотя по возрасту он был моложе его почти на десять лет. Отец Даниила, Ярослав Александрович, приходился родным братом Василию Александровичу. Ярослав был самым старшим из сыновей Александра Михайловича, а Василий был самым младшим. В то время как у Ярослава уже родились дети, Василий к тому времени только-только вышел из отроческого возраста.

Василий Александрович унаследовал Ижеславль по отцовскому завещанию. Этот город лежал верстах в пятнадцати от Пронска выше по течению реки Прони.

Еще выше по течению Прони в двенадцати верстах от Ижеславля был расположен град Михайлов, вотчина младшей ветви рязанских князей. Княживший в Михайлове Михаил Иванович доводился Даниилу Ярославичу и Олегу Ивановичу семиюродным племянником. Михаилу Ивановичу едва перевалило за тридцать. Он крепко держал свой удел, являясь верным союзником Олега Ивановича во всех его начинаниях. Потому-то Михаил Иванович без промедления привел свою дружину в Пронск по первому зову Олега Ивановича.

Не желая выглядеть в глазах старшего сына жалким трусом, Даниил Ярославич поддержал Олега Ивановича в его намерении произвести внезапное нападение на орду Арапши. Кроме этого, Даниилу Ярославичу хотелось также показать себя храбрецом перед своими родственниками Василием Александровичем и Михаилом Ивановичем, которые были весьма невысокого мнения о нем. Оба прекрасно знали о неприглядных делишках Даниила Ярославича, об его кознях и интригах против старших братьев.

— Под нашими стягами собралось две тысячи конников и семь тысяч пешцев, — сказал Олег Иванович, обведя взглядом лица князей и воевод. Он говорил неторопливо, как бы взвешивая каждое слово. — У Арапши, по слухам, не меньше двадцати тысяч конницы. Раздробив свою орду, Арапша значительно ослабил свои силы. Не ведаю, сколько татар ушло к реке Воронеж и много ли их стоит на реке Цне. Главным нашим оружием будет внезапность. Коль разобьем воинство Арапши у реки Цны, тогда и Наровчат возьмем на щит.

Даниил Ярославич невольно вздрогнул, его беспокойный взгляд метнулся к Олегу Ивановичу:

— Брат, ты что же, хочешь до самого Наровчата полки вести?

— Хочу, — кивнул Олег Иванович. — Наровчат, как гнойный нарыв, образовался на окраине наших приокских владений. Сначала Тагай сидел там, не давая нам покоя своими набегами. Тагая мы разбили, и Наровчат пришел в запустение. Ныне Арапша утвердился в Наровчате и тоже занялся разорением земель наших. Это зло нужно искоренить разом и без остатка! Братья, мало разбить орду Арапши, надо непременно спалить дотла Наровчат, это змеиное гнездо!

После военного совета Даниилу Ярославичу поневоле пришлось давать объяснения Олегу Ивановичу по поводу девушек, которые насильно удерживались в тереме пронского князя, обращенные им в наложниц. Просителями за своих обесчещенных дочерей выступили перед Олегом Ивановичем горожане Пронска и смерды из окрестных деревень. Олег Иванович не мог позволить себе закрывать глаза на неприглядные поступки Даниила Ярославича. Он был заинтересован в том, чтобы местные жители поддерживали его и не стремились отколоться от Рязани.

Приезжавший в Пронск рязанский епископ Софроний пытался совлечь Даниила Ярославича с греховного пути, проведя с ним назидательные беседы. Изобразив раскаяние и покаяние, Даниил Ярославич сумел убедить епископа в том, что его старания были не напрасны. Но едва владыка Софроний вернулся в Рязань, как Даниил Ярославич вновь принялся за старое, чувствуя себя полным хозяином в Пронске.

Олег Иванович был суров и непреклонен, укоряя Даниила Ярославича его безмерным распутством. Подчиняясь воле рассерженного Олега Ивановича, Даниил Ярославич немедленно выпустил на волю всех своих наложниц, заплатив их родственникам немалое отступное в виде серебра. При этом Даниил Ярославич выслушал поношения и оскорбления из уст тех, кого он сам привык оскорблять и унижать. Даниил Ярославич трепетал в душе, слыша, как прончане упрашивают Олега Ивановича согнать его с пронского стола и посадить здесь князем хотя бы Владимира Даниловича. Местный люд с уважением и добротой отзывался об Евфимии Ольговне, прилагавшей немало усилий, чтобы вырвать своего мужа из-под дурного влияния его развратного родителя.

Олег Иванович сказал пронским боярам и ремесленникам, что обдумает их просьбу после похода на Арапшу, не раньше. Тогда же он и примет какое-нибудь решение. «Быть может, Даниил Ярославич возьмется-таки за ум и совладает со своими пагубными страстями, — добавил при этом Олег Иванович. — Пусть поход против Арапши станет для Даниила Ярославича неким испытанием и очищением. Не может он состоять из одних пороков, должны в нем быть и добрые качества, как в каждом из нас».

Таким образом, взрыв негодования прончан против Даниила Ярославича был погашен Олегом Ивановичем, умеющим подбирать нужные слова при любых обстоятельствах и вселять в людей надежду на лучшее.

* * *

Оставив за спиной реку Проню, рязанское войско скорыми переходами двигалось на юго-восток. Выгоревшие на солнце степные травы мягко стлались под копыта коней. Багряно-черные княжеские стяги с золотыми ликами святых угодников горделиво реяли на фоне безоблачных голубых небес. Тяжелая поступь пеших полков, ощетинившихся длинными копьями, сминала густой седой ковыль, колыхаемый ветром наподобие морских волн. Скрип тяжелых возов с поклажей и фырканье усталых обозных лошадей нарушали величественную тишину бескрайней равнины, которую русичи с незапамятных времен называли Диким полем.

Изредка на пути у рязанских полков попадались ручьи и небольшие речушки, сбегавшие с холмов в низины, поросшие кустами и молодым лиственным лесом. На ночлег Олег Иванович располагал свое воинство именно в таких местах, дабы у ратников были дрова для костров и жерди для палаток и чтобы имелся водопой для лошадей.

Чем дальше рязанское войско углублялось в Степь, тем сильнее и настойчивее душой Даниила Ярославича овладевало предчувствие неизбежной гибели. «Куда стремятся эти безумцы? На что они надеются? — думал Даниил Ярославич, бросая украдкой неприязненные взгляды на Олега Ивановича и прочих князей. — Ишь, удальцы выискались! Хотят с малым войском нахрапом Арапшу одолеть! Арапша — стреляный воробей! Даже Мамай со своими полчищами не смог разбить Арапшу, токмо вытеснил его из Сарая. Ох, покатятся наши головы по степным ковылям!»

Даниил Ярославич, улучив момент, когда рядом никого не было, поделился своими опасениями со своим сыном. Владимир Данилович посмотрел на отца с тем выражением на лице, какое у него бывает, когда кто-то из его слуг не проявит старания в каком-нибудь порученном деле или совершит промашку на охоте и упустит добычу.

— Коль Мамай не смог разбить Арапшу, а нам это удастся, то слава о нас прогремит по всей Руси, — сказал он. — Отец, коль тебе славы ратной не надо, ты тогда подумай о богатствах Арапши, кои этот злыдень награбил в Нижнем Новгороде и прочих русских городах. Все эти сокровища могут в наших руках оказаться!

Не найдя понимания и одобрения со стороны сына, Даниил Ярославич не стал даже продолжать с ним этот разговор. А ведь он собирался предложить Владимиру под покровом ночи скрытно уйти обратно в Пронск.

Даниил Ярославич решил побеседовать с Олегом Ивановичем с глазу на глаз, чтобы постараться убедить его не начинать сражение с Арапшой, не вызнав предварительно, сколь велико вражеское войско.

В этот последний вечер сентября в прохладном воздухе висела легкая туманная дымка. Чувствовался горьковатый чад от костров, которые мерцали рыжими сполохами среди шатров и повозок разбитого русского стана.

Олег Иванович только что распустил воевод, отдав им необходимые распоряжения. Надвигалась ночь, полная тревожной неизвестности, еще одна ночевка в степном раздолье. До реки Цны оставался всего один переход, возможно уже завтра под вечер русичи сойдутся в сече с ордой Арапши. Рязанским полкам придется вступать в битву с татарами без роздыха после утомительного марша, дабы в полной мере использовать эффект внезапности.

В свете масляного светильника Олег Иванович внимательно разглядывал карту степных приокских земель, нанесенную разноцветными красками на широкий лист пергамента. Он сидел на табурете возле небольшого круглого стола на трех ножках. Рядом стояла пышущая жаром железная жаровня, полная раскаленных углей, источавших смолистый запах. Услышав, как колыхнулся входной полог, Олег Иванович оглянулся; перед ним стоял Даниил Ярославич в длинном темно-синем плаще и в красных сапогах.

— Извини, брат, что побеспокоил тебя в сей поздний час, — пробормотал Даниил Ярославич, неловким движениям сняв с головы парчовую шапку с меховой опушкой. — Сон к очам не липнет. Недобрые предчувствия одолевают меня. Вот я и пожаловал к тебе, дабы поделиться своими тревогами… Ты уж не серчай на меня, брат.

Олег Иванович придал своему лицу добродушное выражение, хотя в мыслях он помянул Даниила Ярославича нехорошими словами, догадываясь, с чем именно тот к нему пришел.

— Присаживайся, брат, — сказал Олег Иванович. — Давай, потолкуем по душам. Молви, что тревожит тебя.

Даниил Ярославич быстро оглядел внутреннее пространство шатра, задержав взгляд на занавеске, за которой находилось ложе.

— Никого тут нет, кроме нас с тобой, брат, — обронил Олег Иванович. — Никто не помешает нашей беседе. Молви смело.

— Давеча, брат, мне приснились вороны, много кружащихся ворон, — тяжело вздохнул Даниил Ярославич, — это к неизбежной беде. Я вот что подумал, а ну как сунемся мы вброд да по самый рот. Арапша может ведь разведать о приближении наших полков и заманить нас в ловушку. Поостерегся бы ты, брат, изгоном наваливаться на татар. Неплохо бы для начала вызнать, сколь велика орда у Арапши.

— Не беспокойся, брате, мои лучшие дозорные уже ушли далеко вперед. Они выследят, где находится стан Арапши и много ли в нем нехристей, — промолвил Олег Иванович, наливая квасу из кувшина в два медных кубка. — Я ведь тоже голову в петлю совать не собираюсь. Лучше выпей-ка квасу с мятой, это тебя мигом усыпит. Будешь спать без сновидений, как младенец.

Даниил Ярославич отхлебнул из чаши мятного квасу. При этом вид у него был по-прежнему мрачный и какой-то растрепанный, слегка курчавые светлые волосы топорщились над двумя его залысинами, под глазами залегли темные круги.

«Что, заячья душа, врага еще не увидел, а руки уже от страха трясутся! — презрительно подумал Олег Иванович, поднеся к губам кубок с квасом. — Да уж, хрен сластолюбивый, с татарами воевать — это тебе не беззащитных девок тискать!»

После долгой паузы Даниил Ярославич произнес:

— Брат, а ты не опасаешься, что сложишь голову в сече с нехристями? На кого же ты Рязань оставишь, ведь сыновья твои еще отроки малые? Ладно, у меня оба сына уже возмужалые, есть на кого Пронск оставить. Это я к тому, брат, что нельзя тебе понапрасну головой рисковать, — добавил Даниил Ярославич с какой-то суетливой поспешностью. — Ты не подумай, что я предрекаю тебе поражение иль другую напасть. Просто все мы под Богом ходим: хоть смерды, хоть князья-боярове…

— А что ты теряешь в случае смерти, брат? — Олег Иванович поставил на стол чашу с недопитым квасом, в его голосе и взгляде чувствовалось смутное язвительное ожесточение. — Житие твое никчемно и бессмысленно. При жизни братьев твоих ты прозябал в своем Белгороде, виня в своей ничтожности всех и вся. Когда твои братья умерли, ты стал пронским князем благодаря моей милости, а не своей доблести. Стоит мне захотеть, и ты лишишься пронского стола. Тебе даже захудалый Белгород не достанется, коль я пожелаю этого. Сидя на пронском столе, ты запятнал себя развратом, алчностью и скудоумием. Прончане готовы скопом подняться на тебя, Данила, до того ты им опостылел! Лишь твоя храбрость в этом походе может хоть как-то поднять тебя в глазах прончан, брат. Тебе бы рваться в битву с нехристями, дабы подать пример отваги для сынов своих, но ты раскис, как немощный старик, когда до стана Арапши остался всего один бросок.

Услышав такую жесткую отповедь из уст Олега Ивановича, Даниил Ярославич удалился из его шатра, как побитая собака. Шагая по засыпающему становищу к своему шатру, Даниил Ярославич был объят сильнейшим беспокойством. Теперь его страшили не столько татары, сколько возможная немилость к нему Олега Ивановича, который может запросто отнять у него Пронск и вообще оставить его без княжеского стола. Даниил Ярославич сильно боялся смерти, но и изгойства он страшился не меньше. Ему казалось, что судьба взяла его за горло, не оставив никакого выбора. Бесстрашие в сече с татарами было чревато для Даниила Ярославича гибелью, а проявление им трусости перед лицом врагов грозило ему остаться без княжеского стола.

«Стало быть, либо доблестная смерть, либо постыдная жизнь изгоя, — мрачно размышлял Даниил Ярославич, оказавшись в своем шатре. — Вот такой выбор предоставил мне Олег Иванович, кол ему в ребра! И за что мне такое наказанье, господи?»

Достав из походного сундука икону с ликом Вседержителя, Даниил Ярославич стал на колени и принялся истово молиться, прося Небесного Отца сберечь его невредимым от стрел и сабель татарских. В благодарность за это Даниил Ярославич обещал Господу соблюдать все посты в течение одного года. Ему, никогда не соблюдавшему многодневных ежегодных постов, такое обещание казалось неслыханной искупительной жертвой. Господь, конечно же, не оставит его просьбу без внимания!

Пылкая долгая молитва перед иконой Спасителя растрогала Даниила Ярославича чуть ли не до слез. Дабы взбодриться, он выпил вина и завалился спать с чувством глубокого успокоения.

* * *

Дремотная река Цна бесшумно несла свои темные воды меж низких берегов, поросших ивой и камышом. Отсюда уже снялись стаи перелетных птиц, направлявшихся в теплые южные страны из северных славянских земель, пронизанных холодным осенним дыханием.

Рязанское войско подкралось к становищу Арапши стремительно и неприметно, «на мягких рысьих лапах», как любил говаривать Олег Иванович, большой мастер в такого рода скрытных военных маневрах. На речную пойму, на луга и перелески начали опускаться сумерки, когда русские полки с трех сторон обрушились на татарский стан. Степняков было очень много. Однако смятение и паника сделали свое дело — лишь немногие из татар вступили в сечу с русичами. Основная масса кочевников искала спасения в бегстве, спеша затеряться за дальними холмами.

Дружинники привели к Олегу Ивановичу плененного татарского военачальника в красном чекмене и в сапогах из сыромятной кожи с загнутыми носками. Татарин испуганно озирался, неловко переступая на своих кривых ногах. Было видно, что он сильно потрясен всем случившимся.

Узрев перед собой Олега Ивановича в богатых доспехах, забрызганных кровью убитых им врагов, пленник негромко проговорил:

— Кто ты? Неужели князь московский?..

— Я — князь рязанский, песье отродье! — по-татарски ответил Олег Иванович. — А ты не Арапша ли случаем?

— Меня зовут Асылбек. Я довожусь шурином Арапше.

— Где Арапша? — раздраженно бросил Олег Иванович. — Отвечай, собака!

— Вчера поутру Арапша ушел с пятью сотнями нукеров в Наровчат, — ответил Асылбек, с опаской поглядывая на рязанского князя, на его длинный меч, окрашенный кровью. — Арапша погнал туда русский полон.

— А ты почто не ушел с Арапшой?

— Град Наровчат невелик, большому войску там разместиться негде, — промолвил Асылбек, стараясь не встречаться взглядом с Олегом Ивановичем. — Мой курень и курени эмиров Садырбека, Канатая, Шинтемира и Тургуна собирались стоять на реке Цне до первого снега. Затем по первому снегу упомянутые мною эмиры должны были откочевать в Мордовию, а я намеревался уйти к реке Вороне.

Олег Иванович велел своим гридням, чтобы они привели Асылбека туда, где были сложены в ряд на земле тела убитых знатных татар. Асылбек опознал среди сраженных татарских военачальников Канатая, Садырбека и Шинтемира. От русских мечей и копий удалось ускользнуть лишь эмиру Тургуну.

Олег Иванович собрал князей и воевод на совет, на котором объявил, что намерен без промедления двигаться с конными полками к Наровчату.

— Нужно застать Арапшу врасплох, покуда до него не дошел слух о разгроме его куреней на реке Цне. Со мной пойдут Василий Александрович, Михаил Иванович и Владимир Данилович. Здесь останется Даниил Ярославич с пешей ратью и обозом. — Олег Иванович быстрым взглядом оглядел собравшихся вокруг него военачальников. Совет проходил не в шатре, а под открытым небом возле пылающего костра. — Где Даниил Ярославич? Почто его нет? Не ранен ли он?

Кто-то из бояр сказал, что среди убитых русичей Даниил Ярославич не обнаружен, нет его и среди раненых ратников.

— Может, слишком увлекся Даниил Ярославич погоней за разбегающимися татарами и заплутал в степи, — высказал предположение боярин Собирад. — Ведь стемнело уже.

— Ладно, главным головой тут останется Владимир Данилович, — проговорил Олег Иванович, повернувшись к своему зятю. — Будь начеку, Владимир. Степняки хитры. Эмир Тургун может собрать воедино своих рассеявшихся по округе воинов и напасть на наш стан посреди ночи иль на рассвете. Выставь вокруг двойные дозоры. Да вышли в степь конников с факелами, пусть они поищут твоего отца. Может, под ним коня убили и он бредет пешим к нашему лагерю, а может, его ранили татары и ему идти не под силу.

Дабы усилить свои конные дружины Олег Иванович отобрал из пешей рязанской рати тысячу молодых воинов, посадив их на татарских лошадей, коих было великое множество в захваченном вражеском становище. Конное рязанское войско затерялось в ночи, устремившись к реке Мокше, на берегу которой стоял татарский град Наровчат. Дорогу туда показывал рязанцам пленный татарский вельможа Асылбек.

Глава четвертая

Наровчат

Из густого дубового леса, теряющего последнюю побуревшую листву под порывами промозглого октябрьского ветра, выехали четыре всадника и остановились на склоне холма, с которого открывался вид на извилистую ленту реки Дубровки, огибавшей с двух сторон земляные валы большого городища. По гребню земляных валов протянулся высокий частокол. По углам крепости высились бревенчатые башни с узкими бойницами и конусовидными тесовыми кровлями. Единственный проезд в городище пролегал через мощную деревянную башню, перед которой был вырыт глубокий ров, заполненный водой. Через ров был перекинут мост из жердей и досок с невысокими перилами. По мосту могли свободно проехать две повозки в ряд.

Закатное багровое солнце уже почти скрылось за лесом, окрасив в пурпурный цвет длинный полог из туч, затянувших небеса на западе. На землю ложились холодные осенние сумерки.

Четверо конников были облачены в стеганые татарские халаты, короткие сапоги с загнутыми носками и в мохнатые ордынские шапки-малахаи. Трое из наездников были вооружены саблями, луками и стрелами, за спиной у них находились круглые щиты из воловьей кожи. Один из всадников был одет в богатую татарскую одежду и не имел при себе никакого оружия.

— Похоже, ночью дождь будет, — негромко обронил по-русски один из верховых, взглянув на тяжелые тучи, надвигавшиеся с запада. — Хорошо бы управиться до непогоды, братцы.

— Что ж, Тихомил, тогда вперед! — отозвался другой конник, лицо которого было почти до самых глаз замотано окровавленными лоскутами из тонкой ткани. Он тоже говорил на славянском наречии. — Чем быстрее затеем то, что нам велено Олегом, тем скорее достигнем желаемого.

— А тебе не страшно, Перфил? — прозвучал вопрос из уст всадника на низкорослом пегом коне. — Коль татары в городище сразу распознают наш обман, тогда нам вряд ли удастся уйти живыми из этой переделки.

— Может, мне и боязно, Пентег, — тихим голосом ответил Перфил, — но вспять идти уже поздно. Коль назвался груздем, придется лезть в корзинку.

— Ничего у вас не выйдет, недоумки! — на ломаном русском произнес наездник в парчовом желтом чапане, опоясанном широким атласным кушаком. — У вас же на лицах написано, что вы — не татары. Стража у ворот, чай, не слепая. А я помогать вам не собираюсь, хоть режьте меня!

— Не горячись, Асылбек, — промолвил Тихомил с усмешкой. — Мы ведь и прищуриться можем, дабы за степняков сойти. По-татарски я и Пентег разговариваем свободно. Перфил плохо по-вашему изъясняется, поэтому он будет помалкивать, изображая из себя раненого. Стражники у ворот на тебя смотреть будут, а не на нас, ведь ты — важная птица!

— На мою помощь не надейтесь, собаки! — рассердился Асылбек. — Я привел Олегову рать к Наровчату, за это мне была обещана свобода. Олег нарушил свое слово, поэтому и я вам теперь не помощник. Я крикну страже на воротной башне, что вы — враги, переодетые татарами. Вас закидают стрелами, мерзавцы!

— Мы же станем прикрываться тобой, Асылбек, — сказал Перфил. — Ты умрешь первым, коль воротная стража обстреляет нас из луков.

— Пусть я умру, но и вы не уйдете живыми, лживые негодяи! — проговорил Асылбек, злобно кривя рот, обрамленный темной бородкой и тонкими усами. — Смерти я не боюсь! Я плюю на вас, русские собаки! — Асылбек плюнул, стараясь попасть в Перфила, но промахнулся. Его плевок угодил в Тихомила.

Тихомил невозмутимо утерся краем рукава халата, затем коротко бросил Перфилу и Пентегу, чтобы те крепко держали Асылбека, схватив его с двух сторон. Перфил и Пентег грубо стащили Асылбека с седла и поставили его на колени, заломив ему руки. Асылбек, полагая, что его сейчас станут убивать, принялся осыпать троих русичей оскорблениями, мешая русские слова с татарскими.

Тихомил, спешившись, подошел к Асылбеку сзади и ударил его обухом чекана по затылку. Лишившийся чувств Асылбек бессильно повис на руках у Перфила и Пентега.

— Усадите этого олуха косоглазого обратно в седло да привяжите покрепче, чтобы не свалился, — сказал Тихомил, засовывая чекан себе за пояс. — Видит бог, от бесчувственного Асылбека нам будет больше проку. Эдак и стражу татарскую мы обведем вокруг пальца!

Уже совсем стемнело, когда трое русичей, переодетые татарами, подъехали к мосту через широкий ров, за которым грозно возвышался вал с частоколом и огромная воротная башня с четырехскатным тесовым верхом. Оглушенный Асылбек, привязанный к седлу, более напоминал большую тряпичную куклу, его ноги были вставлены в стремена, а руки свисали вниз, словно плети. Асылбекова коня держал за поводья Перфил.

Дробно стуча копытами по дощатому настилу моста, четверка конников направилась к запертым воротам крепости. С верхней площадки башни раздался зычный окрик стражника, который пожелал узнать, что за люди подъехали к спящему городищу посреди ночи.

Пентег, задрав голову, громко ответил по-татарски, мол, они слуги эмира Асылбека, спасающие своего израненного господина от врагов, которые преследуют их по пятам. Страж на башне пожелал услышать голос самого Асылбека. Заговоривший со стражником Тихомил пояснил ему, что Асылбек пребывает в беспамятстве и ему срочно нужен лекарь.

— Открывай скорее ворота, дурень, ежели дорожишь своей головой! — повысил голос Тихомил. — Коль Асылбек истечет кровью и умрет, то Араб-Шах тебя не пощадит. Ведь Асылбек доводится шурином Араб-Шаху.

Внутри бревенчатой башни глухо затопали торопливые шаги по деревянным ступеням лестниц, забряцало оружие, зазвучали неясные встревоженные возгласы. Прошло несколько томительных минут. Наконец, заскрежетали железные запоры, тяжелые дубовые створы ворот с натужным скрипом уплыли в темное чрево огромной башни, открыв неширокий проход.

Пентег и Тихомил вошли в башню, ведя коней в поводу. В свете смолистого факела они увидели троих стражников в грубых халатах, поверх которых были надеты кожаные панцири с нашитыми на них металлическими пластинами. Головы стражей были увенчаны железными островерхими шлемами. Дозорные, все трое, были вооружены саблями, дротиками, луками и стрелами. Один из них представился начальником караула, он имел чин десятника.

— Где эмир Асылбек? — спросил узкоглазый толстощекий десятник, пристально разглядывая Пентега и Тихомила. — Я хочу взглянуть на него.

Пентег и Тихомил ничего не ответили десятнику, поскольку за ними следом в воротную башню вступил Перфил, тянувший за собой двух лошадей, на одной из которых восседал бесчувственный Асылбек, свесив голову на грудь. Перфил принялся расторопно снимать с Асылбека веревки, которыми тот был привязан к седлу. Пентег стал помогать Перфилу. Вдвоем они осторожно сняли Асылбека с седла и уложили на землю.

— Ну что, узнаешь? — Тихомил кивнул десятнику на распластанного на земле Асылбека.

Десятник взял в руки факел и склонился над бесчувственным вельможей. Два других стражника тоже шагнули поближе к десятнику, движимые любопытством. Заглядывая через плечо десятника, они таращились на богато одетого человека, лежащего без движения у их ног.

— Да, это Асылбек, — проговорил десятник, распрямившись и повернувшись к Тихомилу. — Я какое-то время служил у него телохранителем. Дом лекаря находится недалеко от ворот, я укажу вам дорогу к нему. Как твое имя, воин?

— Это неважно, приятель, — промолвил Тихомил, неприметным движением вынув нож из рукава и всадив его в глаз десятнику по самую рукоять.

Слабо вскрикнув, десятник рухнул к ногам Тихомила.

В этот же миг Пентег и Перфил ловко и быстро закололи кинжалами двоих других стражей, предварительно зажав им рот ладонью.

Запалив второй факел, Тихомил выбежал из воротной башни на мост и сделал несколько круговых взмахов руками. Очерчивая огненные круги у себя над головой, Тихомил вглядывался в темную лесную чащу, раскинувшуюся в полуверсте от татарского городища. Через несколько мгновений среди деревьев замелькали рыжие огоньки зажженных сухих веток. Потом раздался топот множества копыт. Из леса на равнину черным потоком хлынула быстрая конница. Это мчались к Наровчату рязанские дружины.

* * *

Сердце Олега Ивановича напиталось мстительным торжеством при виде того, как русские ратники бесчинствуют в Наровчате, усеяв его узкие улицы телами изрубленных татар. Бойня продолжалась около часа при свете факелов и при зловещих сполохах горящих крепостных башен. Наиболее упорное сопротивление захваченные врасплох татары оказали русичам в здешнем ханском дворце, возведенном из глиняных кирпичей на самом возвышенном месте городища. Во внутреннем дворцовом дворе рязанские дружинники перекололи копьями и посекли мечами всех нукеров Арапши, которые сражались с отчаянием обреченных, заслоняя щитами и грудью своего повелителя. Арапша и сам выказал поразительную доблесть, продолжая отбиваться от окруживших его русичей после того, как все его телохранители полегли в неравной сече. Арапшу зарубил топором пробившийся к нему Владимир Данилович, похожий на былинного богатыря благодаря своему могучему телосложению и сверкающей стали доспехов.

Олег Иванович, увидев мертвого Арапшу, поразился его малому росту.

«Мамай почти на голову ниже меня ростом, а этот Арапша, похоже, и Мамаю-то едва ли до плеча будет, — мысленно усмехнулся Олег Иванович. — Эдакий кривоногий недоросток натворил столько бед в Орде и на Руси! Не зря говорят в народе: карлик с ретивым сердцем заметнее великана».

Среди слуг и рабов Арапши, испуганно столпившихся в одном из дворцовых помещений, куда их согнали рязанские ратники, Олег Иванович вдруг увидел хорезмийского поэта Кашафеддина. Встреча с этим талантливым слагателем стихов запомнилась Олегу во время его поездки в Сарай три года тому назад, когда ему посчастливилось свести знакомство с прекрасной персиянкой Гель-Эндам.

Олег заговорил с Кашафеддином по-персидски, выказав тому свою благожелательность. При этом Олег называл хорезмийца Кашаем, помня, что так обращалась к нему Гель-Эндам. Олег пожелал узнать, каким образом Кашафеддин стал невольником и чем он занимался, находясь в свите воинственного Арапши. Также Олег расспросил Кашафеддина о Гель-Эндам, что сталось с ней, после того как Урус-хан, разбитый Мамаем, был вынужден бежать из Сарая за реку Яик. Жива ли дивная персиянка? И где она ныне?

Со слов Кашафеддина выходило, что гарем Урус-хана и многие его слуги угодили в руки Мамаевых воинов, захвативших Сарай стремительным налетом. Гель-Эндам стала наложницей хана Абдуллаха, ставленника Мамая. Кашафеддин был назначен ханским писарем. Когда Абдуллах был убит Хаджи-Черкесом, пришедшим в Сарай из Ас-Тархана, Гель-Эндам удалось бежать за Волгу вместе со своими служанками. Ушел за Волгу и Кашафеддин. В заволжских степях беглецы наткнулись на войско Мамая, спешившее к Сараю. Около месяца Гель-Эндам делила ложе с Мамаем, затем она очутилась в гареме Мухаммеда-Булака, волею Мамая ставшего золотоордынским ханом. Кашафеддина Мухаммед-Булак назначил своим личным секретарем.

С приходом в Сарай Араб-Шаха в судьбе Кашафеддина случился очередной резкий поворот. Объятый безмерным честолюбием Араб-Шах поручил Кашафеддину вести летопись своих походов и сражений. Эту летопись Кашафеддин записывал на персидском языке, назвав ее «Араб-Шах-наме» в подражание великому Фирдоуси.

Олег пожелал взглянуть на летописную хронику, посвященную Араб-Шаху. Кашафеддин привел Олега в один из дальних покоев дворца, где хранились книги и бумажные свитки с различными полезными записями. Там же стояли стол и стул — рабочее место Кашафеддина. В отличие от большинства других дворцовых помещений в этой комнате с побеленными известью стенами имелись два узких окна, забранные деревянными рамами со вставленными в них разноцветными стеклами.

— Вот здесь, князь, я жил и работал с той поры, как Араб-Шах утвердился в Наровчате, — сказал Кашафеддин, показывая Олегу довольно просторный покой, разделенный надвое деревянной перегородкой, за которой находились ложе, круглый столик для трапез, сундук для одежды и умывальные принадлежности в углу.

— Разве тебе плохо жилось под крылом у Араб-Шаха? — Олег взглянул на Кашафеддина. — Ты не изнывал на грязной работе, сытно питался и мягко спал. Более того, тебя назначили летописцем — должность весьма почетная! Где же хроника, прославляющая Араб-Шаха?

— Вот она, князь, — с этими словами Кашафеддин достал из сундука, обитого медными полосами, довольно толстую книгу в кожаном переплете и положил ее на стол.

Быстро шагнув к столу, Олег взял в руки объемный фолиант и раскрыл его на первой странице.

— «Араб-Шах-наме», — прочел он заглавие. Затем пробежал глазами приписку, сделанную ниже: — «Рукописный труд хорезмийца Кашафеддина, сына Мехроб-заде». — Олег поднял глаза на своего собеседника. — Видать, немало ратных деяний совершил Араб-Шах, коль ты написал о нем столь увесистую хронику, друг мой.

— Половина страниц в этой книге чистые, — вздохнул Кашафеддин, присев на скамью у окна. — Араб-Шах собирался прожить долгую жизнь. Он полагал, что самые громкие военные подвиги у него впереди. Араб-Шах грезил походом на Москву и Новгород…

— Кабы не покусился Арапша на Рязань, был бы теперь жив-здоров, — мрачно обронил Олег, листая книгу. — Арапша небось свысока глядел на рязанцев, мол, им далеко до могущества московлян и новгородцев. За эту гордыню судьба и покарала Арапшу, принявшего смерть от руки рязанского витязя! — Олег дошел до неисписанных листов и захлопнул книгу. — Вот что, друже, тебе придется описать взятие Наровчата рязанским войском и гибель Арапши в ночной сече. На этом хроника «Араб-Шах-наме» будет завершена. Надеюсь, Кашай, твое перо красочно опишет доблестную смерть Арапши и отвагу рязанских дружин, истребивших в Наровчате всех своих врагов.

— Не беспокойся, князь, смерть Араб-Шаха я опишу с удовольствием, — сказал Кашафеддин, — ибо не могу простить ему того, как грубо он обходился с прекрасной Гель-Эндам.

— Так Гель-Эндам здесь, в Наровчате? — встрепенулся Олег.

— Нет, князь, — покачал головой Кашафеддин, — Гель-Эндам осталась в Сарае. Разбитый Мамаем Араб-Шах не успел захватить ее с собой.

«Что ж, когда-нибудь рязанские полки дойдут и до Сарая, даст бог!» — мстительно подумал Олег. Но вслух он произнес, обращаясь к хорезмийцу:

— Кашай, я хочу взять тебя к себе на службу. Хочу сделать тебя своим летописцем. Что скажешь, друже?

— Я в твоей власти, князь. — Кашафеддин встал и поклонился Олегу. — Разве могу я ответить отказом.

— Можешь, коль захочешь, ибо ты — свободный человек, — промолвил Олег. — Ты можешь вернуться обратно в Хорезм, препятствовать тебе я не стану. Никого из своих дружинников и слуг я не удерживаю подле себя насильно.

Кашафеддин задумался на несколько мгновений, затем проговорил, слегка волнуясь:

— Я согласен служить тебе, князь. Ты отважный и благородный человек, намного отважнее Араб-Шаха и Мамая. Для меня будет большой честью описывать твои деяния и походы, но… я ведь могу писать только по-персидски. Славянская грамота мне неведома.

— Будешь писать по-персидски, ничего страшного, — улыбнулся Олег. — Со временем освоишь и славянскую грамоту, друже. Чай, азбука русская не сложнее персидского письма!

Глава пятая

Скорбь

Победоносное возвращение домой Олега Ивановича было омрачено известием о смерти его сына Романа. Гроб с телом одиннадцатилетнего княжича был установлен в Успенском соборе, где происходило его отпевание, когда в Рязань вступило усталое Олегово войско. Боярин Брусило со слезами на глазах поведал Олегу Ивановичу о последних мучительных часах жизни своего крестника, скончавшегося рано поутру у него на руках.

«Стало быть, когда я торжествовал, осматривая сокровища Арапши в захваченном мною Наровчате и любуясь грудами перебитых татар, в это самое время дыхание жизни уже покидало тело моего сына! — с горестным отчаянием в душе размышлял Олег. — Когда я выбирал подарки для Романа среди татарских богатств, сыночка моего уже не было в живых! Ни Господь, ни ангелы небесные, ни молитвы солотченских схимников не спасли сына моего от смерти. Что это: злой рок иль немилость ко мне Господа?»

Не снимая походной одежды, Олег Иванович поспешил в Успенский храм, белокаменная громада которого возвышалась на самом высоком месте детинца. От княжеского терема до Успенского собора было не более двухсот шагов. Князь и его свита чуть ли не бегом добрались до главных соборных врат. Толпившийся на паперти народ расступился, давая дорогу Олегу Ивановичу и его боярам, от плащей которых пахло дымом костров и лошадиным потом.

Рязанский епископ Софроний не прервал ни на секунду траурную службу, когда под высокими сводами храма раздались торопливые шаги большой группы людей. Не поднимая головы, Софроний, облаченный в длинную траурную мантию, продолжал читать раскрытую Библию, которую держал перед ним молодой дьякон. Торжественным и спокойным голосом Софроний перечислял Евангельские блаженства, чередуемые краткими прошениями к Господу о милости для усопшего отрока.

Кто-то из бояр подал Олегу Ивановичу зажженную свечу, с которой тот приблизился к гробу с телом сына на одеревеневших разом ногах. Юный княжич Роман лежал на смертном одре в своих самых лучших одеждах, его русые волосы были тщательно расчесаны, на его восковом лице с закрытыми глазами застыла холодная печать вечного сна.

«Здравствуй, сынок! — мысленно промолвил Олег, чувствуя, как горячие слезы закипают у него в глазах. — Здравствуй и прощай!»

Между тем, епископ Софроний завершил заупокойную службу, произнеся над усопшим княжичем особую разрешительную молитву, как бы освобождая его прах от всяческих прегрешений, вольных и невольных. После этого собравшиеся в храме знатные рязанцы, мужчины, женщины и дети, двинулись чередой друг за другом для прощания с умершим княжичем Романом. Перед тем, как подойти ко гробу с усопшим, каждый из прихожан сначала гасил свою свечу и прикладывался устами к иконе Богородицы, которая была принесена в храм вместе с телом Романа. Эта икона стояла перед гробом на особой наклонной подставке в виде медного стола на высокой ножке.

Хор священников при этом тянул высокими протяжными голосами заупокойные стихиры, завершая каждую из них одной и той же строфой: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть безвременную…»

Олег же долго не гасил свою свечу, глазами, полными слез, глядя на то, как длинная людская очередь проходит возле гроба с прахом его сына. Сначала шли бояре и купцы со своими женами и детьми, потом валом валил простой рязанский люд. Входя в храм через главные врата, люди выходили отсюда на храмовую площадь через боковой выход. В этом же боковом приделе находились погребальные склепы умерших князей, правивших в Рязани до Олега. Здесь, под каменными плитами пола, покоились останки Олегова отца, деда и прадеда, а также прах нескольких Олеговых двоюродных и троюродных дядей. Здесь же была вырыта могила и для усопшего княжича Романа, рядом с которой лежала тяжелая надгробная плита, на которой был вырезан православный крест и сделана краткая надпись внизу старославянской кириллицей. Из надписи следовало, что в этом склепе лежит Роман, сын рязанского князя Олега Ивановича, скончавшийся от болезни в такой-то год, месяц и день от Рождества Христова.

Когда заколоченный гроб с телом княжича Романа четыре монаха опустили на веревках в могилу, а епископ Софроний с пением тропаря «Со духи праведных…» крестообразно посыпал землей крышку гроба, в этот самый миг на колокольне Успенского собора зазвучал траурный перезвон колоколов. Этот печальный колокольный звон отозвался могильным холодом в сердце Олега Ивановича, словно часть его души и его жизни ушли в небытие вместе с его умершим старшим сыном.

* * *

Русичи, вызволенные из татарской неволи рязанскими дружинами, поведали Олегу Ивановичу и его воеводам о княжне Ольге, которую пригнали в Наровчат воины Арапши вместе с несколькими сотнями прочих русских невольниц. Арапша продал многих красивых пленниц торговцам-арабам, случайно оказавшимся в Наровчате. Арабы держали путь с Руси в орду. Среди проданных арабам русских рабынь оказалась и княжна Ольга.

Олег Иванович не мог взять в толк, почему Ольга выбралась незаметно из укрепленного детинца, хотя знала, что вокруг княжеской цитадели хозяйничают татары. Огнищанин Увар сделал предположение, что Ольга могла воспользоваться набегом Арапши на Рязань, чтобы среди всеобщей суматохи попытаться сбежать за Оку.

— Я давно замечал за Ольгой, что ей в тягость твоя опека, княже, — сказал Увар. — Ольга не может тебе простить смерти своего отца, поверь мне. Наверняка Ольга хотела удрать куда-нибудь в Москву или в Суздаль, зная, что тамошние князья враждебны тебе, князь-батюшка. Однако татары сумели изловить Ольгу и обратили ее в рабство. И поделом этой злобной гордячке!

Выслушав огнищанина, Олег Иванович с сомнением покачал головой, заметив, что вряд ли у Ольги, такой тихой и скромной, хватило бы смелости на столь отчаянный шаг.

— Эх, князь! — с жаром выдохнул Увар. — В тихом омуте черти водятся. Ольга лишь с виду эдакая скромница, но в сердце у нее пышет дьявольский огонь! Это же по ее очам было видно, — со значением добавил огнищанин, сам не ведая, насколько он близок к истине.

И все же Олег Иванович не согласился с предположением огнищанина Увара, полагая, что тем движет личная неприязнь к Ольге. Увар недолюбливал Ольгу за ее колкие замечания о нем, за то, что она частенько вступала в пререкания с ним. Что и говорить, Увар может придраться к кому угодно из-за пустяка, характер у него довольно склочный.

Пентег, узнав, что Олег Иванович собирается отправить посольство с дарами к Мамаю, стал проситься, чтобы и его зачислили в состав посольской свиты. Пентег рвался в Сарай, горя желанием разыскать там Ольгу и вызволить ее из татарской неволи. Поскольку Пентег свободно владел татарским наречием и хорошо знал расположение улиц и закоулков Сарая, Олег Иванович уважил просьбу литовца, включив его в отряд гридней, коим надлежало охранять рязанских послов в пути. Старшим среди этих дружинников был назначен Тихомил, пользовавшийся безграничным доверием Олега Ивановича.

Во главе посольства был поставлен боярин Брусило, тоже неплохо изъясняющийся по-татарски. Олег Иванович велел своим послам прощупать настроение Мамая, вызнать его ближайшие намерения. Коль Мамай собирается в поход на Русь, то рязанским послам надлежит убедить его обойти Рязанское княжество стороной. Олег Иванович собирался опереться на Мамая в своем противостоянии с московским князем. Мамай ныне вошел в силу, одолев всех своих соперников в Золотой орде! Мириться с независимостью Московского княжества, откуда в Орду давно уже не поступает ни шкурки, ни монеты, Мамай, конечно, не станет. Война между Ордой и Москвой неизбежно начнется, может, уже грядущим летом. Дабы Рязань не оказалась между молотом и наковальней, Олег Иванович решил загодя вступить в союз с Мамаем.

* * *

С того самого дня, когда был погребен в Успенском храме его старший сын, Олега Ивановича не покидала неизбывная печаль. Им владело какое-то гнетущее душевное опустошение. Дел и забот, требующих его вмешательства, было очень много. Однако Олег Иванович ничем не мог заняться. Скорбь по сыну не оставляла его ни днем, ни ночью. Он никого не желал видеть. Тоска валила его на постель, вынуждала гасить горе в хмельном похмелье.

Роман был любимцем Олега Ивановича. С ним он связывал свои честолюбивые надежды на возвышение Рязанского княжества. И вот надежды эти пошли прахом. Роман приходил к Олегу Ивановичу во сне, Роман то и дело мерещился ему наяву… Князю снилось, как он ведет еще совсем маленького Романа за руку по деревянному полу теремной крытой галереи… Вот Олег впервые сажает пятилетнего Романа верхом на коня… Вот Олег учит своего первенца держать меч…

— Ох, Ромушка, светлая головушка! — просыпаясь, стонал Олег. — Почто же ты покинул меня до срока?

Никто из бояр и дружинников не знал, как успокоить и чем утешить своего князя.

Холодные октябрьские дожди поливали землю. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотную завесу из нахмуренных туч.

По всей Рязани стучали топоры, гулко гремели раскатывающиеся бревна, зычно перекликались зодчие и плотники, торопливо возводя дома на месте недавнего пожарища. Ветер далеко разносил по округе запах древесной стружки и сосновой смолы. Строителям помогали все, кто мог, стар и млад. Люди понимали, нужно управиться до первого снега, до зимних холодов, которые были уже не за горами.

Как-то поутру боярин Собирад сообщил Олегу Ивановичу о приезде к нему в гости серпуховского князя Владимира Андреевича.

— Не как посол от князя московского прибыл я сюда, но как родственник твой, желая разделить твою печаль, — сказал Владимир Андреевич, обняв похудевшего и осунувшегося Олега Ивановича с обрезанными в знак траура волосами. — Скорблю вместе с тобой, брат, по старшему сыну твоему. Горе сие вдвойне тяжелее, ибо случилось оно в дни татарской напасти, обратившей Рязань в руины. Я привез тебе деньги, брат, на восстановление храмов и града твоего.

— Благодарю, брат! — растроганно промолвил Олег Иванович. — Раздели со мной трапезу. Я ведь из-за стола к тебе вышел. Давай помянем с тобой усопшего Романа за чашей хмельного меда.

Придя в трапезную, Владимир Андреевич не увидел за столом супругу рязанского князя, поэтому сразу же осведомился о ее здоровье.

— Все ли ладно у Евфросиньи Ольгердовны? — проговорил гость, садясь за стол с яствами. — Не одолевают ли ее немочи телесные? Ведь ей переносить смерть своего первенца вдвойне мучительнее.

— Полагаю, Евфросинья еще не ведает о том, что старший ее сын ушел из мира живых, — с мрачным лицом заметил Олег Иванович, присаживаясь к столу напротив гостя. — Супруга моя до сих пор пребывает в Литве, гостит у брата Ягайлы.

Владимир Андреевич слегка покивал головой и вновь спросил, бросив любопытный взгляд на богато одетого Кашафеддина, также сидящего за столом:

— А это кто? Уж не посол ли ордынский?

Благодаря роскошному восточному одеянию Кашафеддин смотрелся как знатный ордынский эмир или ханский баскак.

— Этого имовитого хорезмийца я вызволил из татарской неволи при взятии Наровчата, — ответил Олег Иванович. — Его зовут Кашаем. Он согласился служить мне, хотя по-русски покуда не разумеет. Ну, это дело поправимое! Ведь и я когда-то не знал ни слова ни по-татарски, ни по-персидски. Ныне же я свободно изъясняюсь на сих восточных языках.

Повернувшись к Кашафеддину, Олег Иванович заговорил с ним по-персидски, пояснив, кем доводится ему прибывший в гости серпуховской князь и о чем меж ними идет разговор.

Кашафеддин с улыбкой поприветствовал Владимира Андреевича на ломаном русском, прижав ладонь к груди. Хорезмийцу сразу приглянулся молодой серпуховской князь, которому не было еще и двадцати пяти лет. Плечистый и статный, с приятным открытым лицом, Владимир Андреевич производил впечатление человека не скрытного и не замкнутого в себе. Расспрашивая Кашафеддина об его отчем крае, он заметил, что в Москву каждое лето приезжают купцы из Хорезма. При этом он хвалил хорезмийские ткани, чеканные сосуды, седла и другие товары.

— Кашай вовсе не торговец, — сказал Олег Иванович своему гостю. — Он — слагатель стихов. Причем, большой искусник в этом деле.

Темно-русые брови Владимира Андреевича удивленно приподнялись.

— Чем же занимался сей стихотворец во дворце Арапши? — поинтересовался он.

— Своим прямым делом — описывал в хронике походы злодея Арапши, — ответил Олег Иванович. — Теперь, когда Арапшу постигла смерть от руки рязанского витязя, Кашай будет вести летопись моих свершений и ратных дел.

— Предлагаю выпить за твою победу над Арапшой, свояк. — Владимир Андреевич поднял свою чашу с хмельным медом. — Слух об этом докатился и до Москвы. Мой двоюродный брат Дмитрий восхищен твоей доблестью и шлет тебе поклон.

Встав из-за стола, Владимир Андреевич слегка поклонился рязанскому князю.

«Стало быть, не по своей воле, но по тайному поручению Дмитрия приехал ты ко мне в гости, своячок, — усмехнулся про себя Олег Иванович, беря со стола тяжелый серебряный кубок с хмельным питьем. — Захотелось Дмитрию вызнать, как это мне удалось одним махом покончить с Арапшой, чего не смогли сделать суздальско-нижегородские полки на реке Пьяне. Небось встревожил Дмитрия этот мой ратный успех. Он ведь мнит Рязань слабой и бессильной!»

В застольной беседе с Владимиром Андреевичем Олег Иванович выяснил, что не только слух о его победе над Арапшой привел того в Рязань. Главная причина его визита заключалась в другом. Оказалось, что бесследно пропавший во время сечи с татарами на реке Цне Даниил Ярославич пребывает в Серпухове. Владимир Андреевич приехал в Рязань, чтобы уговорить Олега Ивановича не смещать Даниила Ярославича с пронского стола. Мол, это не столько его просьба, сколько предостережение со стороны московского князя, который взял Даниила Ярославича под свое покровительство.

— С каких это пор Дмитрий стал совать свой нос в наши рязанские заботы? — нахмурился Олег Иванович. — Ведь я не лезу в его московские дела!

— Не сердись, свояк, — как можно миролюбивее заговорил Владимир Андреевич. — У Дмитрия имеются виды на младшего Даниилова сына, ведь Дмитриева супруга недавно родила дочь. Вот Дмитрий и печется о своем будущем родственнике. Мне самому этот Данила-увалень не по сердцу! Однако сыновья-то у него уродились на загляденье!

— Что верно, то верно, — согласился Олег Иванович. — Почему бы Дмитрию не выделить удел Даниилу Ярославичу из своих владений, коль он так заботится о нем.

Владимир Андреевич пожал плечами, потом ответил:

— Пронск является родовым уделом Даниила Ярославича, ведь там княжили его отец и братья. Дмитрий не хочет ломать старинный родовой уклад, сложившийся в Рязанском княжестве.

— На подвластных Москве землях Дмитрий легко идет на слом древних родовых укладов, обрекая неугодных ему князей на изгойство, — заметил Олег Иванович, бросив на серпуховского князя пристальный взгляд. — Чего же он стремится соблюдать старинный обычай в случае с Даниилом Ярославичем? Это наводит на размышления, свояк.

И вновь Владимир Андреевич пожал широкими плечами, неловко опустив глаза. Было видно, что юлить и хитрить он не умеет, а отвечать напрямик не смеет, боясь тем самым навредить своему двоюродному брату.

Кашафеддин по глазам и по голосу Олега Ивановича почувствовал, что в его беседе с серпуховским князем промелькнуло некое отчуждение. Он пожелал узнать причину этого, заговорив по-персидски с Олегом Ивановичем.

Олег Иванович также по-персидски коротко обрисовал Кашафеддину ситуацию, в которой он оказался по вине Даниила Ярославича, нашедшего себе сильного покровителя в лице московского князя. Ссориться с Дмитрием из-за Даниила Ярославича в данное время было крайне невыгодно и опасно для Олега Ивановича. Однако идти на уступки московскому князю Олегу Ивановичу тоже не хотелось.

— Что ты посоветуешь мне, друже? — спросил Олег Иванович у хорезмийца.

Кашафеддин ответил Олегу Ивановичу стихами Омара Хайяма:

И с другом и с врагом ты должен быть хорош! Кто по натуре добр, в том злобы не найдешь. Обидишь друга — наживешь врага ты, Врага обнимешь — друга обретешь.

Выслушав Кашафеддина, Олег Иванович улыбнулся, мрачные морщины разгладились у него на лице.

Владимир Андреевич, ни слова не понимавший по-персидски, переводил беспокойный взгляд с Кашафеддина на Олега Ивановича и обратно. Он совсем не желал углубления вражды между Дмитрием и Олегом Ивановичем.

— Ладно, свояк, пусть Даниил Ярославич продолжает княжить в Пронске, — сказал Олег Иванович, подмигнув серпуховскому князю. — Я не стану чинить ему препятствий, ведь Даниил Ярославич и мне доводится родней. Передай ему, что он может смело возвращаться в Пронск. Я не держу зла на него.

— Это мудрый поступок, брат! — обрадовался Владимир Андреевич. — Ведь распри между русскими князьями токмо на руку ордынским ханам. Предлагаю выпить вина за мир и дружбу между Москвой и Рязанью!

Глава шестая

Послание Мамая

Олег Иванович развернул бумажный свиток с чувством смутного трепетного волнения. У него в руках было письмо Мамая, доставленное в Рязань боярином Брусило. Рязанские послы, уезжавшие в Орду в конце октября, вернулись домой лишь в феврале.

Письмо было написано кириллицей с соблюдением всех правил правописания, даже заглавные буквы слов в начале каждого абзаца были выведены красными чернилами.

— Почерк знакомый, — обронил Олег Иванович, бросив взгляд на боярина Брусило. — Не твой ли слуга Тришка писал сей текст?

— Трифон руку приложил, отпираться не стану, княже, — хмыкнул Брусило, мягким жестом пригладив свою русую бороду. — У Мамая, видишь ли, писаря под рукой не оказалось. Вот и пришлось мне повелеть Трифону, чтоб он записал это письмо под диктовку Мамая. Благо Трифон разумеет речь татарскую.

— Судя по письму, боярин, Мамай встретил вас милостиво, — промолвил Олег Иванович, быстро пробегая глазами ровные строчки, написанные темно-синими чернилами. — Ишь, как Мамай нахваливает меня! Чуть ли не до небес возносит!

— Чему удивляться, княже, — сказал Брусило, развалившись в кресле с подлокотниками. — Когда я преподнес Мамаю голову Арапши, завяленную над дымом костра, он от радости чуть в пляс не пустился. Арапша много зла причинил Мамаю, который с немалым трудом выбил его из Сарая. Мамай собирался по весне вести свои тумены к Наровчату, чтобы окончательно покончить с Арапшой. А тут оказалось, что рязанский князь прикончил Арапшу и разорил Наровчат, не дожидаясь весны. У Мамая словно гора с плеч свалилась!

В своем послании Мамай объявлял Олега Ивановича своим другом и союзником на вечные времена. Мамай освобождал Рязанское княжество от уплаты дани в Орду на два года. Извещая Олега Ивановича о том, что ордынцы в скором времени двинутся походом на Москву, Мамай тут же обещал, что рязанские земли не пострадают от татарских полчищ. А после разгрома Московского княжества Олегу Ивановичу достанутся все города и веси, некогда отнятые у рязанцев московлянами.

«На словах-то Мамай щедр и великодушен, — подумал Олег Иванович, сворачивая прочитанное письмо в трубку. — Будет ли таковым Мамай на самом деле? Клятвы и обещания ордынцев ненадежны, как сырая глина, примеров тому немало в прошлом. Что ж, пусть Орда и Москва грызутся не на жизнь, а на смерть! Рязань от этой вражды лишь выиграет».

Похвалив боярина Брусило за успешные переговоры с Мамаем, Олег Иванович тем не менее не удержался и от порицаний в его адрес. Олег Иванович был недоволен тем, что Брусило позволил двум гридням, Пентегу и Тихомилу, задержаться в Сарае по своим делам.

— В том-то и дело, княже, что двое этих упрямцев остались в Сарае, не спросив на то моего дозволения, — принялся оправдываться Брусило. — Пентег решил разыскать среди русских невольников княжну Ольгу, в которую он влюблен. Тихомил же надумал помочь Пентегу в этом деле. То, что они исчезли, я обнаружил, двинувшись из Орды до дому. Не мог же я, в самом деле, из-за них повернуть посольский караван обратно в Сарай.

— Жаль мне этих молодцев, — тяжело вздохнул Олег Иванович. — Пропадут они в Сарае зазря. Как пить дать, оба погибнут! Других таких умелых рубак, как эти двое, в моей дружине нет.

— Может, и вывернутся эти удальцы из лап нехристей, — сказал Брусило, желая утешить князя. — Они ведь не лыком шиты, их голыми руками не возьмешь! К тому же язык татарский им ведом.

Помолчав, Брусило перевел разговор на другую тему.

— А чего это епископ Софроний удалился из твоего терема, княже, с таким недовольным лицом? — поинтересовался он. — Словно ему на больную мозоль сапогом наступили.

— Владыка недоволен тем, что я взял в свою дружину некрещеных литовских воинов, кои прибыли в Рязань из Вильно вместе с Евфросиньей, — ответил Олег Иванович, убирая письмо Мамая в небольшой резной ларец. — И еще Софроний сердит на меня за то, что церковную десятину за прошедший год я забрал себе. Мои доводы, что Рязань нужно поднимать из развалин и денег на это требуется немало, Софронию показались неубедительными. Владыка печется о восстановлении храмов, разоренных ордой Арапши, а то, что среди рязанцев еще многие не имеют крыши над головой, его мало заботит.

— Ну и ну! — Брусило, нахмурившись, покачал головой. — Не ожидал я такого от Софрония. Рязанцы бедствуют, а епископа нашего алчность одолела!

Уезжая в Орду прошлой осенью, Брусило видел, что от Рязани осталось черное дымящееся пепелище после набега Арапши. Вернувшись в Рязань из Орды по зимнему санному пути, Брусило обнаружил город уже почти полностью отстроенным. Дома и терема, возведенные из свежеоструганных бревен, радовали глаз. Белокаменные церкви были очищены от копоти и сажи. На торжище теснились бревенчатые и дощатые купеческие лабазы, крытые тесом и дранкой. Груды золы и обгорелых бревен были вывезены за пределы городских валов, на которых рязанские древоделы и плотники ныне ставили новые бревенчатые стены и башни взамен сгоревших.

И все же забот оставалось еще очень много. Среди небогатого рязанского люда многие семьи зимовали в землянках. Весь Подол и Загородье близ реки Трубеж не были еще до конца отстроены. Люди там ютились в земляных норах и в наспех сооруженных хижинах, пищу готовили на кострах и в каменных печах, уцелевших среди развалин.

Не лучше обстояло дело и в окрестных деревнях, сожженных татарами. Там тоже немало смердов не успели заново отстроиться до зимы. К тому же многие из селян остались без семенного зерна и без лошадей. Это означало, что ни вспахать, ни засеять по весне свои поля не смогут многие из крестьян.

Глава седьмая

Бегство из дворца

Долгие поиски Ольги в чужом враждебном городе сделали Пентега угрюмым и раздражительным. К тому же все здесь напоминало Пентегу его долгие мытарства в ордынском рабстве, откуда ему удалось вырваться благодаря стараниям рязанского князя. Ни у Пентега, ни у Тихомила не было никакого особого плана действий по розыскам Ольги, когда они задержались в ордынской столице, намеренно отстав от посольского каравана. Пентег очень рассчитывал на помощь сарайского епископа Иоанна, который по роду своей деятельности встречался и с крещеными татарами, и с русскими купцами, и с невольниками-русичами… Владыка Иоанн через своих прихожан имел возможность отыскать княжну Ольгу среди множества местных рабов. Тем более что втайне от сарайских властей епископ Иоанн помогал беглым рабам-русичам вернуться домой. Он же выступал посредником в сделках по выкупу русских рабов на свободу.

Владыка Иоанн пообещал Пентегу и Тихомилу разыскать в Сарае княжну Ольгу, используя свои связи. Через пять недель поисков и расспросов выяснилось, что княжна Ольга пребывает в гареме хана Мухаммеда-Булака.

Очередной ставленник Мамая на золотоордынском троне Мухаммед-Булак никуда не выезжал из Сарая, даже за пределы ханского дворца он выбирался крайне редко. Это было ленивое и изнеженное существо, оказавшееся на вершине власти в Орде благодаря своему дальнему родству с грозным Узбеком, покинувшим сей бренный мир более тридцати лет тому назад. После всех переворотов и кровопролитий, после яростной междоусобной резни среди сыновей и внуков Узбека, род здешних Чингисидов сильно измельчал и утратил былую воинственность. Мухаммед-Булак без посторонней помощи не мог сесть в седло, он не умел стрелять из лука и не держал в руках саблю. Грубая пища и ночевки у костра являлись непереносимыми трудностями для Мухаммеда-Булака, который привык к теплу, мягкому ложу, изысканным яствам и к ласкам покорных рабынь. Поэтому в походы Мухаммед-Булак не ходил и в военном стане старался не появляться. Золотую орду спасал от развала Мамай, имевший войско под рукой, но не имевший прав на ханский трон.

Пентег и Тихомил сначала проживали на подворье Богоявленского храма, но поскольку там постоянно царили теснота и скученность от множества нищих и бедноты, ищущих пристанища на ночь, поэтому они перебрались на постоялый двор. Вызнав, где пребывает Ольга, влача свою рабскую долю, друзья ломали голову над тем, каким образом вызволить княжну из ханского гарема и вместе с нею бежать из Сарая. Ханский дворец был обнесен высокой стеной из сырцового кирпича с круглыми башнями по углам. По стене днем и ночью расхаживали стражники, сменявшиеся через каждые три часа. Проникнуть во дворец можно было только через главные ворота, где тоже дежурила недремлющая стража в самом воротном проезде, похожем на тоннель, между двумя башнями и возле подъемной решетки.

Дни проходили за днями, уже солнце стало пригревать по-весеннему, а Пентег и Тихомил по-прежнему ничего не могли придумать, как им добраться до Ольги или хотя бы подать ей весточку, что они приехали в Сарай ради ее спасения.

…Обернувшись на скрип открываемой двери, Пентег перестал водить точилом по лезвию кинжала. Увидев вошедшего Тихомила, в усах которого притаилась довольная улыбка, Пентег распрямился, отложив в сторону кинжал и брусок из наждачного камня.

— Ну? Молви же, леший, не тяни! — проговорил Пентег, объятый радостной надеждой. — Неужто тебе удалось отыскать лазейку во дворец?

— Ох, и грязища кругом! — сказал Тихомил, нагнав на себя невозмутимый вид. — По улицам ручьи текут, на торжище повсюду лужи, так что без сапог не пройти.

Сняв шапку и плащ, Тихомил положил на стол холщовую котомку со съестными припасами, за которыми он и ходил на рынок. Из котомки растекался запах свежеиспеченных лепешек, багдадского перца и вареной говяжьей печени.

— На вино деньжат не хватило, брат. — Тихомил подмигнул Пентегу с видом заговорщика. — Хотя повод для выпивки у нас имеется, видит бог.

— Не томи душу, злодей! — начал сердиться Пентег. — По глазам вижу, с доброй вестью пришел. Не иначе с Ольгой повидался! Так?..

— На торжище я столкнулся нос к носу, с кем бы ты думал? — Тихомил сел на стул напротив Пентега. — С ордынским вельможей Бухтормой. Я тебе рассказывал о нем, помнишь? Бухторма и князь Олег давние друзья. Когда Урус-хан утвердился в Сарае, то Бухторма присягнул ему на верность. Мамай разбил Урус-хана, и тот бежал в Синюю Орду. Бухторма, его жены и дети бежать не успели, воины Мамая схватили их. Мамай отнял у Бухтормы все его имущество. Теперь Бухторма и его домочадцы вынуждены пресмыкаться перед Мамаем и Мухаммедом-Булаком, дабы заслужить их прощение. Из эмиров Бухторма скатился в дворцовые слуги, бегает на побегушках, куда прикажут. Сегодня Бухторме приказали купить овощей на рынке, дали денег и двухколесную тележку. Я поначалу не узнал Бухторму. — По лицу Тихомила промелькнула мина сочувствия. — Он так исхудал и осунулся, одет в грязный халат и дырявые сапоги, борода у него висит, как мочало, взгляд, как у забитого мерина. Видать, хлебнул лиха, бедолага!

— Да хрен с ним, с этим Бухтормой! — не выдержал Пентег. — Ты об Ольге речь веди.

— В общем, так. — Тихомил сделал серьезное лицо. — Бухторма может свободно входить и выходить из ханского дворца, у него есть пайцза, такая узкая медная пластинка с дыркой, своего рода пропуск…

— Знаю, видал я такие пластинки, — нетерпеливо перебил Тихомила Пентег. — Молви суть.

— А суть в том, что Бухторма может через свою жену, которая прислуживает в гареме, послать от нас весточку Ольге, — сказал Тихомил. — И записку от Ольги к нам Бухторма тоже может пронести из дворца. Я велел Бухторме на словах передать Ольге, что двое рязанских мужей хотят вызволить ее из неволи. Коль у Ольги есть своя задумка относительно побега, то пусть она поделится ею с нами. Объединив наши усилия, мы, быть может, добьемся желаемого. Бухторма обещал завтра принести мне ответ Ольги. Завтра ему опять предстоит идти на торжище.

— Можно ли доверять этому Бухторме? — Пентег заглянул в глаза Тихомилу.

— Думаю, можно, — мгновение подумав, ответил Тихомил. — Я помню, каким был Бухторма года четыре тому назад, когда Олег Иванович гостевал у него в доме, прибыв в Сарай для встречи с Урус-ханом. Тогда Бухторма был похож на спелый налитой персик, ныне он более напоминает высушенную сливу. От него остались кожа да кости. Не о милости Мамаевой мечтает теперь Бухторма, но о мести ему и Мухаммеду-Булаку. Бухторма нахлебался по горло унижений, поэтому он станет нам помогать. Я прочел это по его глазам.

— Что ж, брат, доверяю твоему чутью, — промолвил Пентег, протянув руку к котомке. — Ну-ка, что у нас сегодня на завтрак? Ого! Мясо и свежий хлеб!

— С завтрашнего дня переходим на сухари и воду, друже, — сказал Тихомил, ополаскивая руки в деревянной лохани с водой. — С деньгами у нас совсем туго. А ведь еще за постой в этом караван-сарае заплатить нужно. Скряга Гафур вышвырнет нас на улицу, коль мы промедлим с оплатой хотя бы на пару деньков.

— Что-нибудь придумаем, брат, — обронил Пентег, нарезая тонкими ломтиками вареную говяжью печень, нашпигованную чесноком. После всего услышанного от Тихомила голос у Пентега стал бодрым и оживленным, а выражение мрачной задумчивости исчезло с его давно не бритого лица.

* * *

Хозяин постоялого двора был человеком любопытным и падким на деньги, которые являлись смыслом его жизни. Со всеми своими постояльцами Гафур был предупредителен и учтив, покуда те вовремя вносили плату за проживание в его караван-сарае. Но стоило кому-нибудь из жильцов задержаться с оплатой хотя бы на день, их ожидал довольно неприятный разговор с Гафуром. Среди слуг Гафура было четверо здоровенных молодцев разбойного вида, которых тот использовал для выбивания денег с нерадивых постояльцев. Эти Гафуровы молодцы всегда имели при себе кинжалы и дубинки.

К двум своим постояльцам, снимавшим угловую комнату на втором ярусе караван-сарая, Гафур приглядывался с первого дня их заселения. Ему было непонятно, чем они занимаются и зачем приехали в Сарай. По внешнему виду эти странные жильцы смахивали на выходцев с Руси, хотя оба были одеты в татарские одежды и свободно изъяснялись на местном наречии. Никаких торговых дел эти два незнакомца не вели, да и на купцов они не походили, а скорее на воинов. Гафуру эти два русича сказали, что их хозяина, булгарского купца, ограбили лихие люди по дороге из Таны в Сарай. Мол, им велено дожидаться хозяина в Сарае, который залечивает раны, вернувшись обратно в Тану. При этом незнакомцы сетовали, мол, если купец-булгарин умрет от ран, тогда им придется наниматься на службу к другому купцу. Дело это непростое, ведь ни друзей, ни знакомых у них нет в Сарае. Для любого торговца они просто бродяги с большой дороги, всякий богатый человек поостережется связываться с ними.

Прожив в Гафуровом заведении два месяца, незнакомцы исправно вносили плату серебряными монетами. Блудниц они к себе не приводили, пьяными их никто не видел, своих соседей по караван-сараю они сторонились. Часто эта неразговорчивая парочка куда-то исчезала с постоялого двора то на день, то на два — куда? зачем? Гафуру это было неведомо. Поэтому его жадное сердце грызла тревога, как бы эти странные жильцы не исчезли насовсем, недоплатив ему за прожитые в гостинице дни.

Ранним мартовским утром Гафур постучал в дверь к двум незнакомцам, желая напомнить им, что пришло время платить за крышу над головой. С Гафуром разговаривал Пентег, который пообещал заплатить за жилье сразу, как только его друг вернется с торжища. «Он отправился разменять золото на серебро», — заметил при этом Пентег.

Гафур видел, что эти незнакомцы хорошо вооружены и явно не робкого десятка, поэтому он не стал грозить Пентегу и не привел с собой своих телохранителей. Гафур решил выждать до вечера. В конце концов, эти странные постояльцы еще ни разу не обманули его и не доставляли ему никаких хлопот. «Их кони стоят в моей конюшне, — рассудил Гафур. — Не сбегут же эти молодцы от меня, бросив своих скакунов».

Объятый беспокойством Пентег кое-как дождался возвращения Тихомила с базарной площади. На этот раз Тихомил принес из съестного лишь две лепешки и несколько сушеных карасей.

— Вот, деньги за жилье, — сказал Тихомил, выложив на стол девять серебряных дирхемов. — Пришлось заложить у ростовщиков свой золотой перстень с изумрудом, подарок князя Олега.

— Та-ак, — невесело протянул Пентег, — сначала я сдал ростовщику свою серебряную гривну и браслеты. Теперь и тебе пришлось расстаться с княжеским подарком, брат. Богом клянусь, со временем я возмещу тебе эту потерю. — Пентег тяжело вздохнул и добавил: — Коль выберусь живым из этого проклятого города! Ну, что поведал тебе Бухторма на сей раз?

Выглянув за дверь, дабы убедиться, что их никто не подслушивает, Тихомил приглушенным голосом пересказал Пентегу свою беседу с Бухтормой. При этом Тихомил вручил Пентегу небольшую полоску плотной смятой бумаги, на которой углем было нацарапано несколько строк славянскими буквами. Это было письмо от Ольги.

— Нету у Ольги никакой задумки относительно побега, — молвил Тихомил. — Она полагает, что сбежать из дворца невозможно. Там повсюду ханские слуги и стража.

Пентег слегка покивал головой, пробежав глазами записку Ольги. При этом вид у него был хмурый. Он взглянул на Тихомила, вопрошая у него взглядом: «Что станем делать, брат? Дело, похоже, дрянь!»

— Рано отчаиваться, приятель. — Тихомил подсел поближе к Пентегу, перейдя почти на шепот. — Бухторма готов пособить нам вызволить Ольгу из рабства, но при одном условии. Он и его жена уйдут на Русь вместе с нами.

— Зачем нам такая обуза? — поморщился Пентег. — И как отнесется князь Олег к тому, что мы притащим в Рязань этого ордынца с его узкоглазой супругой. Олегу не избежать беды, ежели Мамай прознает, что Бухторма укрылся в Рязани.

— Без помощи Бухтормы нам Ольгу не вытащить из ханского гарема, — сказал Тихомил. — Бухторма изложил мне свой замысел побега. По-моему, это единственная возможность для Ольги вырваться на свободу. Хотя риск, конечно, огромный.

— Ну ладно, — нехотя согласился Пентег, — прихватим с собой Бухторму и его жену, раз уж без него никак не обойтись. Молви, что там придумал Бухторма.

Тем же негромким голосом Тихомил посвятил Пентега в замысел Бухтормы.

В ханском дворце, как стало известно Тихомилу от Бухтормы, имеется застенок, где происходят пытки и казни людей, неугодных Мухаммеду-Булаку и Мамаю. За истязаниями этих несчастных часто наблюдает Мухаммед-Булак, который обожает изобретать какие-нибудь новые и необычные способы пыток. Всех казненных палачи вывозят на небольших телегах за пределы дворца и сбрасывают с обрыва в реку Ахтубу. Это происходит неизменно после полуночи, когда улицы Сарая пусты. Мухаммед-Булак не желает прослыть кровавым извергом, поэтому он тщательно скрывает следы своих злодеяний.

Прекрасно зная дворцовый распорядок дня и находясь в добрых отношениях со многими слугами и стражниками, Бухторма намеревался вывезти княжну Ольгу и свою жену из ханских чертогов под видом казненных узниц.

— А мы с тобой, приятель, должны будем изображать из себя ханских палачей, коих тоже всего двое, — с горящими глазами молвил Тихомил, взяв Пентега за руку. — Истинных душегубов нам придется по-тихому зарезать. Бухторма угостит вином стражей у главных ворот, дабы усыпить их бдительность. Подвыпившие стражники не станут к нам особенно приглядываться и без помех выпустят нас вместе с «трупами» из дворцовой цитадели.

— Но чтоб зарезать палачей, нам же надо как-то пробраться во дворец, — озадаченно заметил Пентег. — Как мы это сделаем, брат?

— Бухторма спустит нам веревку с дворцовой башни, по ней-то мы и проникнем в ханский чертог, — с воодушевлением заговорил Тихомил. — Дело в том, что стражник на одной из башен приплачивает Бухторме серебром за то, чтобы тот подменял его в ночном дозоре. У нас будет достаточно времени, дабы без помех перебраться через дворцовую стену. Бухторма спрячет нас в кладовой до той поры, когда ханские палачи начнут выносить тела замученных из подвала. Прикончив этих извергов, мы с тобой нарядимся в их одежду.

— А как Ольга выйдет ночью из гарема, ведь там тоже есть стража, — проговорил Пентег, вникая во все тонкости этого опаснейшего дела. — Что ты на это скажешь, брат?

— Жена Бухтормы подсыплет гаремным стражникам сонного зелья в питье, — ответил Тихомил. — Затем она отопрет двери и выведет Ольгу.

— Трупы казненных должны быть в крови и обезображены, — вновь выразил сомнение Пентег. — Стража у ворот мигом насторожится при одном взгляде на Ольгу и жену Бухтормы, поскольку на них не будет следов увечий.

— Мы вымажем супругу Бухтормы и Ольгу кровью казненных узников и уложим их на тележке так, чтобы настоящие обезображенные трупы лежали на них сверху, — без всякой заминки продолжил Тихомил. — Уверен, стражники не станут сильно приглядываться к мертвецам, ведь ничего приятного в этом нету. Опять же с нами будет Бухторма, который отвлечет дозорных беседой и вином.

Пентег задумчиво потеребил себя за тяжелый небритый подбородок, всем своим видом говоря, что он сильно сомневается в успехе сей авантюры, однако готов в этом участвовать, раз уж нет иного способа вызволить Ольгу из неволи.

— Когда нам идти на это ночное дело? — спросил он.

— Завтра или послезавтра, — ответил Тихомил. — Бухторма даст мне знать.

* * *

Это сидение в кромешной темноте среди мешков, бочек и пузатых глиняных сосудов изводило Пентега, которому казалось, что время остановилось, а они с Тихомилом скорее всего угодили в ловушку, как мыши. «Почто так долго не возвращается Бухторма? — терзался мыслями Пентег. — Все ли у него ладно? Не сорвался ли его замысел в самом начале?»

Дабы отвлечься от мрачных раздумий Пентег принялся перебирать в памяти события минувшего дня. С утра Тихомил, как обычно, отправился на торжище. Там он повидался с Бухтормой, который сообщил ему, что удобный момент для побега Ольги наступит этой ночью. Сразу после вечерней молитвы, когда на всех минаретах Сарая смолкнут заунывные призывы азанчей, Пентегу и Тихомилу надлежит покинуть постоялый двор. В полночь Бухторма заступит в дозор на угловой южной башне дворца. Когда он поставит в бойницы башни два зажженных светильника, это станет сигналом для Пентега и Тихомила. Они должны подбежать к башне и дважды ухнуть филином, тогда Бухторма спустит им сверху веревку.

Перед тем, как съехать с постоялого двора, Тихомил и Пентег продали Гафуру своих лошадей. С вырученными деньгами они пришли к речной пристани Сарая, где стояли на приколе купеческие суда. Кое-кто из купцов, перезимовав в Сарае, готовился к дальнему плаванию. Иные из торговцев только-только прибыли в Сарай по весенней высокой воде, привезя на продажу свои товары. Потолкавшись на пристани, Пентег и Тихомил сговорились с одним костромским купцом, что тот довезет их речным путем до Нижнего Новгорода за тридцать кебекских динаров. При этом приятели известили костромского купца, которого звали Епифаном, что вместе с ними отправятся в путь двое татар, муж и жена, и русская девушка.

Епифан подозрительно оглядел Пентега и Тихомила, одетых по-татарски, но не стал вдаваться в лишние расспросы. Зимовка в Сарае принесла Епифану одни убытки, поэтому он сильно нуждался в деньгах. Епифан собирался рано утром поднять якорь, предупредив Пентега и Тихомила, чтобы те успели к рассвету закончить все свои дела в городе.

Дождавшись условленного ночного часа, Тихомил и Пентег по веревке взобрались на башню дворцовой цитадели. После чего Бухторма укрыл их в кладовом помещении возле поварни.

Обитатели ханского дворца укладывались спать, смутные отдаленные шаги и голоса постепенно стихали, теряясь за буковыми дверями в дальних покоях. Наконец, глубокая тишина воцарилась в залах и узких переходах обширных чертогов, озаренных неярким оранжевым светом масляных ламп, установленных в нишах и на бронзовых подставках в виде треножников.

Три мужские фигуры, бесшумно ступая, крались по извилистому коридору, ведущему к дворцовой тюрьме. Впереди шел Бухторма со светильником в руке, облаченный в старый рваный халат неопределенного цвета. На голове у него была круглая войлочная шапка, на ногах кожаные башмаки с загнутыми носками.

Шедшие за Бухтормой Пентег и Тихомил не имели при себе ничего кроме оружия. На поясе у литовца висела сабля, в правой руке он сжимал кинжал. За кушаком у Тихомила торчал небольшой топорик, сбоку у него была пристегнута половецкая сабля в ножнах, из-за голенища сапога торчала рукоять ножа.

Бухторма первым спустился в темницу, куда вели каменные ступеньки, покрытые пятнами крови, давно засохшими и еще совсем свежими. Застенок находился возле одного из внутренних двориков, на котором в дневное время ханские нукеры обычно упражнялись в стрельбе из луков и в поединках на саблях. В обязанность Бухтормы также входило прибираться в дворцовом узилище, смывать кровь со стен и ступеней.

Ханские палачи открыли тяжелую дверь, услышав условный стук Бухтормы. Они уже поджидали его, как всегда, рассчитывая на его помощь при погрузке замученных узников на двухколесную арбу. Ханские костоломы не успели ни вскрикнуть, ни даже испугаться, когда из-за спины Бухтормы стремительно выскочили два дюжих молодца в татарских халатах и шапках. Раздались предсмертные хрипы, и два палача свалились на каменный пол с переломанными шеями.

— Ну и уроды! — с омерзением в голосе обронил Пентег, разглядывая убитых тюремщиков в свете масляных светильников.

— Матерь Божья! — с не меньшим изумлением и отвращением проговорил Тихомил, возвышаясь над поверженными истязателями.

У одного из умерщвленных палачей не было носа и был выколот правый глаз, у другого на спине был большой горб.

— Ты почто не сказал нам, что палачи ханские такие уроды! — сердито зашипел на Бухторму Пентег. — Как мы пройдем мимо воротной стражи, ведь горбатых среди нас нет и одноглазых тоже!

— Горб недолго соорудить из разного тряпья, — огрызнулся Бухторма, — а здоровый глаз можно спрятать под повязкой. Иной возможности для спасения вашей княжны все едино нету!

Поминая сквозь зубы чертей и сатану, Пентег и Тихомил выволокли из темницы обезображенные тела троих казненных мужчин и уложили их на арбу. Потом они принялись переодеваться в одежду убитых палачей, а Бухторма тем временем поспешил в восточное дворцовое крыло, где находился гарем.

Очень скоро Бухторма вернулся обратно, приведя с собой троих молодых женщин закутанных в длинные темные покрывала. Одна из этих женщин, сбросив с головы тонкую накидку, со слезами кинулась обнимать и целовать Пентега и Тихомила. Это была княжна Ольга, облаченная в татарский наряд, с волосами, уложенными на восточный манер.

Взглянув на двух других женщин, Тихомил узнал в одной из них Дурджахан-хатун, супругу Бухтормы. Круглолицая темноглазая красавица, с тонкой талией и широкими бедрами, скромно стоявшая в сторонке, была неизвестна Тихомилу.

— А это кто? — обратился к Бухторме Тихомил, кивнув ему на незнакомую красавицу.

— Это Гель-Эндам, любимая наложница Мухаммеда-Булака, — ответил Бухторма. — Она тоже горит желанием вырваться отсель на свободу.

— Да ты спятил, приятель! Зачем ты притащил ее сюда? — рассердился Тихомил. — Об ней уговора не было! Уговор был о том, чтобы вызволить из неволи княжну Ольгу и тебя с твоей женой.

Тихомила поддержал Пентег, заявивший, что Гель-Эндам нужно оставить во дворце, поскольку Мухаммед-Булак сделает все возможное, чтобы вернуть любимую наложницу обратно в свой гарем.

— За ночь уйти далеко нам не удастся, — промолвил литовец, — ханская погоня может настичь нас. Из-за Гель-Эндам мы все можем погибнуть.

И тут в разговор мужчин вмешалась Ольга, взволнованная и раскрасневшаяся, с заплаканными глазами. Она схватила Гель-Эндам за руку и непреклонным голосом сказала, что персиянка ей как сестра.

— Коль вы не возьмете Гель-Эндам с собой, тогда и я останусь здесь вместе с ней, — поставила условие княжна.

Тихомил молча взглянул на Пентега. Мол, что станем делать? Пентег раздраженно махнул рукой, дав понять другу, что Ольгу все равно не переубедить, поэтому придется им взять с собой и красавицу персиянку.

Поскольку всех несчастных перед казнью раздевали донага, поэтому троим женщинам пришлось снять с себя все одежды, а также кольца и браслеты, пришлось распустить волосы и измазаться в крови с головы до ног. Поскольку крови потребовалось очень много, поэтому Пентег вскрыл кинжалом артерию на шее у одного из убитых палачей. На полу образовалась большая кровавая лужа.

Пересилив в себе леденящий ужас, вымазанные в крови женщины взобрались на арбу и все трое улеглись рядком голова к голове. Пентег и Тихомил осторожно уложили на них сверху три уже остывших обнаженных мужских трупа. Затем Бухторма помог Тихомилу соорудить горб из свернутого в скатку плаща. Пентег завязал себе один глаз длинным обрывком грубой ткани, а нос укрыл краем башлыка.

Взявшись за оглобли, Тихомил и Пентег неспешно потащили груженную нагими телами арбу к дворцовым воротам. Бухторма, помогая им, подталкивал тяжелую повозку сзади.

У ворот дежурили трое стражников. Начальник караула почему-то отсутствовал. Бухторма посчитал это большой удачей. Стражники были хорошо знакомы Бухторме, поскольку он оказывал им разные мелкие услуги. Эти воины были падки на вино из ханских подвалов, которое для них тайком добывал Бухторма. Вот и на этот раз после обмена приветствиями стражники с шутками и прибаутками подступили к Бухторме, желая узнать, не забыл ли он про свой должок.

Увидев в руках у Бухтормы кувшин с узким горлышком, дозорные оживились и заулыбались. Один из них приложился к кувшину, желая распробовать вкус и крепость принесенного вина. Двое других расторопно распахнули высокие створы ворот, бросив на землю цепи и дубовые запоры. Прислонив свои щиты и копья к стене из сырцового кирпича, стражники торопливо прихлебывали вино из кувшина, спеша осушить его до дна. Им не хотелось делиться вином с начальником караула, который донимал их своей строгостью.

— Что-то сегодня Акым и Муршук неразговорчивы, — бросил Бухторме самый молодой из стражей, кивнув на Пентега и Тихомила, которые, согнувшись, протащили скрипучую арбу через освещенный факелами проезд в воротной башне.

— Хан сегодня был ими недоволен, — понизив голос, доверительно поведал стражникам Бухторма. — А что такое гнев хана, вам же ведомо, храбрые батыры.

— О Аллах! — воскликнул кто-то из караульных. — Избавь нас от ханского гнева! Хуже этого ничего быть не может!

Вырывая друг у друга кувшин, воины опять налегли на вино, со смехом приговаривая, что за избавление от ханской немилости им непременно нужно выпить. Тем более что когда еще у них будет возможность вкусить столь вкусного и крепкого вина!

«Возможно, эта выпивка последняя в вашей жизни, горе-батыры, — злорадно подумал Бухторма, торопливо прошмыгнув мимо стражников. — Полагаю, вы заплатите головой за свое ротозейство!»

Спустя несколько минут повеселевшие от хмельного питья стражники опять взяли в руки щиты и копья. Опорожненный кувшин они спрятали подальше от глаз своего сурового десятника. Опираясь на копья, воины завели неторопливую беседу.

Внезапно один из них озадаченно заметил, обращаясь к своим товарищам:

— Может, мне померещилось, не знаю. Токмо горб у Акыма сегодня стал заметно меньше, чем был вчера. Вам это не бросилось в глаза?

Два других воина встретили это замечание насмешками. Подтрунивая над своим приятелем, они говорили, что ему вредно пить вино, находясь в карауле.

— Через полчаса тюремщики пригонят пустую арбу обратно, — сказал самый юный из воинов. — Тогда мы остановим Акыма и осмотрим его горб повнимательнее. Ставлю три серебряные монеты на то, что Акымов горб ничуть не стал меньше. Акым же не верблюд в конце концов, и не может хранить сало в своем горбу.

Стражники дружно расхохотались. Появившийся начальник караула никак не мог понять причину их веселья.

Прождав час и другой, караульные так и не увидели ни арбы, ни тюремщиков, ни Бухторму. Им пришлось закрыть ворота, поскольку пришел черед заступать на стражу другим воинам.

На рассвете во дворце случился переполох, когда ханские слуги обнаружили в темнице двух мертвых палачей, а в гареме недосчитались двух наложниц. К тому же бесследно исчезли Бухторма и его жена, занятые на самых трудных работах во дворце.

Глава восьмая

Ханский гнев

Зимнее стойбище Мамая было расположено на берегу Волги в двух переходах от Сарая, там, где пролегает, господствуя над приволжской равниной, гряда каменистых холмов. На этой возвышенности, поросшей лесом и кустарником, постоянно находились Мамаевы дозорные, обозревая окрестности на многие версты вокруг. Осторожный Мамай никогда не допускал того, чтобы враги застигали его врасплох.

Обычно Мамай зимовал на Дону, где и пастбища богаче, и снега меньше, и постоянно веют теплые ветры с юга. Однако в эту зиму Мамай не решился откочевать далеко от Сарая, опасаясь, что из Синей Орды опять вдруг нагрянет неугомонный Урус-хан или кто-нибудь из его воинственной родни. Зимовка на Волге выдалась голодной для Мамаевой орды, много лошадей и верблюдов пало от бескормицы и болезней. Едва сошел снег, Мамай собрался перекочевать поближе к Дону, но тут примчался гонец из Сарая с известием об ужасной беде, постигшей хана Мухаммеда-Булака.

Мамай поспешил в столицу Золотой Орды, прикидывая в уме, что же там могло произойти. Гонец ничего толком ему не сказал, поскольку сам был в неведении дворцовых дел. «Либо Мухаммед-Булак сильно занедужил, — размышлял Мамай, — либо в его окружении возник заговор. А что еще может случиться?»

Залитый талыми ручьями Сарай произвел на Мамая неприятное впечатление. Повсюду были лужи и грязь, размешанная в кашу ногами прохожих, копытами ослов и лошадей, колесами повозок. Навоз и мусор, всю зиму пролежавшие под снегом, теперь оттаяли и, перегорая на весеннем солнце, издавали резкий, неприятный запах. По улицам бродили ватаги нищих оборванцев, роясь в отбросах и выклянчивая подачки у богато одетых всадников и прохожих.

В дворцовых покоях пахло копотью и благовониями. У всех дверей стояла стража с саблями и копьями, блистая кольчугами и железными островерхими шлемами.

Мамай и его свита, увешанная оружием, вступили в зал, где пылал большой очаг. Мухаммед-Булак сидел на подушках возле очага, зябко кутаясь в плащ, подбитый куньим мехом. Толстый и низкорослый, с одутловатым лицом, с глазами-щелочками, с маленьким приплюснутым носом, хан смахивал на жирного сурка. Островерхая татарская шапка с загнутыми полями венчала круглую, бритую наголо голову владыки Золотой Орды. В свои тридцать лет Мухаммед-Булак мало походил на сильного и волевого мужчину, в нем скорее было больше женской изнеженности и детской капризности. Его пухлые пальцы, не привыкшие ни к оружию, ни к конским поводьям, были унизаны золотыми перстнями. На шее у хана висело массивное золотое ожерелье, а в левом ухе у него была вставлена золотая серьга с большим сапфиром.

Мамай отвесил поклон хану, как полагалось по этикету. Мамаева свита замерла в нескольких шагах позади него, опустившись на колени при виде хана.

Распрямившись, Мамай обнаружил, что находится под прицелом настороженных глаз ханских советников, теснившихся за спиной у хана. В ханской свите было не меньше двадцати человек. Все эти люди, роскошно одетые и надменные, кормились за счет милостей Мухаммеда-Булака. Все эти вельможи сознавали, что своим ханским величием Мухаммед-Булак обязан Мамаю, что власть Мухаммеда-Булака не столь уж велика по сравнению с могуществом Мамая. Ханские советники боялись и ненавидели Мамая, который менял ханов на троне Золотой Орды, как марионеток. Вся эта дворцовая клика опутывала Мухаммеда-Булака паутиной лести, интригуя против Мамая и выжидая момент, чтобы его уничтожить.

Выслушав длинное приветствие Мамая, в котором прозвучали угодливо-цветистые эпитеты, также необходимые по этикету, Мухаммед-Булак благосклонно покивал головой. На его широком бледном лице застыло выражение замкнутости.

Едва Мамай умолк, как Мухаммед-Булак дрожащим от негодования голосом стал изливать ему свое горе. Злые люди, тайно проникнув во дворец, убили двух ханских тюремщиков и похитили двух наложниц. Кто эти люди и откуда они пришли — непонятно. Ясно одно, бывший эмир Бухторма и его жена Дурджахан-хатун были связаны с этими неведомыми злодеями и, по всей видимости, помогали им.

— Я хочу, чтобы эти злодеи были найдены и схвачены! — разъярился Мухаммед-Булак, перейдя на срывающийся визг. — Мамай, у тебя множество слуг и воинов, разошли их во все стороны, прикажи им перерыть весь Сарай! Пусть твои воины все перевернут кверху дном, но отыщут моих наложниц как можно скорее! Пусть они приволокут ко мне за ноги Бухторму с его женой-мерзавкой! Я подвергну Бухторму таким ужасным пыткам, что у него глаза вылезут на лоб от боли, а жену Бухтормы я посажу на кол…

Объятый бешенством Мухаммед-Булак оттолкнул от себя слугу, который принес ему пиалу с кумысом. Слуга едва удержался на ногах, выронив из рук круглую глиняную чашу и расплескав кумыс по желто-красному бухарскому ковру.

Хищно оскалив редкие кривые зубы, Мухаммед-Булак продолжал злобно выкрикивать, хватая воздух скрюченными пальцами, будто когтями:

— Приволоки этих злодеев живыми, Мамай. Непременно живыми!.. Я сам замучаю их до смерти! Я велю вырвать им ноздри, прикажу раздробить им колени, велю загнать им шипы под ногти… Этих тварей я прикажу исхлестать плетьми, а потом изжарю живьем на медленном огне! Скорее же, Мамай. Действуй, ищи этих негодяев! Ступай! Ступай!..

Не дав Мамаю вставить больше ни слова, Мухаммед-Булак замахал на него своими короткими руками.

Мамай поклонился и попятился к двери. Направляясь из дворцовой приемной во внутренний двор, где были привязаны лошади, Мамай раздраженно хлестал на ходу плеткой по голенищу сапога. Мысли быстро вертелись в его голове. Кто мог напакостить таким образом в ханском дворце? Урус-хан или кто-то из местных вельмож, чем-то обиженный Мухаммедом-Булаком? Где искать этих пропавших наложниц? Куда их могли увезти за минувшие два дня?

В свите Мамая имелись люди, которым уже доводилось разыскивать то чьих-то похищенных детей, то угнанный скот. Мамай немедленно отправил своих ищеек отыскивать следы злодеев, побывавших в ханском дворце. Мамаевы соглядатаи шныряли по всему Сараю и его ближайшим окрестностям, расспрашивая всех подряд о любых подозрительных незнакомцах. Поиски не принесли никаких ощутимых результатов. Грабителей и наемных головорезов в последнее неспокойное время развелось в Сарае так много, что убийства и умыкание женщин случались здесь чуть ли не каждый день. Местные власти не только не боролись с этим злом, но зачастую облагали данью преступные шайки, закрывая глаза на их злодеяния.

Дабы отчитаться перед ханом, Мамай распустил слух, что след злодеев, побывавших во дворце, ведет за реку Яик, в Синюю Орду. Мамай уверил Мухаммеда-Булака в том, что Бухторма и его сообщники бежали во владения Урус-хана, который, судя по всему, и поручил им выкрасть персиянку Гель-Эндам. Ведь ни для кого не тайна, что красавица Гель-Эндам когда-то находилась в гареме Урус-хана, она даже была его любимой женой. Видимо, разлука с Гель-Эндам оказалась столь мучительной для Урус-хана, что он осмелился послать своих людей в Сарай, которые, тайно связавшись с Бухтормой, похитили дивную персиянку прямо из сарайского дворца.

Мухаммед-Булак чуть не разрыдался от отчаяния и бессильной злобы, услышав такое из уст Мамая. Он и сам в душе подозревал, что на столь дерзкий поступок мог отважиться только Урус-хан. Скрежеща зубами от ярости, Мухаммед-Булак повелел Мамаю собирать войска и идти войной на Синюю Орду.

Глава девятая

Вышгород

Князь Олег был несказанно удивлен и обрадован, увидев перед собой Пентега и Тихомила, коих он уже не чаял узреть живыми. Изумление Олега возросло неимоверно, когда пред ним также предстали княжна Ольга, персиянка Гель-Эндам, Бухторма и его супруга. Выслушав из уст Тихомила и Пентега подробный рассказ о вызволении княжны Ольги из татарской неволи, Олег лишь молча качал головой, поражаясь их неслыханной дерзости.

— Удачу вы поймали за хвост, храбрецы, встретив Бухторму на сарайском торжище, — заметил Олег. — Кабы не Бухторма, не проникли бы вы в ханские чертоги. А ежели и сумели бы туда попасть, то не выбрались бы оттуда живыми. — Олег помолчал и добавил с тяжелым вздохом: — Радость от встречи с вами, молодцы, свалилась на меня вместе с гнетущей тревогой. Коль проведает Мамай, что Гель-Эндам и Бухторма нашли у меня прибежище, то не избежать Рязани нового татарского вторжения.

Видя, с каким беспокойством на лицах переглянулись Пентег и Тихомил, Олег поспешил их успокоить.

— Это хорошо, что вы и спутники ваши въехали в Рязань поздним вечером, никому не бросившись в глаза, — сказал он. — Вам и Ольге я позволю остаться в Рязани. А персиянку и Бухторму с женой я этой же ночью отправлю на ладье вниз по Оке в Вышгород. Там торговых людей не бывает, поэтому слух о них до Орды не докатится.

— Мудрое решение, княже, — проговорил Тихомил, на лице которого засияла улыбка.

— Благодарю, князь! — с облегчением в голосе произнес Пентег. — Вовек не забуду твою доброту и благородство. Позволишь ли ты мне взять в жены княжну Ольгу?

— Пусть сама Ольга даст тебе ответ, молодец, — сказал Олег. — Ее воле я перечить не стану, видит бог. Коль согласится Ольга пойти с тобой под венец, так тому и быть.

Бухторма едва не прослезился от радости, узнав, что Олег согласен предоставить ему и его жене надежное убежище в своем княжестве. Несмотря на сильную усталость после долгого и трудного пути и невзирая на близившуюся ночь, Бухторма безропотно согласился немедленно взойти на судно, чтобы отплыть в Вышгород. Дурджахан-хатун от переполняющего ее чувства признательности хотела было упасть перед Олегом на колени и облобызать его сапоги, но князь не позволил ей этого.

Гель-Эндам в присутствии посторонних людей вела себя сдержанно и почтительно с Олегом, едва обменявшись с ним несколькими короткими фразами. Но оказавшись на темной улице, ведущей к речной пристани, Олег и Гель-Эндам намеренно замедлили шаг, отстав от княжеской свиты, которая ушла далеко вперед. Остановившись возле высокого частокола, над которым протянул длинные ветви высокий дуб, князь и персиянка крепко прижались друг к другу. Олег наклонился и заглянул под тонкое шелковое покрывало, окутывавшее голову Гель-Эндам. Ему показалось, что лицо ее полно таинственной прелести, а большие миндалевидные очи взирают на него с непередаваемой нежностью. Глядя в лицо персиянки, такое юное, округлое и прекрасное, Олег подумал: «Она любит меня! И наша долгая разлука не притупила ее чувств!»

Внезапно Гель-Эндам обвила шею Олега своими гибкими руками, и губы их соединились в долгом поцелуе.

После этого поцелуя они в смущенном молчании двинулись дальше по пустынной улице, окутанной ночным сумраком. В темных небесах висела белесая ущербная луна. Сочная молодая листва деревьев слабо шелестела на ветру.

— Ветер поднялся с запада, он быстро домчит ладью до Вышгорода, — тихо проговорил Олег, обнимая персиянку за плечи. Он говорил по-персидски.

— Значит, это недалеко от Рязани, — так же тихо отозвалась Гель-Эндам, переплетя свою руку с рукой Олега. — И ты, князь, сможешь часто навещать меня.

— Так и будет, краса моя, — сказал Олег. — Мы будем часто видеться!

— Неужели я вырвалась из Сарая, — после небольшой паузы обронила Гель-Эндам. — Мне все еще в это не верится! Может, я сплю?

— Нет, милая, это не сон, — промолвил Олег. — Это дивная явь!

Оказавшись за бревенчатой стеной детинца, князь и персиянка прибавили шагу, благо дорога шла под уклон. Пристань находилась за березовой рощей в низине, там на топком месте были вбиты толстые деревянные сваи, на которых был возведен длинный дощатый помост, удобный для причаливания кораблей.

Луна спряталась за сосновым бором, темнеющим на другом берегу. Величественный покой, полный запахов ночи, царил над широкой темной рекой, над привольными лугами и камышовыми зарослями.

Глядя на то, как крутобокая черная ладья с горделиво загнутым носом в виде головы дракона удаляется от пристани под мерные взмахи весел, Олег мысленно твердил себе, как заклинание: «Это не сон, а явь!..» Какое-то время зоркие глаза Олега различали фигурку Гель-Эндам в белом плаще, застывшую на корме. Вскоре удаляющаяся ладья растворилась в ночи, затихли вдали всплески весел и скрип уключин.

* * *

Вышгород был возведен на правобережье Оки дедом князя Олега Иваном Ярославичем. Изначально этот небольшой городок был основан как крепость на вершине известнякового утеса. От Вышгорода до Рязани было меньше двадцати верст. Опираясь на Вышгород, Иван Ярославич вел трудную борьбу за рязанский стол со своими родными и троюродными братьями. В Вышгороде он отсиживался после понесенных поражений, здесь же копил силы для нового натиска на своих соперников. В конце концов Иван Ярославич утвердился в Рязани, но и Вышгород не был им заброшен. Вышгородская крепость стала местом хранения казны Ивана Ярославича, сюда же свозились большие запасы хлеба и других припасов на случай неурожая или долгой войны.

Пригодился Вышгород и отцу князя Олега Ивану Коротополу, которому тоже пришлось мечом добывать себе рязанский стол. Гонимый братьями и племянниками, Иван Коротопол лишь в Вышгороде имел надежное прибежище. При Иване Коротополе в Вышгороде был выстроен княжеский терем из белого камня.

Олег тоже заботился о Вышгороде, часто наведываясь сюда. Здесь постоянно находилась сильная дружина. После того, как Арапша сжег Рязань, Олег перевез свою казну в Вышгород.

Глава десятая

Сеча на Воже-реке

— Ну вот, братья, дождались мы беды-напасти, — в сильнейшем волнении молвил боярин Агап Бровка. — Орда татарская идет на Русь!

Поскольку Олега не было в Рязани, бояре спешно собрались в тереме тысяцкого Громобоя. Здесь же находился и гонец, прискакавший из пограничного городка Лучинска. Гонец сообщил Громобою и прочим боярам, что татары вышли из степей в великом множестве, переправились через реку Проню близ Ижеславля и двигаются по рязанским землям к Оке.

— Поскольку татары не тронули ни Пронск, ни Ижеславль, стало быть, цель у них не Рязанское княжество, а Москва, — сказал Клыч Савельич, желая успокоить Агапа Бровку. — Не зря же прошлой осенью Олег заключил союз с Мамаем.

— И все же надо собирать ратников и свозить в город съестные припасы на случай осады, — промолвил Громобой, хмуря седые брови. — От нехристей всего можно ожидать. К Олегу в Вышгород вестника нужно послать. И побыстрее!

С тех пор, как в Вышгороде поселилась Гель-Эндам, Олег постоянно стремился к ней, даже не пытаясь скрывать от жены свое увлечение прекрасной персиянкой. Всякий раз уезжая из Рязани, Олег говорил Евфросинье, что ему нужно проверить, как продвигается постройка ладей на Болтуховском озере, либо проследить за заготовкой корабельного леса во Льгове, либо посмотреть, как идет возведение каменной церкви в Ярустово… В словах Олега не было лжи, ибо он действительно наведывался во Льгов, в Ярустово и на Болтуховское озеро. Однако дальнейший его путь неизменно пролегал в Вышгород, где князь задерживался, как правило, на несколько дней и лишь после этого возвращался в Рязань.

Недобрые языки уже нашептали Евфросинье о том, что сбежавшая из Орды красавица персиянка обрела пристанище в Вышгороде. Мол, Олег потому и укрыл там персиянку, поскольку встречаться с нею в Рязани ему было бы несподручно.

Евфросинья возненавидела княжну Ольгу, поскольку та сбежала из Сарая не одна, но с персиянкой Гель-Эндам, красота которой вскружила голову Олегу. Ольга вышла замуж за дружинника Пентега. Чувствуя открытую неприязнь со стороны Евфросиньи, Ольга старалась не попадаться той на глаза. Ольга старалась как можно реже появляться в княжеском тереме, благо теперь у нее имелся собственный дом, возведенный рядом с хоромами тысяцкого. Пентег милостью Олега был возведен в боярское сословие, ему была дарована земля недалеко от Рязани и две деревни с крестьянами.

Примчавшемуся в Рязань Олегу на этот раз пришлось выслушать горькие упреки из уст Евфросиньи, которая обвиняла его в греховном сладострастии с басурманкой. При этом Евфросинья дала понять Олегу, что на ее стороне и рязанский епископ Софроний. «То, что нехристи опять пришли на рязанскую землю, есть проявление Божьего гнева за твое грехопадение, муж мой», — заявила Олегу Евфросинья.

Олег не стал выяснять отношения с супругой, ему просто было не до этого. В Рязань приходили слухи один тревожнее другого. Продвигаясь к Оке, татары обходили стороной укрепленные города и повсеместно разоряли села на своем пути. Смерды толпами бежали в леса и на речные острова. Татары явно спешили, торопясь перейти Оку до того, как московский князь успеет преградить им путь на этом речном рубеже, как уже бывало в прошлом.

Пребывая в тревоге, Олег ожидал, что к нему вот-вот нагрянут Мамаевы послы с требованием выполнения им союзнических обязательств. Олегу волей-неволей придется вести рязанские полки на соединение с татарской ордой.

Вместо татарских послов в Рязани объявились гонцы из городка Глебова, лежавшего близ реки Вожи, впадавшей в Оку. Гонцы поведали Олегу, что татары разбили стан на берегу Вожи, а за этой неширокой речкой стоит заслоном московская рать во главе с князем Дмитрием. Еще гонцы сообщили, что татарским войском верховодит не Мамай, а мурза Бегич.

«Успел-таки Дмитрий собрать полки и выступить навстречу татарам! — подумал Олег, подавляя в себе приступ раздражения. — И не за Окой встретил нехристей Дмитрий, а на реке Воже, на моей земле. Сноровист Дмитрий, ничего не скажешь! И дозоры московлян не дремлют!»

От Рязани до речки Вожи десяток верст, не более. Олег отправил в ту сторону двух гридней на резвых лошадях, повелев им вести скрытное наблюдение за татарами и за воинством московского князя. Олег был уверен, битва между ордынцами и московлянами непременно случится. Хоть Дмитрий и расположил свои полки на выгодной позиции, это вряд ли остановит мурзу Бегича. Обмелевшая за лето Вожа, конечно же, не станет серьезным препятствием для татарской конницы. Вот только кто возьмет верх в этой сече: московляне или татары?

Как ни странно, но для Олега результат этого сражения был не менее важен, чем для московского князя. Если ордынцы одолеют воинство Дмитрия, тогда Бегич дойдет до Москвы, а Олегу достанутся Лопасня и Коломна как союзнику Мамая. Коль потерпит поражение Бегич, значит, и Олег останется ни с чем. Более того, Дмитрий может навести свои полки на Рязань, мстя Олегу за его союз с Мамаем.

На людях Олег делает вид, что всей душой желает победы Дмитрию. Вместе с женой и боярами Олег пришел в Спасо-Преображенский собор, чтобы помолиться о даровании Господом удачи московским полкам в противостоянии с ордой Бегича. Однако истинные мысли Олега были совсем иными. Ему казалось, что судьба вновь предоставляет ему возможность добиться желаемого татарскими саблями, как было в пору его юности, когда с помощью татар он захватил рязанский стол.

«Дмитрий ныне силен ратью, но вряд ли он сможет тягаться на равных с ордой, — размышлял Олег, вполуха внимая епископу Софронию, ведущему богослужение. — Бегич разобьет Дмитрия, должен разбить! И как только татары перейдут Оку, я тоже поведу свои полки на Москву. Надо ловить удачу за хвост!»

В томительном ожидании прошло два дня. От Олеговых лазутчиков приходили неутешительные известия: татары не двигаются с места, стоит неподвижно и московская рать. Дымят костры в становищах на обоих берегах Вожи. Олегу было вполне понятно, почему Дмитрий не идет в наступление. Численно московские полки уступают татарской орде, к тому же Дмитрию выгодно ожидать врага на своем более крутом берегу. Но почему Бегич тянет со сражением?

Занятый приготовлениями к возможному походу на Москву, Олег снова наведался в Вышгород, чтобы забрать из здешнего арсенала несколько сотен щитов, шлемов, мечей и копий. Олег решил привлечь под свои стяги смердов и городскую бедноту, сознавая, что вооружать черный люд ему придется за свой счет. Заодно Олег расспросил живущего в Вышгороде Бухторму о мурзе Бегиче. Что он за человек? И каков из него воитель?

Оказалось, что Бухторма прекрасно знает Бегича и может многое рассказать о нем. Бегич является давним и преданным соратником Мамая. Они даже по возрасту одногодки. Многими своими победами Мамай обязан Бегичу, который буквально вырос в седле и с младых лет не расстается с луком и саблей. Бегич весь покрыт шрамами, как старый волк. Он отважен и осмотрителен в опасности, знает немало военных хитростей, умеет поддерживать в войске суровую дисциплину.

После всего услышанного от Бухтормы Олег успокоился. Стало быть, Бегич весьма опытный полководец, можно сказать, правая рука Мамая. Бегич не зря медлит и выжидает, он наверняка затевает какую-нибудь хитрость. Возможно, татары переправятся через Вожу где-нибудь выше или ниже по течению и ударят Дмитрию в спину.

Олег приехал в Рязань поздним вечером, когда за дальним лесом начали гаснуть последние багряные отблески заката. Оружие и доспехи, погруженные в насады, должны были прибыть из Вышгорода на рязанскую пристань речным путем завтра поутру.

Погруженный в свои мысли, Олег шагал по темным теремным переходам с горящим светильником в руке. В рассеянности он пришел не в свои покои, а на женскую половину. Застыв на пороге светлицы, где царил полумрак, поскольку здесь горела всего одна свеча, Олег увидел на кровати две белые обнаженные фигуры, мужскую и женскую. По душной комнате с темными бревенчатыми стенами, с двумя небольшими квадратными окнами растекались блаженные женские стоны, коим вторили шумные мужские вздохи. Кровать сотрясалась от сильных телодвижений мужчины, лежащего сверху на женщине, стройные ноги которой, чуть согнутые в коленях, были раскинуты в стороны.

Олег узнал мужчину по его черным блестящим кудрям, это был Кашафеддин. Узнал Олег и женщину, совокуплявшуюся с хорезмийцем, ею оказалась его жена. Вместо гнева Олега вдруг разобрал неудержимый смех, прорвавшийся из него, как горох из порванного мешка. Давясь хохотом, Олег опустился на скамью возле двери.

Испуганные любовники принялись торопливо одеваться, вскочив с постели. Кашафеддин смог одеться быстрее, несмотря на то, что его руки тряслись. С бледным испуганным лицом хорезмиец упал перед князем на колени, прося прощения на ломаном русском. При этом Кашафеддин добавлял по-персидски, мол, он пришел в эту опочивальню, подчиняясь воле княгини Евфросиньи. Мол, он сам на такую дерзость никогда бы не отважился!

— Ладно, ступай! — Олег небрежно махнул на хорезмийца рукой. — Опосля с тобой потолкую, дружок.

Прижав к груди свои сапоги и длинный пояс, которые он в спешке не успел надеть, Кашафеддин торопливо выскочил за дверь.

Накинув на себя тонкую исподнюю сорочицу, Евфросинья присела с краю на кровать, нервными движениями прибирая свои распущенные волосы. Она не смотрела на мужа, чувствуя, что он глядит на нее. Ее испуг сменился озлоблением, так подействовал на княгиню смех Олега.

— Ну что, краса моя, по сердцу ли тебе пришлись ласки молодого поэта? — с иронией в голосе проговорил Олег. — Затронул ли сей хорезмиец самые потаенные струны в твоей чувствительной душе?

Насмешливый тон Олега еще сильнее рассердил Евфросинью.

— О, я весьма довольна, сокол мой! — ухмыльнулась она, бросив на мужа неприязненный взгляд. — Ты ведь тоже наслаждаешься прелестями молодой персиянки, чем же я хуже тебя?

Олег сдержал презрительную усмешку. Супруга желает отплатить ему той же монетой! Как это похоже на Евфросинью! Глядя на жену, такую красивую и надменно-холодную, заплетающую волосы в косу, Олег пытался разобраться в себе самом. Вот он застал Евфросинью с любовником, но это не вызвало в нем ни ревности, ни приступа ярости, ни желания поднять руку на того, кто осмелился посягнуть на лоно княгини. Олег был даже рад в душе тому, что стал невольным свидетелем грехопадения Евфросиньи.

После пятнадцати лет супружества, в которые Олег имел возможность постичь мельчайшие особенности натуры своей жены, Евфросинья по-прежнему была далека от него. Порой Олегу казалось, что он делит ложе с женщиной, которая страдает от близости с ним, ведь изначально их брак свершился по воле властного Ольгерда. Евфросинья вышла замуж за Олега, не питая никаких чувств к нему. Она просто покорилась воле отца, которому был нужен рязанский князь как союзник против Москвы.

«У меня нет права осуждать Евфросинью за прелюбодеяние, ведь между нами никогда не было тепла и ласки, — промелькнуло в голове у Олега. — Это должно было случиться рано или поздно. Чувственное томление не может не жить в очаровательной молодой женщине, толкая ее на безрассудство. Ведь и во мне горит такое же пламя, вынуждая меня стремиться в объятия Гель-Эндам. Воистину, зов плоти сильнее христианских заповедей!»

Не прибавив больше ни слова, Олег удалился из опочивальни, чем очень удивил и озадачил Евфросинью, которая уже приготовилась к долгой и неприятной полемике с мужем.

* * *

Ночью Олегу приснился Ольгерд, который недовольно выговаривает ему то, что Евфросинья несчастлива в браке с ним, а посему он забирает свою дочь в Литву. Олег не противится этому, чем еще сильнее выводит Ольгерда из себя. Между Олегом и его тестем вспыхивает перепалка, которую прекращает Евфросинья, прибежавшая на шум совершенно голая и простоволосая. Опешивший Ольгерд начинает что-то говорить Евфросинье по-литовски, вызвав с ее стороны гневную реакцию. Сердито тараторя на литовском языке, нагая Евфросинья, размахивая руками, вступает в спор с отцом…

Чем все это закончилось, Олег так и не узнал, поскольку пробудился от пения петухов. На него вдруг навалились недобрые предчувствия. До сего случая Олег не мог припомнить, чтобы его суровый тесть хотя бы раз явился ему во сне.

С мрачным, сосредоточенным видом Олег сел за стол в трапезной, собираясь позавтракать в полном одиночестве. Челядинки, приносившие яства, украдкой бросали на князя любопытные взгляды. Им уже было ведомо о вчерашней размолвке между Олегом и Евфросиньей, как и о причине этой размолвки. Княгиня слишком явно оказывала знаки внимания черноглазому симпатичному хорезмийцу, уединяясь с ним в отсутствие мужа. Евфросинья делала вид, что помогает Кашафеддину изучать русский язык, но остроглазые служанки подмечали, как ярко алеют уста их госпожи после занятий с хорезмийцем, каким радостным блеском сияют ее прекрасные очи. Бывало, что при случайной встрече с Евфросиньей где-нибудь в теремном переходе Кашафеддин позволял себе игриво коснуться рукой гибкой талии княгини или тех округлостей, что расположены ниже талии и так притягательны для мужского глаза. Иногда хорезмиец, утрачивая осторожность, делал это и в присутствии челяди. И вот тайное стало явным! Причем греховная связь княгини открылась Олегу во всей своей очевидности!

Челядинки, недолюбливая Евфросинью за ее жестокость, торжествовали в душе. Все они с тайным злорадством надеялись, что Евфросинья уедет в Литву или будет спроважена супругом в загородное княжеское сельцо.

Едва Олег приступил к трапезе, как ему сообщили, что прибыл его лазутчик с реки Вожи. Олег сразу же вскочил из-за стола. Жуя на ходу хлеб с салом, князь спустился по дубовым ступеням в просторную гридницу, где в этот утренний час трапезничала его младшая дружина.

Лазутчиком с Вожи был гридень Перфил. Он едва успел осушить липовый ковш с квасом, как пред ним предстал Олег, объятый нетерпением.

— Ну же, молви, с чем приехал? — сказал князь.

— Сеча случилась вчера около полудня, — ответил Перфил, утерев губы рукавом льняной рубахи. — Татары перешли через обмелевшую Вожу и навалились на московскую рать всем скопом. Московские полки стояли не в линию, но образовав вогнутый полумесяц. Ордынцы не смогли прорвать боевые порядки московлян ни в центре, ни на флангах. Понеся немалые потери, степняки обратились в бегство, бросив свой обоз. Московляне преследовали нехристей до вечерних сумерек.

Не заметив радости на лице Олега, Перфил умолк, смущенно теребя завязки плаща на левом плече.

Олег сжал губы. Он взирал на Перфила в каком-то мрачном оцепенении, потом резко повернулся и удалился к крытому переходу, ведущему в сад.

Оказавшись в саду среди отягощенных плодами яблонь и стройных вишневых деревьев, чья листва уже начала желтеть, Олег слышал гомон из множества восторженно-возбужденных голосов, долетавший из гридницы. Это его младшая дружина бурно радовалась поражению татар на Воже-реке.

Хмуря брови и сердито пиная носком сапога опавшие яблоки, Олег неспешно брел к скамье, вкопанной в землю в глубине сада под развесистой липой.

Яркие лучи пробудившегося солнца золотили кроны деревьев, в которых щебетали дрозды. В чистом прохладном воздухе висел густой аромат недавно скошенной травы; над цветником кружили пчелы.

«Скоро вся Русь возликует, прознав о победе московского князя над ордынцами, — подумал Олег с мучительным осознанием того, что этот успех еще больше упрочит положение Дмитрия. — Я сделал ставку на Мамая, но, похоже, Москва теперь и Мамаю не по зубам! Широко шагает Дмитрий, угроз ордынских не страшится. Хватит ли у меня сил, чтобы выстоять против Дмитрия, коль он двинет свою рать на Рязань?»

Настроение у Олега и вовсе испортилось, поскольку он понимал, что в одиночку Рязань против Москвы не выстоит.

Ближе к вечеру в Рязань нагрянул пронский князь с дружиной. Оказалось, что Даниил Ярославич тоже принимал участие в битве на Воже-реке. Он же загодя известил Дмитрия о приближении орды Бегича, конные дозоры прончан высмотрели крадущееся татарское войско еще на дальних подступах к рязанским землям. Даниил Ярославич был преисполнен чванливой самонадеянности, рисуясь перед Олегом своей дружбой с московским князем и тем, что пронская дружина стояла в сече против татар рядом с полком серпуховского князя. В сражении отличился старший сын Даниила Ярославича, пленивший Мамаева племянника Акбугу.

Даниил Ярославич привез Акбугу в Рязань, преследуя свою корыстную цель. Зная, что Олег водит дружбу с Мамаем, Даниил Ярославич предложил ему выкупить у него Акбугу за триста полновесных серебряных динаров.

— Мне ведомо, брат, что ты немало злата-серебра взял в Наровчате, — хитро щуря глаза, молвил Олегу Даниил Ярославич. — Чай, казна твоя не оскудеет, уменьшившись на триста монет. Мамай же отплатит тебе великой благодарностью за своего племянника, вызволенного из плена.

Олег согласился на эту сделку. Он был уверен, что после поражения татар на Воже Мамай непременно соберет большое войско для нового похода на Москву. Мстительность Мамая была хорошо известна Олегу. Мамай не успокоится, покуда не отомстит Дмитрию за разгром Бегича.

Дабы Даниил Ярославич не подумал, что рязанскому князю не в радость победа Дмитрия, в храмах по всей Рязани зазвонили в колокола перед вечерним молебном. Таково было распоряжение Олега.

Глава одиннадцатая

Даниил Ярославич

Перемена, случившаяся с Даниилом Ярославичем после битвы на Воже, сразу бросилась в глаза всем его домочадцам. В речи Даниила Ярославича постоянно звучало неприкрытое бахвальство, а в его манерах стало больше грубости и вызывающего самомнения. Даниил Ярославич взял себе за привычку ругать рязанского князя в присутствии своих приближенных. Он всячески старался показать всем вокруг, что отныне не намерен подчиняться Олегу Ивановичу. Мол, ему более пристало поддерживать союзнические отношения с могучей Москвой, а не с захудалой Рязанью.

— Олег готов лизать сапоги Мамаю, за это я презираю его! — как-то обмолвился Даниил Ярославич в присутствии своей невестки. — Я готов присягнуть на верность Дмитрию, который в отличие от Олега не ездит на поклон в Орду и не шлет даров Мамаю.

Евфимия не выдержала и вступилась за отца, заявив своему зазнавшемуся свекру, что кабы не Олег, то не быть бы ему пронским князем. Пусть Олег возит дары Мамаю, зато он не пресмыкается перед московским князем, как это делает Даниил Ярославич. И как бы высоко ни задирал свой нос Даниил Ярославич, похваляясь своей дружбой с Дмитрием, тягаться с Олегом он все едино не сможет. Олег, коль захочет, живо сбросит Даниила Ярославича с пронского стола.

— Любая твоя присяга есть ложь и притворство! — гневно молвила Евфимия, глядя на свекра с холодным презрением. — Сегодня ты готов предать моего отца ради милостей московского князя, но завтра ты с такой же легкостью предашь и Дмитрия, коль военная удача отвернется от него.

Рассвирепевший Даниил Ярославич накричал на невестку, обругав ее непотребными словами.

Более всего Евфимию возмущало то, что свекр постоянно настраивает своего сына против ее отца. Со слов Даниила Ярославича выходило, что Олег Иванович обделил Владимира военной добычей после взятия Наровчата. Из двух своих дочерей Олег Иванович младшую и самую пригожую выдал замуж за козельского князя Ивана Титовича, а Владимиру сбыл с рук свою старшую дочь, тощую и сварливую. Теперь Иван Титович живет не тужит с миловидной ласковой женой. Владимиру же приходится мыкаться с вечно чем-то недовольной Евфимией, которая с трудом родила ему сына. Второго ребенка болезненная Евфимия выносить уже не смогла, разродившись недоношенным плодом.

«У жены твоей плохая желчная кровь, поэтому скорее всего рожать она больше не сможет, — нашептывал сыну Даниил Ярославич. — По-моему, тебе лучше дать развод Евфимии и отослать ее обратно к отцу. А я найду тебе славную невесту в Москве или в Суздале».

После таких разговоров с отцом Владимир совершенно охладел к Евфимии. Он редко появлялся с нею на людях, а ночи проводил в обществе наложниц. Даниил Ярославич часто устраивал в своем тереме пьяные оргии, куда приглашались скоморохи и бесстыдные блудницы. Бывал на этих застольях и Владимир.

Олег был осведомлен о том, как несладко живется Евфимии в мужнином доме, и о том, какие притеснения чинит прончанам алчный и развратный Даниил Ярославич. Однако вступить в открытый конфликт с Даниилом Ярославичем и, тем более, сместить его с пронского стола Олегу ныне было не с руки. За спиной распоясавшегося Даниила Ярославича стоял его могучий союзник — московский князь. Дмитрий непременно вмешается в рязанские дела, коль узнает, что между Олегом и Даниилом Ярославичем дошло до открытого разрыва. Олегу поневоле приходилось считаться с этим.

Тяжелыми думами был объят великий рязанский князь.

Однажды в начале зимы в Рязань прискакал на взмыленном коне челядинец Савка, преданный Евфимии человек. Он привез ошеломительное известие: Даниила Ярославича больше нет в живых!

Уединившись с Савкой в дальней светлице, Олег стал выпытывать у него все подробности случившегося в Пронске несчастья. Савка не стал ничего скрывать, открыв Олегу ужасную правду. Выяснилось, что после очередной попойки Даниил Ярославич ввалился в опочивальню к Евфимии и надругался над нею. Свершив свое гнусное дело, Даниил Ярославич заснул прямо на постели своей невестки. Евфимия же с помощью двух верных служанок связала спящему свекру руки и ноги, после чего женщины окунули пьяного насильника вниз головой в ушат с водой.

— Когда Даниил Ярославич захлебнулся, Евфимия и ее челядинки сняли с него веревки и уложили обратно на постель, — молвил Савка, неловко ерзая на скамье. — Евфимия удалилась в комнату своих служанок, где и провела ночь. Утром кто-то из слуг обнаружил Даниила Ярославича мертвым. Поскольку Владимир Данилович плохо соображал, будучи с похмелья, дознанием по сему делу занимались старшие дружинники покойного. Не обнаружив на трупе следов насильственной смерти, дружинники тем не менее винят в смерти своего господина Евфимию, так как тело было обнаружено в ее спальне.

Олег подошел к окну посмотреть, какая погода на дворе. Низкое небо было затянуто пологом из бледно-молочных туч. Дул сильный северо-западный ветер, гуляя по заснеженным крышам теремов, взлохмачивая сизые дымовые шлейфы, валившие из печных труб.

«Никчемно жил Даниил Ярославич, никчемно он и умер, — промелькнуло в голове у Олега. — Не от вражеского меча, но от слабых женских рук принял смерть Данила-пакостник, свершив насилие над моей дочерью. И поделом мерзавцу! Фима поступила со свекром-негодяем в духе библейской Саломеи, умертвившей царя Олоферна. Тем самым Фима оказала мне неоценимую услугу. Теперь я должен спешно ехать в Пронск, дабы извлечь наибольшую выгоду из сложившихся обстоятельств!»

Подгоняемый этой мыслью, Олег наскоро позавтракал и велел своим гридням седлать коней.

Прончане проводили Даниила Ярославича в последний путь без слез и без скорби на лицах, памятуя все его неприглядные дела. Олег, объявивший прончанам, что отныне их князем станет Владимир Данилович, не мог не заметить, что далеко не все жители города обрадовались этому. Местные бояре и посадские люди хотели видеть на пронском столе ижеславского князя Василия Александровича, доводившегося дядей покойному Даниилу Ярославичу. Олег и сам понимал, что Василий Александрович более достоин пронского стола, нежели Владимир Данилович. Однако ради своей дочери и внука Олег своею властью постановил, чтобы его зять принял Пронск под свою руку.

В беседе с глазу на глаз Олег пригрозил Владимиру, что если тот не прекратит пьянствовать, распутствовать и унижать свою жену, то может вовсе остаться без княжеского стола. Чувствуя на себе холодное отчуждение прончан, Владимир был смирен, как овечка. Он клялся Олегу ни в чем не обижать Евфимию и ходить в его воле.

Как Олег и предполагал, смерть Даниила Ярославича вызвала в Москве самые разные толки и пересуды. Бояре московские распространяли слух о том, что это Олеговы злые козни свели в могилу Даниила Ярославича, который не желал ему подчиняться. Ведь по этой же причине Олег сгноил в темнице и Владимира Ярославича несколько лет тому назад.

В эту же пору скончался митрополит Алексей, который был уже глубоким старцем. Олег не поехал в Москву, чтобы присутствовать при погребении главного иерарха Русской Православной Церкви. Олег не доверял Дмитрию, помня, как некогда тверской князь Михаил Александрович оказался в заточении, приехав в Москву для разрешения какой-то тяжбы. К тому же Олег не мог простить митрополиту Алексею, что при его содействии близ Коломны на бывших рязанских землях были построены монастыри — Голутвин и Бобренев.

Вместо себя Олег отправил в Москву боярина Клыча Савельича, который умел вести льстивые речи и сглаживать острые углы в переговорах с московлянами. Клыч Савельич сумел убедить Дмитрия и его приближенных в том, что Даниил Ярославич умер от безмерного пьянства, но никак не от яду. Сказанное Клычом Савельичем подтвердили двое пронских бояр, приехавшие в Москву вместе с ним.

Оставшийся в Рязани Олег злорадствовал в душе, понимая, что со смертью митрополита Алексея московский князь лишился своего лучшего советника, подкреплявшего все его начинания своим благословением. Там, где оказывались бессильны меч и подкуп, зачастую вступало в дело пастырское слово митрополита, неизменно склонявшее к покорности Москве удельных князей, враждебных Дмитрию.

«Неизвестно, как поведет себя новый митрополит, — размышлял Олег. — Ежели им окажется грек из Царьграда, то вряд ли он будет блюсти интересы Дмитрия. Вряд ли митрополит-грек станет нарушать церковный устав в угоду Дмитрию, как это делал покойный преподобный Алексей!»

Глава двенадцатая

«От чужой славы на спине соль…»

Лежа на душистой мягкой траве, пестреющей голубыми колокольчиками и красными цветочками дикой гвоздики-травянки, Олег с полузакрытыми глазами лениво прислушивался к разговору между боярином Брусило и дружинником Тихомилом. Гридень рассказывал боярину о своей недавней безуспешной охоте на кабанов.

— Пять дней я шнырял по лесам, а выйти на кабанье стадо никак не мог, — сокрушался Тихомил. — Ну до чего же осторожны эти лесные свиньи! За полверсты зачуивают и уходят! Всяческие охотничьи уловки я применял, а все пустые хлопоты… Так ни с чем домой и воротился.

— Не печалься, друже, — сказал на это Брусило, с тонким хрустом ломая в руках тонкую сухую веточку. — Бывало и у меня такое невезенье. У кабана чутье, как у волка. Скрасть одиночного секача или пару дело вельми непростое. Вот когда кабаны в стаде, с маленькими поросятами, да еще на обильных кормах — тогда их выследить гораздо легче. Ну и верх удачи — это ненароком оказаться на пути у кабаньего выводка да с подветренной стороны…

Неподалеку в кустах орешника заливалась малиновка, ничуть не опасаясь людей, расположившихся на лесной поляне. Малиновке вторил черный дрозд, прыгая с ветки на ветку в пышной кроне высокого клена. Порой налетал порыв теплого ветра, рождая в листве деревьев тягучий мягкий шум, заглушавший щебет лесных пичуг.

Оседланные кони, стоявшие в тени под соснами, встряхивали головами, отгоняя мух. При этом всякий раз раздавался звон уздечных колец. Олегов жеребец, всхрапывая, нетерпеливо рыл копытом землю. Отрок из молодшей дружины, успокаивая горячего скакуна, что-то негромко говорил ему ласковым голосом.

Каждый год в начале лета Олег объезжает свои охотничьи угодья, раскинувшиеся по обоим берегам Оки. Лес такое же богатство в Олеговых владениях, как реки и озера, как луга и хлебные нивы. Заокские леса полны всякой дичи, для охотников здесь настоящее раздолье. Летом и осенью Олег часто выезжает на охоту.

В последнее время стало заметно меньше кабанов и бобров, очень редко стали попадаться могучие туры, огромные дикие быки с длинными и острыми рогами. Теперь, чтобы добыть тура, приходилось забираться в несусветную лесную глушь.

Жуя сочную травинку, Олег повернулся на бок, окинув взглядом свою маленькую свиту, расположившуюся полукругом вокруг него. Кроме боярина Брусило и дружинника Тихомила, вместе с Олегом в эту дальнюю конную поездку по лесным дебрям отправились также пятеро юных гридней из молодшей дружины и двое сокольничих.

Перед поездкой в лес Олег заглянул в свой загородный терем близ села Борки, что за рекой Трубеж. Олег сопроводил туда жену и детей, которые рвались на природу, устав от душной и пыльной Рязани с ее извечной людской толчеей на улицах и площадях.

Олегу вспомнились глаза Евфросиньи при прощании с ним. В них было столько подозрительности и недоверия, столько горькой обиды! Казалось, Евфросинья взглядом давала понять Олегу, мол, она прекрасно понимает, что эта поездка в лес неизбежно завершится его свиданием с красавицей персиянкой в Вышгороде. Благодаря стараниям епископа Софрония в отношениях между Олегом и Евфросиньей не дошло до полного разрыва. Кашафеддин еще прошлой осенью был отправлен Олегом в Вышгород, где он продолжал писать летопись деяний рязанского князя. Дабы не злить Евфросинью, Олег стал гораздо реже наведываться в Вышгород. И все же Гель-Эндам по-прежнему стояла между Олегом и Евфросиньей. На все просьбы Софрония отослать Гель-Эндам на ее родину в Персию Олег отвечал решительным отказом.

Переправившись через Оку возле Шумани, Олег и его свита по лесным дорогам два дня продвигались от селения к селению, осматривая луга и бортные угодья. В этих малолюдных местах деревень было мало, в основном попадались выселки в два-три двора. На третий день пути Олег и его люди оказались и вовсе в безлюдном краю. Здесь, среди столетних дубов и сосен несет свои темно-бирюзовые воды речка Кишня, истоки которой теряются в непроходимых топях.

Олег собирался перебраться через Кишню, чтобы к вечеру добраться до затерянного в лесах Веретинского монастыря. Перед переправой Олег сделал привал, чтобы дать отдохнуть своим спутникам и лошадям. Путь впереди был неблизкий.

Неожиданно полудремотное состояние Олега было нарушено стремительно приближающимся топотом копыт. Олеговы гридни мигом вскочили на ноги, схватили в руки луки и дротики. Брусило и Тихомил, поднявшись с примятой травы, торопливо нацепили на себя кожаные пояса с кинжалами. Неведомый наездник был один, он летел галопом по извилистой оленьей тропе. Стук копыт нарастал, становясь все явственнее, все ближе. Вот застрекотали потревоженные сороки, среди замшелых древних стволов мелькнул силуэт конника в темно-красном плаще. И вот он уже на поляне — молодой всадник с загорелым лицом и растрепанными русыми волосами верхом на рыжем коне с коротко подстриженной гривой.

Олег сразу узнал гонца, это был челядинец боярина Громобоя по имени Ярек. Олег лишь Громобою сказал, что имеет намерение погостить у игумена Веретинской пустыни. Прочие рязанские бояре не ведают об этом. Недоброе предчувствие кольнуло Олега. Если Громобой столь поспешно выслал гонца по его следам, значит, стряслась какая-то беда!

Увидев князя в тени развесистого клена, застывшего в напряженном ожидании с желтой парчовой шапкой в руках, с плащом, брошенным у ног, Ярек осадил разогнавшегося скакуна и хрипло крикнул:

— Татары под Рязанью, княже! Мамай пришел войной на твою землю!

* * *

Не слезая с седла, Олег преодолел за сутки более ста верст по бездорожью и по лесным тропам. Добравшись до Ярустово, Олег встретил здесь толпы беженцев с правобережья Оки, где хозяйничали татары, сжигая деревни и осаждая города. Княжеский наместник в Ярустово мог выставить лишь полторы сотни ратников, но и с этим малым войском Олег переправился через Оку, горя желанием сражаться с ордынцами.

Оказавшись вблизи от Вышгорода, Олег первым делом устремился туда мимо черных обугленных пепелищ, оставшихся от селений. Вся округа от речки Городни до Вышгорода была обращена татарами в обезлюдевшую пустошь, над которой ветер разносил тяжелый запах гари и смрад от гниющих трупов.

Под Вышгородом татар не оказалось, но было видно, что степняки совсем недавно ушли отсюда, не сумев взять приступом валы и стены этого укрепленного града. За мощными укреплениями Вышгорода нашли пристанище несколько сотен смердов из окрестных деревень. Воинов в Вышгороде было чуть больше сотни, верховодил ими дружинник Перфил.

— Чего такой мрачный? — проговорил Олег, едва обменявшись приветствиями с Перфилом. — Ты же отстоял от нехристей Вышгород, поэтому радоваться должен! Иль потери у тебя велики, сотник?

— Убитых с нашей стороны немного, княже, — промолвил Перфил, не смея поднять глаз на Олега. — Но… вот беда… средь этих павших оказалась и персиянка…

От услышанного у Олега словно что-то оборвалось внутри. Схватив Перфила за грудки, Олег принялся трясти его, как грушу, свирепо крича на него и требуя разъяснений, почему Гель-Эндам оказалась в рядах ратников. Из сбивчивых объяснений Перфила выходило, что никто не принуждал Гель-Эндам браться за оружие, нужды в этом не было. Персиянка сама поднялась на крепостную стену, желая взглянуть с высоты на ордынцев, лезущих по лестницам на штурм. Гель-Эндам неосторожно выглянула в бойницу, и ее поразила татарская стрела, пробив шею навылет.

— В момент вражеского приступа стрелы татарские дождем сыпались на верхний заборол стены, — с тяжелым вздохом пояснил Перфил. — Воины мои все в кольчугах и бронях, со щитами в руках, их непросто сразить стрелой. Персиянка же не имела ни щита, ни панциря, вот и поплатилась жизнью.

Олег с глухим стоном оттолкнул от себя Перфила и, сорвав шапку со своей головы, в сердцах швырнул ее себе под ноги. Невыразимое отчаяние заполнило его сердце, страшная горечь закипела в груди, а глаза наполнились горячими слезами. На какой-то миг Олегу показалось, что почва уходит у него из-под ног. Узнав, что Гель-Эндам еще не погребена, Олег пожелал взглянуть на ее тело. Спускаясь следом за Перфилом в холодное подземелье, где обычно хранилась мороженая рыба, Олег с трудом переставлял ноги, которые будто налились железом. В вихре чувств, раздирающих его душу, Олег лишь теперь осознал, как была ему дорога Гель-Эндам и какой горестной станет его жизнь без нее.

В леднике были сложены все убитые ратники, павшие при обороне Вышгорода от татар. Бездыханное тело персиянки, завернутое в белое покрывало, лежало на широкой доске отдельно от прочих трупов. Перфил тотчас покинул подвал, оставив Олега наедине с его горем. Перфил винил себя за гибель Гель-Эндам, и это чувство жгло его раскаленным железом.

В Вышгороде Олег задержался на три дня, собирая под свой стяг всех, кто мог держать оружие. Ему было ведомо, что Мамай с главными силами стоит под Рязанью.

Схоронив Гель-Эндам, Олег похудел и осунулся от горя. На его мрачном лице с жестко сжатыми губами, с глубокой морщиной на лбу отпечаталось выражение твердой решимости биться насмерть с ненавистными татарами.

Погрузив на ладьи пять сотен ратников, Олег устремился вверх по Оке к городку Льгову, а оттуда к Рязани. Двигаясь на веслах против течения, тяжелые насады медленно пробирались по широкой извилистой реке. Олеговы кормчие не могли использовать паруса, поскольку ветер дул им в лицо.

Наконец вереница крутобоких судов с высоко загнутыми носами, измученных сильным течением и противными ветрами, подошла к устью реки Трубеж. До Рязани было рукой подать. У Олега замерло сердце в груди, когда он увидел над лесом огромное облако дыма. Преодолев последний отрезок водного пути, насады приткнулись к дощатым мосткам рязанской пристани. Олег первым спрыгнул с корабля на берег, бросившись бегом по дороге, ведущей от реки Трубеж к Речным воротам Рязани.

Взбежав на взгорье, Олег остановился, бессильно выронив из рук щит и копье. Он увидел Рязань, лежащую в обугленных развалинах и окутанную дымом пожарищ.

Мамай без всякой пощады расправился с Рязанью. Татары сровняли город с землей, истребив и угнав в рабство большую часть его жителей. Лишь немногим рязанцам удалось спастись и укрыться в лесу за рекой Трубеж.

От сожженной Рязани Мамаева орда ушла к Зарайску.

На огромном пепелище копошились редкие кучки людей, собиравшие трупы и гасившие огонь. Трудились все вперемежку: бояре, ремесленники, смерды, холопы…

Пробираясь через руины, Олег наткнулся на группу женщин и подростков, грузивших на телегу мертвецов в окровавленных льняных рубахах. Среди этих усталых, почерневших от копоти рязанских вдов оказался боярин Клыч Савельич, перепачканный кровью и сажей с головы до ног. Сквозь дыры на его одежде проглядывало белое тело.

— А, князь-батюшка! — Клыч Савельич шагнул к Олегу и, кривляясь, отвесил ему небрежный полупоклон, раскинув в стороны руки, на которых висели рваные рукава его длинной миткалевой рубахи. — Рад приветствовать тебя на сем пожарище! Может быть, теперь твои слепые глаза, наконец, прозреют, а твой упрямый разум осознает правоту моих слов, когда я говорил тебе о необходимости союза с Москвой. Твое извечное упорство и гордыня, княже, являются источником всех наших бед. Может быть, сейчас ты уразумеешь, что все твои честолюбивые умыслы есть жалкая тщета, ибо без опоры на Москву ты слаб и ничтожен… Орда в любое время может раздавить и смешать с грязью твое княжество! — Клыч Савельич сделал широкий жест рукой. — Ну же, князь, полюбуйся! Вот к чему привело твое недомыслие, твое нежелание вступать в соглашение с Дмитрием! Тебя еще не утомила злоба против Дмитрия? В тебе еще сидит желание ездить на поклон к Мамаю?..

Олег холодно взирал на Клыча Савельича, храня мрачное молчание. Он мог бы приказать своим гридням, чтобы те оттащили дерзкого боярина в сторону, наградив его тумаками. Мог бы… Однако Олег не позволил своему гневу прорваться наружу. Стиснув зубы, он выслушал Клыча Савельича, не перебивая. Когда тот умолк, чтобы перевести дух, Олег заключил боярина в объятия, погладив его по взлохмаченным волосам.

Оказавшись в объятиях князя, Клыч Савельич разрыдался, как ребенок. Вся боль и страдания, пережитые им в эти страшные дни Мамаева нашествия, вдруг исторглись из него вместе с потоком слез. Олег и его свита двинулись дальше мимо дымящихся развалин, а Клыч Савельич продолжал рыдать, опустившись на обгорелое бревно.

Пробираясь к Спасо-Преображенскому собору, чьи блестящие купола с крестами сияли на солнце как-то особенно ярко на фоне окружающего храм черного обугленного запустения, Олег вдруг увидел Пентега сидящего с убитым видом на груде камней. Рядом лежало чье-то мертвое тело, завернутое в белый саван. Судя по очертаниям фигуры, под саваном находился труп невысокой женщины.

Услышав приближающиеся шаги, Пентег медленно поднял голову. Он был в кольчуге, из-под которой виднелся край длинной белой рубахи, на ногах у него были красные яловые сапоги. На поясе висел меч. Тут же на камнях были сложены шлем, щит и копье.

Приветствуя князя, Пентег поднялся с камней.

— Рад тебя видеть живым, друже! — промолвил Олег, протянув руку литовцу. — Кто это?

Олег кивнул на тело, закутанное в отбеленную холстину.

— Княжна Ольга, — тихо ответил Пентег.

— Как она погибла? — поинтересовался Олег.

— С мечом в руке, — сказал Пентег. — Не пожелала бегством спасаться.

Понимая, как велико горе Пентега, и не зная, какими словами его утешить, Олег молча положил руку ему на плечо. В нем самом сидела такая же невыносимая скорбь по умершей персиянке.

Если после набега Арапши уцелел хотя бы рязанский детинец, то после Мамаева нашествия от Рязани ничего не осталось, лишь каменные храмы уныло и одиноко высятся среди черных руин.

Переплыв в насаде через Трубеж, Олег отправился в село Борки, где находится его загородный терем и куда недавно перебралась его семья, счастливо избежав печальной участи.

Олег чувствует себя выжатым, изнуренным. Ему кажется, что даже небо отвернулось от него. Ужасные картины мертвого города стоят перед Олегом, от этого никуда не деться. Олега невольно посещает мысль: «Хорошо бы умереть. Теперь все равно». По пути в Борки Олег пришпоривает коня и намеренно уходит галопом далеко вперед, подальше от своей свиты. Олега колотит нервная дрожь. Ему не хватает воздуха, грудь разрывает, плечи вздрагивают от рыданий.

«Я ничтожен и слаб. Судьба смеется надо мной! — думает Олег, вспоминая горькие упреки Клыча Савельича. — Господь от меня отвернулся! Лучший исход для меня — это смерть в сече! Я снова втоптан в грязь гнусными татарами на радость Дмитрию! Как мне отомстить Мамаю, коль я во сто крат его слабее! Каким образом?..»

Конь под Олегом летит галопом. Теплые струи воздуха осушают слезы на глазах и щеках князя. В Борках Олега встречают уцелевшие рязанские воеводы. Это приводит Олега в себя. Его больше не колотит. Вместо этого наваливается равнодушие.

В тереме уже накрыт стол. Евфросинья со слезами бросается на шею Олегу. Ей уже почти все известно, размах бедствия приводит Евфросинью в глубокое отчаяние. Страшась татар, она уговаривает Олега бежать в Коломну. Там безопаснее, московская рать защитит их.

Успокаивая Евфросинью, Олег хмурится. И в своем бедственном положении Олег не желает склонять голову перед Дмитрием, просить его о помощи. Уж лучше смерть!

За ужином Олег молчалив и угрюм, кусок не идет ему в горло. Евфросинья продолжает что-то говорить Олегу, на чем-то настаивая. Олег взирает на супругу невидящим взглядом. Евфросинья хочет увезти детей в Солотченскую обитель. Олег не противится этому, пусть едут, до затерянной в лесах реки Солотчи татары вряд ли доберутся.

Перед тем, как лечь спать, Олег собирает воевод. Ему надо знать, какие еще города опустошены ордынцами, много ли деревень сожжено врагами, сколько ратников наберется на данный день и час под рязанскими стягами. Выясняется, что татары взяли также Пронск, Ижеславль и Белгород. Продвигаясь к Рязани вдоль реки Прони, степняки обратили в пепел все села на своем пути. В рати рязанской не наберется и двух тысяч воинов. Упавшие духом воеводы в один голос не советовали Олегу вступать в сечу с татарами где бы то ни было. «Урон в людях и без того очень велик, княже, — молвили воеводы. — Мамаева орда все едино откатится обратно в Степь не завтра, так через неделю. Войско нам понадобится, дабы сохранить Рязанское княжество от развала. Соседи наши — князья муромские и мещерские — могут воспользоваться нашей бедой, чтобы урвать себе часть наших земель».

Распустив воевод, Олег лег спать. Длинный июньский день, догорая, угасал у дальней кромки лесистого горизонта.

Олег в эту ночь спал тяжело. У него вдруг разболелись старые раны, он стонал и просыпался. Пил воду, мучимый духотой и жаждой, снова валился на ложе. Но едва Олег смыкал воспаленные веки, как все пережитое им за прошедший день опять наваливалось на него. В горячечном забытьи Олег снова и снова видел себя бредущим по развалинам, оставшимся от Рязани. Вот Олег натыкается на мертвого боярина Громобоя, изрубленного татарскими саблями. Вот мимо Олега проносят на перекрещенных копьях бездыханное тело огнищанина Увара с отрубленной правой рукой. Вот в свежевырытую могилу опускают прах княжны Ольги, завернутый в грубое полотно. Глядя на рыдающего Пентега, Олег сам не в силах удержаться от слез…

Едва занялась заря нового дня, Олег был уже на ногах. Глаза у князя красные от недосыпания, лицо усталое, но голос звучит твердо и властно. Олег собирает свою семью в дорогу, ему будет спокойнее, если его дети переждут беду в Солотченском монастыре. Воеводы намекают Олегу, мол, неплохо бы и ему самому где-нибудь укрыться до поры до времени. Мамаева орда стоит под Зарайском, а это недалеко от села Борки. Олег сердито цыкает на своих приближенных, затыкая им рот. Олегу было важно, чтобы уцелевшие рязанцы видели его возле пепелищ, при погребении павших ратников, среди беженцев, наводнивших Борки и ближние к ним деревни, куда татары не дошли. Пусть все видят, и бояре, и смерды, что Олег не падает духом, что и в дни тяжкого бедствия он вместе со своим народом. Кто, как не Олег, вдохнет в людей, потерявших жилье и близких, надежду на возрождение многострадальной Рязани!

Разорив Зарайск, Мамаева орда подошла к окской переправе неподалеку от Коломны. Простояв на правом берегу Оки три дня, татары двинулись на юг, к верховьям Дона. Мамай не решился перейти через Оку, поскольку на противоположном берегу в полной боевой готовности стояли московские полки. Мамай привык действовать наверняка, он не хотел повторить ошибку Бегича.

И вот Олег опять объят хлопотами по восстановлению своего стольного града. Он заново переживает все то, что свалилось на него после набега Арапши полтора года тому назад. Только на этот раз картина разрушений в Рязани намного плачевнее.

Первым протянул Олегу руку помощи серпуховской князь, приславший ему обоз с хлебом. Затем из Серпухова прибыл к Олегу посол, вручивший ему шкатулку, полную серебряных монет.

Владимир Андреевич через своего посланца поинтересовался у Олега Ивановича, в чем у того наибольшая нужда, обещая оказать ему любую поддержку.

Видя, как недружелюбно встречает Олег посла из Серпухова, Клыч Савельич не удержался от упреков.

— Не дело это, княже, собачиться с соседями и родственниками, сидя на пепелище, — сказал боярин, отведя Олега в сторонку. — Нам сейчас любая подмога во благо. Владимир Андреевич всегда был к тебе дружелюбен. Будь же благоразумен и поступай по-христиански! На телеге обид и злопыхательства далеко не уедешь! За спиной у Владимира Андреевича стоит московский князь, овеянный славой побед и обладающий несокрушимыми полками. Это тоже надо разуметь, княже. — Клыч Савельич встряхнул Олега за руку. — Пора начать сближение с Дмитрием! Без союза с Москвой нам одним против татар не выстоять!

Олег досадливым жестом высвободил свою руку из цепких пальцев Клыча Савельича и раздраженно обронил:

— Опять старую песню запел, боярин. Как тебе не терпится надеть на мою шею московский хомут! Иль не ведома тебе участь тверского князя, печальная судьба ярославских и костромских князей! Ратной славы и у меня хватает. Иль забыл ты, боярин, кто разбил Тагая и Арапшу!..

— Не обманывай сам себя, княже, — нахмурился Клыч Савельич. — Ныне Мамай с огнем и мечом прошелся по твоему княжеству. А на земли московского князя Мамай не пошел. Почему? Рати московской Мамай убоялся, ибо победа Дмитрия на Воже еще у всех на слуху. Слава сей победы долго будет греметь на Руси и в Орде!..

— А рязанцам-то какой прок от победы Дмитрия над Бегичем? — сердито проговорил Олег. — У нас от чужой славы на спине соль… Мамай ведь пришел на нашу землю, желая отомстить за поражение Бегича.

Глава тринадцатая

«Было прошлое, и будущее будет!»

Наступила золотая осень. Рязань понемногу отстраивалась. Смерды с утра до вечера подвозили на лошадях бревна из окрестных лесов. По реке Трубеж тянулись длинные плоты из сцепленных воедино сосновых, буковых, березовых и дубовых стволов, очищенных от веток. На плотах стояли сплавщики леса с длинными шестами в руках, орудуя которыми, они не позволяли плотам сесть на мель или приткнуться ненароком к берегу. Плоты были прицеплены длинными тросами к насадам, которые шли на веслах, преодолевая течение реки.

Большие груды бревен лежали на низком песчаном берегу неподалеку от речной пристани. Сюда причаливали плоты, здесь бревна вытягивали из реки на сушу для просушки. Над этим трудились с рассвета до заката множество княжеских и боярских холопов.

Хотя жизнь в Рязани постепенно налаживалась, все же немало горожан продолжали прозябать в нищете, ютясь в шалашах и душных землянках. Мужских рук не хватало, а женские и детские руки не всегда справлялись там, где требовалась физическая сила и ремесленное мастерство.

В бедственном положении пребывали рязанские бояре и купцы, лишившиеся почти всех своих богатств и припасов. Те из бояр, у кого уцелели загородные подворья, считались счастливчиками. У них, по крайней мере, не было хлопот с поиском крыши над головой. Большинство же знатных рязанцев были вынуждены проживать в деревенских курных избах, потеснив семьи смердов, которые вдруг оказались богаче своих господ.

Боярин Клыч Савельич со своей женой и овдовевшей дочерью устроили себе жилье в старой, вытащенной на берег ладье. Прикрыв досками и парусиной ветхую палубу судна и затыкав мхом щели в бортах, семья Клыча Савельича, по крайней мере, имела укрытие от дождя и ветра. Днем в подпалубном помещении ладьи было нестерпимо жарко, а по ночам там держалась невыносимая духота. Поэтому Клыч Савельич был рад любому пасмурному и дождливому деньку.

Однажды в гости к Клычу Савельичу пожаловали бояре Собирад и Агап Бровка. Клыч Савельич встретил их, сидя на корме судна под полотняным навесом. В последнее время у Клыча Савельича стали болеть и опухать ноги. Лекари посоветовали ему держать больные ноги в горячей воде, настоянной на крапиве и клевере. Вот и в этот вечер, перед тем, как лечь спать, Клыч Савельич прогревал ноги в ушате с горячим целебным настоем.

Поздние гости, поднявшиеся по скрипучим дощатым сходням на палубу ладьи, поздоровались с Клычом Савельичем. При этом Собирад участливо проговорил:

— Что, брат, опять боли в ногах мучают?

— И не говори, друже, — отозвался Клыч Савелич. — Кое-как ноги переставляю, с палкой хожу. По ночам не сплю, маюсь, как баба беременная.

— Лекари-то что молвят? — поинтересовался Агап Бровка, присев на низкую скамейку.

— А то и молвят, что старость ко мне пришла и хвори с собой принесла, — проворчал Клыч Савельич. — Мол, никуда от этого не деться. Кому-то на роду написано под старость глохнуть, кому-то слепнуть, а у иных ноги отнимаются.

— Какой же ты старик, тебе же семьдесят еще не стукнуло! — сказал Собирад, желая взбодрить Клыча Савельича. — У тебя и волосы почти не поседели, брат. И станом ты прям, как ясень. Бог даст, оклемаешься!

Клыч Савельич лишь досадливо махнул рукой, показав этим жестом, что от лекарей проку мало, а на помощь Господа он и вовсе не рассчитывает.

— Мы пришли к тебе вот по какому делу, брат, — доверительным тоном заговорил Агап Бровка. — У князя нашего разум помутился от гордыни и неприязни к Дмитрию Ивановичу. Князь козельский и князь серпуховской прислали Олегу деньги на возрождение Рязани из пепла, токмо сие серебро тратится неразумно.

— Вот именно! — с негодованием в голосе вставил Собирад. — На месте своего сгоревшего деревянного терема Олег начал возводить каменный дворец. Камень на строительство приходится везти издалека сначала по реке, потом сухим путем на лошадях. Уйма рабочих рук на это дело брошено! Куча деньжищ уходит туда же! Уже осень на дворе, скоро белые мухи полетят, а в Рязани каждая вторая семья теплого добротного жилья не имеет.

— Вот, ты — имовитый муж, а живешь в ветхом насаде, словно приблудный чужеземец, — продолжил Агап Бровка, легонько похлопав Клыча Савельича по колену. — У меня до сих пор своего дома нету, Собирад тоже в шалаше прозябает, а ведь и мы с ним — не последние люди в Рязани. Олег заявляет, мол, московский князь живет в деревянном тереме, а я буду жить в каменном дворце! Это ли не глупость? Это ли не бессмысленное бахвальство?

— Верные слова! — вновь вставил Собирад. — Образумить нужно Олега, иначе пол-Рязани будет зимовать в землянках, с горечью и злобой взирая на княжеские каменные хоромы. Нас Олег слушать не желает, брат. — Собирад заглянул в глаза Клычу Савельичу. — Ты же более красноречив, поговорил бы ты с Олегом. К твоим словам Олег чаще прислушивается.

— Полно, братья, — хмуро промолвил Клыч Савельич. — Я у Олега бываю чаще в немилости, нежели кто-либо другой из бояр. Олег недолюбливает меня за мою приязнь к московскому князю. Всем это ведомо. Не смогу я отговорить Олега от его затеи, тем более что дворец каменный уже наполовину возведен.

— Так ведь кроме дворца Олег задумал все воротные башни Рязани тоже из камня строить, — с раздражением воскликнул Агап Бровка. — Олег послал людей за опытными каменщиками в Смоленск и Псков. Он говорит, пусть в Москве стены из камня, а у меня в Рязани хотя бы башни будут каменные.

— Причем Олег желает соорудить свои башни непременно выше московских башен! — сердито фыркнул Собирад. — А где взять денег на все это? Псковские зодчие задаром трудиться не станут! Княжеская казна уже почти пуста, у нас — имовитых вельмож — за душой ни гроша! Козельский князь дважды раскошеливаться для Олега не будет, а серпуховской князь и подавно!

— Как ни поверни, всюду клин, — тяжело вздохнул Агап Бровка. — Выручай, брат. Поговори с Олегом. Растолкуй ему, что не ко времени он затеял все это каменное зодчество!

— Хорошо, други, — безрадостным голосом сказал Клыч Савельич, бултыхая ногами в ушате с травяным настоем. — Так и быть, завтра я наведаюсь к Олегу. Поговорю с ним.

* * *

Эмир Тургун, в свое время служивший Араб-Шаху, после гибели последнего в битве с рязанцами переметнулся к Мамаю. Собственно, выбор у эмира Тургуна был невелик. Возвращаться в Синюю Орду ему было не с руки, ибо там правил враждебный ему Урус-хан. Хаджи-Черкес, утвердившийся в Ас-Тархане, был разбит Мамаем. Сидевший в Булгаре ордынский царевич Хасан тягаться с Мамаем тоже не мог, поэтому откупался от него дарами. Формально Тургун присягнул на верность золотоордынскому хану Мухаммеду-Булаку, но по существу он находился в подчинении у Мамая, выполняя все его приказы.

По воле Мамая эмир Тургун приехал в Рязань дождливой осенней порой как посол Золотой Орды.

Олег встречал ордынского посла со всем почетом в каменных палатах своего недостроенного дворца. По такому случаю Олег повелел своим приближенным явиться в тронный зал в своих лучших одеждах, нацепив на себя все имеющиеся золотые украшения. Сам Олег нарядился в длинную греческую тунику-далматику пурпурного цвета с короткими широкими рукавами, подпоясанную золотым поясом и украшенную роскошной вышивкой из золотых ниток. Плащ на Олеге был фиолетового цвета из тяжелой шелковой ткани с орнаментом в виде диковинных птиц. На ногах у Олега были красные сапоги из мягкой кожи, с серебряными бляшками. Голову Олега венчала роскошная золотая корона, украшенная драгоценными каменьями и крошечными образками с ликами святых угодников. С двух сторон, обрамляя лицо князя, с короны свешивались длинные подвески в виде продолговатых золотых желудей, сцепленных друг с другом по четыре с каждой стороны. На груди Олега лежало массивное золотое украшение-бармы в виде медальонов, украшенных зернью, прикрепленных к гибкой золотой пластине с вычеканенным на ней тонким узором.

Трон, на котором восседал Олег, был сработан рязанскими умельцами из бука и кипариса, с медными подлокотниками в виде бегущих пардусов. Широкая спинка трона была украшена резными фигурами львов с оскаленными пастями.

Ордынский посол, вступив в тронный зал, с изумлением открыл рот при виде роскошного чертога с высоким сводчатым потолком, со множеством узких окон, забранных разноцветными стеклами, с мозаичным каменным полом. Свита рязанского князя, сидящая на скамьях вдоль стен, красовалась в длинных кафтанах и опашнях из парчи и алтабаса, блистая золотыми перстнями и ожерельями.

Отвесив поклон сидящему на небольшом возвышении Олегу, эмир Тургун заговорил с ним по-татарски, придав своему скуластому узкоглазому лицу надменное выражение. Тургун передал рязанскому князю устное послание Мамая.

Из этого послания следовало, что Мамай собирает войска для похода на Москву, предлагая Олегу примкнуть к нему, как это уже сделал литовский князь Ягайло.

— Мамай давно уже грозится разорить Москву, — мрачно сказал Олег, выслушав посла, — а сам не смеет перейти Оку, опустошая мои земли. Я ведь заключил союз с Мамаем. Разве так поступают с союзниками?

Тургун принялся винить Олега в том, что Мамай опустошил его владения. Дружина пронского князя, зависимого от Олега, участвовала в битве на Воже в составе рати московского князя. Мало того, сын пронского князя в той сече пленил Мамаева племянника Акбугу. Мамай был сильно этим рассержен, вот почему он решил наказать рязанского князя.

Олег, продолжая хмурить брови, напомнил послу, что благодаря его посредничеству Акбуга получил свободу и смог вернуться в Сарай. Почему Мамай не учитывает этого? К тому же пронский князь выступил против Бегича вопреки запрету Олега.

— Этого зловредного князя уже нет в живых, — добавил при этом Олег. — Пусть Мамай узнает об этом.

— О, для Мамая это будет приятное известие! — расплылся в улыбке желтолицый Тургун.

Олег не стал в присутствии своих бояр обсуждать с ордынским послом условия нового соглашения с Мамаем, поскольку большинство рязанских вельмож были настроены крайне враждебно к любому сближению своего князя с Ордой. Олег встретился с Тургуном за трапезой, вызнав у того, каким войском уже располагает Мамай и какие военные силы он намеревается в скором будущем двинуть на Москву. Захмелевший Тургун выболтал Олегу все, о чем ему было можно говорить и о чем нельзя.

В беседе с Тургуном Олег изобразил себя непримиримым врагом московского князя, против которого он-де готов поднять свои полки по первому зову Мамая. Простоватый Тургун не смог распознать искусное притворство Олега, приняв его заверения в преданности Мамаю за чистую монету.

Тревога была в сердцах людей, увидевших группу конных татар на улицах Рязани, повсюду носивших следы недавнего запустения. Тревогой был объят и Клыч Савельич, кое-как доковылявший на своих больных ногах до каменного княжеского дворца, пахнущего свежей известью и толченым мелом. Клычу Савельичу тоже стало известно о посольстве из Орды.

Позабыв о первоначальной цели своего визита, Клыч Савельич заговорил с Олегом о том, что ныне было на уме у каждого из рязанцев.

— Не о союзе с Мамаем надо помышлять, княже, но о том, как сокрушить Орду общими усилиями русских князей. Слава богу, есть на Руси вождь, готовый возглавить борьбу с нехристями до полной победы! Протяни же руку дружбы московскому князю! Это и станет началом возрождения Рязани.

— Не беспокойся, боярин, на союз с Мамаем я больше не пойду, — сказал Олег, с нескрываемым беспокойством оглядывая Клыча Савельича. — Присядь, а то ноги тебя еле держат. Зачем ты пришел? Сидел бы дома!

— Разве можно назвать домом ту жалкую ладью, где я мыкаюсь с женой и дочерью, — невесело усмехнулся Клыч Савельич, опустившись на стул. — А на новый дом у меня нет денег. Слуг у меня тоже нет, их всех татары в полон угнали.

— Мною уже отдано распоряжение плотникам, — промолвил Олег, усевшись на другой стул. — Скоро у тебя, друже, будет новый терем на месте сгоревшего. Отсыплю я тебе и серебра, чтоб семья твоя была сыта и одета.

— Благодарю, князь, — растроганно проговорил Клыч Савельич. — Однако в Рязани полно людей, кои нуждаются в жилье и пропитании более моего.

— Знаю, боярин, — нахмурился Олег. — Но помочь всем и сразу мне не по силам. Ведь и твой обожаемый Дмитрий далеко не сразу заново отстроил Москву, сгоревшую дотла при сильнейшем пожаре четырнадцать лет тому назад.

Поговорив по душам с Олегом, Клыч Савельич покинул княжеский дворец с чувством радостного воодушевления. Ему было отрадно видеть и сознавать, что в помыслах Олега произошла разительная перемена. Олег был настроен на то, чтобы отомстить Мамаю за недавнее разорение Рязанского княжества. И для осуществления этой мести Олег был готов пойти на сближение с московским князем.

Ковыляя по улице, усыпанной опилками и древесной стружкой, мимо недостроенных теремов и бревенчатых срубов, Клыч Савельич неожиданно столкнулся с боярином Собирадом. Тот мигом догадался, откуда идет Клыч Савельич, поэтому с нетерпением спросил:

— Повидался ли ты с князем, друже?

— Было дело, — улыбаясь, закивал головой Клыч Савельич. — Вот, перемолвился я с князем, и сразу сил у меня прибавилось. Ей-богу!

— Стало быть, убедил ты князя прекратить каменное строительство? — тоже заулыбался Собирад.

— Нет, не убедил, — ответил Клыч Савельич, устало опираясь на палку. — Я думаю, пусть князь возводит в Рязани башни и терема из камня, коль ему этого хочется. Рязань от этого хуже не станет. — Чуть помолчав, Клыч Савельич со значением добавил: — Не это ныне самое важное, друг мой.

— А что? — насторожился Собирад, чуть сдвинув на затылок свою парчовую шапку с меховой опушкой. — Что теперь важнее?

— Князь наш, наконец-то, прозрел и ступил на путь истинный и спасительный для Рязани, — с некой долей торжественности в голосе произнес Клыч Савельич. — А посему, друже, можно смело сказать: было прошлое и будущее будет!

Озадаченно хлопая глазами, Собирад взирал на своего собеседника, силясь вникнуть в смысл его последней фразы, которая была ему совершенно непонятна. Густые брови Собирада сначала поднялись кверху, потом сдвинулись на переносье, а его бородатое лицо слегка раскраснелось от затраченной умственной потуги, завершившейся ничем. «Похоже, у бедняги Клыча беда не токмо с ногами, но и с головой!» — со смесью жалости и досады подумал Собирад.

Глава четырнадцатая

Тайный уговор

Молодой челядинец в длинной белой рубахе расторопно подносил к свечам, установленным на бронзовых подсвечниках, горящую лучину, источавшую запах сосновой смолы. Толстые восковые свечи загорались одна за другой, озарив рыжеватым светом украшенные фресками стены небольшого зала с высоким закругленным потолком.

У низкого овального стола расположились в креслах Олег Иванович и его гость серпуховской князь Владимир Андреевич.

Запалив все свечи, челядинец с поклоном удалился, притворив за собой низкую дверь с закругленным верхом. Вместо запаха сосновой смолы в помещении теперь запахло растопленным свечным воском.

Олег пытливо вглядывался в своего гостя, который прибыл в Рязань поздним вечером и, не отдыхая с дороги, сразу пожелал переговорить с ним наедине.

— Дмитрий признателен тебе, брат, за то, что ты упредил его о ратных приготовлениях Мамая, — заговорил Владимир Андреевич, откинув со лба непослушную прядь волос. — К сожалению, Дмитрий не может сейчас вести переговоры о Лопасне, но он готов вернуться к этой тяжбе после войны с Мамаем.

— Это я уже слышал, — холодно заметил Олег. — Когда Ольгерд грозил Москве, находясь с войском в двух переходах от нее, Дмитрий тогда вел те же самые речи о Лопасне. Полагаясь на слово Дмитрия, я выступил с полками против Ольгерда. Отразив литовское нашествие, Дмитрий предал забвению свое обещание вернуть мне Лопасню.

— Согласен, брат, сей поступок не красит Дмитрия, — с печальным вздохом продолжил Владимир Андреевич. — Однако на этот раз Дмитрий сдержит свое слово. Я позабочусь об этом.

— Готов ли Дмитрий выполнить мое главное условие? — Олег пристально посмотрел гостю в глаза.

— Да, готов, — ответил Владимир Андреевич. — Московская рать встретит Мамаевы полчища возле Дона и не допустит татар к землям Рязанского княжества. Правда, у Дмитрия имеется к тебе просьба, свояк. Ягайло обещал Мамаю свою помощь в походе против Москвы. Нужно сделать так, чтобы Ягайло не соединился с Мамаем.

Олег задумчиво покачал головой, поглаживая пальцами свою короткую бородку. Его молчание длилось несколько мгновений.

Владимир Андреевич спокойно и внимательно глядел ему в лицо.

— Разве у Дмитрия не хватит сил, чтобы разбить Мамая вкупе с Ягайло? — наконец спросил Олег. — Ведь в зависимости от Москвы находится больше двадцати князей.

— Половина из этих князей спит и видит, как бы избавиться от этой зависимости, — мрачно проговорил Владимир Андреевич. — Эти злыдни токмо рады будут, коль Мамай разорит Москву. Тверской князь и вовсе может в спину Дмитрию ударить, с него станется!

— Хорошо, я постараюсь убедить Ягайлу не помогать Мамаю в войне с Москвой, — сказал Олег, откинувшись на спинку кресла. — Хотя это будет непросто.

— Прости, свояк, но Дмитрию нужна твердая уверенность, что Ягайло не примкнет к татарам, вняв твоим уговорам, — с виноватым видом пробормотал Владимир Андреевич.

— Даже так? — Брови Олега удивленно поднялись кверху, а на его устах появилась жесткая усмешка.

— Не гневайся, брат, — торопливо заговорил Владимир Андреевич. — Ведь Дмитрий всем рискует, собираясь выйти далеко в Степь навстречу Мамаю. Дмитрий согласен пойти на этот шаг ради избавления Рязанского княжества от нашествия ордынцев. Но при этом Дмитрий трезво оценивает свои силы, ему не одолеть разом Мамая и Ягайлу.

— Ладно, передай Дмитрию, что я не допущу соединения Мамаевой орды с литовцами, — решительно произнес Олег. — Даю честное слово! Надеюсь, Дмитрий не потребует у меня крестоцелования?

— Твоего слова вполне достаточно, свояк, — с видом душевного облегчения сказал Владимир Андреевич. — Можно считать, что тайный уговор между московским и рязанским князьями вступил в силу. Неплохо бы за это опрокинуть по чаше хмельного меда! — добавил Владимир Андреевич, подмигнув Олегу Ивановичу.

На другой день спозаранку Олег Иванович не смог отказать себе в удовольствии провести серпуховского князя по залам и крытым галереям своего каменного дворца. Над этим роскошным белокаменным чертогом трудились русские и греческие зодчие, поэтому в его архитектурных пропорциях гармонично слились пышный византийский стиль и строгая манера каменной кладки, присущая мастерам Северо-Восточной Руси.

— Воистину золотые руки возводили сей дворец! — восхищенно молвил Владимир Андреевич, разглядывая массивные четырехгранные колонны из известняка, неглубокие ниши в стенах, мозаичные полы и высокие арочные своды. — Где же ты набрал столь искусных зодчих, свояк?

— В разных местах, — пряча в усах самодовольную усмешку, ответил Олег Иванович. — Кого-то из ордынского рабства выкупил, кого-то из Пскова пригласил, кого-то сыскал у себя на Рязанщине…

— Сколько же деньжищ ты на это дело потратил, брат? — продолжал изумляться Владимир Андреевич. — Небось в немалые долги залез, а?

— Я с ростовщиками не связываюсь и в долг ни у кого не занимаю, — туманно проговорил Олег Иванович. — У кого власть, у того и деньги.

По случаю приезда серпуховского князя, во дворце собрались на пир рязанские бояре, пришел и местный епископ Софроний. За длинным столом с яствами епископ оказался рядом с Владимиром Андреевичем. Тот обратил внимание, что Софроний пожаловал на пиршество не в роскошной мантии-саккосе, а в грубой серой рясе, как простой монах. На шее у Софрония висел не большой серебряный крест на цепочке, а медное распятие довольно грубой отделки, прицепленное к обычной бечевке.

— Что это у тебя на рукаве белеет, владыка? — негромко обратился к Софронию Владимир Андреевич. — Вроде мука пшеничная?

— Мука и есть. — Софроний осторожно стряхнул белую мучную пыль со своего рукава на пол. — Я ведь сюда пришел прямо с мельницы, князь. Трудился я там с самого рассвета, помогая мельнику зерно молоть. Переодеваться в чистое облачение мне было некогда.

— Как же так, владыка! Не по чину тебе на мельнице спину гнуть, а где же слуги твои? — изумился Владимир Андреевич.

— Всех моих слуг гридни Олега Ивановича угнали на работы по восстановлению рязанских стен, — с тягостным вздохом проговорил Софроний. — При мне теперь никого не осталось: ни дьякона, ни псаломщика, ни келаря, ни звонаря… Во время литургии в храме мне самому приходится и свечи зажигать, и вино для причащения в потиры разливать, и молебен служить. Уборка в храме тоже теперь на мне. Да в конце каждой седьмицы мне же приходится возить на мельницу пшеницу на помол. Хорошо, монахини из близлежащего монастыря хоть в чем-то мне помогают, а то бы… — Софроний скорбно покачал своей длинной бородой. — А то хоть волком вой!

— Неужто Олег не видит, как тебе тяжко приходится, владыка? — участливо заговорил Владимир Андреевич. — Ведь ты уже не в том возрасте, чтобы трудиться не покладая рук. Хочешь, я поговорю с Олегом?

— Э, князь, пустые эти хлопоты! — Софроний досадливо поморщился, отхлебнув из кубка медовой сыты. — Игумен Севастьян уже пытался усовестить Олега, и не он один. Но все было без толку. Олег твердит одно и то же, мол, ныне всем рязанцам не сладко, коль миряне отдают все силы на возрождение Рязани, значит, и священники должны следовать их примеру. Олег и церковную десятину забирает себе в казну, и все приношения прихожан изъяты из церквей по его приказу, — понизив голос, добавил Софроний. — Худо то, что пожаловаться некому, ведь митрополит Алексей умер, а новый митрополит до сих пор так и не избран. Уже почти два года Русская Церковь существует без митрополита, такого никогда прежде не бывало!

В голосе Софрония Владимиру Андреевичу послышался упрек в адрес московского князя. Что и говорить, неуступчив Дмитрий Иванович, когда дело касается выгоды для Московского княжества. После смерти митрополита Алексея Дмитрий пожелал, чтобы сан митрополичий принял безвестный коломенский священник Митяй, поспешно переведенный в Москву и ставший архимандритом. Митяй отправился в Царьград за благословением патриарха, но неожиданно скончался в пути. Патриарх своею волей назначил митрополитом священника Пимена из свиты Митяя. Этот Пимен был известным пройдохой и плутом, поэтому Дмитрий наотрез отказался признавать его митрополитом. Теперь Пимен не смеет показаться в Москве, ожидая, чем завершится тяжба между московским князем и патриархом.

* * *

Олег ходил из угла в угол с озабоченным лицом и ерошил себе волосы. Наконец он остановился, оперся руками на стол и сказал, обращаясь к Евфросинье:

— Лада моя, собирайся в путь. Хочу поручить тебе важное дело. Надобно отговорить Ягайлу от выступления в подмогу Мамаю, который собирается этим летом воевать с Москвой.

— Кому сие надобно? — нахмурилась Евфросинья, отложив шитье и взглянув на мужа серьезными глазами.

— Мне, — ответил Олег. — И всему Рязанскому княжеству.

— Ой ли? — криво усмехнулась Евфросинья. — Думается, тут не обошлось без просьбы от московского князя. Не зря же к нам на днях приезжал Владимир Андреевич, который ходит в воле Дмитрия и выполняет все его поручения.

— Лукавить не стану, душа моя, — промолвил Олег, усевшись на скамью рядом с женой. — Дмитрий тоже заинтересован в том, чтобы союз между Мамаем и Ягайлой не сложился. Дмитрий собирается сойтись лоб в лоб с Мамаем, дабы разом покончить с ордынской зависимостью.

— Ты же хотел с помощью Мамая сокрушить Дмитрия, не забыл? — Евфросинья заглянула в глаза Олегу. — Мамай же обещал тебе вернуть земли, отнятые Москвой у Рязани.

— Бог с тобой, краса моя! — раздраженно бросил Олег. — Мамаю я более не верю, ни единому его слову! Никогда я не прощу этому псу недавнего разорения моего княжества! Своими силами я не могу отомстить Мамаю, значит, я отплачу ему московскими мечами и копьями.

— А ежели Дмитрий потерпит поражение от полчищ Мамая, что тогда? — спросила Евфросинья. — Мамай снова пройдет разором по твоим землям, мстя за то, что рязанские полки не поддержали его в сече с московлянами.

— Так и будет, коль Мамай победит, — мрачно проговорил Олег. — Потому-то я и велю тебе ехать к Ягайле, чтобы не допустить его соединения с Мамаем. У Дмитрия рать велика, он может потягаться с Мамаем на равных. Лишь бы Ягайло в стороне остался.

— Ты же знаешь, что Ягайло зол на Дмитрия, который дал приют его сводным братьям, претендующим на литовский трон, — заметила Евфросинья. — Вряд ли я смогу убедить Ягайлу не помогать Мамаю. Своими силами Ягайло не в состоянии ослабить Москву, зато вкупе с Мамаем это вполне осуществимо.

— С тобой поедут два моих боярина, оба родом из Литвы, — сказал Олег, обняв Евфросинью за плечи. — Ты их знаешь, это Троил и Гердень. Оба смышлены и речисты. Они помогут тебе в переговорах с Ягайлой.

— Когда же мне выезжать, свет мой? — безрадостным голосом поинтересовалась Евфросинья, которой казалось, что муж ее совершает грубую ошибку, предавая интересы Мамая.

— Завтра поутру, — прошептал Олег, целуя супругу в нежную щеку. — И что бы я делал без тебя, моя лебедушка.

В просторной светлице царила свежая прохлада; в открытые окна плыл теплый полуденный воздух, пропитанный майским запахом молодой листвы деревьев. В саду резвились сыновья Олега, оттуда доносились их звонкие голоса и стук сталкивающихся деревянных мечей.

Глава пятнадцатая

Акбуга

Мамай сидел на стуле под парчовым балдахином с длинными кистями. У него за спиной возвышалась глинобитная стена, выбеленная известью, в гребне стены торчали заостренные колья. Голубая тень от стены укрывала Мамая под парчовым навесом, его свиту, находившуюся тут же, грушевые и абрикосовые деревья, кусты благоухающих роз. Мамай решил встретить рязанское посольство не в ханских чертогах, а в дворцовом парке.

Скрипнула узкая деревянная калитка, ведущая с внутреннего двора. На широкой тенистой парковой дорожке показались рязанские послы, их было трое. Впереди шел боярин Брусило, хорошо знакомый Мамаю. Это он некогда доставил в Сарай отрубленную голову Араб-Шаха, желая сделать приятное Мамаю. Ныне Брусило прибыл в Сарай без подарков.

Под ногами у рязанцев, облаченных в длинные кафтаны, поскрипывает утрамбованная речная галька.

Приблизившись к Мамаю, послы сняли шапки и склонились в низком поклоне.

— Почто с пустыми руками приехал? — сердито напустился Мамай на Брусило, едва тот распрямил спину и произнес приветствие по-татарски. — Как смеет твой князь проявлять неуважение ко мне, шлет послов без подарков!

Видя гнев Мамая, нахмурили темные брови и его приближенные, разодетые в цветастые халаты, с островерхими шапками на головах. Татарские стражники слегка напружинились, опираясь на короткие копья, готовые по первому знаку Мамая ринуться на рязанцев, исхлестать их плетьми или уволочь в темницу.

Брусило смиренно склонил голову, разведя руки в стороны.

— Уж не обессудь, о великий, — с печальным вздохом произнес он, — казна нашего князя совсем оскудела. Поистратился Олег сильно, восстанавливая свои города и веси, разоренные твоим прошлогодним набегом, о всемогущий. Из руин ведь Олег поднимает Рязань и прочие грады. Нехватка у Олега не токмо в деньгах, но и в людях, и в лошадях…

— Лжешь, собака! — рявкнул Мамай, его правая рука схватилась за рукоять кинжала, засунутого за широкий узорный пояс. — Эмир Тургун прошлой осенью приезжал в Рязань с моего ведома, он своими глазами видел каменный дворец, возводимый Олегом. В тронном зале Тургун видел Олега в княжеской багрянице и в золотой короне, а также его бояр в роскошных одеждах, увешанных золотыми украшениями. Рязань уже в ту пору была наполовину отстроена заново. Почто Олег не снял золото с бояр своих, коль в казне у него пусто? Прислал бы мне свою корону в подарок, на худой конец. Иль забыл Олег, что он мой улусник? Неужто Олег гнева моего не страшится?

— В том-то и дело, о сиятельный, эта затея с дворцом каменным обошлась Олегу в кучу деньжищ! — досадливо промолвил Брусило, комкая в руках свою шапку с беличьей опушкой. — Если прошлой осенью Олеговы бояре хоть что-то имели за душой, то после голодной зимы у них не осталось ни злата, ни серебра. Олег даже свою золотую корону заложил ростовщикам, дабы расплатиться с каменщиками и зодчими.

— Зачем тогда Олег затеял постройку каменного дворца, коль не располагает необходимым денежным достатком? — сердито спросил Мамай.

— Насмотрелся Олег на роскошь ханских чертогов в Сарае, вот и восхотелось ему жить по-хански, — ответил Брусило с недовольными нотками в голосе. — Тщеславие губит Олега. Ты уж не серчай на него, о великий. Олег так рассудил, чем одаривать тебя жалкими дарами, лучше вообще не присылать даров.

Мамай помолчал, посопел своим приплюснутым носом, затем со скупой улыбкой промолвил:

— Ладно, боярин, на сей раз прощу твоего князя. Скажи, собирает ли Олег войско для войны с Москвой?

— Конечно, собирает, — поспешно закивал головой Брусило. — Олег давно мечтает расквитаться с московским князем за все свои обиды. Олег дюже зол на Дмитрия!

— Передай Олегу, боярин, что мои тумены двинутся на Москву в середине лета, — сказал Мамай. — Пусть к этому сроку Олег будет готов к войне. Малейшей задержки я ему не прощу!

— Все передам, великий хан, — пробормотал Брусило, склонив голову. Он тут же поправил сам себя, понимая, что оговорился: — То бишь, хазрат-бек.

Мамаю оговорка Брусило пришлась по душе. Он широко улыбнулся, сверкнув редкими желтыми зубами и сузив свои раскосые темные глаза.

— Скоро я стану великим ханом, боярин, — горделиво промолвил Мамай. — Я возвел Мухаммеда-Булака на ханский трон, в моей же власти и сбросить с трона это ничтожество! Это тоже передай Олегу, боярин.

В обратный путь домой Брусило и его спутники отправились вместе с Акбугой, племянником Мамая. В свите Акбуги было больше ста человек, кроме телохранителей-нукеров в ней находились также многочисленные слуги, в обязанность которых входило приготовлять кушанья своему господину, чистить его одежду, подстригать ему волосы и ногти, ухаживать за его лошадьми и многое другое. Среди прислуги Акбуги имелись даже музыканты и прорицатель.

Акбуга поехал в Рязань по приказу Мамая, получив от него поручение следить за всеми действиями Олега и постоянно торопить его со сбором войска. Мамай знал, что Акбуга благоволит к Олегу, который в свое время выкупил его из плена. «Дружелюбие Акбуги не вызовет неприязни к нему со стороны Олега, — рассудил Мамай, — хотя мой племянник, по сути дела, станет соглядатаем при рязанском князе». Подозрительный от природы, Мамай полностью никому не доверял, даже собственным сыновьям. Из опасения, как бы Олег не затеял что-нибудь у него за спиной, Мамай и отправил в Рязань племянника Акбугу.

* * *

— Зачем ты притащил из Сарая Мамаева племянника? — сердито выговаривал Олег боярину Брусило. — Неужто не мог убедить Мамая не слать Акбугу в Рязань? Наплел бы Мамаю, что у нас тут чума или мор, что сидим на пепелище, перебиваясь с хлеба на квас. Не мне тебя учить, боярин! Я теперь шагу ступить не могу без надзора Акбуги! Этот стервец узкоглазый всюду сует свой нос! Ко мне послы из Москвы могут нагрянуть, как и где я их стану встречать, ежели Акбуга липнет ко мне, как репей! Чего чешешь голову, боярин?

— Мамай был рассержен на тебя, княже, за то, что не почтил ты его пышными дарами, — молвил в ответ Брусило. — Не мог я наговаривать Мамаю про мор и пепелище в Рязани, ибо эмир Тургун успел побывать у нас прошлой осенью и видел твой каменный дворец и то, как быстро Рязань из руин поднимается. Мамай, чай, не глупец набитый, он живо заподозрил неладное. Потому-то Мамай и повесил Акбугу тебе на шею, княже, поскольку хочет разнюхать, не ведешь ли ты двойную игру.

— Так ты говоришь, Мамай намерен разделаться с Мухаммедом-Булаком, дабы самому занять ханский трон. — Олег пристально взглянул в глаза Брусило. — Как думаешь, темнит Мамай иль откровенность его все же похожа на правду?

— Судя по настроению Мамая, затевает он что-то грандиозное, княже, — сказал Брусило, задумчиво покачав бородой. — Судя по тому множеству войск, собранных близ Сарая, Мамай собирается опустошить Русь, как некогда Батый ее разорил. Заодно, видимо, Мамай вознамерился стать истинным властелином Золотой Орды. Ведь не пристало покорителю Руси кланяться какому-то Мухаммеду-Булаку, этой жалкой кукле на троне.

— Коль над Русью взметнется большой пожар, как во времена Батыя, то сей пожарище и Рязань опалит, как пить дать, — промолвил Олег. — Ежели Дмитрий победит Мамая, тогда и Рязань вздохнет свободно. Вот что, боярин, собирайся в путь! — Олег подошел к Брусило, сидящему на стуле, и положил свою тяжелую руку ему на плечо. — В Москву поедешь, перескажешь Дмитрию все, что повидал в Сарае, а также все услышанное от Мамая.

— Как же так, княже? — растерялся Брусило. — Я ведь токмо вчера из Орды приехал, еще и не отдохнул толком.

— Некогда отдыхать, боярин! — сурово проговорил Олег, отходя к столу, на котором были разложены бумаги и письменные принадлежности. — Сейчас я напишу послание Дмитрию, передашь сие письмо ему прямо в руки. В случае какой-нибудь напасти непредвиденной письмецо сие ты должен уничтожить. Уразумел?

— Уразумел, княже, — уныло обронил Брусило, глядя на то, как Олег быстро водит гусиным пером по листу бумаги, раз за разом макая его острие в медную чернильницу.

«Зачем мне в Москву тащиться? Пусть бы ехал к Дмитрию Клыч Савельич, это дело как раз по нему», — с досадой подумал Брусило, но вслух ничего не сказал.

Спорить с Олегом Брусило не привык.

Отъезд Брусило в Москву Олег обставил так, будто тот едет в Козельск к тамошнему князю. Акбуге Олег сказал, что имеет намерение привлечь козельского князя к походу против князя московского. Ничего не подозревающий Акбуга одобрил этот замысел Олега.

Среди повседневных забот Олег неизменно находил время, чтобы почитать летописный свод, над которым трудился Кашафеддин, уже в совершенстве овладевший славянской грамотой.

Так было и в это июньское утро.

Сидя в своей теремной библиотеке, Олег просматривал исписанные листы плотной желтоватой бумаги, которые стопкой лежали перед ним на столе. Кашафеддин описывал не только деяния самого Олега, но также жизнь и дела Олегова отца, деда и прадеда. Олег собрал около двух десятков летописей, написанных монахами в монастырях. Какие-то из этих трудов были написаны совсем недавно, какие-то больше ста лет тому назад. В них излагались события со времен Батыева нашествия и до настоящего времени с оглядкой на ту княжескую династию, под чьим покровительством находился тот или иной монастырь. Летописцы в своих хрониках прославляли либо князей московских, либо князей тверских, либо князей суздальских… На долю князей рязанских выпадало совсем немного ратной славы и прочих громких заслуг, словно не их земли чаще всего разоряли татары, словно не на Рязанщине пролилось больше всего русской крови за все годы ордынского ига.

Олег повелел Кашафеддину описать в своей летописи, в каких тяжелых условиях существует и выживает Рязанское княжество со времен Батыя и до нынешних дней. Читая труды других летописцев, Кашафеддин брал оттуда любые упоминания о рязанских князьях, выстраивая стародавнюю и нынешнюю историю Рязанского княжества.

Слог Кашафеддина нравился Олегу своей глубиной и проникновенностью, в нем не было сухого изложения событий, порой в очень краткой форме, как в других хрониках. Вот и на этот раз Олег, бегло пробежав глазами одно место в летописи Кашафеддина, перечитал его вновь, уже вдумчиво и не спеша. Этот летописный отрывок гласил: «В пору ордынского ига единственным источником надежды для рязанцев было неумирающее мужество. Окраинное положение Рязанского княжества оборачивалось для живущих здесь русичей непрерывными набегами степняков, разрушающих села и города. В хаосе межкняжеских междоусобиц на Рязань постоянно напирали ее северные соседи: Московское, Владимирское и Муромское княжества. Когда князья старались одолеть друг друга, когда приходила чума, выкашивая людей тысячами, когда вновь и вновь рязанцы умирали под татарскими саблями — мужество продолжало жить среди них. Мужество оставалось для рязанцев единственным просветом в долине мрака…»

Откинувшись на высокую спинку стула, Олег задумался, глядя на узкое закругленное вверху окно, утонувшее в толще каменной стены. Горячие солнечные лучи, проливаясь в помещение через оконное стекло, золотили медную чернильницу, чашу с недопитым квасом, бронзовый поднос на краю стола. Олег размышлял над тем, что мужество его предков сохранило Рязанское княжество независимым среди прочих русских княжеств. Однако ни мужество, ни стойкость в череде неизбежных опасностей не позволили Олеговым предкам возвысить Рязань над Суздалем или над Москвой. Прикрываясь Рязанью от татарских набегов, Москва, Суздаль и Тверь обрели могущество, постоянно затевая дележ русских земель. Рязань в этом дележе никогда участия не принимала, более того, рязанцы теряли свои земли под натиском московлян.

Москва стремительно усиливается и богатеет, Рязань же хиреет и слабеет. Как ни горько это сознавать Олегу, но от этого никуда не деться. И все же Олег не теряет надежды вернуть рязанские земли, некогда захваченные Москвой. Олег уповает на негласный уговор с Дмитрием, по которому московский князь обещает возвратить ему Лопасню, если рязанские полки не присоединятся к Мамаю. И если Олег отговорит Ягайлу от союза с Мамаем.

Течение мыслей Олега было прервано появлением слуги, сообщившего о приезде боярина Троила с письмом от Ягайлы. Олег невольно вздрогнул, взглянув на челядинца. Он только что думал об Ягайле, о его коварном нраве, о том, как будут трудны переговоры его послов с литовским князем.

— Приведи Троила сюда, — повелел Олег челядинцу, — да так, чтоб татары из свиты Акбуги не приметили.

Челядинец понимающе кивнул и бесшумно исчез за дверью.

По сумрачному лицу Троила Олег догадался, что его попытка отговорить литовского князя от союза с Мамаем не удалась. Развернув письмо Ягайлы, Олег нахмурился. В своем послании Ягайло упрекал Олега в недомыслии, в том, что он сам упускает прекрасную возможность сполна расквитаться с московским князем, а также пытается поссорить с Мамаем его, Ягайлу. Но, слава господу, у Ягайлы своя голова на плечах, поэтому он вступит в войну с Москвой на стороне Мамая, могущество которого неоспоримо. В конце письма Ягайло напустился на Олега с упреками. Мол, мелочные обиды и неразумная гордыня толкают Олега на путь бедствий и горьких сожалений. Олег с огнем играет, строя козни за спиной у Мамая. Главный враг Олега вовсе не Мамай, но московский князь!

Олег швырнул бумажный свиток на пол и молча стиснул зубы.

«Мамай выжег половину моего княжества в прошлом году, а Ягайло считает мое желание отомстить ордынцам «мелочной обидой», — раздраженно подумал он. — А мое намерение вырваться из-под гнета Орды, опираясь на московскую рать, Ягайло называет «неразумной гордыней». Сивый мерин!»

Во время встречи с Ягайлой много лет тому назад Олег обратил внимание на льняной цвет его волос и на крупные зубы, почти как у лошади.

Боярин Троил, светловолосый и голубоглазый, поведал Олегу, как проходили переговоры с Ягайлой, как вела себя Евфросинья, пытаясь уговорить Ягайлу последовать совету ее супруга.

— Ягайло уперся, как бык, твердя, что союз с Мамаем ему выгоден на данное время, — молвил Троил. — Ягайло жаждет сделать то, чего так и не смог осуществить его покойный отец — разорить Москву. Ягайло убежден, что литовцы вкупе с Мамаем и рязанскими полками одолеют московского князя.

— Ягайло прав, — проворчал Олег, — против столь мощной рати Дмитрию не устоять. Ягайло рассчитывает отнять у московского князя Ржеву, Можайск и Верею, хочет оседлать волжский и клязьменский речные пути, стервец. Далеко зрит Ягайло, на многое замахивается! Весь в отца, в Ольгерда! И Мамай ему нужен до поры до времени, это ясно, как божий день.

— Может, прав Ягайло, княже? — промолвил Троил. — Союз с Мамаем для Рязани выгоднее, чем сближение с московским князем.

— Ты прошлый год вспомни, боярин, — резко сказал Олег. — Вспомни пожарища, обгорелые трупы, вдов и сирот… Вот она, выгода от союза с Мамаем! Не верю я больше этому псу. Бог даст, Дмитрий разобьет Мамая. — Олег помолчал и упрямо произнес: — Я новое письмо Ягайле напишу. Все едино не допущу его союза с Мамаем!

В дорогу до Вильно опять отправился Троил с ответом Олега на письмо Ягайлы. Вместе с Троилом в Вильно поехал гридень Пентег, которому было поручено Олегом изображать из себя бывшего слугу хана Мухаммеда-Булака, якобы сбежавшего из Сарая. Пентегу предстояло убедить Ягайлу, будто его бегство из Орды связано с тем, что ему случайно стали известны кое-какие потаенные замыслы Мамая. По этим замыслам, Мамай собирается убить Мухаммеда-Булака, чтобы самому стать ханом. И еще, Мамай после победы над московским князем намерен прикончить Олега и Ягайлу.

Олег, зная, что Ягайло по натуре трусоват и подозрителен, надеялся через Пентега внушить ему недоверие к Мамаю.

* * *

Далеко не все рязанские бояре одобряли замысел Олега по вбиванию клина между Мамаем и Ягайло. Кое-кто из бояр прямо говорили Олегу, мол, самое верное для рязанцев — это всячески помогать Мамаю против Дмитрия, а не наоборот. Запевалами в этом хоре недовольных голосов выступали Собирад и Агап Бровка.

На совете, состоявшемся в середине июля, эти двое яростнее всех прочих своих сторонников наседали на Олега, желая убедить его не строить козней против Мамая.

Несколько дней тому назад Акбуга со своей свитой перебрались из Рязани в загородное княжеское село Ольжичи. Акбуге надоело сидеть в тесном городе, замкнутом в кольце бревенчатых стен, ему захотелось промчаться верхом на коне по привольным лугам, насладиться соколиной охотой, ощутить на лице вольный ветер, напоенный густым запахом сочных трав. Олег не стал удерживать Акбугу, он был только рад его отъезду из Рязани.

Впервые с начала лета рязанские бояре и их князь смогли собраться на совет и поспорить от души, обсуждая свои насущные заботы. В отсутствие татарских соглядатаев рязанские вельможи могли позволить себе покричать до хрипоты, отстаивая свою точку зрения. Напор на Олега тех его советников, которые горой стояли за союз с Мамаем, был подобен огромной штормовой волне.

— Всем присутствующим здесь ясно, что Мамай приложит все усилия, дабы собрать несметное воинство для похода на Москву, ведь ему надо будет сокрушить Дмитрия одним ударом, не затягивая поход до глубокой осени, — разглагольствовал Агап Бровка, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, дабы видеть лица всех бояр, собравшихся в княжеской гриднице. — Дмитрий при всем желании не сможет превзойти Мамая численностью своей рати, а ведь он собирается потягаться с ордынцами в открытом поле. То есть неразумный Дмитрий сам толкает голову в петлю! Ведь если Ягайло соединится с Мамаем, а это так и произойдет, то участь Дмитрия будет решена. Татары и литовцы просто задавят московлян и их союзников числом!

Далее Агап Бровка молвил, что Олег сам рубит сук, на котором сидит. Если до Мамая дойдет то, что Олег тайно сносится с московским князем, желая ему победы над Ордой, тогда Мамаева конница подвергнет Рязанское княжество новому разорению.

— А теперь подумай, княже, хватит ли у нас средств, дабы снова восстановить Рязань? — Агап Бровка повернулся к Олегу. — Твоя казна почти пуста, да и мы, лепшие рязанские люди, ныне почти нищие. Не время сейчас играть в благородство, княже. Не нужно пытаться помогать Дмитрию, который уже обречен на поражение.

В том же духе вел свои речи боярин Собирад, который напомнил собравшимся о дурных предзнаменованиях, свидетельствующих о грядущем разорении Москвы Мамаем.

— Братья, все вы знаете, что недавно случилось в Коломне, — молвил Собирад трагическим голосом, — там обрушился уже почти достроенный каменный соборный храм. Сей храм был заложен Дмитрием, и размерами он превосходил все каменные церкви в Москве. Сие есть божественный знак, братья. Сам Господь предрекает Дмитрию скорое падение и гибель.

Затем Собирад упомянул об иконе Богородицы, подаренной Дмитрием Спасскому монастырю, мол, эта икона вдруг сама собой раскололась пополам. Это тоже не предвещает Дмитрию ничего хорошего.

Речь Олега, пытавшегося убедить своих приближенных в том, что без союза с Москвой Рязани не избавиться от ордынской зависимости, то и дело прерывалась сердитыми репликами бояр, пребывающих под впечатлением от сказанного Собирадом и Агапом Бровкой. Олег в гневе даже накричал на наиболее дерзких вельмож, которые в глаза говорили ему, что они не собираются расхлебывать кашу, которую он заваривает. Мол, у них еще не высохли слезы по убитым родственникам и по угнанным в неволю сестрам и дочерям после прошлогоднего Мамаева нашествия.

Рассерженный Олег собрался было распустить совет, но тут в гридницу ворвался дружинник Перфил в запыленном кафтане, с усталым обветренным лицом. Было видно, что Перфилу пришлось долго скакать верхом.

Среди воцарившейся мертвой тишины Перфил взволнованным, чуть хрипловатым голосом сообщил Олегу и боярам, что Акбуга и его свита перебиты дружиной Владимира Даниловича, Олегова зятя. Оказалось, что выехавший на охоту Акбуга забрался во владения пронского князя, где татары учинили бесчинство в одной из деревень, убив тамошнего старосту и надругавшись над его юными дочерьми. Прознавший об этом Владимир Данилович мигом посадил свою дружину на коней, настиг татар и перебил их всех до одного. Перфил, прибывший по поручению Олега в пограничный городок Лучинск, стал невольным свидетелем этой кровавой расправы.

— Ну, вот и все, братья, — упавшим голосом обронил Агап Бровка. — Теперь нам всем конец! Мамай отплатит нам лютой местью за смерть своего племянника!

— Это верно, наша песенка спета! — с горестным отчаянием воскликнул Собирад. — Мамай непременно опять зальет кровью нашу землю! Отсечь бы руки Владимиру Даниловичу, этому рубаке хренову! Что же теперь делать, князь?

Взоры Собирада и всех остальных бояр обратились к Олегу, на лице у которого застыло каменное спокойствие.

— Теперь нам деваться некуда, бояре, — сказал Олег, жестом повелев Перфилу удалиться. — Теперь наше спасение в победе Дмитрия над Мамаем. Дабы поспособствовать этому, братья, нам надлежит не допустить соединения литовцев с татарами. Гибель же Акбуги и его людей нужно хранить в тайне. Пусть ордынские торговцы, приехавшие в Рязань, полагают, что Мамаев племянник пребывает в Ольжичах.

Глава шестнадцатая

Эхо Куликовской битвы

Оправдываться перед Олегом Ивановичем за убийство Акбуги и его свиты Владимир Данилович отправил свою жену, справедливо рассудив, что слова любимой дочери скорее дойдут до сурового Олегова сердца. В жизни Владимира Даниловича хватало необдуманных поступков, о которых ему впоследствии приходилось сожалеть. Нельзя сказать, что Владимир Данилович извлекал урок из своих ошибок. Он был горяч и необуздан, хоть во хмелю, хоть на трезвую голову. Недавнее разорение Пронска татарами породило в душе Владимира Даниловича сильнейшее желание мести, тлеющее в нем, как раскаленные угли под слоем пепла. Поэтому, едва узнав, что какой-то ордынский мурза посмел хозяйничать в его владениях, Владимир Данилович без раздумий схватился за меч, которым и обезглавил Акбугу.

Евфимия приехала в Рязань с твердым намерением защитить мужа от отцовского гнева. Это чувствовалось и в ее лице, и в том, как она держалась перед Олегом, оправдывая Владимира Даниловича. Евфимия слегка растерялась, услышав из уст Олега, что смерть Акбуги ему только в радость. У Евфимии огромная тяжесть свалилась с плеч, когда ей стало ясно, что убийством Акбуги ее муж невольно оказал Олегу неоценимую услугу. Олег попросил Евфимию, чтобы она и Владимир Данилович до поры до времени скрывали от прончан, где и за что были перебиты Акбуга и его люди. «Мамай не должен узнать в ближайшие две-три недели, что Акбуга мертв», — добавил Олег, многозначительно взглянув на дочь.

Евфимия закивала головой, догадавшись по глазам отца, что он явно затевает что-то во вред Мамаю, полчища которого, по слухам, уже двинулись на Русь.

В конце августа рязанские дозорные сообщили Олегу, что огромная рать московского князя переправляется через Оку возле Лопасни, намереваясь двигаться степным шляхом к верховьям Дона. Дозорные насчитали около сорока стягов, это означало, что вместе с Дмитрием против Мамая выступили многие удельные князья и ополчения из разных городов Северо-Восточной Руси. Никто из дозорных не мог назвать даже приблизительную численность собранной Дмитрием рати. «Ратникам несть числа, княже!» — так молвили они Олегу, пораженные несметностью русских полков, идущих против Мамая.

В эти душные августовские дни, наполненные громовыми раскатами, в окружении Олега все громче звучали голоса самых отчаянных и смелых его дружинников, которые настойчиво предлагали ему выступить на соединение с Дмитрием.

— Ведь все князья собрались под стягом Дмитрия, все они скопом выступили на Мамая, позабыв прошлые обиды, — молвил Олегу гридень Тихомил. — Неужто рязанцы останутся в стороне, не примут участия в сече, где, возможно, будет переломлен хребет ордынскому зверю! По-моему, княже, рязанцы должны находиться в первых рядах сей общерусской рати, поскольку на их долю выпало больше бед от ордынских набегов.

— Не все князья поддержали Дмитрия, — возразил Олег Тихомилу. — Тверской князь остался дома. Кашинский князь тоже не выступил в поход на Орду. Суздальский князь, Дмитриев тесть, также уклонился от этого похода. Видать, не верит Дмитрий Константинович в победу над Мамаем. Остался в стороне и брат его Борис Константинович…

— Ну и леший с ними! — воскликнул Тихомил. — От сих малодушных князей все едино мало проку будет в кровавой сече. Решайся, князь! Великая битва грядет, Русь и Орда грудь в грудь сойдутся! Нельзя рязанцам отсиживаться в стороне от сего события! Кровь наших князей и ратников, павших в сечах с татарами в былые годы, взывает к отмщению!

Собрав всех добровольцев, рвущихся в битву с татарами, Олег прибыл вместе с ними в Пронск. Зная, что зять его также изнывает от желания скрестить меч с ордынцами, Олег позволил ему исполчить прончан в поход на Мамая.

— Лети соколом, Владимир, на соединение с Дмитрием, — напутствовал зятя Олег. — Веди своих прончан и моих рязанцев против нехристей. Я с тобой пойти не могу, ибо поведу свои полки навстречу Ягайле, дабы литовцы не ударили Дмитрию в спину. По слухам, Ягайло все-таки выступил в поход и дошел уже до Смоленска.

Прощаясь с Тихомилом, Олег повелел ему без промедления прислать к нему вестника независимо от того, чем завершится битва с Мамаем. При худшем исходе Олег хотел успеть принять меры для обороны Рязани от неизбежного набега Мамаевой орды.

В первых числах сентября общерусская рать во главе с Дмитрием достигла берегов Дона, спустившись вниз по его течению до речки Непрядвы, впадающей в Дон. Здесь Дмитрий и его воеводы решили встретить Мамая, конные тумены которого надвигались с юга, запрудив полстепи.

Повел свое войско к Дону и Олег, понимая, что и Ягайло в скором времени достигнет донских степей. Уже выступив из Рязани, Олег неожиданно наткнулся на Мамаева гонца, который вез ему письмо. В своем послании Мамай повелевал Олегу спешно двигаться на соединение с ним, указав точный путь движения ордынского войска. Также Мамай сетовал на то, что от Акбуги давно нет никаких известий. Мамай обещал наказать Акбугу за нерадивое исполнение возложенных на него обязанностей.

Не слезая с седла, Олег прочитал письмо Мамая, затем тут же написал ответное послание, куда вставил стих Омара Хайяма и больше ничего. Стихотворные строки гласили:

Разрушь хоть три царства вблизи и вдали, Пусть кровью зальются в дыму и в пыли, — Не станешь, великий владыка, бессмертным: Удел невелик — три аршина земли.

Вручив татарскому всаднику свое письмо, свернутое в трубку, Олег также велел ему сообщить Мамаю, что рязанское войско уже выступило.

Достигнув Дона, Олег разбил стан возле Коняхинских бродов.

Через два дня лазутчики Олега обнаружили литовское войско, которое заняло городок Одоев всего в одном переходе от Дона. Под стягами Ягайло находилось около двадцати тысяч воинов. У Олега имелось всего семь тысяч ратников.

Олег понимал, что в открытом сражении ему не победить Ягайлу. Поэтому Олег намеревался подстеречь литовское войско на марше, уповая на внезапный удар своих полков из засады. Однако Ягайло почему-то не торопился покидать Одоев, хотя Мамаевы полчища и рать московского князя со дня на день должны были сойтись лицом к лицу.

«Почто Ягайло медлит? — недоумевал Олег. — Почто он остановился, хотя поначалу продвигался стремительными переходами?»

Пентег, неожиданно появившийся в рязанском лагере, разъяснил Олегу странное поведение Ягайлы. Оказывается, боярин Троил и Пентег, отправленные Олегом в Вильно, разминулись с Ягайлой. Олеговы посланцы не застали Ягайло в Вильно, поскольку литовский князь к тому времени уже выступил в поход. Войско Ягайлы двигалось так быстро и с такими короткими остановками, что Троилу и Пентегу удалось настичь литовцев только в Одоеве. Троил вручил Ягайле письмо Олега. Пентег же побеседовал с Ягайлой с глазу на глаз, наговорив ему про Мамаевы козни, вымышленные и явные.

— Не знаю, что именно более всего подействовало на Ягайлу, моя ли болтовня или твое послание, княже, токмо он вдруг разом охладел к войне с Дмитрием, — молвил Пентег Олегу. — Воеводы литовские гурьбой подступали к Ягайле, требуя, чтобы он вел войско на подмогу к Мамаю. Ягайло же ни в какую! Ох, и ругани там было между Ягайлой и его приближенными! — Пентег усмехнулся, тряхнув длинными светлыми волосами. — Я думал, бояре литовские живьем сожрут Ягайлу! Но сего не случилось. Ягайло сумел отбрыкаться от своих ретивых воевод, настояв на своем.

— Что ж, я свое дело сделал, — облегченно вздохнул Олег, расхаживая по шатру, — теперь главное, чтобы Дмитриева рать разбила Мамая. Да не оставят Дмитрия Отец Небесный и Богородица перед лицом врагов! — Олег осенил себя крестным знамением, повернувшись к иконе Спасителя, установленной на деревянной подставке в глубине шатра.

Пентег молча сделал то же самое, привстав со стула.

Весь день Олег был сумрачен и тревожен. Он ждал вестей об исходе сражения между Дмитрием и Мамаем. Ночью Олегу не спалось. Ему делалось страшно при мысли о том, что будет, если ордынцы разобьют русские полки. Мамай не просто в очередной раз спалит Рязань, но выжжет всю рязанскую землю. Олегу же не сносить головы за смерть Акбуги, за свою измену Мамаю. Скорее всего, жена и дети Олега тоже погибнут, если окажутся в руках у мстительного Мамая.

На заре Олег, сморенный тревогами, ненадолго заснул. Его пробудил стук копыт, нарушивший дремотную тишину спящего стана. Торопливо натянув сапоги и накинув на себя плащ, Олег выбежал из шатра. Он увидел Перфила, спрыгнувшего с седла и еле стоящего на ногах от сильной усталости. Волосы Перфила и его одежда были мокрые, видимо, в пути он угодил под дождь. Из других шатров тоже выбегали ратники, заспанные и полуодетые. Все спешили к Перфилу, понимая, что он примчался оттуда, где свершилась великая сеча между Ордой и Русью.

Олег устремился к Перфилу с бледным напряженным лицом, бояре и дружинники расступались перед ним. Вокруг висел гул из взволнованных голосов.

— Братья! — крикнул Перфил, вскинув руки над головой. — Победа! Мамай разбит!..

Олег схватил Перфила за плечи, воскликнув:

— Повтори!

— Победа, князь! — улыбаясь, прохрипел Перфил. — Ордынцы разбиты наголову полками Дмитрия! Тихомил отправил меня вестником к тебе.

— Жив ли Владимир Данилович? — спросил Олег, чувствуя, как безудержная радость заполняет его сердце.

— Живой, — ответил Перфил. — Он кланяется тебе, княже.

— Живы ли Дмитрий Иванович и брат его Владимир Андреевич? — опять спросил Олег.

— Оба живы, — сказал Перфил, продолжая улыбаться. — За победу над Мамаем соратники дали Дмитрию прозвище Донской, а Владимира Андреевича нарекли Храбрым.

— Они достойны этих прозвищ, видит бог! — промолвил Олег, едва не прослезившийся от радости. — Где случилась битва?

— На поле Куликовом, между Доном и Непрядвой, — проговорил Перфил. — Надолго запомнят нехристи эту сечу, ибо полегло их там видимо-невидимо!

«Наконец-то Орда повержена! — думал Олег, глядя на своих воинов и воевод, смеющихся и обнимающихся в бурном веселье. — Мамай бежал с позором, потеряв свое войско. Скоро эхо Куликовской битвы прозвучит не только над Русью и Литвой, но и над сопредельными странами. Скоро Запад и Восток узнают, что Русь расправила плечи, сбросив с себя путы ненавистного ордынского ига! Малая лепта в эту победу над Мамаем внесена и мною. Надеюсь, московский князь это оценит и сдержит данное мне слово».

Content

Виктор Поротников
Олег Рязанский против Мамая. Дорога на Куликово поле

Часть первая

Глава первая Эмир Бухторма

Глава вторая Дурджахан-хатун

Глава третья Урус-хан

Глава четвертая Владыка Иоанн

Глава пятая Гель-Эндам

Глава шестая Боярин Клыч

Глава седьмая Евфимия

Глава восьмая Мамай

Глава девятая Слухи из орды

Глава десятая Знамение небесное

Глава одиннадцатая Агриппина

Глава двенадцатая Посол Московского князя

Глава тринадцатая Игумен Севастьян

Часть вторая

Глава первая Пентег

Глава вторая Сон

Глава третья Битва на реке Цне

Глава четвертая Наровчат

Глава пятая Скорбь

Глава шестая Послание Мамая

Глава седьмая Бегство из дворца

Глава восьмая Ханский гнев

Глава девятая Вышгород

Глава десятая Сеча на Воже-реке

Глава одиннадцатая Даниил Ярославич

Глава двенадцатая «От чужой славы на спине соль…»

Глава тринадцатая «Было прошлое, и будущее будет!»

Глава четырнадцатая Тайный уговор

Глава пятнадцатая Акбуга

Глава шестнадцатая Эхо Куликовской битвы