Евгений Рогачев

Двое на дороге (сборник)

Двое на дороге

Жизнь человека измеряется его поступками.

Нередко между собой они связаны нитью, незаметной на первый взгляд. И каждое безобидное действие может повлечь за собой цепь трагических событий. Не задумываясь над этим, мы продолжаем жить, совершая одну ошибку за другой.

Наблюдение Автора

Солнце ярко светило на небосклоне, но жары, обычной для этого времени года, не было. Поднявшийся легкий ветерок, откуда-то с севера, нагонял прохладу. Вдалеке, где небо, соприкасаясь с землей, образовывало изломанную линию горизонта, маячили поросшие лесом сопки.

Загородное шоссе, петляющее, словно гигантская серо-белая змея, среди холмов и перелесков, было, на удивление, пустынно в этот час. Только изредка проезжали редкие машины, вторгаясь ревом своих моторов в окружающую тишину. Да слышался шум речки, бегущей по камням неподалеку.

Стоявший возле раскидистой ивы инспектор ДПС откровенно скучал. День сегодня был «неурожайный», и это ввергало его в уныние. Еще эта проклятая мошкара не давала спокойно стоять на месте, заставляя все время размахивать сорванной веткой, словно лопастями ветряной мельницы. Одним словом, настроение было не из лучших.

Но вот что-то привлекло его внимание. Он встрепенулся, чутким ухом уловив шум приближающейся машины. По реву мощного двигателя без труда догадался, что тот мчится намного больше положенной ему скорости, и тут надо не зевать, раз удача сама летит тебе в руки. Инспектор откинул ветку, нырнул в салон, достал фуражку, жезл. Придав лицу грозный вид, вышел на дорогу. И как раз вовремя. Мощный черный джип, сверкая на солнце лакированными боками, быстро приближался к той точке, где ее поджидал сотрудник ДПС.

Водитель, увидев человека в форме, выскочившего как черт из табакерки, зло выругался. Он хотел нажать на акселератор, но что-то его удержало от этого. Раньше, лет пять назад, он бы так и поступил, но сейчас времена изменились. Зачем искушать судьбу, если всегда можно договориться? К тому же у него есть «охранная грамота», выручавшая уже не раз. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида и, нащупав на груди твердую корочку, принял вправо. Машина, с юзом, остановилась, обдав инспектора пылью и сухим, горячим ветром. Водитель подождал, пока пылевое облако улетит в сторону, приспустил стекло.

– Я что-то нарушил, лейтенант?

Лейтенант от такой наглости задохнулся. Выплюнув скрипнувший на зубах песок, прорычал:

– Инспектор дорожно-постовой службы, лейтенант Иноземцев. – И, после небольшой паузы: – Ваши документы?

– В чем проблема-то, лейтенант? Прости, если немного быстрее ехал, – водитель нарочито медленно полез в бардачок. – Тороплюсь, знаешь ли. В городе меня гости ждут, а опаздывать я не люблю. Ты уж не наказывай строго старого вояку.

Стекла у машины, что тоже являлось грубейшим нарушением, были затонированы, и салон не просматривался: Иноземцев видел там только свое отражение и ничего более. От этого злость инспектора возросла в пропорциональной прогрессии. Виной тому было и долгое ожидание, и день, который с самого начала пошел как-то не так, и то, что приходилось стоять и ждать, пока этот толстый, богатый боров найдет свои права. Иноземцев про себя решил, что обует его по полной, несмотря ни на что. Будет знать в следующий раз как дерзить. Интересно, один он в машине или нет?

Водитель, решив до конца испытать терпение представителя власти, медлил, и это не понравилось инспектору. Он сделал шаг назад, демонстративно положил руку на кобуру. Водитель, заметив это, чуть заметно улыбнулся. Одно его смущало и не давало спокойно разрулить ситуацию. Знал он, не понаслышке знал, сам был когда-то одним из них, что обычно экипажи службы ДПС состоят из двух человек. Один проверяет документы, второй стоит «на подхвате». Если следовать логике, то второй сейчас должен сидеть в кустах, с автоматом в руке. И от нетерпения клацать затвором, ловя в мушку прицела его вспотевшую спину. Кто их разберет? И такое может быть. От этих мыслей у водителя джипа вдоль позвоночника пробежала тоненькая струйка пота.

Не знал водитель, лихорадочно ища выход из сложившейся ситуации, что напарник инспектора уже третий день валяется в больнице, прооперированный после острейшего приступа аппендицита. Поэтому и оказался лейтенант один на дороге, в нарушение всех норм и уставов.

– Документы! – Второй раз это прозвучало зло, нетерпеливо.

– Да не нервничай ты так, лейтенант. На, – водитель протянул красную корочку.

Инспектор подошел ближе, протянул руку. Раскрыл документ, скосил глаза, стараясь не упускать из вида странного водителя. Тот был спокоен, по крайней мере, так казалось, и смотрел, как лейтенант читает его удостоверение. Иноземцев поднял глаза, заметил, как у водителя по седому виску скатывается капля пота. Списал это на жару.

– Что же вы, товарищ полковник? Вроде военный человек, из органов, а правила нарушаете? Непорядок, – отдавать удостоверение инспектор не торопился.

– А вот нотации мне читать не надо. Или ты не прочитал, кто я по званию? Ладно. Я же тебе говорю, что торопился, – водитель достал носовой платок, протер вспотевшее лицо, вопросительно посмотрел на лейтенанта: – Ну все, инцидент исчерпан?

«Сейчас, – мысленно усмехнулся Иноземцев. – Так я тебя и отпустил! Жди!»

Иноземцев происходил из той породы людей, которых в народе не любят. Характер имел злой, неуживчивый, мстительный. Одним словом, вредный до невозможности. Когда он пер вперед, что называется, закусив удила, не обращая внимания на чины и звания, остановить его было непросто, а порой и невозможно. Может, поэтому и стоял здесь уже не первый год с жезлом, хотя давно мог занимать какую-нибудь хлебную должность при штабе.

– Права, пожалуйста, предъявите. И мотор заглушите, – лейтенант расставил пошире ноги.

– Да ты что, лейтенант, совсем сбрендил? – мужчина начал терять терпение, хотя и понимал, что ни к чему это. Но эта дурацкая ситуация выведет из себя кого угодно. – Или у тебя от жары мозги расплавились? Читать разучился? Не видишь кто я?

– А вот грубить мне не надо, товарищ полковник. И грамоте я обучен, – растягивая слова, с издевкой проговорил инспектор. – Закон одинаков для всех. И права придется предъявить, если не хотите дальше пешком идти… товарищ полковник.

Мужчина покачал головой, но понял, что спорить бесполезно. Что-то буркнул себе под нос, приоткрыл дверцу джипа, заглушил двигатель. Сразу стало слышно, как дует ветер в кронах деревьев, росших вдоль дороги. Из-за поворота показалась большегрузная машина и не спеша прокатилась мимо, обдав стоявших запахом сгоревшего дизтоплива.

– На, держи, – водитель иномарки протянул маленькую пластиковую карточку. – Ну и дотошный ты, лейтенант. Не боишься, что нажалуюсь? Пойдешь тогда с метлой двор подметать перед отделом. Как такая перспектива?

Инспектор молчал. Поднял безразличный взгляд на водителя, казенно спросил:

– Куда путь держите?

– Слушай, лейтенант, – у полковника окончательно сдали нервы. – Ты меня достал. Я же тебе русским языком говорю, что еду в город, к родственникам. Они меня очень ждут и сильно расстроятся, если я опоздаю. А ты меня тут держишь… Слушай. А может, тебе деньги нужны? Боже, как я сразу не догадался! Ты так бы сразу и сказал, а то ломаешь тут комедию. Говори сколько, и мы разойдемся с миром.

Это лейтенанта не насторожило, хотя и должно было. Чтобы ехать дальше, полковник предлагал деньги, и именно здесь крылась несуразность. Высокие чины обычно надеялись на свое звание, а не на толщину своих кошельков. Но это обстоятельство прошло мимо сознания лейтенанта. Взгляд Иноземцева был по-прежнему хмур и угрюм, хотя в душе он ликовал от сознания того, что удалось доказать этому жирному, спесивому борову, кто здесь главный. И пусть он будет хоть трижды генералом, но только от него, от лейтенанта Иноземцева, зависит – поедет он дальше или нет.

– Значит, вы мне взятку предлагаете? Чтобы я вас отпустил, а вы дальше будете ездить с нарушением правил. Я правильно вас понял?

– Нет, лейтенант, ты меня неправильно понял. Все мы находимся на своих местах, и каждый зарабатывает, как может. Я сам когда-то был таким: молодым, наглым, упертым, а теперь езжу на этом, – он похлопал по нагретому боку своего стального коня. – Одни созданы, чтобы давать, другие – чтобы брать. Мы с тобой из второй категории.

Иноземцев на это ничего не ответил. Медленно обошел вокруг машины, стараясь заглянуть в салон.

– Что-то я вас раньше в отделе не видел. Недавно перевелись?

– Недавно, да, – уклончиво ответил водитель. – Ну что, я могу ехать?

Иноземцев молчал. Что-то его настораживало в этом водителе двухсотсильного джипа. Был он какой-то чужой, не свой. И не в звании тут было дело. Хотя… пусть катится ко всем чертям. Но штраф с него взять следует.

– Можете, – Иноземцев достал из нагрудного кармана ручку, чиркнул что-то у себя на руке, показал водителю.

– Н-да, – водитель хмыкнул, достал портмоне, рука зависла в воздухе. – Сколько здесь нулей?

– Все зависит от вашей фантазии.

– Понятно, – мужчина начал шелестеть купюрами, но Иноземцев его остановил.

Он отошел в сторону от дороги, носком ботинка сдвинул в сторону камень, обнажив под ним небольшую ложбину, посмотрел на мужчину. Тот все понял без слов. Наклонился, положил несколько бумажек, сверху придавил камнем.

– Не буду вас больше задерживать. Счастливого пути, – Иноземцев протянул документы. – В следующий раз не нарушайте правил, товарищ полковник.

– Благодарю, – пробормотал под нос мужчина, убрал документы и, уже собираясь сесть в машину, вновь обернулся к инспектору. – Кстати, лейтенант, хочешь анекдот на дорожку… Слушай… Приходит молодой человек устраиваться на работу в ГАИ. Ему выдают форму, жезл, пистолет и выпускают на трассу. Месяц проходит, другой, а новоявленный инспектор как в воду канул, даже за зарплатой не приходит. Начальник отдела начал беспокоиться – сел в УАЗ и на трассу. Видит, стоит инспектор и как ни в чем не бывало досматривает машины. Начальник к нему: «Ты что, – говорит, – чудило, не объявляешься? Почему за зарплатой не являешься? Тебя уже в бухгалтерии обыскались совсем». «Как, – удивился инспектор, – у вас еще и зарплату дают? А я думал: выдали пистолет и крутись, как хочешь». – Водитель сел в машину, напоследок крикнул: – Я думаю, что мы еще встретимся, лейтенант! Не должны не встретиться!

Выбив из-под колес фонтанчики придорожного песка, машина рванула с места и понеслась по асфальту по направлению к городу.

– Вот гад! – Иноземцев зло сплюнул и сдвинул фуражку на затылок. – Мало взял, надо было удвоить. Ничего, если будет так гнать, то на следующем посту опять нарвется на неприятности. Учишь их, учишь… Странный какой-то полковник, надо бы справки навести… А может, засланный..? Да нет, навряд ли. Вон как дрожал, выкручивался. Сыграть такое невозможно.

Иноземцев прислушался – не раздастся ли звук подъезжающего автомобиля. Вроде все тихо. Нагнулся над камнем, чуть-чуть сдвинул его в сторону. Американский президент смотрел настороженно и как будто даже осуждающе, но Иноземцева это не смутило. Он был не суеверен.

– Пусть полежат до вечера. Проверим их ультрафиолетом и, если все чисто, в карман, – подумал лениво. Ему почему-то казалось, что купюры настоящие и подставы тут нет. Чутье его редко подводило, а сейчас оно молчало. Через неделю у жены день рождения, и эти деньги пойдут ей на подарок.

Иноземцев присыпал песком то место, где лежал его дневной заработок и продолжил нести дежурство.

* * *

Мощный джип несся, наматывая километр за километром. В салоне играла легкая музыка, работал кондиционер, не давая жаре от раскаленного металла и работающего двигателя проникнуть внутрь машины. Несмотря на это, водитель потел все больше. Эта встреча совершенно выбила его из колеи. Еще немного, и он мог сорваться, и неизвестно, как бы все кончилось.

– Проклятый мальчишка! Чуть до инфаркта не довел! Стоит, стрижет купоны. Наглец! Надо было намотать его на колеса, чтоб другим неповадно было. Тварь!

– Успокойся, – неожиданно раздалось с заднего сиденья. – Ты молодец и все сделал правильно. Так что не гоношись. А сейчас сбавь скорость, если не хочешь совсем без денег остаться. Судя по карте, скоро пост, и еще одна такая встреча нам ни к чему.

– Тебе легко говорить, – проворчал водитель, не поворачивая головы. – Ты не стоял там, перед этим ублюдком. А я чувствовал себя словно раздетым. Так и хотел ему заехать в рожу! Но нельзя, дело! Тварь!!! – он ударил кулаком по рулю.

– Успокойся, я тебе говорю, – в голосе невидимого собеседника прозвучал металл. – И скорость сбавь. Еще не хватало, чтобы нас остановили по твоей глупости. Забыл, что нас ждет?

– Помню, я помню. – Машина сбавила ход.

Еще один поворот, и показался город. Как всегда, неожиданно и внезапно, словно по мановению волшебной палочки. Черный джип, как предвестник смерти, неумолимо приближался к городской черте, неся в своем чреве боль и разрушение…

…Мешки с гексогеном были заложены в подвале районной больницы. Организаторы теракта выбрали этот объект не случайно. Недавно весь район поразила эпидемия гриппа, и больничные палаты были переполнены. А на следующий день, за час до полудня, раздался взрыв. В воздух были подняты тучи песка, камня и останки человеческих тел. Жизнь маленького провинциального городка стала измеряться двумя понятиями: до теракта и после. По странному стечению обстоятельств, именно в этой больнице, в должности помощника главного врача, работала жена Иноземцева. Она погибла вместе со всеми, а тело ее, сколько ни искали, так и не нашли.

Друг

«Предательства совершаются чаще всего не по обдуманному намерению, а по слабости характера».

Франсуа Ларошфуко

Пятый час они шли за подраненным оленем, уходя все дальше и дальше, в тайгу. Ориентировались по цепочке кровавых следов, оставляемых раненым животным на снегу. Упорство гнало людей вперед, и они скользили на лыжах, стараясь быстрее настигнуть зверя. Матерый, старый олень умело запутывал следы, стараясь оторваться от настырных охотников. Он, словно издеваясь над людьми, петлял по тайге, уводя их в самые непроходимые места. Короткий зимний день подходил к концу. Серые сумерки неотвратимо надвигались на тайгу. Усталые и злые, они остановились на берегу замерзшей реки и вдалеке заметили удаляющегося сохатого. Олень заметно ослабел. Он шатался из стороны в сторону, временами припадая на передние ноги. Люди, забыв об усталости, обрадованно ринулись вниз с высокого берега.

Сергей, спускавшийся первым, правой лыжей налетел на сук, торчавший над землей. Он потерял равновесие, его подбросило в воздухе, перевернуло и со всей силы ударило о землю. Егору, ехавшему следом, в последний момент удалось объехать опасное место. Он осторожно съехал вниз, быстро скинул лыжи и подбежал к другу. Тот лежал, раскинув руки, на спине и стонал. Из уголка рта, на снег, стекал тонкий ручеек крови.

– Е-мое. Под ноги смотреть надо. – Егор попытался приподнять друга.

Сергей закричал от боли, закашлялся, а из его рта вылетел сгусток крови, обрызгав Егора. Он осторожно, чтобы не потревожить, осмотрел раненого. Познаний в медицине хватило, чтобы понять: у друга сломан позвоночник. Это значило, что надо как можно быстрее выбираться к людям. Иначе, без медицинской помощи, друг умрет. Лыжи при падении он сломал и теперь они ни на что не годились. Из той пары, которая осталась, Егор сделал подобие волокуш. Осторожно переложил на них друга и двинулся в долгий путь домой.

* * *

Погода буйствовала не первый день. Все это время сильный, порывистый ветер кружил снежные хлопья в неистовом, фантастическом танце. Все скрылось за пеленою снега, идущей непрерывной стеной откуда-то с запада. Но к концу третьего дня, после обеда, снег падать прекратил, а затем утих и ветер. Над бескрайними просторами, укрытыми снежным многометровым покрывалом, наступила долгожданная тишина. Она казалась нереальной, звенящей и даже будто осязаемой после снежной фантасмагории, еще несколько часов назад бушевавшей здесь. Таежный лес замер, боясь скинуть то оцепенение, которое всегда наступает после буйства непогоды.

Выскочил заяц-беляк и запетлял между деревьев, оставлял на снегу цепочки рваных, неровных следов. Но вот его что-то насторожило. Он остановился, приподнялся на задних лапах. Его уши стояли торчком, чутко улавливая каждый посторонний звук, глаза-бусинки настороженно осматривали белое безмолвие. Опять послышался посторонний скрип, на этот раз ближе, и заяц, испугавшись, юркнул в нору. Его страхи оказались ненапрасными. Через некоторое время из-за деревьев показался человек, тащивший волокушу.

Он шел, проваливаясь в снег почти по пояс, и это очень усложняло движение. Человек переставлял одну ногу, затем вторую и так, шаг за шагом, продвигался вперед. Морозец стоял небольшой, от распаренного тела шел пар, а на лице человека собирались бусинки пота, покрывая тонкой ледяной коркой лицо.

Каждый новый шаг давался ему все тяжелее. Егор чувствовал, как с каждым пройденным метром силы убывали. Он знал, что вскоре сил совсем не останется и тогда наступит конец. Он старался не думать об этом и, как машина, шел вперед, а чтобы отвлечься, считал свои шаги. Через каждые двадцать шагов человек останавливался, садился на снег и немного отдыхал. Долго сидеть на снегу он себе не позволял. Сразу наваливалась дремота, тело деревенело и отказывалось подчиняться. Вставать и заставлять себя идти дальше становилось все труднее.

Следом за ним, оставляя глубокий след, медленно тащилась волокуша. Он сделал ее из лыж, кое-как, перетянул веревками, а сверху, для удобства, закинул еловым лапником. На ней лежал человек, со стороны казавшийся мертвым. Только когда импровизированные сани дергались, до Егора доносился слабый стон.

Егор поудобнее перехватил лямки и пошел дальше. Поднявшись на сопку, сбросил ремни и повалился на снег прямо там, где стоял. Отдышавшись, тронул друга за плечо:

– Серега, ты как?

В ответ тот слабо пошевелил рукой и прохрипел:

– Жив пока.

– Тогда нормально. Ты, главное, держись. Немного осталось. Спустимся с этой горки, а там и до поселка недалеко. – Егор снял перчатку и голой рукой стал осторожно снимать с лица ледяную корку. В некоторых местах оно обморозилось и не реагировало на прикосновение. Егор взял горсть снега и с остервенением принялся растирать кожу.

Он обманывал и себя и друга. До поселка оставалось, по его прикидкам, километров тридцать, не меньше. Один бы он, возможно, дошел, в крайнем случае, дополз. Вдвоем этот путь не осилить. Егор чувствовал, что сил в нем осталось всего ничего.

Друг зашевелился на санях, пытаясь приподняться.

– Что ты дергаешься? Лежи, береги силы, – Егор повернул голову.

– Слышь, Егорка. Ты только не бросай меня. Не хочу я умирать здесь один, – неожиданно прохрипел Серега, разлепив обветренные губы. Каждое слово давалось ему с трудом. Он говорил с придыханием, тяжело выталкивая из себя каждый звук. – Жена у меня дома, скоро родить должна. Как глупо все получилось.

Он закашлялся тяжелым, сухим кашлем и замолчал.

– Успокойся. – Егор, прекратив растирание, взял в рот горсть снега, задумчиво пожевал. – Не брошу я тебя. Если подохнем, то вместе. А что глупо все получилось – в этом ты прав. Кто же знал, что так все нелепо выйдет.

Егор тяжело встал, утоптал снег вокруг саней и стал осторожно спускаться в долину. Приходилось идти осторожно, все время придерживая сани. Иначе они грозили сорваться вниз и увлечь за собой Егора. Но все обошлось благополучно. Спустившись, Егор остановился, привалился к волокуше. Достал из кармана и сунул в рот обледенелый сухарь и стал его медленно пережевывать. Съев, вытер бороду и посмотрел на друга. Оставшуюся еду он теперь тратил только на себя, здраво рассудив, что ему она нужнее, раз он тянет за собой такой груз. Не подкармливай он себя, вообще ослабеет, и тогда они сгинут здесь вдвоем.

Егор натянул перчатки, встал, накинул лямки и медленно потащился дальше. На дне долины снегу было меньше, чем на предгорье. Местами попадался наст, и идти стало значительно легче.

Часа через два изматывающего, изнуряющего движения Егор упал, в изнеможении, на снег.

«Все, не могу больше! – кричала каждая клетка израненного, усталого тела. – Пропади он пропадом! Не могу я больше тянуть эту чертову волокушу! Сил нет!»

От усталости и от бессилия на глаза навернулись слезы. Ему не хотелось погибать здесь, когда до дома оставалось не так и много. Егор обтер лицо снегом, приподнял голову, посмотрел на сани. Сергей все так же неподвижно лежал с закрытыми глазами. Почувствовав взгляд Егора, очнулся и, едва слышно, прошептал:

– Егор, ты слышишь меня?

– Слышу, слышу, – Егор зло отвернулся.

– Далеко еще?

– Понятия не имею. Наверное, нет, если с пути не сбились.

– Ты прости, друг, что так все получилось, – Сергей закашлялся и задышал тяжело, с хрипом. – Ты представляешь, я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Такое впечатление, что парализовало всего. Не знаешь, что со мной?

– Откуда я могу знать. Я не доктор.

– Нам, главное, до дома добраться. Там врачи, там поставят на ноги. Если все хорошо, я тебе такую поляну накрою – неделю гулять будем. – Серега замолчал, на этот раз, надолго.

«Доберемся… Еще добраться надо… Наивный. Он что, не понимает, что у него позвоночник сломан? Поэтому и руки, и ноги не двигаются. В лучшем случае, инвалидом останется на всю жизнь. И Наташка его наверняка бросит. На черта он ей такой нужен?»

Егор осмотрелся вокруг. Насколько хватало глаз, кругом простиралась белая пустыня. В этих местах он бывал еще с отцом, лет десять назад, и примерно представлял, где они находятся. Чтобы выбраться, им нужно было пройти по плато километров пять и миновать лес, видневшийся на горизонте. А там уже можно было выйти на зимник, по которому лесовозы вывозили лес с зимних делянок. Если удастся преодолеть этот путь, то можно сказать, что они спасены. Лесовозы ходили довольно часто, стараясь вывезти лес до весенней распутицы. Кто-нибудь их наверняка подобрал бы.

Но эти последние километры оказались непреодолимым препятствием. Егор чувствовал, что дальше двигаться не может. В глазах все время стояли радужные круги как следствие сильной усталости и постоянного недоедания. Молодое, тренированное тело исчерпало себя и отказывалось повиноваться. Мозг еще был готов двигаться вперед, но тело ему уже не подчинялось. Наступал предел человеческой выносливости.

Егор еще раз посмотрел на сани. Серега впал в забытье и, казалось, умер. Он лежал не шелохнувшись, устремив острый подбородок в небо. Егор подполз к нему, поднес рукавицу ко рту. Тут же образовалась влажная проталина.

«Жив еще, – Егор отвалился от саней и тоже закашлялся. Когда кашель закончился, в его мозгу неожиданно родилась страшная и пугающая мысль: – Лучше бы ты умер. Освободил бы и меня, и себя. Не могу я тебя больше на себе тащить, а ты все равно не жилец. Вдвоем нам не выбраться, а у одного есть хоть какой-то шанс».

Он старался отогнать ее от себя, испугавшись того, что пришло ему в голову. Старался, но не мог. Мысли приняли иное направление. Они метались в его воображении, но нужного ответа не приходило.

«Если оставить его здесь и попытаться добраться до людей? Нет. Слишком далеко. К тому времени он замерзнет, или волки разорвут… Что тогда делать? Надо уходить, спасаться самому. Я уверен, что Серега поступил бы точно так же».

От долгого сидения на снегу Егор замерз. Все тело одеревенело и было словно чужое. Он с трудом встал, но его тут же повело в сторону и опрокинуло на снег. Мозг затуманился, перед глазами встала белая пелена. Егор немного полежал с закрытыми глазами, собираясь с силами. Кое-как приподнялся, встал на ноги и неровной походкой, шатаясь из стороны в сторону, пошел прочь. Отойдя шагов на двадцать, Егор остановился, посмотрел назад.

Поднялся небольшой ветер, и пошел снег. Он почти засыпал сани и человека, лежащего на них. Егор постоял, потом повернулся и пошел назад. У саней он остановился, рукой смел снег с лица Сергея и в последний раз посмотрел на друга.

– Я не могу тебя здесь бросить. Для тебя так будет даже лучше. Прости и прощай.

Такое впечатление, что Сергей услышал его. Он открыл глаза и посмотрел на Егора. От неожиданности тот отшатнулся и сделал шаг назад. Но, собрав остатки воли в кулак, тут же навалился всем телом на друга и закрыл тому рот рукою.

– Ты что?! – последнее, что услышал Егор, но руки не отнял.

Он почувствовал слабое сопротивление, но продолжал давить все сильнее, насколько хватало сил. Вскоре человек под его рукой перестал трепыхаться и затих. Егор отнял рукавицу и увидел, что лицо друга перекосилось от боли, а глаза все так же открыты и смотрят мимо него, куда-то вдаль. Но это был уже взгляд мертвого человека, и от этого стало страшно. Егор стянул искусанную зубами Сергея рукавицу, и пальцами попытался закрыть глаза. Это сделать не удалось, и тогда он снял с плеча вещмешок и положил его на голову Сергея.

Поднявшись, Егор, не оглядываясь, побрел прочь.

* * *

Человек двигался, как в забытьи. Падал и поднимался. Падал и снова поднимался. И так бессчетное количество раз. Все его действия были направлены на одно – жить. Иногда он был не в состоянии идти и тогда полз, оставляя после себя глубокую борозду. Рукавицы он где-то потерял, но не заметил этого, а все так же, в забытьи, продвигался вперед.

Волчья стая настигла его, когда до спасительной лежневки было уже рукой подать. Он потерял сознание, а когда очнулся, то увидел вокруг себя волков. Они сидели кругом, в центре которого находился человек. Он привалился спиной к сосне, понимая проблеском сознания, что вот и настал конец. Он уже не боялся смерти, а ждал ее как искупление за тот грех, который совершил.

Волки были сыты. Они не торопились разделаться со своей добычей, звериным чутьем безошибочно угадывая: жертва от них никуда не денется. Человек осмотрелся, решая, кто нападет первым. Здоровый вожак сидел немного впереди и скалился, показывая огромные клыки. Стая, нетерпеливо поскуливая, ждала своей очереди. Но вот вожак зарычал, весь подобрался и прыгнул.

Последним усилием воли человек, за мгновение до того, как волчьи клыки добрались до него, мертвой хваткой вцепился в шею волка и повалил на снег. Его руки свело судорогой и казалось, что уже никакая сила не сможет их оторвать. В этот момент остальная стая, вслед за вожаком, ринулась на человека и стала рвать его на части.

Вскоре все было кончено. Волки, облизываясь, разошлись в стороны, и вся стая, ведомая вожаком, помчалась в тайгу. Через некоторое время на поляну осторожно, крадучись, вышел молодой лисенок. Он принюхался, поведя чутким носом по ветру. Не заметив ничего подозрительного, осмелел и принялся слизывать кровавые пятна на снегу.

К вечеру поднялся сильный ветер и окончательно замел следы кровавого пиршества.

Старик

«Старость одинокая, всем бедам беда!»

Софокл IV век до н. э.

Тяжело опираясь о клюку, старик стоял у калитки и наблюдал за прохожими. Мимо прошел, шаркая ногами, соседский мужик. Старик окликнул его:

– Колька, не знаешь, в магазин товару не завозили?

Тот приостановился. Достал мятую пачку папирос, закурил.

– Завтра должна автолавка приехать. А ты, дед, никак гостей ждешь?

– Внук должен приехать на каникулы. Почитай, на все лето. Жду телеграмму со дня на день. Хотел прикупить кое-чего.

– Это хорошо, когда гости. Особенно, если предупреждают заранее, а не сваливаются как снег на голову, – он докурил папиросу, втоптал ее в сухую, дорожную пыль. – Ладно, бывай, дед, некогда мне, идти надо.

Колька махнул рукой и отправился по своим делам. Старик постоял еще немного и пошел в дом.

Ближе к обеду почтальонша Клавка принесла наконец долгожданную телеграмму. Старик, дремавший к тому времени под раскидистой черемухой, встрепенулся, услышав знакомые шаги. В деревне редко кто выписывает прессу: не по карману. Поэтому визит почтальона часто означает весточку от родных.

Женщина села на скамейку напротив старика, положила сумку на колени.

– Здорово, дед. Все дрыхнешь?

– Да так, кимарнул немного. Что-то разморило меня после обеда.

Клавке, а вернее, Клавдии Петровне, шел пятьдесят шестой год. Находясь на пенсии, она все равно продолжала работать: молодежь в деревню не загонишь, да и на оклад такой особо не разживешься. Вот и приходилось ей таскать тяжелую сумку. Но она не роптала. С годами пообвыклась, по-своему даже полюбила эту работу. Что и говорить: отдала ей всю свою сознательную жизнь. Благодаря общительному характеру была в курсе деревенских новостей и знала почти всех жителей по именам. Муж ее погиб. Лет десять назад, глубокой осенью, поехал на рыбалку и не вернулся. Тело долго искали, но так и не нашли. С тех пор Клавдия и вдовствовала, живя одна. Правда, года три назад сошлась с одним шабашником, из города. Они тогда строили здание новой фермы. Вначале все у них вроде заладилось. Даже под ручки по деревне пару раз ходили, на зависть местным кумушкам. Но строительство закончилось, шабашники разъехались. В том числе и ее ухажер, прихватив напоследок скромные Клавкины накопления. В деревне редко что удается утаить, потому и это событие вскоре стало достоянием общественности. Кумушки за глаза шушукались, а Клавка ходила с гордо поднятой головой, как будто ничего и не случилось. Постепенно этот случай стерся из людской памяти, но Клавдия с тех пор ни одного мужика к себе близко не подпускала.

– Телеграмма тебе, дед, из города. – Клавдия Петровна открыла большую черную сумку, достала бланк.

Старик бережно взял бумагу, поднес к глазам. Буквы расплывались, сливаясь в одну бесконечную строчку.

– Вот, что б тебя! Очки-то я дома, на комоде оставил. Клавочка, милая, прочитай за-ради бога. Может, там важное чего. От моих-то давно уже вестей не было. Все-таки вспомнили старика, не забывают.

– Да ладно, дед, успокойся, чего ты распереживался. Сейчас прочитаем. Тут всего-то одна строчка. Слушай: «Приеду 24 встречать не надо Сергей».

Старик, слушая, смешно причмокивал губами, как будто пробуя каждое слово на вкус. Повертел телеграмму в руках, еще раз поднес к глазам. Словно сверялся, правильно ли Клавдия прочитала ему текст, не обманула ли.

Та улыбнулась, наблюдая за этими манипуляциями. Среди местных старик выделялся некоторой странностью. У него не было близких друзей, знакомство ни с кем не водил. Жил почти отшельником. Только когда приезжали родственники из города, преображался: надевал лучший костюм, начищал до блеска ботинки и выводил всех на люди. В деревне особо ходить некуда, кроме как в магазин – центр всей деревенской жизни. Шли не торопясь. С каждым из встречных старик останавливался и заводил разговор – о чем-то малом, незначительном. Посещение магазина могло растянуться на полдня и превращалось в целое событие. Односельчане, зная эту странную особенность старика, не осуждали его. В целом он был незлобивым человеком и большого зла никому никогда не делал.

– Значит, двадцать четвертого внучок приедет. А сегодня какое?

– Девятнадцатое.

– Почти неделя еще. Хорошо. Поможет хоть забор поправить, а то скоро совсем уже завалится.

– Он же молоденький еще. Сколько лет-то ему, ты говорил? Четырнадцать?

– Уже пятнадцатый пошел.

– Все равно, мал еще. Успеет наработаться за свою жизнь. Пусть отдохнет здесь, на деревенских хлебах. На рыбалку вон пусть сходит или еще куда. А ты – «забор»!

– Ничего, пусть привыкает. Безотцовщина – некому учить уму-разуму. Мать с ним уже не справляется. Вот и отправляет сюда на все лето, подальше от городской жизни. Я тут намедни письмо получил. Да ты помнишь, сама приносила, я еще на сенокосе был. Так вот, дочка пишет, что Сережка, внук-то, покуривать начал. Спрашивала совета, как быть. Я ей и отписал, чем ему по подворотням прятаться и чинарики собирать, пусть лучше в открытую курит. И выслал ей сто рублей. Я сам начал курить в пятнадцать лет, а в пятьдесят бросил, как отрезал. Правда, по первости тяжело было, все портсигар с собой таскал. Вытащу, бывало, из кармана, поверчу в руках и положу обратно. Так и бросил. И он, подойдет время, тоже бросит.

Такая словоохотливость была необычна для старика. Насидевшись один в пустом доме и соскучившись по человеческому общению, он хотел выговориться. Клавдия слушала его, не перебивая. Эта способность слушать и снискала ей уважение среди сельских жителей.

– Вот приедет внук, как раз клубника поспеет. Он любит ее, клубнику-то. Она аккурат спеет к его дню рождения. Я и не трогаю грядки до его приезда, пусть сам в них ковыряется.

– А дети-то что, не ездят к тебе?

– Да как не ездят! В прошлом годе только были. Сперва сын приезжал. С двумя внуками. Только он недолго побыл, неделю всего. Машину дров помог расколоть, да и так, по хозяйству кое-что успели сделать. Он в городе большой начальник, люди его уважают. Вот урывками и приезжает, когда сможет. Затем дочка приехала. Та долго гостила. Месяца полтора. Настирала, намыла мне все. Большую комнату переклеила новыми обоями. Красиво теперь. Я как зайду, так любуюсь. Глаз не оторвать. Одним словом, навела порядок. Ну, а сейчас внук приедет. Во как. – Старик поднял кверху большой палец и сказал: – Чего греха таить, повезло мне с детьми, не забывают родителей. Нет большего зла, чем позабыть свой отчий дом, свои корни.

Старик, о чем-то задумавшись, замолчал. Клавдии Петровне показалось даже, что он снова задремал. Она тронула его за руку.

– Дедусь, спишь что ли? – осторожно позвала.

Тот встрепенулся, как ни в чем не бывало, нашарил рукой клюку, тяжело поднялся.

– Что я тебя, Клава, на улице держу? Хватит на солнцепеке седеть, пойдем в дом. Я тебя конфетами свежими угощу. Вчера в магазин ходил, а там как раз завоз был. Вот по случаю и прикупил. Заодно и расскажешь, что в деревне нового.

Клавдия Петровна тоже поднялась, перекинула тяжелую сумку через плечо.

– Некогда мне с тобой чаи распивать. Еще пять домов обойти нужно, да и так дел по горло.

– Да ладно. Подождут твои дела. Не так часто ты к старику и захаживаешь. Пойдем.

Шаркая ногами, по деревянным мосткам пошел к дому. Клавдия Петровна не знала, что и делать. На сегодня дел было запланировано много. Но по такой жаре не хотелось никуда идти. Посмотрев на часы, решила, что полчаса у нее есть, и направилась вслед.

Старик шел не спеша, опираясь на клюку. Одна из досок на мостках провалилась, образуя яму в настиле. Остановился, горестно покачал головой.

– Осторожно, Клава, не провались, – сказал, не оборачиваясь. – Совсем мостки сгнили. Ну, да ничего. Приедет внук, заменим доски.

По ступеням они поднялись на высокое крыльцо и прошли в дом. Дверь была низкая, и Клавдии Петровне пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о притолоку. Несмотря на то, что старик вот уже который год жил один в доме, у него была удивительная, несвойственная одинокому мужчине, чистота. В большой комнате, куда он провел гостью, в строгой последовательности лежали домотканые половики. На них не было заметно ни одной складки, ни одной морщины. Словно хозяин по ним вообще не ходил. Большой круглый стол посередине комнаты аккуратно застелен цветастой скатертью. В центре – большая ваза, доверху заполненная краснобокими яблоками, очень аппетитными на вид. На стене тикали старинные ходики.

После полуденной изнуряющей жары приятно было оказаться в домашней прохладе. Клавдия Петровна села на скрипнувший под ее весом диван и вытянула под стол ноги, отдыхая. Что ни говори, тяжело целый день бегать с почтовой сумкой через плечо.

Между тем, старик хлопотал на кухне. На столе уже появилась цветастая чашка, предназначенная для гостей, и граненый стакан, из которого хозяин предпочитал пить сам. Он поставил на стол вазочку с клубничным вареньем, насыпал в блюдце конфет. Вынес большой самовар, начищенный до блеска. Подвинул к столу стул и сел. Клавдия Петровна смотрела на старика и гадала, сколько же тому лет. Человек он был пришлый и жил в их деревне всего лет пятнадцать. Поэтому никто точно не знал его возраста. Кто говорил, что ему восемьдесят с гаком, кто – что нет и семидесяти. Старик уже давно не курил, практически не употреблял спиртного. Вел спокойную, размеренную жизнь, понапрасну не расстраивался. А для старого человека это самое главное.

– Ну, рассказывай последние деревенские сплетни. Я живу здесь, на окраине, ничего толком не знаю. Сама видишь, ко мне редко кто заходит.

Клавдия Петровна налила себе чаю. Взяла одну карамельку, сунула в рот. Хотела сразу раскусить ее, но осеклась, чуть не сломав зуб. Конфеты были явно не первой свежести. Посмотрела на старика. Тот, как ни в чем не бывало, прихлебывал чай. Стараясь не обидеть хозяина, не выплюнула конфету, а стала перекатывать ее во рту.

– Ты, наверное, слышал, у Петровича бык пропал, трехлеток. Искали всей улицей, дня два. Бык хороший был, откормленный.

– Нет, не слыхал. Это у которого Петровича? У Севостьянова, что ли?

– У него.

– Так и не нашли?

– Нашли, на третий день, к вечеру. Помнишь, у нас бригада, из города, ферму строила?

– Помню, как же не помнить. Они мне еще машину досок привозили.

– Ну, вот. Они землю брали за деревней. Большую яму вырыли. Вырыть-то вырыли, а когда уезжали, огородить забыли. Вот туда бык и навернулся. Утонул, значит. Еле нашли. Яму-то полностью водой залило. Хорошо, Васька-скалолаз догадался багром пошарить, так и нашли.

– Это который Васька? Фельдшерицы сын?

– Да нет. Я тебе говорю, Васька-электрик, на подстанции работает. Ну, помнишь, он еще прошлой зимой со столба упал, когда полез провода менять? Тогда снег налип на них, они под тяжестью и порвались. Во всей деревне стало темно как у негра за пазухой. Тогда как раз в клуб кино новое завезли. Только народ расселся, приготовился смотреть, а тут – бац, и темнота. Сбегали за Васькой. Он у брата на дне рождения гулял. Вначале отнекивался, не хотел вылезать из-за стола и лезть на столб в такую стужу. Да и хмельной он был уже изрядно. Но против общества разве попрешь? Народ на него насел. Чуть до драки дело не дошло. Залазь, говорят, на столб, иначе вмиг мы тебя обломаем. Хочешь, не хочешь, а пришлось ему залазить. Но под пьяную лавочку какая работа? Васька как в воду глядел. Люди и охнуть не успели, как он с этого столба полетел вниз головой. Так-то он удачно упал, вроде не сломал ничего. Зато головой сильно приложился об лед на дороге. С тех пор то ли от ушиба, то ли еще от чего, глаза у него теперь смотрят в разные стороны. Даже разговаривать с ним неприятно. Пока взгляд поймаешь, сам косить начинаешь. Вот тогда к нему и прилипло прозвище – Васька-скалолаз. Да ты должен этот случай помнить, о нем вся деревня судачила.

– Теперь что-то припоминаю. Значит, этот Васька быка-то нашел?

– Тьфу, дед. Совсем ты меня своими расспросами в сторону увел. Этот, этот. Было говорено председателю не раз: огороди ты эту чертову яму. А он все: потом, потом. Петрович собирается подавать в суд на местную администрацию. Только я думаю, вряд ли у него что получится. Адвокатов надо нанимать, подмазать, где нужно. Это ж такие деньжищи. Бык того не стоит.

– Да-а, – со знанием дела протянул старик. – С властью судиться – что мочиться против ветра, себе дороже.

– Ну, ты скажешь, дед.

Так, за разговорами, время летело быстро. Солнце уже перевалило за вторую половину, на улице становилось не так жарко. Старик все подливал чаю Клавдии Петровне, а та и не заметила, что выпила уже третью чашку. Наконец она засобиралась домой.

– Выпей еще чайку, Клава, – предложил старик напоследок.

– Да хватит уже. И так, почитай, три бокала выхлебала. Опузырела вся. Идти мне уже надо, засиделась я у тебя.

Она поднялась, еще раз поблагодарила за чай и пошла к выходу. У порога остановилась и повернулась, как будто собираясь что-то сказать, но потом передумала и вышла на улицу.

Старик остался сидеть за столом. Несмотря на возраст, у него был чуткий слух, и он услышал, как Клавдия Петровна прошла по мосткам к калитке.

«Сумку-то хоть не забыла?» – подумалось ему.

Он торопливо встал, подошел к окну. Увидел, как почтальонша прошла мимо дома и направилась вдаль по улице. Через плечо у нее была перекинута черная сумка. У соседнего дома ненадолго задержалась. О чем-то переговорила с соседкой, видимо, специально поджидавшей ее, и пошла дальше.

«Нет, не забыла», – подумал старик.

Он вернулся к столу, посмотрел на неубранную посуду.

– Убрать, что ли? Ладно, потом, – проговорил и, взяв палку, вышел на улицу.

Уселся на свое любимое место и, вытянув ноги, сложил руки на животе. Стояла середина июля. Лето в этом году выдалось на удивление жаркое. Уже третью неделю с неба не пролилось ни капли дождя. Земля высохла настолько, что на открытых местах появились трещины. На дворе у старика было два колодца. Один для питьевой воды, другой – для полива. В обоих воды сильно убавилось. Старик старался ее экономить, поливал только самое необходимое. Можно, конечно, сходить к соседям, через три дома. У них колодец намного глубже и не иссякал даже в самое засушливое лето. Да и вода там хорошая – чистая, прозрачная. Но он предпочитал ходить в гости, только когда возникала острая нужда с кем-нибудь поговорить и скрасить свое одиночество. С соседями же старался поддерживать ровные отношения. Близко к себе не подпуская, но и не отдаляясь совсем. Понимая, что один, без общения, совсем одичает.

Соседка Пелагея была лет на десять младше старика и жила вдвоем с сыном. Мужа она похоронила лет пятнадцать назад, того прибило деревом на лесоповале. Старик его не знал, но говорили, что неплохой был мужик. С тех пор Пелагея жила одна. Сын два раза женился, но каждый раз неудачно. И под конец перебрался совсем к матери. Выпивал в меру, помогал по хозяйству. Поэтому особых хлопот она с ним не ведала.

Раз в неделю, по субботам, они приглашали старика в баню, помыться. Иногда он ходил. Хотя у самого, во дворе, рядом с домом стояла большая баня. Осталась от прежних хозяев. Но за столько лет она уже требовала капитального ремонта. Надо печку перекладывать, да и венцы нижние подгнили, менять пора. Когда было настроение и желание, он ходил в общественную баню. Но это было далеко и неудобно. Общая баня стояла на другом конце деревни. Пока идешь обратно, весь употеешь, хоть опять в помывочную залазь. Поэтому предпочитал мыться дома или у соседей, когда пригласят.

Пелагея с сыном были невысокого роста. И баню строили под себя. Когда старик первый раз у них мылся, всю макушку отбил о низкий потолок. Дочке, когда та приехала, в сердцах сказал: «Больше я в этот курятник не полезу». Но со временем привык. Головой уже не стукался и ходил в баню почти каждый раз, когда они его звали. После бани, распаренный, любил посудачить с хозяевами о жизни.

Старик почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он открыл глаза и увидел кота.

– Мурзик, иди сюда. Кис, кис, кис, – позвал он.

Кот был диковатый. Черный с белыми полосами, он недоверчиво смотрел на старика, как будто ожидая подвоха и готовый сразу, при малейшей опасности, сигануть в траву. Потом подошел ближе и позволил почесать себя за ухом. Негромко замурлыкал, потерся о дедову штанину. Старик достал из кармана черствый пряник и кинул его на землю. Кот подошел, обнюхал его со всех сторон и отвернулся.

– Что, холера, сытый? Опять мышей где-то таскал, – незлобно пробормотал старик.

Он вспомнил один случай и невольно улыбнулся воспоминаниям. Прошлым летом в хлеву, где раньше держали скотину, завелись здоровенные крысы. Их писк разносился по всему дому. Старик с трудом, оцарапав все руки, поймал кота и запер его в сарае. А для пущей надежности, чтобы тот не сбежал через какую-либо щель, привязал ремнем к перегородке. За неделю кот передавил всех крыс и отъелся, как боров. Когда старик сжалился и отвязал кота, тот с диким воплем кинулся вон. И еще долго не подпускал хозяина к себе, опасаясь с его стороны какой-нибудь каверзы.

День близился к вечеру. Солнце уже полностью скрылось за домом, и наступила долгожданная прохлада. В траве, очнувшись от жары, застрекотали кузнечики. По дороге проехала, переваливаясь на ухабах, машина. После нее еще долго висело облако пыли. Стало немного зябко. На затекших ногах старик с трудом поднялся и пошел в дом. Обычно после обеда он часа два-три спал – как раз хватало, чтобы до вечера чувствовать себя бодрым. Сегодня из-за визита гостьи график был нарушен, поэтому его сильно клонило ко сну. Он прошел в комнату, неторопливо разделся и забрался под одеяло. Через пять минут он уже спал.

Ночью его разбудил странный треск. Он открыл глаза и увидел, что комната освещена багровым светом, а на стенах прыгают причудливые тени. Почуяв недоброе, кряхтя слез с кровати и выглянул в окно. От увиденного сразу закололо под грудью, и стало тяжело дышать. Горел соседский дом. Пламя поднималось высоко в небо, а все вокруг было затянуто сизым дымом. Две пожарные машины поливали горевшее строение. Одна стояла на улице, а вторая въехала во двор, смяв недавно поставленный забор. Жар был такой силы, что даже через окно старик ощущал его дыхание.

– Боже мой! Боже мой! – вполголоса запричитал он и, забыв о палке, переваливаясь, поспешил на улицу. Впопыхах зацепился непослушной ногой за порог и упал, больно ударившись локтем о стену. С трудом поднялся и кое-как выбрался на улицу. Вышел за калитку. Народ уже собрался. Все стояли небольшими группами, переговариваясь между собой. Подошел к пожарному в закопченной робе. Тот разматывал пожарный шланг.

– Сынок, что же это делается? Мой-то дом не сгорит, ведь рядом совсем стоит?

– Тихо, дед, не мешай. Отойди в сторону, а то, не ровен час, придавит чем-нибудь. – Пожарный снял каску, вытер пот. – Если твой загорит, то и его потушим.

– Да ты что такое говоришь, нехристь? Совсем обалдел. Ну и шутки у тебя. – У старика опять заболело сердце.

– Шучу я, дед, шучу.

Тем временем одна из машин подъехала к дому старика. Пожарные быстро размотали шланги и начали поливать стену.

– Видишь, дед, а ты расстраивался. Не дадим сгореть твоему добру. Давай, отходи дальше, не путайся под ногами.

Старик не знал, что и делать. Идти обратно в дом он боялся. Вдруг дом все-таки загорится, тогда сгоришь вместе с ним. Заметил двух погорельцев, стоявших отдельно от всех в стороне. Молодой паре дом достался в наследство от недавно умершей бабушки. Парень стоял в одних плавках. Девушка, в накинутом на худенькие плечи халате, прижималась к мужу. У ног – большой тюк. Видимо, все, что удалось вынести из дома. Подошел к ним.

– Что же вы, сволочи, наделали? Совсем ополоумели.

На его слова они даже не отреагировали. Все так же стояли и молча смотрели на огонь. Тут раздался предостерегающий крик, последовал страшный треск, и у горевшего дома обвалилась крыша, подняв снопы искр. В темном небе засверкали мириады ярких светлячков. На людей враз пыхнуло нестерпимым жаром, и все отошли подальше. У старика от жары и дыма заслезились глаза. Он привалился к дереву и с беспокойством поглядывал на свой дом. Поливать его уже перестали, но рядом, равнодушно покуривая, остался один из пожарных. Временами искры долетали почти до дома. Тогда пожарный втаптывал их в землю. Старик обошел двор. Вроде все спокойно, огня нигде не заметно. От влажной стены валил пар. Старик опустился на завалинку и привалился к сырой стене. Соседский дом почти догорел. Еще виднелись местами очаги пламени, но пожарные, ходившие с баграми по пепелищу, быстро тушили их. Вскоре они уехали. Народ принялся потихоньку расходиться. Только парочка погорельцев все так же стояла на одном месте. К старику подошла Пелагея и села рядом.

– Вот беда-то, – она вздохнула. – Куда им теперь, бедным, деваться?

– Нечего самогонку по ночам гнать, – хрипло проговорил старик. – Мало что сами сгорят, так еще и сожгут кого-то. Скоты.

Сердце не переставало болеть. Старик растирал рукой грудь, но это не помогало.

– Что-то ты бледный совсем. Все ли ладно? – Пелагея повернулась к нему.

– Сердце давит. Дышать тяжело. Этот чертов пожар полжизни у меня отнял.

– На валидол, положи под язык. Полегчает, – она протянула таблетку.

Старик взял, сунул в рот.

– Ты иди в дом, не сиди здесь. А то простынешь еще, вдобавок ко всему.

– Да не могу я уйти, пойми ты. Мало ли что может еще случиться? – старик опять разволновался.

– Что может случиться? Видишь, пожарник один остался.

И вправду, один из пожарных стоял посреди сгоревшего дома, выискивая недогоревшие участки. Заметив, он растаскивал багром бревна и тушил очаг.

– Пойдем, пойдем в дом. Давай я тебя провожу.

Она заботливо накинула на плечи старика сползший пиджак и помогла подняться. Так, поддерживая под руки, проводила его в дом. Старик шел медленно, с трудом передвигая отяжелевшие ноги и шатаясь из стороны в сторону, как пьяный. Если бы не Пелагея, то давно упал бы. Зашли в дом, включили свет. Старик еще раз через кухонное окно посмотрел на то, что осталось от соседнего дома. Вздохнул.

– Ты иди, Пелагея. Я один тут посижу, в тишине.

– Да все ли ладно-то у тебя? Ты что-то совсем на себя не похож.

– Все нормально. Сердце уже отпустило. Ты иди, иди.

Пелагея еще раз критически осмотрела старика и, наказав никуда из дома не выходить, ушла.

Старик до утра ходил по дому, не в силах успокоиться. Возвещая о начале нового дня, вдалеке прокукарекал петух. Старик налил, наверное, пятую чашку чая и не спеша выпил ее. Чай уже давно остыл, но он не замечал этого. Все сидел на кухне у окна, маленькими глотками пил чай и смотрел на пепелище. Над сгоревшим остовом в небо поднимались маленькие струйки дыма.

– Сережка приедет, а тут такая картина неприятная. – Он подумал о внуке. Мысли приняли другое направление. – Хорошо хоть ветер был не в сторону моего дома, а то и он вспыхнул бы, как спичка. Не дай бог. Сгорело бы все, кому бы я был нужен, где бы мог приткнуться на старости лет? Господи, за что ты послал мне такие испытания!

Старик не был набожным человеком. Последний раз он ходил в церковь лет десять назад, когда ездил к детям в город, в гости. Но сейчас, вспомнив о пережитой ночи, невольно помянул Бога и перекрестился.

Только под утро сон сморил его и, привалившись к стене, он немного задремал. Ему приснилось детство. Как они с батей едут на сенокос. Он впереди на смирном мерине, батя – на повозке. Ему было лет восемь. Он вцепился своими детскими ручонками в густую гриву коня, стараясь не упасть. Отец, лежа на охапке сена, весело посмеивался и кричал ему в спину:

– Держись, Андрейка. Крепко держись, не упади. Если не упадешь, значит, крепким мужиком вырастешь. Так же за жизнь цепляться будешь, как сейчас за гриву.

Андрейка поворачивал к отцу заплаканное лицо и хотел сказать, как ему больно и неудобно сидеть на крутом крупе коня. Но, видя смеющееся лицо отца, отворачивался и с новой силой старался удержаться. Внезапно очертания отца подернулись мелкой рябью, стали расплываться, и на его месте появилась мать. Она стояла на пороге родного дома и с тоской смотрела на молодого парня. В этом юноше из сна старик узнал себя. Он хотел протянуть руки, чтобы обнять мать, но какая-то неведомая сила держала его на месте. И тут в его мозгу возник голос матери:

– Иди ко мне, сынок, я тебя уже заждалась.

Внезапно преграда исчезла, он подошел к матери и обнял ее. Она гладила его по голове, приговаривая: «Теперь я тебя никуда не отпущу».

Старик проснулся и открыл глаза. «Какой странный сон, – подумал он, – давно мне родители не снились». Сердце закололо, во всем теле появилась слабость, на лбу выступила холодная испарина. Старик поднялся, поискал в посуднике, достал коробку с лекарствами. Упаковка из-под валидола была пустая.

«Хотел же вчера в магазин идти, а заодно и в аптеку, таблеток купить», – запоздало подумал он.

В глазах потемнело, поплыли радужные круги. Он пошарил рукой по столу в поисках воды. Опрокинул свой любимый стакан, тот, дребезжа, покатился по столу и, упав на пол, разбился. Старик опустился на стул. Дыхание стало тяжелым, хриплым. Он рванул ворот рубахи, пуговицы отлетели и покатились по полу. Старик хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Затем уронил седую голову на стол, на его висках набухли большие жилы.

«Неужели, это конец? – пришла четкая мысль. – Конец всему, что существует. Так неохота умирать. Детей бы повидать хоть еще разок. Жалко, Сережку так и не дождался. Боже, как больно».

Он хотел поднести руку к груди, чтобы помассировать сердце, но на полпути рука замерла и упала, повиснув плетью…

…После обеда зашла проведать соседа Пелагея. Увидев старика, лежащего на кухне у стола, с подвернутой под себя рукой, она в беззвучном крике открыла рот и выскочила на улицу.

* * *

Похоронили старика на кладбище, около железной дороги. Это было символично. Всю свою сознательную жизнь старик проработал машинистом. Похороны были скромные, присутствовали только близкие родственники да соседи, с кем старик поддерживал отношения. В деревне долго судачили о том, как быстро скрутило старика. Ведь он был таким крепким, и казалось, проживет до ста лет. В конце концов, все сошлись во мнении: старика свел в могилу ночной пожар. И если бы не это событие, то старик еще долго бы бродил по земле. Внук, которого он так и не дождался, на похороны опоздал, а приехал только через три дня, когда старик уже лежал в сырой земле. Он сходил на кладбище, постоял над свежей могилой, поплакал, вспоминая деда. Несмотря на всю строгость, дед всегда по-доброму к нему относился. Матери он сказал, что, может, это и хорошо, что он не видел деда в гробу, мертвым. В его памяти он навсегда останется как живой.

Через год поставили хороший, гранитный памятник. В деревне жить никто из детей не захотел, поэтому дом продали. Первое время, не реже раза в год, из города приезжали дети. Красили оградку, приводили в порядок могилу. Но со временем их наезды становились все реже да реже. Только Пелагея, когда ходила на могилу к мужу, заглядывала к старику и подолгу стояла у гранитной плиты.

По ту сторону мрака

«Возможна ли в жизни радость, когда денно и нощно приходится размышлять, что тебя ожидает смерть…»

Марк Туллий Цицерон

Профессор был очень старым. Старым и немощным. Свои лекции он проводил, сидя в инвалидном кресле, укрыв колени выцветшим пледом. Этакий английский лорд викторианской эпохи – не хватало только сигары и пылающего камина рядом.

Но мы, его студенты, знали, что за этой кажущейся убогостью и простотой скрывается живой, острый ум, и всегда с нетерпением ожидали его лекций. Даже не потому, что он, не в пример другим преподавателям, рассказывал живо, интересно, приводя массу фактов, о которых мы раньше и не подозревали… Если говорить начистоту, то его предмет «Филология» для многих из нас был сущим темным лесом, но темы, которые он затрагивал, будоражили наше юношеское воображение.

В небольшую аудиторию всегда набивалось много народу. Заглядывали иногда даже те, кто в этот момент был свободен, и это тем более удивительно, что студенты искали любую возможность, пытаясь улизнуть с других лекций.

Говорил профессор медленно, немного растягивая слова, как будто нехотя роняя их в тишину зала. Голос при этом звучал не по-старчески твердо, хотя сам он более походил на живой скелет, чем на человека.

…Да, так все начиналось. Однажды он поселил в наших душах смятение и… страх…

– Молодые люди, я хочу поговорить с вами о смерти. – По своему обыкновению профессор не поднимал глаз, как будто разговаривал сам с собой. – Мне, как, думается, и вам, интересно понять, что значит физическая смерть человека. И я надеюсь, не одного меня волнует эта темная сторона нашего существования… Если посмотреть на смерть с научной точки зрения, то за пределами материального мира ничего существовать не должно. Потому что воспринимать реальность могут только живые организмы с развитыми органами чувств. Сознание же можно рассматривать как продукт деятельности мозга, и, следовательно, оно полностью зависит от целостности и нормальной работы всего организма. Как вывод – физическое уничтожение тела и мозга ведет к концу человеческой жизни. – Профессор поднял глаза, обвел взглядом притихших студентов. Я сидел во втором ряду и заметил, как у старика, от волнения, едва заметно подрагивает левая щека. Через минуту он продолжил: – В погоне за объективностью наука утверждает, что мы представляем собой всего лишь тело, продукт эволюций, соединений, случайно образовавшихся из молекул газа. Мы растем и стареем в соответствии с генетическим кодом, находящимся в молекулах ДНК. Поэтому смерть – это конец. Но так ли это на самом деле? – профессор помолчал. – Ни для кого не секрет, что на протяжении всей истории человечества тема смерти стояла в первом ряду. Вокруг этого понятия создавались ритуалы, организовывались культы, ею пугали и от нее же старались отдалиться. Само понятие смерть мы стараемся изжить из своего сознания. Заставляем себя не думать о ней и втихомолку провожаем своих родных и близких в последний путь. Но смерть незримо присутствует рядом с каждым из нас, сопровождая с самого момента появления на свет. Ведь недаром говорят: каждый миг с рождения человека приближает его к смерти. В этом понятии, на мой взгляд, кроется главная истина: смерть неотвратима, как рок, как наказание Божье. И ни одному существу на нашей планете не удалось избежать ее цепких объятий.

Профессор умолк, взял со столика стакан с водой, сделал пару глотков. Стояла такая тишина, что было слышно, как звякнул бокал о зеркальную поверхность.

– Уже в древнем Риме слово «смерть» казалось зловещим. Они предпочитали говорить: «он перестал жить», немцы же в таких случаях говорят: «отозван», хотя я не совсем понимаю смысл этого слова, а англичане выражаются еще более витиевато: «он присоединился к большинству». Тут они, безусловно, правы: мир мертвых намного больше мира живых. Смерть притягивает и пугает одновременно. Есть что-то завораживающее в самом этом слове – смерть. Наверное, еще и потому, что за чертой, где граничит свет и мрак, обратного хода уже нет. Может, поэтому мы хотим жить вечно. Многие мыслители и алхимики древности пытались изобрести или хотя бы описать «Эликсир бессмертия». Мне кажется, что и современные ученые с мировыми именами в тайне грешат этим антинаучным занятием. Но тут их может ожидать только полнейшая неудача, – профессор затрясся в своем кресле, изображая смех. – Природа мудра! Не надо забывать об этом. Представьте, что случилось бы, если бы человек жил вечно. Тогда весь мир в одночасье погрузился бы в хаос. А так у каждого есть свой отмеренный срок, в который он может проявить себя в полной мере. Как бы в противовес этому у многих народов жива вера в реинкарнацию… Да… Об этом можно говорить и спорить до бесконечности. Скажу только, что у последователей реинкарнации процесс умирания воспринимается как событие более важное, чем сама жизнь. А для, например, буддистов смерть – пробуждение от мира иллюзий и возможность для индивидуальной души реализовать и испытать свою божественную природу.

Профессор опять замолчал. Студентка, сидевшая ближе всех к нему, поднялась, собираясь задать вопрос. На нее тут же зашикали соседи, дернули назад, и она, так и не успев задать вопроса, села обратно.

– Вдумайтесь: вот мы ходим, едим, пьем. Занимаемся повседневными делами, продвигаемся по карьерной лестнице. Одним словом – живем. И вдруг наступает смерть, а вместе с ней конец нашему Я. Мы перестаем существовать, и приходит конец всему, что нас окружает… Я не специально сказал «вдруг». Смерть всегда наступает неожиданно, хоть ты и ждешь ее каждодневно. Даже немощный старик, лежащий на смертном одре и зовущий смерть как избавление от всех земных тягостей, лукавит перед всеми и, прежде всего, перед собой. Он желает, чтобы она пришла за ним как можно позднее и хочет хотя бы на миг продлить свое земное существование. На мой взгляд, неверен тот постулат, что смерть для некоторых из живущих людей является избавлением. Избавлением от чего, я вас спрашиваю?! – голос профессора окреп и набрал силу. Мы как-то съежились, постарались быть незаметными. – Запомните: самое дорогое, что есть у каждого человека, – это дарованная ему жизнь. И желать избавиться от нее может либо человек слабый рассудком, либо настолько пресыщенный радостями жизни, что действительно хочет умереть. Для меня эти две категории людей составляют единое целое и неразрывны между собой. – Профессор замолчал, и мы догадались, что сейчас последует одна из его невероятных историй. И не ошиблись. После небольшой паузы он продолжил: – Если быть до конца объективным, то надо сказать и о другом понятии. О таком, как усталость. И чтобы подтвердить мои слова, я хочу вам рассказать одну историю, произошедшую со мной, без малого, 60 лет назад. Случилось мне быть в то время в составе одной экспедиции. Нашей целью было обнаружение неизвестных народностей в горах Тянь-Шаня. Эта экспедиция была наполнена приключениями и испытаниями, и стоило большого труда выжить и вернуться обратно… Но не об этом сейчас речь. Мы излазили эти горы вдоль и поперек, сотни раз подвергая наши жизни опасности и каждодневно рискуя. Наконец, к нашей великой радости, на восточном склоне мы обнаружили небольшую деревушку, состоявшую всего из нескольких десятков глиняных хижин, прилепившихся к склону горы. В одной из хижин мы нашли старика, настолько древнего, что казалось, тронь его, и он рассыплется прямо на наших глазах. При помощи местного жителя, который некоторое время жил среди европейцев, мы узнали, что старика зовут Тхинь-хо и возраст его составляет ни много ни мало 117 лет. Представьте себе, друзья мои, наше изумление, когда мы установили сей факт! В это верилось с трудом, но это было так. К своему почтенному возрасту старец сохранил ясность ума и помнил по именам всех своих многочисленных родственников. К сожалению, мы не смогли выяснить, каким образом ему удалось прожить столь долгую жизнь. Но не в этом суть. Тогда из его уст я услышал интересное высказывание и вначале не понял, думая, что незнание языка опять меня подвело. Но нет – я все понял правильно. Тхинь-хо сказал тогда, что устал от жизни и единственное его желание состоит в том, чтобы лечь в окружении родственников на смертное ложе и, закрыв глаза, переселиться в мир предков. В то время я был молод, амбициозен, жизнь казалось мне гладкой дорогой без начала и без конца, и поэтому я не принял его слова всерьез.

– Как! – воскликнул я, не веря. – Разве можно устать от жизни? Надо жить и наслаждаться всем тем, что тебе даровано.

Старик, глядя на меня блеклыми, выжженными временем глазами, произнес несколько фраз:

– Можно. И я знаю – мой конец близок.

На следующий день он умер. Просто уснул и не проснулся. Позже я понял, что прав был старец, переживший всех своих соплеменников. Можно устать и от жизни, так же как и от всего остального. Тогда я впервые задумался, что же есть такое смерть. И всю жизнь стараюсь ответить на этот вопрос. Но мне кажется, одной моей жизни мало.

Профессор замолчал, унесясь в воспоминания, в дни далекой юности. Мы завороженно ему внимали, погружаясь в мир таинств и загадок, которые приоткрывал перед нами профессор. Было так тихо, что слышалось, как за окном шумит город, беспокойный в своей суете.

– Нельзя сказать однозначно, что я там был и вернулся назад, – неожиданно произнес он, и все, кто сидел в первом ряду, вздрогнули, настолько это прозвучало внезапно. – Это, к сожалению, нам не дано. Не зная, что бывает после того, как стихнет последний удар сердца и остановится дыхание, мы с удивлением слушаем людей, переживших клиническую смерть. Они заглянули по ту сторону мрака, но единственное, что они увидели там, был свет в конце туннеля, и ничего более. А что скрывает этот туннель, и для них остается загадкой. Поэтому мы и стараемся разгадать тайну небытия. Как я уже говорил, она притягивает нас… Все вы любите смотреть фильмы ужасов и триллеры. Особенно когда дело касается мертвецов или выходцев с того света. Это заставляет учащенно биться наши сердца и будоражит кровь. Ведь каждый художник по-своему рисует мир, откуда выходят придуманные им герои. И чем страшнее они получаются, тем интереснее для нас, зрителей. Ибо все то, что не познано и нельзя объяснить с точки зрения современной науки, для нас уродливо и ужасно. Ничего не поделаешь: так устроен человек. – Профессор встал с кресла, медленно, опираясь на трость, прошелся вдоль рядов, остановился у окна. – Есть интересное высказывание Сократа, которое он говорил преступникам, осужденным афинским судом на смертную казнь и ожидающим, когда тюремщик поднесет им чашу цикуты: «Смерть – это одно из двух: либо умереть и стать тем, кто ничего не чувствует, либо же переселиться из здешних мест в другое место…» Вот так или примерно так говорил Сократ и был в чем-то прав… А закончить я хочу словами еще одного известного человека, Эпикура. В письме к своему другу, Менекею, он писал: «Привыкай думать, что смерть для нас ничто. Ведь все, и хорошее и плохое, заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений. Стало быть, самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения: когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет». Вот так. На этом моя лекция закончена. Каждый из вас вправе сам решать, как относиться к одному из самых страшных и непонятных порождений человеческой жизни.
Лекция закончилась. Профессор покинул аудиторию, а за ним потянулись и мы, вполголоса обсуждая только что услышанное…
…Через неделю или чуть больше мы узнали, что профессор скоропостижно умер. Его сердце остановилось, когда он в своем кабинете работал над очередной рукописью, и хотя, как я уже говорил, профессор был далеко не молод, это известие потрясло нас. Но это еще не самое страшное. Когда, через положенный срок, состоялись похороны, то выяснилось, что гроб пуст и тело покойного странным образом исчезло. Хоронили профессора в другом городе, за 400 миль от места, где он преподавал, и об этом эпизоде я узнал совершенно случайно, от соседа по комнате, парня по имени Свен. Тот был из тех же мест, и так уж получилось, что то ли по воле судьбы, то ли по своему собственному желанию, Свен оказался на тех похоронах. Он и донес до нас известие, что профессор пропал. Вернее, исчезло его тело. Целую неделю колледж гудел, как потревоженный улей, обсуждая эту новость. Рассказывали, что полиция провела расследование, но так ничего и не обнаружила. Так как родственников у профессора не было, то и интерес к этому делу вскоре стал ослабевать, а потом и вовсе пропал. Мы, его ученики, тоже с течением времени позабыли о странном «уходе» учителя. Другие события навалились на нас, и вскоре это событие стерлось из нашей памяти… Вот что произошло двадцать лет назад.

Джон Макласски замолчал и поднял глаза на инспектора. Тот равнодушно смотрел поверх головы Макласски, пуская дым из сигареты.

– Вам не интересно?

Инспектор разогнал рукой дым, сфокусировал взгляд на человеке, который сидел перед ним.

– Ваша история может быть интересна только тем, кто любит пощекотать себе нервы всякими там страшными историями… Типа вашей. Я же, должен вам сказать, прагматик. И мало верю во всю эту, не в обиду вам будет сказано, чепуху.

– Значит, вы считаете, я это все придумал?

– Что я считаю, давайте не будем обсуждать. Меня сейчас интересует другое, – инспектор наклонился ближе к Макласски. – Что вас привело в мой кабинет? Я внимательно вас выслушал и ответил на все ваши вопросы. Теперь и вы ответьте на мой вопрос. Так что?

– Я вам скажу. Но прежде дайте сигарету.

Инспектор пододвинул мятую пачку к странному посетителю. Макласски выудил сигарету, прикурил от протянутой зажигалки, глубоко затянулся и тут же закашлялся. Инспектор чуть заметно улыбнулся.

– Рассказывайте, – подбодрил он.

– Сегодня днем я обедал в пиццерии, – хрипло произнес Макласски. – Наступило время ленча, и пиццерия была переполнена, но так получилось, что мой столик оказался пустым. Обед уже подходил к концу, когда напротив меня уселся старик в надвинутой на глаза шляпе. Я не обращал на него внимания до того момента, пока он сам не обратился ко мне.

– Здравствуй, Джон, – я поднял глаза и, к своему ужасу, узнал профессора. За прошедшее время тот нисколько не изменился. Профессор, казалось, замер на том рубеже, когда мы виделись с ним в последний раз, и только глаза его выдавали. В них ощущалась какая-то безмерная тяжесть, и от этого становилось не по себе.

– Ты удивлен? – профессор придвинулся ближе.

Я смог только кивнуть головой. Сказать, что я был поражен, – значит ничего не сказать. Я был раздавлен и все ждал, что сейчас у него из-под шляпы полезут длинные желтые черви. Знаете, как в фильмах ужасов. Но ничего подобного не произошло. Профессор все также сидел напротив – худой, как скелет, и старый. Одним словом, выходец с того света.

– Не бойся меня, Джон, я не привидение. Я такой же человек, как и ты. Только… э-э… немного постарше тебя, – профессор помолчал и спросил: – Помнишь нашу последнюю лекцию?

– Помню, – я не узнал свой голос.

– Хочешь узнать, как я оказался здесь?

Я молчал, не в силах произнести хоть слово. Профессор отвел взгляд и начал свое повествование. Скорее всего, ему просто нужен был собеседник, и эта роль, к моему ужасу, досталась мне.

– Не буду вдаваться в подробности, но лет за десять до этого, в горах Тибета, я нашел древний манускрипт. Там был описан эликсир бессмертия, и это подтверждало мои косвенные догадки о монахах-долгожителях. Они могли жить и сто, и двести лет. Как, почему? – не раз я задавал себе вопрос. И не находил ответа. Но, расшифровав древние надписи, понял, в чем кроется причина… Послушай… Задолго до появления на земле человеческой расы существовала на нашей планете протоцивилизация. Обладая гигантскими знаниями, они подчинили себе весь окружающий мир, но главное, в чем наши далекие прародители преуспели, так это в борьбе со временем. Они подчинили его себе, заставив служить своим интересам. И мне кажется, что именно из-за этого они, в конечном итоге, и канули в неизвестность. Но кое-что после себя оставить успели. Отголоском этого и являлся тот манускрипт, что я обнаружил. Монахи знали об этом, передавая древнюю тайну из поколения в поколение, поэтому и жили бесконечно долго. – Старческий, чуть надтреснутый голос профессора опять перенес меня во времена юности. – Я всегда был скептиком, но тут, ради научного интереса, решил приготовить состав, описанный там. Приготовил и испробовал на себе. Первое время ничего не происходило, но потом я начал замечать изменения, зарождающиеся во мне. И вдруг, совершенно неожиданно, случилось то, о чем я даже не догадывался, а тем более не мог предвидеть.

Профессор приблизил ко мне морщинистое лицо. Я хотел отшатнуться, но не нашел в себе силы сделать это. Его лицо напоминало мумию, которой не меньше тысячи лет, и только глаза жили своей, отдельной жизнью. Профессор засмеялся, и от этого стало еще страшнее.

– Понимаешь, Джон, теперь я обречен на вечную старость. Приняв бальзам, я остановил старение своего организма и замер в том положении, когда поднес к губам чашу с этим напитком. Мой биологический возраст – 85 лет. Таким я буду и через десять, и через пятьдесят, и через сто лет. Ты понимаешь, я обречен на вечную старость! Я хотел жить вечно, и я это получил, но я буду вечным стариком. И это взамен вечной молодости?! Что может быть ужаснее? Это стало моим проклятием! Теперь я вынужден все время переезжать с места на место, чтобы ни у кого не вызывать подозрения. Или придумывать свою смерть, как тогда, в колледже.

Он замолчал и отвалился на стуле.

– И что, ничего нельзя сделать? – ко мне, наконец, вернулся голос.

– Можно! И ты должен мне в этом помочь, Джон. Помнишь, я вам рассказывал, что человек может устать от жизни, так же как и от всего остального? Помнишь? Так вот, я тоже устал и хочу умереть!

Он опять наклонился ко мне, просительно заглянул в глаза. Я заметил у него две слезинки, оставившие мокрый след на обезображенном временем лице.

– Помоги мне, Джон, – тихо произнес он, ловя мой взгляд. – Больше мне обратиться не к кому. А сам я это сделать не смогу.

– Вы хотите, чтобы я…?

– Да-да. – Профессор порылся в складках своей одежды, достал небольшую коробку, замотанную в тряпицу. Открыл. Внутри тускло блеснула игла.
– Это шприц. В нем ничего нет, кроме воздуха. Но эта инъекция будет смертельна для меня. Я прошу тебя, Джон, сделать это.
…Пепельница была переполнена. Инспектор взял очередную сигарету, размял в пальцах.

– И вы сделали это?

– Да, – Макласски кивнул головой. – Я не мог ему отказать. Он умер сразу. Или мне так показалось? Не знаю. Но я бежал оттуда, как трус, и до сих пор дрожу от страха.

Инспектор молчал. Макласски только что признался в убийстве, а это меняет дело.

– Вы знаете, что эвтаназия в нашем штате запрещена? А значит, если верно все то, что вы мне тут рассказали, – вы виновны в смерти человека.

– Из-за этого я и пришел к вам. Арестуйте мня! Но прежде… давайте сходим на то место, где я оставил бедного профессора. Один я не в состоянии этого сделать. И вы там, на месте, удостоверитесь, что я говорю правду.

Инспектор, прищурившись, посмотрел на Макласски. Он для себя еще не решил: верить странному посетителю или нет, но больше склонялся к мысли, что перед ним сумасшедший. Фантазия у них, – инспектор это знал из собственного опыта, – работает почище, чем у иного писателя. Но проверить следовало, иначе совесть не даст спокойно спать ночами. Он затушил сигарету, встал.

– Показывайте дорогу!

Уже стояла глубокая ночь, и ни один фонарь не освещал местность позади небольшого ресторана. Инспектор включил фонарик, осветил местность вокруг. Никакого намека на человеческое тело. Или Макласски все наврал, или покойник встал и ушел своими ногами. Инспектор больше склонялся к первому варианту.

– Ну и где ваш долгожитель? – луч света уперся в лицо Макласски.

– Я… Я…, – тот растерянно заморгал. – Я сам его здесь оставил. Бездыханного.

– Не знаю, бездыханный он был или нет, но мне кажется, что вы всю эту историю выдумали! – Инспектор злился на себя. Поверить этому сумасшедшему! Бред, да и только! – Согласитесь, вы хотели привлечь к себе внимание. Ведь так? Оштрафовать бы вас, чтобы в следующий раз неповадно было отвлекать от работы доблестных офицеров полиции.

Макласски подавленно молчал и только озирался. Но пустырь был небольшим, и спрятаться здесь было совершенно негде.

– Я не хотел вас вводить в заблуждение, офицер…

– Хватит! – оборвал инспектор. – Проваливайте с глаз моих! Если еще раз я вас увижу, то обязательно посажу в одну камеру с ворами и наркоманами.

Макласски испуганно отступил в темноту и исчез, оставив инспектора одного. Тот еще раз повел лучом фонаря вокруг. Никого. Под ногой что-то хрустнуло. Инспектор посветил на землю и заметил иглу от шприца. Ногой отшвырнул ее подальше.

– Проклятые наркоманы! Уже и здесь облюбовали себе место. Доберусь я до вас! – пробормотал себе под нос и пошел прочь.
Из темноты его провожала пара внимательных глаз. Казалось, что сама смерть буравит своим взглядом спину инспектора.

Случайная встреча

Иногда даже самая мимолетная встреча может отразиться на всей нашей судьбе. Не обратив внимания на посланный нам свыше «перст судьбы», в будущем мы можем горько пожалеть об этом.

Наблюдение Автора

Марк страдал. Страдал так, как только может страдать человек, у которого вся жизнь пошла как-то не так, боком. Или, как говорят в народе, наперекосяк. Все началось с незначительного эпизода, и вначале Марк не придал этому значения. Но как оказалось впоследствии – зря.

Неделю назад, прямо от офиса, где Марк работал помощником старшего менеджера, угнали его машину, новенький опель. Кто на него позарился? Рядом стояли и другие, более дорогие машины, а взяли и угнали именно его. Это был «звонок», но Марк не услышал его мелодичной трели. Затем неприятности стали сыпаться, нарастая, словно снежный ком. Как только Марк закончил горевать по поводу утраты стального коня, от него ушла жена, с которой они прожили под одной крышей неполных пять лет. Самое обидное – ушла к соседу по лестничной площадке, старше ее на десять лет. Что она в нем нашла – Марк до сих пор не мог понять. Детей у них не было, поэтому и расстались они, не чиня скандалов друг другу. В один из дней Марк пришел домой, а благоверной уже и след простыл. На столе сиротливо белел клочок бумаги со знакомым почерком: «Прости. Ушла к другому». Вот и все. Конец счастливой жизни. Не желая встречаться с бывшим мужем, соседи сразу куда-то уехали. Марк сам видел, как рано поутру они грузили чемоданы. Он все губы себе искусал в кровь, но выйти и учинить скандал не посмел. Марк считал себя интеллигентом в третьем поколении, и поступить так ему не позволяло чувство собственного достоинства.

Вдобавок ко всему – его стали выживать с работы. Он это почувствовал сразу, как только у них в офисе появился новый человек, как выяснилось позже, какой-то там дальний родственник генерального директора. Выдавливали Марка ненавязчиво, легко, и от этого становилось еще больнее.

Было от чего тут впасть в уныние. Марк замкнулся в себе, стал нелюдимым, злым и почувствовал, как вокруг постепенно образовался вакуум. Через два дня, плюнув на все, взял на работе причитающиеся отгулы, купил билет и покатил на юг, надеясь вдали от привычных мест найти успокоение. Все время, пока он находился в дороге, плохое настроение не покидало его. Своим нытьем он так извел соседей по купе, что с ним, в конечном итоге, перестали разговаривать и смотрели как на пустое место. Марк замолчал, переживая в душе всю свою неудавшуюся жизнь.

А за окном мелькали леса и поля. Поезд мчался, поглощая сотни километров, временами извещая пассажиров пронзительными гудками. Извиваясь, словно гигантский живой организм, состав то стремительно набирал ход, и тогда стук вагонных колес сливался в один монотонный звук, то, пыхтя, как загнанный зверь, преодолевал очередную возвышенность, переваливаясь и покачиваясь на рельсовых стыках.

По мере удаления от северных районов местность менялась, внося в природу за окном что-то свое, новое. Растительность стала богаче, пышнее. Высоченный лес стоял плотной стеной вдоль железной дороги, но, когда поезд замедлял ход, в просветах между деревьями можно было заметить поля и нивы, тянувшиеся до самого горизонта.

Марка мало интересовали эти красоты за окном. Оставшись один в купе, он горевал, по глотку прихлебывая дорогой коньяк, предусмотрительно прихваченный с собой.

Чем больше он потреблял спиртное, тем больше приходил к мысли: жить незачем. Простое плотское существование потеряло для Марка всякий смысл. Что могло еще удержать его в этой жизни? Ничего. Родители погибли в автокатастрофе, когда ему не было еще и десяти лет. Воспитывала его бабушка, которую он похоронил год назад. Была жена, и он ее как будто бы любил. Теперь и она ушла. Так что ничего у него за спиной нет. Пустота одна.

Когда коньяка в бутылке осталось всего на пару глотков, он понял: уйти из жизни надо красиво, достойно, и поезд – самое подходящее для этого место. Пусть потом немногочисленные друзья и знакомые будут делать вид, что горюют по его уходу. Он в это время, паря под облаками, будет над ними подсмеиваться и погружаться в вечность. Марк усмехнулся.

Хмельные пары все больше затуманивали ему голову. Вместе с этим безысходность не отступала, как должно было быть, а наоборот наваливалась все сильнее. Затем, неожиданно, ей на смену пришла злоба. Это чувство было настолько сильным, что Марк даже скрипнул зубами. Он встал, покачнулся, ухватился за верхнюю полку, пробормотал под нос:

– Я вам докажу! Я вам всем докажу!!!

Коридор был почти пуст. Если не считать девушки, стоявшей у последнего купе и смотревшей в окно. Проходя мимо, Марк толкнул ее плечом, хотел извиниться, но только пьяно махнул рукой. Девушка недовольно оглянулась, но ничего не сказала, да Марк и не услышал бы. Он уже открыл дверь нерабочего тамбура и погрузился в шум громыхающего поезда. Немного постоял, покачиваясь в такт движения и держась за стены. Мыслей в голове не было, одно желание – поскорее сбросить с себя гнетущее оцепенение, владевшее им последнее время. Способ для этого существовал один.

Марк подошел к одной двери – заперто. Перешел к противоположной, дернул за ручку, и она, на удивление, легко поддалась. В узкий тамбур сразу ворвался резкий порыв ветра, почувствовался запах гари, смешанный с полевыми цветами, а стук колес заглушил все остальные звуки.

Марк подставил ветру разгоряченное лицо, закрыл глаза. Он ясно сознавал, что собирается сделать, но остановиться уже не мог. Какая-то сила гнала вперед, навстречу земле, в просвет вагонной двери. Собираясь сделать последний в своей жизни шаг, он вдруг услышал над самым ухом:

– Я бы на вашем месте этого не делала.

Марк резко оглянулся и почувствовал себя вором, застигнутым на месте преступления. За спиной стояла та самая девушка, виденная им в коридоре, и чуть насмешливо смотрела на него. Этот взгляд был сродни ушату ледяной воды, вылитому на голову прямо здесь, в холодном и грязном тамбуре.

«Странно, – машинально подумал Марк. – Как она вошла? Я даже не слышал».

– Дверцу прикройте! – опять прокричала девушка как ни в чем не бывало. – А то дует!

Он уже собирался это сделать, как его покачнуло, повело в сторону, нога соскользнула с вагонного пола и провалилась в пустоту. В последний момент он сумел ухватиться за поручень и остановился, балансируя на грани жизни и смерти. Сумев пересилить дрожь в коленках, Марк закрыл тяжелую дверь и привалился к стене.

После шума, царившего здесь только что, тишина показалась оглушающей. Но только на мгновение. Звуки стали проступать, но отдаленнее, глуше, и разговаривать уже можно было, не напрягая голосовых связок.

– Тяжело? – девушка прикурила длинную сигарету, выпустила к потолку струю дыма.

– А? Что? – Марк очнулся, непонимающе спросил: – А вы кто?

– Я? – девушка улыбнулась. – Человек. Как и вы.

Сильный ветер и неожиданное вторжение отрезвило Марка, выветрило из головы все дурные мысли, и он устыдился того, что собирался сделать. И, как следствие, ему стало плохо. Коньяк, выпитый в купе, просился наружу. Марку стоило большого труда не сделать это прямо здесь, в тамбуре.

– Простите, – пробормотал он и открыл дверь, где был спасительный туалет.

Когда спустя некоторое время Марк появился около своего купе, ему было уже значительно легче. После произошедшего он стал другим. В мозгу как будто щелкнул выключатель, и Марк внезапно понял простую истину. Для того, чтобы тебя ценили и уважали в этом обществе, не обязательно выбрасываться из поезда. Надо жить и доказать всем и прежде всего самому себе, что ты способен еще на многое. Уныние, разочарование и внутренняя боль ушли, а осталась одна только злоба на весь мир и на себя, что поддался минутной слабости.

Отъехала в сторону дверь последнего купе. Вышла девушка со светлыми, явно крашеными волосами и, увидев Марка, улыбнулась, как старому знакомому. Марку даже показалось – она ему подмигнула. Он едва заметно кивнул и отвернулся. Марк не любил видеть около себя людей, которые его наблюдали не в самые лучшие моменты жизни.

Послышалось раздраженное шипение тормозных колодок, и поезд начал плавно замедлять ход. За окном замелькали пристанционные строения и маленькие домики. Потянулись пригороды какого-то очередного провинциального российского города.

* * *

«Сноб, – подумала Ольга и отвернулась. – Вот и делай после этого людям добро. Дернул меня черт вмешаться. Пусть бы сигал с поезда. Мне-то какое дело? Ан нет, влезла. Дуреха».

Ольга и сама себе не могла ответить, зачем и, главное, почему это сделала. Когда она вышла в коридор выкурить очередную сигарету, то сразу поняла, что мужчина, стоявший к ней спиной у открытой двери вагона, решил распрощаться с этой жизнью. Ольга догадалась об этом по напряженной спине, по ногам, готовым шагнуть в пустоту. И, подчиняясь какому-то новому и незнакомому чувству, взяла и окликнула его. А он… хоть бы поблагодарил. Одним словом, сноб.

Мимо окон вагона медленно проплывало здание вокзала. Ольга, сузив глаза, прочитала название, поджала губы. Длинный путь наконец-то подошел к концу, и она вздохнула с облегчением. Дорога всегда угнетала ее, навевала скуку. Ольга не любила сидеть без дела, а в вагоне, кроме как глазеть в окно, больше заняться нечем. Существовали еще самолеты, но Ольга их органически не переваривала. Да, к тому же, не с ее багажом туда соваться. Она еще раз посмотрела на обшарпанное здание вокзала. Город, в котором Ольгу ждала работа, готов был принять ее в свои объятия.

Она перекинула через плечо небольшую дорожную сумку и покинула вагон, не забыв мило улыбнуться проводнику, то ли азербайджанцу, то ли грузину, пожиравшему ее глазами. На перроне еще раз оглянулась на состав и опять заметила мужчину в окне. Было в его взгляде такое, что ей не понравилось. Она вновь пожалела, что остановила его тогда, когда он решил свести счеты с жизнью. Это было странно еще и из-за того, что ее специализация как раз и состояла в том, чтобы выписывать пропуска на тот свет. А тут получается – она вернула человека с небес на землю. Чудеса! У Ольги был тренер, который в свое время придал твердости ее руке и указал первую цель. Так вот, он говорил: жизнь в основном и состоит из одних чудес и парадоксов. Задача человека состоит в том, чтобы их контролировать и подчинять своей воле.

Ольга вошла в вокзал, пересекла его и через противоположные двери вышла в город. На минуту остановилась, собралась, по привычке выбросив из головы все, что произошло до этого.

Ольга Кудрявцева, в прошлом мастер спорта по стрельбе, а ныне наемный киллер экстра-класса, имевшая в определенных кругах кличку «Стрекоза», сбежала по ступеням и махнула рукой, подзывая такси. Ее ждало дело.

* * *

В старину говорили: «Пути Господни неисповедимы». Они и свели случайных попутчиков, но уже через три года. Марк к тому времени опять женился и о прошлой жизни не сожалел. Дела его шли в гору, по нарастающей, и вскоре он встал во главе большой, солидной компании, за короткий срок преумножив ее капитал. В деловых кругах он имел репутацию крутого парня, готового на все ради удовлетворения своих желаний. Поэтому лишний раз с ним предпочитали не связываться, зная его неуживчивый и мстительный характер. Сам Марк тоже изменился и старался не вспоминать тот случай в поезде, явившийся отправной точкой к нынешнему благополучию. Правда, в первые месяцы, устыдившись своего поведения, он пытался отыскать неизвестную девушку. Он хотел запоздало поблагодарить незнакомку, что не дала тогда сделать ему опрометчивый шаг. Но после двух месяцев безуспешных попыток ее найти он бросил это занятие. Вскоре она пропала из воспоминаний Марка, и жизнь вошла в свое привычное русло.

Но, как выяснилось, она его нашла сама.

Ольга все эти годы трудилась на своем кровавом поприще. Пока ей везло, и бог берег и от милицейских наручников, и от пули конкурентов. Как долго продлится это везение – она не знала, да и не задумывалась над этим.

Ольга узнала Марка сразу, как только увидела его в прорезь оптического прицела. За прошедшее время он мало изменился, да и память она имела феноменальную, можно сказать, фотографическую. Ольга улыбнулась, вспомнив тот случай и растерянное лицо пассажира, готового выброситься из поезда. Она, помнится, тогда еще пожалела о том, что остановила его.

– Сейчас мы это исправим, – произнесла одними губами и мягко надавила на курок.

Смерть вырвалась и понеслась вперед, ставя крест на судьбе одного из случайных попутчиков.

Седой

«Самая высокая степень человеческой мудрости – это умение приспособиться к обстоятельствам и сохранять спокойствие вопреки внешним грозам».

Даниэль Дефо (английский писатель)

Порой случается так, что бурная река жизни в своем стремительном потоке крутит судьбы людей, отнимая всякую надежду на спасение. Человек оказывается предоставлен самому себе, и только счастливый случай может помочь ему выбраться на сухой и безопасный берег…

История жизни Павла Сергеевича Паршина была проста и незатейлива. До определенного момента судьба его ничем не отличалась от сотен тысяч других людей. Но однажды все перевернулось с ног на голову и пошло кувырком.

Началось все с кредита, взятого в банке. На какие нужды – он, по прошествии времени, и не помнил уже. Да и не в этом, в сущности, дело. Тогда все казалось незыблемым. Кредит хоть и был большим и проценты оказались «драконовскими», но выплатить его вполне было по силам. Не сразу, конечно, но со временем. Тем более работа у Павла Сергеевича на тот момент была хорошей, высокооплачиваемой, что в наше время было едва ли не самым важным при определении общественного статуса любого россиянина.

Но вскорости начались проблемы. Именно там, откуда он их совсем не ждал. На работе появился новый сотрудник, и Павла Сергеевича постепенно начали выживать с насиженного места. Впоследствии он понял причину этого. Новый сотрудник оказался каким-то там дальним родственником их шефа. Через три месяца начальник вызвал его к себе и, указав на грубейшие ошибки в работе, которых и не было вовсе, попросил написать заявление об уходе. Павел Сергеевич спорить не стал. Знал, что с его опытом и знаниями легко найдет другое хлебное место. Да к тому же работать под постоянным давлением начальства считал для себя унизительным.

Не думал он тогда, покидая с гордым видом родной кабинет, что все окажется намного сложнее. Месяц он бегал в поисках новой работы, но везде натыкался на ничего не значившие обещания и вежливые улыбки. Немногочисленные знакомые, которыми он обзавелся в своей жизни, тоже ничем помочь не могли. Работы не было. Павел Сергеевич замкнулся в себе, стал раздражительным, злым и продолжал жить, все время ожидая очередного подвоха судьбы. Неприятности не заставили себя ждать. Как говорится в народе? Пришла беда – отворяй ворота? Точно так же произошло и у Павла Сергеевича.

Его жена, с которой он прожил без малого 15 лет, ни слова не говоря укатила на юг. А когда вернулась обратно, то велела ему убираться из ее квартиры и освободить место для нового жильца. Она его и предъявила тут же, чтобы отбить у бывшего мужа всякое желание спорить. Павел Сергеевич скользнул взглядом по могучей груди соперника, обратил внимание на его пудовые кулаки и понял: выступать против бесполезно. Жена стояла рядом, подпирая косяк. Любви между им и Анькой, вмиг ставшей чужой женщиной, никогда и не было. Да и быть не могло. Он про себя подумал, что Господь, наверное, тоже это понял, поэтому и не наградил их в положенное время детьми и наследниками.

Павел Сергеевич молча прошел в свою комнату и начал собирать нехитрый скарб. Куда пойдет – не знал. Хотелось одного: оказаться как можно дальше от этого места. Кидая в холщовую сумку вещи, пожалел, что оставляет этой дурехе квартиру. Не заслужила она этого. Разве думалось тогда, когда оформлял на нее ордер, что все, в одночасье, пойдет прахом?

Павел Сергеевич заметил в углу початую бутылку водки. Вспомнил, что еще утром приложился к ней, когда в очередной раз размышлял над своей горькой судьбой. Взял бутыль, поднес к губам. Теплая, горьковатая жидкость обожгла нутро. Выпив почти треть, остановился, с шумом выдохнул воздух. Постоял, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Хмель медленно поднимался со дна желудка, затуманивая мозг, а вместе с ним появилась злоба и смелость. Он отшвырнул бутылку и, пьяно покачиваясь, вышел в коридор. Взглядом нетерпеливого хозяина осмотрел стоявшую парочку и рыкнул, как тогда ему казалось, очень грозно:

– А ну пошли вон!!! Оба!!! А то я щас…

Очнулся Павел Сергеевич в какой-то подворотне. Весь в ссадинах и еле живой. С этого момента жизнь его потекла в совершенно ином русле. Двое бомжей, по счастливой случайности оказавшиеся рядом, не дали ему сгинуть. Он и сам не понимал, почему они не бросили его тогда подыхать, а затащили в свой подвал, который находился неподалеку. Павел Сергеевич поправлялся долго, тяжело, медленно выкарабкиваясь с того света, куда его чуть не столкнули пудовые кулаки нового Анькиного хахаля. Первое время он со страхом наблюдал за своими спасителями, ожидая от них чего-то ужасного. Но те как будто и забыли про него и вовсе не обращали внимания. Только изредка бомжиха по имени Светка подходила к нему и клала рядом еду. Первое время Павел Сергеевич не мог побороть в себе отвращения и не притрагивался к тому, что еще недавно, как он догадывался, было содержимым помоек. Но голод брал свое, и чувство стыдливости вскоре пропало.

Выздоровев, Павел Сергеевич несколько раз подходил к своему дому, видел свет, но переступить порог родного дома не смог, не решился. Спрятавшись под раскидистой ивой, мокнув под проливным дождем, он давал себе слово, что когда-нибудь обязательно вернется в этот дом и восстановит справедливость. А пока все оставалось по-прежнему, и он опять возвращался в теперь уже свой подвал. Колька и Светка с вопросами к нему не лезли. Видно, и сами прошли такой же путь. Колька был нормальным мужиком, правда немного ершистым, да и то только по пьянке. Первое время, после того как Павел Сергеевич окончательно поправился, Колька относился к нему с подозрением, но когда понял, что новый жилец к его Светке лезть не собирается, оставил в покое.

Потрясения последних месяцев не прошли даром для Павла Сергеевича, и седая шевелюра вмиг опутала голову еще не старого человека. Поэтому в этом подвальном мире его стали звать Седым. Новая кличка прилипла к нему, стала частью его новой жизни, и он постепенно свыкся с ней. Как и со всем, что его теперь окружало.

Так прошло два года. Седой влился в эту жизнь, о которой раньше знал только из газет. Чувство стыдливости, отвращения пропало, а со временем пришло понимание, что, в сущности, это такие же люди, только со своими, немного своеобразными, взглядами на окружающую жизнь.

Через год их подвал попытались захватить трое бродяг, появившиеся неизвестно откуда. Им пришлось биться не на жизнь, а на смерть, отстаивая свое право на этот клочок жилья, который по праву считали своим. Тесное пространство огласилось матерщиной мужиков, Светкиным визгом. Сопротивлялись они зло, отчаянно и выстояли, но Колька получил удар ножом в бок, и его потом долго пришлось выхаживать. Он выжил, хотя и похудел, как скелет. Несколько раз Седого таскали в милицию, но, надавав для острастки тумаков, отпускали.

Многое случилось за эти два года, и он сам поражался, как смог выжить в той круговерти событий.

Ближе к весне Коляна в очередной раз забрали в милицию, Светка куда-то пропала, и остался Седой один. В один из дней, ближе к обеду, по каменным ступеням он выбрался вначале в подъезд, а потом и на улицу.

На дворе стояла вторая половина марта. Весна в этом году выдалась ранняя, дружная, и ее дыхание чувствовалось во всем. На обочинах снег почернел, потяжелел и, подтаивая тоненькими ручейками, стекал на проезжую часть. На дороге грязь вперемешку с водой образовывали кашицу, сквозь которую проносились машины, забрызгивая неосторожных прохожих. Несколько капель грязи попало и на видавшую виды куртку Седого.

Прищурившись, он смотрел на окружающий мир и радовался. Радовался, что удалось пережить такую нелегкую студеную зиму и без особых для себя потерь дожить до теплых деньков. Проходившие мимо люди с неприязнью смотрели на высокого, худого мужчину, привалившегося к стене и улыбающегося, словно блаженный. Седой привык к таким взглядам и внимания на них не обращал.

Он отвалился от стены и направился по известному ему маршруту. Здесь надо пояснить, куда шел Седой, разбрызгивая весенние лужи…

Где-то с месяц назад, в поисках чего-либо съестного, он обследовал мусорный бак, расположенный за два квартала от своего подвального помещения. Чувство неловкости у Седого давно пропало, и он уже перестал обращать внимание на укоризненные взгляды, кидаемые порой в его сторону. Рядом высился большой, многоэтажный дом, выходивший подъездами на противоположную улицу. И здесь он случайно встретил маленькую девочку. Эта встреча взволновала Седого, а в его очерствевшем за время бродяжничества сердце что-то шевельнулось, такое далекое и знакомое. При виде ребенка он впервые за много лет устыдился своего грязного, замызганного вида и свалявшейся шевелюры, торчавшей во все стороны.

Случилось это неожиданно. Седой, напевая себе под нос незатейливый мотивчик, слышанный им когда-то во время благополучного прошлого, шурудил большой суковатой палкой в заполненном наполовину контейнере. Подошла женщина с мусорным ведром. Седой посторонился, пропуская. Ни слова ни говоря, женщина вывалила ведро, неприязненно кинула взгляд в сторону бомжа и отошла. Седой опять наклонился, прикидывая, как бы половчее подцепить замеченный им кусок колбасы, аппетитно торчавший из-под разного хлама.

– А что вы там ищете?

Седой вздрогнул и замер, боясь пошевелиться. Медленно разогнулся, повернулся. Перед ним стояла девочка лет одиннадцати в красной куртке с аппликацией по бокам, в джинсах и красных же бурках. Из-под шапочки с желтым помпоном выбивались рыжие волосы. Седой оглянулся – вокруг ни души. Что делал ребенок один возле мусорных баков – оставалось загадкой. Седой судорожно сглотнул, отвел глаза в сторону, пробормотал себе под нос:

– Иди куда шла. Чего пристаешь с глупыми вопросами? Заняться что ли нечем?

Ответ прозвучал грубо, к чему Седой не стремился, но она его услышала и не юркнула в сторону, как бывало не раз, когда приходилось гонять надоедливых пацанят, а осталась стоять.

– Ничего я не пристаю, – она поправила шапочку. – Вы, наверное, голодный и кушать хотите? Возьмите.

Она протянула Седому узкую ладошку, на которой лежал коржик. Именно такой, какие продавали в школьной столовой за 8 копеек. Седой почувствовал, что на глаза ему наворачиваются слезы. А девочка словно загипнотизировала его. Седой протянул руку, взял коржик и так и остался стоять.

– Вы приходите еще. Я вам опять еды принесу. У меня ее много. Там, – девочка кивнула рукой себе за спину.

Седой кивнул, по-прежнему не находя слов, и в этот момент услышал за спиной топот. Судя по звуку, бежало двое или трое мужчин. Даже не оглянувшись, Седой остро почувствовал, что сейчас его будут бить. И оказался прав. Через мгновение мощный удар свалил его в талый весенний снег. Седой по привычке закрыл голову руками и только покряхтывал, когда сильный удар достигал цели. Седого били не раз: и в милиции, когда попадал туда, и свои братья-бродяги, когда схватывались из-за какой-нибудь мелочи. Но эти, месившие его, словно тесто в казане, бить умели и делали это с наслаждением. Седой, как уж, елозя по земле, уже подумывал, что вот и закатилась его такая никчемная жизнь.

– Оставьте его!!! – неожиданно прорвался детский крик сквозь сопение проводивших экзекуцию мужчин. – Ну!!! Я кому сказала?!

Удары прекратились. Рывком Седого вздернули с земли, поставили на ноги.

– Ты кто? – требовательно спросил молодец с абсолютно лысой головой.

– Бомж, – прохрипел Седой и выплюнул из разбитого рта сгусток крови.

– Я вижу, что не министр. А здесь что делаешь?

– Еду искал… Отпустите вы меня, ребята, что я вам плохого сделал? – взмолился Седой.

– Гы… гы… гы… – заржали рядом. – У него здесь типа кафешки.

– Так, значит, – констатировал молодой качок. – А к детям чего пристаешь?

– Не приставал я, – опять прохрипел Седой. – Она сама подошла.

– Оставь его, Серый! Ну, оставь! – девочка дернула лысого за рукав.

Тот подумал немного и оттолкнул Седого в сторону, так, что тот отлетел и больно ударился об угол мусорного бака. Напоследок пригрозил:

– Проваливай! Еще раз здесь увижу – в землю закопаю. Живьем. И считай, что тебе крупно повезло.

– Да он сам сдохнет. Ты посмотри, Серый, на этого доходягу.

Но Седой тогда не умер, а выкарабкался. Правда, после этого еще долго болели два ребра. Боль отдавалась во всем теле при каждом вздохе, но со временем стала слабеть. Он тогда приполз в подвал еле живой и целую неделю лежал в лежку. Костлявая старуха смерть уже вцепилась в него обеими руками и тянула в свои владения. Но Седой смог отбиться и опять вынырнул на поверхность, где бурлила жизнь. Хотя сам удивлялся, откуда и силы взялись. Но не в поликлинику же ему было идти, в самом деле? Народ смешить, да и пугать одновременно. Кому он там нужен – без полиса, без денег? Человек, выброшенный с дороги жизни на обочину и как бы переставший существовать.

Он выжил, но память об этой девочке осталась. И сейчас бомж по имени Седой шел к тому месту, где они первый раз увиделись. Что гнало его? Воспоминания из прошлого, иногда накатывающие из помутневшего сознания? Он и сам не знал, а просто шел, чтобы еще раз увидеть эти детские глаза.

Вела Седого судьба, которая безраздельно властвует над каждым из живущих, но он об этом еще не знал.

* * *

Двор был полон детворы, но, сколько Седой ни всматривался, его знакомой среди игравших детей не было.

Подойти поближе он не решался. Его смущали двое мужчин, стоявшие в тени подъезда дома напротив. Он помнил, как его колотили, и подобной экзекуции более не желал. Глаза стали слезиться. Он их зажмурил, помотал головой, прогоняя резь. А когда открыл – увидел ее.

Около подъезда остановилась большая машина. Вышел мужчина, осмотрелся вокруг, открыл заднюю дверцу. Вылезла женщина с непокрытой головой, в короткой шубке, затем мужчина и, наконец, девочка. Что они втолковывали ребенку, с такого расстояния Седой расслышать не мог. Но вот мужчина досадливо махнул рукой, они с женщиной сели в машину и укатили. А девочка в сопровождении высокого парня проследовала в подъезд. В нем Седой без труда узнал одного из тех, кто отрабатывал на нем правила ближнего боя, и поежился.

– Охрана, что ли? – пробормотал сквозь зубы и оглянулся.

Если его тут заметят, то беды не миновать, а валяться опять в грязном снегу ему не хотелось. Удостоверившись, что железный гараж надежно скрывает его от посторонних, он успокоился и продолжил наблюдение.

Седой никак не мог разобраться в себе. Что его держало здесь? Простое любопытство? Нет. Скорее то забытое чувство тепла и уюта, которое он почувствовал, едва соприкоснувшись с девочкой-подростком.

Постепенно начало смеркаться. Окончательно замерзнув и устав утаптывать вокруг себя талый весенний снег, Седой не терял надежды вновь увидеть ту девочку. Выйти из своего укрытия он не решался. Последние годы жизни среди отбросов общества, хотя таковым он себя не считал, приучили его к осторожности. Но вот дверь в подъезде приоткрылась, и появился молодой качок. Он постоял, кинул взор на постепенно пустеющий двор, достал из кармана сигарету, закурил. И неожиданно посмотрел в ту сторону, где затаился Седой. Тот вжался в холодную стену гаража, стараясь исчезнуть, раствориться в нем. Но тому было явно не до изучения окрестностей, и через мгновение он отвернулся, а Седой с шумом выдохнул из себя воздух. Пронесло. Он почувствовал, что несмотря на холод вмиг вспотел, как будто вышел из парилки. Качок еще немного постоял, пуская дым кольцами в небо. Потом поплотнее запахнул свой плащ и пошел вон со двора в сторону большого проспекта, шумевшего за соседними домами.

Прошло еще немного времени, и дверь вновь приоткрылась и появилась девочка. Седой хотел выйти, но замер, увидев, как подросток направляется именно к нему.

Она была одета так же, как и в прошлый раз, – тепло и добротно. Видно, родители денег на экипировку своей дочери не жалели, а одевали во все самое лучшее. Это и понятно, если у нее была своя охрана. А в том, что тот молодой качок, что вышел до этого из подъезда был именно охранником, Седой не сомневался. Насмотрелся он на них за время своего бродяжничества. Было в их взгляде что-то такое цепкое, оценивающее что ли, как у сторожевых псов, и спутать эту категорию людей с другими было невозможно.

Она подошла ближе.

– Я тебя давно заметила, – сказала непринужденно, словно встретила старого знакомого. – Наши окна выходят на эту сторону. Вон там, – махнула рукой себе за спину.

Седой молчал. Наконец он осмелел, вышел из своего укрытия и вмиг ощутил, какая граница проложена между им и этой девчушкой. Он был из другого, подземного мира, а она из области фантастики. Он хотел повернуться и уйти, но она остановила его.

– Постой. Ты куда? Ты что, меня боишься? Не бойся. Сегодня я одна. Тех парней, что приставил ко мне отец, нет. Да и не будет их. Надоели они мне, жуть, – она шмыгнула носом. Получилось это смешно и забавно. – В тот раз тебе досталось, но еще больше им досталось от отца, когда он узнал, что они отпустили меня одну… Ты что молчишь-то? Немой, что ли? Ты говори, а то мне скучно сразу становится. Я люблю, когда со мной разговаривают, а не молчат, словно рыбки, которых полно в нашем аквариуме.

– Ты и сама неплохо говоришь. За двоих, – сказал первое, что пришло на ум.

– Это правда, – девочка улыбнулась. – Отец меня зовет балаболкой. Но я не обижаюсь. Он меня любит, поэтому и приставил ко мне своих людей. Они всегда со мной, даже когда я сплю. Чего-то он боится. Все говорит, что меня могут обидеть и чтобы я непременно слушалась тех дяденек, что ходят за мной по пятам. Но иногда я от них убегаю или играю в прятки. Ты бы видел их рожи, когда они начинают меня искать. Смешно, прямо умора, – девочка засмеялась.

– Тебя как зовут-то?

– Меня? Авророй. Странное имя, да? Оно мне не нравится. Когда я вырасту, то обязательно его сменю… А тебя как?

– Седой.

– Это кличка, да? Как интересно!!! Это, наверное, из-за седых волос?

– Слушай, а ты меня не боишься? – Седой скорчил страшную рожу. – Схвачу тебя сейчас в охапку и утащу в свой подвал.

– Странный ты какой-то, – она ничуть не испугалась. – Я же кричать буду. Тогда тебя сразу схватят и убьют.

Сказано это было так обыденно и просто, словно ребенок говорил не о смерти, а о чем-то совершенно постороннем. Седой растерялся.

– Тебе сколько лет?

– Мне? Двенадцать. Мало, правда? Многие папины знакомые дают намного больше.

Эта ее манера на всякий вопрос отвечать своим вопросом раздражала. Но тут ничего не поделаешь. Ребенок – он ребенок и есть, хотя она и развита не по годам.

– А у тебя дети есть?

– Нет, – Седой отвернул голову. – Да и не было никогда.

Аврора, видимо исчерпав весь свой словарный запас, замолчала.

– А это что за дядька с тобой был? Который тебя до дома провожал?

– Это дядя Сережа. Он с папой вместе работает… Я же тебе говорила – они всегда со мной.

– А сейчас он что же тебя покинул?

– Дела у него какие-то. – Она опять шмыгнула носом, поправила прядь рыжих волос, выбившихся из-под красной шапочки. – По большому секрету он просил меня никому не говорить, что оставил меня одну.

– А что отец? Ругаться не будет?

– Конечно, будет. Если я ему расскажу. А я не расскажу. Пусть это будет моя месть ему. Будет знать, как не брать меня с собой.

– Куда?

– Они с тетей Светой куда-то поехали вдвоем, а меня не взяли с собой. Оставили на попечение дяди Сережи.

– А мать?

– Нет у меня мамы, – Аврора посерьезнела лицом и стала как будто даже старше. Глаза вмиг повлажнели, но она сдержала себя, только отвернулась от Седого. Пробормотала чуть слышно, но Седой услышал: – Умерла она. Когда я еще совсем маленькой была. Я ее и не помню совсем… А тетя Света добрая, только иногда ругается, когда я что-нибудь сделаю не так.

– Тяжело тебе, – сочувственно протянул Седой. – Понимаю.

Он разговаривал с ней, как со взрослой, и Авроре это нравилось.

– А ты где живешь?

– Там, недалеко.

– Врешь ты все. Нет у тебя дома. Ты бомж. Мне дядя Сережа все рассказал, когда в прошлый раз тащил меня домой.

– Ты, оказывается, злая. Хотя и маленькая.

– Не злая я. Просто не люблю, когда меня обманывают. Папа вот тоже меня обманул, и теперь я ему этого долго не прощу.

– А откуда же ты узнала, что они уехали, а тебя не взяли?

– Дядя Сережа сказал. Он тоже добрый, как тетя Света, и все мне рассказывает. И никогда не врет.

«Дурак он, дядя Сережа твой. Имеет пудовые кулаки, а мозгов меньше, чем у курицы. Чего ребенка-то травмировать? Знаешь, так молчи».

Мимо прошла пожилая пара. Они с подозрением посмотрели на опрятно одетую девочку, беседующую с бомжеватого вида седым мужчиной. Женщина поджала губы, но ничего не сказала. Седой почувствовал себя неуютно. От таких пожилых степенных пар иногда и исходила главная опасность. Или милицию вызовут не к месту, или начнут поносить последними словами.

– Ладно, пойду я. – Седой вздохнул. – И ты иди. Замерзла вон уже вся. А то придет твой дядя Сережа, увидит, что ты пропала, волноваться будет.

– Нет. Его долго не будет. Он мне сам сказал. До самой ночи. Ушел и запер меня на ключ. Думал, что я такая глупенькая. А у меня еще один ключ был. Что я, маленькая – дома сидеть? – она засмеялась и вдруг сказала: – Послушай, а пойдем ко мне.

– Куда? – не понял он.

– Ко мне. У меня дома вкусностей разных полно. Ты ведь, наверное, голодный, а я тебя чаем напою. Я хоть и маленькая еще, а хозяйничать умею. А дядю Сережу не бойся. Он нескоро придет. А ты посидишь немного и уйдешь. И мне будет веселее. У нас в комнате телевизор большо-о-ой, огромный. Я тебе мультики покажу, свои любимые.

– Ты что, девочка? Ты на меня посмотри. А если увидит кто? Меня если не убьют, то покалечат – это точно. Тут двух мнений быть не может, – Седой покачал головой. – Нет. Мне в своем подвале как-то уютнее. Выкинь эти мысли из головы и иди, ешь свои пироги, а я пошел. Экзотики ей захотелось. Во дает.

Он повернулся, но Аврора тут же крепко вцепилась ему в руку. Седой задержался, намереваясь стряхнуть настырную пигалицу, и встретился взглядом со злым взглядом маленькой девочки. Все очарование сразу пропало, растаяло, как предрассветный туман, и Седой вмиг пожалел, что оказался здесь в столь не подходящее для себя время. Каждой клеточкой своего много раз битого тела он ощутил опасность, но отступать было некогда, да и некуда.

– Нет, ты пойдешь, – шипела Аврора, сузив злые глаза. – А нет, так я кричать буду. Всем расскажу, что пытался утащить меня в свой грязный подвал. И тогда тебя будут долго бить и посадят в тюрьму.

– Да отпусти ты. Вот настырная, – Седой несильно тряхнул рукой, но сбросить Аврору было все равно, что присосавшуюся пиявку. Держалась она крепко, цепко. Откуда и сила взялась в детских ручонках?

– Пойдешь или нет? – она не отпускала.

– Пойду я. Пойду, – Седой уже смирился со своей участью. – Отпусти, настырная.

– Пойдем, – она отпустила, встала рядом, сразу превратившись в само очарование, каким была до этого. – Да не бойся ты.

– Ты что, не могла найти другую игрушку? – Седой стоял не двигаясь, выжидая время и размышляя, куда бы рвануть. Но вредная девчонка, встав позади него, перегородила тропу и отрезала путь к отступлению. Справа высились железные гаражи, слева глубокий ров, заполненный талой водой. Путь был только один – вперед. А отшвырнуть ее в сторону Седому на ум не пришло, настолько он был парализован напором и злобой маленькой ведьмы и той метаморфозой, в мгновение произошедшей с невинной двенадцатилетней девочкой. Седой в последний раз взмолился: – Да отпусти ты меня за-ради бога.

Но натолкнулся на холодный взгляд и уныло побрел вперед. Больше всего в этот момент он хотел оказаться в своем уютном подвале.

По дороге им никто не встретился. Это было странно, особенно если учитывать, что на дворе стоял будний день. Около большой железной двери они остановились. Аврора достала из коротенького полушубка ключ, открыла дверь, лукаво посматривая на Седого. Он зашел первым. Нерешительно остановился. Прихожая была огромной – противоположный конец терялся где-то вдали. Аврора щелкнула замком, забегала по квартире, включая свет, где только можно. Шубку, сапожки, и всю одежду она бросала прямо на пол.

– Ты раздевайся! – крикнула она откуда-то из глубины.

Седой осмотрелся, потрогал дверь. Понял, что ее не взломать, и вздохнул. Слева висело зеркало, и оттуда на него смотрел взъерошенный, абсолютно седой мужик с испуганными глазами. Последний раз он брился три дня назад станком, который нашелся у запасливого Коляна. Щетина отросла и торчала в разные стороны, придавая ему угрожающий вид. Седой провел пятерней по голове, но непокорные волосы так и остались торчать. Он состроил себе рожу, пробормотал:

– Бармалей, чистый бармалей.

В глубине комнаты неожиданно заорала музыка. Седой вздрогнул и посмотрел на свои руки, большие, красные с набухшими жилами. Первоначальный испуг у него пропал, и он понял, что надо делать. Седой задумчиво посмотрел туда, где орала музыка и медленно пошел на шум. На мгновение остановился, наклонился, выдернул из своих ботинок шнурок – сунул в карман.

– Сама виновата, – пробормотал себе под нос. – Загнала в угол. А я кто? Бомж, как ты сказала. А бомжам тоже жить охота.

Мыслей в голове не было. Кроме одного желания – вырваться отсюда и вновь оказаться на улице.

Она выскочила к нему навстречу неожиданно, прямо под ноги, и Седой от неожиданности отпрянул. Он сунул руку в карман, нащупал шнурок и в этот момент увидел в руках Авроры кусок пирога, откусанный с одной стороны.

– На, поешь, – протянула она лакомство.

Седой в изнеможении опустился на пол, так и не вытащив руку из кармана.

– Что же ты такая злая, – он взял из ее рук пирог, теплый, еще пахнувший духовкой, вдохнул давно забытый родной запах, осторожно слизнул несколько крошек, только сейчас почувствовав, насколько он голоден. – Затащила меня, словно зверюшку, к себе домой и развлекаешься.

– Не сердись, – она хотела сесть рядом, но недовольно наморщила нос. – Ну и вонища от тебя. Прямо жуть. У вас там что, душа нет? В подвале, где ты живешь.

– Есть, – пробормотал Седой с набитым ртом. – Только воду временно отключили. И горячую, и холодную.

– Хорошо, – согласилась Аврора. – Я тогда здесь посижу, в сторонке. А ты ешь, у меня еще есть. Принести?

Не дождавшись ответа, вскочила и принесла целое блюдо, половину которого занимала еда, которую Седой не помнил когда в последний раз и пробовал.

– Ешь.

– А ты не боишься, что я сейчас тебя здесь придушу? Теперь-то мы одни. И никто мне не помешает сделать свое черное дело. А?

– Нет, – Аврора помотала головой. – У тебя глаза добрые. Я это еще там заметила, на улице.

– Добрые… Хм… Я умею быть и злым.

– Опять ты все врешь. Ты не сердись, что я тебя сюда затащила. Хорошо?

Седой съел все, до последней крошки. И даже, наплевав на приличия, облизал тарелку. Увидя это, Аврора засмеялась.

– Смешной ты. Как Фунтик.

– Фунтик – это кто?

– Песик у меня был. Но под машину попал, и мы его похоронили, – в голосе Авроры послышались слезы.

– Странная ты. То смеешься, то плачешь.

Седой почувствовал, что начал проваливаться в пустоту. Сытый желудок давил на легкие, и приятная истома разливалась по всему телу. Сперва он боролся с дремотой, но потом сдался. Аврора еще что-то говорила, но он ее уже не слушал. Последней мыслью Седого было, что надо бы встать и уйти, а то придет злой дядя Сережа и надает по сопатке. Но сил сделать хоть одно лишнее движение уже не было, и Седой погрузился в глубокий спокойный сон. Он скатился по стене и головой стукнулся о паркет, но проснуться уже не смог.

* * *

Сергей Чирков, имевший среди своих собратьев по ремеслу кличку Китаец, сидел в баре и медленно потягивал текилу. Обжигающая жидкость, с легкостью проскочив пищевод, оседала на дне желудка, но долгожданного облегчения не приносила. Мозг, нисколько не затуманенный заморским алкоголем, оставался ясен, как будто и не было двух довольно вместительных бокалов. Это было плохо. Китаец хотел расслабиться, но этого, увы, не получалось. Он поднял тяжелый взгляд на бармена, остановившегося напротив и вопросительно смотревшего на странного постояльца. Показал глазами на пустой стакан, бармен плеснул на пару глотков. Опять посмотрел на Китайца.

– Хватит, – тот помотал головой, взял стакан, покатал в руке. Сделал маленький глоток, сморщился.

Пить больше не следовало. Сегодня он должен быть трезв как никогда, иначе можно не дожить до следующего утра. Китаец это понимал и дал себе слово, что эти пару глотков будут последними. Если бы Иван Иванович узнал, что Китаец покинул вверенный ему объект, то расправа не заставила бы себя ждать. Китаец многим рисковал и знал об этом. Но было одно обстоятельство, которое и привело его сюда.

Он вспомнил, что случилось шесть месяцев назад. Тогда с ним сыграло роковую шутку именно это мексиканское пойло, которое он держал сейчас в руках. Где-то с полгода назад, получив от хозяина выходной, целую ночь он провел вот в таком же баре, поглощая в неимоверных количествах текилу. В тот вечер Китаец был не один, а с другом да с двумя подружками, которых они прихватили по дороге, чтобы те скрасили их времяпрепровождение. Ночь была бурной, радостной, вино, шампанское, текила лились рекой. Короче, оторвались они на всю катушку, но все кончилось плачевно. Китаец от выпитого в один прекрасный момент съехал с катушек и пошел направо и налево крушить все, что попадалось под руку. И случилось же ведь так, что оказались в тот вечер в баре двое ментов, тоже отдыхающие от трудовых будней и проматывающие свои кровно заработанные. Одним словом, очнулся Китаец утром со страшно болевшей башкой и связанный по рукам и ногам, словно тот ребенок. Менты, оказывается, вызвали ОМОН, а те долго разбираться не стали и повязали распоясавшихся посетителей. Другану удалось уйти, а Китаец проснулся на нарах. Если бы не связи хозяина, то ему навряд ли удалось бы так быстро покинуть отделение милиции.

Но когда днем, опохмелившись и немного придя в себя, он предстал перед хозяином, Китаец вновь затосковал по нарам и крепкой решетке. Иван Иванович не кричал и не ругался, что было страшнее всего. Он просто подошел к Китайцу, снизу вверх посмотрел тому в глаза и начал молча бить по щекам. Голова Китайца моталась из стороны в сторону, из разбитой губы потекла кровь, забрызгивая белоснежную рубаху. Но он молчал и во время всей экзекуции не проронил ни слова.

– Пошел вон! – прошипел под конец хозяин, достал платок и вытер окровавленную руку.

Двое личных охранников вытолкали Китайца взашей, и он ушел, как побитый пес. Но то свое унижение, когда его хлестали по щекам, словно провинившегося школяра, он запомнил надолго. Это и послужило следствием того, что оказался Китаец в этом баре среди ночи. Были и еще мелкие обиды на хозяина, но это было главным. Никому и никогда Китаец не дозволял себя бить. И затаилась в его груди обида, которая родила в свою очередь месть.

Узнал он тогда особняком, через своего кореша, что случилась его пьяная выходка просто не в то время и не в том месте. У хозяина как раз дела пошли плохо, он был раздражен до предела, а тут Китаец со своими проблемами. Вот тот и сорвал на нем злость. Китайца это мало радовало. Месть жила в нем, подавляя все остальные чувства. И решил он ударить в самое больное место хозяина – по его семье. Знал, что тем будет сладостнее месть, чем больнее будет его обидчику. Просто пристрелить из-за угла, что Китаец мог сделать уже не один десяток раз, было банально и неинтересно.

С течением времени хозяин простил Китайца, полностью уверившись в его преданности, доверил тому охранять самое главное свое сокровище – маленькую дочь, Аврору. Китаец и для маленькой девочки стал незаменимым и ждал. Ждал и дождался. Неделю назад на него вышли конкуренты хозяина, давно искавшие подходы к Ивану Ивановичу. Они предложили большие деньги, и Китаец легко согласился. Они думали, что купили его, но он-то знал, что это не так. Он бы согласился и даром. Хотя… деньги тоже были не лишними. Тем более после проведения акции ему следовало навсегда исчезнуть и из этого города и из памяти когда-то знавших его людей. Тайком он сделал дубликаты ключей от квартиры и передал своим нанимателям. Сегодня акция должна была войти в свою завершающую стадию. Но что-то неспокойно было на душе у Китайца. Вроде все верно рассчитал и себе алиби обеспечил. Но… всегда найдутся форс-мажорные обстоятельства, которые могут поставить под угрозу любое тонко спланированное дело.

Китаец допил остатки текилы, и в этот момент в кармане заиграла музыка. Он поднес трубку к уху, вслушался.

– Ну? – наконец ожила мембрана простуженным голосом.

– Я сделал все как надо, – Китаец прижал трубку плотнее к уху. – Она одна.

– Молодец, – голос был механическим, неживым. – Завтра жди звонка.

Послышались сигналы отбоя, Китаец положил телефон перед собой, подозвал бармена и указал на стакан.

* * *

Седой открыл глаза, и первое, что подумал, что он вмиг, разом, ослеп. Вокруг была абсолютная темнота. В памяти медленно стали проясняться события прошедшего вечера. Держась за стену, Седой приподнялся, на ощупь пошел в ту сторону, где, по его предположениям, должна находиться дверь. По дороге рукой наткнулся на зеркало, но кроме своей неясной тени ничего там не увидел. Добравшись до двери, нащупал ручку, подергал. Тяжелая металлическая дверь была заперта.

– Черт, – чертыхнулся про себя. – Где эта чертовка может ключ прятать? Надо поскорее выбираться отсюда, а то, не ровен час, нагрянет кто… Вот угораздило… Мать его.

Он пошел обратно, и в этот момент услышал за спиной слабый скрежет. Замер на месте, весь обратившись в слух. Кто-то проворачивал ключ в замочной скважине. Острое чутье много раз битого бомжа без труда ему подсказало, что сейчас ему будет плохо, очень плохо. Скорее всего, вернулись родители этой малышки или тот бугай, который должен был за ней приглядывать, а сам неизвестно куда свалил. Седой не горел желанием увидеть их лица, когда они обнаружат в своей квартире постороннего, да к тому же еще и бомжа. Убьют, как пить дать, убьют! Все это промелькнуло в мозгу Седого, за тот короткий промежуток времени, который необходим простому человеку, чтобы высморкаться.

– Черт, – прошептал Седой. – Боже, помоги рабу своему!

Он подался в сторону, прижался к стене, пошарил в темноте рукой. Вспомнил, что, когда попал сюда днем, видел здесь большой шкаф для одежды. Седой дернул на себя ручку. Не заперто! Седой полез внутрь, давя импортные и страшно дорогие вещи. Кое-как втиснулся, прикрыл за собой дверцы. И вовремя. Входная дверь приоткрылась, впустив из ярко освещенного коридора узкую полоску света. Но она тут же погасла, отгороженная железной дверью.

Послышались осторожные шаги. Седой заметил, как мимо шкафа мелькнула неясная тень. Свет неизвестный визитер почему-то зажигать не стал.

В квартире опять наступила тишина. Он, казалось, просидел в этом шкафу целую вечность, и тут спасительная мысль обожгла его. А может тот, кто только что вошел сюда, не запер дверь? И спасение – вот оно, рядом, стоит только выбраться из этого проклятого шкафа, пройти пару шагов по коридору, до спасительной двери, а там уже и свобода? Страх понемногу отступал. Седой понимал, что если он сейчас не попытается выбраться, то другой такой возможности может и не представиться.

Он медленно, ежесекундно обмирая от страха, приоткрыл дверцу шкафа и наполовину высунулся в темную прихожую. Прислушался. Тишина. Сделал следующее движение, и в этот момент ночную тишину квартиры разорвал детский крик. Затем события стали развиваться столь стремительно и быстро, что уследить за ними было невозможно.

От неожиданности Седой вздрогнул, пригнул голову и, не удержавшись на одной ноге, вывалился из шкафа, увлекая за собой большую часть его содержимого. Шубы накрыли его теплым, пушистым покрывалом, и он зарычал, как раненый зверь, пытаясь выбраться.

Это ему удалось, и он на четвереньках пополз к спасительной двери. И в этот момент услышал за спиной:

– А ну стой, падла!

В тот же миг на спину Седого навалилось что-то тяжелое, и завязалась борьба.

Руки незнакомца были в перчатках, и они, словно стальные тиски, обхватили шею. Так они и боролись, молча, в темной прихожей.

– Ты кто такой, тварь? – незнакомец тоже хрипел. – Откуда ты здесь взялся…? Ну, Китаец, сволочь! Подставить решил..! И что от тебя так воняет?

Седой не понимал, о чем тот лопочет, да и не до этого ему было. Он медленно, но верно терял сознание. В последнем усилии он дотянулся до головы незнакомца и надавил тому на глазницы. Хватка ослабла, и Седой наконец смог вдохнуть немного свежего воздуха. Незнакомец выматерился, схватил руку Седого, отшвырнул от себя. Но этого тому хватило, чтобы извернуться и другой рукой два раза ударить противника в пах. Мужчина ослабил хватку, и этих драгоценных мгновений Седому хватило, чтобы вывернуться из-под незнакомца. Последним усилием, освободившейся ногой Седой ударил противника в бок, и тот, не ожидая, запрокинулся назад и затих.

Седой полежал мгновение, восстанавливая дыхание. Потом встал на четвереньки, с опаской приблизился к своему недавнему противнику. Тот лежал, не подавая признаков жизни. Скорее всего, опрокидываясь назад, незнакомец приложился об угол шкафа, и это его вырубило и, в свою очередь, спасло Седого.

Седой пару минут посидел рядом с неподвижным телом. Мыслей в голове не было – одна пустота. В который раз судьба дала ему шанс задержаться на этом свете. Незнакомец захрипел рядом, и это привело Седого в чувство. Он встал и, пошатываясь, пошел к спасительной двери, за которой была такая желанная свобода.

Внезапно он понял что здесь произошло. Это было как озарение, и Седой, уже взявшись за дверную ручку, замер. Скорее всего, в отсутствие родителей ребенка решили похитить, поэтому и появился в этой квартире этот бугай, чуть не лишивший жизни Седого. А кто такой Китаец, про которого этот бормотал? Скорее всего, охранник маленькой Авроры. Значит, и он здесь завязан. Вот так дядя Сережа… Хорош…

– Вот угораздило. Вляпался по самое не хочу… Стоп, а где девчонка?

Седой боролся. Два желания разрывали его на части. Первое толкало его как можно скорее покинуть эту квартиру, а второе подталкивало к тому, чтобы вернуться и посмотреть, что с Авророй. Теперь он вспомнил, что слышал именно ее крик, так напугавший его. Хотя она и затащила его в эту квартиру обманом и угрозами, но Седой на нее не держал зла. Ребенок – он ребенок и есть. А Седой, хоть и скитался последние годы в самом низу человеческого общества, душой не очерствел.

Все это промелькнуло у него в голове за пару секунд. Он не стал открывать дверь, а, повернувшись, пошел назад. Незнакомец лежал там, где Седой его и оставил. Он наклонился над ним, и в этот момент незнакомец открыл глаза.

– Ты кто? – опять прохрипел тот.

Это было так неожиданно, что Седой отшатнулся. Его рука сама собой взлетела в воздух и опустилась на голову ночного посетителя. Тот дернулся и опять затих.

– Вот так. Полежи немного. А чтобы ты не дергался, мы сейчас тебя спеленаем.

На ощупь из барахла, валяющегося рядом, нашел какую-то тряпку и крепко связал незнакомца. Удостоверившись, что тот теперь никуда не денется, Седой осторожно двинулся в сторону комнаты.

Из прихожей он попал в большой зал. Стал шарить по стене в поисках выключателя. Об осторожности не думал – действовал, как робот, запрограммированный на определенное действие. Когда комната осветилась ярким светом, девочки он в ней не обнаружил. Из зала три двери вели в смежные комнаты. Одна из них была приоткрыта. Седой прошел туда, приоткрыл, осторожно заглянул внутрь. При свете ночника он увидел наконец Аврору. Она лежала на постели, свесив голову. Ее длинные рыжие волосы почти касались пола.

Седой подошел ближе, осторожно взял ребенка. Перевернул на спину. Аврора застонала, но глаз не открыла. На лбу красовалась большая ссадина. Видимо, ночной бандит, когда услышал шум в коридоре, крепко приложил ее по голове, чтобы не шумела, а сам выскочил из комнаты. Да, скорее всего, все так и произошло. Седой скинул с себя куртку, осторожно стер кровь с ее лица и тут же, разорвав простынь на полосы, крепко перебинтовал голову Авроры. Она так и осталась с закрытыми глазами, только слегка постанывала, когда Седой ее бинтовал.

– Ну, вот и все, – Седой полюбовался на дело рук своих. Остался доволен. – Хоть ты и язва, каких мало, но приложили тебя крепко. Врагу не пожелаешь. Авось все обойдется. Лежи пока, а мне пора.

Он встал, взял куртку и уже собрался идти, как вдруг увидел на полу, у самой ножки, сотовый телефон. Посмотрел на девочку, опять впавшую в забытье, пробормотал:

– Можешь и не оклематься. Бог знает, когда тебя обнаружат… – немного подумал, нагнулся и поднял телефон.

С такими аппаратами ему не приходилось иметь дело, но разобрался он в нем быстро. Когда ответил дежурный скорой помощи, как мог, обрисовал ситуацию. Когда на том конце стали задавать уточняющие вопросы, нажал кнопку отбоя. Милицию вызывать не стал, здраво рассудив, что приехавшие врачи, увидев в коридоре спеленатого человека, все сделают за него.

– Ну, вот и все. – Седой положил телефон. – Прощевай.

Ночной визитер по-прежнему лежал в коридоре и не подавал признаков жизни. Или притворялся? Седой не стал это выяснять. Обойдя его, он подошел к двери и потянул за дверную ручку.

Но неожиданно дверь перед ним распахнулась сама, а на голову Седого обрушился удар такой силы, что, казалось, его огрели кувалдой. Он отлетел вглубь коридора и потерял сознание. Судьба-злодейка устала бесконечно оберегать бывшего советского служащего и отвернулась от Седого.

* * *

Иван Иванович Свирский, больше известный среди своих коллег по бизнесу под именем Король, сидел в кресле и смотрел на двух человек, лежащих у его ног. Он был человеком свободных взглядов, не веривший ни в Бога, ни в черта, но в этот раз мысленно возблагодарил Всевышнего за то, что тот надоумил его принять лишние меры предосторожности. А они, как выяснилось, оказались совсем не лишними.

Король не понимал, что здесь произошло, и собирался сейчас это выяснить. Одно он знал точно. Те, кто причинил боль его дочери, топтать землю больше не будут. Смерть их будет страшной, ужасной и послужит в назидание остальным. Король задумался. Он давно уже чувствовал дыхание за спиной, от которой веяло могильным холодом. Он поставил все, чтобы выиграть в этой борьбе, но не знал, что удар последует столь быстро. И если бы не удача и не его предусмотрительность, то неизвестно еще, как бы все повернулось. Аврора была его слабым местом, и не только он знал об этом.

Эту квартиру, которую она так любила, давно следовало продать и перебраться за город, где давно уже приготовлены три коттеджа, объединенные в единый комплекс и обнесенные двухметровым бетонным забором. А он все чего-то медлил, выжидая. Вот и дождался! Хорошо, догадался установить камеры в каждом потаенном месте. О них даже Аврора не знала. И Китаец, который должен быть неотлучно при ней… Кстати, а где он? Жалко, если сгинул. Хоть и ершистый был, а свой, проверенный. И временем и делами общими.

Король едва слышно вздохнул, покосился на приоткрытую дверь в соседнюю комнату. Аврора сейчас лежала там, и над ней колдовали лучшие врачи города. Они уверяли, что ничего страшного не произошло. Так, легкое сотрясение, и все. Дай-то бог!

– Развяжите их, – негромко приказал Король.

Двое подручных быстро освободили от пут двух пленников. Один из них был высоким, здоровым человеком в черном спортивном костюме. Но Короля сейчас интересовал другой. Маленький, щуплый, абсолютно седой мужик. Своим обличьем он больше походил на бомжа, кем скорее всего и был. Его выдавал взгляд – испуганный, затравленный, в котором читался страх. Он был полной противоположностью своему то ли товарищу, то ли знакомцу, и оставалось загадкой, как он смог оказаться в этой квартире.

Король вперился взглядом в высокого.

– Говори!

Но тот даже не посмотрел в сторону Короля, а продолжал буравить стену напротив.

– Молчишь? Ну ладно, – кивнул Король. Он перевел взгляд на Седого. – А ты? Тоже будешь в молчанку играть?

Державший его дал мужику легкую затрещину, чтобы был разговорчивее.

– Не знаю я ничего, – мужик втянул голову в плечи, затравленно оглянулся. – Отпустите вы меня. Зачем я вам нужен?

– Отпустим. Если правду всю скажешь, а не будешь молчать, как твой друг.

– Какой он мне друг. Я вижу его в первый раз. Отпустите-е-е, – мужик обмяк на руках одного из бойцов, и по лицу его потекли слезы.

– Приведите его в чувство! – рявкнул Король.

Получив два удара, Седой затих. Из рассеченной губы потекла кровь. Он понял, что лучше рассказать этому грозному человеку всю правду, а то его могут и забить тут до смерти. Поверит он ему или нет – неизвестно.

– Я случайно здесь оказался. Дочь ваша меня сюда затащила… Правда. Я и идти-то не хотел. А она сказала, что если я не пойду с ней, то будет кричать, и тогда мне будет очень плохо. Я и пошел. А что мне делать-то было? Здесь она меня накормила – я и уснул. Прямо там, в коридоре. Проснулся ночью. Темно. Страшно. Хотел бежать, а тут этот. – Седой кивнул на стоявшего рядом. – В квартиру заходит. Я думал, что хозяева вернулись – испугался еще больше. В шкаф залез. Сижу – ни жив ни мертв. И тут слышу – из комнаты детский крик. Я из шкафа вывалился и туда… Схватились мы с ним, значит. Здоровый бугай оказался – чуть не придушил меня. Но повезло мне – удалось его обездвижить. Я в комнату. Дочь ваша, значит, лежит на постели, а из головы кровь течет. Я перевязал, как мог, скорую вызвал и бежать. А тут вы, – Седой замолчал, просительно посмотрел на Короля. Поверил, нет? Вздохнув, закончил: – Вот, значит, и все.

– Во дает, сказочник, – восхитился державший его молодец. – Складно плетет. Да врет он все, Король! Надо за город его везти. Там мы у него всю правду узнаем. Другую.

– Охолонь! – урезонил его Король. – Не тебе решать.

– Это все?

– Да, – Седой кивнул головой.

Король почувствовал, как изнутри поднимается бешенство.

– И ты хочешь, чтобы я поверил во всю эту чушь? Да ты за кого меня здесь держишь? За придурка? – Король неожиданно вскочил с кресла, подбежал к Седому, схватил того за грудки. Встряхнул так, что у того лязгнули зубы. Выдохнул с придыханием: – Говори правду. Иначе подыхать будешь в страшных муках.

– Да правду я сказал. Истинный Бог, – взмолился Седой. – Вы у дочери своей спросите. Она подтвердит.

В этот момент из соседней комнаты вышел человек в белом халате.

– Я извиняюсь. Девочка вас просит.

Король оставил Седого, раздраженно прошел в соседнюю комнату. Напоследок бросил:

– Поспрашивайте их еще. Может, и еще чего вспомнят.

Аврора лежала на кровати с перебинтованной головой. Иван Иванович подошел, сел рядом. Поправил сползшее одеяло, заглянул в глаза дочери.

– Ты как?

– Нормально, – голос дочери был слаб. – Папа, ты прости меня, что так все произошло. Хорошо? Доставила я тебе неприятности. Вредная я у тебя.

– Ничего, лежи и ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо.

Иван Иванович повернулся к одному из врачей, спросил:

– Можно ей задать несколько вопросов?

– Только недолго, – предостерег эскулап. – Мы вкололи ей успокаивающее, и вскоре она заснет.

– Хорошо, – Иван Иванович опять повернулся к Авроре. – Скажи мне, девочка, что здесь произошло? Пойми, мне действительно это важно знать. Чтобы наказать тех людей, которые в этом виноваты.

Аврора закрыла глаза, и Иван Иванович подумал, что она уже заснула и узнать у нее ничего не удастся. Может, это и к лучшему? Чего ребенка лишний раз травмировать? А кто виноват во всей этой заварухе – и так найдем. Есть для этого и силы, и средства.

– Это я затащила этого дядьку домой, – неожиданно сказала Аврора, не открывая глаз. – Скучно мне было и интересно… Ты всегда мне говорил, что таких людей надо сторониться. Грязные они, нечистые. А я решила проверить… Прости. Я дала ему кусок пирога, а он взял и заснул. Я потормошила его – бесполезно. Ушла в комнату, посмотрела немного телевизор и уснула, а ночью проснулась от шума. Глаза открыла и увидела, как на меня надвигается большая тень. Мне страшно стало, аж жуть. Я испугалась и закричала. – Губы у Авроры задрожали, глаза повлажнели. Она схватила отца за руку, крепко сжала.

– Заканчивайте, – напомнил врач.

– Успокойся, Аврора, – Иван Иванович погладил ладошку дочери, спросил: – А что же Кита… дядя Сережа? Он же должен быть при тебе неотлучно.

– Отпросился он куда-то. Я уже и не помню, – голос дочери стал слабеть.

Иван Иванович вопросительно посмотрел на доктора.

– Уснула она. Не беспокойтесь, – ответил доктор на немой вопрос хозяина.

Иван Иванович встал, хмурым взглядом окинул врачей. Сказал вполголоса, но от этого слова прозвучали еще страшней.

– Отвечаете головой. Если с ней что – умрете. Если выздоровеет – можете до конца дней не думать о хлебе насущном. Помните об этом!

В соседней комнате двое допрашиваемых готовы были тут же проститься с жизнью.

– Стойте вы! Я вам что сказал? Выведать все, что они знают, а не убивать. Дуболомы. Поднимите этого, – указал на бомжа.

Седого рывком поставили на ноги. Но стоять он не мог и повис, словно плеть.

– Ну, черти, – выругался Король. – Приведите его в чувство.

Один из подручных сбегал в ванну, принес аптечку, ковш с водой. После недолгих манипуляций Седой открыл глаза.

– Расскажи-ка мне еще раз, что здесь произошло. И упаси тебя бог сбиться.

Седой закашлялся, наклонился, выплюнул из разбитого рта сгусток крови.

– Все равно ведь убьете. – Страх из голоса пропал, осталась одна безнадежность.

– Это зависит от того, что ты нам будешь плести. Давай, не тяни время.

Король не решил еще про себя, как поступить. Дочери он поверил сразу и бесповоротно. Потому что знал: это было вполне в ее характере – выкинуть что-либо подобное. А если так, то тогда выходило, что этот бомж спас жизнь Авроре. Чудны дела твои, Господи! Жизнь иногда преподносит такие сюрпризы, что даже самый искусный выдумщик и фантаст не сможет предугадать.

Седой в точности повторил рассказанную ранее историю. С мелкими нюансами, но смысл был точен.

– Он ничего не говорил? – Король кивнул на лежащего.

– Нет, – Седой покачал головой, наморщил лоб, вспоминая. – Хотя постойте. Он упоминал какого-то то ли китайца, то ли японца.

– Точнее! – Король наклонился в кресле, сузил глаза.

– Да не помню я. Сами посудите. Душил он меня. Когда мне было запоминать-то?

– Напряги свои бараньи мозги! – И добавил: – Если жить хочешь!

Седой понимал, что от того, что он ответит, зависит его жизнь. – Дескать, подставил тот его. Дома, мол, не должно быть никого. Да, точно! – Седой обрадовался и даже хрипеть перестал. – Вспомнил! Точно он говорил, что Китаец его подставил и обманул.

Король вскочил с кресла, схватил за подбородок голову Седого, сильно сжал.

– Врешь!

– Как на духу, – Седой хотел перекреститься, но руки его крепко держали, и он только преданно смотрел в глаза Большому Человеку, как окрестил Короля про себя.

Король внезапно успокоился. Так бывало всегда. Он нервничал, выходил из себя, если на что-то не находил ответов. Это бесило его больше всего. В таком состоянии он бывал страшен – мог и прибить ненароком. Подчиненные знали об этой черте характера своего шефа и старались в такие моменты на глаза ему не показываться. Но когда кусочки головоломки складывались в единое целое, наступало успокоение, и разум брал верх над чувствами.

– Найдите мне Китайца! Хоть из-под земли, хоть с того света, но чтобы к вечеру он был передо мной! Поднимите все группы, задействуйте всех людей, но я должен видеть его глаза.

Помощник достал сотовый телефон, отошел к окну и начал отдавать приказы. Седой и не подозревал, насколько обширны связи у этого человека. А так же о том, что буквально через двадцать минут весь город был поднят на ноги. Китайца искали все – и милиция, и криминал. Искали и нашли.

– Что с этими делать? – помощник кивнул на двух людей. Один, связанный, лежал на полу. Второй сидел на стуле и со страхом смотрел на людей, от которых теперь зависела его судьба.

– Этого, – Король кивнул на Седого, – отвезите на базу. Пусть подлечат его там, да и приведут в божеский вид. От него же воняет, как… Как с ним Аврора общалась? Не пойму. Да и стерегите, а то сбежит… Я потом с ним поговорю. Как бы то ни было, но по всему выходит, что он спас мою дочь. А все знают, что Король не любит быть у кого-то в долгу. А другого грузите в машину. Разговор с ним не окончен.

Половину из того, что сказал Король, Седой пропустил мимо ушей. А когда его схватили под руки и куда-то поволокли, он понял, что жизнь его, скорее, на этом и закончилась. Первое, что ему подумалось, – его отдадут на опыты. Но сил сопротивляться уже не осталось. Да и не к чему трепыхаться, если за тебя уже все давно решено.

Его привезли в какой-то большой дом, за городом. Всю привычную одежду, что на нем была, стащили, чисто вымыли и переодели в цветастый махровый халат. Он принюхивался к незнакомым запахам, но даже и тогда страх не покидал его. На следующий день его окружили врачи и стали осматривать и ощупывать. Седой уверился, что впереди грядет еще более страшное, чем он пережил до этого, и впал в ступор. Один раз он попытался сбежать, но охранники его поймали и притащили обратно, для острастки надавав звонких оплеух. Так прошла неделя. И только после этого, поняв, что никто над ним не собирается сотворить очередное зло, Седой начал понемногу оттаивать и приходить в себя. В душе затеплилась слабая надежда, что, может, не все еще кончено и удастся еще хоть немного пожить на белом свете.

Еще через неделю приехали двое молчаливых ребят и, велев переодеться во все чистое, посадили в машину и повезли в город. Через час быстрой и шальной езды Седой предстал перед Иваном Ивановичем.

Король посмотрел на бывшего бомжа, улыбнулся одними губами.

– Неплохо выглядишь. Как в новом обличье? Не жмет?

Седой молчал. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. В новой одежде и в тесной обувке он чувствовал себя неуютно.

– Чего молчишь? Язык проглотил? – Король был в хорошем расположении духа и явно потешался… – Ладно, к делу. Ты оказал некую услугу моей дочери, а я не хочу быть неблагодарным.

– Как она? – робко вставил Седой.

– Аврора? Нормально. Поправляется. Если захочешь, то можешь навестить ее. Но не сейчас, – Король поднял палец, – попозже.

Он достал из кармана толстый пакет, протянул Седому.

– Здесь деньги. Много. По меньшей мере, для тебя. Если ума хватит, то начнешь новую жизнь. А нет, – Король развел руками, – значит, не судьба. Все, ступай. Да, еще… Если возникнет такая ситуация, что тебе потребуется помощь, обращайся.

Седой, а теперь уже Павел Сергеевич, оказавшись на улице, не поверил в свою удачу. Он нащупал в кармане толстый конверт, нашел укромный угол, пересчитал. Денег действительно было много. Он за свою жизнь разом столько и не видел. Даже в лучшие свои времена.

– Батюшки, вот повезло! – бывший бомж поднял лицо к небу, и из его глаз потекли слезы.

Павел Сергеевич устроился на работу, снял квартиру. И зажил обычной жизнью. В больницу к Авроре он так и не пошел. С этой девочкой его ничего не связывало, хоть и столкнула их однажды судьба. О чем он с ней будет говорить? Да и она его, скорее всего, не вспомнит. В свой подвал, в котором прожил больше двух лет, тоже не пошел. В глубине души Павел Сергеевич стыдился этой своей прошлой жизни и вспоминать о ней лишний раз не хотел. Жену свою он видел пару раз, но она прошла мимо, не узнавая своего бывшего мужа. Павел Сергеевич не терял надежду когда-нибудь вновь поселиться в родной квартире. Но для этого нужно было время, а Павел Сергеевич ждать умел.

Через два года Павел Сергеевич из газет узнал, что погиб местный авторитет по кличке Король. Наемный убийца подстерег его выходящим из дома и одним выстрелом снес полголовы. Тогда он впервые за прошедшее время заперся в своей квартире и крепко напился. А на следующий день сходил в церковь и поставил свечку. Немного постоял у иконы, вглядываясь в плачущий лик, и тихо вышел на улицу.

День волшебства

«Волшебство – это реальный мир, чьи границы детское воображение может сделать бескрайними».

Доминик Блондо (французский актер)

Волшебник был стар. Стар и немощен. Долгие годы он бродил среди людей, появляясь то в одном месте, то в другом. Он не был злым волшебником, но не был и добрым. Он просто был человеком, который умел делать ЧУДЕСА. Иногда волшебник позволял себе такие маленькие шалости, как наслать дождь на небольшую деревеньку, где ему отказали в куске хлеба. Или одарить горстью золотых монет одинокого пастуха, разделившего с ним последний ломоть черствой лепешки.

Долго так странствовал волшебник, все не находя покоя и утешения. И вот однажды оказался он вблизи небольшой деревеньки, лежащей в тени соснового бора. Сгорбившись и стуча суковатым посохом, волшебник прошел по единственной деревенской улице. Никто не вышел к нему навстречу, и не подал в знак уважения ковшик студеной воды, и не протянул ломоть хлеба. Все были заняты своим делом, и волшебник нахмурился. Тут же на небо набежали темные тучи, и солнце, до этого ярко светившее на небе, вдруг спряталось, как будто побоявшись гнева волшебника.

Он уже поднял посох, чтоб трижды стукнуть им о землю и произнести слова заклинания, как неожиданно увидел девчушку, выскочившую неизвестно откуда. Мелькнув возле странника ситцевым платьицем, она уселась на скамейку и замерла, прислушиваясь неизвестно к чему.

Волшебник сверкнул глазами, сгорбился еще сильнее и осторожно поставил посох на землю. Тут надо сказать, что волшебник от природы был любопытен, хоть и не пристало это волшебникам. Но таким уж он был. Любил заглядывать в души людей и подслушивать их тайные мысли. Вот и сейчас, увидев девчушку, волшебник отложил кару для людей на потом и направился к ней.

– Устала? – спросил, когда тяжело опустился рядом на скамью.

– А чего мне уставать? – девчушка покосилась на неопрятного старика, но ничего не сказала. – Я и не уработалась сильно. Всего и делов-то было, что постирать да по дому прибрать. Еще надо бы в лес сбегать. Но не пойду. Неохота.

– Помогаешь, значит, отцу с матерью?

– А куда от этого деваться? – девчушка вздохнула.

– Тебя как звать-то, девица? – опять пристал волшебник.

– Настенькой меня кличут. Так и маменька зовет.

– Имя хорошее, доброе. А мысли твои черные.

– Это почему…? Ты кто, дедушка?

– Я-то? – волшебник улыбнулся. – Прохожий – человек Божий. Хожу, странствую по белу свету. Людей уму-разуму учу. А кто не хочет учиться – тех наказываю.

– А как наказываешь?

– По-разному. – Волшебник помолчал. – А мысли твои черные от того, что учиться ты не хочешь… Ведь не хочешь? – Волшебник пронзил Настеньку взглядом из-под косматых бровей.

– Не хочу… Вот и маменька с папенькой о том же все время твердят. – Настенька отвернулась от странного старика. Он был ей совсем не страшен, хотя и хотела поначалу убежать. Даже немного интересно стало. – Иди, говорят, учись. А я не хочу. Да и зачем мне? И так хорошо, без учения разного занудного.

Волшебник заглянул в душу Настеньки и не нашел там ничего, кроме пустоты одной. Перед ним словно пахотное поле раскинулось, где не росло ни одной травинки. И мысли ни одной потаенной, все на виду. Волшебник удивился. Давно он не встречал ничего подобного, хоть и повидал людских душ на своем веку немало.

– А больше знать не желаешь? – продолжал допытываться.

– Зачем? Я и так все знаю. Солнышко встает там, – Настенька махнула рукой на восход. – А садится там. За лесом этим есть еще деревенька одна, чуть поболе нашей. Речка, что течет неподалеку, прозывается Светлой. Там мужик в прошлом годе перевернулся с телегой, да аккурат в полынью и попал. Так и потоп… Я все знаю, дедушка. Что я, глупая что ли? – Настеньке стало скучно. Она пошевелилась, собираясь встать. – И вообще, некогда мне, пойду я.

– Сядь, – прошелестело над самым ухом Настеньки, словно легкий ветерок подул. И вмиг ноги отнялись, а сердечко забилось тревожно, тревожно, готовое выскочить из груди. Она и села и глаз на странного старика поднять уже не могла.

– Книжки читаешь ли?

– Ты что? – чуть слышно ответила Настенька, – я и грамоте-то не обучена.

Волшебник засопел, собирая воедино разбежавшиеся мысли. Посох жег руку и подрагивал, словно живой. Волшебник переложил его из одной руки в другую. Сжал нагретую ладонь в кулак, чуть подул, раскрыл, и оттуда вылетела разноцветная птичка и улетела, отчаянно хлопая маленькими крылышками.

– А знаешь ли ты, что мир огромен? И чудес в нем больше, чем ты даже представить себе можешь?

– Шутишь, дедушка? – очнулась Настенька и неуверенно посмотрела на волшебника.

– Я редко шучу. А если случается такое, – волшебник сдвинул брови, – то многие потом перестают смеяться.

– Прости, дедушка, – Настенька вновь склонила голову.

«Ладно, пускай живет, – решил волшебник. – Наградим мы ее знанием, и пусть таскает эту ношу всю жизнь. Узнав малое, захочет познать большее, и не будет этому ни конца, ни края. Так и проживет в вечном поиске. А мы поглядим, что из этого получится. А не получится, что ж, вернем все обратно. Ведь ошибку-то всегда исправить можно. Это им, людям, неподвластно. А мы, волшебники, можем все… Пускай живет».

Волшебник отнял руку от посоха, провел по голове девочки. На Настеньку навалилась истома. Ни ногой, ни рукой пошевелить сил не было, будто все одеревенело вмиг. Она закрыла глаза, а когда открыла, то старика странного рядом уже не было. Она повертела головой, но улица была пустынной, только у ног легкий ветерок шевелил листву. Настенька опустила взгляд и увидала большого муравья. Тот неторопливо полз по скамейке, таща на спине соломину. Настенька вскрикнула, испуганно вскочила и, перекрестившись, бросилась со всех ног домой.

С той поры она изменилась. Стала задумчива, молчалива. Выйдет, бывало, на вечерней зорьке за деревню и смотрит, как заходит солнце, пряча огненный диск за косматыми тучами. А однажды, к ужасу родных, на целых десять дней пропала из дому. Где она была, никто не знал. Поговаривали, что видали ее в дальнем городе, что лежал за Большим лесом. Вернулась она только тогда, когда ее уже и искать перестали. Вернулась и стала другой – не такой, как прежде.

…Много воды утекло с тех пор. Много было сказок сказано, и много книжек прочитано. Настенька выросла и навсегда покинула маленькую деревеньку. Училась прилежно и все схватывала на лету. Книжки читала одну за одной, словно боясь, что они вдруг возьмут, да и закончатся. Три десятка лет минуло с той поры, как повстречала она странного старика и постепенно стала забывать его.

А однажды, и не Настенька уже более, а Анастасия Павловна, покинув поздно вечером свой кабинет, вышла на темную улицу и, решив прогуляться, пошла к маячившему вдалеке шумному проспекту. Возле фонарного столба заметила сгорбленную фигуру. Она подошла ближе и увидела, что это стоит, опершись на суковатую палку, дряхлый старик.

– Я сейчас, – Анастасия Павловна раскрыла сумочку, и вдруг что-то кольнуло изнутри, прям под самым сердцем. Она подняла глаза и замерла.

– Ну как, тяжела ноша сия? – прошелестела листва у самых ног. – Чего молчишь? Аль онемела?

Анастасия Павловна почувствовала, как на нее наваливается истома. Такая же, как тогда, в далеком детстве. Борясь с чарами, все-таки смогла выдавить из себя:

– Прости меня, дедушка. Неразумна я тогда была, глупая.

– Не жалеешь ли о том пути, что я для тебя выбрал?

– Нет, дедушка.

– Верю тебе, – волшебник заглянул в душу Анастасии Павловны и увидел там поле, полное молодых сочных побегов. Удовлетворенно качнул седой головой. – Все время следил за тобой. Ждал, что отступишься с дороги непроторенной. Но не свернула в сторону, и потому вознаградить тебя хочу… Желаешь ли узнать судьбу свою?

– Зачем, дедушка? Не хочу этого. Лучше быть в неведении, чем знать, что день грядущий нам готовит.

– Не ждал от тебя другого, – волшебник запахнул халат, сказал напоследок: – Теперь прощай, Настенька. Не увидишь меня более.

Листва закружилась, и старик исчез, растворившись в листопадном вихре, оставив женщину одну.
Волшебник отправился дальше. Теперь он был добрым волшебником. Ведь на земле оставалось еще так много людей, которым требовалась его помощь.

Только ты и я

«Я буду любить тебя, пока смерть не разлучит нас, а тогда мы соединимся навеки».

Дилан Томас (валлийский публицист)

– Я боюсь, – прошептала она.

– Не бойся, – он прижал ее к себе, провел ладонью по пепельным волосам. – Мы ведь всегда мечтали быть с тобой рядом. Разве не так?

– Так… Но разве нельзя как-нибудь по-другому?

Вдалеке, отразившись от горных кряжей, послышался звук приближающихся машин. Он поднял голову, бросил взгляд на дорогу, вьющуюся среди гор.

– Слышишь? А ты говоришь по-другому… Они всегда будут нас преследовать, куда бы мы ни укрылись.

– Что там? – она отняла голову от его груди, прислушалась.

– Машины шумят. За нами едут.

– Значит, у нас совсем не осталось времени?

– Немного еще есть, – он заглянул ей в глаза. – Ты можешь уйти. Они тебя не тронут. Ты не виновата в том, что произошло. Только я… А мне путь один… Туда.

– Я не хочу тебя терять, – она опять прижалась к нему, и он уловил, что она едва сдерживает слезы. – Я хочу быть с тобой… До самого конца.

– Ты твердо это решила?

– Да, – прошептала она.

Помолчали. Время сужалось, все меньше оставляя срока для жизни.

– Помнишь, как мы с тобой встретились? – неожиданно спросила она.

– На острове?

– Да… Я и названия-то его уже не помню, так давно это было.

– Не так и давно. Шесть месяцев назад. Полгода всего.

– А мне кажется, что давно. Столько всего произошло… Не забыл того бугая, в холле гостиницы? Он начал приставать ко мне, а ты как раз оказался рядом?

– Еще бы забыть? Конечно, помню, – он улыбнулся, на миг отвлекшись от того, что их ожидает. – Ты была такая беззащитная, что я просто не мог пройти мимо. Стояла, озираясь по сторонам, с большущим чемоданом у самых ног.

– Ты появился как раз вовремя. Еще немного, и я не знаю, чтобы он со мной сделал.

Голос ее окреп, и в нем даже появились веселые нотки. Он догадался, что за воспоминаниями она пыталась скрыть страх, хотя это и плохо ей удавалось.

– А что было потом? – спросил он, вслушиваясь в окружающий мир. Шум машин затерялся где-то среди гор, растаяв в солнечном мареве, и они опять были вдвоем.

– Потом? – она подняла глаза. – Потом были безумные ночи и дни. Я все не могла поверить своему счастью. Думала, что такого просто не может быть… Оказалось, может.

– Да, тогда все было прекрасно… Помнишь ночь на яхте, посреди океана? Ты тогда очень испугалась, когда вдруг, ни с того ни с сего разыгралась буря.

– Помню. Под утро нас прибило к небольшому островку, яхта разлетелась вдребезги, и мы прожили там целую неделю, питаясь одними моллюсками.

– Не неделю, а четыре дня, – поправил он.

– Разве? – она наморщила лоб и стала похожа на маленького ребенка. Он так любил это ее выражение, что жалость к ней нахлынула с новой силой. – Мне казалось, что тогда прошла целая вечность.

– Ты всегда любила преувеличивать, – неосторожно сказал он, и она сразу погрустнела, вернувшись из воспоминаний.

– Мы умрем? – спросила едва слышно.

Он не ответил. Боялся, что она уловит в его голосе страх. Он всегда хотел быть перед ней сильным, хотя этого она и не требовала от него. Но страх был. Не за себя – за нее.

«Господи! Как глупо все вышло!» – пронеслось у него в мозгу.

Вначале этот бармен, так нагло пялившийся на нее, когда она сидела у стойки бара. Он был слегка пьян и не мог удержаться, чтоб не заехать в его мерзкую, слюнявую рожу. Тут же набежала охрана, и они попытались скрутить его, но не тут-то было. Он извивался, как уж, и в конечном итоге они ретировались, размазывая по лицу кровь и сопли. Он обернулся к ней, залихватски подмигнул. А она за все время не издала ни звука, просто стояла в стороне и молчала, как будто онемела вдруг, превратившись в каменного истукана.

Потом все закружилось, завертелось в безумной пляске, где смерть танцевала в обнимку с жизнью. Один из охранников, выскочивший откуда-то сбоку, выхватил пистолет, выстрелил и случайно попал ей в руку. И тогда она закричала. Дико, страшно, неуправляемо, так что закладывало уши. В тот же миг сознание у него провалилось куда-то в пустоту, где был один мрак и холод… Что было затем, он не помнил, а она не рассказывала.

Через пару дней ночью, таясь, словно воры, они покинули город, стараясь найти укрытие где-нибудь в глухом месте, но спрятаться не удалось. Полиция шла по пятам, а он все никак не мог понять: что ж такого он натворил в том баре, что они никак не отцепятся? В один из дней пришло понимание – все, не уйти. Круг сжимался, затягиваясь, словно удавка на шее утопленника. К тому же он устал, и она устала, хотя и не говорила ему об этом. Это читалось в ее глазах. Повернуть назад, сдаться – и будь что будет? Нет! Ведь если их разлучат, то что будет с ней? Тогда он навсегда потеряет ее, а для него это равносильно смерти.

Однажды она сказала ему, что любовь и смерть всегда ходят рядом, держась за руки, как старые добрые друзья. И тогда он решил: они умрут, чтоб навсегда остаться вместе. Ей не говорил, но она и так поняла его. Поняла и приняла это решение. Она всегда верила ему…

Машины уже были почти рядом. Он даже различил, как надсадно урчат их моторы, преодолевая крутой подъем.

– Ты готова?

– Да.

Они поднялись, встали у края насыпи. Вниз сорвался маленький камушек и зашуршал, исчезая на дне ущелья. Она хотела повернуть голову, но он удержал ее.

– Не надо, не оглядывайся. Там нет ничего. Зато впереди нас ждет целая вечность. Где будем только ты и я.

– Только ты и я, – как эхо, повторила она.

За миг до того, как их ноги оторвались от земли, она открыла глаза и последнее, что увидела, был яркий солнечный диск, заслонивший собой полнеба. А потом они, обгоняя птиц, полетели вниз.

* * *

– Высоко, – молоденький сержант снял фуражку, с опаской заглянул в пропасть. – Надо скалолазов вызывать.

– Не надо никого вызывать, – седоватый офицер встал за спиной сержанта, вытянул голову, всматриваясь в бездну. – Пускай там лежат, пока стервятники их не склюют.

– Зачем они прыгнули-то, не пойму? Они что, ненормальные? – сержант отошел от края, растерянно повернулся к офицеру.

– Кто их разберет, этих молодых? Может, жить им надоело, а может, еще чего. А скорее травки накурились, вот и решили полетать, – офицер досадливо махнул рукой, натянул фуражку. – Зря в такую даль ехали!

– Жалко, взять их не удалось, – протянул сержант, продолжая всматриваться в пропасть.

– Не знаешь ты всего, сержант. Мне только что по рации передали, что в баре том не паренек этот крови столько пролил. Оказывается, уже после того, как он кончил кулаками махать да сбежал из бара, подружку свою прихватив, явился другой человек и начал крошить направо, налево… Чего-то там не поделил с хозяином бара… Взяли его пару часов назад… А мы вначале на них думали, вот и искали по всей стране… Парень-то ладно, у него, видно, совсем мозги заклинило. Так зачем он девку-то с собой поволок? – офицер покачал головой, еще раз досадливо махнул рукой. – Нет, ну точно обкуренные! Ладно, сержант, поехали. Нечего жариться на таком солнцепеке.

Колонна машин стронулась с места и спустя короткое время исчезла за горными пиками. Вновь установилась тишина. Только у самого дна каньона кружило, выискивая добычу, семейство грифов.

Content

Евгений Рогачев
Двое на дороге (сборник)

Двое на дороге

Друг

Старик

По ту сторону мрака

Случайная встреча

Седой

День волшебства

Только ты и я