Владимир Хрусталев

Григорий Распутин. Тайны «великого старца»

Все права защищены. Ни одна из частей этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Предисловие

Весной 1917 г. в России в считаные дни свершились события, которые вошли в анналы всемирной истории как Февральская революция. Ее кульминационным моментом было свержение монархии. Во многом этому способствовало то, что третий год шла кровопролитная мировая война, подорвавшая былую мощь Российской империи. Война, которая для большинства из читателей остается до сих пор, фактически неизвестной, т.к. она в конечном итоге была проиграна нашей страной. О поражениях во все времена предпочитали не вспоминать. Тем более, что это произошло не только благодаря сильному внешнему неприятелю, но и главным образом враждебным внутренним силам, которые ради торжества своих идей стремились превратить войну «империалистическую» в войну «гражданскую». Одной из причин крушения державы явилось и то, что Императорский Дом Романовых, насчитывающий к тому времени 65 человек, 16 из которых носили титул великого князя, оказался расколотым.

Февральская революция 1917 г. положила начало конца Российской империи и более чем 300-летнему правлению династии Романовых. Историки проанализировали причины падения самодержавия в России и рассказали о том, как это произошло, хотя еще и не с достаточной полнотой, принося порой объективность в жертву политике. За реальными событиями часто отсутствовали неугодные исторические персонажи – люди, бывшие непосредственными их участниками. Ход истории порой зависит от волевого решения отдельной личности, облеченной властью. Понять это решение часто до конца можно, лишь взглянув на него не только через призму объективных обстоятельств и событий, но и сквозь субъективное преломление черт характера того или иного действующего лица, стоящего у руля государства. Другими словами, выяснив «роль личности» в истории. В данной книге рассказывается о появлении «святого старца» Григория Распутина в Царской семье, его целительном даре облегчать болезнь цесаревича-наследника Алексея Николаевича, отзывы о Распутине его современников, имя Распутина в переписке и дневниках Царской семьи. Многие в наше время задаются риторическим вопросом: влиял ли Распутин на политику государства и назначение министров через императрицу Александру Федоровну? Через документальные свидетельства и воспоминания, переписку и дневники Царской семьи прослеживается последний год жизни Г.Е. Распутина и его взаимоотношения с «венценосцами» и официальными властями. Показана яростная критика Распутина со стороны оппозиционных кругов в лице «Прогрессивного блока» и Государственной Думы. Мотивы и факт убийства Распутина, расследование этого дела и наметившийся раскол среди родственников Императорской фамилии в связи с вынесенным наказанием виновным в совершенном преступлении. Рассказано о судьбе захоронения Григория Распутина. Его имя до сих пор окружено завесой тайн, легенд, вымыслов и мистики, но одно несомненно, что враги Отчества и Престола огульной критикой «старца» успешно воспользовались как поводом для подрыва государственных устоев Российской империи. Чтобы лучше понять феномен личности Григория Распутина, мы в приложении к данному изданию поместили его труды, которые раньше публиковались в Российской империи. Прочитав их, каждый читатель что-то найдет созвучное для себя из народной мудрости, а также лучше поймет, почему полуграмотный сибирский мужик проложил дорогу к некоторым сердцам «венценосцев» и многочисленных своих почитателей.

Всемирные исторические события часто преподносят человечеству своеобразные загадки, граничащие порой с мистикой. «Рок судьбы» не миновал и наше Отечество. Царствование династии Романовых началось с Михаила Федоровича (Михаила I) и завершилось Михаилом Александровичем (Михаилом II), т.е. началось с Михаила и завершилось Михаилом.

Даже начало и конец правления Романовых оказались схожими. Михаил Федорович был призван на Российский Престол 21 февраля 1613 г. русским народом в лице Великого Земского собора в период польского нашествия «смутного времени». Завершилось же царствование «венценосцев» 3 марта сложением «бремени власти» Михаилом Александровичем в не менее «смутное время» военного и мятежного 1917 года, до изъявления всенародной воли посредством Всероссийского Учредительного собрания, т.е. до предполагаемого вынесения решения такого же своеобразного «Земского собора». Конечно, в этих сопоставляемых нами событиях начала XVII и XX столетий были и колоссальные различия. Романовы начинали свое служение на Российском Престоле в драматический момент истории государства: угрозы потери национальной независимости. За 304 года правления династии Российская империя стала мировой державой, занимавшей 1/6 земного шара и реально влиявшей на судьбоносные процессы развития цивилизации. Каждый седьмой человек планеты в то время проживал в нашей стране. Она обладала колоссальными природными ресурсами. По своему экономическому развитию Российская империя в начале века входила в пятерку передовых государств мира, а по темпам промышленного роста находилась среди лидеров. Однако в силу стечения неблагоприятных роковых обстоятельств благодаря многочисленным враждебным внешним и внутренним силам она опять оказалась на пороге национальной катастрофы. В широко известной книге Роберта Мэсси «Николай и Александра» имеются любопытные строки: «Отречение Николая и Алексея сделало царем великого князя Михаила. В народе существовало старинное поверье: когда на трон взойдет Михаил, Россия достигнет своей многовековой цели – присоединит Константинополь. Со времен первого Романова, основателя династии, до сих пор не было царя по имени Михаил. Теперь младший брат Николая II становится Михаилом II. Были и другие благоприятные предзнаменования. Великобритания и Франция, прежде постоянно блокировавшие продвижение России на юг, сейчас стали ее союзниками и в этом вопросе. Константинополь был обещан России как награда в победоносной войне. Если бы Михаил взошел на трон, а союзные армии выиграли войну, создались бы необходимые предпосылки для того, чтобы народное поверье стало действительностью»[1].

Падение Императорского Дома Романовых, начавшееся с «отречения» от престола двух «венценосных братьев», было по большому счету отправной точкой скорбного пути к гибели не только Царской семьи и ряда представителей Императорской фамилии, но многих сотен тысяч наших рядовых соотечественников в годы Гражданской войны. Впоследствии за колючей проволокой сталинского ГУЛАГа эту трагическую участь разделили миллионы невинных жертв, включая стариков, женщин и детей. История предупреждает от повторения ошибок, а порой и наказывает нерадивых учеников новыми испытаниями. Чтобы разобраться в сложном переплетении событий тех лет, обратимся к документам и историческим фактам. Попробуем связать и проследить историческую нить времен, которую неоднократно пытались оборвать и начать сначала, но на свой лад временщики России.

Известно, что каждый мужчина Императорского Дома Романовых с самого рождения был призван стать военным, защитником своего Отечества. Император Александр III часто говорил: «Во всем свете у нас только два верных союзника – наши армия и флот. Все остальные при первой возможности сами ополчатся на нас». В частности, он лично следил за воспитанием с ранних лет трех своих сыновей. Он передал им завет своего деда императора Николая I: «Всякий из вас должен всегда помнить, что только своей жизнью он может искупить происхождение великого князя». Ни один русский царь или император не мог сказать, подобно французским королям Людовику XIV, – «государство – это я» или, аналогично Людовику XV, «после нас – хоть потоп». Напротив, известны примеры, когда Петр I Великий перед битвой со шведами под Полтавой обратился к солдатам со словами: «Итак, не думайте, что за Петра сражаетесь, но за Отечество, Петру врученное». Российский последний самодержец Николай II также заявлял, как и его знаменитый венценосный предок: «Я никогда не имел иной мысли, как служить той стране, которую Бог мне вручил». По законодательному акту об «Учреждении Императорской фамилии», подписанному императором Павлом I от 5 апреля 1797 г., все великие князья обязаны были служить Царю и Отечеству. Именно служить, а не только тратить баснословные капиталы, назначенные впервые тем же Павлом I, членам Императорской фамилии. Каждому великому князю выплачивалось двести – триста тысяч рублей в год только за то, что он родился великим князем. Стоит отметить, что в то время великими князьями и великими княжнами считались сыновья, дочери, внуки, правнуки и праправнуки царствующего или умершего императора. Однако потенциальное число великих князей и княжон все умножалось и было впервые сокращено именным указом императора Александра III от 24 января 1885 г. Теперь их по новому закону получали только сыновья и дочери, а в прямом мужском потомстве внуки и внучки императора. Лица дальнего императорского родства, т.е. князьями императорской крови считались: в 1797–1885 гг. – дети правнуков императора по мужской линии, а с 1886 г. – только дети внуков императора. Им уже не полагались ежегодные начисления денежных средств, как великим князьям, а лишь единовременная выплата в миллион рублей по достижении совершеннолетия. Были введены и другие ограничения. По установленной традиции каждый из великих князей и членов Императорской фамилии династии Романовых давал клятву и принимал присягу на верность службы Царю и Отечеству, в которой торжественно произносилось:

«Я <…> обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, самодержцу Всероссийскому, и Его Императорского Величества Всероссийского престола наследнику, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узакононяемые, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять. Его Императорского Величества и земель его врагов, телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества верной службе и пользе государственной во всех случаях касаться может. Об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и допущать потщусь и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а пред поставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе Государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание, и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать; от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру надлежит. В чем да поможет мне Господь Всемогущий. В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Каждый знает, что любой человек неповторим и это всегда загадка, тайна и мистика. В общественном мнении всех времен и народов часто господствуют примитивные шаблоны и затертые клише. Особенно это касается последних представителей династии Романовых, негативный образ которых общественному мнению навязывался и долгое время эксплуатировался «политической оппозицией», а затем пришедшим к власти режимом большевиков. Читатель имеет редкую возможность непосредственно сопоставить факты исторического процесса начала мятежного и трагичного XX века. Выяснить роль личности в истории, особенно когда это касается «венценосных особ». Это поможет многим избавиться от ряда нам навязанных и устоявшихся мифов. Сделать для себя определенные выводы и, быть может, дать ответы на вечные вопросы: кто виноват и что надо было делать?!

В период тяжелых испытаний, которые обрушились на Россию во время Первой мировой войны, представители Императорского Дома Романовых находились на военной службе. Некоторые из них встали во главе гвардейских формирований на наиболее опасных участках фронтов, которые протянулись на тысячи верст от Балтики до Черного моря. Чуть позднее бои развернулись и в горной местности Закавказья. Большинство великих князей находились в составе штабов на многочисленных фронтах сражений. Часть из них служили в Ставке Верховного главнокомандующего. Стоит отметить, что в отличие от кадровых военных начальников великие князья еще имели одно важное преимущество, т.е. сильные связи и возможность влиять на многие реальные события, включая политику и международные отношения. В этой кровопролитной войне Российской империи удалось сдерживать сильного и коварного врага на дальних подступах к центральным районам страны. Русские армии, нанося сокрушительные удары неприятелю, внесли свою решающую лепту в общую победу союзников по Антанте над германскими и австрийскими вооруженными силами.

Позднее маршал Фердинанд Фош (1851–1929) откровенно признавал: «Если Франция не была стерта с карты Европы, то этим обязана прежде всего России»[2].

Не случилось бы Февральской революции в России (по сути своей мятежа в Петрограде, заговора и государственного переворота), то кто знает, возможно, в развитии цивилизации можно было избежать многих бед XX века, а Российская империя могла бы стать с ее мощным потенциалом доминирующим государством в мире, как предсказывали многие аналитики.

Все познается в сравнении. В частности, «другу» Царской семьи Г.Е. Распутину как личности, и распутиновщине, как явлению во всем мире и в нашей стране, особенно в последние годы, посвящено большое число работ: от воспоминаний, публикаций научных статей и монографий до авантюрных романов, художественных фильмов «Агония», различных ток-шоу (нередко мистического содержания) и телевизионных сериалов. В последнее время можно нередко услышать утверждение, что среди тех, кто предрек начало Великой Отечественной войны, причем с точностью до года, был Григорий Ефимович Распутин-Новый (1869–1916). Простой крестьянин села Покровское Тобольской губернии, он обладал редкостными силами воздействия на психику людей, особенно не совсем уравновешенных. Среди тех, кто подпал под его влияние, были сам император Николай II и особенно императрица Александра Федоровна. В самом ли деле было так и не иначе? Многие задаются этим риторическим вопросом.

Как утверждали большевики, самым массовым и доступным для народа искусством, является кино, а мы уточним, что в наше время «великих перемен» – телевидение. В последний период появился целый ряд документальных фильмов, которые касаются с той или иной степенью достоверности исторических фактов и обстоятельств убийства Г.Е. Распутина. Многие сведения в них использованы без должного исторического анализа на достоверность фактов из воспоминаний и мемуаров князя Феликса Юсупова (1887–1967). В частности, среди фильмов следует отметить документальный сериал «Исторические хроники с Николаем Сванидзе». Фильм 1. «Григорий Распутин». Фильм 2. «Александра Федоровна». Представляет интерес демонстрировавшийся в 2011 году телевизионный фильм «Распутин. Исповедь падшего ангела». Особый интерес представляет документальный телевизионный фильм «Кто убил Распутина?» (Автор и сценарист Тим Робинсон.) В фильме имеются сведения по шпиону Освальду Рейнеру, который был причастен к «ликвидации старца» от спецслужб Великобритании. В нем, в частности, говорится о некоторых рассекреченных документах английских архивов по этой теме.

Недавно, 13 ноября 2013 г., на телевизионном канале Рос-сия-1 демонстрировали документальный фильм «Голубая кровь. Гибель империи», посвященный некоторым эпизодам истории жизни и взаимоотношений Царской семьи Николая II и «старца-странника» Распутина. По сравнению с документальными лентами западных киностудий он больше приближен к реальным событиям и в нем меньше стереотипных издержек во взглядах на историю последних лет Российской империи. Хотя с отдельными изложенными историческими фактами можно поспорить и здесь. Так, например, было ли главной ошибкой, что Государь в критический момент ряда поражений и неудач на фронте русских армий в 1915 г. взял на себя Верховное главнокомандование, назначив великого князя Николая Николаевича наместником царя на Кавказ. В фильме гармонично (в контекст повествования) вкраплены кинокадры исторической хроники. Хотя иногда поражает, что «венценосные родители», зная о неизлечимом заболевании маленького цесаревича Алексея, позволяли своим детям шалить на палубе императорской яхты «Штандарт», т.е. много бегать и водить хоровод, при этом нарочно разрешали старшим сестрам-цесаревнам играя валять на палубу своего маленького братца – наследника престола. Очевидно, с не меньшим удивлением мог наблюдать наш телезритель, когда в кинохронике показывают, как боцман-дядька цесаревича, такой заботливый Деревенько, раскачивая Алексея вместе с его юным другом в гамаке, также резко, хотя и шутя, вываливает детей прямо на землю. Возможно, этот рискованный трюк так мыслился и делался постановщиками киноленты в то время специально, чтобы наглядно всем показать, что цесаревич-наследник ни чем не отличается от других обычных детей, а быть может, Алексей на тот момент и не так сильно страдал гемофилией. Мы еще вернемся к этим проблемам, но позже.

Часто фрагменты из талантливого (прежде всего игрой актеров) советского художественного фильма «Агония», а по своей сути лживой пародии на царизм, берутся отрывками, как однозначная истина, и переносятся в документальные фильмы, в том числе по истории Первой мировой войны. Например, такой документальный фильм «Тайны Первой мировой войны: Великая война. Фронт русский. Фронт французский» демонстрировался 19 ноября 2013 г. (после полуночи) по центральному телевизионному каналу Россия-1. Именно в такой возмутительной форме (построенной на иллюстрации фрагментов из художественного фильма «Агония») в этой документальной ленте был преподнесен материал, где во всем, т.е. в проигранной войне и крахе Российской империи, будто бы виноваты только Распутин и император Николай II. Конечно, известна народная истина, что «снявши голову, по волосам не плачут». Однако еще раз повторим и напомним господам сценаристам, что все познается в сравнении. Почему-то все победы в более кровопролитной и драматичной для нашей страны Второй мировой войне в первую очередь приписывались (только или главным образом) генералиссимусу И.В. Сталину (вообще не имевшего военного образования), а все поражения нерадивым генералам, врагам народа. В упомянутом мною документальном фильме все поражения, как можно понять по замыслу авторов, на совести полковника Н.А. Романова (Николая II), а победы принадлежат генералам А.А. Брусилову, Н.В. Рузскому и подобным деятелям, которые оказались участниками государственного переворота, нарушили клятву верности и долг присяги, явились главной причиной обрушения державы. Почему-то авторы этих «документальных лент» не объясняют телезрителям, что через короткий период, когда вынули из Российской империи основной стержень, все рухнуло благодаря пришедшим к власти дилетантам-псевдодемократам (в их числе многие были масонами), которые сдали в конечном итоге державу экстремистам-большевикам, а те заключили позорный сепаратный мир с внешним врагом. Тот самый сепаратный мир, в стремлении заключить который все оппозиционеры чуть ранее с остервенением ложно обвиняли последнего «самодержца» Николая Кровавого и пресловутого Гришку Распутина. Урок, как известно, для всех оказался не впрок. События повторились в очередной раз, но в «зеркальном отражении», с обрушением Советского Союза. Держава потеряла еще больше по сравнению с Российской империей. Стоит ли наступать на одни и те же «грабли» до бесконечности во все убыстряющемся процессе – все начинать сначала за счет благополучия простого народа, но во имя торжества своих «идей», а не идти от достигнутых успехов и приумножать их.

Сегодня, как и в прежние времена, общественное мнение о личности Г.Е. Распутина делится на два противостоящих лагеря: от его искренних сторонников и почитателей до ярых противников и гонителей. Одни видят в нем «святого старца» и бессребреника, а другие – авантюриста и проходимца. Гораздо меньше внимания в исторической литературе уделено тем людям, которые сделали из Распутина чуть ли не политическую фигуру, а по большому счету – «козла отпущения», виновного за все беды России. Чтобы понять психологическое восприятие имени Распутина в ту эпоху его современниками из среды аристократии, интеллигенции и просто обывателей, то перед нами (живущими во времена «великих перемен») встает почти аналогичный образ: всеми также горячо в народе «любимого и непотопляемого» Чубайса, «героя нашего времени» с его ваучерами, энергосетями и другими подобными новациями.

Рядовой читатель часто мало знает о тех людях, которые лишили жизни Распутина и этим актом «во имя спасения Царя и Отечества» подтолкнули пагубный процесс разрушения государства Российского, которое и так напрягало все свои силы для достижения победы над внешним врагом в годы Первой мировой войны и было, казалось, не тек далеко до исполнения вековой мечты – приобретения храма Святой Софии вместе с Царьградом и свободным проходом через проливы Босфор и Дарданеллы в Средиземноморье. Лидеры буржуазной и демократической оппозиции в лице «Прогрессивного блока», боровшиеся с самодержавным режимом и царским правительством за свои долгожданные права встать самим у руля государства, запугивали союзников по Антанте угрозой заключения «немецкой партией» царицы Александры Федоровны сепаратного мира с Германией и якобы Распутин являлся ключевой фигурой и проводником подобных идей. В самом деле, являлся ли Распутин таким злым гением, влиявшим на государственную политику царского правительства, как утверждала оппозиция?! Они прекрасно знали, что добиться уступок у царя можно только в критической ситуации (аналогичной 1905), а готовящееся весеннее наступление русских и союзных армий на фронтах 1917 г. грозило похоронить их надежды на быстрое вхождение в реальную политическую власть. В результате военного заговора, явного обмана, подлога и шантажа им удалось получить негласную поддержку Антанты и одержать верх над царем в схватке за власть. Казалось бы, уже ничто не препятствовало общим намерениям идти к окончательной победе над австро-германскими войсками, ненавистным всем неприятелем, и поделить «лавры героев», а «победителей», как известно по народной поговорке, «не судят». Однако выяснилось, что вчерашние критики царского правительства сами ни на что полезное не были способны, кроме демагогии и защиты собственных амбиций в борьбе за право управлять огромной страной.

В короткий промежуток времени Временное правительство и руководитель масонской ложи «Великий Восток народов России» А.Ф. Керенский окончательно развалили армию и тыл, выпустили на свободу уголовников, шпионов, всех мастей революционеров и экстремистов, породили анархию и вседозволенность. Было все сделано для того, чтобы Российская империя не возродилась и не вернулась к любой форме монархии: уволены были с постов многие «старорежимные» генералы, упразднено чинопочитание, а тем самым и армейская дисциплина, ликвидированы сословия, Государственная Дума больше не собиралась, Церковь была отделена от государства, появились комиссары и т.д. Самовольно социалист и масон А.Ф. Керенский 1 сентября 1917 г. провозгласил Россию республикой, т.е. еще до широко обещанного ранее созыва и вынесения решения всенародным Учредительным Собранием формы правления в нашем Отечестве. Печальный итог всем хорошо известен.

Все начиналось с критики Григория Распутина и «темных сил», а завершилось заговорами, масонскими ложами, переворотами, торжеством «псевдодемократии» и развалом государства. Большевики также демонизировали и использовали имя «старца» для своих корыстных планов с целью захвата и удержания власти, для пропаганды социалистических идей «мировой революции» против царской России и последнего «самодержца» Николая II, а позднее, по сути своей, единолично узурпировали власть под лозунгами «диктатуры пролетариата» и «красного террора».

Многим стало ясно как божий день, что критика Распутина являлась только ширмой для борьбы с устоями государственного строя Российской империи, а по большому счету и в итоге – устранения англосаксами основного конкурента в лице Российской империи с мировой арены, за глобальное и единоличное влияние на процессы развития цивилизации на планете Земля. Посеявшие «ветер перемен» (так называемой) Февральской революции, пожали бурю Октябрьского переворота большевиков 1917 года, поломавшую за короткое время многие радужные надежды, покалечив и оборвав судьбы сотен тысяч наших соотечественников в разгоревшейся междоусобице.

Одно несомненно, что и монархисты, и либералы, оказавшись в эмиграции, слишком поздно поняли свои ошибки. Дело было не в Распутине и даже не в Николае II, которого враги пытались ложно обвинить в подготовке сепаратного мира и других грехах, а в том, что большинство из них оказались клятвопреступниками и забыли долг присяги – «не щадя живота своего», охранять единым щитом державу и общие национальные интересы под девизом: «За Бога, Царя и Отечество».

Каждый на своем личном опыте часто постигает, что почти любой смертный человек в силу различных причин бывает тенденциозным в своих взглядах, и это не следует забывать, особенно при ознакомлении с такой категорией исторических источников, как личные дневники, письма и воспоминания. Поэтому читателю необходимо иметь не только хотя бы общие представления о Царской семье и каждом из великих князей, но и их ближайшем окружении, и политической атмосфере той эпохи.

Эти события прежде всего тесно связаны с драматичным временем: мировой войной, борьбой политических сил внутри страны за реальную власть, подготовкой дворцового переворота и неожиданным свершением Февральской революции, а также Октябрьского переворота большевиков 1917 г., началом Гражданской войны в России. Непосредственное соприкосновение каждого из читателей с архивными документальными и печатными первоисточниками позволит более четко выяснить ход исторического процесса в нашей стране и воссоздать реальный образ представителей династии Романовых, столь неоднозначно воспринятый как их современниками, так и многими последующими поколениями. Почти век спустя, после многих из них постигшей в 1918–1919 гг. трагической гибели, до сих пор о членах Императорской фамилии можно встретить взаимоисключающие отзывы и характеристики. Необходимо помнить, что только в сопоставлении данных различных исторических источников залог достоверности и в конечном итоге успех в установлении истины.

В данном издании передача текста цитируемых документов и воспоминаний соответствует современным правилам орфографии и публикации исторических документов. В отдельных случаях, когда необходимо подчеркнуть своеобразие документальных материалов, мною делаются отступления и указывается, что источник публикуется с сохранением стилистики, орфографии и пунктуации. Авторские подчеркивания текста дневников и писем воспроизведены, как в оригинале. Для облегчения читателю восприятия текста автором порой вставляются в квадратных скобках пропущенные по смыслу слова или раскрываются сокращения. Сноски на источники даются, как обычно, под строкой, но в ряде случаев они проставляются в круглых скобках рядом с цитируемым материалом, чтобы не перегружать подстрочник, а читателю было легче ориентироваться. Письма Царской четы периода Первой мировой войны публиковались в нашей стране несколько раз в разных издательствах, но небольшими тиражами. В случае, если читатель пожелает самостоятельно познакомиться с цитируемыми источниками еще раз, то мною даются отсылки на разные издания (наиболее известная перепечатка царских писем в сборнике: Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005). Даты в соответствии с общепринятыми правилами до 1 февраля 1918 г. приводятся по старому стилю, в необходимых случаях рядом в круглых скобках проставлена дата по новому стилю. Другие особенности текста документов оговорены в примечаниях и комментариях.

Данная книга, конечно, только затрагивает ряд поставленных проблем, и это предмет последующих исследований ученых. Однако мы надеемся, что она позволит раскрыть новые неизвестные страницы истории последних лет не только Дома Романовых, но и Российской империи для многих читателей, разрешит по-новому взглянуть, казалось бы, на знакомые и в то же время незнакомые исторические факты. При этом я стремился как профессиональный историк-архивист говорить с тем, кто взял в руки это издание, максимально языком исторических документов и других источников, оставляя за заинтересованным читателем право выводов, т.к. народная мудрость утверждает: «Сколько людей, столько мнений».

Вхождение Распутина в царский дворец

Григорий Ефимович Распутин родился в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии в 1869 г. Долгое время не было известно точной даты его рождения, а имя было окутано пеленой таинственности и вымыслов. Он был четвертым ребенком в семье Ефима Яковлевича (1842–1917) и Анны Васильевны (1840–1904) Распутиных. Четвертым, но как оказалось, единственным сыном, потому что дети Евдокия, Гликерия и Андрей умерли в младенчестве. С малолетства Григорий отличался слабым здоровьем, о чем он позднее писал в своей брошюре «Житие опытного странника» (Санкт-Петербург, 1907).

В селе Покровском школы не было, и Григорий до начала «странничества» был неграмотен.

У отца, Ефима Яковлевича Распутина, землевладельца и рыболова, был некоторый достаток: он был собственником ветряной мельницы. Его единственный сын, росший среди девственной сибирской природы, уже в отрочестве глубоко задумывался о тайнах бытия и о Боге.

«В 15 лет, – вспоминал Григорий Распутин много лет спустя, – в моем селе, в летнюю пору, когда солнышко тепло грело, а птицы пели райские песни, я ходил по дорожке и не смел идти по середине ее… Я мечтал о Боге… Душа моя рвалась в даль… Не раз мечтая так, я плакал и сам не знал, откуда слезы и зачем они.

Постарше, с товарищами подолгу беседовал я о Боге, о природе, о птицах… Я верил в хорошее, в доброе… и часто сиживал я со стариками, слушал их рассказы о житии святых, о великих подвигах, о больших делах, о царе Грозном и многомилостивом…

Так прошла моя юность. В каком-то созерцании, в каком-то сне… И потом, когда жизнь коснулась, дотронулась до меня, я бежал куда-нибудь в угол и тайно молился… Неудовлетворен я был… На многое ответа не находил… И грустно было… И стал я попивать…»[3]

Пьянство, как известно, никого до добра не доводит, а дальше пороки только множатся, если человек поддался этому пагубному искушению. Случались порой с Григорием Распутиным такие обыденные и неприятные истории. Едет он за хлебом или за сеном в Тюмень (в 80 верстах от его родного села), а возвращается домой ни с чем, без денег, пьяный, иногда избитый, а бывало даже без лошадей.

Однако, по его поздним признаниям, к 30 годам на него нисходит «благодать Божия», изменившая всю его дальнейшую судьбу. А случилось это так. Однажды пришлось ему отвезти в Тюмень студента Духовной академии, монаха Мелетия Заборовского, ставшего впоследствии ректором Томской духовной семинарии. Студент-монах во время этой поездки произвел на Григория своей благочестивой беседой такое потрясающее впечатление, что он одумался, покаялся и вскоре резко изменил весь образ жизни.

Григорий Ефимович Распутин был уже женат ко времени своего «просветления», имел от супруги Прасковьи Федоровны (1867–1932) сына Дмитрия (1896–1930/33) и двух дочерей – Матрену (1898–1977) и Варвару (1900–1937). С этого же времени, т.е. с 1893 года, и начинается «житие старца-странника» Григория. Позднее Г.Е. Распутин поделится своими воспоминаниями о житейском опыте «странника» через публикацию ряда статей в периодической печати. Многое из того, что лично им было пережито, он перескажет в опубликованных под его именем печатных брошюрах[4]. Многие упомянутые там факты подтверждаются известными людьми, хорошо в то время его знавшими, а также было зафиксировано рядом архивных документов.

Так, например, купец Арон Симанович (1873–1978), позднее назвавший себя личным секретарем Г.Е. Распутина, писал в воспоминаниях:

«Я познакомился с Распутиным еще в Киеве, до того, как он стал известен в Петербурге. В Петербурге я совершенно случайно встретил его у княгини Орбелиани, с которой я был в хороших отношениях. Впоследствии я его часто видел у Вырубовой.

При первой встрече на меня оказали сильное влияние его выразительные глаза. Эти глаза одновременно и приковывали человека, и вызывали какое-то неприятное чувство. Я вполне понимаю, что его взгляд оставлял на людей слабых и легко подвергающихся чужому влиянию очень сильное впечатление.

Его могучий и чувственный темперамент требовал сильных и возбуждающих переживаний. Он любил вино, женщин, музыку, танцы и продолжительные и интересные разговоры. В царском дворе он этого ничего не имел.

Своей внешностью Распутин был настоящий русский крестьянин. Он был крепыш, среднего роста. Его светло-голубые глаза сидели глубоко. Его взгляд пронизывал. Только немногие его выдерживали. Он содержал суггестивную силу, против которой только редкие люди могли устоять. Он носил длинные, на плечи ниспадающие волосы, которые делали его похожим на монаха или священника. Его каштановые волосы были тяжелые и густые.

На лбу Распутин имел шишку, которую он тщательно закрывал длинными волосами. Он всегда носил при себе гребенку, которой расчесывал свои длинные, блестящие и всегда умасленные волосы. Борода же его была почти всегда в беспорядке. Распутин только изредка расчесывал ее щеткой. В общем, он был довольно чистоплотным и часто купался…»[5]

По утверждению Арона Симановича, можно понять, что его старшего сына Семена (с 1888 года рождения) Г.Е. Распутин вылечил в Киеве от приступов эпилепсии.

В книге С.В. Фомина также сообщается: «Из достоверно известных фактов мы знаем, что в 1915 г. Г.Е. Распутин исцелил одержимого бесом (т.н. «пляска св. Витта») сына Симановича – Иоанна, студента Коммерческого института»[6]. Удалось также установить, что упомянутый младший сын купца Симановича Иоанн был с 1897 г. рождения.

Шли годы, множилась популярность «старца-странника». Только в 1903 г. вступил отец Григорий, как некоторые стали его величать, в широкий свет привилегированного общества. В ту далеко отодвинутую от нас эпоху и даже теперь в наше время многие считали и считают, что Г.Е. Распутин был введен в Царскую семью бывшей фрейлиной императрицы А.А. Вырубовой (Танеевой). Однако это только общее устойчивое заблуждение, а все происходило на самом деле совсем иначе.

Случилось это после знакомства Распутина с купчихой Башмаковой после кончины ее богатого мужа, которая уверовала в силу духа и добрые дела «старца-праведника» и помогла ему совершать паломничества.

После посещения Казани, Киева и Москвы «старец» наконец попал в Санкт-Петербург и через некоторое время оказался представлен о. Иоанну Кронштадтскому (1829–1908). Григорий Распутин произвел на него хорошее впечатление и получил напутствие святого праведника: как можно больше помогать простым людям.

Хотя о. Иоанн Кронштадтский и был тогда вхож в великокняжеские и царские дворцы, но не через него, однако, «сподобился Царь-Батюшка» свести знакомство с «отцом Григорием». Произошло это позднее через посредничество ректора Духовной академии о. Феофана (1872–1940), которого глубоко чтили великие князья Николай Николаевич (1856–1929) и Петр Николаевич (1864–1931), а еще больше их жены Анастасия (Стана) и Милица Николаевны.

Отца же Феофана, по некоторым сведениям, познакомил с Григорием Распутиным архимандрит Хрисанф Цетковский, бывший начальник корейской духовной миссии, приехавший в Петербург из Сибири.

В дневнике императора Николая II за 1905 год имеется любопытная запись:

«1 ноября. Вторник. – Петергоф.

Холодный ветреный день. От берега замерзло до конца нашего канала и ровной полосой в обе стороны. Был очень занят все утро.

Завтракали: кн. Орлов и Ресин (деж.). Погулял. В 4 часа поехали на Сергеевку. Пили чай с Милицией и Станой. Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.»[7].

Обращает на себя внимание, что Государь назвал Григория Распутина «человеком Божиим», т.е. «старцем-странником», и это не случайно. Так, например, при царском дворе и раньше привечали разных «праведников» и «богомольцев», как традиционно было заведено испокон веков по всей Руси. Появление Григория Распутина в высшем свете и знакомство с Царской семьей оказались для «венценосцев» рядовыми и обычными событиями. Имя Григория в дневнике императора Николая II появляется вновь только 18 июля 1906 г., т.е. много времени спустя. Хотя после указанной выше первой памятной встречи у великой княгини Милицы Николаевны вскоре Григорий Распутин (5 ноября 1905), т.е. во время лихолетья Русско-японской войны и первой русской революции, напомнил о себе и направил телеграмму императору:

«Великий Государь Император и Самодержец, Царь Всероссийский! Дар Вам приветствия! [Да] умудрит Господь советом. Когда от Господа совет, тогда и душа ликует, тогда и получается безошибочная радость, а [если] буквенный совет – душа унывает, и голова кружится. Вся Россия беспокоится, [пускается] в сердечное рассуждение, в радости трепещет и со звоном Бога призывает, и Бог нам милость посылает, и врагам нашим всем грозно страхом угрожает. Вот и остались они, безумные, с разбитым сосудом и неразумной головой, как говорится: “бес долго вертел, да под заднее крыльцо и улетел” – эка сила Божья и чудеса! – Не погнушайтесь нашим простым словом. Вы, как хозяева, а мы, как обитатели Ваши, должны стараться и трепетать, и ко Господу взывать, чтобы не приблизилось к Вам зло или какая рана ни ныне, ни в будущие времена и чтобы истекала жизнь Твоя как живой источник воды»[8].

Великая княгиня Милица Николаевна (1866–1951) была замужем за великим князем Петром Николаевичем (1864–1931), двоюродным дядей царя. Ее родная сестра, черногорская урожденная княжна Анастасия Николаевна (Стана) (1867–1835) после развода в 1906 г. с герцогом Г.М. Лейхтенбергским (1852–1912) вышла замуж в 1907 г. за старшего брата Петра, великого князя Николая Николаевича (1856–1929). В этот период царская чета находилась в дружеских отношениях с перечисленными великокняжескими семьями.

По воспоминаниям Арона Симановича первое знакомство с высшим обществом, о котором якобы ему поведал сам Григорий Распутин, происходило так:

«Великая княгиня Анастасия, супруга Николая Николаевича, и ее сестра Милица отправились на богомолье в Киев. Они остановились в подворье Михайловского монастыря. Однажды утром они на дворе монастыря заметили обыкновенного странника, занятого колкой дров. Он работал для добывания себе пропитания. Это был Распутин. Он уже посетил много святых мест и монастырей и находился на обратном пути своего второго путешествия в Иерусалим. Распутин пристально посмотрел на дам и почтительно им поклонился. Они задали ему несколько вопросов, и таким образом завязался разговор. Незнакомый странник показался дамам очень интересным. Он рассказывал о своих странствиях по святым местам и о своей жизни. Он много видел и пережил. Два раза он пешком проделал далекую дорогу из Тобольска в Иерусалим и знал все знаменитые большие монастыри, а также мог многое рассказать о знаменитых монахах. Его рассказ привлекал высокопоставленных дам, и его повествования на религиозные темы импонировали им. Первое знакомство закончилось приглашением его на чай.

Распутин вскоре воспользовался приглашением. Великие княгини, которые свою поездку на богомолье совершали инкогнито, скучали, и рассказы Распутина доставляли им развлечение, которого им недоставало. Поэтому им было приятно видеть в своих покоях своеобразную характерную фигуру Распутина.

Распутин рассказал им, что он простой человек села Покровского Тобольской губернии. Его отец еще жив и занимается погрузкой и выгрузкой багажа на реке Туре. Семья его состояла из его жены Прасковьи, сына Мити и дочерей Марьи и Вари. Далее Распутин рассказывал, что хотя он и человек необразованный, еле разбирающий грамоту, он часто на железнодорожных станциях и пароходных пристанях проповедует народу.

Посещение Распутиным петербургских дам становилось все чаще. Они охотно с ним встречались, угощали его и относились к нему весьма любезно. В личности Распутина было что-то, что привлекало людей к нему. В особенности дамы, сами того не замечая, легко попадали под его влияние. Когда Распутин узнал, кто его новые знакомые, он в особенности постарался заручиться их расположением, значение которого для него сразу стало ясным. Конечно, он в то время еще не предполагал, какая значительная роль ему предначертана при царском дворе, но сразу сообразил, какие блестящие возможности ему открываются.

Распутин сообщил дамам, что он обладает способностью излечивать все болезни, никого не боится, может предсказывать будущее и отвести предстоящее несчастье. В его рассказах было много огня и убедительности, и его серые пронзительные глаза блестели так суггестивно, что его слушательниц охватывало какое-то восхищение перед ним. Они проявляли перед ним какое-то мистическое поклонение. Легко подвергающиеся суеверию, они были убеждены, что перед ними чудотворец, которого искали их сердца. Одна из них спросила как-то вечером, может ли он излечить гемофилию. Ответ Распутина был утвердительным, причем он пояснил, что болезнь эта ему хорошо известна, и описал ее симптомы с изумительной точностью. Нарисованная картина болезни вполне соответствовала страданиям цесаревича. Еще большее впечатление оставило его заявление, что он уже излечил несколько лиц от этой болезни. Он называл также травы, которые для этого применялись им. Дамы были счастливы, что им представляется возможность оказать царской чете громадную услугу излечением ее сына. Они поведали Распутину о болезни наследника, о которой в то время в обществе еще ничего не было известно, и он предложил излечить его»[9].

Как видно из содержания этих воспоминаний, Арон Симанович многое путает по шкале хронологии и отдельным фактам или, возможно, что-то придумал сам, исходя из более поздних ставших доступными сведений, но одно достоверно, что Г.Е. Распутин оказался приближенным к царскому дворцу прежде всего благодаря сестрам-черногоркам (урожденным черногорским принцессам).

В исторической литературе часто упоминается другая история знакомства Григория Распутина с членами Императорского Дома. Трагикомичность ситуации заключалась в том, что именно великий князь Николай Николаевич в свое время ввел Г.Е. Распутина в Царскую семью, а позднее стал его заклятым врагом. Известный в широких придворных и промышленно-деловых кругах столиц как авантюрист, князь М.М. Андронников (1875–1919) был допрошен Чрезвычайной следственной комиссией (ЧСК) Временного правительства уже после падения царского режима. Позднее эти материалы ЧСК были опубликованы большевиками, но надо заметить, с большой редакторской корректировкой, видимо, исходя из требований политического заказа и канонов марксистско-ленинской идеологии. Большевики, как и Временное правительство, демонизировали имя Распутина и использовали для своей пропаганды против устоев прежнего строя. Недаром даже В.И. Ленин не гнушался огульно бичевать «вызывающую отвращение и мерзость царскую шайку во главе со страшным Распутиным». Князь Андронников 6 апреля 1917 г. дал следующие показания следователям ЧСК по поводу Григория Распутина[10]:

«Распутина выдумал великий князь Николай Николаевич…

Председатель. – Каким образом?

Андронников. – Очень просто. У него заболела легавая собака в Першине. Он приказал ветеринару, чтобы собака выздоровела. Ветеринар заявил, что по щучьему велению – это довольно странно! Он заявил, что у него есть такой заговорщик в Сибири, который может заговорить собаку. Заговорщик был выписан: оказался – г-н Распутин. Он заговорил собаку. Я не знаю, каким это образом, возможно, была ли это случайность или нет, но факт тот, что собака не околела…

Председатель. – Откуда Вы это знаете?

Андронников. – Я знаю из рассказа одного из покойных Газенкампфов. Потом заболела герцогиня Лейхтенбергская. (Она еще не была великой княгиней: она была невестой Николая Николаевича, жила в Першине). Распутин ее тоже заговорил – одним словом она ожила… Великий князь и герцогиня знали наклонность императрицы Александры Федоровны к гипнотизму (как Вы изволите помнить, был сначала Филипп, потом Папиус и целый ряд других гипнотизеров), и вот они рекомендовали Распутина Государыне. Это было давно; лет 10 тому назад. Тогда совершенно скромно явился этот мужичок, который развернулся впоследствии в большого политического деятеля.

Председатель. – Для Вас несомненна политическая роль Распутина?

Андронников. – Ясно, как Божий день! Если он позволял себе звонить к министрам и говорить: “Я тебя сокрушу, выгоню”…

Председатель. – Не только говорил, но в иных случаях и реализовал.

Андронников. – Реализовал, потому что он имел огромное влияние: он вхож был к больной императрице и к сумасшедшей Вырубовой, и этих двух заставлял делать все по-своему. Они, в силу гипноза, опять-таки, совершенно болезненного, всецело подчинялись всем требованиям этого глупого мужика…»[11]

По наблюдениям и замечаниям многих авторитетных людей того времени в Г.Е. Распутине одновременно уживались две противоположные натуры: одна – праведника, другая – грешника, которые попеременно одерживали верх в его душе. О таких людях в свое время метко заметил известный русский писатель Ф.М. Достоевский, что «никогда вперед не знаешь, в монастырь ли они поступят или деревню сожгут».

Здесь уместно упомянуть о характеристике простого мужика из Тобольской губернии, данной петербургским журналистом и издателем газеты «Дым Отечества», банкиром А.Ф. Филипповым: «Несомненно, что у Распутина повышенная чуткость и культура доброго старого времени, которое давало нам крестьянина, по тонкости восприятий равного барам, иначе этот полуграмотный мужик давно оттолкнул бы от себя представителей высшей аристократии, которых не часто приходится встречать»[12].

Многие объективные и достойные люди, однажды соприкасаясь с Г.Е. Распутиным, выносили двоякое впечатление: во-первых, что он, несомненно, мужик умный и хитрый, как говорится, «себе на уме», а во-вторых, что обвинение его в пресловутом влиянии – результат дворцовых интриг со стороны тех лиц, которые пытались использовать его для своих корыстных целей.

Хорошо знавший Григория Распутина купец 1-й гильдии Арон Симанович позднее делился воспоминаниями:

«Только немногим было суждено познакомиться с другим Распутиным и увидеть за всем известной маской всесильного мужика и чудотворца его более глубокие душевные качества.

Люди, которые могли бы использовать его особое влияние и суггестивную силу для более высоких целей, не вникли в его душу и остались ей чуждыми и далекими. Почти все, кто искал его близости, стремились лишь к достижению своих личных, обычно весьма грязных целей. Для них он был только простым орудием для достижений их. У них не было охоты вдаваться в более глубокие размышления над его характером. Да и другой Распутин был им и не нужен.

Но за грубой маской мужика скрывался сильный дух, напряженно задумавшийся над государственными проблемами.

Распутин явился в Петербург готовым человеком. Образования он не имел, но он принадлежал к тем людям, которые только собственными силами и своим разумом пробивают себе жизненную дорогу, стараются разгадать тайну жизни. Он был мечтатель, беззаботный странник, прошедший вдоль и поперек всю Россию и дважды побывать в Иерусалиме. Во время своих странствований он встречался с людьми из всех классов и вел с ними долгие разговоры. При его огромной памяти он из этих разговоров мог многому научиться. Он наблюдал, как жили люди разных классов, и над многим мог задуматься. Таким образом, во время его долгих паломничеств созрел его особенный философский характер.

После проявления его решающего значения на царя Распутин не разменивал его на мелкую монету. Он имел собственные идеи, которые он старался провести, хотя успех был очень сомнителен. Он не стремился к внешнему блеску и не мечтал об официальных должностях. Он оставался всегда крестьянином, подчеркивал свою мужицкую неотесанность перед людьми, считавшими себя могущественными и превосходящими всех, никогда не забывая миллионы населяющих русские деревни крестьян. Помочь им разрушить возведенную между ними и царем стену было его страстным желанием и пламенной мечтой.

Долгие часы, проведенные им в царской семье, давали ему возможность беседовать с царем на всевозможные политические и религиозные темы. Он рассказывал о русском народе и его страданиях, подробно описывал крестьянскую жизнь, причем царская семья его внимательно слушала. Царь узнал от него многое, что осталось бы без Распутина для него скрытым»[13].

Бывшая фрейлина и близкая подруга императрицы А.А. Вырубова (Танеева) впоследствии вспоминала по разным поводам о Г.Е. Распутине и Царской семье:

«Он часто бывал в Царской семье… На этих беседах присутствовали великие княжны и наследник… Государь и Государыня называли Распутина просто “Григорий”, он называл их “папа” и “мама”. При встречах они целовались, но ни Государь, ни Государыня никогда не целовали у него руки».

Далее Анна Вырубова писала: «Он им рассказывал про Сибирь и нужды крестьян, о своих странствиях. Их Величества всегда говорили о здоровье наследника и о заботах, которые в ту минуту их беспокоили. Когда после часовой беседы с семьей он уходил, он всегда оставлял Их Величества веселыми, с радостными упованиями и надеждой в душе».

Известный историк С.С. Ольденбург (1888–1940) специально проследил, как выполнялись политические советы Распутина императором Николаем II. Можно констатировать, что далеко не всегда Государь им следовал. Как отмечал Ольденбург, все эти советы Государь отвергает молчаливо, не желая задеть чувства Государыни. Иногда у него, однако, прорывалось и некоторое раздражение. «Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь»[14].

Современники оставили многочисленные свидетельства о свойствах и своеобразии личности Николая II. Специфику характера царя отмечал французский президент Лубе: «Обычно видят в императоре Николае II человека доброго, великодушного, но немного слабого, беззащитного против влияний и давлений. Это глубокая ошибка. Он предан свои идеям, он защищает их с терпением и упорством, он имеет задолго продуманные планы, осуществление которых медленно достигает. Под видом робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце. Непоколебимое и верное. Он знает, куда идет и чего хочет»[15].

Стоит также упомянуть сравнительную характеристику, данную графом С.Ю. Витте двум последним самодержцам Российской империи: «Император Александр III был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей, и в этом отношении император Николай II стоит гораздо выше своего отца как по уму и способностям, так и по образованию»[16].

Хотя граф С.Ю. Витте и недолюбливал императора Николая II, который отправил его в отставку, но в числе своих главных успехов признавал значительную долю заслуг Государя. Так, например, в 1897 г. в Российской империи была безболезненно проведена крайне важная денежная реформа – переход на золотую валюту, что упрочило международное финансовое положение страны. В связи с этим С.Ю. Витте писал в своих мемуарах: «В сущности, я имел за собой только одну силу, но силу, которая сильнее всех остальных – доверие императора, а потому я вновь повторяю, что Россия металлическим золотым обращением обязана исключительно императору Николаю II»[17].

Белогвардейский следователь по особо важным делам Н.А. Соколов в своей известной книге «Убийство царской семьи» характеризовал императора следующим образом:

«Николай Александрович получил воспитание, какое обыкновенно давала среда, в которой родился и жил он. Она привила ему привычку, ставшую основным правилом поведения, быть всегда ровным, сдержанным, не проявляя своих чувств. Всегда он был ровен, спокоен. Никто из окружающих не видел его гнева.

Он любил книгу и много читал по общественным наукам, по истории.

Он был очень прост и скромен в своих личных привычках, потребностях. <…>

Он любил природу и охоту.

Будучи весьма религиозным, царь был наделен сильным чувством любви к простому русскому народу. <…> Самой типичной чертой его натуры, поглощавшей все другие, была доброта его сердца, его душевная мягкость, утонченнейшая деликатность. По своей природе он был совершенно не способен причинить лично кому-нибудь зло»[18].

Начальник канцелярии министра Императорского двора генерал-лейтенант А.А. Мосолов (1854–1939), многие годы непосредственно наблюдавший за жизнью Царской семьи, писал в воспоминаниях о Николае II: «Сознаюсь, что за все 16 лет службы при дворе мне всего лишь дважды довелось говорить с Государем о политике.

Впервые это было по случаю двухсотлетия основания Петербурга. Столбцы газет были переполнены воспоминаниями о победах и преобразованиях Петра Великого. Я заговорил о нем восторженно, но заметил, что царь не поддерживает моей темы. Зная сдержанность Государя, я все же дерзнул спросить его, сочувствует ли он тому, что я выражал.

Николай II, помолчав немного, ответил:

– Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но сознаюсь, что бы неискренен, ежели бы вторил вашим восторгам. Это предок, которого менее других люблю за его увлечения западною культурою и попирание всех чисто русских обычаев. Нельзя насаждать чужое сразу, без переработки. Быть может, это время как переходный период и было необходимо, но мне оно несимпатично.

Из дальнейшего разговора мне показалось, что кроме сказанного Государь ставит в укор Петру и некоторую показную сторону его действий, и долю в них авантюризма»[19].

Надо сказать, что у Г.Е. Распутина не было никаких политических программ. Он просто проповедовал мистическую веру в народного царя как «помазанника Божия». Император Николай II и его супруга Александра Федоровна верили, что в лице одного из «святых» простолюдинов с ними бескорыстно и правдиво говорит истинно русский народ. Распутин никогда не льстил им и часто в глаза говорил колкости, призывая к «смирению» и «укрощению гордыни». Многие слова проповедей «святого друга» были созвучны душевным струнам царской четы. Государь Николай II был убежден в необходимости сохранить верность клятве, которую он дал отцу на его смертном одре, клятву «достойно нести бремя абсолютной монархии».

Известно, что император Николай II имел продолжительную беседу с графом Л.Л. Толстым (сын писателя Льва Николаевича Толстого). В этой беседе царь привел главный аргумент, которого придерживался все свое царствование. Он сказал, что ему лично ничего не нужно, что он хотел бы «покойно жить в своей семье, но что клятва, принесенная им во время коронации, не дает ему права на отречение от неограниченной власти». Однако близкие родственники Николая II считали, что царь пошел бы на уступки «думской оппозиции», если бы не влияние на него властной супруги Александры Федоровны и всеми ненавидимого Григория Распутина.

В Государственной Думе Г.Е. Распутин оппозицией был оценен и избран как подходящий элемент для скрытой пропаганды против царской династии и устоев государственного строя Российской империи. Под критикой «грязного и порочного Гришки» прежде всего метили в устоявшийся вековой режим и стремились разрушить самодержавие. Недаром доктор Е.С. Боткин с горечью отмечал: «Если бы не было Распутина, то противники Царской семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой, из меня, из кого хочешь»[20].

Анна Вырубова (Танеева) в эмиграции с возмущением писала по этому поводу в воспоминаниях (опубликованных в 1920-х гг. во Франции и Америке):

«Распутиным воспользовались, как поводом для разрушения всех прежних устоев; он как бы олицетворял в себе то, что стало ненавистным русскому обществу, которое, как я уже писала, утратило всякое равновесие; он стал символом их ненависти. И на эту удочку словили всех, и мудрых и глупых, и бедных и богатых. Но громче всех кричала аристократия и великие князья и рубили сук, на котором сами сидели. Россия, как и Франция 18-го столетия, прошла через период полного сумасшествия и только теперь через страдание и слезы начинает поправляться от своего тяжелого заболевания. Плачут и проклинают большевиков. Большевики – большевиками, но рука Господня страшна. Но чем скорее каждый пороется в своей совести и сознает свою вину перед Богом, Царем и Россией, тем скорее Господь избавит нас от тяжких испытаний. “Аз есмь Бог отмщения и Аз воздам”»[21].

Во всяком случае, при всем желании найти в советах Распутина что-либо, подсказанное врагами Отечества, в чем его обвиняли многочисленные недруги, было невозможно. Его советы и проповеди призывали только к укреплению строя и блага простого народа.

Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко (1859–1924), ярый противник «старца» и закулисный недоброжелатель императора Николая II, следующим образом характеризовал роль епископа Феофана и Г.Е. Распутина в судьбе Царской семьи:

«…Папюс вскоре был выслан, и его место занял Феофан, ректор СПБ Духовной академии, назначенный к тому же еще и духовником Их Величеств. По рассказам, передаваемым тогда в петербургском обществе, верность которых документально доказать я, однако, не берусь, состоялось тайное соглашение высших церковных иерархов в том смысле, что на болезненно настроенную душу молодой императрицы должна разумно влиять православная церковь, стоя на страже и охране православия, и, всемерно охраняя его, бороться против тлетворного влияния гнусных иностранцев, преследующих, очевидно, совсем иные цели.

Личность преосвященного Феофана стяжала себе всеобщее уважение своими прекрасными душевными качествами. Это был чистый, твердый и христианской веры в духе истого православия и христианского смирения человек. Двух мнений о нем не было. Вокруг него низкие интриги и происки иметь места не могли бы, ибо это был нравственный и убежденный служитель алтаря Господня, чуждый политики и честолюбивых запросов.

Тем более непонятным и странным покажется то обстоятельство, что к Императорскому Двору именно им был введен Распутин.

Надо полагать, что епископ Феофан глубоко ошибся в оценке личности и душевных свойств Распутина. Этот умный и тонкий, хотя почти неграмотный мужик ловко обошел кроткого, незлобивого и доверчивого епископа, который по своей чистоте душевной не угадал всю глубину разврата и безнравственности внутреннего мира Григория Распутина. Епископ Феофан полагал, несомненно, что на болезненные душевные запросы молодой императрицы всего лучше может подействовать простой, богобоязненный, верующий православный русский человек ясностью, простотой и несложностью своего духовного мировоззрения простолюдина. Епископ Феофан, конечно, думал, что богобоязненный старец, каким он представлял себе Распутина, именно этой ясной простотой вернее ответит на запросы Государыни и легче, чем кто другой, рассеет сгустившийся в душе ее тяжелый мистический туман. Но роковым образом честный епископ был жестоко обморочен ловким пройдохой и вследствие сам тяжко поплатился за свою ошибку»[22].

Некоторые современные исследователи жизни Г.Е. Распутина ссылаются в своих трудах также на епископа Феофана:

«Перед тем как назначить ему аудиенцию царь и царица чувствовали некоторое сомнение и обратились за советом к архимандриту Феофану, который совершенно их успокоил.

– Григорий Ефимович, – сказал он, – крестьянин, простец. Полезно будет выслушать его, потому что его устами говорит голос русской земли. Я знаю все, в чем его упрекают. Мне известны его грехи: они бесчисленны и большой частью гнусны. Но в нем такая сила сокрушения, такая наивная вера в божественное милосердие, что я готов был бы поручиться за его вечное спасение. После каждого раскаяния он чист, как младенец, только что вынутый из купели крещения. Бог явно отличает его своей благодатью.

Так, через о. Феофана и через вышенареченных великих княгинь царица, а за ней и царь узнали вскоре про отца Григория, к знакомству с которым они были, впрочем, подготовлены женой действительного статского советника Ольгой Владимировной Лохтиной и фрейлиной Александры Федоровны – Анной Александровной Вырубовой.

О знакомстве царицы со “старцем” близкие к придворным кругам люди передавали в свое время как об умилительном событии, в коем сразу же царице было дано свыше почувствовать чудотворную силу отца Григория»[23].

Григорий Распутин впервые появился перед Царской семьей в лихое время военной поры и величайшей смуты первой русской революции. Среди интеллигенции и нигилистов в разгар Русско-японской войны превалировали пораженческие настроения. Они надеялись, что разгром Российской империи приведет к аналогичной ситуации, как во время проигранной Крымской войны эпохи императора Николая I, когда вслед за тем последовало наступление либеральных реформ времен Александра II. Как говорят в таких случаях опытные государственные деятели: «Цель оправдывает средства». Расчет оппозиционеров и циников от политики оказался верным. Заметим, что у последних (включая эсеров и всех мастей экстремистов) был накоплен большой опыт по систематическому истреблению наиболее верных приверженцев трона. Известно, что от выстрелов и бомб террористов погибли: великий князь Сергей Александрович (супруг великой княгини Елизаветы Федоровны); царские министры: Плеве, Сипягин и Боголепов; генерал-губернаторы и губернаторы: граф Игнатьев, Слепцов, Старынкевич, Александровский, Хвостов, главный военный прокурор Павлов, петербургский градоначальник фон Дер-Лауниц, генералы и адмиралы: Чухлин, Мин, Алиханов и многие другие. Изданная в 1907 г. «Книга Русской Скорби», в 14 томах, памятник жертвам революционного террора, содержит сведения от царских министров и губернаторов до урядников, священников и учителей. Что это?! Борьба за свободу или начало разрушения государства Российского?! В итоге императору Николаю II под давлением единого фронта оппозиции и некоторых царских родственников пришлось уступить либералам: объявить Манифест от 17 октября 1905 г. с дарованием демократических свобод и учреждением Государственной Думы. Однако эта уступка не ликвидировала смуту, а по своей сути своеобразную гражданскую войну в России, которая (по мнению некоторых ученых) продолжается до сих пор.

После эпохи управления царским правительством более или менее либеральным графом С.Ю. Витте (1849–1915) наступила другая эпоха – П.А. Столыпина (1862–1911) с его жестким курсом и своеобразными методами по «умирению России».

В дневнике императора Николая II за 1906 год имеется следующая запись:

«18-го июля. Вторник.

В 9 час. поехал с Аликс и Алексеем на задний плац, где я произвел смотр Семеновскому полку. Полк представился изумительно. Поблагодарил его за службу в Москве. Вернулись в 10 1/4. Перед домом было производство юнкеров дополнительного класса Николаевского инжен[ерного] училища. Имел три доклада.

После завтрака отправились на «Мареве» к Елагину, затем к Кронштадту и в 6 час. пришли назад. Взяли с собой всех дочерей. Занимался. До обеда выкупался в море. Вечером были на Сергиевке и видели Григория!»[24]

Как видно из этой поденной записи Государя, что во время посещения царской четой семейства великой княгини Милицы Николаевны, как и полгода тому назад, им опять попался на глаза «старец» Григорий Распутин, который, вероятно, привлек вновь внимание «венценосцев». Через некоторое время сестры-черногорки нашли благовидный повод очередной раз приблизить Г.Е. Распутина к царскому дворцу. Это нашло отражение в дневнике императора:

«13-го октября. Пятница.

Отличный ясный день с легким морозом ночью. Утром успел погулять. Имел три доклада. Завтракали одни. Совершили хорошую прогулку пешком до Марли и обратно. В 6 1/4 к нам приехал Григорий [Распутин], он привез икону Св. Симеона Верхотурского, видел детей и поговорил с ними до 7 1/2. Обедал Орлов»[25].

На этот раз свидание со старцем имело свои плоды. Вскоре император Николай II в письме к главе правительства П.А. Столыпину от 16 октября 1906 г. рекомендовал Г.Е. Распутина как целителя и молитвенника для возможной помощи его дочери (пострадавшей во время акта покушения эсеров-террористов):

«Петр Аркадьевич!

На днях я принимал крестьянина Тобольской губернии – Григория Распутина, который поднес мне икону Св. Симеона Верхотурского. Он произвел на Ее Величество и на меня замечательное сильное впечатление, так что вместо пяти минут разговор с ним длился более часа!

Он в скором времени уезжает на родину. У него сильное желание повидать вас и благословить вашу больную дочь иконою. Адрес его следующий: СПб. 2-я Рождественская, 4. Живет у священника Ярослава Медведя»[26].

Очередная запись с упоминанием имени «старца» в дневнике Государя появляется только через два месяца:

«9-го декабря. Суббота.

Утро было занятое от 10 – до часу. В 3 часа приняли Эмира с сыном и простились с ним. Гулял, день был светлый, начало подмораживать. В 6 час. принял Лангофа. Читал до 8 ч. Обедали Милица и Стана. Весь вечер они рассказывали нам о Григории»[27].

Таким образом, за 1906 год царская чета виделась с Григорием Распутиным два раза, из них лишь однажды «старец» был у них в гостях. Сестры-черногорки пытались упрочить дружбу с Царской семьей, имея, в том числе, личные интересы, как например, испросить «монаршее разрешение» разведенной Анастасии Николаевне на заключение брака с великим князем Николаем Николаевичем. Хотя с точки зрения строгих канонов православной церкви и принятых в то время правил такой брак не допускался или, по крайней мере, считался нежелательным; этому намерению также препятствовал закон о престолонаследии.

Великий князь Константин Константинович 6 ноября 1906 г. с укоризной по этому поводу записал в дневнике: «Узнал с ужасом от жены, которая была на гусарском празднике, что Стана Лейхтенбергская разводится с Юрием и выходит замуж за Николашу!!! Разрешение этого брака не может не представляться поблажкой, вызванной близостью Николаши к Государю, а Станы к молодой Государыне; оно нарушает церковное правило, воспрещающее двум братьям жениться на двух сестрах»[28].

Жизнь Григория Ефимовича Распутина, фаворита семьи последнего Российского императора, всегда была окутана множеством загадок, легенд, сплетен и анекдотических вымыслов. Своеобразно и каламбурно на этот счет изложила писательница Н.А. Тэффи (Бучинская) в воспоминаниях, метко заметившая, что Распутин «весь словно выдуманный, в легенде жил, в легенде умер и в памяти легендой облечется. Полуграмотный мужик, царский советник, греховодник и молитвенник, оборотень с именем Божьим на устах»[29].

Прежде всего это касалось его биографии. Даже в 1915 г., когда тобольская жандармерия заинтересовалась Григорием Ефимовичем, помощник начальника Тобольского губернского жандармского управления в Тюменском, Ялуторовском и Туринском уездах ротмистр В.М. Калмыков в своем секретном донесении назвал приблизительный возраст Распутина – около 38 лет, т.е. 1877 года рождения. Однако по архивным документам удалось установить, что Распутин родился 10 января 1869 г. Интересна и история, связанная с его фамилией. В архивах среди документов императора Николая II сохранилось прошение Григория Распутина от 15 декабря 1906 г.: «Ваше Императорское Величество. Проживая в селе Покровском, я ношу фамилию Распутина, в то время как и многие односельчане носят ту же фамилию, отчего могут возникнуть всевозможные недоразумения.

Припадаю к стопам Вашего Императорского Величества и прошу дабы повелено было мне и моему потомству именоваться по фамилии “Распутин Новый”.

Вашего Императорского Величества верноподданный

Григорий»[30].

Просьба вскоре была удовлетворена. В материалах Покровского волостного правления Тобольской губернии (на родине Григория Ефимовича) за 1908 год есть примечание против фамилии Распутин: «Григорию Высочайше разрешено именоваться по фамилии “Распутин Новый”. Предписание Тобольской Казенной палаты от 7-го марта 1907 г. за № 9136 в деле № Ц/1907 г.».

Приставка к фамилии появилась при следующих обстоятельствах: когда наследник цесаревич Алексей Николаевич впервые увидел «старца-странника», он назвал его «новый», тем самым выделив из круга ему уже знакомых лиц приближенных.

В дневнике императора Николая II за 1907 год имеется следующая запись:

«6-го апреля. Пятница.

Утром шел дождь. В 10 1/2 поехали в экзерциргауз на церковный парад л.-гв. Сводно-Казачьего полка. В первый раз по его сформировании видел полк в полном составе. Завтракали с офицерами во дворце. Перед отъездом снялись группой на подъезде. Принял три доклада. Гулял и работал на льду.

После чая пошли на другую сторону наверх и там имели радость повидать и поговорить с Григорием [Распутиным]! Обедала Аня [Вырубова]. Долго принимал Столыпина»[31].

Спустя чуть более двух месяцев еще одна подобная запись императора о Распутине:

«19-го июня. Вторник.

Такая же тропическая жара. Утром погулял с Аликс. Имел два доклада. Завтракали: д. Алексей и Сергей Мих[айлович], В 3 часа поехали с Аликс в ее двуколке на Знаменку. Встретили Стану на террасе перед дворцом, вошли в него и там имели радость увидеть Григория [Распутина]. Побеседовали около часа и вернулись к себе. Принял Извольского. Обедал Хан-Нахичеванский (деж.). В 9 1/2 отправились с Аней [Вырубовой] на «Дозорном» за Кронштадт как вчера и вернулись к 12 час. Море было идеальное»[32].

По поздним воспоминаниям Анны Вырубовой, которые она написала в монастыре на территории Финляндии, 20 лет спустя после гибели Царской семьи, имеются следующие строки: «В первый год пребывания в С.-Петербурге “чудотворца” принимали с большим интересом. Помню, однажды я была в гостях в доме одного инженера, где он тогда жил. Старец сидел между пятью епископами – все образованные и культурные люди. Они задавали ему вопросы по Библии и хотели знать его интерпретацию глубоких мистических тем. Слова этого совершенно неграмотного человека интересовали их (четыре из посещавших его тогда епископов были впоследствии убиты; три еще живы, один из них в России. Я не хочу называть их имен). В течение двух первых лет жизни Распутина в С.-Петербурге многие обращались к нему с полным доверием, испрашивая его руководства в духовной жизни. Среди таких людей была и я.

Распутин был очень худ, с проницательными глазами и большой шишкой на лбу, под волосами, – молясь перед образами, он всегда ударялся головой об пол. Когда о нем начали распространять различные слухи, он собрал среди друзей деньги и поехал на год как паломник в Иерусалим поклониться Гробу Господню. Через много лет после этого, когда я была в Валаамском монастыре в Финляндии, я встретила там монаха, теперь уже покойного. Это был отец Михаил, духовник монастыря. Он рассказывал мне о своей встрече с Распутиным в Иерусалиме, когда старец, вместе с другими паломниками, направлялся к Гробу Господню. <…>

Как я говорила, вначале не только Их Величества, но и высокие духовные лица интересовались словами старца. Помню, как одно такое лицо говорило мне, какое впечатление произвело на всех, когда однажды Распутин, обращаясь к одному из них, совесть которого была нечиста, сказал: “Почему ты не покаешься в своем грехе?” Тот, к кому были обращены эти слова, смертельно побледнел.

Вначале Государь и Государыня встречали Распутина у великих князей Петра и Николая Николаевичей. Тогда великие князья и их семьи считали его пророком и сидели у его ног»[33].

В дневнике императора Николая II за 1907 год имеется еще одна запись с упоминанием Григория Распутина:

«15-го ноября. Четверг.

Утром принял Нилова по поводу постановления судебного приговора по делу об аварии «Штандарта».

Аликс перешла на кушетку; Татьяна еще лежала. У меня был прием.

Завтракал кроме других Николай М[ихайлович]. Гулял один; у Дмитрия [Павловича] голова болела. Таяло и дуло. После чая неожиданно к нам явился Григорий!

Принял Шегловитова. После обеда проводил William на станцию. Читал»[34].

Как мы видим из дневниковых записей Государя, встречи с Григорием Распутиным Царской семьи и в 1907 году были редкими.

Григорий Распутин продолжал выполнять напутствие святого о. Иоанна Кронштадтского: как можно больше помогать нуждающимся людям. Он в силу возможностей помогал бедным, в том числе односельчанам. Кому подсобил купить корову, кого одарил приданым перед замужеством. В местной лавке на распутинский счет часто записывали по его распоряжению стоимость продуктов, отпускаемых самым бедным семьям села Покровского. Он неоднократно жертвовал деньги на строительство местной церкви.

29 мая 1907 г. корреспондент тюменской газеты побывал в селе Покровском, а после сообщил в печати: «На церковном сходе 9 мая прихожанам слободы Покровской церкви местным крестьянином Григорием Ефимовичем Распутиным, переименованным по указу Его Императорского Величества в “Новых”, было предложено 5 тысяч рублей на постройку новой церкви в с. Покровском с тем, чтобы и крестьяне с своей стороны сделали хоть что-нибудь…» В селе Покровском в основном на деньги Г.Е. Распутина были построены школа, попечителем которой он стал, и церковь (ее разобрали после войны 1946 г. на печи и на строительство МТС).

Об этих же перечисленных обстоятельствах в 1910 г. под грифом «секретно» рапортовал своему начальству негласно следящий за Распутиным унтер-офицер Прилин: «Распутин Григорий Ефимович, 40 лет от роду. Часто бывает в Петербурге, имеет знакомство с великой княгиней Черногорской Милицей Николаевной. Живет богато, помогает бедным своим односельчанам, образ жизни ведет трезвый».

Следователь ЧСК Временного правительства В.М. Руднев позднее делился своими впечатлениями по делу о «темных силах», которое он вел: «Личность Распутина в смысле душевного склада не была так проста, как об этом говорили и писали. Я пришел к заключению, что в жизни Распутина имело место какое-то большое и глубокое душевное переживание, совершенно изменившее его психику и заставившее обратиться к Христу…

Вообще надо сказать, что Распутин, несмотря на свою малограмотность, был далеко незаурядным человеком и отличался от природы острым умом, большой находчивостью, наблюдательностью и способностью иногда удивительно метко выражаться, особенно давая характеристики отдельным лицам. Его внешняя грубость и простота обращения, напоминавшая порой юродивого, были, несомненно, искусственны, или он старался подчеркнуть свое крестьянское происхождение и свою неинтеллигентность»[35]

Великий князь Андрей Владимирович (1879–1856) в дневниковой записи от 17 сентября 1915 г., пересказывая давний разговор уже покойного к тому времени С.Ю. Витте с чиновником А.В. Осмоловским о Г.Е. Распутине, подчеркнул: «Граф Витте ответил: “Вы не знаете, какого большого ума этот замечательный человек. Он лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроение и исторические стремления. Он знает все каким-то чутьем…”»[36].

Однако были и другие, часто противоположные мнения. Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко (1859–1924), ярый противник «старца», следующим образом характеризовал его влияние на царскую чету: «Вне всякого сомнения, Григорий Распутин, помимо недюжинного ума, чрезвычайной изворотливости и ни перед чем не останавливающейся развратной воли, обладал большой силой гипнотизма. Думаю, что в научном отношении он представлял исключительный интерес. В этом сходятся решительно все его сколько-нибудь знавшие, и силу этого внушения я испытал лично на себе, о чем буду говорить впоследствии.

Само собой разумеется, что на нервную, мистически настроенную императрицу, на ее мятущуюся душу, страдавшую постоянным страхом за судьбу своего сына, наследника престола, всегда тревожную за своего державного мужа, – сила гипнотизма Григория Распутина должна была оказывать исключительное действие. Можно с уверенностью сказать, что он совершенно поработил силою своего внушения волю молодой императрицы. Этою же силою он внушал ей уверенность, что пока он при Дворе, династии не грозит опасности. Он внушил ей, что он вышел из простого серого народа, а потому лучше, чем кто-либо, может понимать его нужды и те пути, по которым надо идти, чтобы осчастливить Россию. Он силою своего гипнотизма внушил царице непоколебимую, ничем не победимую веру в себя и в то, что он избранник Божий, ниспосланный для спасения России.

Вдобавок, по мнению врачей, в высшей степени нервная императрица страдала зачастую истерически нервными припадками, заставлявшими ее жестоко страдать, и Распутин применял в это время силу своего внушения и облегчал ее страдания. И только в этом заключался секрет его влияния. Явление чисто патологическое и больше ничего. Мне помнится, что я говорил по этому поводу с бывшим тогда председателем Совета Министров И.Л. Горемыкиным, который прямо сказал мне: “C’est une question clinique”.

Тем отвратительнее было мне всегда слышать разные грязные инсинуации и рассказы о каких-то интимных отношениях Распутина к царице. Да будет грешно и позорно не только тем, кто это говорил, но и тем, кто смел тому верить. Безупречная семейная жизнь царской четы совершенно очевидна, а тем, кому, как мне, довилось ознакомиться с их интимной перепиской во время войны, и документально доказана. Но тем не менее Григорий Распутин был настоящим оракулом императрицы Александры Федоровны, и его мнение было для нее законом. С другой стороны, императрица Александра Федоровна, как натура исключительно волевая, даже деспотическая, имела неограниченное, подавляющее влияние на своего, лишенного всякого признака воли и характера, августейшего супруга. Она умела и его расположить к Распутину и внушить ему доверие, хотя я положительно утверждаю на основании личного опыта, что в тайниках души императора Николая II до последних дней его царствования все же шевелилось мучительное сомнение. Но тем не менее Распутин имел беспрепятственный доступ к царю и влияние на него»[37].

По свидетельству флигель-адъютанта свиты императора С.С. Фабрицкого (1874–1941) царская чета часто сетовала: «Лично мне неоднократно пришлось слышать и от Государя и от Императрицы ту же фразу, произносимую всегда с тоской: “Мы хорошо знаем, что стоит нам приблизить к себе кого-нибудь, кто нам так или иначе понравился, чтобы про этого человека начали бы говорить гадости”»[38].

Имеется еще одно подобное свидетельство: «Вот, посмотрите, – говорил однажды Николай II одному из своих адъютантов Д. – Когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтобы тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели».

Царская семья встретила настороженное, а порой и враждебное отношение высшего света. Некоторые из них давали очень резкие и злобные характеристики царской чете: «Николай II оказался таким же однолюбом, как и его отец. Выбор его сердца пал на скромную, застенчивую немецкую принцессу одного из второстепенных германских дворов. Принцесса эта, получив английское воспитание, сохранила в крови специфический провинциализм и тягу к мещанскому уюту. Вся она была олицетворением приватности и антиподом державности. В семье простого смертного она была бы отрадой и украшением… Вероятно, она принесла бы счастье и любому европейскому конституционному монарху. Но на престоле Российского самодержца она оказалась почти вороной в павлиньих перьях. А ее дородность и красота бок о бок с тщедушной фигурой мужа вызывали какие-то смутные предчувствия. Наружное несоответствие было и у четы Александра III с его женою. Но колосс муж бок о бок с крошечной женой внушали русскому сердцу больше доверия, чем крупная жена бок о бок с тщедушным мужем»[39].

Конечно, это были злопыхатели, недовольные властью и своим положением, но, к сожалению, они своего «звездного часа» все же дождались.

Люди, которые могли наблюдать молодую царицу не только на балах и официальных приемах, а в более интимной обстановке, отзывались о ней совсем по-другому. Так, например, флигель-адъютант С.С. Фабрицкий, часто бывавший в Царской семье, свидетельствовал: «Государыня обладала довольно вспыльчивым характером, но умела сдерживаться, а затем очень быстро отходила и забывала свой гнев… Ее Величество обладала редко развитым чувством долга, и это как бы давало ей возможность быть упорной во многих случаях, когда по ее понятиям так требовал ее долг…»[40]

Далее он указывал: «К характеристике Государыни императрицы Александры Федоровны надо добавить, что она была в полном смысле слова красавицей, в которой соединялось все: царственная осанка, правильные черты лица, большой рост, правильная фигура, изящная походка, грация, большой ум, огромная начитанность и образованность, талант к искусствам, прекрасная память, сердечная доброта и т. п., но у нее не было искусства очаровывать, не было умения и желания нравиться толпе. А это, по-видимому, для царственных особ необходимо»[41].

Однако эта наука «нравиться другим» оказалась очень сложной. Отчуждению молодой царицы от «петербургского света» значительно способствовали внешняя холодность ее обращения и отсутствие внешней приветливости. Происходила эта холодность, по-видимому, преимущественно от присущей Александре Федоровне необыкновенной застенчивости и испытываемого ею смущения при общении с незнакомыми людьми. В кругу близких, когда застенчивость проходила, Александра Федоровна преображалась, становилась центром веселья и скучать в ее кругу (по уверению друзей царской четы и приближенных придворных) не приходилось.

Люди, близко знавшие Царскую семью, отмечали ее простоту в обхождении с другими, скромность в одежде и непритязательность в быту. Рассказывали, что однажды в Гамбурге при прогулке Николая Александровича по улицам города у проезжавшего мимо почтальона выпал ящик, Государь бросился, поднял этот ящик и передал его почтальону. На замечание спутника, зачем он изволил беспокоиться, Государь ответил: “Чем выше человек, тем скорее он должен помогать всем и никогда в обращении не напоминать своего положения”.

Однако другие нравы господствовали в аристократической среде столицы. Придворные особы часто сопоставляли вдовствующую императрицу Марию Федоровну и молодую царицу Александру Федоровну. Графиня М.Э. Клейнмихель, критикуя супругу Николая II, отмечала: «Она была горда и застенчива в то же время и была совсем непохожа на свою приветливую тещу, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, чья улыбка всех очаровывала. Ввиду того, что молодая императрица в юные годы не подготовлялась к своей будущей роли и никогда не должна была подчинять свою волю высшей воле другого, она не знала людей и, несмотря на это, считала свои суждения безупречными… Она судила всех и все очень строго… Вместо того чтобы искать сближения и привлечь к себе сердца, царица избегала разговоров и встреч, и стена, отделявшая ее от общества, все росла»[42].

Чувствуя нерасположение к себе аристократического общества, Александра Федоровна невольно стала удаляться от строгих критиков, не будучи в состоянии лицемерить и любезно принимать у себя тех, кто заочно ее осуждал. Получился заколдованный круг отчуждения, который с годами все увеличивался.

Судьбе было угодно подарить царской чете четырех дочерей. Это нередкое в частной жизни явление, в жизни «венценосцев» стало едва ли не проклятием. Каждую беременность Александра Федоровна ждала сына, чтобы выполнить, как она считала, долг императрицы перед Державой. И каждый раз рождение дочери ставило под сомнение династическую стабильность в Российской империи. Почти сплошь предки Николая II имели сыновей. Все европейские дворы имели наследников (Вильгельм II даже четверых), и только Российский трон 10 лет стоял осиротевшим. Для настороженной к року, болезненно самолюбивой императрицы Александры Федоровны это явилось трагедией.

Александра Федоровна была заботливой матерью: она сама ухаживала, кормила своих детей, просиживала ночи около их кроватей, когда они болели. В основу воспитания своих детей Царская семья положила развитие в них главных качеств: трудолюбия, скромности, простоты и отзывчивости на чужое горе.

Сама императрица Александра Федоровна никогда не оставалась без дела: она все время вязала, вышивала, рисовала, приготовляла разные вещи для подарков в благотворительных целях. Она не выносила безделья, считая его предосудительным и вредным. И к этому же настойчиво приучала своих детей. Александра Федоровна не позволяла им сидеть сложа руки. Но далеко не все окружающие с восторгом лицезрели полнейшую идиллию своего императора. Ее упрекали, что «она в первую очередь не императрица, а мать». Придворную знать раздражали бесконечные беременности царицы, нарушавшие пышный церемониал двора, ее приверженность к уединению, нелюбовь к балам, маскарадам. Застенчивость императрицы вызывала едкие насмешки аристократов. Скромная дармштадтская принцесса так и не стала «своей» для блестящего петербургского света. Большой Двор при Николае II все больше становился в антагонизм с дворами малыми, что усилило придворные интриги и послужило питательной средой для возникновения придворной «камарильи», больших и малых «политических салонов».

После рождения дочерей Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии 30 июля (12 августа – по новому стилю) 1904 г. «Бог даровал России наследника престола…». Это долгожданное событие произошло в летней резиденции Царской семьи в Петергофе.

По существовавшей традиции в честь рождения цесаревича был произведен артиллерийский салют в 301 залп. По всей Российской империи гремели пушки, звонили колокола и развевались национальные флаги.

Счастливый Николай II описал это событие в своем дневнике: «Незабвенный великий для нас день, в кот[орый] так явно посетила нас милость Божья. В 1 1/4 дня у Аликс родился сын, кот[орого] при молитве нарекли Алексеем. Все произошло замечательно скоро – для меня, по крайней мере. Утром побывал, как всегда, у Мама, затем принял доклад Коковцева и раненного при Вафангоу арт[иллерийского] офицера Клепикова и пошел к Аликс, чтобы завтракать. Она уже была наверху, и полчаса спустя произошло это счастливое событие. Нет слов, чтобы уметь достаточно благодарить Бога за ниспосланное нам утешение в эту годину трудных испытаний! Дорогая Аликс чувствовала себя очень хорошо. Мама приехала в 2 часа и долго просидела со мною, до первого свидания с новым внуком. В 5 час[ов] поехал к молебну с детьми, к кот[орому] собралось все семейство. Писал массу телеграмм…»[43]

Командир лейб-гвардии Кирасирского полка генерал Г.О. Раух, поздравляя на другой день Государя с рождением наследника, осведомился, какое имя будет дано ему при крещении.

«Императрица и я решили дать ему имя Алексея. Надо нарушить линию Александров и Николаев…» – ответил Николай II.

Государыня звала сына Солнечным лучом, Крошкой, Бэби, Агунюшкой. Николай Александрович в своем дневнике называет его «наше маленькое сокровище». Однако рядом с долгожданным семейным счастьем соседствовало непоправимое несчастье. Сын унаследовал таинственную болезнь Гессенского дома, гемофилию (несворачиваемость крови. – В.Х.). Жизнь мальчика ежечасно была под смертельной угрозой.

В 1913 г., в дни 300-летия Дома Романовых, больного царевича проносили пред войсками на руках: «Его рука обнимала шею казака, было прозрачно-бледным его исхудавшее лицо, а прекрасные глаза полны грусти…»

«Когда он был здоров, – свидетельствовал позднее учитель наследника Пьер Жильяр, – дворец как бы перерождался: это был как бы луч солнца, освещающий все и всех»[44]. Это был умный, живой, сердечный и отзывчивый ребенок.

Сохранились любопытные наблюдения С.Я. Офросимовой за особенностями поведения маленького цесаревича Алексея Николаевича, о чем она позднее писала в своих воспоминаниях: «Цесаревич не был гордым ребенком, хотя мысль, что он будущий царь, наполняла все его сознание своего высшего предназначения. Когда он бывал в обществе знатных и приближенных к Государю лиц, у него появлялось сознание своей царственности.

Однажды цесаревич вошел в кабинет Государя, который в это время беседовал с министром. При входе наследника собеседник Государя не нашел нужным встать, а лишь приподнявшись со стула, подал цесаревичу руку. Наследник, оскорбленный, остановился перед ним и молча заложил руки за спину; этот жест не придавал ему заносчивого вида, а лишь царственную, выжидающую позу. Министр невольно встал и выпрямился во весь рост перед цесаревичем. На это цесаревич ответил вежливым пожатием руки. Сказав Государю что-то о своей прогулке, он медленно вышел из кабинета. Государь долго глядел ему вслед и наконец с грустью и гордостью сказал: “Да. С ним вам не так легко будет справиться, как со мною”»[45].

Григорий Распутин поддерживал глубокую потребность императора Николая II руководствоваться не сложными рассуждениями министров, а простыми велениями души. По воспоминаниям архимандрита Феофана: «Государь, Государыня с наследником на руках, я и он (Григорий Распутин. – В.Х.) сидели в столовой во дворце. Сидели и беседовали о политическом положении в России. Старец Григорий вдруг как вскочит из-за стола, как стукнет кулаком по столу. И смотрит прямо на царя. Государь вздрогнул, я испугался, Государыня встала, наследник заплакал, а старец и спрашивает Государя: “Ну, что? Где екнуло, здеся али туто?” – при этом он сначала указывал пальцем себе на лоб, а потом на сердце. Государь ответил, указывая на сердце: “Здесь, сердце забилось!” “То-то же, – продолжал старец, – коли что будешь делать для России, спрашивай не ума, а сердца. Сердце-то вернее ума!”»

После приближения Григория Распутина к царскому дворцу все больше разных слухов и сплетен стало ходить о нем, и все больше скандальных. Это начало весьма беспокоить многих членов Императорской фамилии. Так, например, старшая сестра императора Николая II великая княгиня Ксения Александровна (1875–1960) записала 25 января 1912 г. в дневнике:

«Поехала к Анне (Вырубовой. – В.Х.), которую застала в постели (в ее большой комнате). Говорили о Гермогене, Илиодоре, а главное о Гр[игории] Распутине. Газетам запрещено писать о нем – а на днях в некоторых газетах снова появилось его имя, и эти номера были конфискованы.

Все уже знают и говорят о нем и ужас какие вещи про него рассказывают, т.е. про А[ликс] и все, что делается в Царском. Юсуповы приехали к чаю – все тот же разговор и в Аничкове вечером и за обедом я рассказала все слышанное. Чем все это кончится? Ужас!»[46]

Даже в дневнике великого князя Константина Константиновича от 27 февраля 1912 г. появляется следующая запись:

«В городе, как я знаю по доходящим до нас отрывкам слухов, – мы сплетен не любим и мало к ним прислушиваемся, – сильно заняты странником-сибиряком, который, говорят, вхож к Их Величествам и молвою приплетен к мероприятиям, принятым Св. Синодом по отношению к саратовскому архиепископу Гермогену и Царицынскому монаху Илиодору. – Говорят, что этот странник Григорий Распутин оправдывает свою фамилию, принадлежит к хлыстам, что его собираются выслать, но что его прикрывают в Царском Селе. Мы живем рядом, но ничего не знаем»[47].

Неоднократно вопрос о сектантстве Григория Распутина волновал депутатов Государственной Думы. После Февральской революции он официально выяснялся ЧСК Временного правительства.

Стоит отметить, что В.М. Руднев (бывший следователь ЧСК Временного правительства) о Г.Е. Распутине писал следующее:

«Ввиду сведений, что Распутин в Сибири мылся в бане вместе с женщинами, родилось предположение о его принадлежности к секте хлыстов. С целью выяснить этот вопрос Верховной следственной комиссией был приглашен профессор по кафедре сектантства Московской духовной академии Громогласов. Последний ознакомился со всем следственным материалом и, считаясь с тем, что совместное мытье мужчин и женщин в бане является в некоторых местах Сибири общепринятым обычаем, не нашел никаких указаний на принадлежность его хлыстам. Вместе с тем, изучив все написанное Распутиным по религиозным вопросам, Громогласов также не усмотрел никаких признаков хлыстовства»[48].

Из протокола допроса ЧСК Временного правительства бывшего царского министра В.Н. Коковцова от 11 сентября 1917 г.:

«Коковцов. …Тобольская духовная консистория занималась рассмотрением вопроса о Распутине. По-видимому, это было в 1910 году. Причиной этому послужили разговоры о кружке Распутина, который будто бы проводил хлыстовские собрания, а также нелестные выражения Распутина о православном духовенстве». (Сб. «Падение царского режима».)

Версия о принадлежности Г.Е. Распутина к секте хлыстов была в ходу с момента появления «старца» около Императорского Двора и Царской семьи. Этот вопрос неоднократно поднимался в печати и был предметом рассмотрения Св. Синодом. В результате расследования обвинение с Распутина в принадлежности к «хлыстам» было снято. В Государственном архиве РФ (бывший ЦГАОР СССР) в фонде 612 (документы Г.Е. Распутина) хранится дело 13 – заключение по секте хлыстов от 23 ноября 1912 г.

Против Григория Распутина выступали многие влиятельные лица. Так, например, председатель Государственной Думы М.В. Родзянко писал в воспоминаниях о беседе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной (1847–1928) по поводу злосчастного старца:

«После запроса в Думе (о Распутине. – В.Х.) председатель Совета Министров Коковцов был вызван к Государю. Он мне говорил, что императрица Александра Федоровна требовала непременно роспуска Думы. Если до запроса я колебался, ехать ли мне с докладом о Распутине или нет, то после запроса я уже бесповоротно решил, что поеду с докладом и буду говорить с Государем о Распутине.

Я целый месяц собирал сведения; помогал Гучков, Бадмаев, Родионов, гр. Сумароков (имеется в виду граф Ф.Ф. Сумароков-Эльстон-младший. – В.Х.), у которого был агент, сообщавший сведения из-за границы. Через кн. Юсупова (имеется в виду князь Ф.Ф. Юсупов-старший – В.Х.) мы знали о том, что происходит во дворце. Бадмаев сообщил о Гермогене и Илиодоре в связи с Распутиным. Родионов дал подлинник письма императрицы Александры Федоровны к Распутину, которое Илиодор вырвал у него во время свалки, когда они со служкой били его в коридоре у Гермогена. Он же показывал и три письма великих княжон: Ольги, Татьяны и Марии.

В феврале 1912 года кн. Юсупов сказал мне, что императрица Мария Федоровна очень взволнована тем, что ей пришлось слышать о Распутине и что, по его мнению, следовало бы мне поехать ей все доложить.

Вскоре после того ко мне явился генерал Озеров, состоявший при императрице Марии Федоровне, по ее поручению.

Он говорил, что императрица Мария Федоровна желала бы меня видеть и все от меня узнать. Императрица призвала кн. Юсупова и у него расспрашивала, как он думает, какой я человек и может ли председатель Думы ей все откровенно сказать. Кн. Юсупов ответил: “Это единственный человек, хорошо осведомленный, на которого вполне можно положиться, он вам скажет лишь святую правду”.

Вся царская фамилия с трепетом ожидала моего доклада: буду ли я говорить о Распутин и какое впечатление произведет мой доклад. <…>

За несколько дней до моего доклада позвонил телефон, и мне сообщили, что императрица Мария Федоровна ждет меня на другой день в одиннадцать часов утра. Я взял с собой все материалы и поехал. Немедленно был введен в ее маленький кабинет, где она уже ожидала. Императрица обратилась ко мне со словами:

– Не правда ли, вы предупреждены о мотиве нашего свидания? Прежде всего я хочу, чтобы вы объяснили мне причины и смысл запроса. Не правда ли, в сущности цель была революционная, почему же вы тогда этого не остановили?

Я ей объяснил, что хотя я сам против запроса, но что я категорически должен отвергнуть, будто тут была какая-нибудь революционная цель. Напротив, это было необходимо для успокоения умов. Толки слишком далеко зашли, а меры правительства только увеличивали возмущение.

Она пожелала тогда осмотреть все документы, которые у меня были. Я ей прочел выдержки из брошюры Новоселова и рассказал все, что знал. Тут она мне сказала, что она только недавно узнала о всей этой истории. Она, конечно, слышала о существовании Распутина, но не придавала большого значения.

– Несколько дней тому назад одна особа мне рассказала все эти подробности, и я была совершенно огорошена. Это ужасно, – повторяла она.

– Я знаю, что есть письмо Илиодора к Гермогену (у меня действительно была копия этого обличительного письма) и письмо императрицы к этому ужасному человеку. Покажите мне, – сказала она.

Я сказал, что не могу этого сделать. Она сперва требовала непременно, но потом положила свою руку на мою и сказала:

– Не правда ли, вы его уничтожите?

– Да, Ваше Величество, я его уничтожу.

– Вы сделаете очень хорошо.

Это письмо и посейчас у меня: я вскоре узнал, что копии этого письма в извращенном виде ходят по рукам, тогда я счел нужным сохранить у себя подлинник.

Императрица сказала мне:

– Я слышала, что вы имеете намерение говорить о Распутине Государю. Не делайте этого. К несчастью, он вам не поверит, и к тому же это его сильно огорчит. Он так чист душой, что во зло не верит.

На это я ответил Государыне, что я, к сожалению, не могу при докладе умолчать о таком важном деле. Я обязан говорить, обязан довести до сведения моего царя. Это дело слишком серьезное, и последствия могут быть слишком опасные.

– Разве это зашло так далеко?

– Государыня, это вопрос династии. И мы, монархисты, больше не можем молчать. Я счастлив, Ваше Величество, что вы предоставили мне счастье видеть вас и вам говорить откровенно об этом деле. Вы меня видите крайне взволнованным мыслью об ответственности, которая на мне лежит. Я всеподданнейше позволяю себе просить вас дать мне ваше благословение.

Она посмотрела на меня своими добрыми глазами и взволнованно сказала, положив свою руку на мою:

– Господь да благословит вас.

Я уже уходил, когда она сделала несколько шагов и сказала:

– Но не делайте ему слишком больно.

Впоследствии я узнал от князя Юсупова, что после моего доклада Государю императору императрица Мария Федоровна поехала к Государю и объявила: “Или я, или Распутин”, что она уедет, если Распутин будет здесь.

Когда я вернулся домой, ко мне приехал князь В.М. Волконский, кн. Ф.Ф. и З.Н. Юсуповы, и тут же князь мне сказал: “Мы отыгрались от большой интриги”.

Оказывается, что в придворных кругах старались всячески помешать разговору императрицы М.Ф. со мной, и когда это не удалось, В.Н. Коковцов поехал к императрице Марии Федоровне, чтобы через нее уговорить меня не докладывать Государю»[49].

Император Николай II записал в дневнике 15 февраля 1912 г.: «К чаю приехала Мама; имели с ней разговор о Григории»[50].

О характере разговора между вдовствующей императрицей Марией Федоровной и и царской четой можно судить по дневниковой записи великой княгини Ксении Александровны, которая 16 февраля отметила: «Мама рассказывала про вчерашний разговор. Она довольна, что все сказала. Они знали и слышали о том, что говорится, и А[ликс] защищала Р[аспутина], говоря, что это удивительный человек и что Мама следовало с ним познакомиться и т.д. Мама только советовала его отпустить теперь, когда в Думе ждут ответа, на что Ники сказал, что он не знает, как он это может сделать, а она объявила, что нельзя give in [уступать].

Вообще она говорила все не то и, видимо, не понимает многого – ругала общество (dirty-minded gossips [грязные сплетни]), Тютчеву, которая много болтает и врет, и министров – «all cowards» [все подлецы].

Но тем не менее они благодарны Мама, что она так откровенно говорила, и она (императрица Александра Федоровна. – В.Х.) даже поцеловала Мама руку!»[51]

Многие архивные документы отражают события и атмосферу той эпохи. Великая княгиня Ксения Александровна 10 марта 1912 г. сделала любопытную в дневнике запись, узнав о некоторых тайнах Царской семьи:

«В вагоне Ольга [сестра] нам рассказывала про свой разговор с ней [Аликс]. Она в первый раз сказала, что у бедного маленького эта ужасная болезнь (гемофилия. – В.Х.) и оттого она сама больна и никогда окончательно не поправится. Про Григория она сказала, что как ей не верить в него, когда она видит, что маленькому лучше, как только тот около него или за него молится.

В Крыму, оказывается, после нашего отъезда у Алексея было кровотечение в почках (ужас!) и послали за Григорием. Все прекратилось с его приездом! Боже мой, как это ужасно и как их жалко.

Аня В[ырубова] была у Ольги сегодня и тоже говорила про Григория, как она с ним познакомилась (через Стану) в трудную минуту жизни (во время своего развода), как он ей помог и т.д.

В ужасе от всех историй и обвинений – говорила про баню, хохоча, и про то, что говорят, что она с ним живет! Что все падает теперь на ее шею!»[52]

Через несколько дней, 16 марта в дневнике великой княгини появляется еще одна подобная запись: «Княгиня Юсупова приехала к чаю. Долго сидела, и много говорили. Рассказывала про свой разговор с А[ликс] про Гр[игория] и все. Он уехал в Сибирь, а вовсе не в Крым. Кто-то ему послал шифрованную депешу без подписи, чтобы он сюда ехал. Аликс ничего об этом не знала, была обрадована и, говорят, сказала: “Он всегда чувствует, когда он мне нужен”»[53].

Отчаяние императрицы Александры Федоровны за здоровье единственного сына наследника престола понять было можно.

Цесаревич Алексей Николаевич был всегда в центре всеобщего внимания. Так, например, царский военный министр генерал В.А. Сухомлинов (1848–1926) позднее писал о нем в эмигрантских воспоминаниях: «В Ливадии Алексей Николаевич своим упрямством вызвал однажды большой переполох. Государь любил гулять с дочерьми. На одной из прогулок в обширном ливадийском парке пошел с ними и наследник. Посидев у одного из бассейнов, собирались идти домой, начинал накрапывать дождик. Наследнику хотелось еще остаться, и он не пожелал возвращаться. Никакие упрашивания не помогали, и Государь с великими княжнами отправился по направлению к дворцу, сказав: “Оставим этого капризного мальчика здесь”.

После нескольких часов обратили внимание, что Алексей Николаевич не показывается. Начались розыски, нигде его не находили, и только к вечеру одному конвойному казаку посчастливилось набрести в глухом месте парка на спящего цесаревича в небольшой беседке, густо обросшей диким виноградом.

Там же в Ливадии у подъезда стояли парные часовые, с которыми Алексей Николаевич любил здороваться. Раз ему понравилось, как одна пара отвечала на приветствие: “Здравия желаем Вашему Императорскому Высочеству”, и он несколько раз подряд выбегал и здоровался. Услышав это, вышел дежурный флигель-адъютант и объяснил наследнику, что в войсках принято здороваться только один раз в день с одними и теми же людьми.

Видно было, как ему досадно, что он сделал промах, и смерив с ног до головы флигель-адъютанта, – ушел и больше не показывался, а после того посылал Деревенько узнать у часовых, здоровался он с ними сегодня или нет? У одного из часовых он просил дать ему ружье. Тот, конечно, его ему не дал. Тогда он заявил, что наследник требует у него это. Но и это не помогло. Ввиду такого афронта он побежал жаловаться, и ему объяснили, что по уставу часовой может отдать оружие только Государю.

Поняв свою ошибку, он отправился исправлять ее совершенно самостоятельно, подойдя к часовому, поблагодарил его за то, что тот службу знает.

Играя в войну с сестрами, Алексей Николаевич так сильно расшиб себе голову, что пришлось сделать перевязку.

Несмотря на сильную боль, он даже не прослезился, и если его кто-нибудь спрашивал, что с ним случилось, он с достоинством отвечал, что ранен в бою. <…>

Прибыла в Царское Село какая-то депутация, которой Государь разрешил видеть наследника. Ему доложили об этом, а с ним были великие княжны в это время.

Тогда он обратился к ним и сурово заявил: “Девицы уйдите, у наследника будет прием”. А когда сестры со смехом ушли, он оправил на себе платье и совершенно серьезно заявил: “Я готов”.

Несколько этих приведенных мною случаев достаточно, чтобы судить о том, правильно ли было воспитание будущего монарха»[54].

Осенью 1912 г. неожиданно тяжело заболел цесаревич Алексей Николаевич. Случилось так, что во время пребывания Царской семьи в Спале (место охоты в польском имении) подвижный и шаловливый Алексей неудачно прыгнул с берега в лодку и ударился внутренней стороной бедра об уключину весла. В результате ушиба возникла гематома – внутреннее кровоизлияние, наступил острый приступ гемофилии, самый тяжелый за его короткую жизнь, принесший ему невыносимые физические страдания. Цесаревич, по некоторым сведениям, в это время попросил: «Когда я умру, поставьте мне в парке маленький памятник»[55].

Положение было весьма серьезное, и о состоянии здоровья наследника-цесаревича Алексея Николаевича сообщалось в специальных бюллетенях[56] в печати. Ни один из врачей, в том числе и вызванных из Петербурга, не мог облегчить страдания 8-летнего ребенка. Одиннадцать суток императрица Александра Федоровна почти беспрерывно находилась у кровати любимого и единственного сына. 10 октября 1912 г., когда уже ждали кончины наследника престола и его даже причастили и соборовали, из села Покровского (из Сибири) пришла телеграмма, в которой Г.Е. Распутин писал, что цесаревич будет жить. По воспоминаниям А.А. Вырубовой (Танеевой) дело происходило так: «Я вернулась обратно во дворец в 11 час. вечера; вошли Их Величества в полном отчаянии. Государыня повторяла, что ей не верится, чтобы Господь их оставил. Они приказали мне послать телеграмму Распутину. Он ответил: “Болезнь не опасна, как это кажется. Пусть доктора его не мучают”»[57]. С этого момента состояние цесаревича Алексея стало заметно улучшаться, и он медленно, но затем все быстрее пошел на поправку. Хотя последствия сказывались и в юбилейном 1913 г., когда наследника в торжественных процессиях носили на руках. Многие известные доктора того времени были в растерянности и недоумении, считали это явление с медицинской точки зрения необъяснимым и признавали это исцеление чудом.

В течение более десяти лет Григорий Распутин был для Царской семьи одним из самых близких людей. Значительное влияние Г.Е. Распутина на царскую чету тревожило представителей Императорской фамилии, т.к. видели в этом смертельную опасность для монархии. Вчерашний крестьянин из таежной Сибири, совершивший паломничество в Иерусалим и по многим святым местам России, в действительности, как им казалось, был вершителем многих судеб. Обладая сильной волей и определенным даром внушения, Распутину удалось добиться огромного влияния на императрицу Александру Федоровну, уверовавшую в «святую силу» этого человека, способного, по ее убеждению, спасти от болезни единственного и любимого сына цесаревича Алексея. Имеются многие достоверные свидетельства, что ему удавалось благотворно воздействовать на тяжелую болезнь и облегчить физические страдания наследника престола. Умение врачевать Распутин проявлял в своей жизни много раз.

Приведем еще один пример подобного рода, который часто освещается в исторической литературе о Царской семье и Григории Распутине. Одновременно обратимся и к документальным свидетельствам. В 1915 г. у цесаревича Алексея произошло сильное кровоизлияние носом, которого все боялись, т.к. при гемофилии оно могло кончиться смертельным исходом. Император Николай II с тревогой записал в дневнике:

«3-го декабря. Четверг.

У Алексея простуда началась вчера, а сегодня утром после нескольких чиханий пошла понемногу кровь носом. Пошел в 10 ч. к докладу. В 12 1/2 мы покинули Могилев, чтобы посетить гвардию. Но так как кровь, хотя и с перерывами, не унималась, то по совету С.П. Федорова решил со ст. Бахмач повернуть обратно на Ставку»[58].

Поздно вечером 3 декабря Государь телеграфировал супруге:

«Вследствие простуды у Алексея целый день с перерывами было кровотечение из носа. Решил, по совету Федорова, вернуться в Ставку. Буду очень рад, если ты приедешь провести 6 декабря вместе. Крепко обнимаю. Николай»[59].

Государыня Александра Федоровна сразу же в ответ телеграфировала из Царского Села супругу в Ставку в Могилев:

«Очень огорчена, что все прекрасные планы испорчены. Это такое разочарование для всех вас. Разве ему не сделали сейчас же прижигание в носу, как советовал Поляков в таких случаях? Не беспокойся, Друг говорит, что все это от усталости и теперь пройдет. Волнуюсь, что не с вами. Беру с собой Ольгу, протелеграфирую, как только будет известно, когда выезжаем, – по всей вероятности, не раньше чем завтра. Привезу Вл. Ник. Тогда ты не будешь связан в своих передвижениях. Обнимаю и целую. Знаю, что нет опасности, а все же беспокоюсь. Аликс»[60].

Из Ставки Государь посылает супруге 4 декабря еще одну телеграмму:

«Прибыли благополучно, остаемся в поезде. Так как темп. у него поднялась до 39, то решил немедленно вернуться домой. Выезжаю сегодня в 3, надеюсь приехать завтра в 11 утра. Он спал довольно хорошо, весел, кровотечение значительно меньше, кашляет редко. Сердечно благодарю за письмо. Оба целуем. Ники»[61].

В тот же день, 4 декабря от Государыни пришла ответная телеграмма:

«Нежно благодарю. Очень беспокоюсь о моем дорогом. Счастлива, что приедете вместе. Поляков говорит, что нужно немедленно опять прижечь в носу тем лекарством. У Деревенко должна быть бутылочка. Надеюсь, что горло не хуже. Благослови Господь ваш путь. Крепко целую обоих. Аликс»[62].

Государь, чтобы успокоить супругу, уже из поезда в Витебске вечером 4 декабря посылает очередную телеграмму:

«Провел вторую половину дня хорошо. В 8 часов темп. 38,1. В отличном расположении духа и несколько изумлен, зачем мы едем домой. Пожалуйста, завтра на станции никого. Оба крепко целуем. Ники»[63].

Император Николай II продолжал отмечать в дневнике самочувствие сына:

«4-го декабря. Пятница.

Алексей ночь спал с перерывами. Утром темп. дошла до 39, но после полдня она спустилась до 37,5. Кровь все еще сочилась из левой ноздри, хотя в меньшем количестве. В общем он меньше кашлял и был веселее. Прибыли в Могилев в 12 1/4 ровно через сутки. Пригласил свой штаб к завтраку. Походил по платформе. Принял доклад Алексеева. В 4 часа тронулись на север.

Погода сырая и темная. В Витебске видел эшелон моего Кирасирского полка. Сидел много с Алексеем; также много читал – встречных фельдъегерей.

5-го декабря. Суббота.

Наконец в 11 час. приехали в Царское Село. Аликс с дочерьми встретила нас. Привезли Алексея в моторе домой и сейчас же наверх в его комнату – угловую. Там собрался сонм докторов; Поляков прижег ему в левой ноздре и оставили в покое и без тампона в носу. Лихорадки не было, состояние духа отличное. Погулял до завтрака один, а днем с Мари и Анастасией. Была оттепель, снега масса. В 6 1/2 поехали ко всенощной. Обедали одни; наверху у Алексея получил подарки. Вечером много читал.

6-го декабря. Воскресенье.

Странно и приятно было провести день своих именин дома! Были у обедни.

К завтраку приехало все семейство; сидели в малой библиотеке за тремя столами. Потом пошли к Алексею и посидели у него. Он себя чувствует совсем хорошо; темп. 37,3, небольшой кашель и кровь прекратилась после вторичного прижигания.

Погулял с Татьяной, Мари и Анаст[асией]. Погода была приятная, тихо падал снег. Отписывался от телеграмм. К чаю приехала Мама. После обеда приехал Григорий (Распутин. – В.Х.); посидели вместе у кровати Алексея.

7-го декабря. Понедельник.

Опять значительный мороз –12°. Утром принял Граббе (Мишу), команд. 4-ю Донскою каз. дивизиею, затем доклад Григоровича, а в 12 1/2 вместе с Аликс – нового митрополита Петроград[ского] и Ладож[ского] Питирима. После завтрака посидел у Алексея и затем погулял с Татьяной и Мари. В 6 час. у меня был Горемыкин. Занимался. Вечером читал вслух.

8-го декабря. Вторник.

Стоял морозный солнечный день. Утром недолго погулял. Принял Поливанова и затем генерала По, который привез мне их новый орден – la croix de guerre (Военный крест. – фр.). После него принял трех офицеров и переводчика, приехавших с ним. Завтракал добрый Thormeyer. Он посидел потом у Алексея. Гулял с Т[атьяной] и М[арией]. В 4 ч. принял старш. Хвостова, а в 6 час. Сазонова. Вечером занимался»[64].

Эту тревожную ситуацию со здоровьем цесаревича Алексея Николаевича наиболее ярко и своеобразно описала в воспоминаниях Анна Вырубова: «Следующий факт из жизни наследника тронет сердце каждой матери. Все знают, что во время постоянных заболеваний Алексея Николаевича Их Величества всегда обращались к Распутину, веря, что его молитва поможет бедному мальчику. В 1915 году, когда Государь стал во главе армии, он уехал в Ставку, взяв Алексея Николаевича с собой. В расстоянии нескольких часов пути от Царского Села у Алексея Николаевича началось кровоизлияние носом. Доктор Деревенко, который постоянно его сопровождал, старался остановить кровь, но ничего не помогало, и положение становилось настолько грозным, что Деревенко решился просить Государя вернуть поезд обратно, так как Алексей Николаевич истекает кровью. Какие мучительные часы провела императрица, ожидая их возвращения, так как подобного кровоизлияния больше всего опасались. С огромными предосторожностями перенесли его из поезда. Я видела его, когда он лежал в детской: маленькое, восковое лицо, в ноздрях окровавленная вата. Профессор Федоров и доктор Деревенко возились около него, но кровь не унималась. Федоров сказал мне, что он хочет попробовать последнее средство – это достать какую-то железу из морских свинок. Императрица стояла на коленях около кровати, ломая себе голову, что дальше предпринять. Вернувшись домой, я получила от нее записку с приказанием вызвать Григория Ефимовича. Он приехал во дворец и с родителями прошел к Алексею Николаевичу. По их рассказам, он, подойдя к кровати, перекрестил наследника, сказав родителям, что серьезного ничего нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотеченье прекратилось. Государь на следующий день уехал в Ставку. Доктора говорили, что они совершенно не понимают, как это произошло. Но это факт. Поняв душевное состояние родителей, можно понять и отношение их к Распутину: у каждого человека есть свои предрассудки, и когда наступают тяжелые минуты в жизни, каждый переживает их по-своему, но самые близкие не хотели понять положения…»[65].

Как можно видеть, сопоставляя документы и воспоминания Анны Вырубовой, не все было так однозначно. Бывшую фрейлину можно понять, что в памяти остаются устойчивые впечатления от пережитого и часто уходят детали событий.

Профессор В.Н. Сиротинин (1855–1936), лейб-медик Императорского двора, также свидетельствовал о необычайных гипнотизерских способностях Распутина, об его чародейских возможностях заговаривать кровотечение наследника после тщетных усилий многих врачей.

В более поздних воспоминаниях А.А. Вырубова (Танеева) свидетельствовала: «Императрица, несмотря ни на что, продолжала почитать старца и верить в него. Я всегда думала, что Их Величества сделали большую ошибку, не изолировав Распутина в каком-нибудь монастыре, где они могли бы встречаться с ним, когда наследнику бывала нужна его помощь. Кстати должна сказать, что он действительно мог останавливать кровоизлияние. После революции я встречалась с профессором Федоровым, лечившим наследника. Мы говорили о случаях, в которых, по словам профессора, медицинская наука бессильна остановить внутреннее кровоизлияние. В таких случаях стоило Распутину осенить наследника крестным знамением, как кровоизлияние останавливалось. “Нельзя не понять родителей больного мальчика ”, – сказал профессор Федоров.

Когда Распутин бывал в С.-Петербурге, он останавливался в маленьком флигеле, недалеко от Гороховой улицы. Там с утра до вечера его атаковали посетители: журналисты, бедные и больные и просто любопытные. Многие просили его посредничества в разных вопросах, с которыми они хотели обратиться к Их Величествам. Придя во дворец, Распутин выворачивал карманы и вытряхивал из них все эти прошения. Это, я помню, не нравилось Их Величествам, особенно Государю, который предпочитал слушать рассуждения старца на религиозные темы. За передачу прошений Распутин иногда получал плату, но он никогда не тратил эти деньги на себя, он раздавал их бедным. (Когда он был убит, у него не было ни копейки.) Как я упоминала выше, он не получал никаких денег от Их Величеств, за исключением разве что нескольких рублей на дорогу домой, в Сибирь. Позднее, особенно во время войны, все те, кто хотел бросить ком грязи в трон, пользовались, как только могли, фигурой Распутина. Журналисты и военные приглашали его в рестораны и напаивали его допьяна или вызывали цыганский оркестр и хор в его маленькие комнаты, устраивали оргии – делали все возможное, чтобы создать скандальный шум вокруг его имени, таким образом нанося удар по императору и императрице. Простому неграмотному крестьянину – каким он был – не трудно было испортить свою репутацию. Их Величества категорически отказывались верить всем скандальным наветам на Распутина. Они считали, что “он страдает за правду”, как страдали святые, и что только зависть и злоба толкали людей на лжесвидетельства против него»[66].

Начало великой войны

Начало Первой мировой войны опрокинуло все надежды на лучшее будущее многих народов мира. «Какая-нибудь проклятая глупость на Балканах, – предсказывал канцлер Отто Бисмарк, – явится искрой новой войны».

Здесь уместно вспомнить о Гаагской мирной конференции 1899 г., которая была созвана благодаря настойчивой инициативе императора Николая II.

Историк и писатель Е.Е. Алферьев по этому поводу подробно писал: «День 15/28 августа 1898 года стал величайшей исторической датой. В этот день молодой – тридцатилетний – Император Всероссийский, по собственному почину, обратился ко всему миру с предложением созвать международную конференцию, чтобы положить предел росту вооружений и предупредить возникновение войны в будущем. <…>

Ответ последовал очень быстрый – отрицательный. Благородный призыв Русского Императора не встретил сочувствия на Западе и среди других стран. Две тысячи лет господства христианской цивилизации, по-видимому, не изменили звериной физиономии мира: между этим миром и Россией, восприявшей христианство в духе св. Православия, образовался глубокий разрыв.

Франция, проигравшая в 1870–1871 гг. войну против Германии, лелеяла в этот момент мечту о реванше и о возвращении потерянных провинций Эльзаса и Лотарингии. Кайзер Вильгельм II формулировал свою позицию на докладе, представленном канцлером Бюловым, в следующих словах: “В своей практике я и впредь буду полагаться и рассчитывать только на Бога и на свой острый меч”. Англия, обладавшая самым могущественным флотом и почти не имевшая сухопутных вооруженных сил, с типичным для нее лицемерием заявила, что она пошла бы на ограничение вооружения – кроме флота. Япония, где Император Николай II едва не погиб от сабельного удара фанатика, подстрекаемая Англией и США, уже тогда готовилась к своему коварному нападению на Россию и, конечно, не могла сочувствовать идее ограничения вооружений. Правда, в некоторых странах газеты писали, что нота 12 августа “составит славу Царя и Его царствования”, но, в общем, в своем докладе Государю от 23 ноября 1898 г. министр иностранных дел гр. Муравьев, подводя итоги русской инициативы, писал: “Народы отнеслись восторженно, правительства – недоверчиво”.

Тем не менее, несмотря на неблагоприятную обстановку, Государь настойчиво продолжал предпринимать дальнейшие дипломатические шаги для достижения поставленной цели. В декабре 1898 года была разработана вторая нота. Вместо первоначального задуманного Государем широкого плана сокращения и ограничений вооружений русская программа была сведена к нескольким вполне конкретным предложениям; через с лишком тридцать лет на конференции по разоружению, созванной в Женеве Лигой Наций, созданной после мировой войны, повторялись и обсуждались те же вопросы, о которых говорилось в русских предложениях 1898–1899 гг. Однако благодаря настойчивости Императора Николая II, конференция все же состоялась. “Мир был уже поражен, – писал в своей книге о конференции Ж. де Лапрадель, – когда могущественный монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира в своих посланиях от 12/24 августа и 30 декабря. Удивление еще более возросло благодаря русской настойчивости, конференция была подготовлена, возникла, открылась”. Местом ее созыва была избрана Гаага, столица Голландии, одной из наиболее “нейтральных” стран.

В конференции приняли участие все двадцать европейских государств, четыре азиатских и два американских.

Гаагская мирная конференция заседала с 18/6 мая по 29/17 июня 1899 г. под председательством русского посла в Лондоне барона Стааля. Был принят целый ряд конвенций, в том числе Конвенция о мирном решении международных споров путем посредничества и третейского разбирательства. Плодом этой конвенции, разработанной русским депутатом проф. Ф.Ф. Мартенсом, явилось учреждение действующего и поныне Гаагского международного суда»[67].

28 июня (15 июня – по старому стилю) 1914 г. в 11 часов утра 19-летний террорист Гаврила Принцип (австрийский подданный) расстрелял из браунинга наследника престола Австро-Венгрии, эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супругу герцогиню Гогенберг. Это было уже второе покушение в тот день после неудавшегося первого, когда Габринович бросил бомбу в автомобиль, в котором эрцгерцогская чета направлялась по улицам Сараево в городскую ратушу.

Николай II выразил соболезнование императору Францу-Иосифу. Несколько дней спустя в Австро-Венгрии началась развернутая и планомерная кампания против Сербии. 5 июля Германия заверила Австрию в том, что та может рассчитывать на «надежную поддержку» в случае, если принятые ею карательные меры против Сербии приведут к конфликту с Россией. Надежды, проявляемые в России, что Германия повлияет сдерживающе на своего союзника, не оправдались. Это явилось причиной череды необратимых событий. 23 июля Австро-Венгрия выдвинула жесткий ультиматум Сербии. Принятие требований, предъявленных в нем в полном объеме, ровнялось бы «добровольному отказу» от национальной независимости. Сербия согласилась почти на все уступки и требования, за исключением одного, но Австро-Венгрия 26 июля отклонила данный на ультиматум ответ (хотя кайзер, уже проявлявший беспокойство, признавал, что этот документ не дает никаких оснований для начала войны). Министр иностранных дел царского правительства С.Д. Сазонов, узнав о содержании ноты, сказал: «Это европейская война». 29 июля состоялся телеграфный обмен мнениями между императорами Николаем II и Вильгельмом II. Однако вернемся к более ранним событиям международного конфликта и к датировке по старому календарю, который действовал в России до февраля 1918 г.

В связи с быстро разрастающимся международным конфликтом Николай II записал 12 (25) июля 1914 г. в своем дневнике: «В четверг вечером Австрия предъявила Сербии ультиматум с требованиями, из которых 8 неприемлемы для независимого государства. Срок его истек сегодня в 6 часов дня. Очевидно, разговоры у нас везде только об этом. Утром поехал в Красное Село… От 11 ч. до 12 ч. у меня было совещание с 6 министрами по тому же вопросу и о мерах предосторожности, которые нам следует принять…»[68]

Военный министр царского правительства генерал В.А. Сухомлинов позднее писал в своих воспоминаниях об этом историческом совещании: «Не совсем врасплох, но довольно неожиданно получил я предложение прибыть на заседание совета в Красное Село 25 июля (12 июля по старому стилю. – В.Х.), в разгар лагерного сбора.

Помню, что во время моей поездки на заседания я не испытывал никакого предчувствия относительно надвигавшейся катастрофы. Я знал личное миролюбие царя и не получил никакого извещения о предмете предстоящего заседания. Поэтому я придавал поездке в Красное Село настолько малое значение, что поехал один, не взяв с собою ни начальника Генерального штаба, ни даже дежурного адъютанта: предметом совещания могло быть чисто военное дело Петербургского военного округа или что-либо, касающееся лагерных сборов… В малом летнем дворце великого князя Николая Николаевича я встретил нескольких министров, между ними министра иностранных дел, а также несколько высших чинов военного ведомства. Многие из них также ничего не знали о предмете предстоящего совещания, однако высказывали, ссылаясь на присутствие Сазонова, предположения, указывающие на политическое положение.

Государь вошел в зал заседания вместе с дядей. На нем были летняя форма одежды своего Гусарского полка. Как всегда, приветливо улыбаясь и не показывая никакого душевного волнения, Государь приветствовал присутствующих общим поклоном и без особых церемоний сел за стол; по его правую руку сел Горемыкин, по левую – великий князь.

Помещение, в котором мы собрались, была большая столовая, примитивно устроенная, с большими стеклянными дверьми, ведущими через балкон или веранду в парк. Посреди стоял большой, покрытый зеленой скатертью обеденный стол, за который мы, по знаку Государя, сели. Против Государя сидел Сазонов, я сидел через несколько мест от него по ту же сторону, если не ошибаюсь, рядом с министром финансов Барком. Морского министра я на заседании не видел.

Без всякого вступления Государь предоставил министру иностранных дел слово, который нам в приблизительно получасовой речи обрисовал положение, создавшееся вследствие австро-сербского конфликта для России. То, о чем Сазонов докладывал, было крупное обвинение австро-венгерской дипломатии. Все присутствовавшие получили впечатление, что дело идет о планомерном вызове, против которого государства Тройственного союза (Entente cordiale), Франция и Англия, восстанут вместе с Россией, если последняя попытается не допустить насилия над славянским собратом. Сазонов сильно подействовал на наши воинские чувства. Он нам объявил, что непомерным требованиям можно противопоставить, после того как все дипломатические средства для достижения соглашения оказывались бесплодными, только военную демонстрацию; он заключил указанием на то, что наступил случай, когда русская дипломатия может посредством частичной мобилизации против Австрии поставить ее дипломатию на место. Технически это обозначало распоряжение о подготовительном к войне периоде. О вероятности или даже возможности войны не было речи.

Государь был совершенно спокоен. Впоследствии выяснилось, что накануне заседания у него было продолжительное собеседование с глазу на глаз с его дядей, великим князем Николаем Николаевичем, который молча сидел рядом с Государем и усиленно, нервно курил. Для меня, в течение целого ряда лет имевшего случай наблюдать отношения этих двух высочайших особ, было совершенно ясно, что великий князь настроил Государя уже заранее, без свидетелей, и говорить теперь в заседании ему не было никакой надобности.

Несмотря на то, что Австрия явно закусила удила, у многих членов заседания была надежда на благополучный исход конфликта.

В заключительном слове Государя была та же надежда, но он находил, что теперь уже требуется более или менее серьезная угроза. Австрия дошла до того, что не отвечает даже на дипломатические наши миролюбивые предложения. Поэтому царь признал целесообразным применить подготовленную именно на этот случай частичную мобилизацию, которая для Германии будет служить доказательством отсутствия с нашей стороны неприязненных действий по отношению к ней.

На этом основании и решено было предварительно объявить начало подготовительного к войне периода с 13/26 июля. Если же и после того не наступит улучшение в дальнейших дипломатических переговорах, то объявить частичную мобилизацию.

Моя роль при этом постановлении была, как уже выше сказано, весьма скромная. Как военный министр против такого решения, бывшего ходом на шахматной доске большой политики, я не имел права протестовать, хотя бы он и угрожал войной, ибо политика меня не касалась. Настолько же не моим делом военного министра было решительно удерживать Государя от войны. Я был солдат и должен был повиноваться, раз армия призывается для обороны Отечества, а не вдаваться в рассуждения. Имели бы право обвинить меня в трусости, если бы после того, как в роли военного министра в мирное время пользовался всеми преимуществами моего высокого военного положения, предостерегал бы от войны и притом в то время, когда вся вероятность и мое личное убеждение были за то, чтобы русская дипломатия не отступала перед притязаниями австро-венгерской, как это имело место еще в 1909 г. – Ко всем таким соображениям, которые, однако, меня ни на минуту не смущали, в смысле трудности предстоящей задачи, присоединилось еще впечатление, которое у меня и представителей других ведомств получилось от доклада представителя министерства иностранных дел. Из этого следовало, что другого выхода, как объявление войны, не было и каждое мое слово против войны было бы бесполезно.

Моим протестом 25 июля я бы только отрицал возможность применения вооруженного нейтралитета. В данном случае решение подлежало министру иностранных дел, а он требовал частичной мобилизации!.. В соответствии с этим намечены были отправные точки, несмотря на то, что я был противником частичной мобилизации и такого своего мнения не скрывал. Моим делом было приготовить армии для шахматной игры Сазонова, следовательно, и в этом отдельном вопросе мне приходилось повиноваться.

Было бы другое дело, повторяю, если бы я в 1914 г. оказался в положении Редигера в 1909 г. В 1914 г. армия была настолько подготовлена, что казалось Россия имела право спокойно принять вызов. Никогда Россия не была так хорошо подготовлена к войне, как в 1914 г.»[69]

Однако военный министр В.А. Сухомлинов о многом умолчал. После Русско-японской войны в результате чистки царской армии за один год в отставку был отправлен 341 генерал – почти столько же, сколько имелось во всей французской армии, и 400 полковников. В 1913 г., т.е. накануне мировой войны в русской армии все еще не хватало 3000 офицеров. За шесть лет, предшествовавших 1914 г., сменилось шесть начальников Генерального штаба, что оказало отнюдь не благоприятное влияние на разработку военных планов предстоящей войны. Военные заводы России производили не более двух третей требуемого количества артиллерийских снарядов и менее половины винтовочных патронов. Почти все воюющие страны в годы мировой войны, как выяснили впоследствии историки и военные исследователи, не имели достаточного количества военного снаряжения и боеприпасов. Однако Сухомлинов не израсходовал даже правительственные фонды на производство боеприпасов. Россия вступала в мировую войну, имея 850 снарядов на каждое орудие, по сравнению с 2000–3000 в западных армиях, хотя еще в 1912 г. он согласился с компромиссным предложением о доведении этого количества до 1500 снарядов на орудие. В состав русской пехотной дивизии входило 7 батарей, а немецкой – 14. К началу мировой войны, как отмечали позднее российские историки, «Россия была полностью обеспечена орудиями по существующему мобилизационному расписанию – 959 батарей при 7088 орудиях. Громадная сила, союзная Франция, имела 4300 орудий. Но противники превосходили русских и французов как по общему числу орудий (Германия – 9388, Австро-Венгрия – 4088), так, что еще важнее, по тяжелой артиллерии. Германия располагала 3260 тяжелыми орудиями, Австро-Венгрия примерно 1000. На вооружении русской армии было 240 тяжелых орудий, во Франции тяжелая артиллерия находилась в зачаточном состоянии»[70]. Вся русская армия имела 60 батарей тяжелой артиллерии, в то время как в немецкой их насчитывалось 381. Предупреждение многих военных о том, что будущая война явится дуэлью огневой мощи, Сухомлинов по существу проигнорировал.

Государь Николай II, судя по его дневниковым записям, продолжал напряженно следить за ходом событий на Балканах:

«14-го июля (27 июля по новому стилю. – В.Х.). Понедельник.

Чудная погода продолжается. Утром погулял полчаса; затем принял Григоровича и в 12 ч. Танеева.

Завтракали одни. От 3 час. поиграли в теннис. В 6 часов принял Маклакова. Интересных известий было мало, но из доклада письменного Сазонова [видно, что] австрийцы, по-видимому, озадачены слухом о наших приготовлениях и начинают говорить. Весь вечер читал.

15-го июля. Вторник.

Принял доклад Сухомлинова и Янушкевича. Завтракали: Елена и Вера Черногорская. В 2 1/2 принял в Больш. дворце представителей съезда военного морского духовенства с о. Шавельским во главе. Поиграл в теннис. В 5 час. поехали с дочерьми в Стрельницу к тете Ольге и пили с чай ней и Митей. В 8 1/2 принял Сазонова, кот. сообщил, что сегодня в полдень Австрия объявила войну Сербии. Обедали: Ольга и Арсеньев (деж.). Читал и писал весь вечер.

16-го июля. Среда.

Утром принял Горемыкина. В 12 1/4 ч. произвел во дворце около ста корабельных гардемарин в мичманы. Днем поиграл в теннис; погода была чудная.

Но день был необычайно беспокойный. Меня беспрестанно вызывали к телефону то Сазонов, или Сухомлинов, или Янушкевич. Кроме того, находился в срочной телеграфной переписке с Вильгельмом.

Вечером читал и еще принял Татищева, которого посылаю завтра в Берлин»[71].

Император Николай II обменялся 16 (29) июля 1914 г. телеграфными посланиями с германским императором Вильгельмом II, который приходился ему и императрице Александре Федоровне кузеном. На следующий день, 17 (30) июля, российский император направил ему письмо с генерал-адъютантом Л.И. Татищевым:

«Дорогой Вилли.

Посылаю к тебе Татищева с этим письмом. Он будет в состоянии дать тебе более подробные объяснения, чем я могу это сделать в этих строках. Мнение России следующее:

Убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены – ужасное преступление, совершенное отдельными сербами. Но где доказательство того, что Сербское правительство причастно к этому преступлению? … Вместо того чтобы довести до сведения Европы и дать другим странам время ознакомиться с результатами всего следствия, Австрия предъявила Сербии ультиматум, дав срок 48 часов, и затем объявила войну. Вся Россия и значительная часть общества других стран считает ответ Сербии удовлетворительным: невозможно ожидать, чтобы независимое государство пошло дальше в уступках требованиям другого правительства. … Чем дальше Австрия зайдет в своей агрессивности, тем серьезнее окажется положение. К тебе, ее союзнику, я обращаюсь, как к посреднику, в целях сохранения мира.

Ники»[72].

В тот же период состоялся обмен посланиями императора Николая II с Сербским королевичем-регентом Александром, который 11 июля 1914 г. обратился к России за помощью и защитой: «…Мы не можем защищаться… Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее… Мы твердо надеемся, что этот призыв найдет отклик в Вашем славянском и благородном сердце…»

Российский император Николай II вскоре дал обнадеживающий ответ: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же, вопреки нашим искренним желаниям, мы в этом не успеем, Ваше Высочество может быть уверенным в том, что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии…»[73]

Телеграмма эта была получена как раз в тот день, когда Австро-Венгрия 15 (28) июля объявила войну Сербии, и произвела огромное впечатление на славян. На следующий день 16 (29) июля Белград подвергся обстрелу. В тот же день Россия привела в готовность свои войска на австрийской границе, а 17 (30) июля, как и Австрия, объявила всеобщую мобилизацию. На следующий день, т.е. 18 (31) июля Германия направила России ультиматум, требуя отменить в ближайшие двенадцать часов мобилизацию и «дать нам четкие объяснения по этому поводу». Война приближалась ко всем границам.

Как мы можем видеть, Николай II осторожно подходил к острой ситуации, надеясь погасить пламя начинавшейся мировой войны совместными международными коллективными усилиями.

По свидетельству военного министра В.А. Сухомлинова события быстро развивались и становились необратимыми: «Дальнейший ход событий принял характер большой скоротечности. Около полуночи с 16/29 на 17/30 июля Государь император вызвал меня к телефону из Петергофа, вследствие полученной им телеграммы от императора Вильгельма. Государь передал мне содержание этой телеграммы. В ней Вильгельм просил Государя “прекратить” нашу частичную мобилизацию, но о прекращении такой же в Австрии ничего не говорил и не обещал принять меры к тому, чтобы держава, первая приступившая к тому же образу действий, от этого отказалась.

Так как я несколько дней Государя не видел, то этот разговор по телефону меня, понятно, поразил. За кулисами должен был находиться кто-нибудь, с кем Государь советовался и в правильности советов которого Николай II, однако, усомнился. Если бы у него явилось самостоятельное решение исполнить желание Вильгельма, ему следовало отдать об этом прямое приказание – мобилизацию отменить.

Но Государь на такой шаг не решался, по моему мнению, потому, что это не отвечало взглядам конфиденциального его советчика. Такое положение “между молотом и наковальнею” заставило его принять среднее решение: “нельзя ли приостановить?”

В телефон же мне пришлось доложить, что мобилизация не такой механизм, который можно было бы, как коляску, по желанию приостановить, а потом опять двинуть вперед. Что же касается отмены частичной мобилизации, то если бы последовало именно такое повеление, я со своей стороны считал долгом доложить, что после того потребуется много времени, чтобы восстановить нормальное исходное положение для новой мобилизации четырех южных округов.

Поэтому я просил Государя, ввиду важности вопроса, потребовать еще доклада по этому предмету начальника Генерального штаба. На этом наш разговор и прекратился.

Через некоторое время мне позвонил генерал Янушкевич и доложил о разговоре с Государем, причем его ответ совпадал с тем, что и я докладывал Государю.

А так как ни Янушкевич, ни я, таким образом, повеления о прекращении нашей частичной мобилизации не получили, то никаких распоряжений делать не имели права. Частичная мобилизация против Австро-Венгрии решена была не одним Государем самостоятельно; для этого он созвал совещание в Красном Селе 12/25 июля. При таких условиях, помимо министра иностранных дел, Николай II очевидно не мог решиться отменить свое повеление.

В данном случае решение вопроса находилось в руках руководителей политики и тех закулисных сил, контроль которых был для меня недоступен»[74].

Можно также утверждать, что императрица Александра Федоровна и ряд царских министров не желали войны. Против возможной беды предостерегал и «друг семейства» Григорий Распутин, который находился в это время у себя на родине в селе Покровское в Сибири (после покушения на его жизнь Гусевой и нанесения ножевого ранения в живот), следующей телеграммой почти мистического содержания: «Милый друг! Еще раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет. Слез-то море и меры нет, а крови? Что скажу? Слов нет, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят, и верные, не зная, что ради гибели. Тяжко Божье наказанье, когда уж отымет путь, – начало конца.

Ты – царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Россия? Подумать, так все по-другому.

Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой. Погибель без конца, печаль. Григорий»[75].

Не правда ли, какое грозное предостережение патриотическим восторгам первых дней войны?! Какая поразительная картина предвидения ужасной участи России!

По поздним воспоминаниям Анны Вырубовой: «Когда началась война, император охладел к Распутину. Это охлаждение началось после телеграммы Распутина Их Величествам в ответ на депешу, посланную мною, по их поручению, старцу в Сибирь с просьбой молиться об успешном завершении войны. Телеграмма Распутина гласила: “Мир любой ценой, война будет гибелью России”.

Получив эту телеграмму, император вышел из себя и порвал ее. Императрица, несмотря ни на что, продолжала почитать старца и верить в него»[76].

Однако волна патриотизма захлестнула многих. Так, например, великий князь Николай Михайлович еще 15 (28) июля 1914 г. обратился к императору Николаю II со следующим письмом:

«Прости, если в тревожные минуты отрываю твое внимание. На сей раз ходатайствую о себе лично и прошу не выдавать меня до поры до времени. Дело в том, что если бы война с немцами всех сортов все-таки возгорелась, то я хотел бы очевидно принять активное участие, а не сидеть здесь сложа руки.

Ввиду того, что за 10 лет я окончательно отстал от фронта, то мог бы принести пользу только в качестве генерала, состоящего по особым поручениям.

Если будущие действующие армии были бы вверены Николаше, Ренненкамфу, Жилинскому и Иванову, то я бы просил меня назначить именно в Киевскую армию к Иванову. Тебе может быть покажется странным, что я заблаговременно заявляю о своем ходатайстве, но в тревожные дни, особенно перед войнами, всегда столько просьб, что пусть моя будет одной из первых. Твое принципиальное согласие для меня очень важно. <…> 12 [июля] я вернулся сюда, а вчера радовался от всей души бодрому и повышенному настроению всех слоев населения столицы. Это отрадное явление действует чарующе на тех, которым дороги интересы Родины, и давно я не видал Петербурга таким, как он был за эти два дня. <…>

Если все окончится благополучно и войны не будет, предполагаю поехать на 2 недели в Грушовку и Екатеринославскую губернию 22 или 23 июля, потом обратно сюда и в конце августа в Боржом.

Весь Твой Николай М[ихайлович]»[77].

Министр Императорского двора граф В.Б. Фредерикс (1838– 1927) позднее вспоминал обстановку, предшествующую началу мировой войны, и поведал об этом графине М.Э. Клейнмихель: «Когда граф Пурталес (германский посол в России. – В.Х.) пришел ко мне и со слезами на глазах умоляя меня еще раз попытаться убедить отменить приказ о мобилизации, я направился к императрице и объяснил ей всю серьезность этого непоправимого шага. “Вы правы, – сказала она, – надо во что бы то ни стало предотвратить это страшное несчастье. Впрочем, здесь вкралось некоторое недоразумение – мобилизация объявлена не против Германии, а против Австрии. Государь говорил мне об этом несколько раз, и Вильгельм либо плохо осведомлен, либо прикидывается таковым”. Мы пошли вместе к Государю, у него уже находился Сазонов. Я говорил с полным убеждением, искренно и сердечно, как мне диктовала моя глубокая симпатия к царю. Я умолял его не брать на себя эту огромную ответственность перед историей и перед всем человечеством. Государыня меня поддержала, говорила сначала по-французски, затем – по-английски… Государь задумался. Сазонов, повернувшись в мою сторону, сказал: “А я имею храбрость взять на себя ответственность за эту войну. Война эта неизбежна. Она сделает Россию еще сильнее и могущественнее. И вы, министр двора, которому подобает соблюдать интересы Государя, вы хотите, чтобы он подписал свой смертельный приговор, оттого, что Россия никогда не простит ему тех унижений, которые вы ему навязываете!” – Государь, до этой минуты колебавшийся, казалось, сразу предпринял какое-то решение и приказал, прекратив разговор с Сазоновым и мною, призвать к нему немедленно Сухомлинова и великого князя Николая Николаевича»[78].

Теперь нам всем хорошо известно, что Сазонов, Сухомлинов и великий князь Николай Николаевич убедили императора в невозможности отменить уже объявленную частичную мобилизацию по техническим причинам и, вообще, в нерациональности таких шагов. Однако все это вело к большой войне.

Обстоятельства объявления войны Германией России описал в своих воспоминаниях министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов: «Этот шаг, последний и бесповоротный, был совершен Германиею в субботу 1-го августа. В 7 часов вечера ко мне явился граф Пурталес и с первых же слов спросил меня, готово ли русское правительство дать благоприятный ответ на предъявленный им накануне ультиматум. Я ответил отрицательно и заметил, что, хотя общая мобилизация не могла быть отменена, Россия, тем не менее, была расположена по-прежнему продолжать переговоры для разрешения спора мирным путем.

Граф Пурталес был в большом волнении. Он повторил свой вопрос и подчеркнул те тяжелые последствия, которые повлечет за собою наш отказ считаться с германским требованием отмены мобилизации. Я повторил уже данный ему раньше ответ. Посол, вынув из кармана сложенный лист бумаги, дрожащим голосом повторил в третий раз тот же вопрос. Я сказал ему, что не могу дать ему другого ответа. Посол, с видимым усилием и глубоко взволнованный, сказал мне: “В таком случае мне поручено моим правительством передать Вам следующую ноту”. Дрожащая рука Пурталеса вручила мне ноту, содержащую объявление нам войны. В ней заключалось два варианта, попавшие, по недосмотру германского посольства, в один текст. Эта оплошность обратила на себя внимание лишь позже, так как содержание ноты было совершенно ясно»[79].

Военный министр генерал В.А. Сухомлинов следующим образом отразил эти события в воспоминаниях: «Следующий доклад мой должен был состояться в субботу 19 июля (1 августа); но мне передано было из Петергофа, что Государь примет военного министра с докладом 20 июля/2 августа, в Петербурге, после Высочайшего выхода, в Зимнем дворце.

В воскресенье выход состоялся. Император Николай II, после молебствия, обратился с прочувствованною речью к собравшимся представителям армии. Более четырех тысяч человек приветствовало царское слово с большим энтузиазмом. Когда после того я был принят с докладом, Его Величество очень ласково меня принял, поблагодарил за тот блестящий порядок, в котором прошли все распоряжения по мобилизации, и обнял меня даже.

При всем желании Государя нашего – войны избежать не удалось, – и так он решил сам стать во главе действующей армии, то ввиду предстоящего отъезда на фронт состоялось заседание Совета министров, под председательством самого Государя в Петергофе, на так называемой “Ферме”. – В сущности, это был небольшой павильон в парке, всего одна зала с небольшими пристройками примитивного фасона и незатейливой меблировкой.

Посреди зала находился стол настолько большого размера, что вокруг него могло поместиться до 20–25 человек. Вся мебель чуть ли не Екатерининских времен. На стенах висели старинные же гравюры, с изображениями охот, древних замков и портретами XVII столетия в напудренных париках, жабо, с отложными, широкими, кружевными воротниками…

На эту «Ферму» Государь пришел пешком, совершенно один и без оружия.

В настоящее время, на расстоянии девяти лет с того дня, когда решался вопрос большого исторического значения, а именно: станет ли Государь во главе действующей армии, – имеются уже данные, дающие возможность в этом разобраться. Я не могу винить Государя в том, что он не проявил силы воли и от своего решения, на основании которого я направлял все подготовительные работы к походу, отказался в совещании министров. – Перед престолом Всевышнего дает теперь ответ наш бедный царь. Лягание же поверженного льва – спорт, к которому у меня расположения никогда не было.

Но интересно выяснить, насколько я виноват в том, что настойчиво, энергично не пошел против всех остальных членов совещания и категорически не заявил, что Государь не должен менять своего решения выступить в поход вместе со своими войсками.

Обстановка заседания была такова, что правее Государя сидел председатель Совета министров Горемыкин, а левее Его Величества – военный министр.

После заявления Государя о том, что, предполагая стать во главе армии, выступающей в поход, он желал бы дать Совету министров некоторые полномочия для окончательного решения дел в его отсутствии, во избежание всяких проволочек и задержек с бюрократической точки зрения. Его Величество предложил Горемыкину высказать свое мнение.

Старик “премьер министр”, чуть ли не со слезами на глазах, просил Государя не покидать столицу ввиду политических условий, создавшихся в стране, и той опасности, которая угрожает государству, – отсутствие главы его из столицы, в критическое для России время. Речь эта была трогательна и, видимо, произвела на Государя большое впечатление.

К ней горячо присоединился министр земледелия и государственных имуществ Кривошеин, энергично высказавшийся за то, чтобы Государь оставался в центре всей административно-государственной машины; излагал свои доводы он с таким пафосом, что, видимо, его речь производила на Государя тоже сильное впечатление.

Затем министр юстиции Щегловитов, опытный профессор, в своих спокойных доводах, основанных на исторических данных, сославшись на Петра Великого и обстановку Прутского похода того времени, – увлек всех нас своим убежденным докладом о том, почему Государю необходимо оставаться у кормила правления.

После него решительно все остальные члены заседания высказались в том же смысле, и очередь дошла до меня.

Обращаясь в мою сторону, Его Величество сказал:

– Посмотрим, что на это скажет наш военный министр?

– Как военный министр, – доложил я на это, – скажу, конечно, что армия счастлива будет видеть верховного своего вождя в ее рядах, тем более, что я давно знаю это непреклонное желание и Его Величества; в этом смысле формируется штаб и составляется положение о полевом управлении. Но я, как член совета сейчас остаюсь в одиночестве, и такое единодушное мнение моих товарищей не дает мне нравственного права идти одному против всех.

– Значит и военный министр против меня, – заключил Государь и на отъезде в армию больше не настаивал»[80].

Первая мировая война для многих членов династии Романовых оказалась неожиданным и весьма неприятным сюрпризом. Об этом можно судить хотя бы тому факту, что вдовствующая императрица Мария Федоровна и старшая сестра императора Николая II великая княгиня Ксения Александровна находились в это время за границей.

Обратимся к сохранившимся личным документам Романовых, которые позволяют судить о многих нюансах начала великой драмы.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна 17 (30) июля 1914 г. в письме к своей дочери, великой княгини Ксении Александровны писала из «Marlborough house», где находилась в гостях у родной сестры:

«От души благодарю тебя, моя душка милая Ксения, за твое дорогое письмо из Vissebes. Но кто мог провидеть эти неожиданные пертурбации в этом коротком сроке. Кажется, что все с ума сошли, не верится, что все это так скоро могло случиться! Я совершенно <…> не могу спокойно сидеть здесь и уже послезавтра уезжаю, но как путешествие через Германию будет, не знаю. Может быть, остановят нас на дороге. Бедная т. Аликс не хотела меня пускать, но я просто не могу ждать здесь… Я не имею никаких известий от Ники, что совсем не понятно. Я ему в первый день телеграфировала [чтобы] узнать, нужно ли мне вернуться, на что он ответил: если тебе больше спокойнее будет здесь, то приезжай. Что это за ответ? И после этого ничего. Бедный Ники, конечно, его положение ужасно тяжелое… Но другие тоже ничего не пишут, как будто мне все равно, это возмутительно. <…> Все, что произошло, так ужасно и так страшно, что слов нет. Боже мой! Что нас еще ожидает и как это все кончится? <…> Положение ужасное, куда ни смотришь. <…> Больше не могу писать. Нежно тебя обнимаю, моя душка Ксения, да поможет нам Господь! <…>

Твоя измученная, но любящая тебя Мама.

Миша был сегодня. Я ему сказала, [что] лучше ему со мною вернуться теперь, но он отказался. Но видно, что он все чувствует, как мы, но не может!»[81]

Как видно из письма Марии Федоровны, поворот международных событий был неожиданный для нее. Перед возвращением в Россию она имела свидание со своим опальным младшим сыном великим князем Михаилом Александровичем, который в этот период находился с семьей в Англии (в связи с морганатическим браком) и ему было запрещено возвращение на родину.

В дневнике Марии Федоровны 17 (30) июля 1914 г. была сделана следующая запись: «В 12 часов пришел Миша. Мы немного прогулялись. Я умоляла его поехать домой вместе со мной именно сейчас – в такой серьезный момент. Для него это было бы теперь самым лучшим решением. Никакого результата, к сожалению, я не добилась! Позавтракали мы в саду. Затем отправились к леди Пейджет, где пили чай и осматривали ее прелестный сад. Там была также мадам Оберн. Погода стоит замечательная. Вечер провела в одиночестве»[82].

Великий князь Михаил Александрович оказался в данном случае в двойственной ситуации. Очевидно, что он стремился вернуться в Россию, но буквально накануне встречи со своей матерью вдовствующей императрицей Марией Федоровной им было отправлено письмо Николаю II, которое приведем полностью:

«16 июля 1914 г. – Knebword House Herts.

Дорогой Ники,

Хотя ты мне и не отвечаешь на мои письма относительно изменения моего положения, которое всецело зависит от тебя, я еще раз обращаюсь к тебе. Учрежденная по твоей воле опека, очевидно, должна была иметь в виду ограждение состояния моего от разорения. Никаких определенных действий, из которых можно было бы усмотреть угрозу имущественному благосостоянию моему, мною совершенно не было и, следовательно, опека имела в виду лишь возможность проявления в будущем расточительности или безмерных трат. Сопровождение опеки над имуществом опекой над личностью, не увеличивая нисколько обеспечения целости состояния, поставило меня в положение слабоумного или психически ненормального человека и создало совершенно невыносимые условия моего дальнейшего существования, отняв у меня возможность даже временного возвращения в Россию, как человека, которого постигла унизительная кара. Я вынужден избегать людей, которым неизвестна истинная причина постигшего меня бедствия, лишен возможности всякого участия в наблюдении за ведением моих дел, а в то же время остался до сих пор председателем разных обществ, ученых, просветительных и благотворительных.

Я глубоко убежден, дорогой Ники, что ты не мог желать поставить меня именно в такое тяжкое, унизительное положение и что учреждение опеки имело лишь единственную цель ограждения целости моего состояния, а если это так, то опека над личностью является прежде всего для сказанной цели совершенно излишнею, да и самая опека над имуществом могла бы быть заменена другими менее оскорбляющими мое человеческое достоинство мерами.

Пережив столько тяжелого и унижений за все последнее время, решаюсь еще раз обратиться к тебе и просить тебя или ограничиться наложением запрещения на все мое недвижимое имущество и капиталы с разрешением мне пользоваться лишь доходами с них или, если это было бы признано тобой не удовлетворяющим поставленной цели, заменить нынешнюю опеку попечительством в твоем лице или лица, которое тебе было бы угодно назначить, как, например, лично известного тебе Николая Павловича Лавриновского. Такое отвечающее вполне цели и назначению ныне действующей опеки попечительство по твоему повелению заменило опеку по расточительности в отношении лейб-гусарского полка графа Стенбок[а], и о такой же милости прошу теперь и я, хотя имущества своего до сих пор не расточал и не растрачивал.

Надеюсь на твое доброе сердце, что ты не назначишь лиц, мне неприятных и вредящих мне, где только возможно, так как это равнялось бы теперешнему тяжелому положению.

Обнимаю тебя

Сердечно любящий тебя Миша»[83].

Как видно из письма, великий князь Михаил Александрович был смертельно обижен на своего старшего брата, но, соблюдая рамки вежливости и смирения, просил о нисхождении. Пока на эту просьбу он еще не получил ответа, то считал себя не в праве возвратиться из изгнания на родину.

Возвращение членов Императорской фамилии в Россию проходило с целым рядом злоключений. Так, например, императрица Мария Федоровна 19 июля (1 августа) 1914 г. писала в своем дневнике: «Сегодня я провожу последний день с моей дорогой Аликс. Как это ужасно! Неизвестно, когда мы теперь снова сможем увидеться. Уж конечно, не в этом году, раз начинается война!.. В полном отчаянии я расстаюсь с моей любимой Аликс! Какое жестокое прощание в этот такой ужасно серьезный момент. Переезд прошел прекрасно! В 51/4 прибыли в г. Кале, где меня должна была встретить Ксения. Однако ее там не оказалось. Она встречала меня лишь в Бельгии. Она (Ксения) потеряла всех своих людей и весь свой багаж». На следующий день 20 июля (2 августа) еще одна запись в дневнике Марии Федоровны: «Во Франции нас повсюду встречали: “Vive la Russie!” (“Да здравствует Россия!” – франц.). Мобилизация шла полным ходом. В Германии ничего не было заметно до тех пор, пока мы не прибыли в предместье Берлина, где лица прохожих дышали ненавистью. Когда мы въехали в Берлин – отвратительное место, в поезде появился Свербеев и сообщил, что объявлена война, а также что мне не разрешено пересечь германскую границу. Он сам был как помешанный. Видно было, что он совершенно потерял голову и уже не был послом. Он сказал мне, что маленькая Ирина находится здесь с семьей Юсуповых и что все они арестованы. Слыхано ли что-либо подобное! Какие подлецы! Потом появился немецкий господин, чиновник, который заявил, что я должна вернуться назад и ехать домой через Англию, Голландию или Швейцарию или, может быть, я предпочла бы Данию. Я протестовала и спросила, что случилось. На это он ответил: “Россия объявила войну”. Я ответила, что это ложь, а также то, что мобилизация начата ими [германцами] тайно и проводится уже в течение четырех лет, в то время как Россия только теперь начала осуществлять эти действия [мобилизацию] и только теперь заявила об этом официально. “Но это, – сказала я, – еще не означает начала войны”. В конце концов, через 2 часа наконец-то выбрались из всей этой грязи и уже находились на пути в Вамдруп»[84].

В дневниковых записях императора Николая II нашла отражение эскалация событий, связанных с началом войны:

«19-го (1 августа по новому стилю. – В.Х.) июля. Суббота.

Утром были обычные доклады.

После завтрака вызвал Николашу и объявил ему о его назначении Верховным главнокомандующим впредь до моего приезда в армию. Поехал с Аликс в Дивеевскую обитель.

Погулял с детьми. В 6 1/2 ч. поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну… Вечером приехал англ. посол Buchanan с телеграммой от Georgie. Долго составлял с ним вместе ответ. Потом еще видел Николашу и Фредерикса…

20-го (2 августа) июля. Воскресенье.

Хороший день, в особенности в смысле подъема духа. В 11 час. поехал с Мари и Анастасией к обедне. Завтракали одни. В 2 1/4 ч. отправились на “Александрии” в Петербург и на карете прямо в Зимний дв[орец]. Подписал манифест об объявлении войны. Из Малахитовой прошли выходом в Николаевскую залу, посреди кот. был прочитан манифест и затем отслужен молебен. Вся зала пела “Спаси, Господи” и “Многая лета”.

Сказал несколько слов. При возвращении дамы бросились целовать руки и немного потрепали Аликс и меня. Затем мы вышли на балкон на Александровскую площадь и кланялись огромной массе народа. Около 6 час. вышли на набережную и прошли к катеру чрез большую толпу из офицеров и публики. Вернулись в Петергоф в 7 1/4 ч. Вечер провели спокойно»[85].

По свидетельству придворных, императрица Александра Федоровна, узнав о печальной вести начала войны, горько разрыдалась.

Позднее дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков в своих мемуарах с печалью писал: «Сбылось то, чему трудно было верить, но что мне в 1919 году выдавалось за факт: говорили, что в 1911 году в Риме состоялся масонский съезд, постановивший вовлечь европейские державы в войну с целью свержения тронов»[86].

Интересно отметить, что на подобные секретные данные и на вездесущую «руку масонов» в крахе трех европейских империй ссылался в своих воспоминаниях и германский император Вильгельм II, находясь в эмиграции уже после потери трона. Однако всем известна истина, что победителей не судят.

Роль масонов темна, и касаться этого мы сейчас не будем, тем более что подобному сюжету имеется много разного рода «посвящений». В России кроме масонов имелись более многочисленные и влиятельные силы, которые были заинтересованы в большой войне. Для них война являлась беспроигрышной лотереей. С одной стороны, на войне можно было нажить огромные капиталы и в случае победы получить новые рынки сбыта, подавить своих конкурентов на мировой арене. Существовала и другая сторона медали. Реальные силы оппозиции в России на надежду уступки власти со стороны самодержавного царского режима (в условиях мирного времени при успешном экономическом и социальном развитии страны) рассчитывать не могли. Уступки хотя бы части власти можно было добиться или вырвать лишь в трудных условиях военного времени и неудовольствия населения. Такие же надежды питали и революционеры, т.к. их ставка на восстание 120 млн. крестьян в борьбе за землю была основательно подорвана началом проведения аграрной реформы Столыпина.

Рвавшийся к государственному рулю новый класс, главным образом в лице крупной буржуазии, понять было можно. Россия управлялась вся, по меткому выражению императора Николая I, «30 000 столоначальников»[87], т.е. профессиональной бюрократией. Для того чтобы добиться влиятельного положения в государственном аппарате, чтобы стать директором департамента, сенатором или министром, нужно было пройти длинную лестницу служебной карьеры, и никакие миллионы не могли играть решающей роли и освободить от этой обязанности. Российская буржуазия считала себя обиженной таким положением. Она стремилась играть в России такую же доминирующую роль, которую имела крупная буржуазия в Европе. Таким образом, приближалось время открытой схватки с царем за перестройку российской государственности по меркам их личных и сословных интересов. Военная обстановка этому могла благоприятствовать.

Вскоре война стала общеевропейской, а через некоторое время и мировой, в которой участвовало 38 государств с населением в полтора миллиарда человек.

С началом Первой мировой войны император Николай II, судя по дневниковым записям, беспокоился за благополучие своих близких:

«22-го июля. Вторник.

Вчера Мама приехала в Копенгаген из Англии через Берлин. С 9 1/2 до часа непрерывно принимал. Первым приехал Алек (имеется в виду принц Александр Петрович Ольденбургский. – В.Х.), кот. с большими возвратился из Гамбурга затруднениями и едва доехал до границы. Германия объявила войну Франции и направляет главный натиск на нее.

У меня были доклады: Горемыкина, Сухомлинова и Сазонова. Кирилл был дежурным.

23-го июля. Среда.

Утром узнал добрую весть: Англия объявила войну Германии за то, что последняя напала на Францию и самым бесцеремонным образом нарушила нейтралитет Люксембурга и Бельгии.

Лучшим образом с внешней стороны для нас кампания не могла начаться. Принимал все утро и после завтрака до 4 час. Последним у меня был франц. посол Палеолог, приехавший официально объявить о разрыве между Францией и Германией…

24-го июля. Четверг.

Сегодня Австрия, наконец, объявила нам войну. Теперь положение совершенно определилось. С 11 1/2 на «Ферме» у меня происходило заседание Совета министров. Аликс утром ходила в город и вернулась с Викторией и Эллой. Кроме них завтракали: Костя и Мавра (имеются в виду великий князь Константин Константинович и его супруга великая княгиня Елизавета Маврикиевна. – В.Х.), только что вернувшиеся из Германии и тоже, как Алек, с трудом проехавшие через границу. …»[88]

Наконец, в дневнике Николая II от 27 июля 1914 г. была сделана следующая запись: «В 10 1/2 была обедня вследствие приезда дорогой Мама в 12.36 сюда в Петергоф. Встречало все семейство, министры и свита. Был выставлен дивный почетный караул от Гвардейского экипажа. Мама приехала с Ксенией, совершив 9-дневное путешествие из Англии на Берлин, откуда ее не пропустили к нашей границе, затем Копенгаген, через всю Швецию на Торнео и на СПб. Она совсем не устала и в таком же приподнятом настроении, как мы все. Завтракали и обедали в Коттедже. Погулял с дочерьми. В 6 ч. принял Николашу. Погода была отличная»[89].

Весть о войне в самые первые дни по всей Российской империи была встречена с большим подъемом патриотизма. Известный писатель М.М. Пришвин (1873–1954), который зимой 1916–1917 гг. стал секретарем товарища министра торговли и промышленности, в дневниковой записи от 27 июля 1914 года отметил:

«27 июля. Город. Рассказ кондуктора о событиях: депутат на белом коне с трехцветной лентой, а полиции не было, картина высшего состояния человека: пьяных нет, все закрыто, запасные чинно гуляют (не пьют)… Рыжий мужик спрашивает, а будет ли царь на войне? Водку заперли, и самоуправление возле казенки. Как в солнечном затмении наблюдают солнце, так и в пьянстве русский народ. “Водку заперли – это Государь молодец, дай Бог здоровья”.

Все это признаки конца: встреча со старообрядцем, разговор о лесных пожарах, и затмении, и забастовке – все это признаки конца, как у летописцев.

Признаки войны: лесные пожары, великая сушь, забастовки, аэропланы, девиц перестали замуж выдавать, Распутину (легенда в Петербурге) член отрезали, красная тучка, гроза. Лес и старообрядец. Радость освобождения от будней: кухня и трактир – дом и война.

Иногда читаешь газету, идешь по улице и вдруг спросишь себя: “Какое же теперь время года?” Лето забыто. Природа – все равно. Пустые, резонирующие квартиры наполнены странными звуками.

Нет: мир после этой войны, конечно, надолго оградит себя от войны, но возможность ее не устранит. А преобладание Англии, а броня культурного человека. Для уничтожения войны нужно, чтобы о ней решили живые трудящиеся массы, но когда это будет, как потонули голоса социалистов. Керенский очень ловко вышел из затруднения – умный человек. А что же другое и скажешь? И все-таки какая-то радость и бодрость, как хорошо на улицах, все черпают эту радость из источника единения. А чувство к народу (патриотизм сознательный) – тут много приятной лжи и, быть может, даже все обман.

Меньшиков уже все учел и разделил Австро-Венгрию; его слова: “Буря – явление, в котором выражается исключительная роскошь природы, раздается гром – и какая свежесть, сколько озона!” Он же об инородцах и евреях: “В куколке их души невидимо сформировалась как бы некая бабочка и готова вылететь совсем новым существом”.

Хожу везде, спрашиваю, кто, что знает, и думаю: в этих великих событиях судьба избрала таких маленьких свидетелей – все как дети, ничего не знают вперед, и многие чему-то как дети радуются…

Коля-депутат наткнулся на мысль и все думает, как бы совсем покончить с войной и разоружиться, думает, думает, думает и все ни к чему не приходит: ведь суд обеспечивается вооруженной силой, значит, нужно вооружение, все-таки нужно установить, что идея о “последней войне” бродит в голове многих. Много помех успеху мобилизации – быстрота, внезапность: испугались, но одумались и пошли. А шли, как все говорят в один голос, хорошо, совсем не то, что в Японскую войну»[90].

Через две недели произошло еще одно знаменательное событие в большом Императорском семействе. Это событие нашло отражение в дневнике императрицы Марии Федоровны:

«11/24 августа. Понедельник.

Ужасное возбуждение. Сегодня ожидаю моего Мишу. В 11 часов приняла Гадона. Благодарю Господа за эту блестящую кампанию, в которой участвовали кавалергарды и Конная гвардия. Получила милое письмо от Ольги. Миша пришел незадолго до завтрака. Наша встреча была очень эмоциональной! Затем мы с Ксенией посетили раненых офицеров в Благовещенском госпитале… Домой вернулись к чаю, на котором также присутствовал Ники с двумя младшими дочерьми. Таким образом, Ники и Миша впервые встретились здесь у меня. Эта встреча меня глубоко тронула. Миша расплакался, но вскоре они оба подавили в себе эмоции и больше ни о чем не вспоминали»[91].

Более лаконичная запись в дневнике императора Николая II от 11 августа 1914 г.:

«Отличный летний день. Погулял. Принял Григоровича, Горемыкина и Кривошеина. После прогулки в 4 ч. отправился с Мари и Анастасией на моторе на Елагин к Мама. Пил у нее чай с Ксенией. В это время вошел Миша, вернувшийся вчера ночью из Англии тоже чрез Норвегию и Швецию на Торнео. Радостно было встретиться! Вернулся в Ц[арское] С[ело] с ним. Он обедал у нас.

Вечером читал»[92].

Следует отметить, что «русский колосс», как называли Россию за рубежом, оказывал магическое воздействие и вселял радужные надежды на союзников по Антанте. На шахматной доске военного планирования огромные размеры и людские резервы Российской империи имели самый большой вес. Несмотря на ее неудачи в Русско-японской войне, мысль о «русском паровом катке» утешала и ободряла Францию и Англию. Численность и потенциал российской армии внушали уважение: 1 423 000 человек в мирное время, еще 3 115 000 при мобилизации составляли вместе с 2 000 000 территориальных войск и рекрутов 6 500 000 человек.

Русская армия представлялась гигантской массой, пребывающей как бы в летаргическом сне, но, пробужденная и пришедшая в движение, она неудержимо покатится вперед, волна за волной, невзирая на потери, заполняя ряды павших воинов все новыми бойцами. Усилия, предпринятые после войны с Японией, для устранения некомпетентности и коррупции в армии привели, как многие предполагали, к некоторому улучшению положения. «Каждый французский политик находился под огромным впечатлением от растущей силы России, ее огромных ресурсов потенциальной мощи и богатства», – писал сэр Эдуард Грей еще в апреле 1914 года в Париже, где он вел переговоры по вопросу заключения морского соглашения с русскими. Он и сам придерживался тех же взглядов. «Русские ресурсы настолько велики, – сказал он как-то президенту Пуанкаре, – что в конечном итоге Германия будет истощена даже без нашей помощи России»[93].

Однако в этих далеко идущих планах Антанты был элемент некоторого авантюризма. Проблема состояла в том, чтобы заставить русских начать наступление на Германию (как бы с тыла) одновременно с началом военных действий французов и англичан на своем фронте, т.е. как можно ближе к 15-му дню мобилизации. Необходимо было учитывать, что во время мобилизации русского солдата на театр боевых действий надо было перебросить в среднем за тысячу километров, что в четыре раза больше, чем в среднем для германского солдата. В тоже время на тот момент в России на каждый квадратный километр приходилось железных дорог в 10 раз меньше, чем в Германии. К тому же отправка русской армии для участия в сражениях на вражеской территории, учитывая в особенности неудобства, связанные с разными системами колеи железных дорог, являлась весьма рискованным и сложным предприятием. Союзникам по Антанте было известно, но и не только им, что Россия физически не в состоянии закончить мобилизацию и концентрацию своих войск к этому условленному сроку, но для них было важно, чтобы русские начали наступление теми силами, которые окажутся у них в готовности. Франция и Англия были полны решимости принудить Германию вести войну на два фронта с самого начала, стремясь сократить численное превосходство немцев по отношению к своим армиям.

В начале Первой мировой войны Российская империя, выручая от разгрома французов и английский экспедиционный корпус, предприняла спешное (во многом неподготовленное) наступление в Восточную Пруссию и стала угрожать Берлину.

В августе 1914 г. Франция находилась в таком опасном положении, что французское правительство со всеми высшими учреждениями вынуждено было перебраться из Парижа в Бордо.

В дневнике императора Николая II появляются подобные записи, как например, 15 августа 1914 г.: «Вернулись в Царское С[ело] к 7 час. Читал. После обеда рассматривали по карте места боев 13-го и 14-го августа на Австрийском и Германском фронтах»[94].

На фронте первые победы русской армии чередовались с сокрушительными поражениями. Немцы вынуждены были перекинуть из Франции два корпуса своих войск для отражения русского наступления. Им удалось не только остановить наступление, но и нанести сокрушительные удары по 1-й и 2-й русским армиям, которые понесли весьма большие потери. Военная удача отвернулась от русских войск, и они подверглись тяжким испытаниям. В частности, в рукописных воспоминаниях казачьего начальника В.А. Замбржицкого отмечались за этот период кровопролитные бои 1-й кавалерийской дивизии В.И. Гурко: «Да, подошли к нам минуты испытаний… Это было тогда, когда немцы только что разгромили Самсонова под Сольдау, а затем обрушились на зарвавшуюся вперед армию Ренненкампфа, грозя отрезать ее с тыла. Наша дивизия прикрывала его левый фланг, и нам пришлось выдержать всю силу удара обходных корпусов, предназначавшихся Ренненкампфу, и не будь Гурко, прямо скажу, несдобровать бы всей первой нашей армии… А положение было не то что скверное – отчаянное прямо, и я не представляю себе, как мы оттуда живыми ушли! Как сейчас помню бой у села Петрашка. Навалились на нас 3 немецкие пехотные дивизии и конница, да еще с тяжелой артиллерией. А у нас что? Легкие конные пушечки, так разве ими отобьешься? … А местность то лесистая по краям, все перелески да перелески, того и гляди обойдут немцы. Да по середке открытое поле, и за пригорочком лежат наши казаки, а где разбросались уланы и казаки. Гвоздят немцы по бугру, и все “чемоданы”, все “чемоданы”, так и чешут, так и сносят, так и мнут. Невмоготу терпеть, нет никакой мочи, ну просто не выдерживает сердце. Пригнулись мы, в землю вросли, про себя молитву “Живый в помощи Всевышнего” читаем. Тянет сползти с проклятого бугра, уйти куда-нибудь и бежать, бежать без оглядки назад из этого сплошного ада. А не смеем! Мы-то лежим, а он, Гурко, т.е. стоит во весь рост на этом бугру и хоть бы что! Точно не по нему-то бьют, точно не вокруг него столбом рвутся и воют снаряды, точно не смерть витает, не убитые и раненые валяются и корчатся, а сладкая музыка играет и ангелы песни поют. Стоит это он себе по своей привычке стеком по носку сапога хлоп-хлоп, и нет-нет парой слов перекинется с адъютантом своим Арнгольдом. Далеко видать алые генеральские лампасы… Штаб весь ушел давно, Гурко его назад отослал, а сам с Арнгольдом остался. И пока стоит он здесь, на бугре, не смеем и мы уйти… А там, из-за перелесков, вдруг выносится конная немецкая бригада из двух полков и летит на нас в атаку. Ну, пропали, думаем! Только вижу, махнул рукой Гурко нашему резерву – трем сотням. Те вмиг на коня и марш-марш, на немца колонной поскакали… Господи ты Боже мой, что тут было! … А Гурко стоит все с той же легкой усмешкой, застывший в спокойной, бесстрастной позе. Затаив дыхание, глядим и мы туда, где сейчас решается судьба. Что-то будет? Вдруг видим, немецкая бригада дрогнула, замедляет ход, идет все тише, тише и, сразу повернув, шарахнулась в сторону, уходит от наших казаков… Не приняла боя… Что тут было. Мы как лежали, так всею цепью сразу поднялись и с криками “ура” бросились на немцев. Гусары, уланы, драгуны, казаки – все один перед другим старались отличиться на глазах любимого начальника. Шли в атаку и пешие, и конные, не обращая никакого внимания на огонь… В этот день мы потеряли половину личного и конного состава, но удержали за собой позиции… Армия Ренненкампфа была спасена»[95]. Так, например, вдовствующая императрица Мария Федоровна 19 августа 1914 г. записала в дневнике: «Жуткие сообщения с фронта – потерпели страшное поражение в Восточной Пруссии. Три генерала погибли. Среди них мой дорогой Самсонов! Какой ужас! Приняла Ильина, Мейендорфа и Куломзина. Я нахожусь в совершенном отчаянии!»[96]

События на фронте менялись как в калейдоскопе с поразительной быстротой. Спустя всего несколько дней в дневнике императора Николая II от 21 августа 1914 г. появляются такие строки: «Днем получил радостнейшую весть о взятии Львова и Галича! Слава Богу! <…> Невероятно счастлив этой победе и радуюсь торжеству нашей дорогой армии!»[97]

Ценой большой крови русских солдат союзники России по Антанте были спасены от разгрома. Забегая вперед, отметим, что позднее в качестве компенсации Англия подписала с царским правительством тайный международный договор, по которому Черноморские проливы после окончания войны должны были отойти Российской империи. Англичане были заинтересованы в русских армиях по отстаиванию своих позиций на Ближнем Востоке и в Египте от покушений Османской империи. Это был своеобразный приз русских за участие в мировой войне, хотя англичане, возможно, никогда не собиралась выполнять свои обязательства по договору, что в дальнейшем подтвердилось их занятой позицией в дни Февральской революции.

Многие великие князья оказались в действующей армии. Их супруги и обе императрицы занимались организацией госпиталей, санитарных поездов и помощью фронту. Так, например, великая княгиня Ксения Александровна сообщала об этом в своем письме на фронт от 14 (27) сентября 1914 г. великому князю Николаю Михайловичу: «Спасибо, милый Бимбо, за фотографии. Вижу, что и на войне костюм все тот же: та же рубашка и та же трубка неизменно в зубах!

Ты жалуешься, что никто не пишет, и я вполне сочувствую, что это несносно, но я не писала до сих пор оттого, что писать в настоящее время весьма трудно (хотя и есть о чем!) и как-то тяжело. Кроме того, у меня мало времени, я только по утрам здесь, а сейчас же после завтрака еду в город, где остаюсь до 61/2 ч. и возвращаюсь довольно рамольной. У нас в доме весь день работают, шьют на раненых и работа кипит. Приходят разные совсем незнакомые дамы и женщины и сидят с 10 ч. до 7 ч. Мы уже отправили множество вещей в разные места, но большей частью все идет на наш санитарный поезд.

Он уже три раза привозил раненых из разных мест. Последние из Варшавы раненые в боях 26–27 августа.

[Великий князь] Георгий [Михайлович] открыл лазарет у тебя в доме, на 24 кровати. Пока только 15 человек, все егеря.

Я бываю там почти каждый день. Что за чудный народ: тихий, трогательный, полный веры в Бога и правоту нашего дела. Мне становится легче в их присутствии и от их рассказов! Но Боже мой! Что это за кошмар, вечный, сплошной кошмар, в котором встаешь и ложишься и от которого никуда не уйдешь.

Здесь гораздо хуже, чем там. Я так завидую Ольге и не знаю, что бы дала, чтобы быть на ее месте и при деле.

Я видела множество раненых, и все они делают самое отрадное впечатление и чувствуешь, что с таким народом нельзя не победить! Только увы! Что это нам будет стоить, какие страшные потери еще впереди! …

Мама была очень простужена и все еще кашляет, но все же ей лучше. Мы все еще живем в Елагине; тут хорошо, а главное – совсем новое место, обстановка, что приятно в настоящее время. Миша, кажется, доволен своим назначением, но не знает еще, когда едет. Вот уже 3 раза, что сообщали выехать (на Кавказ), но его все задерживают здесь. – Надеюсь, справится со своей ордой и что все будет благополучно. Он ведь почти 3 года был вне строя…

Но теперь пора кончать письмо. Напишу опять, когда-нибудь. Прости за бессодержательность этого письма!

Я тоскую, и на душе весьма тяжело! Всей душой ненавижу эту войну.

За чем, за что?! Да еще с такими скотами. – Это не война, а какая-то бойня бессмысленная и жестокая.

Помоги нам Бог! – Обнимаю тебя. – Если что нужно, напиши.

Твоя сестрица Ксения.

Поклоны Никите и Сереже Д.»[98]

Первые победы русских армий чередовались с провальными поражениями, но оптимизма в успехе окончания войны в пользу России это ни у кого не убавило.

В качестве примера сошлемся на интересное восприятие обстановки в то время бароном Н.Е. Врангелем (отца вождя Белого движения барона П.Н. Врангеля), который в начале войны оказался во Франции и только что окольными путями вернулся в столицу: «В Петербурге меня прежде всего поразило изобилие гражданского мужского населения. У нас уже были призваны миллионы, а мужчин в городе было столько же, как в мирное время, тогда как в Париже все, что могло, было уже под ружьем. Россия, очевидно, израсходовала лишь малую часть своей наличности, имела неограниченный запас, во Франции запасов уже не было. Одна она неминуемо скоро была бы раздавлена.

И настроение было иное. Во Франции чувствовалась тревога, в Англии сосредоточенное напряжение – у нас в исходе войны никто не сомневался. Россия, верили, должна победить.

Недавнее прошлое теперь казалось забытым. Между Царем и народом розни, казалось, больше не было. К великому князю Николаю Николаевичу, популярностью до этого времени не пользовавшемуся, стали относиться с доверием и даже с любовью… На театре войны солдаты и офицеры дрались как львы, единение между ними было полное»[99].

20 сентября 1914 г. император Николай II отправился в поездку на фронт, о чем сделал запись в дневнике: «Недолго погулял. Принял офицера, унт.-оф. и рядового 41 пех. Селенгинского полка, кот. взяли в бою и привезли мне знамя 2-го Тирольского полка. В 12.30 поехали к молебну. Миша завтракал. В 2.30 простился в поезде со своими дорогими и поехал в действующую армию. Давнишнее мое желание отправиться туда поближе – осуществилось, хотя грустно было покидать свою родную семью! Принял доклад Фредерикса…»[100]

Первое посещение Ставки Верховного главнокомандующего в Барановичах 21–22 сентября 1914 г. императором Николаем II широко освещала периодическая печать: «В воскресенье 21 сентября, около 6 час. вечера, в Ставку Верховного главнокомандующего прибыл Его Императорское Величество Император Николай Александрович.

К 6-ти часам все офицеры Штаба Верховного главнокомандующего, среди которых находились Их Императорские Высочества, великие князья Петр Николаевич и Кирилл Владимирович, собрались в церкви Ставки. У входа стал протопресвитер военного и морского духовенства о. Шавельский.

Ровно в 6 часов послышался шум приближающихся автомобилей; на колокольной вышке начался трезвон. Еще через минуту в храм среди торжественной тишины вошел Государь император в сопровождении Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, министров двора и военного, начальника Штаба Верховного главнокомандующего, генерала Янушкевича и лиц свиты.

Протопресвитер отец Шавельский встретил Государя императора словом, в котором указал, что Бог дарует русским войскам победы в награду за усердные молитвы царя и народа.

Приложившись к кресту, Его Императорское Величество изволил стать у правого клироса. Началось молебствие.

Нельзя не отметить происшедший во время богослужения случай, который произвел сильное впечатление на присутствовавших.

Церковь освещается электричеством. В самом начале молебна, очевидно, где-то что-то испортилось: электричество потухло, церковь погрузилась в полумрак. Послали на электрическую станцию узнать, в чем дело. Молебствие продолжалось.

Вдруг в тот момент, когда диакон провозгласил: “И покори под нозе его всякого врага и супостата” – церковь снова ярко засияла – электричество загорелось.

После богослужения Его Императорское Величество и Их Императорские Высочества приложились к чудотворной иконе явления Божьей Матери преподобному Сергию Радонежскому и отбыли в автомобилях в императорский поезд, куда к царскому столу был приглашен и высший генералитет Штаба Верховного главнокомандующего.

На следующий день, 22 сентября, в Ставку был вызван генерал Рузский.

Желающих встретить героя нынешней войны собралось на перекрестке двух шоссе, неподалеку от великокняжеского поезда, довольно много…

Со стороны царского поезда подошел Верховный главнокомандующий в сопровождении товарища министра внутренних дел ген. Джунковского и дворцового коменданта ген. Воейкова. Почти в ту же минуту вдали на шоссе показался быстро мчавшийся автомобиль.

Из автомобиля вышли сперва два полковника генерального штаба, за ними – генерал, худощавый, выше среднего роста, с большими серо-седыми нависшими усами. Это был герой взятия Львова, генерал Рузский.

Не успел он поздороваться с присутствующими, как Верховный главнокомандующий подхватил его под руку и, сказав:

– Идите! Идите скорее. “Там” ждут! – повел генерала Рузского к императорскому поезду, где к этому времени был сервирован в вагоне-салоне завтрак. К Высочайшему столу, кроме ген. Рузского, были приглашены высшие чины Штаба Верховного главнокомандующего.

За завтраком состоялось Высочайшее пожалование ген. Рузского званием генерал-адъютанта Его Императорского Величества»[101].

Эти события нашли краткое отражение в дневниковых записях императора, которые можно сопоставить с сообщениями прессы:

«21-го сентября. Воскресенье.

Долго не мог заснуть, т.к. на станциях при остановках бывали резкие толчки. Проснулся серым утром, по временам налетали шквалы с дождем. Зато был обрадован вестью, что натиском наших войск германцы отброшены за границу от Сувалок и Августова. В 5 1/2 прибыл в Барановичи. Николаша вошел в поезд, кот[орый] передвинулся к Ставке Верховного главнокомандующего в сосновом лесу. В церкви железнодорож[ной] бригады был отслужен молебен. В 7 1/2 у меня обедали: Николаша, Петр и Кирилл и несколько главных генералов штаба Верх[овного] глав[нокомандующего]. После обеда пошел в вагон Николаши и выслушал подробный доклад ген. Янушкевича о настоящем положении дел и о новых предположениях. Вернулся к себе в 10 1/2 и пил чай с некоторыми лицами свиты.

22-го сентября. Понедельник.

День простоял солнечный. В 10 час. в домике у поезда Николаши генерал-квартирмейстер Данилов докладывал о всем происходившем вчера на обоих фронтах. Погулял в лесу и заходил в землянки казачьих застав против аэропланов. В 11 1/2 принял ген. Рузского, назначил его генерал-адъютантом.

Он завтракал вместе с другими генералами. Снимался группой со всем штабом Николаши. Сделал хорошую прогулку с Дрентельн[ом] по расположению жел. дор. бригады. Писал Аликс. После чая читал бумаги. Вечером поиграл с Др[ентельном] в домино.

23-го сентября. Вторник.

С утра шел дождь. В 10 час. в домике был доклад. Читал до завтрака. В 2 1/2 принял ген. Лагиш[а] и англ. генерала Williams. Сделал хорошую прогулку с Д[рентельном] под дождем. Пожаловал Николаше орд. Св. Георгия 3 ст., а Янушкевичу и Данилову 4 ст. Фредерикс себя чувствовал нехорошо и по совету врачей уехал вечером в Петроград. Поиграл с Д[рентельном] в кости.

24-го сентября. Среда.

В 12 1/2 ночи выехал из Ставки и в 9 час. утра прибыл в Ровно. С большою радостью встретил Ольгу и Сандро на станции. Поехал с ними в лазарет, в кот. Ольга ухаживает с начала войны в качестве сестры милосердия, а затем в местный лазарет, где обошел более тяжело раненых. Все нашел в порядке и чистоте. Завтракал с Ольгой, Сандро и Дмитрием у себя и в час с 1/4 уехал в Брест-Литовск. Прибыл сюда в 6 час. Николаша, ген.-адъют. Иванов и прочие начальники ожидали на вокзале. Поговорил с Ивановым и дал ему Георгия 2-й степ. Обедал с Николашей и старшими местными начальниками. Вечером выслушал обычную сводку за вчерашний день, лег пораньше.

25-го сентября. Четверг.

В час ночи поезд тронулся на Белосток, куда прибыл рано утром. В 6 1/2 выехал с Сухомлиновым в военном моторе в Осовец; приехал в крепость в 8 час. совершенно неожиданно. Какое-то особое чувство овладело мною при виде разрушения, произведенного бомбардировкой германцами различных зданий и массы воронок в земле. Но крепость сама нисколько не пострадала. Зашел в церковь, пока комендант ген. Шульман собирал часть свободного гарнизона на площадке рядом. Большая часть войск работала на передовых позициях. Поблагодарил их за боевую службу и очень довольный виденным выехал тою же дорогой в Белосток. Утро было холодное, но солнечное. Встретил огромный обоз 11-й Сибирской стрелковой дивизии, шедший вперед к границе. В 11 ч. поехал в Вильну. По всему пути встречал воинские поезда. Приехал в Вильну в 3 часа; большая встреча на вокзале и по улицам стояли войска шпалерами – запасные батальоны, ополчения и к моей радости спешенные эскадроны 2-й гв. кав. див. и конных батарей. Заехал в собор и в военный госпиталь. Оттуда в здание жен. гимн., где был устроен лазарет Красного Креста. В обоих заведениях обошел всех раненых офицеров и нижних чинов. Заехал поклониться иконе Остробрамской Божьей Матери. На вокзале представилось Виленское военное училище. Уехал очень довольный виденным и приемом населением, вместо 6 ч. – в 8 1/2 час. Лег спать пораньше»[102].

Вскоре на фронт отправился и великий князь Михаил Александрович, который перед своим отъездом посетил вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Она с тревогой 23 сентября записала в своем дневнике: «К чаю был Миша. Потом мы прощались, и я благословила его. Очень горестное прощание! Да будет Десница Господня простерта над ним!»[103]

Через четыре дня пришло известие о смертельном ранении на фронте князя крови императорской Олега Константиновича (1892–1914), сына великого князя Константина Константиновича.

2 августа 1914 г. Турция заключила с Германией союзный договор, по которому она обязывалась выступить на стороне Берлина. На покрытие военных расходов германская сторона предоставила Стамбулу заем в 100 миллиардов франков. Император Вильгельм II заверял султанское правительство, что он стремится к сохранению территориальной целости Турции и не возражает против ее притязаний прежде всего к России.

Турция намеревалась захватить у России (в случае победы держав Центрального блока) весь Кавказ и Крымский полуостров. Некоторые влиятельные в стране пантюркисты мечтали о гораздо большем – «о долинах Волги и Камы» с татарским населением[104].

Российская империя тоже имела давние территориальные притязания к Турции. Прежде всего в высших светских кругах со времен Екатерины II давно обсуждали вопрос об оказании помощи порабощенным христианам Османской империи, возврате и восстановлении святынь православия в лице Константинополя (Стамбула), а также возможности «приобретения» Черноморских проливов, что решило бы проблему беспрепятственного выхода русских кораблей из Черного моря в Средиземноморье.

27 сентября 1914 г. Турция закрыла свои проливы для торговых кораблей стран Антанты. Без официального объявления военных действий 16 октября объединенная турецко-германская эскадра под командованием немецкого адмирала В. Сушона бомбардировала Одессу и другие черноморские порты России. Была потоплена русская канонерская лодка «Донец». В ответ на враждебные действия 2 ноября 1914 г. войну Турции объявила Россия, 5 ноября – Англия, на следующий день – Франция. В свою очередь Турция объявила «джихад» (священную войну) странам Антанты, включая Россию.

Турецкий султан-калиф Решад Мехмед V (1844–1918) был провозглашен Верховным главнокомандующим. Однако фактическое руководство турецкой армией было сосредоточено в руках панисламиста военного министра Энвер-паши (1881–1922) и начальника штаба главного командования немецкого генерала Фридриха Бронзарта фон Шеллендорфа в 1914–1918 гг., а также военного адъютанта султана генерал-фельдмаршала барона К. фон дер Гольца (1843–1916).

Следует заметить, что с началом войны Персия заявила о своем строгом нейтралитете, к которому Российская империя и Великобритания отнеслись с должным уважением.

Фронтовые управления во время Первой мировой войны в русской армии были созданы для руководства боевыми действиями на важнейших стратегических направлениях.

На Кавказском театре военных действий, последовательно сменяя друг друга, командовали: генерал от кавалерии, граф И.И. Воронцов-Дашков (30 августа 1914 – 23 августа 1915), генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич (23 августа 1915 – 2 марта 1917), генерал от инфантерии Н.Н. Юденич (3 марта – 3 апреля 1917).

1 ноября 1914 г. на базе Кавказского военного округа весьма спешно начала развертываться Кавказская армия. Ее командующим был назначен генерал-адъютант, граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, начальником штаба – генерал-лейтенант Николай Николаевич Юденич. Армия занимала полосу фронта от Черного моря до озера Урия протяженностью 720 километров.

15 ноября 1914 г. разведывательные отряды 1-го Кавказского армейского корпуса, с ходу заняв пограничные горные рубежи, спешно начали выдвижение на Эрзурум. На следующий день границу перешли главные силы корпуса. Спустя два дня контратакованные частями 9-го и 11-го турецких корпусов, они, опасаясь обхода своего правого фланга, по приказу командующего армией отошли к границе. Лишь углубившийся на 20–30 км Эрзурумский отряд, сформированный из подходивших подразделений 4-го Кавказского армейского корпуса, ночной атакой сумел занять высоты в районе Алашкерт. С приходом в конце ноября суровой зимы с многочисленными снегопадами боевые действия практически прекратились[105].

3 декабря в командование 3-й турецкой армией вступил сам военный министр Энвер-паша. Это означало, что впереди предстояли ожесточенные бои. В Стамбуле и Берлине, вероятно, рассчитывали, что Россия не сможет бросить на Кавказский фронт сколько-нибудь значительные подкрепления.

Сарыкамыш – опорный пункт на дороге в Эрзерум и штаб-квартира в Карсском уезде Карсской области, у восточной подошвы Саганлугского хребта (на территории современной Турции). Именно здесь в конце 1914 – начале 1915 г. развернулись упорные сражения.

Русские войска отбили атаки турок, а 16 (29) декабря отбросили их и перешли в контрнаступление. 20 декабря (2 января) русские войска заняли Бардус, а 22 декабря (4 января) окружили и взяли в плен весь 9-й турецкий корпус. Остатки 10-го корпуса, воспользовавшись некоторыми промахами русских, отступили на исходные позиции. Так Кавказская армия перенесла военные действия на территорию Турции.

Именно в этот тревожный период Кавказский театр военных действий посетил император Николай II.

Известно, что императорский поезд во время войны преодолел с Николаем II около ста тысяч верст. Он неожиданно появлялся в самых отдаленных уголках фронта. Так, например, с 20 ноября по 12 декабря 1914 г. состоялась поездка царя по южным губерниям России и Кавказу. Он, в частности, посетил цитадель Карса и район Сарыкамыша, где лично участвовал в награждении боевыми Георгиевскими крестами отличившихся воинов. По свидетельству последнего дворцового коменданта, генерал-майора В.Н. Воейкова: «Один из солдат, получивший крест, проявил пример высокой честности: он обратился к Государю со словами: “Я, Ваше Императорское Величество, в бою не участвовал”. Государь был страшно удивлен и громко ответил: “Молодец… Наверное, скоро заслужишь крест. Хорошо, что по совести заявил мне”. Крест был солдату оставлен»[106]. Вскоре он оправдал доверие императора в ближайшем же сражении.

Император Николай II не представлял себе жизни без армии. Он любил и часто присутствовал на парадах и военных смотрах, что поднимало боевой дух полков. «Кончился смотр… Сколько разговоров среди “молодых” солдат про впечатления этого незабываемого для них дня! Сколько писем разносилось по глухим деревушкам – к старикам родителям, к женам с описанием царского смотра; про царя, царицу, наследника-цесаревича и великих княжон, которых удостоился видеть и слышать их сын или супруг…»[107]

Уважение к ратной службе солдата осталось у императора Николая II на всю жизнь. Возможно, этим можно объяснить, что при восшествии на престол он отказался от очередного воинского звания и распорядился снять со своих парадных портретов услужливо нарисованные художниками генеральские погоны, оставшись в своем прежнем чине полковника. Конечно, это не означало, что Николай II не мечтал о славе. Его поступок был искренним, но оказался опрометчивым. Милое, казалось бы, желание остаться после смерти отца в своем прежнем чине полковника противоречило основному закону Российской империи, называющему царя главой армии, чему соответствовал чин генерала. Курьезность положения все отчетливее проявилась позднее, на высоте положения и бегущих лет, когда полковнику пошел уже пятый десяток, и все товарищи его по службе давно были произведены в генералы. Император Николай II же по убеждению не мог позволить себе получить генеральский чин русской армии, хотя во время Первой мировой войны в 1915 г. англичане удостоили его фельдмаршальским жезлом своих вооруженных сил.

Однако обратимся к дневнику императора, в котором нашли отражение события, связанные с его поездкой в конце 1914 г. на Кавказ:

«25-го ноября. Вторник.

Проснулся чудным светлым утром. Проезжали новыми для меня местами мимо хребта вдали, дивно освещенного теплым солнцем. Выходил на некоторых станциях и гулял. Во время завтрака увидели Каспийское море у Петровска. В Дербенте и Баладжарах были большие встречи и настоящие кавказские лица. На второй ст. было все начальство из Баку и почет[ный] караул от Каспийской флотской роты…

26-го ноября. Среда.

Встал чудным солнечным утром. Оба хребта гор видны были отчетливо справа и слева. Утром вошел в поезд ген. Мышлаевский, кот. я принял. В 11 час. прибыл в Тифлис. Граф Вор[онцов] был нездоров, и потому графиня встретила на станции с придворными дамами. Почетный караул от Тифлисского воен. уч. и начальство. Поехал с Бенкенд[орфом] в моторе; в одной черкеске было тепло. Народа на улицах была масса. Конвой Наместника сопровождал впереди и сзади. Посетил древний Сионский собор, Ванский армянский собор и Суннитскую и Шиитскую мечети. Там пришлось подыматься и спускаться по крутым узким извилистым улицам старого живописного Тифлиса. Порядок большой. Приехал во дворец после часа. Побывал у графа и позавтракал с графиней, Бенкендорфом, Воейковым, Дмитрием и Павлом Шереметевым. Днем посетил три лазарета с ранеными: армянского благотворительного общ., купеческого общ. и судебного ведомства. Вернулся во дворец около 6 час.

Писал телеграммы. Обедал в том же составе. Около 10 час. вошли с улицы грузины с инструментами и проплясали несколько танцев; один из них принес корзину фрукт.

27-го ноября. Четверг.

Праздник Нижегородского полка провел в Тифлисе, а полк проводит его в Польше! В 10 час. начался большой прием военных, гражданских чинов, дворянства, городской думы, купечества и депутации крестьян Тифлисской губ. Погулял в красивом саду 1/4 часа. Принял двух раненых офицеров – нижегородцев и подп. кн. Туманова 4-го стр. И[мператорской] Ф[амилии] полка. После завтрака посетил больницу Арамянца – 180 раненых и лазарет в зданиях не открытой губ. тюрьмы – свыше 600 раненых. Вернулся после 6 час., и пил чай, и сидел с Воронцовыми. После обеда воспитанники гимназий прошли с фонарями и пропели гимн перед окнами дворца. Вечером читал бумаги…

30-го ноября. Воскресенье.

В 9.40 прибыл в Карс. Морозу было 4°, тихо, но, к сожалению, туман. На станции начальство и отличный поч. кар. 1-я рота нового 10-го Кавказского стрелкового полка. На улицах шпал[ерами] 3-я Кавк. стр. бригада, Карская креп. арт. и запасные батальоны. Был у обедни в креп. соборе; служил добрый экзарх. Завтракал в поезде. Затем выехал с Бенкендорфом осматривать крепость.

Посетил военный лазарет – немного раненых. Поехал на форты: Бучкиев, Рыдзовский и новый Южный, на противоположной стороне. Очень основательно и много сделано за время; но туман совершенно не давал возможности ориентироваться и видеть окружающую местность. Возвратился в поезд с наступлением сумерек…

1-го декабря. Понедельник.

Самый знаменательный для меня день из всей поездки по Кавказу. В 9 час. прибыл в Сарыкамыш. Радость большая увидеть мою роту Кабардинского полка в поч. кар. Сел в мотор с Бенкендорфом, Воейковым и Саблиным (деж.) и поехал в церковь, а затем через два перевала на границу в с. Меджингерт. Тут были построены наиболее отличившиеся ниж. чины всей армии в числе 1200 чел. Обходил их, разговаривал и раздавал им Георгиевские кресты и медали. Самое сильное впечатление своим боевым видом произвели пластуны! Совсем старые рисунки кавказской войны Хоршельта. Вернулся в Сарыкамыш в 4 ч. и посетил три лазарета. Простился с ген. Мышлаевским, нач. штаба ген. Юденичем, другими лицами и с моей чудной Кабардинской ротой, в которой роздал 10 Георг. крестов; и в 4 1/2 часа уехал обратно на Карс. Поезд шел плавно и тихо. …»[108]

Любопытно отметить, что в дневнике великого князя Андрея Владимировича, который приходился царю кузеном (служил при штабе генерала Рузского) и в силу своего положения был в курсе многочисленных слухов высшего света, имеется запись от 17 января 1915 г., где отмечаются обстоятельства упомянутой нами поездки императора на Кавказ:

«В 11 часов утра я поехал в замок отдать визит кн. Енгалычеву. Мы снова разговорились. “Я сегодня получил шифрованную телеграмму из Ставки, – говорит мне кн. Енгалычев, – и вопрос о польских легионах решен в том духе, как я Вам вчера говорил. Ну, слава Богу, с этим теперь покончили…

А вот на Кавказе – дела творятся. Прямо чудеса что такое. Бедный гр. Воронцов так рамолен, что перед приездом Государя ему впрыснули камфору, и он мог три минуты говорить с Государем. После чего впал снова в полный рамолисмент. Он и доклады больше не принимает. Графиня к нему никого не пускает, принимает лично все доклады и управляет всем Кавказом лично, как гражданскою частью, так и военною. Вообразите, что даже штаба армии нет. Нет командующего, ничего нет. И это прямо чудом генерал Юденич спас положение. Так нельзя это было оставить.

Теперь туда послан Сашка Воронцов. Мы его одели кавказцем и поручили (я вел с ним эти переговоры), чтоб он убедил своего отца поручить Мышлаевскому командование армией и сформировал бы ему штаб, а он пусть остается главнокомандующим. Сашка был у верховного и теперь уехал на Кавказ”.

На это я рассказал Енгалычеву то, что мне говорил генерал Гулевич про тот же Кавказ.

Государь был на Кавказе.Я лично уже слышал от Государя (ему Воронцов докладывал, что наступление турок нельзя ожидать раньше февраля-марта, когда снега стают. Потом Государь был в Сарыкамыше и только успел доехать обратно до Ставки, как была получена телеграмма, что Сарыкамыш уже окружен турками). Как теперь оказалось, именно в то время, когда Государю докладывали, что турки будут наступать не раньше февраля-марта, два их корпуса уже обходили нас справа, а в то время, когда Государь был в Сарыкамыше, авангард турок показался уже на горах и курды, по сведениям пленных, даже хотели обстрелять царский поезд, но никак не ожидали, что он так скромно выглядит. Через два дня после отъезда Государя Сарыкамыш был занят. Из этого видно, в какой опасности Государь был благодаря беспечности и халатности штаба кавказского наместника.

Самое же дело под Сарыкамышем произошло следующим образом. Город этот лежит на единственной железной дороге в тылу нашей армии, и с его захватом тыл был окончательно отрезан. Когда еще только обозначилось наступление турок в армию (там всего было 1 3/4 корпуса), были посланы Мышлаевский и Юденич. Они ехали на моторе. Но уже Сарыкамыш был обложен со всех сторон, и проехать нельзя было. Мышлаевский повернул мотор и поехал прямо в Тифлис, заявив, что смертельно заболел, и слег там в постель. Юденич же как-то прорвался мимо Сарыкамыша, добрался до армии и, как уже известно, разбил турок наголову. Узнав о блестящей победе, Мышлаевский выздоровел и требует себе Георгиевский орден.

В это же время дежурный генерал штаба наместника генерал Веселовзоров послал всем министрам и многим другим лицам телеграммы с извещением, что турки под стенами Тифлиса, что Кавказ будет завоеван турками, положение безнадежное и что необходимо прислать немедленно два корпуса. Верховный главнокомандующий, когда узнал об этом, потребовал увольнения генерала Веселовзорова, но граф Воронцов умолял Верховного главнокомандующего его оставить как единственного его помощника и без него он ничего не сможет. Как оказалось, генерал Веселовзоров – личный друг графини, и это она пустила за его подписью эти телеграммы и она же опять именем графа Воронцова упросила его не убирать.

На этом мой разговор с кн. Енгалычевым кончился, и я уехал. В приемной он мне представил своего помощника сенатора Любимова, жандармского генерала и других лиц»[109].

Позднее последний дворцовый комендант, генерал-майор В.Н. Воейков, который находился в Свите императора и отвечал за его безопасность, признавался в своих эмигрантских мемуарах:

«Возвратившись из Меджингерта в Сарыкамыш, я через несколько времени узнал, какую сделал оплошность, приняв на веру ручательство за безопасность посещения Государем передовых войск в Сарыкамышском направлении; оказалось, что штаб турецкой армии, с Энвер-пашою во главе, находился на высотах – так близко от ущелья, по которому пролегал путь Его Величества, что направление следования было видно с турецких аванпостов. Благополучный исход этого выезда можно приписать только счастливой случайности, так как туркам в голову не могло прийти, что в одном из появившихся на дороге автомобилей следовал Русский Белый Царь. Кроме того, как потом узналось со слов пленных, вблизи шоссе скрывались в дикой гористой местности курды и турецкие передовые части, производившие, при участии германских офицеров, рекогносцировку местности на путях к Сарыкамышу.

Когда Государь, покидая Меджингерт, сел в автомобиль, генералы, офицеры и казаки кинулись провожать Его Величество, поднялась дикая скачка по сторонам царского пути, пролегавшего по каменистому неровному грунту. Проявление теплых чувств к Его Величеству со стороны народонаселения Кавказа сразу парализовало мечты турок о том, что мусульманское население станет на сторону нашего врага и что в горных областях начнутся волнения, мятежи, беспорядки»[110].

Однако вернемся к документальным фактам. 6 января 1915 г. французский посол в России Морис Палеолог записал в своем дневнике: «Русские нанесли поражение туркам вблизи Сарыкамыша, на дороге из Карса в Эрзурум. Этот успех тем более похвален, что наступление наших союзников началось в гористой стране, такой же возвышенной, как Альпы, изрезанной пропастями и перевалами. Там ужасный холод, постоянные снежные бури. К тому же – никаких дорог и весь край опустошен. Кавказская армия русских совершает там каждый день изумительные подвиги»[111].

Союзница Российской империи Великобритания в 1914 г. на ближневосточном театре войны только разворачивала боевые действия против Турции. В Месопотамии (Ирак) англичане захватили порт Басру и город Эль-Курна. Турция в свою очередь захватила Синайский полуостров, и ее войска начали продвижение к Суэцкому каналу, угрожая вторжением на территорию английского колониального Египта.

Император Николай II продолжал пристально следить за боевыми действиями на Кавказе. 7 января 1915 г. он записал в своем дневнике: «По донесениям графа Воронцова видно, что преследование остатков разбитых турецких корпусов закончилось; они все прогнаны далеко за границу. Так окончилось знаменитое движение внутрь наших пределов армии под командою, мнящего себя Наполеоном, Энвер-паши!»[112]

Саракамышская операция окончилась почти полным поражением 3-й турецкой армии. К началу 1915 г. в ней насчитывалось всего 12 400 человек. Она потеряла 90 тысяч человек, в том числе 30 тысяч замерзшими в горах, и свыше 60 орудий. Фактически от этого сокрушительного поражения 3-я турецкая армия так и не смогла оправиться до конца войны, несмотря на систематическое ее пополнение.

Большие потери понесла и русская Кавказская армия, потеряв более 20 000 человек убитыми, ранеными и обмороженными. Чувствительный урон был понесен в офицерском составе.

Кампания 1915 г. в Великой мировой войне показала, что Русский фронт становился главным. Он притягивал основные силы коалиции Центральных держав. Против России на Восточном фронте со стороны немцев и австрийцев в сентябре действовало 116 пехотных и 24 кавалерийских дивизий. В это же время против французской и английской армий на Западном фронте воевало 90 германских дивизий. Несмотря на это, Российская империя сумела вынести на своих плечах главный удар неприятельских армий в 1915 г., хотя вынуждена была оставить ряд позиций в Польше, Литве и Галиции.

Неудачи на фронте многие пытались объяснить сначала нехваткой снарядов и военных припасов, затем вмешательством правительства и политиков в дела Ставки, повальной шпиономанией. Страна переживала кризис. Все чаще циркулировали слухи о возможном дворцовом перевороте и участии в нем великого князя Николая Николаевича. По воспоминаниям жандармского генерала А.И. Спиридовича:

«Петербург (правильно Петроград. – В.Х.) кипел. Непрекращающееся отступление в Галиции и слухи о больших потерях породили всплеск ругани и сплетни. Говорили, что на фронте не хватает оружия и снарядов, за что бранили Сухомлинова и Главное артиллерийское управление во главе с великим князем Сергеем Михайловичем. Бранили генералов, бранили Ставку, а в ней больше всего Янушкевича. Бранили бюрократию и особенно министров Маклакова и Щегловитова, которых уже никак нельзя было обвинить в неудачах в Галиции.

С бюрократии переходили на немцев, на повсеместный шпионаж, а затем все вместе валили на Распутина, а через него уже обвиняли во всем императрицу. Она, бедная, являлась козлом отпущения за все. В высших кругах кто-то пустил сплетню о сепаратном мире. Кто хочет, где хотят – не говорилось, но намеками указывалось на Царское Село, на двор. А там никому и в голову не приходило думать о таком мире. Там витала лишь одна мысль – биться и биться до полной победы»[113].

Отступление русских армий в 1915 г. породило волну шпиономании. В частности, бывший жандармский полковник С.Н. Мясоедов (1865–1915), служивший переводчиком при штабе в 10-й армии, был обвинен в шпионаже и казнен по приговору военно-полевого суда, хотя вина не была доказана. Военный министр В.А. Сухомлинов 13 июня 1915 г. был уволен от должности. Он был обвинен в ряде должностных преступлений, вплоть до государственной измены. Дело министра Сухомлинова по обвинению в государственном преступлении было передано 15 июля 1915 г. на расследование специальной Чрезвычайной следственной комиссии. Находясь под следствием (с 20 апреля по 11 октября 1916), он содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, но за недостаточностью улик со стороны обвинения был в октябре освобожден и переведен под домашний арест. В дни Февральской революции он был вновь арестован, а 1 марта 1917 года заключен в Петропавловскую крепость (в Трубецкой бастион, камера № 55). В апреле он был предан суду и 13 сентября осужден за слабую подготовку армии к войне (т.к. обвинение в измене не подтвердилось) и преступления по должности к бессрочной каторге с лишением всех прав состояния. Его жена (привлекалась в качестве соучастницы) была оправдана вердиктом присяжных заседателей. Бессрочная каторга В.А. Сухомлинову была заменена тюремным заключением в крепость. После Октябрьской революции 16 февраля 1918 г. переведен из Трубецкого бастиона в тюрьму «Кресты». Амнистирован большевиками по возрасту (достиг 70 лет) и состоянию здоровья 1 мая 1918 г. Изменниками оппозиционеры называли не только Г.Е. Распутина, А.А. Вырубову, Б.В. Штюрмера и др., но и императрицу Александру Федоровну.

Обстановка в стране подтолкнула большинство фракций в Государственной Думе и Государственном совете объединиться в августе 1915 г. в «Прогрессивный блок». Вне блока оставались только крайние правые и меньшевики. «Прогрессивный блок» выступал с критикой царского правительства за неспособность обеспечить победу в Первой мировой войне и выдвигал программу ограниченных либерально-демократических реформ. Главным требованием «блока» являлось создание «министерства доверия» во главе с одним из министров, готовым сотрудничать с Государственной Думой. Требование оставалось в рамках закона о Думе 1906 г.

Особенно было встречено «в штыки» известие о намерении императора Николая II взять на себя бремя Верховного главнокомандующего. Так, например, вдовствующая императрица Мария Федоровна категорически отвергала эту идею. В ее дневнике имеется запись за 12 (25) августа 1915 г.: «Ники пришел со всеми 4-мя девочками. Он сам начал говорить о том, что хочет принять на себя высшее командование вместо Николая [Николаевича]. Я была в таком ужасе, что со мной едва не случился удар. Я высказала ему все. Я настаивала на том, что это будет крупнейшей ошибкой! Я умоляла его этого не делать. В особенности теперь, когда наше положение на фронте такое серьезное. Я добавила, что если он так поступит, то все усмотрят в этом приказ Распутина. Мне кажется, что это произвело на него впечатление, потому что он сильно покраснел! Он не понимает, как это опасно и какое несчастье это может принести нам и всей стране»[114].

Стоит отметить, что председатель Государственной Думы М.В. Родзянко, прослышав об этой новости, еще 12 июля 1915 г. направил письмо императору Николаю II с призывом не принимать на себя Верховное командование действующими армиями[115].

Однако Государь не отказался от этой идеи. На закрытом заседании Совета министров 6 августа 1915 г. было объявлено о решении Николая II лично возглавить армию в столь ответственный и критический момент, переживаемый Россией. Оппозиция, предвидя, что такой шаг императора осложнит ей политическую борьбу и критику хода военной кампании, насторожилась. Ряд министров тоже пытались убедить Николая II не брать на себя ответственность за обстановку на фронте, утверждая, что это все усложнит управление государственными делами. В коллективном письме ряда министров к царю прямо указывалось, что его отъезд в Ставку «грозит по нашему крайнему разумению России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями»[116].

Председатель Совета министров И.Л. Горемыкин предостерегал своих коллег, что любая попытка переубедить императора в своем решении не будет иметь успеха. Его речь не достигла своей цели, но она дает объяснение позиции Николая II: «Сейчас же, когда на фронте почти катастрофа, Его Величество считает священной обязанностью русского царя быть среди войск и с ними либо победить, либо погибнуть. При таких чисто мистических настроениях вы никакими доводами не уговорите Государя отказаться от задуманного им шага. Повторяю, в данном решении не играют никакой роли ни интриги, ни чьи-нибудь влияния. Оно подсказано сознанием царского долга перед Родиной и перед измученной армией. Я так же, как и военный министр, прилагал все усилия, чтобы удержать Его Величество от окончательного решения и просил его отложить до более благоприятной обстановки. Я тоже нахожу принятие Государем командования весьма рискованным шагом, могущим иметь тяжелые последствия, но он, отлично понимая этот риск, тем не менее не хочет отказаться от своей мысли о царском долге. Остается склониться перед волей нашего царя и помочь ему»[117].

Напомним, что Государь еще в самом начале Первой мировой войны на совещании Совета министров, состоявшемся 19 июля (1 августа) 1914 г. в Петергофе, ставил вопрос чтобы самому возглавить армию, но не получил тогда поддержки присутствующих.

Императору были известны настроения в Ставке. До его сведения давно доходили слухи, что великий князь Николай Николаевич говорит многие недозволительные вещи, как, например, что императрицу Александру Федоровну «надо заточить в монастырь». Однако можно предположить, что император знал о многих «тайных делах» Николая Николаевича и это сыграло также определенную роль в его смещении с поста Верховного главнокомандующего. Когда министр Императорского двора граф В.Б. Фредерикс начал было заступаться за великого князя перед Николаем II, то тот, хлопая рукой по папке, резко ответил: «Здесь накопилось достаточно документов против великого князя Николая Николаевича. Пора покончить с этим вопросом». Столь ответственный шаг Николая II – лично возглавить армию – насторожил не только представителей оппозиции, но и монархистов. Оппозиция предвидела, что такой шаг императора, с одной стороны, осложнит ей критику хода военной кампании и политическую борьбу за власть, а с другой, при победоносном окончании войны едва ли удастся добиться уступок в управлении государством. Сторонники монархии опасались, что неудачи на фронте будут непосредственно отражаться на популярности императора. Однако решение Николая II осталось непоколебимым.

В самой Ставке в Могилеве шла также невидимая борьба. Так, например, даже за два дня до своей смены великий князь Николай Николаевич пытался, по свидетельству протопресвитера Российской армии и флота отца Георгия Шавельского, повлиять на ситуацию:

«Когда я вошел к великому князю, у него уже сидел генерал Алексеев. Великий князь сразу же обратился к нам:

– Я хочу ввести вас в курс происходящего. Ты, Михаил Васильевич, должен знать это как начальник Штаба; от о[тца] Георгия у меня нет секретов. Решение Государя стать во главе действующей армии для меня не ново. Еще задолго до этой войны, в мирное время, он несколько раз высказывал, что его желание, в случае Великой войны, стать во главе своих войск. Его увлекала военная слава. Императрица, очень честолюбивая и ревнивая к славе своего мужа, всячески поддерживала и укрепляла его в этом намерении. Когда началась война… он назначил меня Верховным. Как вы знаете оба, я пальцем не двинул для своей популярности, она росла помимо моей воли и желания, росла и в войсках, и в народе. Это беспокоило, волновало и злило императрицу, которая все больше опасалась, что моя слава, если можно так назвать народную любовь ко мне, затмит славу ее мужа… Увольнение мое произвело самое тяжелое впечатление и на членов императорской фамилии, и на Совет министров, и на общество… Конечно, к должности, которую он принимает на себя, он совершенно не подготовлен. Теперь я хочу предупредить вас, чтобы вы, со своей стороны, не смели предпринимать никаких шагов в мою пользу… Иное дело, если Государь сам начнет речь, тогда ты, Михаил Васильевич, скажи то, что подсказывает тебе совесть. Так же и вы, о. Георгий»[118].

Все упорнее ходили слухи о возможном дворцовом перевороте. Об этих разговорах свидетельствовал начальник канцелярии Министерства императорского двора, генерал А.А. Мосолов: «Думали, что переворот приведет к диктатуре Николая Николаевича, а при успешном переломе в военных действиях – и к его восшествию на престол. Переворот считался еще возможным ввиду распрей в Императорской фамилии и, главное, ввиду популярности великого князя в армии.

Об этих настроениях знали полиция и контрразведка. Не знать о них, конечно, не мог и Государь. Попали ли тогда в его руки какие-либо конкретные доказательства, положительно не знаю, но в переписке императрицы все время звучит нотка опасения пред влиянием великого князя на фронте, в польских кругах и т. д.

Слухи о перевороте упорно держались в высшем обществе: о них чем дальше, тем откровеннее говорили. Имел ли к таким слухам какое-либо отношение Николай Николаевич? Не думаю. Со временем отъезда великого князя на Кавказ это просто стало невероятным»[119].

В популярной книге советских времен М.К. Касвинова «Двадцать три ступени вниз» приводится версия, что великий князь Николай Николаевич стал жертвой интриг Григория Распутина. По словам Касвинова, так и не успел Николай Николаевич осуществить свою заветную мечту: «Буде Григорий Ефимович (Распутин) мелькнет в Ставке или хотя бы где-нибудь во фронтовой полосе, повесить его на первом же суку с последующими извинениями перед царской четой за недоразумение, объяснимое условиями военного времени»[120].

Николай II, прибыв в Ставку в Могилев, отдал следующий приказ:

«Приказ Армии и Флоту 23-го августа 1915 года.

Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердой верой в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской.

Николай»[121].

Начальник канцелярии Министерства Императорского Двора генерал А.А. Мосолов так комментировал эти события: «Государь полагал, что он один мог сменить великого князя благодаря своему знанию командного состава армии. Этим избегалась обычная ломка ее организации. Заменою же Янушкевича Алексеевым царь надеялся придать иной ход военным действиям.

С политической точки зрения Государь считал удаление Николая Николаевича на Кавказ желательным. Оппозиционные элементы, памятуя ту роль, которую великий князь сыграл перед 17 октября [1905 года], поддерживая Витте, старались использовать его имя для своих целей, хотя с тех пор Его Высочество давно перешел в лагерь самых ярых реакционеров.

Итак, постепенно создалось расхождение между Ставкою и монархом. При замкнутости характера царя мало кто это замечал. Проявилось оно, когда царь высказал сперва Фредериксу, а затем и другим своим близким созревающее у него решение принять на себя Верховное командование. Граф сразу высказался против этого намерения по причинам политическим. Но не все окружение царя последовало примеру министра двора. Главною же сторонницею этого решения была императрица. Она уже делила людей на черных и белых душою, а вокруг Николая Николаевича ей чудились черные.

Несмотря на единодушный совет всех членов правительства, перемена состоялась.

Решение стоило царю дорого. Сочувствия и понимания он нашел мало, но веление долга, как он его понимал, Николай II исполнил»[122].

Стоит отметить, что этим решительным шагом император возложил на себя всю ответственность за положение на фронтах и в действующей армии. Тем самым был положен конец распрям во взаимных обвинениях генералов друг друга и правительства за неудачи в военных действиях и плохом снабжении фронта боеприпасами. Перед монархом не поспоришь. Оппозиции также пришлось на какое-то время поубавить пыл в критике всего и всея, добиваясь своего участия в государственном аппарате управления великой державой.

Вскоре Николай II с волнением сообщал супруге: «Благодарение Богу, все прошло и вот я опять с этой новой ответственностью на моих плечах. Но да исполнится воля Божия! Яиспытываю такое спокойствие, как после Святого причастия… Начинается новая чистая страница, и что на ней будет написано, один Бог Всемогущ ведает!

Я подписал мой первый приказ и прибавил несколько слов довольно-таки дрожавшей рукой!..»[123]

Этот акт вдохновил армию и был причиной резкого изменения положения на фронте после смены Верховного командования. Начальником штаба Ставки был назначен генерал М.В. Алексеев, которому Николай II отдал предпочтение как опытному и трудолюбивому штабному работнику. Государь своим всегда спокойным и уравновешенным отношением к подчиненным и к событиям на фронте вселил веру в свои силы начальника штаба и помог ему проявить свои способности как незаурядного стратега. Позитивные перемены в Ставке и в действующей армии отмечали многие современники. Великий князь Андрей Владимирович писал в дневнике: «Смена штаба вызвала общее облегчение в обществе. В итоге все пришло вполне благополучно. В армии даже все это вызвало взрыв общего энтузиазма и радости. Вера в своего царя и в Благодать Божию над ним создала благоприятную атмосферу»[124].

Через некоторое время новое свидетельство великого князя в дневнике: «Как неузнаваем штаб теперь. Прежде была нервность, известный страх. Теперь все успокоилось. И ежели была бы паника, то Государь одним своим присутствием вносит такое спокойствие, столько уверенности, что паники быть уже не может. Он со всеми говорит, всех обласкает; для каждого у него есть доброе слово. Подбодрились все и уверовали в конечный успех больше прежнего»[125].

Великий князь Николай Николаевич был смещен с поста Верховного главнокомандующего русской армии и назначен командующим Кавказской армией и наместником царя на Кавказе (23 августа 1915 – 1 марта 1917). Это очень расстроило великого князя. О нем как о Главнокомандующем бытовали самые противоречивые мнения. Одни считали его достойным полководцем, другие начисто отрицали в нем этот дар. Во многом ему мешала некоторая суетливость, неумение довести начатое до конца – то, что в узких кругах называлось «ольденбургской истерией». Он с горечью отправился на Кавказский фронт. Одновременно великий князь стал наказным атаманом Кавказского казачьего войска. Во время Февральской революции Николай Николаевич 2 марта 1917 г. прислал императору Николаю II телеграмму с «коленнопреклонной» просьбою, поддерживающую требование М.В. Родзянко и командующих фронтами отречься от престола. Вот ее содержание: «Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддерживать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверх меры. Я как верноподданный считаю, по долгу присяги, необходимым коленопреклонно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знаменьем, передайте Ему – Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас. Генерал-адъютант Николай». При подписании манифеста об отречении Николай II утвердил указ о передаче великому князю Николаю Николаевичу Верховного главнокомандования русской армией.

Поступок императора Николая II в 1915 г., как показали события, оказался оправданным на тот момент: фронт вскоре стабилизировался, улучшилось снабжение армий и т.д. Оппозиция была лишена возможности, как прежде, открыто критиковать дела на фронте и в армии. Вынуждены были промышленники, фабриканты и предприниматели более ответственно выполнять заказы и поставки для военных нужд, т.к. в противном случае им грозили более жесткие санкции. Позитивные сдвиги вынуждены были признать многие противники этого судьбоносного решения царя. Жандармский генерал А.И. Спиридович свидетельствовал:

«После отъезда великого князя (Николая Николаевича. – В.Х.) стало как-то легче. Как будто разрядилась гроза. Кто знал истинный смысл совершившегося, крестились. Был предупрежден государственный переворот, предотвращена государственная катастрофа». Он также далее отмечал: «Принятие Государем верховного командования было принято на фронте хорошо. Большинство высших начальников и все великие князья (не считая Петра Николаевича, брата ушедшего) были рады происшедшей перемене. Исторические предсказания изнервничавшихся министров не оправдались»[126].

Из воспоминаний протопресвитера русской армии и флота Г.И. Шавельского: «С переездом Государя очень изменились и лицо Ставки, и строй ее жизни. Из великокняжеской Ставка превратилась в царскую. Явилось много новых людей, ибо Государь приехал с большой Свитой. Лица, составлявшие Свиту Государя в Ставке, делились на две категории: одни всегда находились при Государе, другие периодически появлялись в Ставке. К первой категории принадлежали: адмирал Нилов; Свиты Его Величества генерал-майоры: В.И. Воейков, князь В.А. Долгоруков, гр. А.Н. Граббе, флигель-адъютанты, полковники: Дрентельн и Нарышкин, лейб-хирург С.П. Федоров. Министр двора, гр. Фредерикс жил то в Петрограде, то в Ставке. Флигель-адъютанты: полковники, гр. Шереметьев и Мордвинов, капитаны 1-го ранга Н.П. Саблин и Ден чередовались службой. Несколько раз дежурил в Ставке флигель-адъютанты: полковники Свечин и Силаев, а также князь Игорь Константинович. Осенью 1916 г. некоторое время дежурил великий князь Дмитрий Павлович. Раза два на неопределенное время появлялся в Ставке обер-гофмаршал гр. Бенкендорф.

Из великих князей в Ставке находились: Сергей Михайлович, бывший начальник артиллерийского управления, состоявший в распоряжении Государя. Особый поезд на вокзале занимал Борис Владимирович, наказной атаман всех казачьих войск. Часто в Ставке Александр Михайлович, заведовавший авиационным делом; реже Верховный начальник Санитарной части принц А.П. Ольденбургский. Не знаю, в качестве какого чина, но почти всегда находился в Ставке Кирилл Владимирович, а в ноябре 1916 г. появился и Павел Александрович. Великий князь Михаил Александрович все время находился на фронте»[127].

Однако были и другие, часто противоположные мнения. Генерал А.А. Брусилов об этих событиях писал следующее: «Во время летнего наступления 1915 г. на наши Северо-Западный и Западный фронты наши армии отступали чрезвычайно быстро, уступая противнику громадное пространство нашего отечества; насколько я могу судить по доходившим до меня в то время сведениям, во многих случаях это происходило без достаточного основания.

Вскоре после этих горестных событий было обнародовано, что Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич смещен и назначен кавказским наместником, а должность Верховного главнокомандующего возложил на себя сам Государь. Впечатление в войсках от этой замены было самое тяжелое, можно сказать удручающее. Вся армия, да и вся Россия, безусловно, верила Николаю Николаевичу. Конечно, у него были недочеты, и даже значительные, но они с лихвой покрывались его достоинствами как полководца. Подготовка к этой мировой войне была неудовлетворительна, но тут вел. кн. Николай Николаевич решительно был ни при чем, в особенности же в недостатке огнестрельных припасов войска винили не его, а военное министерство и вообще тыловое начальство. Во всяком случае, даже при необходимости сместить вел. кн. Николая Николаевича, чего в данном случае не было, никому в голову не приходило, что царь возьмет на себя при данной тяжелой обстановке обязанности Верховного главнокомандующего. Было общеизвестно, что Николай II в военном деле решительно ничего не понимал и что взятое им на себя звание будет только номинальным, а за него все должен будет решать его начальник штаба»[128].

Российский император Николай II получил 18 декабря 1915 г. от союзников фельдмаршальский жезл и звание фельдмаршала английской армии. Чуть ранее он был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (25 октября 1915). Положение на фронте стабилизировалось, улучшилось снабжение армии. Большую часть времени император находился в Ставке (в Могилеве), что в какой-то степени затрудняло непосредственное управление державой. Министры вынуждены были для экстренных решений неотложных проблем являться к императору в Могилев.

Тем временем в армии и обществе росло недовольство возросшим влиянием императрицы Александры Федоровны на государственные дела и приближением Г.Е. Распутина к Императорскому Двору.

Заметим, что к этому времени стала очевидной политическая расстановка сил в стране. Обнаружились разногласия «государственных мужей» с императором о его роли во время войны, а также стремление ряда министров, вопреки воле Николая II, найти опору в сотрудничестве с «Прогрессивным блоком». В результате образовался государственный кризис. 3 сентября 1915 г. Дума была распущена до следующей сессии, и вопрос о «министерстве доверия» ликвидировался. Вопрос, который мог бы быть безболезненно решен, перерос в затяжной кризис власти. Истоки кризиса лежали в неудачах на фронте, что породило надежды оппозиции на изменение государственного курса и вхождение ее представителей в состав нового правительства. Николай II вновь стоял перед дилеммой, как в 1905 г.: «Или сильная военная диктатура… или примирение с общественностью».

Однако в памяти Николая II еще свежи были уроки грозного 1905 г., когда наказ его отца Александра III о сохранении в неприкосновенности устоев самодержавия был нарушен. И в те дни было много противоречивых советов, как спасти «больную» Россию: от рецепта дяди царя, великого князя Владимира Александровича: «Лучшее лекарство от народных бедствий – это повесить сотню бунтовщиков», – до уступок оппозиции и провозглашения конституции. Тогда пришлось пойти на компромисс и таким образом спасти положение, но в душе Николая II все протестовало, когда решения навязывались помимо его воли.

Неудачи на фронтах Первой мировой войны не только ухудшили экономическое, но и обострили политическое положение в стране. Требуя реформ, активизировалась оппозиция в лице либеральной буржуазии и общественности. Представители оппозиции все настойчивее требовали политических уступок от самодержавия. «Нельзя же в самом деле требовать от страны бесконечных жертв и в то же время ни на грош с ней не считаться, – утверждал один из членов Прогрессивного блока В.В. Шульгин. – Можно не считаться, когда побеждаешь: победителей не судят. Но побежденных судят… За поражения надо платить. Чем? Той валютой, которая принимается в уплату. Надо расплачиваться уступкой власти… хотя бы кажущейся, хотя бы временной»[129].

О взглядах интеллигенции на политическую ситуацию в стране можно судить по поденным записям этого времени известного писателя М.М. Пришвина:

«5 сентября. Вчера получены газеты от 3 сентября с объявленным решением правительства распустить Думу, но еще нет известий самого роспуска, о самом роспуске знает Василий (телячий дух):

– Что же это такое, правду сказали, а ее распустили; не надо правды!

Вот когда, наконец, подступил “внутренний немец” к нашему внутреннему фронту. Теперь уже ясно каждому видно, что их византийские одежды, только одежды, показывают немецкую нашу внутреннюю душу. Возмущение, впрочем, происходит от сохранившейся надежды на покой, что, мол, все как-нибудь обойдется так, постепенно. Как только эта надежда разбивается до конца, это, хотя и не видно отсюда горизонта, дело будущего становится виднее.

Беженцы, проникающие во все поры жизни нашего города, мне представляются ветвистыми кореньями какого-то растения.

Целые поколения нашей интеллигенции воспитывались на народе, мужике не требовательном, смиренном рабе Божием:

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя.

Так чувствует себя у нас всякий, нисходя до помощи к народному страданию. А вот являются беженцы и заявляют свои права, совсем не похожие на наше смирение. Не хотят работать <…>

Беженцы наводят на такие мысли… но обратные тем, фронтовым: там ощущение врага создает какую-то дымовую завесу на трудящийся народ, здесь создается завеса на фронт враждующих народов, и ясно до очевидности, что их интересы противоположны государственным. Возле беженцев – социальное дело, на фронте – государственное. Чем больше этих бегущих мирных людей, чем дальше в глубь война, тем ближе мир.

Мне хотелось подарить знакомым маленькую пальму, захожу в большой цветочный магазин, теперь почти пустой (цветы получали из Бельгии), – всего две пальмы, одна большая в 60 рублей, другая маленькая, в четыре рубля. Я ворчу, а хозяин говорит: теперь время такое, что сахар дарят, а вы покупаете пальму. Я послушал совета и в следующую мою поездку в Петербург привез из деревни голову сахара, и был настоящий фурор у знакомых: целую голову, да где же я достал ее, вот чудо-то!

Появились женщины-кондукторы на трамваях в полной форме, а на голове платочки. Появились на железных дорогах женщины в погонах. Женскому делу предстоит в близком времени большое поприще.

Опять Распутин! Все говорят, будто он Думу распустил. Государь уже решил было поручить Кривошеину организовать из общественных деятелей министерство, как вдруг переменил решение и назначил Горемыкина. Это будто бы Распутин отговорил. Опасаются, что он теперь в Ставке и не подкуплен ли немцами, не сговорит ли царя к сепаратному миру. Вспомнишь только, что слышал за одну неделю здесь – и ужаснешься жизни петербургского человека: в неделю на месяц постареешь…

Встречаемся с Разумником, не видели всего неделю друг друга, и сколько есть о чем поговорить, сколько воды утекло за эту неделю, будто часовая пружина сорвалась и с безумной скоростью затикали часы. Не будь привычки хвататься за старое – как бы мог жить теперь человек! <…>

Левые негодуют на кадетов: это Милюков будто создает спокойствие в расчете: правительство в ходе войны все равно уступит власть, так что беспокоиться нечего…»[130]

Теперь один за другим были уволены в отставку министры, пользовавшиеся симпатиями «Прогрессивного блока». С отъездом императора в Ставку усилилась министерская чехарда, в которой судьба того или иного претендента на власть все в большей степени зависела и от Александры Федоровны (не без некоторого влияния Г.Е. Распутина). «В своем политическом веровании, – как отмечал граф В.Н. Коковцов, – императрица была гораздо более абсолютна, нежели Государь»[131].

Государыня Александра Федоровна мечтала вырастить сына, увидеть его на престоле могучей империи. «Мы должны оставить Бэби спокойное и великое царствование», – писала она мужу в годы Первой мировой войны. Материнский инстинкт заставлял ее противодействовать всему тому, что подрывало власть монарха, приближало страну к грядущей катастрофе, упорно искать выход из политического тупика. Она оказалась на передней линии огня оппозиции в полной изоляции, непонятая и нелюбимая всеми, кроме собственного мужа и детей. Неудовольствие «Прогрессивного блока» и политической оппозиции особенно усилилось в наступившем 1916 г.

Хроника событий 1916 года

Новый 1916 год Государь и Государыня встретили в разлуке. Императрица Александра Федоровна в письме № 416 от 1 января 1916 г. к супругу, которые она номеровала во время войны, писала как обычно на английском языке в Ставку:

«Мой родной и любимый ангел!

Наступил Новый Год, и к тебе обращены первые слова, выходящие в этом году из-под моего пера. Шлю тебе мои наилучшие пожелания и беспредельную любовь. У нас был молебен в другой половине дома в 10 1/2 часов; затем я отвечала на телеграммы и стала на молитву около 12-ти. Я слышала церковный звон, стоя на коленях, плача и молясь всем сердцем и душою.

Милый мой голубчик, как ты проводишь этот день? Был ли в церкви? Один в пустых комнатах, как это должно быть грустно!

Одного счастливца видела я сегодня вечером: это – Волков, которого я назначила моим третьим камер-лакеем, так как другие одряхлели и того гляди отправятся на тот свет. Он со слезами благодарил меня. Мы с ним вспоминали, как он привез нам подарок в Кобург, когда мы были помолвлены, а я помню еще и прежде, в Дармштадте. <…>

А. (Аня Вырубова. – В.Х.) провела ночь в городе. Она уехала еще после 5-ти, по приказу нашего Друга (Г.Е. Распутин. – В.Х.), после разговора с Ним по телефону. Она сообщила мне, что надо передать тебе теперь же относительно трамваев. Я знаю, что Алек (принц А.П. Ольденбургский. – В.Х.) раз уже пытался прекратить это, и уже были столкновения, – какой же генерал отдал приказ теперь? Это совершенно нелепо, так как им часто приходится далеко идти, а трамвай довез бы их в один момент. Кажется, на основании этого приказа какой-то офицер вытолкал одного солдата из вагона, а солдат пытался ударить его. Кроме того, стоит ужасный холод, – и, в самом деле, это дает повод к скверным россказням: наши офицеры не все ведут себя по-джентльменски и, вероятно, часто объясняются с солдатами “при помощи кулака”. И зачем это люди все придумывают новые поводы к недовольству и скандалам, когда все идет гладко?! Белецкий захватил шайку с прокламациями, которые опять печатаются к 9-му (Кровавое воскресенье, 9 января 1905 г. – В.Х.) с грязной целью. Бог слышит молитвы нашего Друга и поможет им послужить тебе.

Дети завтракают в соседней комнате и ужасно шумят. <…>

Сию минуту совершенно неожиданно принесли твое милое письмо. О, благодарю тебя, любовь моя, нежно благодарю тебя за твои милые слова – они согрели мое больное сердце: лучший подарок для начала года. О, любовь моя, как много это письмо для меня значит и как ужасно я по тебе скучаю! Я тоскую по твоим поцелуям и объятьям; застенчивая детка дарит мне их только впотьмах, а женушка лишь ими и живет. Я терпеть не могу выпрашивать их, подобно А., но когда я получаю их, они составляют мою жизнь, и когда тебя нет, я вспоминаю все твои нежные взгляды, каждое твое слово, каждую ласку.

Бэби получил от всех иностранцев из Ставки прелестную телеграмму, в которой они вспоминают о комнатке, где они сиживали, болтая за закуской.

А. принесла для тебя цветок от нашего Друга с Его благословением, приветом и множеством добрых пожеланий.

Прощай, мой милый ангел, благословляю и много раз целую тебя.

Твоя

Женушка». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 355–356.)

Одновременно цесаревна Татьяна Николаевна написала письмо отцу:

«Папа душка,

Так скучно без Тебя сегодня. Были одни у обедни, до этого были в нашем лазарете немножко. Мама лежит так, что мы завтракали 5 одни у Мама в кабинете. Холодно ужасно сегодня. – Утром было 20, сейчас немножко меньше, т.к. солнце светит. Вчера вечером у нас был молебен в 10 1/2 и потом легли спать. Алексей получил трогательную телеграмму от всех его иностранных друзей из Ставки. Он был очень доволен. – Как у Вас в Могилеве холодно ли, много снегу или нет? На днях Аня [Вырубова] позвала нас пятерых, Ирину Толстую, Риту Хитрово и ее маленькую сестру Любу. Играли с ними в разные игры и прятки, хотя и очень мало, но мы потушили лампы, так было лучше. Алексей был очень доволен. Ну вот. Кланяюсь Силаеву, Мордвинову.

Храни Тебя Бог Папа душка мой дорогой. – Крепко, крепко Тебя обнимаю, как люблю. Твой любящий Тебя очень

Вознесенец (великая княжна Татьяна Николаевна являлась шефом 8-го Уланского Вознесенского полка. – В.Х.)». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1359. Л. 141–142 об.).

В этот день император Николай II записал в дневнике:

«1-го января. Пятница

Выспался хорошо. В 10 час. поехал к обедне, затем был доклад. После завтрака отписывался от телеграмм. Погулял в садике, день стоял хороший при 5° мороза. Занимался бумагами до обеда. Вечером читал»[132].

Император Николай II как Верховный главнокомандующий находился в Ставке в Могилеве. Ставка Верховного главнокомандующего – высший орган управления действующей армией и флотом, местопребывание Верховного главнокомандующего вооруженными силами России во время Первой мировой войны. В Ставке при Верховном главнокомандующем состоял штаб. В нем в начале войны насчитывалось 5 управлений: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, начальника военных сообщений, военно-морское и коменданта Ставки. Первоначально она находилась в Барановичах, а с 8 (21) августа 1915 г. – в Могилеве. В последующем на штаб Ставки были также возложены вопросы материально-технического обеспечения войск. Численность ее постоянно увеличивалась. В состав Ставки в 1917 г. входило 15 управлений, 3 канцелярии и 2 комитета (всего свыше 2 тыс. генералов, офицеров, чиновников и солдат).

По свидетельству протопресвитера Г.И. Шавельского: «Переехав в губернаторский дворец, Государь поместился во втором этаже, в предназначенных для него еще великим князем (Николаем Николаевичем. – В.Х.) двух небольших комнатах, за залом. Первая комната стала кабинетом Государя, вторая – спальней. Тут же во втором этаже, в крыле дворца, обращенном одной стороной во двор, а другой в сад, поместились гр. Фредерикс и генерал Воейков, занявшие по одной комнате. В первом этаже, в бывших комнатах великого князя [Николая Николаевича], поселились – в первой проф. Федоров, во второй адмирал Нилов. Бывшее помещение начальника Штаба занял начальник Походной Канцелярии. Здесь же, в первом этаже, разместились князь Долгоруков, граф Шереметьев и некоторые другие». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 343.)

По воспоминаниям последнего дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова (1868–1947): «31 декабря 1915 года в 12 часов ночи протопресвитер Шавельский служил в Высочайшем присутствии молебен в церкви Ставки, а на следующий день в зале Дворца состоялись новогодние поздравления, принесенные Государю императору чинами штаба. Перед отъездом со Ставки министр двора граф Фредерикс доложил Государю о желательности, по его мнению, Высочайшего посещения наших законодательных палат, дабы показать восседавшим в них представителям народа доброжелательное к ним отношение со стороны царя. Этот доклад министра двора вызвал такое изумление со стороны либерально настроенных министров, в особенности С.Д. Сазонова, что благодаря их болтливости и обнаружилось, кто был инициатором этой мысли». (Воейков В.Н. С царем и без царя. М., 1995. С. 122.)

Первый день нового 1916 года в Царской Ставке нашел отражение в воспоминаниях жандармского генерала А.И. Спиридовича (1873–1952): «Новый год за общей молитвой с царем. Государю нездоровилось, но он приехал в штабную церковь. Начался молебен. Отец Шавельский сказал хорошее слово. Когда читали молитву о даровании победы, Государь, а за ним вся церковь опустились на колени. Молебен кончился. Приложились к кресту. На душе было радостно. <…>

1 января 1916 г. в Могилеве была снежная буря. Намело много снегу. С вокзала сообщили, что поезда запаздывают из-за снежных заносов. Государь утром принимал поздравления, в 10 часов был в церкви и затем, как всегда, занимался с Алексеевым. В этот Новый год, очевидно, ввиду нового положения Государя шефские части не прислали поздравительные телеграммы Государю, поздравил по-прежнему лишь Эриванский полк. Иностранные военные представители, полюбившие наследника, послали ему поздравительную телеграмму и получили ответ. Распутин прислал Государю цветок. Из многих английских полков были получены поздравительные открытки, которые Государю вручил английский военный представитель». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 250–252.)

Цесаревич Алексей Николаевич в этом году начал вести свой регулярный дневник, который открывался дарственной памятной надписью: «Первый дневник моего маленького Алексея. Мама. Царское Село».

Цесаревич Алексей 1 января 1916 г. записал в дневнике:

«[Погода.] У[тром] 25 м[ороза]. В[ечером] 17 1/2 м[ороза].

Встал сегодня поздно. Пил чай в 10 часов, потом пошел к Мама. Мама плохо себя чувствует и поэтому она лежала весь день. Сидел дома, т.к. у меня насморк. Завтракал с Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией. Днем был у Коли [Деревенко] и там играл. Было очень весело. Обедал в 6 ч., потом играл. [В] 8 ч. был у Мама за их обедом. В 10 ч. был в постели.

Принимал кап[итана] Кикера моего 12 Сибирского стр[елкого] п[олка]». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 5.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«1916 г.

Пятница. 1-го января. [Дежурный флигель-адъютант] Колесников.

Спаси и сохрани небеса святые! В 10 ч. в лазарет до около 11 ч. Ко всем зашли и с Митей постояли. Переезжает в город. Грустно так. Были у обедни. Мама весь день лежит. Сердце 2 1/2, беккер и вообще гадко. Ездили днем с Т[атьяной] в Павловск к т. Мавре. После Елене. Очень холодно. Утр[ом] 25 м[ороза] веч[ером] 15. Папа телеграфировал мне. После обеда Мама легла на кушетке. Помилуй о Господи». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 6. Л. 104 об.)

Великая княжна Татьяна Николаевна записала в дневнике:

«1916 [г.].

1-го января. Пятница.

Утром поехали с Ольгой в лазарет. Зашли ко всем, посидели с Митей и Биби (имеется в виду сестра милосердия Вильчковская Варвара Афанасьевна. – В.Х.) до 11 ч. Потом поехали к обедне. Завтракали и обедали внизу одни. Мама себя плохо чувствовала и лежала в постели. В 2 ч. мы две поехали в Павловск. Посидели у т. Мавры, потом у Елены [Петровны]. Играла с Всеволодом. Вернулись около 4 ч. Пили чай у Мамы в спальне. После читала. Вчетвером сидели у Мамы. Папа из Ставки писал. Очень грустно без него». (ГА РФ. Ф. 651. Оп. 1. Д. 318. Л. 221.)

В первый день 1916 г. французский посол в России Морис Палеолог (1859–1944) записал в своем дневнике (даты в нем указаны по новому стилю, который расходился с нашим календарем и опережал его на 13 дней) следующее:

«Пятница, 14 января. (1 января по старому стилю. – В.Х.).

Император, по случаю русского Нового Года, обратился к армии со следующими словами: “Доблестные воины мои, шлю вам накануне 1916 года мои поздравления. Сердцем и помышлениями я с вами, в боях и в окопах… Помните наша возлюбленная Россия не может утвердить своей независимости и своих прав без решительной победы над врагом. Проникнитесь мыслью, что не может быть мира без победы. Каких бы усилий и жертв эта победа нам ни стоила, мы должны ее добыть нашей родине”». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 22.)

Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров (1852–1923) также зафиксировал по этому поводу в своем дневнике: «Государь дал очень энергичный новогодний приказ по армии. Конечно, так и нужно говорить. Но насколько он сам верит своему оптимизму – вопрос иной. Я думаю, он получше нас знает, что наше положение весьма ненадежное.

Вот чего он, вероятно, не знает – как громко стали говорить о его Августейшей супруге. Рассказывал Н. недавно как, ехавши по траму (в Петрограде), его знакомый слыхал слова одного из публики: “А уж нашу Матушку Царицу давно бы пора заключить в монастырь”. Рассказами о Гришке полна Россия. Так, еще недавно слыхал уверения, что Хвостов назначен в министры Гришкою. Нет сомнения, что все такие слухи раздуваются врагами Самодержавия, но это не изменяет результатов. Как прежде – очень давно, в начале Царствования – общий голос был, что Царица держится в стороне от государственных дел, то теперь все и всюду говорят, что она беспрерывно и всюду мешается и проводит будто бы именно то, чего хочет Григорий Распутин. Этот злой гений Царской Фамилии сам постоянно направо и налево рассказывает о своем влиянии. Это такая язва, такая погибель, что и выразить невозможно…» (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 187–188.)

На следующий день 2 января 1916 г. Православная церковь чествовала святого Серафима Саровского. Известно, что императрица Александра Федоровна, перейдя в православие, стала глубоко и истинно верующей женщиной. Она высоко почитала этого святого, т.к. с его именем связывала благополучное рождение наследника Престола, единственного сына цесаревича Алексея Николаевича. Александра Федоровна за свою жизнь в России посетила многие монастыри и храмы.

Известный царедворец генерал-лейтенант А.А. Мосолов (1854–1939) делился наблюдениями относительно некоторых черт характера Государыни:

«Скажу несколько слов и о религиозных настроениях Александры Федоровны.

Православная обрядность очень понравилась ей, еще когда она была совсем юною принцессой. Ее стали постепенно подготовлять к переходу в нашу веру, и она действительно к ней обратилась. <…>

Я часто имел случай видеть императрицу на церковных службах. Она обычно стояла как вкопанная, но по выражению ее лица видно было, что она молилась. Когда отец Александр (Васильев) стал ее духовником, он громко читал все молитвы, даже обычно читаемые вполголоса в алтаре. Царица очень любила его службу и выстаивала ее всю. Заболев, она слушала службу из своей молельни. <…> В Царском Селе Александра Федоровна любила ходить молиться в темные приделы Феодоровского собора, ею же построенного. Мистическое настроение императрицы с годами прогрессировало: ко времени появления Распутина она уже была подготовлена к тому, чтобы попасть под любое влияние». (Мосолов А.А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб., 1992. С. 105–106.)

Французский посол в России Морис Палеолог так объяснял (со своей точки зрения) влияние Г.Е. Распутина на императрицу и некоторые свойства ее характера: «Покорность, с которою Александра Федоровна подчиняется влиянию Распутина, не менее знаменательна. Когда она видит в нем “Божьего человека, святого, преследуемого, как Христос фарисеями”, когда она признает за ним дар предвидения, чудотворения и заклинания бесов, когда она испрашивает у него благословения для успеха какого-нибудь политического акта или военной операции, она поступает, как поступала московская царица, она возвращает нас к временам Ивана Грозного, Бориса Годунова, Михаила Федоровича, она окружает себя, так сказать, византийской декорацией архаической России». (Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991. С. 145–146.)

2 января 1916 г. произошло одно не особенно приметное событие. Старшая сестра милосердия Валентина Ивановна Чеботарева (1879–1919) из Царскосельского Собственного Ее Императорского Величества Александры Федоровны лазарета записала в своем дневнике:

«2-го января (запись в дневнике сделана позже от 8 января. – В.Х.) было освящение Вырубовского лазарета. Освящал Питирим, Григорий (Распутин. – В.Х.) присутствовал, приехал открыто в экипаже. Слава Богу, что из Детей никто не был – наши приехали работать». (Из дневника В. Чеботаревой. 1916 год / Скорбный Ангел. Сост. С.В. Фомин. СПб., 2005. С. 337–338; Новый журнал. № 181. Нью-Йорк, 1990. С. 210.)

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский критически отмечал в своих воспоминаниях особенности времени и религиозные устремления светского общества: «Своей печальной карьерой Распутин был обязан гораздо менее самому себе, чем болезненному состоянию тогдашнего высшего общества, к которому, главным образом, и принадлежали его поклонники и почитатели.

Спокойной, здоровой религиозностью в этом обществе тогда не удовлетворялись; как вообще в жизни, так и в религии тогда искали острых ощущений, чрезвычайных знамений, откровений, чудес. Светские люди увлекались спиритизмом, оккультизмом, а благочестивейшие епископы, как Феофан и Гермоген, все отыскивали особого типа праведников, вроде Мити Гугнивого, Дивеевской “провещательницы”, Ялтинской матушки Евгении и т.п. Распутин показался им отвечающим требованиям, предъявляющимся к подобного рода праведникам, и они, даже не испытав, как следовало бы, провели его сначала в великокняжеский, а потом и в царский дворец. В великокняжеском дворце скоро поняли, что это фальшивый праведник, а в царском – проглядели. Там Распутин сумел пленить экзаль-тированно-набожную царицу. Она более многих других искала в религии таинственности, знамений, чудес, живых святых, а ее материнское чувство все время ожидало помощи с Неба для ее несчастного, больного сына, которого бессильны были исцелить светила медицинской науки. Распутин вошел в царский дворец с уже установившейся репутацией “Божьего человека”, санкционированной тогда несомненными для Царского Села авторитетами – епископами Феофаном и Гермогеном.

Надо еще принять во внимание, что к этому времени царица окончательно разочаровалась в нашем высшем обществе и все свои симпатии отдала простому народу. Естественно, что она сразу с особым интересом и доверием отнеслась к выходцу из этого народа, все возраставшими по мере того, как она приглядывалась к новоявленному праведнику. В последнем для нее все было ново: и наружный вид, и смелость, с которой он наставлял царя с царицей и критиковал вельмож, и загадочно-туманная речь, и дерзновенность его движений. Когда же он несколько раз, после оказавшихся бесплодными усилий врачей-профессоров, исцелил ее больного сына, она окончательно уверовала в его особое избранничество, увидев в нем посланного Господом для ее семьи святого человека.

Если бы не оказалось ни одного распутинского сторонника, умевшего влиять на царицу и поддерживать ее веру в богоизбранничество Тобольского мужика, то и тогда царица не изменила бы своего отношения к Распутину: она была слишком независима в своих суждениях и настойчива в действиях. Но тут оказалась целая плеяда апологетов Распутина, все крепче утверждавших царицу в ее вере. Тут были митрополиты Питирим и Макарий, целый сонм архиепископов и епископов, генералов, членов Государственного Совета, сенаторов, министров и прочих сановных лиц. Искренних почитателей Распутина было очень мало: Вырубова, Головина и еще несколько женщин – женщины легче поддавались его чарам. Из мужчин же я не решаюсь назвать ни одного, который бы искренно верил в его святость. Даже царский духовник, так горячо до 1914 г. отстаивавший Распутина, не был, думаю я, искренним. Прочие же подмазывались к Распутину по явно корыстным побуждениям, надеясь при его поддержке сделать карьеру или получить иные блага. И они не ошибались: маленький (во всех отношениях) Томский архиепископ Макарий и опальный Владикавказский Питирим, – оба ничем не выделявшиеся, – при помощи Распутина выросли в Митрополитов Московского и Петербургского; опальный Псковский епископ Алексий (Молчанов) сразу стал экзархом Грузии; неуч, полуграмотный архимандрит Варнава за три года вырос в Тобольского архиепископа; дававший Распутину приют в своей квартире, серенький кандидат богословия Даманский стал товарищем обер-прокурора Св. Синода, а затем сенатором и т.д. Это было в духовном ведомстве. Подобное же происходило и в других ведомствах.

Почти все эти возвеличенные лица затем, благодаря тому же Распутину, становились близкими к царице. Митрополит Питирим, например, был так к ней близок, как ни один из предшествовавших митрополитов. Митрополит Макарий также стал для нее авторитетом. Даже и Даманский начал появляться в Царском. Все эти лица должны были, ради собственного же благоденствия, превозносить своего благодетеля. Получился заколдованный круг. Распутин вознес на высоту своих ставленников, а те превозносили его. В пользу Распутина говорили его “чудотворения”; ставленники Распутина теперь были сильны своим саном и положением. Царица из уст двух митрополитов и многих епископов слышала подтверждения своей веры, что Распутин – Божий избранник. Что могли теперь для нее значить изредка раздававшиеся противоположные голоса? Царица окончательно запуталась в сетях.

Влияние Распутина на царицу было неограниченным. Тут всякое его слово было всесильно. Царь был менее очарован Распутиным, но и он часто прислушивался к его голосу и поддавался его влиянию». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 257–259.)

На докладах в Царской Ставке порой звучали неутешительные сводки о военном положении союзников на фронтах.

В дневнике французского посла Мориса Палеолога в этот день появилась запись: «Оставление Галлиполи английскими и французскими войсками оказывает подавляющее действие на русское общественное мнение. Со всех сторон я слышу одно: “Ну, теперь вопрос решен – нам никогда не видеть Константинополя… Из-за чего же дальше воевать?…”» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 23.)

Штабс-капитан Царской Ставки М.К. Лемке 3 января 1916 г. зафиксировал в своем дневнике: «М.А. Васильчикова лишена звания фрейлины. О ней много писали в газетах.

Народ убежден, что вел. князь Николай Николаевич умер, но смерть его скрывают, – умер как мученик за Россию, неугодный царю. Даже офицеры в ведомстве военной цензуры распространяют эту басню». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Мн., 2003. С. 5.)

Государь 3 января 1916 г. в своем письме к супруге сообщал: «Могу написать сегодня тебе и детям, так как бумаг не поступало. Вчера я телеграфировал Ане и получил весьма почтительный ответ. Никто не вспомнил этой годовщины (годовщина катастрофы на Царско-Сельской железной дороге. – В.Х.), так что я напомнил об этом Фред. и Воейкову. Валя (князь Василий Александрович Долгоруков. – В.Х.) лежит: у него сильный жар, я только что его навестил. Он чувствует себя лучше, но лицо у него распухло и красное от простуды.

Ночью выпала масса снегу. Я обрадовался, найдя деревянную лопату в саду, и очистил одну из дорожек. – Это для меня очень полезное и приятное занятие, так как сейчас я не делаю никакого моциона. И тогда я не так тоскую о Крошке.

Утренние доклады теперь кратки, потому что пока все спокойно, но на Кавказе наши войска начали наступление, и довольно успешно. Турки этого совсем не ожидали зимою. В Персии мы также наносим тяжелые удары этим проклятым жандармам, находящимся под руководством немецких, австрийских и шведских офицеров. Между прочим, я получил очень сердечную телеграмму от Гардинга, вице-короля Индии, от имени правительства, князей и народа. Кто мог бы подумать это 10 лет тому назад?

Я был тронут цветком, присланным от нашего Друга.

До свидания, моя душка-Солнышко. Храни тебя Господь! Нежно целую и бесконечно люблю. Навеки твой

Ники». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 359–360.)

Обращает на себя внимание, что Государь вспомнил о годовщине железнодорожной катастрофы, где могла погибнуть и получила увечья А.А. Вырубова (Танеева).

Анна Вырубова 2 января 1915 г. пострадала от катастрофы на Царско-Сельской железной дороге, произошедшей в шести верстах от Петрограда. У нее была разбита голова, вывихнута рука, сломаны обе ноги, в т.ч. получила перелом бедра, повреждение позвоночника и многочисленные травмы. Врачи считали ее положение безнадежным, и только благодаря вмешательству Г.Е. Распутина она выжила, но осталась инвалидом (ей ампутировали часть ступни) и долгое время передвигалась на костылях. К тому же ранее она в 1902 г. переболела брюшным тифом, что повлекло за собой заболевание кровеносных сосудов ног. За травмы она получила компенсацию в 100 тыс. рублей от железной дороги, на которые организовала лазарет для изувеченных на фронте солдат.

Позднее она делилась воспоминаниями о перенесенных ею травмах и страданиях: «Четыре часа я лежала умирающей на полу без всякой помощи. Прибывший врач, подойдя ко мне, сказал: “Она умирает, ее не стоит трогать!” Солдат железнодорожного полка, сидя на полу, положил мои сломанные ноги себе на колени, покрыл меня своей шинелью (было 20 градусов мороза), так как шуба моя была изорвана в куски. Он же вытирал мне лицо и рот, так как я не могла поднять рук, а меня рвало кровью. <…> Помню, как вошел Распутин и сказал другим: “Жить она будет, но останется калекой”. Замечательно, что меня не обмыли и даже не перевязали в эту ночь. Меня постоянно рвало кровью; мама давала мне маленькие кусочки льда – и я осталась жить. <…> Государь, Государыня, дети и родители ежедневно посещали меня; посещения эти породили много зависти: так завидовали мне в те минуты, когда я лежала умирающая! <…> Ее Величество приезжала по вечерам. Государь был почти все время в отсутствии. Когда возвращался, был у меня с императрицей несколько раз, очень расстроенный тем, что дела наши на фронте были очень плохи. Доктора пригласили сильного санитара Жука, который стал учить меня ходить на костылях. Он же меня вывозил летом в кресле во дворец и в церковь, после шести месяцев, которые я пролежала на спине». (Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 252–255.)

Император отметил относительное затишье на фронте. По данным Царской Ставки (в Могилеве), на учете в России на 1 декабря 1915 г. значилось всего 1 200 000 человек пленных. Штабс-капитан Царской Ставки в Могилеве М.К. Лемке (1872–1923) упоминает на тот момент среди военнопленных: 1193 офицера и 67 361 солдат германской армии; 16 558 офицеров и 852 356 нижних чинов австрийцев. (См.: Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке. 1914–1915. Минск, 2003. С. 432.)

Александра Федоровна регулярно в отправляемых письмах сообщала мужу о семейных и других новостях: «Бэби не на шутку принялся за свой дневник. Только уж очень смешно: так как вечером у него мало времени, то он днем описывает обед и отход ко сну. Вчера ему доставлено было удовольствие подольше побыть со мною. Он рисовал, писал и играл на моей постели, и мне хотелось, чтобы ты был с нами. О, как я тоскую по тебе, мой любимый! Но хорошо, что тебя здесь нет, так как я в постели и не видала бы тебя, потому что трапезы происходят в другой комнате. Очень ветрено и холодно. Бэби не выходит вследствие простуды, и Поляков говорит, что еще несколько лет ему не следует выходить в мороз более 15 градусов, хотя прежде я посылала его гулять и при 20 градусах. Ольга и Анастасия тоже простужены, но бывают в лазаретах и вчера катались на тройке. <…>

Милый, подумал ли ты серьезно о Штюрмере? Я полагаю, что стоит рискнуть немецкой фамилией, так как известно, какой он верный человек (кажется, твоя старая корреспондентка упоминала о нем), и он хорошо будет работать с новыми энергичными министрами. Мне сказали, что они все разъехались по разным направлениям, чтоб посмотреть все собственными глазами, – хорошее дело, – а также что вскоре будет прервано сообщение между Москвою и Петроградом. Радуюсь, что тебе нравится книга, я не уверена, но мне кажется, что ты давал ее мне читать. Не Сандро ли дал ее тебе?

Мой Солнечный Свет, моя радость, мой муж любимый, прощай. Да благословит и защитит тебя Бог, и да поможет Он тебе во всем!

Осыпаю тебя самыми нежными и страстными поцелуями, голубчик. Всегда твоя до смерти и за гробом

Женушка». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 360–362.)

Не забывали отца и дети, которые по очереди писали ему письма:

«4-го января 1916 г.

Золотой мой Папа!

Пишу Тебе утром. Анастасия сидит на диване около печи и что-то рисует. Мы комнату свою совсем переставили, постели поставили на прежнее место, а ширма уехала в другое. Я Тебе хорошо не сумею написать, как все стоит, Ты сам увидишь, когда вернешься, что надеюсь будет очень скоро. Сегодня утром были в 9 ч. в большом дворцовом лазарете, мы там страшно давно не были. А вчера ездили в Кокоревский лазарет, там лежат 3 Твоих Эриванца. Позавчера вечером мы страшно хохотали. Старая тетя Ольга [Константиновна] позвонила нашей Ольге, чтобы она попросила одного солдата из Сводного полка прийти навестить ее раненого того же полка. Ну, вот Ольга сейчас же позвонила в дежурную комнату, оказался дежурным Кулюкин, и он спрашивает: “Кто у телефона?” Она отвечает: “Ольга Николаевна”. – “Какая Ольга Николаевна?” – “Ольга Николаевна, не понимаете? Та, которая живет над Вами”. – “Ничего не понимаю”. – “Великая княжна Ольга Николаевна, слышите” – и начинает невероятно хохотать, тогда он обиделся и сказал: “Барышня, здесь телефон служебный и шутки совсем не уместны” – и повесил трубку. Ольга ушла. Тогда через 5 минут подходит Татьяна и звонит. Он ее узнал, и она ему все передала. Вчера за обедней к Ресину подходит Кулюкин и просит, чтобы Ресин извинился у Ольги за него, но что он так не ожидал, что она позвонит, что подумал, что кто-нибудь шутит. Т.к. Мама лежит в постели, мы завтракаем и обедаем одни. Ну, пока до свиданья. Сейчас надо будет идти к завтраку. Крепко Тебя жму в своих объятиях и люблю.

Твой

Казанец (цесаревна Мария Николаевна была шефом 9-го Драгунского Казанского Ея Императорского Высочества полка. – В.Х.).

Христос с Тобой. +

Кланяюсь всем, кто с Тобой». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1291. Л. 137–138 об.)

Великая княжна Татьяна Николаевна записала в дневнике:

«4-го января. Понедельник.

Утром в 9 1/4 [ч.] мы 4 поехали в лазарет на солдатское отделение. Обошли всех. Потом я осталась там на операцию аппендицита, а Ольга пошла на наше отд. подавала инструменты. После в 11 ч., когда кончилось, пошла туда же. Перевязала: Воробьева, 51-го Сиб[ирского] стр[елкового] п[олка], ран[ение] пр[авого] п[леча]. Петрунина, 14-го Фин. Стр. п. Соколова 15-го Стр. п., грыжа живота. Магдича, Гайдуна, Черноброва. Потом: Назарова, Блейша, Косолапова, Чайковского, Усизорского, Гультяева, Серньева. Рита [Хитрово] мне вспрыскнула [лекарство]. Зашла к Тузнинову. Поехали к Знамении (церковь Знамения Божией Матери в Царском Селе, построена была в 1738–1744 гг. – В.Х.). Завтракали внизу 5. Мама в постели. Днем поехали в Больш[ой] Дв[орец]. Потом немного проехались в моторе, застряли в снегу. Казаки помогли и выгребли нас. Сидела и наверху и внизу. Чай пили у Мамы в спальне. Потом читала. Обедали вместе. Поехали две в 9 1/2 в лазарет. Вал. Ив. [Чеботарева] и я готовили и перематывали шелк в перевязочной. – После немножко гадали с Биби и Ритой». (ГА РФ. Ф. 651. Оп. 1. Д. 318. Л. 222–223.)

В ответном письме императора Николая II от 5 января 1916 г. имеются такие строки: «Не перестаю думать о преемнике старику. В поезде я спросил у толстого Хв. (А.Н. Хвостов. – В.Х.) его мнение о Штюрмере. Он его хвалит, но думает, что он тоже слишком стар, и голова его уже не так свежа, как раньше. Между прочим, этот старый Штюрмер прислал мне прошение о разрешении ему переменить фамилию и принять имя Панина. Я ответил через Мамант., что не могу дать разрешения без предварительного согласия имеющихся еще в живых Паниных.

Маленький адмирал здоров, но возмущен Манусом, который хочет получить имя Нилова. Как тебе это нравится?» (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 365–366.)

5 января 1916 г. начальник штаба Царской Ставки генерал от инфантерии М.В. Алексеев предоставил на рассмотрение императору Николаю II записку о необходимости воздействия на Англию и Францию с целью заставить их принять меры к спасению сербской армии[133].

Речь идет о разгроме Сербии и капитуляции Черногории.

Стоит отметить, что в связи с этими трагическими событиями французский посол в России Морис Палеолог еще ранее с тревогой записал в своем дневнике:

«Суббота, 1 января 1916 г. (по новому стилю. – В.Х.).

Сербский посол Спалайкович был у меня сегодня; у него измученное лицо; глаза лихорадочно блестят и полны слез. Совершенно обессиленный, он падает в кресло, которое я ему предлагаю.

– Вы знаете, – говорит он, – чем кончилось наше отступление? Вы слышали подробности? Это ведь было сплошное мученичество. Я получил сегодня утром известия о трагическом отступлении сербской армии через снежные Албанские горы; армия шла без пищи, без крова, под снежными бурями, измученная страданиями, изнуренная усталостью, усеивая путь трупами. И когда наконец она достигла Сан-Джованни ди-Медуа на Адриатическом море, то здесь ее настигли голод и тиф». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 15.)

Через несколько дней французский посол записал еще по этому поводу в своем дневнике: «Суббота, 15 января (по новому стилю. – В.Х.).

Третьего дня австрийцы заняли Цетинье: черногорцы очень любезно сдали им этот город.

Генерал Б., сообщивший мне эту новость, заметил: “Вот отступление, от которого пахнет изменой”». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 23.)

В письме № 421 императрицы Александры Федоровны от 6 января 1916 года к супругу прозвучали все те же проблемы: «О, да, я часто думаю, как бы чудно было сидеть в твои свободные часы уютно с тобою рядом и спокойно болтать без надоедливых министров и т.п.! Кажется, на тебя посыпались все несчастья. Наш Друг горюет о черногорцах и о том, что враг забирает все. Он очень огорчен, что неприятелю такая удача, но утверждает, что в конце концов победа останется за нами, только с большим трудом, потому что неприятель очень силен. Он жалеет, я думаю, что это наступление начали, не спросись Его: Он бы посоветовал подождать. Он все время молится и соображает, когда придет удобный момент для наступления, чтобы не терять людей без пользы.

Пожалуйста, от имени Бэби поблагодари генерала Вильямса за прелестные карточки – ему интересно иметь такую коллекцию.

У Анастасии бронхит, голова тяжела, больно глотать, ночью кашляла. Она пишет об Острог. (С.А. Острогорский, придворный врач. – В.Х.): “Хотя он сказал, что вид у меня немного лучше, чем вчера, но я бледная и вид дурацкий по-моему”. Как похоже на Швыбзика говорить такие вещи! Какая досада, что не могу посидеть с ней!

Дорогой мой, любимый, думаю о тебе с бесконечной любовью и мучаюсь твоим одиночеством». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 366–368.)

Г.Е. Распутин с самого начала был против войны с Германией и из Сибири (из села Покровского Тобольской губернии), где он находился на лечении после покушения на его жизнь, предостерегал от опрометчивого шага. Однако Г.Е. Распутин позднее считал, что раз Первая мировая война все-таки началась, то ее надо вести разумно и до победного конца. В частности, в документальных материалах ЧСК Временного правительства, которые приобрел М.Л. Ростропович на аукционе в «Сотбис» (в Лондоне) в 1995 г. и передал их писателю Э.С. Радзинскому, имеется протокол допроса И.Ф. Манасевич-Мануйлова, где указывается: «Распутин говорил: “Если бы я был в начале войны, войны бы не было. Но раз уж начали, надо вести ее до конца. Если ссора – ссорьтесь, а полуссора – это опять будет ссора”. Про нее [Царицу] говорил: “Она страшно стоит за продолжение войны. Но были моменты, когда она плакала, думая о том, что ее брат ранен или убит”». (Радзинский Э.С. Распутин: жизнь и смерть. М., 2001. С. 453.)

Продолжали писать Государю в Могилев его дети. Вот, например, перед нами письмо великой княжны Марии Николаевны от 6 января:

«Дорогой мой собственный Папа!

Ужас как я Тебя благодарю за Твое дорогое письмецо. Я его так не ожидала. Сейчас Анастасия еще лежит и завтракает. Ольга и Татьяна были со мною в нижней церкви у обедни в 9 часов, потом сестры и Алексей поехали в лазарет, а я пошла одна погулять. Сегодня 4 градуса, так что очень хорошо гулять. Мне жалко, что я бы не могла приехать к Тебе, мы могли бы вместе копать в снегу. – Вот жалко, что я не мальчик. – У нас что-то все несчастья случаются, когда мы катаемся в моторе. Так много снега, что мы съезжаем в сторону и застреваем в снегу, и нас откапывают атаманцы (казаки л.-гв. Атаманского полка. – В.Х.) лопатами. Это уже случалось три раза, весьма скучно, и такое чувство как будто мотор съедет совсем набок. – Сегодня мы, должно быть, поедем в Большой Дворец. – Анастасии ужасно надоело уже лежать именно в праздники, так скучно. На днях мы видели у Трины маленькую Олю из Крыма. Помнишь, та, что приседала массу раз, когда мы ходили на теннис. Она теперь живет в Петрограде, учится в Смольном институте и страшно довольна, т.ч. ждет с нетерпением того дня, когда кончатся каникулы. – Ну, пока до свиданья, мой Папа душка. Крепко, крепко Тебя мысленно жму в своих объятиях, как и люблю.

Твой собственный

Казанец.

Кланяюсь всем.

Храни Тебя Бог. +

Не приехать ли мне к Тебе с одним из фельдъегерей, а?». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1291. Л. 139–140 об.)

В этот день отмечался православный праздник Крещение Господне. Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович писал в воспоминаниях: «6 января в Могилеве Крещенский парад с водосвятием. В 11 утра после торжественной службы из церкви крестный ход пошел на реку. На всем пути шпалерами стояли войска. Звучала молитва “Коль славен”. За высокопреосвященным Константином, несшим крест на голове, следовал Государь, за ним свита, генералы, начальство. Народ стоял по всему пути. Красивым и необычайным для Могилева было это шествие с Государем. Приятно было смотреть на радостные лица толпы. При погружении креста в Днепр загремел орудийный салют – сто один выстрел. Процессия двинулась назад. Раздалась та же военная молитва “Коль славен”. Я стоял около моста, заполненного народом. Проходя мимо меня, Государь улыбнулся и, показывая на толпу, спросил смеясь: “Мост не провалится?” Я ответил, улыбаясь, что нет, было сделано испытание. Поднявшись, Государь пошел в штаб.

На фронте было спокойно, только в Галиции наши начали наступление, чтобы хоть как-то помочь героям-сербам и союзникам на Балканском полуострове. Страшные оттуда доходили слухи. Капитулировала Черногория. Говорили о колоссальном по масштабу подкупе. Говорили много». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 257–258.)

В дневнике императора Николая II читаем:

«6-го января. Крещение Господне

Утром было 15° мороза, в полдень 7°, а во время моей прогулки 5°. После чая отправился к архиерейской службе в церкви, откуда крестный ход спустился к Днепру с правой стороны моста. Все части гарнизона стояли шпалерами, батарея произвела салют в 101 выстрел, и аэропланы летали над головами. Погода была тихая, приятная. В 11 1/2 [ч.] был уже в штабе на докладе. Читал до прогулки и писал после.

Вечером [играл] в кости»[134].

Военная авиация была новым оружием в современной войне, которая получила все большее распространение. К 1 августа 1914 г. в России в строю находилось 244 самолета, которые распределялись между 6 ротами и 39 авиаотрядами. Германия имела на ту же дату 232 аэроплана в 34 отрядах, Франция – 138 в 25, Англия – 56 самолетов первой линии, Австро-Венгрия – около 30 машин. Учитывая, что державы германского блока сосредоточили большинство самолетов на Западном и Сербском фронтах, русские ВВС получили в начале войны численное преимущество над противником. Главной задачей авиации была разведка и корректировка артиллерийского огня. Россия была единственной страной, имевшей в начале войны бомбардировочную авиацию дальнего действия – воздушные корабли «Илья Муромец». В октябре 1914 г. «муромцев» объединили в эскадру воздушных кораблей под командованием генерал-майора М.В. Шидловского, которая базировалась в д. Старая Яблонна в полосе Северо-Западного фронта. Каждый самолет имел на вооружении 2 пулемета и 1 карабин с 360 патронами и 500 кг бомб. Экипаж самолета насчитывал 3 человека.

Очень медленно росло число самолетов на фронте. Если на день мобилизации русская авиация имела 244 машины, то на 1 июня 1916 г. – всего 383, из них в строю 250, в ремонте 133. За все время войны количество самолетов, одновременно находящихся в строю, в среднем не превышало пятисот.

На докладах в Царской Ставке часто обсуждались актуальные вопросы о планировании военных операций и материальном оснащении действующей армии в связи с предстоявшим весенним наступлением на фронте.

Эти вопросы чрезвычайно беспокоили и наших союзников по Антанте, т.к. без помощи русской армии им было сложно противостоять немцам. В частности, французский посол Морис Палеолог записал в дневнике о поставках в Россию оружия, которое оплачивалось царским правительством золотом:

«Дело снабжения русской армии ружьями, благодаря настойчивости генерала Алексеева, заметно улучшается. Вот цифры ружейных запасов:

Ружей в деле, на фронтах – 1 200 000;

Ружей, разгруженных в Архангельске, – 155 700;

Ружей, разгруженных в Александровске, – 530 000;

Ружей, готовых к отправке из Англии, – 113 100.

Доставка в Белом море производится при помощи ледоколов, с громадными трудностями. В районе Александровска организован на широкую ногу транспорт на оленях. А от Мурманска до Петрозаводска не меньше 1000 килом. пути.

До конца апреля ожидают прибытия 350 000 ружей, как максимального количества.

К несчастью, русская армия в Галиции понесла недавно ужасные потери: 60 000 человек. Под одним Чарторыйском 11 500 чел., ослепленные снежной вьюгой, были в несколько минут скошены немецкой артиллерией». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 23.)

Английский посол Джордж Бьюкенен также упомянул в своих мемуарах о снабжении русской армии и боевых действиях на фронте за этот период: «1916 год был отмечен улучшением в деле доставки военного снаряжения из-за границы, а также ростом производства на местных заводах. В то же время благодаря инициативе земств и городов в целом ряде районов возникли новые заводы по производству военных материалов. В общем, военные перспективы были более оптимистичными. В Армении, где командовал великий князь Николай Николаевич, армия продвинулась в середине зимы через трудно проходимую гористую местность и в конце февраля заняла Эрзерум. На бессарабском фронте русские, готовые оказать возможную помощь своим западным союзникам, перешли в наступление с целью помочь доблестным защитникам Вердена, которых жестоко теснили немцы. Хотя это наступление и сопровождалось некоторым успехом, оно не достигло результатов, будучи предпринято без достаточной подготовки, при отсутствии необходимого количества аэропланов и других боевых машин». (Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Мемуары. М., 2006. С. 198.)

Вот свидетельства из другого источника. Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров 6 января 1916 г. записал в своем дневнике: «Заходил Шечков прямо с Двинских позиций, куда возил подарки от Курской губернии. Он возвращается завтра в Курск делать отчет о поручении своем. Говорит, что на позициях все прекрасно. Дух бодрый, веселый, содержание превосходное, полки в полном составе (нет меньше 4500 чел. в полку). Все вооружено. Снаряды в изобилии; пулеметов столько, что больше некуда девать.

Вообще из Японии доставлено, говорят, 4 500 000 ружей. К сожалению, ружья японские, пули малого калибра, штыки ножом. Для того чтобы в доставке патронов не выходило путаницы, целые армии вооружаются однообразно; одни – японскими ружьями, другие – нашими. Но я думаю, что при наших порядках (а иногда и по измене) путаница все-таки возможна, и тогда в целых армиях могут оказаться патроны, не подходящие к ружьям. По мне эта двойственность оружия – очень опасная у нас штука.

Качества японского ружья офицеры хвалят. Я этому тоже плохо верю. Во всяком случае, солдат приучают к новому ружью. Я думаю, что дрянной ножевой штык – не важный в Японии, где не любят штыкового боя, у нас окажется огромным недостатком, ибо у нас сплошь и рядом только и выезжают на штыке.

Итак, на позициях все обстоит благополучно. Но в наступление наше не верится, потому что теперь слишком сильны снега, а когда пойдет таяние, то разлив Двины помешает. Значит, только после марта можно наступать.

Вопрос лишь в том, что, может быть, ни снега, ни разливы не помешают наступлению немцев. Они до сих пор были менее чувствительны к погоде.

Ну, дальше. Говорят, что на Южном фронте, против Ковеля немцы сосредоточили 1 1/2 миллиона войска. Наступление в Галиции офицеры считают в военном отношении безуспешным. Думаю, что, м[ожет] б[ыть], начальством руководили политические причины – т.е. желание воздействовать на Румынию разбитием австро-германской армии у ее границы. Серьезное значение имело бы лишь наступление на Ковель. Но будет ли оно? Аллах ведает.

Относительно поражения австро-германцев близ Черновиц – офицеры смотрят скептически. Точно ли уничтожено 100 000 неприятеля? Да и 100 000 не очень велико дело. Да еще нужно бы знать, сколько потеряли мы сами?

Вижу изо всего этого, что я верно оценивал (т.е. как довольно пустяковое дело) это столь рекламное наступление. Но думается мне, что и на Двине нечему особенно радоваться. Сидя в окопах против неподвижного неприятеля, – не мудрено быть “бодрыми”». (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 189–190.)

Приближенная к Царской семье Юлия Александровна (Лили) Ден (1885–1963) так характеризовала взаимоотношения императрицы Александры Федоровны с Анной Вырубовой:

«Анна принадлежала к тому типу женщин, у которых вечно такой вид, словно кто-то их обидел. Невольно хотелось отнестись к Анне по-матерински, как-то развлечь ее, услышать от нее доверительные признания и посмеяться над ее преувеличенными радостями и печалями. <…>

Императрица ласкала Анну, поддразнивала, бранила ее, но никогда не интересовалась ее мнением, за исключением вопросов, касающихся благотворительности.

Правда, императрицу и ее бывшую фрейлину объединяла религия. Окруженные неприязнью и завистью, они разделяли общие религиозные пристрастия, и поскольку Анна не могла найти общего языка с враждебным окружением, Государыня неизменно вставала на защиту своей протеже. Анна рассказывала мне, что многие фрейлины недолюбливали императрицу только потому, что Ее Величество дружит с ней. Хотя она неоднократно заявляла императрице, что если бы ей, Анне, была предложена какая-то официальная должность при дворе, то все завистливые и враждебные разговоры тотчас бы стихли, Государыня даже не стала рассматривать подобного рода предложения.

Позднее, когда я сблизилась с Государыней, она объясняла мне причину своего отказа.

– Я никогда не дам Анне официального места при дворе, – заявила она. – Она моя подруга, и я хочу, чтобы она ею и осталась. Неужели императрицу можно лишить права, какое имеет любая женщина, – права выбирать себе друзей? Уверяю вас, Лили, своих немногочисленных подлинных друзей я ценю гораздо больше, чем многих лиц из моего окружения.

<…> Анна Вырубова попала в железнодорожную катастрофу. После этого она смогла ходить только на костылях, тело ее было изуродовано, но даже после этого клеветники не оставляли ее в покое, а некоторые злые языки в Петрограде утверждали, будто Анна Вырубова не только подруга Государыни, но и любовница императора! После несчастного случая Государыня подарила Анне карету и пару лошадей и часто выезжала вместе с нею. Анна Вырубова поселилась в небольшом красивом домике, некогда принадлежавшем императору Александру I. Проводя утро во дворце, обедала она обычно у себя дома. Дети любили ее, как любили Анну все, кто ее знал, и наилучшим доказательством ее полнейшей безвредности служит тот факт, что после революции никому в голову не пришло приговорить ее к смерти. Уж если бы она действительно была таким опасным существом, то наверняка новые власти тотчас бы расправились с ней». (Ден Л. Подлинная царица. Воспоминания; Воррес Й. Последняя великая княгиня. Воспоминания. М., 1998. С. 26–27.)

Уделил внимание Анне Вырубовой в своих воспоминаниях начальник канцелярии министра Императорского Двора, генерал-лейтенант А.А. Мосолов. В частности, он по ее поводу отмечал: «Последняя занимала при дворе Александры Федоровны исключительное положение, хотя не имела никакого официального звания и не искала его. Каждый день Государыня приглашала Анну Александровну во дворец. Они вместе играли в четыре руки, вышивали и рукодельничали, беседуя долгими часами. Царица называла Вырубову своим “личным другом”.

Эта дружба восходила к началу нынешнего столетия. <…>

Сближение Государыни с Танеевой всех очень удивило. Анна Александровна при заурядной внешности не выделялась особым умом: это была просто светская барышня весьма веселого нрава. <…>

После своего появления при дворе Распутин подружился с Вырубовой и очень ее полюбил. Она была связующим звеном между ним и Государыней». (Мосолов А.А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб., 1992. С. 95–97.)

Более резкое суждение об Анне Вырубовой высказывал протопресвитер Георгий Шавельский: «О Вырубовой в обществе шла определенная слава, что она живет со “старцем”. Слухи были так распространенны и настойчивы, что, как я уже упоминал, в 1914 году, кажется, в мае, устроив нарочито свидание со мной, она пыталась найти у меня защиту против таких слухов. Раньше относившаяся ко мне с большим вниманием, после того разговора она как будто круто переменилась в отношении ко мне.

Что заставляло ее благоговеть перед “старцем”: разврат ли, как утверждали одни, глупость ли или безумие, как считали другие, или что-либо иное, – судить не берусь. Убежден, однако, что не разврат. Но несомненно, что до конца дней “старца” она была самой ярой его поклонницей. Скорее всего, благоговение царя и царицы перед “старцем” оказывало наибольшее давление на ее небогатую психику.

Чем, в свою очередь, объяснить влияние Вырубовой на императрицу, на многое смотревшую ее глазами и позволявшую ей распоряжаться по-царски, – это для меня представляется еще большей загадкой. Императрице все же, несмотря на все особенности ее духовного склада, нельзя было отказать в уме. А Вырубову все знавшие ее не без основания называли дурой. И, однако, она была все для императрицы. Ее слово было всемогуще. В последнее время она часто говорила: «Мы», «мы не позволим», «мы не допустим», разумея под этим «мы» не только себя, но и царя, и царицу, ибо только от них зависело то, что «мы» собирались не позволять или не допускать. Одно остается добавить, что более бесталанной и неудачной «соправительницы», чем Вырубова, царь и царица не могли выбрать». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 193–194.)

Лидер партии октябристов А.И. Гучков (1862–1936) враждебно относился к царской чете. Штабс-капитан М.К. Лемке (1872–1923), служивший при Штабе Царской Ставки в Могилеве, разделял взгляды эсеров и в начале 1916 г. записал по поводу слухов об А.И. Гучкове в своем дневнике следующее:

«2 [января], суббота.

Знакомый мне по печатанию в типографии Стасюлевича изданий «Сирина» владелец этой недавно основанной фирмы Михаил Иванович Терещенко бросил работу в киевском Красном Кресте, не видя в ней серьезного содержания из-за обстановки, в которую она поставлена сторонними обстоятельствами. Теперь он работает в киевском военно-промышленном комитете с моим знакомым проф. М.А. Воропаевым.

Умирает А.И. Гучков, отравленный, как сказал мне близкий к нему Терещенко, Распутиным и компанией (?). Терещенко не находит слов для характеристики происходящего во внутренней политике и при дворе. Иванова он считает более способным быть комендантом мирной крепости со служением молебнов и пр., Дитерихса – интриганом, Саввича – деятелем весьма отрицательного свойства. Очень хвалит генерала Крымова, а Алексеева считает единственным человеком в верхах армии; на победы вовсе не надеется». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 4.)

Императрица Александра Федоровна продолжала в письмах давать супругу различные советы:

«Царское Село.

7 января 1916 г.

Мой родной, любимый душка,

Я получила твое милое письмо после того, как отослала свое, – спасибо от всего сердца. Как чудно, что ты можешь писать мне каждый день, я поглощаю твои письма с беспредельной любовью!

Н.П. (Саблин. – В.Х.) обедал у А., а потом провел вечер с нами. Ему опротивела Москва и вся грязь, которую там распространяют, и ему стоило многих трудов опровергнуть те ужасы, каких наслушались его сестры, и их ложные представления обо всем. Здесь он избегает клубов, но приятели сообщают ему очень многое. <…>

Милый, не знаю, но я все-таки подумала бы о Штюрмере. У него голова вполне свежа. Видишь ли, у Х. (А.Н. Хвостов, министр внутренних дел. – В.Х.) есть некоторая надежда получить это место, но он слишком молод. Штюрмер годился бы на время, а потом, если тебе понадобится Х. или если найдется другой, то можно будет сменить его. Только не разрешай ему менять фамилию: “Это принесет ему более вреда, чем если он останется при своей почтенной старой”, как – помнишь? – сказал Гр. А он высоко ставит Гр., что очень важно.

Знаешь, Волжин упорно несносен и не хочет помогать Питириму, не хочет уступить без твоего специального приказа: боится общественного мнения; Питирим хочет, чтобы Никон (архиепископ Вологодский и Тотемский. – В.Х.) (эта скотина) был послан в Сибирь, ты помнишь, а В. хочет послать его в Тулу. Митрополит же находит, что нехорошо оставлять его в центре России, а лучше держать его подальше, где он меньше может навредить. Потом у него есть еще хороший проект относительно жалования духовенству, а В. не согласен и т.д. Не попросить ли мне П. написать перечень того, что он считает нужным, а я тогда передам тебе, чтоб ты приказал В. исполнить? Пит. очень умен и отличается широтой взгляда, а у В. этого как раз нет, он запуган. <…>

Столько горя и печали, тревог и испытаний – они так изнуряют, а надо не сдаваться, но с твердостью встречать все. Мне бы хотелось повидаться с нашим Другом, но я никогда не приглашаю Его к нам в твое отсутствие, так как люди очень злоязычны. Теперь уверяют, будто Он получил назначение в Ф. Собор, что связано с обязанностью зажигать все лампадки во всех комнатах дворца! Понятно, что это значит, но это так идиотски-глупо, что разумный человек может лишь расхохотаться. Так отношусь к этой сплетне и я.

Ты ничего не имеешь против того, что я теперь часто вижусь с Н.П.? Но так как он через несколько дней едет (его друзья уехали), то он целый день занят, а вечерами совсем один и тоскует. В связи со всеми этими толками здесь и в Москве, будто его удалили из-за нашего Друга, ему нелегко покидать тебя и нас всех. И для нас тоже ужасна неизбежность расстаться с ним: у нас так мало истинных друзей, а из них он – самый близкий. Он бывает у нашего Друга, слава Богу. Я много с ним говорила и рассказала ему все о большой перемене нынешним летом: он не знал, что именно Он убедил тебя и нас в безусловной необходимости этой перемены ради тебя, нас и России (решение царя возглавить Верховное главнокомандование армией и флотом. – В.Х.). Мне уже целые месяцы не приходилось говорить с ним наедине, и я боялась заговорить с ним о Гр., так как знала, что он сомневается в Нем. – Боюсь, что это еще не прошло, – но если он увидит Его, то успокоится. Он очень верит Манусу (я не верю), и я думаю, это он восстановил его против Друга. И теперь он зовет Его Распут., что мне не нравится, и я постараюсь отучить его от этой привычки.

Сейчас гораздо теплее: вечером всего 1 градус, – такие перемены вредны для здоровья.

Что ты скажешь о Черногории? Я не доверяю этому старому королю и боюсь, что он замыслил злое, так как он ничуть не внушает доверия и, главное, неблагодарен. Что сделали бедные сербские войска, которые пошли туда? Италия внушает мне отвращение своей трусостью: она легко могла бы спасти Черногорию. Поклонись от меня милому старому По и генералу Вильямсу, и милому Бэбиному бельгийцу. Я уверена, что водосвятие было очень хорошо: такое красивое место внизу у реки, крутая улица и теплая погода!

Анастасии лучше: 36,5 градусов, голова не так болит, и кашляет меньше. Очевидно, затронуты были только верхушки бронхов.

Я спала очень скверно и чувствую себя идиотски. Поэтому выйду на балкон – 1 градус тепла, – Иза посидит со мной.

Мне жаль надоедать тебя прошениями, но Безродный – хороший доктор (он знаком с нашим Другом уже давно), и помочь можешь только ты; поэтому напиши словечко на его памятной записке (прошения не было), чтоб ему дали развод, и пошли ее Волжину или Мамонтову.

Потом есть еще бумага от одного грузина. Гр. и Питирим знают его и просят за него. Ты можешь отослать ее к Кочубею, хотя я сомневаюсь, чтоб он был в состоянии что-нибудь сделать для этого князя Давида Багратион-Давидова – м.б., ты его знаешь? Потом бумага от Мамонтова (Гр. знает его много лет): кажется, была сделана несправедливость, не можешь ли ты просмотреть ее и сделать с нею, что сочтешь нужным? Неприятно приставать к тебе, но все это зависит от тебя. Бумаги попроще я посылаю прямо нашему Мамонтову без всяких комментариев.

У Бэби в горле небольшая краснота, поэтому он не выйдет на воздух; при такой переменчивой погоде очень легко простудиться.

Повторил ли ты приказ относительно того, чтоб рождение Вильгельма было позволено праздновать так же, как праздновались твои именины? Подумал ли ты опять о том, что членов Думы, таких как Гучков, не следует более допускать на фронт и позволять им говорить с войсками? Он поправляется, по совести я должна сказать: увы! Кто-то заказывал молебны о его здравии в Лавре, и теперь он стал еще большим героем в глазах тех, кто им восхищается.

Вот письмо от Алексея.

Душка, я особенно много думала о тебе в эту бессонную ночь, с такой нежной тоской и жалостью! Как Вам?

Ну, прощай, мой Солнечный Свет, мой страстно любимый муженек! Всемогущий Бог да благословит и сохранит тебя, да поможет Он тебе во всех твоих решениях и да подаст тебе больше твердости!

Целую без конца, нежно и страстно. Твоя горячо любящая

Женушка.

Поклонись Мордв. и Силаеву. Где Миша? Он не подает признаков жизни с тех пор, как в декабре уехал». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 368–370.)

«Друга семьи» или «Старца» далеко не все одинаково позитивно воспринимали в светском обществе и даже среди приближенных Царской семьи. Императрица Александра Федоровна не любила, когда «Старца» называли по фамилии Распутин. Она сама обычно в официальных беседах с другими называла его Григорий Ефимович Новый.

Драматург и режиссер Н.Н. Евреинов позднее подчеркивал в своей брошюре своеобразие незаурядной личности Распутина: «Все заставляет думать, что и вправду это был крайне талантливый и крайне искусный, несмотря на свою доморощенность, актер-самородок, понимавший не только сценическую ценность броского костюма мужицкого пророка, но и ценность особой, подобающей пророку божественной речи.

Начал он не говорить, а изрекать, подолгу задумываясь. Ответы его, загадочные и отрывистые, стали походить на пророчества и на чтения в человеческих сердцах». (Евреинов Н.Н. Тайна Распутина. Л., 1924; Григорий Распутин: Сборник исторических материалов. Т. 3. М., 1997. С. 3–80.)

Полевое управление Кавказской армии было образовано еще в августе 1914 г. при штабе Кавказского военного округа. Главнокомандующим Кавказской армии с 23 августа 1915 г. и до 2 марта 1917 г. являлся генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич (1856–1929). Командующим армией с 24 января 1915 г. и до 3 марта 1917 г. был генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич (1862–1933). Начальником штаба Кавказской армии с 31 января 1915 г. и до 9 июня 1917 г. являлся генерал-майор Леонид Митрофанович Болховитинов (1871–1927).

К декабрю 1915 г. численность русской Кавказской армии, за исключением корпуса ген. Н.Н. Баратова, действующего в Персии и подчиненного непосредственно наместнику Кавказа великому князю Николаю Николаевичу, составляла 153 200 штыков, 27 630 сабель при 450 пулеметах и 373 орудиях – 111 батальонов, 200 сотен, 8 ополченских и добровольческих дружин. Кроме того в резерве находилось 50 000 человек в подчинении Кавказского военного округа, и еще 70 000 новобранцев проходило обучение в запасных пехотных батальонах в прифронтовой зоне.

Численность 3-й турецкой армии, которой командовал Махмуд-Киамиль-паша (1844–1918), составляла около 100 000 штыков в 125 батальонах, 10 000 сабель курдской иррегулярной конницы и 32 запасных батальона. Турки ожидали подкреплений из-под Стамбула уже в апреле 1916 г., а потому перешли к стратегической обороне на Кавказском фронте в зимних условиях горной местности.

В конце 1915 г., после разгрома англо-французских войск в Галлиполи, генерал Н.Н. Юденич принял решение о начале новой наступательной операции (имея целью упредить переброску турками резервов с Дарданелльского фронта). 28 декабря 1915 г. (10 января 1916 – по новому стилю) он начал Эрзерумскую операцию. Первым нанес удар 2-й Туркестанский армейский корпус (ген. М.А. Пржевальский), а 30 декабря 1915 г. (12 января 1916) начал наступление и I Кавказский АК (ген. П.П. Калитин). Наступление в зимних условиях было неожиданным для турецкой армии. Часть русских сил вышла в тыл противника, и 4 (17) января 1916 г. турецкие войска начали отходить к Эрзеруму. Как в Кепри-Кейском сражении, так и в последующем наступлении русское командование избрало для нанесения главного удара участки, которые немцы, бывшие инструкторами в турецкой армии, и сами турки считали наиболее труднодоступными. Поэтому эти участки защищались менее надежно и не имели организованной системы огня. Кроме того, в зимних условиях турки были лишены возможности своевременно перебросить сюда свои резервы. 7 (20) января русские части вышли к хребту Деве-Бойну. Юденич настоял (под свою личную ответственность) перед великим князем Николаем Николаевичем на немедленном продолжении операции и штурме Эрзерума. Здесь в этом укрепленном районе укрылись остатки отступившей 3-й турецкой армии (около 30 тыс. чел., 112 орудий, 39 пулеметов).

Генерал Ю.Н. Данилов писал о ходе военных действий в этот период: «Что касается русских войск на кавказско-турецком участке фронта, то, дабы предупредить ожидавшееся там наступление турок, русское главнокомандование решило применить свой обычный прием на Востоке, заключавшийся в захвате инициативы путем более раннего перехода в наступление собственными, хотя бы и более слабыми силами. В данном же случае силы русских по числу батальонов были почти равны турецким (126 батальонов на всем фронте против 122 турецких); в кавалерии же и артиллерии мы имели даже некоторое численное превосходство. Главный удар решено было направить в Эрзерумском направлении, что неизбежно приводило к операции против крепости Эрзерум.

Названная крепость лежит в узле многих дорог, почему с захватом ее облегчалась дальнейшая задача разбития по частям турецких войск по мере подхода их из внутренних районов Турции.

Из других более важных пунктов данного района следует еще назвать Трапезунд, являвшийся базой для турецкого флота в Черном море, и Битлис – удобный исходный пункт для наступательной операции турок в Азербайджане. Оба этих пункта также привлекали внимание главнокомандующего Кавказской армией. Надо заметить, что к весне 1916 г. можно было ожидать прибытия к туркам новых подкреплений из-под Дарданелл и Месопотамии, почему зимнее время являлось наиболее выгодным для начала русских операций.

Наступление русских войск против Турции началось в первой половине января 1916 г. Оно вылилось в ряд удачных тактических действий из-за обладания горными перевалами, которые выполнялись при сильных зимних стужах, доходивших до 25 градусов ниже нуля, сопровождаемых ветрами и сильными вьюгами. Русским войскам в целях обходов турецких позиций приходилось карабкаться по горным кручам, на высоте нередко 9–10 тыс. футов.

Оказывавшееся турками сопротивление было вначале слабым, но затем постепенно крепло ввиду частичного получения ими подкреплений. Тем не менее движение вперед русских продолжалось, и уже к началу февраля русские колонны стали подходить к Эрзеруму». (Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 377–378.)

Военные будни и заботы постоянно требовали внимания императора, как и политические дела государственной важности. Государыня Александра Федоровна продолжала планомерно, настойчиво и систематически напоминать супругу об этих проблемах. Так, например, в очередном письме к супругу она опять обращала его взор на нерешенные вопросы: «Разве ты не мог бы секретно вызвать Штюрмера в Ставку? Ведь у тебя бывает столько народа, – чтобы спокойно переговорить с ним, прежде чем ты примешь какое-нибудь решение? Смотри, когда увидишь Дубенского, то незаметно наведи разговор на тему о толстом Орлове и заставь его высказаться относительно последнего, если у него хватит храбрости обличить низость человека, который впутывает и других из старой Ставки, слишком высокопоставленных. Фед. (С.П. Федоров, лейб-хирург. – В.Х.), я думаю, тоже знает это. Меня он всегда обозначал словом “она”, выражая уверенность, что я не так скоро пущу тебя опять в Ставку после того, как они навязали тебе “своих” министров. Расспроси и про Дрентельна, который готовил для меня монастырь. Дж. и Орл. (В.Ф. Джунковский и В.Н. Орлов. – В.Х.) следовало бы прямо сослать в Сибирь. По окончании войны тебе надо будет произвести расправу. – Почему это должны оставаться на свободе и на хороших местах те, кто все подготовил, чтоб низложить тебя и заточить меня, а также Самарин, который сделал все, чтоб натворить неприятностей твоей жене? А они гуляют на свободе, и так как они остались безнаказанными, то многие думают, что они уволены были несправедливо. Противна эта человеческая лживость, – хотя я давно это знала и высказывала тебе мое отношение к ним. Слава Богу, что Дрент. также ушел. Теперь тебя окружают чистые люди, и я только желала бы, чтобы Н.П. [Саблин] был в их числе. Мы долго говорили о Дмитрии [Павловиче]. Он говорит, что этот мальчик совершенно бесхарактерен и что на него может влиять каждый. Три месяца он был под влиянием Н.П. и вел себя в Ставке хорошо. Так же он держал себя и в городе; и, как тот, не бывал в дамском обществе. Но – как с глаз долой, так попал в другие руки. Он находит, что в полку мальчик портится, потому что в этой среде грубые разговоры и шутки ужасны, и там его нравственный уровень понижается. Теперь он в должности адъютанта». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 371–373.)

Государь временами будто бы не воспринимал некоторые советы и наставления дорогой супруги. В кругу многих мужчин (особенно на Востоке) часто бытует суждение: «Выслушай мнение женщины и сделай наоборот». Конечно, это не относится к категории мужей из разряда так называемых «подкаблучников». Если верить великому князю Николаю Николаевичу, то Государь якобы признавался, что для него «лучше десять Распутиных, чем одна истерика Александры Федоровны». Известно, что император пытался избегать всяких конфликтных ситуаций, но поступал так, как считал должным. Иногда советы, даваемые другими, совпадали с мнением «самодержца», и те тогда получали жизнь, но это отнюдь не значит, что они были навязаны императору. Хотя и случались отдельные компромиссы, которые принимал император, но в зависимости от ситуации. В его ответном письме от 8 января 1916 г. супруге имеются такие ласково-дипломатические строки:

«Дорогая моя, ничего нет интересного, о чем бы стоило писать – я повторю тебе только старую песенку, которую ты знаешь уже 32 года, что я тебя люблю, предан и верен тебе до конца!

Люблю тебя страстно и нежно, мое родное Солнышко! Да хранит Господь тебя и детей! Нежно целую вас всех.

Ники.

Привет А.» (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 373–374.)

Императрица Александра Федоровна продолжала плохо себя чувствовать и не покидала пределов Александровского дворца.

Старшая сестра милосердия Собственного Ее Императорского Величества лазарета в Царском Селе В.И. Чеботарева (1879–1919) записала в своем дневнике от 8 января 1916 г. следующие мнения и новости, но на уровне слухов:

«8-го января. Вот и праздники промелькнули. Дети приезжали все время, Государыня ни разу, лежит с больным, расширенным сердцем. Зачем это Боткин поощряет? Другие лица, другая обстановка скорее бы рассеяли, отвлекли бы мысли в другую сторону, а то опять темные, тревожные слухи. <…>

Сегодня уверяли, что Григорий (Распутин. – В.Х.) назначен лампадником Феодоровского собора. Что за ужас! А ненависть растет и растет не по дням, а по часам, переносится и на наших бедных несчастных Девчоночек, Их считают заодно с Матерью. <…>

Татьяна Николаевна трогательно-ласкова, помогала даже в заготовке, сидела в уголку, чистила инструменты, а 4-го приезжала вечером переварить шелк, сидела самостоятельно в парах карболки, расспрашивала про мое детство, есть ли у меня братья и сестры, где брат, как его зовут. <…> Ольга уверяет, что мечтает остаться старой девой, а по руке ей Шах Багов пророчит двенадцать человек детей. (Из дневника В. Чеботаревой. 1916 год. В дворцовом лазарете / Новый журнал. № 181. Нью-Йорк, 1990. С. 209–211.)

Государыня продолжала настойчиво повторять дорогому супругу свои настойчивые советы и наставления, словно руководствуясь русской пословицей: «Капля камень точит». В очередном письме все знакомые строки:

«Сегодня знаменитое 9-е. (Кровавое воскресенье 9 января 1905 г. – В.Х.). Как много мы пережили вместе и сколько тяжелого! Однако же Бог никогда не покидал и спасал нас. Так будет и теперь, хотя нам нужно иметь много терпения, веры, упования на его милость, а твои труды, покорность и смирение должны получить награду, которую Бог пошлет тебе, я чувствую, хотя мы не можем знать когда.

Вчера вечером я раскладывала пасьянсы, читала, повидалась с Изой, играла с Мари. Чай пили с маленькими наверху; там еще стоит елка. Их кроватки были посреди комнаты. Анастасия выглядит зеленой, и синяки под глазами, а он – недурно.

Мой любимый, посылаю тебе только одну бумагу: делай с нею что угодно.

Не вызовешь ли ты старика, чтобы спокойно сообщить ему о твоем решении? Теперь это легче, так как вы с ним не вполне согласны, и он не распорядился напечатать того циркуляра (что доказывает, что он как будто слишком стар, утомлен и, к сожалению, не все может сообразить, милый старичок). Вы успеете переговорить, и вместе с тем лучше, что у другого будет время до созыва Думы устроить совещание с министрами и подготовиться. А так как Штюрмер старше, то Горем. не обидится. И тогда ты дашь ему титул старого Сольского (граф Д.М. Сольский, председатель Государственного совета скончался в 1910 г. – В.Х.), конечно, не графский (дрянь), а другой. Я сделала бы это теперь, в Ставке, и не стала бы более откладывать, – послушайся меня, дорогой.

Ну, теперь прощай, мой голубчик, супруг мой любимый, свет моей жизни. Обнимаю тебя и прижимаю к себе крепко. Покрываю твое милое лицо, глаза, губы, шею и руки пламенными и нежными поцелуями. “Люблю тебя, люблю тебя, вот все, что я могу сказать”, – помнишь эту песню в Виндзоре в 1894 году и те вечера? Да благословит тебя Бог, сокровище мое! Навсегда, до самой смерти твоя

Женушка.

Надеюсь, что мои цветы получишь свежими и душистыми. Здесь крепкий поцелуй». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 374–376.)

Император Николай II помимо государственных докладов от министров вынужден был знакомиться еще с массой бумаг и оперативной информацией, которая не всегда в это время была утешительной.

В частности, дипломаты по Антанте пристально следили за успехами и неудачами русских на фронте. Французский посол Морис Палеолог зафиксировал в этот день в дневнике: «На бессарабском фронте, на северо-восток от Черновиц, русские предприняли новое и упорное наступление, благодаря чему им удалось захватить целый сектор австрийских позиций. Этот результат очень дорого обошелся русским: 70 000 убитых и раненых и 5000 попавших в плен. К сожалению, русское общественное мнение стало гораздо более чувствительным к потерям, чем к успехам». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 24.)

В письме императора Николая II от 9 января к супруге наконец упоминает о том вопросе, о котором та ему постоянно напоминала: «Я тебе дам знать, как только что-нибудь окончательно решу. Что же касается приезда Шт. сюда, то я считаю это неудобным. Здесь я принимаю исключительно людей, имеющих то или иное отношение к войне. Поэтому его приезд послужил бы только поводом для разных толков и предположений. – Я хочу, чтоб его назначение, если оно состоится, – грянуло, как гром. Поэтому приму его, как только вернусь. – Поверь мне, что так лучше». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 376.)

Императрица Александра Федоровна написала супругу письмо № 425 от 10 января 1916 г. в Могилев, в котором, в частности, сообщала: «Опять снег и тепло. Именины нашего Друга. Я так рада, что благодаря принятым мерам в Москве и Петрограде все обошлось благополучно и забастовщики вели себя мирно. Слава Богу, видна разница между Белецким и Джунковским и Оболенским.

Думаю, ты не сердишься, что я телеграфировала насчет Питирима, но ему очень хотелось повидаться с тобой без помехи (здесь тебе все некогда) и рассказать тебе обо всех проектах и улучшениях, какие он хотел бы сделать. <…>

Вот и солнышко выглянуло ради нашего Друга. Это в самом деле прелестно, для Него так и надо было! <…>

Ты прав относительно Шт. и “удара грома”». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 376–377.)

В связи с возрастающей дороговизной во время войны возникало недовольство в народе, и временами вспыхивали забастовки. Стоит отметить, что квалифицированный промышленный рабочий Петербурга (Обуховский, Балтийский, Путиловский и другие заводы) накануне Первой мировой войны получал заработную плату в размере около 100 руб. в месяц при наличии в магазинах практически всех продуктов питания и промышленных товаров. Если учесть, что корова в то время стоила от 5 до 7 руб., то названная сумма не представляется слишком малой и эти рабочие тогда жили достаточно хорошо. Однако постепенно продовольственный кризис все заметнее отражался на благополучии народных масс в Петрограде.

Императрица Александра Федоровна получила от Григория Распутина 10 января 1916 г. ответную телеграмму, которую она переписала в свою записную книжку: «Невысказанно обрадован, свет Божий светит над вами, не убоимся ничтожества». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 24.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович позднее писал в эмигрантских воспоминаниях по поводу именин Г.Е. Распутина: «Находясь в Петрограде, я встретился с нужными мне людьми. В общественно-политических кругах, в редакциях газет много говорили о том, как отпраздновал Старец свой день Ангела. В день своего Ангела, 10 января, рано утром Распутин в сопровождении двух охранявших его агентов отправился в церковь. Долго и истово молился. По возвращении домой его встретил Комиссаров и от имени Хвостова и Белецкого вручил ему ценные подарки для него и для семьи. Вручил и деньги. Распутин был очень доволен. Принесли поздравительную телеграмму из дворца. Обрадовавшись, Старец тут же отправил в Царское Село телеграмму: “Несказанно обрадован. Свет Божий светит над нами. Не убоимся ничтожества”.

Еще больная, Вырубова поздравила его по телефону. Хотя Распутин требовал, чтобы приехала, она не приехала. Еще со вчерашнего вечера в квартиру то и дело приносили подарки от разных лиц: мебель, картины, серебро, посуду, цветы, ящики вина, пироги, кренделя, торты. Пачками поступали письма и телеграммы. Многие лица разного положения являлись поздравить лично. Дарили деньги и ценные вещи. Более близких приглашали в столовую. Там с полудня за обильно уставленным всякими яствами и винами столом шло угощение. Пили много. К вечеру сам именинник валился с ног. Его увели и уложили спать. Вечером один из рестораторов прислал полный ужин на много персон. К ужину были приглашены только близкие друзья.

Ужин вскоре перешел в попойку. Явился хор цыган поздравить именинника. Началась музыка, песни, танцы. Пустились в пляс, протрезвившийся и вновь начавший пить именинник. Веселье шло по нарастанию и скоро перешло в оргию. Цыгане, улучив минуту, уехали. Напились и мужчины, и дамы. Несколько дам заночевали у Старца.

Утром на следующий день все время звонил телефон. Явились мужья заночевавших у Старца жен. Все грозило перерасти в колоссальный скандал. Мужья требовали впустить их в спальную. Пока домашние уговаривали мужей, уверяя их, что дамы уехали от них еще вчера вечером, дам выводили черным ходом. Затем также увели и Распутина. Уже после этого Акилина разрешила мужьям лично убедиться, что в квартире их жен нет.

Распутин, проспавшись и опохмелившись, послал Вырубовой с именин бутылку мадеры, цветы и фрукты. Вырубова рассказала царице, как трогательно прошли у Старца именины, дома, среди родных и близких, как именинник был счастлив тем, что Их Величества не побоялись поздравить его открыто телеграммой, как он был дома весел и очарователен.

А простые люди оплевывались, вспоминая, как вела себя на именинах “интеллигенция”. Знали правду Белецкий и Хвостов, но не в их интересах было рассказывать об этом.

К этому времени Распутин втайне от Белецкого и Хвостова тесно сошелся с бывшим чиновником департамента полиции сотрудником “Нового” и “Вечернего времени” Манасевичем-Мануйловым». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 260–262.)

Приближенная к Царской семье Юлия Александровна Ден писала по поводу Распутина в своих воспоминаниях следующее: «По моему убеждению – а я говорю с полной откровенностью, – Распутин был, сам того не ведая, орудием в руках революционеров. Если бы в период с 1910 по 1916 год был жив Иоанн Кронштадтский, то из него бы сделали второго Распутина. Революционерам надо было найти какое-то лицо, чье имя можно было бы связать с именем императрицы, – имя, связь которого с царской семьей подорвала бы престиж Их Величеств среди высших слоев общества и в то же время скомпрометировало бы и свело на нет преклонение перед царским именем класса крестьян. Один из членов Государственной Думы как-то прервал оратора-революционера, громившего Распутина, такими словами:

– Если вы так настроены против Распутина, то почему же вы его не убьете?

И получил поразительный, но правдивый ответ:

– Убить Распутина! Да пусть бы он жил вечно! В нем наше спасение!

На положение Распутина смотрели по-разному. Одна часть общества относилась к нему как к провидцу. Не сомневаюсь, что это был в определенной мере патологический интерес. Другие видели в нем как бы «учителя», придавая ему некое мистическое значение. Третьи заискивали перед ним корысти ради, рассчитывая с его помощью приобрести влияние на Ее Величество. Стыдно должно было быть не Распутину, а тем, кто использовал его в собственных эгоистических целях». (Ден Л. Подлинная царица: Воспоминания; Воррес Й. Последняя великая княгиня: Воспоминания. М., 1998. С. 60.)

Императрица писала письма супругу каждый день, не считая многочисленных телеграмм. В письме от 11 января она сообщала:

«Мой родной, милый!

Наконец ясный день, 2 градуса мороза, и славно светит солнышко. Как жаль, что у тебя такая “подлая” погода! Нравится ли тебе английский генерал? Вероятно, он послан к тебе от армии, чтобы приветствовать тебя как фельдмаршала? Но ты ничего не можешь дать Джорджи взамен, так как он не командует, а такие титулы ведь не игрушка.

Я не совсем понимаю, что такое произошло в Черногории: говорят, будто король и Петро уехали через Бриндизи в Лион, где он встретится с женой и двумя младшими дочерьми, а Мирко остался, чтобы присоединиться к черногорским, сербским и албанским войскам. Только теперь Италия высадила в Албании 70 000 человек – это для них плохая игра! Но если король сдался, то как же его войско? Где Ютта и Данило? Почему его пропускают во Францию? Все это мне совершенно непонятно.

Вечером Аня час провела на диване и говорила вполне окрепшим голосом; она уже мечтает явиться сюда. Все-таки какое крепкое здоровье! Она поправилась вмиг, а думала, что ужасно больна и несчастна!

Не сочти меня помешанной за мою бутылочку, но наш Друг прислал ей вина со своих именин, и все мы выпили по глотку, а это я отлила для тебя, – кажется, мадера. Я проглотила Ему в угоду (как лекарство), ты сделай то же, пожалуйста, хотя бы тебе и не понравилось: вылей в рюмку и выпей все за Его здоровье, как и мы. Ландыш и корочка также от Него тебе, мой нежный ангел. Говорят, у Него побывала куча народа, и Он был прекрасен. Я по телеграфу поздравила Его от нас всех и получила ответ: “Невысказанно обрадован, свет Божий светит над вами не убоимся ничтожеств”.

Он любит, когда не боятся телеграфировать Ему прямо. Я знаю. Он был очень недоволен, что она у Него не была, и это ее тревожит; но я думаю, что Он сам соберется к ней сегодня.

Бывшая рождественская елочка пахнет сегодня восхитительно крепко!

Сегодня утром у всех хорошая температура.

Жалею, что мои письма так скучны, но я ничего не слышу и никого не вижу. <…>

В мыслях и молитвах не разлучаюсь с тобой, милый, и думаю о тебе с горячей любовью, нежностью и тоской.

Господь с тобою! 1000 поцелуев от твоей самой

Родной. <…>

Шлю самую нежную благодарность за милое письмо: какая будет радость, если ты приедешь и опять пробудешь неделю дома!!» (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 378–379.)

Император Николай II сделал очередную запись 12 января в своем дневнике:

«Оттепель с мокрым снегом. Доклад был недлинный; успел выйти в сад на четверть часа. После завтрака простился с ген. Callwell, уезжающим в Англию. Принял митр. Питирима. Погулял, читал и писал. Вечером – кости. Так провел именины Татьяны»[135].

В этот же день Государь написал письмо супруге, в котором как бы отчитался по всем пунктам:

«Моя голубка!

Сердечно благодарю тебя за твое дорогое письмо, а также за бутылочку и цветок от нашего Друга. – Я выпил вино прямо из бутылки за Его здоровье и благополучие, – выпил все, до последней капли.

Это было сейчас же после завтрака. – Молодой Равтопуло тоже с нами завтракал. Он прислан сюда из полка для получения обуви и всяких теплых вещей. Я был очень рад видеть его и поговорить с ним. – Он поздравил меня с именинами Татьяны и просил засвидетельствовать тебе и девочкам свое почтение! Я тоже тебя поздравляю!

Днем я принял Питирима. Он говорил о Синоде, духовенстве и особенно о созыве Гос. Думы – это меня удивляет, и я хотел бы знать, кто на него повлиял в этом отношении. Он был очень счастлив, что был принят и мог высказаться свободно.

Теперь должен кончать, нет времени.

Храни тебя Господь, моя возлюбленная душка! Целую тебя и дорогих детей крепко.

Передай ей мой привет и поблагодари за письмо.

Навеки твой старый

Ники». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 381.)

Имеется в виду митрополит Петроградский и Ладожский, член Синода Питирим. По этому поводу жандармский генерал-майор А.И. Спиридович писал:

«12-го в Ставку приехал и был принят Государем Митрополит Питирим. Зимой предыдущего года он был вызван с Кавказа для присутствования в Синоде и вскоре затем назначен петроградским митрополитом вместо Владимира, назначенного в Киев. Владыка дружил с Распутиным. Поддержка последнего, как говорили, сыграла некоторую роль в его назначении. Это разнеслось по Петрограду в общественных кругах. Толковалось не в его пользу. Пошли слухи, что он хочет играть некоторую роль в политике и будто бы имеет влияние во дворце. Последнее было совершенно неверно. В эту аудиенцию владыка, поговорив о Синоде и духовенстве, высказал Государю свое мнение о необходимости созыва Государственной Думы.

Такое вмешательство владыки в чуждую для него сферу очень удивило Государя. Сделал это владыка под влиянием бесед с Манасевичем-Мануйловым. Последний сдружился с Осипенко, другом и приемным сыном владыки, бывшим у него за секретаря. Он подружился с владыкой, сумел заинтересовать его, стал информировать о политике, скреплял его дружбу с Распутиным. Мануйлов сумел расположить к себе владыку, в котором было много провинциального. Столицы с ее политической игрой он не знал и не мог знать. По совету Мануйлова он даже высказал Государю мнение о необходимости сменить слишком старого Горемыкина и предложил на пост премьера Штюрмера. Это был ловкий ход Мануйлова, который ратовал за Штюрмера. Он узнал, что в это время царица Александра Федоровна настойчиво выдвигала на пост премьера Штюрмера, и потому совет Питирима оказался очень уместным». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Минск, 2004. С. 258–259.)

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский делился воспоминаниями о посещении Питиримом Царской Ставки в Могилеве: «Митрополит Питирим не был первенствующим членом Св. Синода и не мог иметь права личного, по собственной инициативе, доклада Государю по синодальным делам. Между тем однажды, кажется, в январе 1916 г., – прибывшие на заседание члены Синода были извещены архиепископом Серафимом, что накануне, с вечерним поездом, совершенно неожиданно, неизвестно зачем уехал в Ставку митрополит Питирим, взяв с собою, без ведома и разрешения обер-прокурора, обер-секретаря Синодальной канцелярии П.В. Мудролюбова. Ни у кого из членов Синода не было сомнений, что Питирим пустился в какую-то аферу. Все догадки, однако, не могли разрешить вопроса, с какой целью и по какому делу так стремительно понесся митрополит в Ставку.

Приехав в Могилев, митрополит остановился у архиепископа Константина, но не открыл ему цели своего приезда. Там, как рассказывал мне архиепископ Константин, митрополит с Мудролюбовым о чем-то наедине совещались; что-то Мудролюбов таинственно писал и сам же набело переписывал, а затем Питирим был принят Государем. Синод и обер-прокурор только тогда узнали секрет поездки, когда Государь передал обер-прокурору на рассмотрение Синодом представленный ему Питиримом доклад о приходе. Митрополит Питирим хотел легким путем войти в прочную славу. Понимая, что вопрос о приходе – один из насущнейших вопросов нашей церковной жизни и что этот вопрос уже вызвал глубокий интерес к себе и в самых широких слоях общества, и в Думе, митрополит надумал без участия Синода разрешить его, чтобы слава досталась ему одному». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 388–389.)

Следует отметить, что митрополит Питирим после посещения Царской Ставки посетил председателя Государственной Думы М.В. Родзянко, который позднее делился воспоминаниями: «14 января (1916 года) вновь назначенный петроградский митрополит Питирим неожиданно позвонил по телефону, предупредив, что он желает посетить председателя Думы.

Питирим, бывший последовательно епископом во многих губерниях, а затем экзархом Грузии, сумел через Распутина втереться в доверие к Императрице и был назначен вместо Владимира митрополитом Петроградским. Он был великий интриган, а о его нравственности ходили весьма определенные слухи. Он сразу стал играть роль: его посещали министры, считались с ним и его имя все время мелькало в газетах. Он успел побывать в Ставке у Государя, и, как сообщалось в печати, ему было поручено передать председателю Думы о сроке созыва Думы.

Приехал он ко мне на квартиру с депутатом священником Немерцаловым, взяв его, очевидно, в свидетели, и сразу начал с политики:

– Приехал выразить Вам свой восторг по поводу письма Вашего высокопревосходительства председателю Совета министров Горемыкину. Должен Вам сказать, что об этом письме в Ставке известно.

– Для меня это не новость, владыка, я сам представил копию этого письма Его Величеству.

Питирим успокоительно заметил:

– Иван Логинович не долго останется: он слишком стар. Вероятно, вместо него будет назначен Штюрмер.

– Да, я слышал, но вряд ли это изменит положение, к тому же немецкая фамилия в такие дни оскорбляет слух.

– Он переменит фамилию на Панина…

– Обман этот никого не удовлетворит… Вы знаете, владыка, есть хорошая пословица: жид крещеный, конь леченый и т.д.

Питирим заговорил о Думе и старался уверить, что он бы хотел “столковаться с народным представительством и работать рука об руку”. Я ему ответил, что это вряд ли возможно, так как вне сметы Синода между Думой и митрополитом не может быть точек соприкосновений.

Митрополит чувствовал себя, видимо, не совсем хорошо и все время поглядывал на Немерцалова. Разговор перешел на реформу церкви, и я сказал ему откровенно:

– Реформа необходима, и если Вы, владыка, хотите заслужить благодарность русских людей, то Вы должны приложить все усилия, чтобы очистить православную Церковь от вредных хлыстовских влияний и вмешательства врагов православия. Распутин и ему подобные должны быть низвергнуты, а Вам надлежит очистить свое имя от слухов, что Вы ставленник Распутина.

– Кто Вам это сказал? – спросил бледный Питирим и, как бы проверяя меня, осведомился, говорил ли я о Распутине Государю.

– Много раз… А что касается Вас, владыка, то Вы сами себя выдаете…

По выражению лица Питирима видно было, что он не поверил. На этом разговор оборвался, и мы простились.

Слова Питирима оправдались: Горемыкин был отставлен и заменен Штюрмером. Назначение это привело всех в негодование: те, которые его знали по прежней деятельности, не уважали его, а в широких кругах, в связи со слухами о сепаратном мире, его фамилия произвела неприятное впечатление: поняли, что это снова влияние Императрицы и Распутина и что сделано умышленно наперекор общественному мнению». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 153–154.)

Анна Вырубова позднее по поводу митрополита Питирима писала в своих эмигрантских воспоминаниях: «Много было разговоров и о митрополите Питириме, будто бы назначенном Распутиным. Государь познакомился с ним в 1914 году во время посещения Кавказа. Митрополит Питирим был тогда экзархом Грузии. Государь и свита были очарованы им, и когда мы в декабре встретились с Государем в Воронеже, я помню, как Государь говорил, что предназначает его при первой перемене митрополитом Петроградским.

Митрополит Питирим был очень осторожен и умен. Их Величества его уважали, но никогда не приближали его к себе. Когда он раз или два был у Их Величеств, темой разговора, как они рассказывали мне, была Грузинская церковь, которая, по его словам, не достаточно поддерживалась Синодом, хотя, в сущности, была первой по времени Христианской церковью в России. Митрополит Питирим, видимо, всей душой любил Грузию, где и он был очень любим. Он же первый завел речь о “приходах”. Эти вопросы очень интересовали Их Величеств, но они откладывали все вопросы до окончания войны». (Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990. С. 178–179.)

Государь в это время периодически посещал армейские части на различных фронтах действующей армии. По поводу смотра войск императором Николаем II имеются свидетельства жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «14 вечером Государь переехал в свой поезд и ночью отбыл в Бобруйск, куда прибыл 15-го в 10 утра. Бобруйск – крепость, расположенная при слиянии рек Бобруйки и Березины, недалеко от города того же имени. Она находилась рядом с Полесьем в Минской губернии. На станции Государя встретил почетный караул и главнокомандующий Западным фронтом Эверт. Приняв караул и доклад Эверта, Государь произвел смотр полков 1-й казачьей Забайкальской дивизии и Кубанской дивизии. День был ясный, солнечный, но была гололедица. При прохождении падало много лошадей. Это всегда производит нехорошее впечатление. Казаками Государь остался доволен. Вечером вернулись в Могилев». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Минск, 2004. С. 259–260.)

Старшая сестра милосердия Собственного Ее Императорского Величества лазарета в Царском Селе В.И. Чеботарева записала в своем дневнике и факты и слухи вперемешку, что порой трудно отличить одно от другого:

«16-го января. Государыня больна по-прежнему. Татьяна Николаевна говорила, что вчера особенно дурно Себя чувствовала, “поминутно слезы набегают, болит сердце, грустная, несчастная”. А молва все плетет новые узоры из-за частых выездов Григория (имеется в виду Г.Е. Распутин. – В.Х.). Уже пробежал слух, что правые поднимают вопрос о бывших случаях развода Царей. А Григорий ездит ежедневно, благо предлог удобный нашелся – посещать лазарет, богатая арена деятельности. <…>

Сегодня Татьяна Николаевна ходила со мной вместе, после перевязок у нас, наверх, на перевязку Попова. Милая Детка ужасно только конфузится, когда надо проходить мимо массы сестер: схватит меня за руку: “Ужас, как стыдно и страшно… не знаешь, с кем здороваться, с кем нет”. У Ольги как-то грустно вырвалось: “По телефону ведь ничего нельзя говорить, подслушивают, потом донесут, да не так, переврут, как недавно”. Что именно было, не удалось выспросить, но Воейков что-то сказал – детали так и не узнала <…>». (Из дневника В. Чеботаревой. 1916 год / Скорбный Ангел. Сост. С.В. Фомин. СПб., 2005. С. 337–338; Новый журнал. № 181. Нью-Йорк, 1990. С. 211–212.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович позднее писал в эмигрантских воспоминаниях: «15-го в полдень (правильно 16 января. – В.Х.) Его Величество выехал в Оршу. Прибыв туда в 2 часа, он произвел смотр двух Кубанских и одной Уральской дивизий казаков. Все местное еврейское население Орши собралось возле места смотра. Смотр продолжался около трех часов. Государь остался очень доволен. В 6 часов императорский поезд отбыл в Царское Село». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Минск, 2004. С. 260.)

Император Николай II записал в дневнике:

«17-го января. Воскресенье

Встал рано, после чая погулял на ст. Семрино и затем кончил присланные утренние бумаги. В 12 часов приехал в Царское Село. Все дети встретили. Радость большая [быть] снова дома. Позавтракали сейчас же. Привел вещи в порядок и пошел в парк с Ольгой и Марией. Погода была мягкая – на ноле. После чая занимался и окончил все к обеду. Вечером начал вслух ту же книгу “A millionaire qirl”»[136].

На следующий день в дневнике появилась еще одна важная запись:

«18-го января. Понедельник

Здешняя жизнь вошла сразу в колею. После утренних бумаг погулял. Погода стояла мягкая. Принял: Григоровича и Наумова. В 2 1/2 часа Штюрмера, которому предложил место председателя Совета министров. Переговорил с ним о всех наиболее важных вопросах. Погулял с Марией. В 4 1/2 [ч.] приехал Миша, пили с ним чай. После этого принял доброго старого Горемыкина, в последний раз, как предc[едателя] Сов. мин. Читал до 8 час. Весь вечер читал Аликс и дочерям вслух»[137].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Давнее желание широких политических кругов сбылось. Горемыкин ушел. Однако назначение Штюрмера было встречено с недоумением и сначала очень сдержанно. Когда же в общество стали просачиваться слухи, при чьей поддержке он получил свое назначение, к нему начали относиться недоброжелательно и даже враждебно. Сперва его просто бранили за то, что он стар и ставленник Распутина, но вскоре на него стали клеветать. Говорили, что он немец, сторонник сепаратного мира с Германией, член немецкой партии. Позже, когда стало известно, что назначению Штюрмера содействовала царица, клевета в адрес Их Величеств лишь усилилась». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 265.)

Государь Николай II и старшие царские дочери, великие княжны Ольга и Татьяна Николаевны посетили 19 января вдовствующую императрицу Марию Федоровну в Петрограде. В дневнике Государыни Марии Федоровны имеется следующая запись:

«19 января / 1 февраля. Вторник

Приняла Ильина и Куломзина, затем Папафедорова с женой Бюцовой. Он теперь в Одессе капитан порта. Они очень счастливы вместе. В 3 часа вместе с Ольгой и Татьяной поехала на освящение Английского госпиталя во дворце Сергея. Госпиталь прекрасно обустроен. После благодарственного молебна пили чай. В 5 часов пришла Хейден, оставалась до 7»[138].

Император Николай II сделал очередную запись в дневнике:

20-го января. Среда

Сегодня вышло назначение Штюрмера. После утренних бумаг погулял недолго. Принял: Трепова и Хвостова. Завтракали: Сандро Лейхт[енбергский] и Казакевич (деж.). Сделал небольшую прогулку с Марией и Анастасией и затем немного поработал в снегу на прошлогоднем месте. После чая принял толстого Хвостова. Обедали одни. Григорий [Распутин] посидел с нами часок. Затем принялся за чтение книги вслух»[139].

Великая княжна Ольга Николаевна отметила в дневнике:

«Казакевич. Среда. 20-го января.

Пешком с А[настасией] к Знамении, после в лаз[арет]. Делала все, что всегда, кроме этого, раздавала в 1 отделении за Риту [Хитрово] лекарства. У всех лучше. – Варт[анову] лучше, веселый, веч[ером[ 38,0. Сандро Лейхт[енбергский] и Казакевич завтракали, как всегда, в гостиной, а Мама у себя на кушетке. С Т[атьяной] и Шурой в тройке катались. Веч[ером] 3 м[ороза]. – Вид[ели] Гр[игория] Еф[имовича] [Распутина]. После Папа читал. Аня была. Спаси Господи». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 6. Л. 108.)

Цесаревич Алексей в этот день также записал в дневнике:

««Д[ежурил] ф[лигель-]адъютант Казакевич.

У[тром] 1 м[ороза], в[ечером] 1 м[ороза]. Встал рано. Утром учился и гулял. Завтракал с Папа, Мама, и мы 5, Сандро [Лейхтенбергский] и [Е.М.] Казакевич. Днем гулял у Б[елой] башни. Вечером учился. Был за чаем у Мама. Обедал в 6 ч. В 8 ч. был за обедом у Мама. Лег поздно. Видел Г. Фимича (имеется в виду Г.Е. Распутин. – В.Х.)». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 24.)

Бывший чиновник министерства юстиции, театральный деятель, драматург, режиссер и масон Н.Н. Евреинов (1879–1953) писал со ссылкой на С.П. Белецкого в своей брошюре о Распутине: «Правда ли, что Григорий Ефимович – святой человек?

С таким вопросом обратился однажды к Николаю II его собственный сын незадолго до убийства Распутина. <…> Вопрос был задан за “Высочайшим” столом, к которому приглашался обыкновенно и протоиерей о. А. Васильев, бывший настоятель Царскосельского Феодоровского собора, – священник, к которому был очень привязан Наследник как к своему воспитателю и учителю “Закона Божьего”.

Николай II вместо ответа Наследнику попросил тут же дать соответствующее ему разъяснение о. А. Васильева, чье отношение к Распутину после целого ряда газетных разоблачений личности знаменитого “старца”, скандальных слухов о нем, думских запросов о его влиянии на политику и пр. – считалось при Дворе крайне подозрительным. Рассказывая об этом случае С.П. Белецкому (б. директору департамента полиции), о. А. Васильев вспоминал, “как пытливо на него смотрела Императрица, не спуская с него своего взгляда во время его ответа”. <…>

О. А.Васильев не дал, в свою очередь, прямого ответа, а объяснил Алексею, “какие требования предъявляет Завет Спасителя и Священное Писание к каждому, кто искренно желает угодить Богу”.

Государь после этого встал из-за стола, и разговор на этом оборвался.

Почему же, спрашивается, царь “встал из-за стола” и тем демонстративно оборвал разговор?

По той простой причине, что Распутин был давно уже в глазах его святым…» (Евреинов Н.Н. Тайна Распутина. М., 1990: репр.: Лд.: Былое, 1924. С. 3–4; со ссылкой на: Белецкий С.П. Григорий Распутин. Петроград: Былое, 1923. С. 57; Хроника великой дружбы. Царственные Мученики и человек Божий Григорий Распутин-Новый. СПб., 2007. С. 307.)

Любопытна была реакция на смену председателя царского правительства со стороны иностранного дипломатического корпуса. В частности, французский посол Морис Палеолог зафиксировал в дневнике: «Отставлен по болезни председатель Совета министров Горемыкин. Заменен Борисом Владимировичем Штюрмером, членом Гос. совета, церемониймейстером двора, бывшим ярославским губернатором и прочая, и прочая.

Горемыкин действительно устарел (ему 87 лет), и если у него еще сохранились наблюдательность, критическая способность, осторожность, то у него совсем не хватало воли к управлению и активности. Он, конечно, не мог бы выступать в Гос. Думе, созыв которой близок и которая хотела повести поход именно против Горемыкина за его реакционную политику. Я, пожалуй, сожалел бы об уходе этого скептического и лукавого старика. В глубине души он, вероятно, не очень-то сочувствовал государственному строю союзников; не нравились ему близкие и продолжительные сношения России с демократическими государствами Запада. Судя по тем тонким вопросам, которые он мне порой задавал, – делая вид, что он их не задает, – я полагаю, что он не преувеличивал ни сил России, ни изнурения наших врагов, ни вероятных плодов победы. Но он не делал практических выводов из своего настроения к Антанте, и я никогда не слышал, чтобы он в чем-либо мешал лояльной деятельности министра иностранных дел.

Поэтому мне сегодня утром показалось, что Сазонов, не ладивший с Горемыкиным по вопросам внутренней политики, был очень недоволен его отставкой. Банально и чисто официально похвалив Штюрмера, он подчеркнул русское основное положение, согласно которому руководство внешней политикой поручается министру иностранных дел и только ему. Несколько сухим тоном он так резюмировал свое мнение:

– Министр иностранных дел обязан докладом одному Государю, дипломатические вопросы никогда не обсуждаются в Совете министров; председателя совета они совершенно не касаются.

– Так зачем же вы заседаете в Совете министров?

– Чтобы там высказываться по вопросам компетенции совета, к каковым относятся дела, общие нескольким министерства, и дела, которые Государь специально передает на суждение совета, но к этим вопросам не принадлежат дела военные и дипломатические.

Стараюсь выведать от него более подробные сведения о Штюрмере, но он переводит разговор…» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 33–35).

Английский посол Джордж Бьюкенен также отметил это событие в своих мемуарах, но в более негативном тоне: «Тем временем русский император в начале февраля (по новому стилю. – В.Х.) расстался с Горемыкиным и назначил председателем Совета министров Штюрмера. Дед Штюрмера был австрийским комиссаром на острове Св. Елены во время пребывания там Наполеона, а сам он последовательно занимал пост обер-церемониймейстера при русском императорском дворе и ярославского губернатора. Человек весьма недалекий, без всякого опыта в государственных делах, преследовавший исключительно личные интересы и чрезвычайно честолюбивый, он был всецело обязан своим назначением дружбе с Распутиным и поддержке окружавшей императрицу камарильи. Я еще буду говорить о нем ниже, но чтобы показать, что это был за человек, и приведу лишь тот факт, что он взял к себе начальником своей канцелярии бывшего агента тайной полиции Мануйлова, который несколько месяцев спустя был арестован и предан суду за шантаж в одном из банков». (Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Мемуары. М., 2006. С. 199–200.)

Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров 20 января 1916 г. записал в дневнике по поводу нового назначения главы правительства: «В газетах известие: Горемыкин уволен от председательства, на место его – Борис Владим[ирович] Штюрмер. Помоложе Ивана Логгиновича, однако все же 67 лет. Возраст почтенный. Помню, когда-то считался очень правым и в консервативных кругах – в очень старое время – считался годным в мин[истры] внутр[енних] дел, по предполагаемой твердости своего характера. Однако все же не показал себя на деле, кажется, нигде, кроме должности губернатора (в Твери, помнится)». (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 197.)

В дневнике вдовствующей императрицы Марии Федоровны от 20 января 1916 г. имеется запись относительно нового премьера: «Наконец-то навестила Ксению, встретила там Сергея М[ихайловича], который [рассказал, что] старая лиса Г[оремыкин] ушел в отставку. На его место назначен Штюрмер – странный выбор». (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 100.)

Назначение Штюрмера было воспринято многими негативно. Так, например, писатель М.М. Пришвин 25 января коротко по этому поводу записал в дневнике: «Назначение Штюрмера Распутиным – все сводится к Распутину»[140].

Император Николай II принял английского посла Джорджа Ульяма Бьюкенена, который позднее в своих мемуарах писал об этой аудиенции: «В начале февраля (по новому стилю 3 февраля. – В.Х.) я имел аудиенцию, во время которой впервые сделал серьезную попытку побудить императора принять более либеральный курс. Указав на растущее недовольство, находившее открытое выражение во всех слоях общества, я сказал ему, что офицеры и даже генералы, возвращавшиеся с фронта, открыто заявляли, что пора начисто свести тех, кто виноват в страданиях армии. Жертвы, принесенные народом во время войны, заслуживают некоторого вознаграждения, сказал я, и поэтому призываю Его Величество даровать народу в знак благодарности то, что было бы унизительно уступить под давлением революционных угроз. Не пожелает ли он, спросил я, воспользоваться уникальной возможностью скрепить теснее узы, которыми война связала царя и народ, сделав шаг навстречу желаниям своих подданных.

Посоветовав мне не придавать большого значения распространяющимся в Петрограде слухам, император сказал, что очень ценит жертвы, принесенные его народом, но время для уступок еще не пришло. “Вспомните, – продолжал он, – как я в самом начале войны сказал народу, что он должен сосредоточить все свои усилия на войне и что вопросы о внутренних реформах должны быть отложены до заключения мира”. Прощаясь, я сделал последнюю попытку, сказав: “Если Ваше Величество не можете сейчас согласиться на коренные реформы, не можете ли вы хотя бы показать какие-то надежды на улучшение в ближайшем будущем?” Император улыбнулся, подавая мне руку, но на мой вопрос не ответил». (Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Мемуары. М., 2006. С. 200–201.)

В этот же день (21 января / 3 февраля) французский посол Морис Палеолог записал в дневнике еще об одном важном событии: «Вслед за увольнением председателя совета министров Горемыкина та же участь постигла и министра внутренних дел А.Н. Хвостова. Обе должности унаследовал Штюрмер.

Отставка Хвостова дело рук Распутина. В течение некоторого времени между этими двумя лицами шла борьба не на живот, а на смерть. По этому поводу по городу ходят самые странные, самые фантастические слухи. Говорят, будто Хвостов хотел убить Гришку через преданного ему агента, Бориса Ржевского; Хвостов при этом действовал в союзе с прежним приятелем Распутина, ставшим затем его злейшим врагом, с монахом Илиодором, живущим теперь в Христиании. Но директор департамента полиции Белецкий, креатура Распутина, напал на след заговора и донес непосредственно императору. Отсюда внезапная отставка Хвостова». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 35.)

В свою очередь английский посол Дж. Бьюкенен так описал отставку министра А.Н. Хвостова: «Министр внутренних дел Хвостов, так же, как и Штюрмер, достигший власти при посредстве камарильи, получил в это время отставку. Причины, по которым он впал в немилость, были разоблачены одной из ведущих петроградских газет, и хотя я не могу ручаться за их точность, они проливают настолько яркий свет на ситуацию, что их стоит здесь привести. Оказывается, Хвостов поссорился со своими прежними друзьями и, будучи очень честолюбив, задался мыслью разыграть роль народного благодетеля, освободив Россию от Распутина. С этой целью он послал тайного агента Ржевского в Христианию для переговоров с бежавшим туда бывшим иеромонахом Илиодором, прежним другом Распутина, ставшим одним из его злейших врагов. Всесторонне обсудив вопрос, Илиодор и Ржевский решили убить Распутина и некоторых из его приближенных. Убийцы, как было условлено, должны были получить за свои услуги 60 тыс. рублей от министра внутренних дел.

Заговор этот был, однако, раскрыт прежде, чем он успел созреть, и Ржевский, арестованный на границе при возвращении в Россию, как говорят, откровенно во всем сознался. Неизвестно, насколько эта история достоверна во всех подробностях, но одно остается фактом – Распутин и Хвостов вступили в единоборство, стараясь дискредитировать друг друга в глазах императора. В конце концов Распутин одержал верх, и Хвостов был отставлен». (Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Мемуары. М., 2006. С. 200.)

Император Николай II каждый день подробно знакомился с официальными документами и письмами, которые требовали его решения. В этот день бывший глава правительства И.Л. Горемыкин, после отставки получивший чин действительного тайного советника I класса (единственный случай пожалования этого чина в XX в.), написал Государю письмо:

«Ваше Императорское Величество.

Исполняя полученное мной приказание, приемлю долг довести до сведения Вашего Величества, что должность председателя финансового комитета было бы всего лучше соединить с должностью председателя Совета министров, так как финансовая политика не может быть в разногласии с общей политикой правительства. На меня председательство в финансовом комитете было возложено после графа Витте, который занимал эту должность во время председательствования в Совете министров Столыпина и графа Коковцова, и я не могу признать это разъединение давшим блистательные результаты. Я считал бы соответственным возложить председательство в финансовом комитете на нового председателя Совета министров, независимо от его знания финансовой науки и практики, так как заключение финансового комитета все равно возложено на утверждение Совета министров.

При сем приемлю долг выразить Вашему Величеству мою глубокою всеподданнейшую благодарность за высокую награду, мне данную, и за те высокомилостивые слова, которые ее сопровождают, и всеподданнейше испрашивать, благоугодно ли будет Вашему Величеству принять меня для принесения моей вечной благодарности.

Вашего Императорского Величества верноподданный и вернопреданный слуга

И. Горемыкин.

21 января 1916 г.» (Дневники и документы из личного архива Николая II: Воспоминания. Мемуары. Мн., 2003. С. 200–201.)

Александровский дворец в Царском Селе 23 января посетил с первым официальным докладом новый председатель правительства Б.В. Штюрмер.

Французский посол Морис Палеолог в этот день записал в своем дневнике: «Три дня всюду собирал сведения о новом председателе Совета министров. То, что я узнал, меня не радует.

Штюрмеру 67 лет. Человек он ниже среднего уровня. Ума небольшого; мелочен; души низкой; честности подозрительной; никакого государственного опыта и никакого делового размаха. В то же время с хитрецой и умеет льстить.

Происхождения он немецкого, как видно по фамилии. Он внучатый племянник того барона Штюрмера, который был комиссаром австрийского правительства по наблюдению за Наполеоном на острове Св. Елены.

Ни личные качества Штюрмера, ни его прошлая административная карьера, ни его социальное положение не представляли его для высокой роли, ныне выпавшей ему. Все удивляются этому назначению. Но оно становится понятным, если допустить, что он должен быть лишь чужим орудием; тогда его ничтожество и раболепность окажутся очень кстати. Назначение Штюрмера дело рук камарильи при императрице; за него пред императором хлопотал Распутин, с которым Штюрмер близко сошелся. Недурное будущее все это нам готовит!» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 36.)

В свою очередь младшая сестра императора Николая II, великая княгиня Ольга Александровна (1882–1960) относительно М. Палеолога подчеркивала: «Возьмем, к примеру, воспоминания Палеолога, французского посла. Его посольство было всего лишь большим петербургским салоном. Он похвалялся своей дружбой с тетей Михен (великая княгиня Мария Павловна старшая. – В.Х.). Его мнимая конфиденциальная информация относительно моего брата, его супруги и Распутина – была всего лишь выжимкой из сплетен и слухов, распространявшихся в гостиных петербургского света, в особенности в салоне тети Михен. Он действительно встречался с этим человеком раз или два, но никогда не приезжал в Царское Село неофициально, а аудиенции – вовсе не повод для доверительных разговоров. Но Палеолог предпочел выставить себя в качестве авторитета по нашим делам, и читающая публика клюнула на его удочку». (Воррес Й. Последняя великая княгиня: Воспоминания. М., 1998. С. 288–289.)

В дневнике императора Николая II имеется запись:

«26-го января. Вторник

Принял доклады – Поливанова и Танеева.

После завтрака у меня был Борис [Владимирович]. Погулял с М[арией] и А[настасией] и хорошо поработал в снегу. В 6 час. принял Сазонова. После обеда видели Григория [Распутина]; занимался, читал вслух и окончил эту хорошую книгу»[141].

В 9 ч. вечера 26 января 1916 г. царская чета в Александровском дворце встречалась с Григорием Распутиным.

Цесаревич Алексей Николаевич 26 января записал в своем дневнике:

«Д[ежурный] ф[лигель-]адъютант [М.М.] Раевский.

У[тром] 2 т[епла], в[ечером] 1 т[епла]. Встал рано. Утром учился и потом гулял. Завтракал с Папа, Мама и мы 5. Третьего дня бешеная собака укусила Джоя и Брома в Баблове. Днем гулял. В 5 ч. был за чаем у Мама. Обедал в 6 ч. с В[ладимиром] Николаевичем [Деревенко]. В 8 ч. был у Мама за обедом. Лег поздно. Вечером был Григорий [Распутин]». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 30.)

Великая княжна Мария Николаевна 26 января зафиксировала в дневнике: «Утром были уроки. Завтракали 5 с Папой и Мамой на кушетке. Днем была с А[настасией] в нашем лазарете, снимались там. Гуляла с Папой и А[настасией]. Пили чай с Папой, Мамой, О[льгой] и Аней [Вырубовой]. Была музыка. Приготовляла уроки. Обедали 3 с Папой и Мамой на кушетке. Были Григорий [Распутин] и Аня [Вырубова]. Папа читал». (ГА РФ. Ф. 685. Оп. 1. Д. 10. Л. 15 об.)

Великая княжна Татьяна Николаевна также записала в дневнике:

«[Дежурный] Раевский. 26-го января. Вторник.

Утром урок. Говорила с Н.И. Была у Знамении, потом в лазарете. Была операция Шпачено, вырезали осколки костей. Потом перевязала: Губенко, Наумова Сергеева, Емельянова, Вартанова. Митя был. – Рита [Хитрово] сделала мне вспрыскивание [лекарства]. Завтракали 5 с Папой и Мамой. Днем урок. Каталась с Ольгой и Изой [Буксгевден]. – Чай пила наверху. Были уроки. Обедали вместе, потом был Григорий [Распутин]. – После Папа читал и кончил эту интересную книгу». (ГА РФ. Ф. 651. Оп. 1. Д. 319. Л. 8.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Раевский. Вторник. 26-го января.

Как всегда массаж. После 10 1/2 к Знамению и в лаз[арет]. Ко всем зашла. После писала. Митя приехал около 12 ч. и с ним была. Ужасно мил, но как всегда дразнил. Ели семейно. Гр. Шпаченю 8 Стр[елкового] п[олка] была операция пр[авой] голени. В 3 ч. с Т[атьяной] и Изой катались в тройке. В 6 ч. имела ур[ок[ пения. Веч[ером] Гр[игорий] Еф[имович] [Распутин] был. После Папа у себя читал, а в 10 1/2 пришли к Маме и кончили интересную книгу. 1 м[ороза]. Спаси Иисусе». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 6. Л. 108 об.–109.)

На следующий день в дневнике французского посла Мориса Палеолога (27 января / 9 февраля 1916) появляется подробная запись о слухах по «делу Ржевского», которое было связано с расследованием подготовки покушения на жизнь Распутина:

«Среда, 9 февраля.

Вот точное изложение событий, приведших к опале министра внутренних дел Хвостова. Печальный бросают они свет на состояние низов нынешнего режима.

Назначение в октябре 1915 г. Хвостова министром внутренних дел было императору не подсказано Распутиным и Вырубовой, а прямо навязано. В этом деле крупную роль сыграл мошенник высшего полета, некий князь Мих. Андронников; это приспешник старца, его обычный прихвостень, главный исполнитель его поручений. Назначение Хвостова было, таким образом, победой камарильи при императрице.

Но вскоре возгорелся личный конфликт между новым министром и его товарищем, пройдохой Белецким, директором департамента полиции. В этом мире низких интриг, завистливого соревнования, тайной вражды недоверие бывает взаимным, а вражда – постоянным явлением. Поэтому Хвостов вскоре оказался на ножах со всей шайкой, которая его же провела к власти. Почувствовав, что дело его плохо, он тайно повернул фронт. А так как его честолюбие соткано из цинизма, дерзости и тщеславия, то он сразу решил создать себе громкую славу избавлением России от Распутина.

Он проведал, что Илиодор, из поклонников “старца” ставший его смертным врагом, живет в изгнании в Христиании, где он написал книгу, полную скандальных разоблачений об его отношениях со двором и с Гришкой. Хвостов решил достать эту рукопись, в которой он полагал найти талисман, при помощи которого можно было бы заставить императора прогнать Распутина и даже, быть может, удалить от себя императрицу. Естественно, не доверяя подчиненной ему официальной полиции, он решил послать в Христианию своего личного агента Бориса Ржевского, темного литератора, не раз приговоренного судом. Пока Ржевский готовился к поездке в Норвегию через Финляндию, его жена, в отместку за его жестокое обращение, донесла Распутину о замысле; “старец” немедленно обратился к своему другу Белецкому. Это – прирожденный полицейский, очень находчивый и ловкий человек, без всяких правил, руководящийся только служебными соображениями, способный на что угодно, только бы сохранить царское к себе благоволение. Быстрый на решения, он немедленно решил поставить западню своему министру. Сделать это надо было тонко. Белецкий поручил дело одному из своих лучших исполнителей, жандармскому полковнику Тюфяеву, служившему на ст. Белоостров. Ржевский, доехав до этой станции, устремился в буфет. Тюфяев загородил ему дорогу, затем сделал вид, будто Ржевский его толкнул, потерял как будто равновесие и что есть мочи наступил Ржевскому на ногу. Тот вскрикнул от боли. Тюфляев притворно принял его крик за дерзость по своему адресу. Два заранее поставленные жандарма схватили Ржевского и повели его в станционное жандармское управление. У него потребовали паспорт; его обыскали; он сперва ссылался на то, что он едет по поручению министра внутренних дел, по делу, известному только министру. Жандармерия делала вид, что ему не верит; его прижали к стенке строгим допросом – как это умеют делать в охранном отделении. Ему небо с овчинку показалось; он перетрусил, но вскоре догадался, чего от него хотят, – он признался, что получил от Хвостова поручение организовать, вместе с Илиодором, убийство Распутина. Был составлен протокол его допроса и доставлен директору департамента полиции, который его немедленно представил в Царское Село. На следующий день Хвостов был уволен». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 39–41.)

Сопоставим воспоминания французского посла М. Палеолога с показаниями начальника департамента полиции С.П. Белецкого на допросе ЧСК Временного правительства от 24 июня 1917 г. по поводу дела Ржевского: «А.Н. Хвостов начал вести со мною разговоры на тему о том, что теперь Распутин нам не только совершенно не нужен, но даже опасен, так как необходимость постоянно считаться с ним, с его настроением, подозрительностью и возможными на него сторонними влияниями сильно осложняет проведение намеченных им, А.Н. Хвостовым, начинаний как в области государственных мероприятий, так и в сфере его личных предположений. При этом Хвостов указывал, что его, равно, как он думает, и меня, тяготят свидания с Распутиным и постоянная боязнь обнаружения вследствие бестактности поведения Распутина, нашей близости к нему, так как это сделает невозможным его, Хвостова, положение в семье, в обществе и в Государственной Думе и что избавление от Распутина очистит атмосферу около трона, внесет полное удовлетворение в общественную среду лучше всех предпринимаемых нами мероприятий, умиротворит настроение Государственной Думы и подымет в глазах общества и Государственной Думы и совета наш престиж, а при умелой организации этого дела наше положение не пошатнется в глазах августейших особ и А.А. Вырубовой, если мы постепенно подготовим их к возможности подобного рода событиям, жалуясь в доброжелательной к Распутину форме, на его неоднократные тайно от филеров совершаемые выезды. При этом А.Н. Хвостов указывал, что со смертью Распутина доминирующее во дворце положение Вырубовой, бесспорно, поколеблется, чем можно в дальнейшем умело воспользоваться для отдаления ее от высочайших особ. Затем А.Н. Хвостов добавил, что в расходах на организацию этого дела можно не стесняться, так как он имеет в своем распоряжении для этой цели значительное частное денежное ассигнование.

Когда я об этом замысле А.Н. Хвостова передал Комиссарову, то последний целым рядом логических посылок доказал мне, что А.Н. Хвостов, как и во всех предыдущих отношениях его ко мне, не искренен, так как он, поставив меня в глазах высочайших особ, А.А. Вырубовой, митрополита и близких к Распутину лиц в роль близкого к себе человека, которому он передоверил все функции охраны Распутина и сношений с ним, все время умышленно подчеркивая это перед Вырубовой и другими, тем самым оставил себе в будущем возможность свалить всю вину в этом деле на меня». (Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т IV. Л., Госиздат, 1925. С. 360–361.)

Далее в материалах ЧСК Временного правительства в протоколе допроса Белецкого значилось: «На почве ареста Ржевского последовал окончательный разрыв моих отношений с А.Н. Хвостовым. Я уже показывал о том, что Ржевского я совершенно не знал, что прием его в агентуру последовал по личному желанию А.Н. Хвостова, что с первого раза Ржевский произвел на меня неприятное впечатление, ввиду чего я уклонился от дачи ему каких-либо поручений, что затем, получив сведения о широком образе его жизни, не отвечающем получаемому им от департамента содержанию, приблизив к нему свою агентуру, убедился в том, что Ржевский злоупотребляет оставшимися у него на руках, по должности уполномоченного Красного Креста северо-западного района, внеочередными свидетельствами, ввиду чего, пользуясь выездом Ржевского, по поручению Алексея Николаевича Хвостова, за границу, назначил, секретно, расследование по этому поводу через заведующего юридическим отделом штаба полк. Савицкого, который установил этот факт, последствием чего было откомандирование Ржевского от ведомства министерства внутренних дел с сообщением председателю общества Красного Креста Ильину о неблаговидных действиях Ржевского и доклад мой А.Н. Хвостову о необходимости высылки Ржевского, во избежание каких-либо неприятных осложнений для него, А.Н. Хвостова, ввиду оказанного им доверия Ржевскому.

Когда Ржевский, по возвращении с своей гражданской женой из заграницы, явился к А.Н. Хвостову и узнал о результатах произведенного о нем дознания, то он пришел ко мне и стал меня умолять пощадить его, доказывая мне, что в деле выдачи свидетельств Красного Креста на внеочередную доставку грузов он действовал бескорыстно, с целью борьбы с продовольственным кризисом, переживаемым Петроградом. Затем, видя, что разговор мой с ним получается более обостренный, неприятный для него, Ржевского, оборот, желая подкупить меня своею откровенностью, он перешел на свою поездку за границу и заявил мне, что целью его выезда за границу было не приобретение там, как он мне заявил ранее, необходимой для открытого им литературного клуба мебели, а осуществление данного ему А.Н. Хвостовым, с приказанием держать в секрете от меня, поручения свидания с Илиодором. <…>». (Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т IV. Л., Госиздат, 1925. С. 400–401.)

Государь вместе с дочерьми посетил лазарет, расположенный в Зимнем дворце на 750 коек, а затем у вдовствующей императрицы Марии Федоровны все пили чай.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна в этот день записала в своем дневнике: «Поехала навестить Ксению, встретила у нее Сергея М[ихайловича]. К чаю сначала пришел Миша, затем – Ники с четырьмя дочерями. Завтра он уезжает. Я так рада видеть его, вот только он никогда не говорит о том, о чем я хотела бы с ним побеседовать». (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 101.)

Старшая сестра милосердия В.И. Чеботарева записала в дневнике многие слухи, которые ходили в Царском Селе: «27-го января. <…> “Мечты о счастье” Ольги Николаевны: “Выйти замуж, жить всегда в деревне: и зиму, и лето, принимать только хороших людей, никакой официальности”.

За эти дни ходили долгие, упорные слухи о разводе, что-де Александра Федоровна Сама согласилась и пожелала, но по одной версии, узнав, что это сопряжено с уходом в монастырь, отказалась; по другой, – Государь не стал настаивать. Факт, однако, – что-то произошло. Государь уехал на фронт от встречи Нового Года, недоволен влиянием на Дочерей, была ссора. Болезнь необычная, но еще более неоспоримый факт – сказала Сама Татьяна Николаевна – два вечера, 17-го и 18-го, Государь читал Им вслух: “У Папа случайно рано кончились доклады. Он весь вечер читал вслух удивительно интересную книгу, английскую, ужасно страшную. Мы все сидели у Мама. Она все еще лежит”. Думаю, что этим блестяще опровергнуты все разговоры о разводе. А ведь какой был бы красивый жест – уйти в монастырь. Сразу бы все обвинения в германофильстве отпали, замолкли бы все некрасивые толки о Григории, и может быть, и Дети, и самый Трон были бы спасены от большой опасности.

Вчера у Краснова Петра Николаевича был генерал Дубенский, человек со связями и вращающийся близко ко Двору, ездит все время с Государем, уверяет, что Александра Федоровна, Воейков и Григорий ведут усердную кампанию убедить Государя заключить сепаратный мир с Германией и вместе с ней напасть на Англию и Францию. <…>». (Из дневника В. Чеботаревой. 1916 год. / Скорбный Ангел. Сост. С.В. Фомин. СПб., 2005. С. 338; Новый журнал. № 181. Нью-Йорк, 1990. С. 209–210.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «28 января Государь выехал на фронт. Царица по нездоровью даже не могла проводить его. Весь январь Государыня чувствовала усталость, пребывала в подавленном настроении. Отсутствие Ее Величества обсуждалось среди сопровождавших Государя лиц. Его нельзя было не жалеть: ему приходилось так много работать, и дома у него было неспокойно. Болели два самых дорогих существа – жена и наследник». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 265).

Фрейлина баронесса С.К. Буксгевден (1884–1956) свидетельствовала: «Зимой 1915–1916 годов императрицу редко можно было увидеть в Петрограде. Здоровье ее было весьма подорвано, так что ей нередко приходилось прерывать свою работу в госпитале. Ей также пришлось отложить на неопределенное время посещение великой княгини Ольги Александровны, с которой она хотела встретиться, чтобы посмотреть, как та работает на линии фронта, а также посетить свои санитарные поезда». (Буксгевден С.К. Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Федоровны Императрицы Всероссийской. М., 2006. С. 347.)

В связи с особенностями характера последнего самодержца Николая II весьма тенденциозно отзывался о нем член Государственного Совета, видный масон Владимир Иосифович Гурко: «Николай II принуждал себя заниматься государственными делами, но по существу они его не захватывали. Пафос власти ему был чужд. Доклады министров были для него тяжкой обузой. Стремление к творчеству у него отсутствовало. <…>

Главной отличительной чертой его характера была всепроникающая самоотверженная преданность исполнению того, что он почитал своим царским делом. Даже ежедневными своими прогулками, которыми, судя по тому же дневнику, он особенно дорожил, он часто жертвовал для исполнения своих разнообразных царских обязанностей. Исполнял он эти обязанности и занимался государственными делами с необыкновенной усидчивостью и добросовестностью, но делал это из принципа, почитая своим священным долгом перед врученной ему Богом державой посвящать служению ей все свое время, все свои силы; тем не менее живого интереса к широким вопросам государственного масштаба Николай II не испытывал. <…>

Да, в отдельных вопросах Николай II разбирался быстро и правильно, но взаимная связь между различными отраслями управления, между отдельными принимаемыми им решениями от него ускользала. <…>

Общепризнанная черта характера Николая II – его слабоволие, было своеобразное и одностороннее.

Слабоволие это состояло в том, что он не умел властно настоять на исполнении другими лицами выраженных им желаний, иначе говоря, не обладал даром повелевать. Этим, между прочим, в большинстве случаев и обуславливалась смена им министров. Неспособный заставить своих сотрудников безоговорочно осуществлять высказываемые им мысли, он с этими сотрудниками расставался, надеясь в их преемниках встретить более послушных исполнителей своих предположений.

Однако если Николай II не умел внушить свою волю сотрудникам, то и сотрудники его не были в состоянии переубедить в чем-либо царя и навязать ему свой образ мыслей.

Мягкохарактерный и потому бессильный заставить людей преклоняться перед высказанным им мнением, он, однако, отнюдь не был безвольным, а наоборот, отличался упорным стремлением к осуществлению зародившихся у него намерений. Говоря словами Сперанского про Александра I, с которым Государь имел вообще много общего, Николай II не имел достаточно характера, чтобы непреклонно осуществить свою волю, но не был и достаточно безволен, чтобы искренно подчиниться чужой воле. Стойко продолжал он лелеять собственные мысли, нередко прибегая для проведения их в жизнь к окольным путям, благодаря чему и создавалось впечатление двойственности его характера, которая столь многими отмечалась и ставилась ему в упрек». (Гурко В.И. Царь и царица. М., 2008. С. 165–168.)

Имеются и другие точки зрения на этот вопрос, в том числе видных государственных и политических деятелей, а также ряда историков: «В своих воспоминаниях бывший президент Французской республики Эмиль Лубэ пишет об императоре Николае II следующее: “О русском императоре говорят, что он доступен разным влияниям. Это глубоко неверно. Русский император сам проводит свои идеи. Он защищает их с постоянством и большой силой. У него есть зрело продуманные и тщательно выработанные планы. Над осуществлением их он трудится беспрестанно”». (Новогодний номер венской газеты Neue Fteie Pressa на 1910 год. Ibidem, стр. 437; Алферьев Е.Е. Император Николай II как человек сильной воли. Материалы для составления Жития Св. Благочестивейшего Царя-Мученика Николая Великого Страстотерпца. М., 1991. С. 60.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович отмечал в воспоминаниях: «29 января Государь прибыл на Двинский, или Северный, фронт, войсками которого командовал генерал Плеве. Маленький, скрюченный, крайне болезненный Плеве отличался необычайной твердостью, энергией и железной волей. Везде, где бы он ни был во время великой войны, он покрыл себя заслуженной славой. Его правой рукой, главным помощником с начала войны и до назначения его главнокомандующим фронтом являлся генерал Миллер. В ночь перед приездом Государя у Плеве было кровоизлияние, и утром бледный как полотно он насилу держался на ногах.

В тот день императорский поезд остановился на станции Вышки в 28 верстах от крепости Двинск. На платформе встречал почетный караул Кабардинского Его Величества полка. В 1914 г. караул этого же полка встретил Его Величество на Кавказе, в Сарыкамыше. Видимо, Государю было приятно вновь видеть своих кабардинцев. Кроме Плеве, встречали командующий армией генерал Гурко и генерал Миллер. Среднего роста, сухощавый, живой, Гурко привлекал невольно внимание и тем более, что по слухам он дружил с Гучковым, считался либералом и его причисляли к тем офицерам Генерального штаба, которых называли младотурками. Название, появившееся после Японской войны. Поехали к войскам. В четырех верстах от станции около шоссе близ леса было выстроено две тысячи человек: по два человека с офицером от каждой роты, эскадрона, команды и в полном составе две кавалерийские дивизии и одна казачья. Парадом командовал лихой кавалерийский генерал Павлов, несколько лет тому назад командовавший лейб-гвардейским уланским Ее Величества полком в Петергофе. О нем и в мирное время ходило много легенд.

Было ясное, морозное утро. Государь тихо объезжал войска, отдельно говорил с частями, благодарил солдат и офицеров. Затем обратился с общей ко всем речью. “Я счастлив, что мог прибыть сюда и увидеть хотя бы представителей вашей доблестной пятой армии, – звонко звучали слова Государя. – Горжусь тем, что нахожусь во главе одной из наших армий, которую составляете вы, молодцы”. Речь Государя была особенно задушевна. Не менее задушевное неслось и ура в ответ ему. А когда оно стихло, подавшийся вперед на стременах генерал Гурко в лихо заломленной папахе как-то особенно вдохновенно произнес: “В свидетельство нашей готовности отдать все силы за царя и Родину и во славу императора самодержца православной Руси наше русское громовое ура”. И из тысячи уст вырвалось действительно громовое ура.

Этот смотр в 15 верстах от неприятеля, охраняемый целой эскадрой аэропланов, произвел тогда особенное впечатление. Имена Плеве и Гурко (имя последнего было связано с именем его отца – героя Русско-Турецкой войны) укрепляли непоколебимую веру в победу. Это посещение фронта имело самое благотворное влияние. По словам генерала Миллера, почти целый месяц после него военная цензура фронта знакомилась с рядом восторженных писем солдат на родину о приезде Государя, о его беседе, о том, какой он. Письма отражали тот высокий моральный подъем, который принес приезд Государя. Только после революции некоторые генералы почему-то забыли о том благотворном влиянии, которое оказывали на войска смотры Государя. Но много и других открытий сделала революция». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 265–267.)

По воспоминаниям полковника Шайдицкого: «Государь император часто посещал войска на фронте. И высшие начальники последовали сему примеру и навещали подчиненные им части на передовых позициях. В своих объездах Его Величество входил в строй и беседовал с офицерами и с солдатами. В 1916 г. 29 января император произвел смотр частей 5-й армии, на каковом, кроме резервных частей армии, по его повелению, был представлен Сводный батальон, составленный по 2 человека от каждой роты, эскадрона и батареи из всех частей, входящих в армию. Его Величество, въехав в середину батальона, приказал окружить его, разорвав строй, и долго беседовал с солдатами. Все они разнесли счастливую весть о беседе с Царем-Батюшкой в свои дома по всей России-Матушке». (Шайдицкий. Государь Император солдат и Верховный Вождь / Сб. «Николай II в воспоминаниях и свидетельствах». М., 2008. С. 152.)

Сведения о приеме генерала от кавалерии П.А. Плеве (1850–1916) императором Николаем II мы находим в эмигрантских мемуарах генерала Василия Иосифовича Гурко (1864–1937), который писал: «Во время аудиенции, данной императором генералу Плеве, Государь совершенно ясно увидел, что физические силы генерала – ему было тогда шестьдесят шесть лет – так ослаблены, что для него будет весьма затруднительно исправлять должность главнокомандующего. Проведя смотр, император отбыл, так и не высказав своего мнения по вопросу изменения или одобрения кандидатуры командующего фронтом. Через несколько дней стало известно, что главнокомандующим Северным фронтом назначен генерал Куропаткин». (Гурко В.И. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 172.)

Император Николай II все смотры войск в прифронтовой полосе обязательно фиксировал в дневниковых записях:

«30-го января. Суббота

Ночевали на ст. Сиротино. К 11 час. подошли к ст. Дрисса. Тут находились: Эверт, Смирнов – ком. 1-й армией и в поч[етном] кар[ауле] эскадрон 14-го драг[унского] Малороссийского полка. Место смотра в 3/4 версты. На нем участвовали: 1-й конный корпус Орановского – 8-я, 14-я кав. и Сибирская казачья дивизии, 1-я и 2-я самокатные роты и батальон от полков новой 124-й пех. дивизии. Все части представились в прекрасном виде, конский состав в отличных телах. Одежда и снаряжение прямо щеголевато. Накормил начальство разнообразной закуской. В 4 ч. уехал на прежнюю ночную стоянку ст. Сиротино. Приехал фельдъегерь. Вечером поиграл в кости»[142].

Государыня Александра Федоровна продолжала ежедневно писать супругу письма на фронт, сообщая новости и подбадривая его в решении многочисленных накопившихся проблем. В частности, 30 января она отметила в своем послании: «Наш Друг очень счастлив, что ты опять осматриваешь войска. Он спокоен за все, только озабочен назначением Иванова, находит, что его присутствие в Думе могло бы быть очень полезно.

Опять несколько офицеров ждут, чтоб я приняла их. Это продолжается все время, а я так устала! Хотелось бы, наконец, опять выбраться в церковь – за весь январь не была ни разу, а очень бы хотела пойти к Знам. поставить свечи.

Умер старый проф. Павлов (Е.В. Павлов, лейб-хирург. – В.Х.), от заражения крови, после сделанной операции.

Милый мой и любимый, я тоскую по тебе ужасно! Вечера проходят скучно: Аня не в духе, все мы раскладываем пасьянсы – за ними отдыхают глаза после долгого рукоделия, а сидеть сложа руки – ужасно. Она любит читать вслух, только ужасно трещит. Однако нельзя же целый день вести разговоры, да мне и не о чем говорить: я устала. Милый, я не хвалюсь, но никто не любит тебя так сильно, как старое Солнышко: ты – ее жизнь, ее близкий!

Благослови тебя Бог, мой драгоценный! Осыпаю тебя нежными, страстными поцелуями и жажду снова заключить тебя в объятия.

Навеки, Ники мой, твоя старая девочка

Женушка». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 388–389.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича о проведенном военном смотре на фронте читаем: «На ночлег императорский поезд был отведен на станцию Сиротино, а утром 30 января в 10 часов Государь прибыл на станцию Дрисса. Это уже был район Северо-Западного фронта генерала Эверта. Встречали Эверт, командующий армией генерал Литвинов, генерал Орановский. На смотр были собраны две кавалерийские и Сибирская казачья дивизии. Вид людей, состояние лошадей были отличными. Нельзя было не радоваться тому, как возродилась армия после осеннего надлома. После завтрака, к которому были приглашены начальствующие лица, императорский поезд вновь был отведен на ночевку на станцию Сиротино». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 267.)

В дневнике штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке от 30 января 1916 г. содержится весьма любопытная и много говорящая запись: «Сейчас пришла телеграмма царю от Александры Федоровны из Царского Села: “Крепко благодарю за известие, Татьяна страшно счастлива за полк, тут все то же самое, скучно; нежно целуем, храни Бог, Аликс”. Это – всегдашняя ее подпись; Николай подписывает свои к ней телеграммы “Ники”. Обычно они переписываются по телеграфу на английском языке; приведенная же депеша дана по-русски, потому что не знали, не придется ли принять ее на какой-нибудь маленькой станции, где телеграфист мог и не знать твердо латинского алфавита». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 224). Таким образом, как мы видим, тайна личной переписки царской четы систематически нарушалась.

В последний день смотра военных частей император Николай II записал в дневнике:

«31-го января. Воскресенье

В 11 час. прибыл на ст. Борковичи, где ожидали: Эверт, Литвинов и поч[етный] кар[аул] от 13-го драг[унского] Военного Ордена полка. Смотр был рядом с деревней. На нем участвовали: 6-я и 13-я кавал. дивизии и 11-я самокатная рота и еще 6-й и 12-й конно-артиллерийские дивизионы. Все представились во всех отношениях отлично – душа радовалась такому состоянию столь много поработавшей конницы и через 17 месяцев войны! Накормил всех начальников завтраком; простился с ними и уехал в 3 часа. Занимался бумагами и читал “Le mystere de la chambrejaune”. Поиграл в кости. В 11 ч. прибыл в Могилев и погулял по платформе»[143].

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович делился воспоминаниями о завершении поездки императора по фронтам и проведении военных смотров: «31 января в 11 часов утра Государь прибыл на станцию Берковичи Риго-Орловской железной дороги. Приняв хлеб-соль от крестьян, Государь отправился на третий смотр кавалерии, двух кавалерийских дивизий, который показал кавалерию в таком же блестящем виде, как и два прошлых смотра. За завтраком, к которому также были приглашены начальствующие лица, Его Величество высказал о виденной им за три дня кавалерии такое мнение: “Я в Красном Селе не видел конницы в таком отличном состоянии, в таком порядке, с таким составом лошадей и с такими офицерами и людьми. Она сослужит нам службу”.

В 2 часа Государь отбыл в Ставку, куда приехал в 11 вечера. Ночевать остались в поезде». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 267.)

Государыня 1 февраля 1916 г. в очередном письме к супругу сообщала о беседе с графом Ольденбургским и все обостряющемся продовольственном вопросе в Петрограде: «Алек не сообщил мне ничего особенного, только он, кажется, недоволен ранеными офицерами, – те из них, которые отсылаются на юг (московской комиссией), торчат здесь по два месяца и не уезжают. Этому беспорядку он пытается положить конец.

Затем он говорил о пленных, которых посетил. В самом деле, нужно подумать о перемещении некоторых из них, так как они умирают от болезней, не будучи в состоянии переносить здешнего климата. Многие думают, что было бы хорошо, если бы ты хоть на время передал продовольств. вопрос Алеку, так как в городе настоящий скандал, и цены стали невозможными. Он бы сунул нос повсюду, накинулся бы на купцов, которые плутуют и запрашивают невозможные цены, и помог бы избавиться от Оболенского, который, в самом деле, никуда не годен и не приносит ни малейшей пользы.

Наш Друг встревожен мыслью, что если так протянется месяца два, то у нас будут неприятные столкновения и истории в городе. Я это понимаю, потому что стыдно так мучить бедный народ, да и унизительно перед нашими союзниками!! У нас всего очень много, только не желают привозить, а когда привозят, то назначают цены, недоступные ни для кого. Почему не попросить его взять все это в руки месяца на два или хоть на месяц? Он бы не допустил, чтоб продолжалось мошенничество. Он превосходно умеет приводить все в порядок, расшевелить людей, – но ненадолго. Пишу тебе это, так как думаю, что ты увидишь его во вторник». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 390–391.)

По-прежнему вместе с посланиями Александры Федоровны императору регулярно приходили письма от детей.

Письмо великой княжны Татьяны Николаевны отцу в Могилев:

«Царское Село.

1-го февраля 1916 г.

Дорогой мой Папа душка

Мои Вознесенцы мне телеграфировали, что видели Тебя. Ужасно за них рада и жалею, что тоже не была там. – Вчера днем у Ани в лазарете был маленький концерт, на который мы пятеро поехали. Солдатам и нам страшно понравилось. Делазари был и много смешных вещей рассказывал. Потом они играли на гитаре и пели. – Очень хорошо. Ник[олай] Ник[олаевич] Родионов тоже был. Сегодня он уезжает. Как Кедров? Привыкли ли вы к нему и он к вам? А Мордвинов, что делает? Эти дни холодные, пять или больше градусов мороза. Вчера мы принимали юнкеров, поступающих в наши полки, из Ник[олаевского] Кав[алерийского] уч[илища]. У меня было два: Вирановский и Будим-Левкович. Не знаю, первый родственник ли нашему Крымскому, но он сказал, что его отец в 8-м корпусе, а где тот, не знаешь? У нас тут все по-старому, нового ничего. Скучно без Тебя. Мария только и делает, что и говорит. Во время завтрака, после, во время катанья. – Одним словом, всегда, когда мы там, и остановить нет никакой возможности. – Сижу сейчас в классной до урока. Напротив меня сидит П.В. П[етров] и мечтает. По временам что-то говорит, но я даже не слышу и не отвечаю, так как пишу.

Ну вот. До свиданья. Храни Тебя Бог. Крепко и нежно Тебя обнимаю.

Твой

Вознесенец». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1359. Л. 149–150 об.)

Вернувшись в Ставку, Государь в своем письме к супруге описал впечатления о посещении прифронтовой полосы и смотре войск: «Наконец у меня нашелся свободный вечер, чтобы спокойно побеседовать с тобой – я сильно по тебе тоскую. Прежде всего спешу поблагодарить тебя за три твоих дорогих письма. Они, конечно, пришли очень неаккуратно, потому что поезд ездил взад и вперед по пути, так как это было около Двинска, где летают дурные птицы. За последние 3 дня выпало очень много снегу, что для них безнадежно!

Первый смотр войскам был недалеко от маленькой станции Вышки. К моей большой радости, там стояла рота Кабардинского полка, но в ней оказался только один знакомый офицер и несколько солдат, которые были в Ливадии! Среди множества кавалерийских полков было два полка мама и Ксении (я не мог найти Гординского), но твоих Александровцев и моих Павлоградцев не было, такая жалость, они только что были отправлены в траншеи, чтобы сменить пехоту. Боже мой, на что похож твой бедный Плеве! Зеленый, как труп, более чем когда-либо слепой и скрюченный и едва передвигает ноги. Сидя верхом, он так сильно откинулся назад, что я подумал, не дурно ли ему. Он уверяет, что очень часто ездит верхом, но я в этом сомневаюсь.

Войска были в прекрасно виде, лошади тоже. После завтрака я имел разговор с Плеве. Он рассуждает вполне здраво и нормально, голова его свежа и мысли ясны, – и когда он сидит, то все ничего, но когда встает, то представляет грустное зрелище.

Я строго с ним поговорил относительно Бонч-Бруевича, что он должен от него отделаться и т.д. Затем я сделал хорошую прогулку по шоссе. В 6 ч. мы проехали Двинск – в городе на улицах обычное освещение. Я видел только один прожектор, освещавший темный небосклон!

Ночь мы провели где-то около Полоцка и утром 30-го января вернулись назад в Дриссу. Там меня встретили Эверт и ген. Литвинов из 1-й армии. 3 кавалерийских дивизии – 8-я, 14-я и Сибирская казачья. Татьянины уланы выглядели молодцами, остальные войска тоже. Так аккуратно, чисто и хорошо одеты и вооружены, как я редко видал даже в мирное время! Поистине превосходно! У них всех такой хороший вид в их серых папахах, но в то же время они так похожи один на другого, что трудно различить, какого они полка.

Вчера, 31-го янв., был последний смотр, на котором присутствовали 6 и 13 кавалерийские дивизии – они такие же отличные молодцы, как и в прежние времена. Погода совсем не холодная: 3–4 градуса мороза, и опять идет снег. Старик, конечно, опять ехал верхом и очень гордится этим – он со всеми об этом говорит – что приводит Нилова в бешенство!

После завтрака поезд покинул станцию Борковичи в 3 часа, проехали Витебск и Оршу и прибыли сюда в 11 час. вечера. Воздух был чудесный, так что Воейков, Граббе, Кедров и я сделали освежившую нас прогулку перед сном. Сегодня в 10 час. утра я перешел в свои апартаменты и сидел 2 1/2 часа с Алексеевым.

В Могилеве я нашел Сергея (великий князь Сергей Михайлович. – В.Х.), уже устроившегося здесь, но никого из иностранцев, кроме Вильямса, так как они все поехали на некоторое время в Одессу. Днем я гулял в саду, так как на катанье не было достаточно времени. Мне пришлось засесть за свои бумаги, и я окончил их лишь к обеду.

Теперь уже поздно, я сильно устал, так что должен пожелать тебе спокойной ночи, моя душка женушка, моя единственная и мое все!» (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 391–393.)

30 января 1916 года штабс-капитан М.К. Лемке, который служил в штабе Ставки, сделал любопытную запись в дневнике: «Сегодня Сергей Михайлович пришел к завтраку за 10 минут до Алексеева и не садился, пока не явился последний.

Читатель, может быть, удивлен, зачем я часто отмечаю подобные мелочи. Да просто потому, что они всегда имеют значение при нашем строе и при положении, которое занимает Царская фамилия, при ее постоянных интригах и при той роли, которую играют истинные работники. Такие мелочи наряду с серьезными документами будут освещать вопросы будущему историку гораздо конкретнее, чем то можно было бы сделать без них. Кажущееся мелочью одному весьма важно для другого, ищущего нескольких дополнительных штрихов к составленной уже им картине. Дневник именно и дорог своей мозаичностью, повторяющей мозаичность текущей жизни». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 223.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «С 1 февраля в Могилеве жил великий князь Сергей Михайлович, инспектор артиллерии. Он был очень болен, но работал. Как фактический руководитель нашей артиллерии до войны и во время войны он был сильно скомпрометирован нехваткой снарядов. И хотя виновником этого являлся Сухомлинов, все-таки все сознавали, что во многом виновато Главное артиллерийское управление, где все делалось по указанию великого князя.

Вся артиллерия наша оказалась настолько блестящей и по личному составу, и по боевой подготовке, и по действиям в боях, что за все это нельзя не отдать должной благодарности великому князю. Это прежде всего его заслуга, результат его энергичной деятельности до войны». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 274–275.)

Давний знакомый Николая II, титулярный советник А.А. Клопов 1 февраля написал письмо императору, в котором упоминал об отрицательных последствиях возложения императором непосредственно на себя Верховного главнокомандования и неожиданного закрытия Государственной Думы; о необходимости примирения царского правительства с Думой для дальнейшей согласованной работы, и о желательности приезда царя в Думу. В частности, либеральный чиновник А.А. Клопов (1841–1927), частый корреспондент великих князей Александра и Николая Михайловичей, многих общественных деятелей, писал в этом письме императору: «Вы знаете меня 16 лет. Все это время я пользовался Вашим не только вниманием, но и доверием и даже симпатией. Я чувствую, что жизнь моя уже на волоске, поэтому не могу я, Дорогой Государь, в такой исторический момент не воспользоваться своим положением. Нет, я обязан по совести сказать Вам свое слово, прямо, как перед Богом. Умоляю. Государь, прочтите мое послание терпеливо с добрым чувством и не сердитесь на меня.

Глубокий, низкий поклон Вам, Государь, за то, что Вы созываете теперь Государственную Думу. Я твердо уверен, что этот шаг Вы совершаете исключительно по Вашей инициативе.

Вы во имя блага родины, приняв на себя командование армией, как бы несколько удалились от непосредственного управления страной, вверив ее министрам во главе с Горемыкиным. Люди же эти, к несчастью, в силу ли традиций, в силу ли полной изолированности их от народа и недоверия к нему, всеми способами старались управлять страной по-прежнему – бюрократически. Вам они или боялись или не хотели говорить правду о многом, а иногда и сами совершенно не понимали требований минуты и жизни. К земствам, к союзу земств и городов, к разным общественным организациям, к общественным силам, так могуче проявившим себя с самого начала войны, они постоянно относились недружелюбно и недоверчиво, с предвзятостью, придумывая всевозможные препятствия к их правильному и более широкому развитию. Такое же пренебрежительное недоверие и страх они проявили и к деятельности Государственной Думы, постоянно оттягивая ее созыв.

Что же получилось в результате. Дружная неустанная сплоченная работа всех нас на защиту родины, столько рельефно проявившаяся в начале войны, была парализована…» (РГИА. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 5; Тайный советник императора. СПб., 2002. С. 469–471.)

Император Николай II сделал очередную запись в дневнике:

«2-го февраля. Вторник

Поехал к обедне и затем к докладу. После завтрака кончил письмо и в 3 ч. отправился с некоторыми спутниками мимо старой Ставки, оттуда пешком дальше по большаку. Начиналась метель. Вернулся домой в 4 1/2 [ч.]. Читал книгу.

Хорошие вести приходят с Кавказа – четыре укрепления Восточного фронта Эрзерума взяты нашими войсками! Вечером занимался, принял ненадолго Алексеева и поиграл в домино»[144].

По поводу содержания доклада имеется за этот день поразительная запись в дневнике тайного эсера штабс-капитана М.К. Лемке: «Сегодня слышал происходивший за стеной доклад нач. штаба царю. Он характеризовал ему командующих армиями и командиров корпусов. Вопрос шел о выборе главнокомандующего Северным фронтом вместо Плеве и о замене этого кандидата кем-нибудь из командиров корпусов. Мало о ком Алексеев отзывался вполне хорошо, из первых – о Щербачеве, оговорясь, что декабрьская галицийская операция, конечно, неудачная, но, вероятно, это вина его штаба. Он докладывает достойным тоном, в голосе его звучат серьезность и нелицеприятное, высоко понимаемое служение родине. В характеристиках людей он очень осторожен, но правдив. Царь и не замечает, что перед ним ежедневно происходит благоговейное служение долгу человека, который все еще надеется свести его в плоскость честного служения стране из пошлых плоскостей: Воейкова, Нилова, Распутина, жены и придворной челяди. Это просто какое-то митрополичье служение… Но не в коня корм». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 238.)

Генерал Ю.Н. Данилов писал о военной обстановке в тот период на Кавказе следующее: «Великий князь Николай Николаевич, вспоминая неудачу штурма Перемышля и оценивая слабые силы и средства Кавказской армии, не являлся сторонником штурма Эрзерума, базируя свое мнение на докладах генерала Палицына, но генерал Юденич, командовавший собственно Кавказской армией, не видел другого исхода и принял на себя ответственность за успех дела. Le vi nest tire, il faut le boire. Пятидневным исключительно доблестным штурмом русских войск, с 11 по 15 февраля, крепость была взята, чем Кавказская армия упрочила свою старую неувядаемую славу.

Взятие Эрзерума, в самом деле, произвело повсюду весьма сильное впечатление, и турки со всех сторон стали подтягивать на Эрзерумское направление свои подкрепления. Вследствие этого в известной мере облегчилось положение, например, союзных войск на Салоникском фронте. Равным образом была задержана операция турок к Суэцкому каналу, как равно облегчалось также положение англо-индийских войск в Месопотамской долине». (Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 378.)

В дневнике императора были отражены успехи русских войск на Кавказе:

«3-го февраля. Среда

Сегодня Господь ниспослал милость Свою – Эрзерум – единственная турецкая твердыня – взят штурмом нашими геройскими войсками после пятидневного боя! Узнал об этом от Николаши в 2 1/4 часа, как только встал из-за стола. До доклада у меня был Алек, который в 12 ч. у платформы показывал испытания разных противогазовых повязок и масок. Весь день валил снег. Недолго гулял в садике и много читал. После чая у меня был Трепов с докладом. Вечером пошалил в кости»[145].

Эрзерумский укрепленный район имел в своем составе одиннадцать долговременных фортов, расположенных в две линии на высотах хребта Деве-Бойну. Русские войска 20 января (2 февраля) 1916 г. начали штурм Эрзерума и после 5-дневного штурма 3 (16) февраля взяли турецкую крепость. В ходе операции было захвачено 8 тыс. пленных, 9 знамен, 315 орудий и др. По другим данным только в крепости в плен попало 13 тыс. солдат и офицеров противника. Трофеями русских стали 327 крепостных орудий. А 4 февраля Сибирская казачья бригада, перехватывавшая пути турецкого отступления, захватила западнее Эрзерума остатки турецкой 34-й пехотной дивизии со штабом и 20 орудий. 3-я турецкая армия потеряла свыше половины личного состава (60 тыс. чел.) и почти всю артиллерию (до 450 орудий). Потери русской армии составили 2300 убитыми, 14 700 ранеными и обмороженными. 15 февраля 1916 г. генерал Н.Н. Юденич получил орден Св. Георгия 2-й степени. Поражение под Эрзерумом не только почти оставило турецкий Кавказский фронт без войск и техники, но и открыло русским дорогу в глубь Малой Азии, так как теперь последняя турецкая крепость оказалась в руках русских.

О взятии турецкой крепости Эрзерума делился воспоминаниями жандармский генерал-майор А.И. Спиридович: «Около четырех часов дня по Ставке разнеслась радостная весть о взятии штурмом крепости Эрзерум. Великий князь Николай Николаевич прислал следующую телеграмму: “Господь Бог оказал сверхдоблестным войскам Кавказской армии столь великую помощь, что Эрзерум после пятидневного штурма взят. Счастлив донести о сей победе Вашему Императорскому Величеству”. Государь в ответной телеграмме поздравлял великого князя и Кавказскую армию и благодарил “за их геройский подвиг и за радость, доставленную России удачным штурмом турецкой твердыни”. Было захвачено в плен 235 офицеров, 12 753 солдата, 9 знамен, 323 орудия и большие склады оружия, патронов и продовольствия». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Минск, 2004. С. 268.)

Генерал Ю.Н. Данилов позднее отмечал: «После взятия Эрзерума русскими войсками был захвачен также Битлис, и отряды наши выдвинулись далеко к стороне Трапезунда, Байбурта и Муша, настолько вперед, насколько им удалось разрешить трудный вопрос подвоза продовольствия и фуража». (Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 378.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович свидетельствовал: «3 февраля в Ставку приехал Верховный начальник санитарной части принц Александр Петрович Ольденбургский, гроза всех тех, кто соприкасался с санитарной частью. Энергия принца была неиссякаемой. Он горел в работе, несмотря на свои годы, отдавал войне все свои знания, весь ум, всего себя без остатка. Принц долго докладывал Государю. Он привез новые модели противогазовых масок. После завтрака император прибыл на вокзал, где стоял поезд принца. Один из вагонов был наполнен желто-бурым ядовитым газом. Снаружи, в окнах вагона можно было видеть, как сдох впущенный туда зверек. В вагон вошли три офицера и два химика в новых масках. Они пробыли там 30 минут и вышли совершенно не пострадавшими. Между тем тяжелый, отвратительный запах ядовитых газов был слышен даже снаружи вагона. Государь смотрел на всю эту картину, стоя у окна вагона, слушая доклад принца, а затем поблагодарил и принца, и тех, кто участвовал в опытах». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Минск, 2004. С. 268.)

Император Николай II сообщал супруге в письме от 4 февраля: «Я очень счастлив нашим крупным успехом на Кавказе – никогда не предполагал, что Эрзерум будет взят так скоро. Оказывается, наши войска после атаки фортов должны были остановиться, но их натиск был до того стремителен, что они прорвались в тыл туркам и таким образом заняли город. – Это известие дошло до меня из Тифлиса от Н. в 7 минут, как раз, когда мы вставали из-за стола.

Алек был спокоен и не возбужден. Он сделал длинный доклад, а затем предложил показать мне несколько опытов с удушливыми газами. – 3 офицера и два химика в разных масках вошли в вагон и оставались там более 30-ти минут. Я мог наблюдать за ними через окна – как они стояли и ходили в этом ужасном желтом дыму. Даже на открытом воздухе ощущался этот отвратительный запах. Удивительные люди – они проделывают эти опыты с радостью, как спорт!

Теперь насчет моих планов. – Я хочу вернуться, чтобы присутствовать при открытии Г. Думы и Г. Совета. Пожалуйста, об этом пока не рассказывай. Я выезжаю в субботу, делаю смотр чудному 1-му Сибирскому корпусу и приезжаю в Царское в понедельник 8-го. – Остаюсь там два дня и спешно возвращаюсь сюда, потому что на четверг 11-го назначил наше военное совещание, с участием всех главнокомандующих – я с самого начала собирался это сделать, но это все никак не удавалось!

Я буду очень счастлив увидеть тебя и детей – хотя бы на 2 дня – все же это лучше, чем ничего. Теперь, моя голубка, дорогая моя женушка с опухшей щекой, я должен кончать.

Храни вас всех Господь! Целую крепко тебя и детей. Остаюсь твой верный и нежно преданный

Ники». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 397.)

Стоит отметить, что по поводу взятия русскими войсками Эрзерума французский президент Раймон Пуанкаре в своих мемуарах отметил: «Послал великому князю Николаю Николаевичу поздравительную телеграмму по поводу последних побед русского оружия. Он ответил мне следующей телеграммой: “Тифлис, 17 февраля (по новому стилю. – В.Х.) 1916 г. Очень тронут поздравлениями, с которыми вы обратились ко мне и к возглавляемым мною доблестным войскам по поводу взятия Эрзерума. Взятие этого города, несомненно, будет иметь важное значение для счастливого исхода наших общих усилий. Прошу вас, господин президент, принять от меня и от доблестных кавказских войск искреннюю и сердечную благодарность. Великий князь Николай”». (Пуанкаре Р. На службе Франции. 1915–1916. Воспоминания. Мемуары. М.-Минск, 2002. С. 345.)

Императрица Александра Федоровна продолжала беспокоиться о состоянии здоровья сына Алексея и 5 февраля сообщала супругу в Могилев: «Слава Богу, Бэби провел ночь в общем хорошо; просыпался несколько раз, но не надолго и не жаловался. У него обе руки забинтованы, а правая вчера даже болела, – но наш Друг говорит, что все пройдет через два дня. Последние ночи он спал тревожно, хотя без болей, и не жаловался на руку, только не мог согнуть ее. Вероятно, повредил ее, когда тащил за веревку несколько саночек, связанных вместе. Но Деревенко говорит, что он совсем веселенький, поэтому не беспокойся, голубчик. Мы обедали наверху, чтоб он не вставал с постели и поменьше двигался. Чем смирнее он будет лежать, тем лучше. Ольга и Татьяна едут в город, в Татьянинский Комитет». В этом же письме Государыня далее пишет и о других проблемах: «Вполне ли ты доволен Алексеевым, достаточно ли он энергичен? Как здоровье Рузского? Некоторые говорят, что он опять совершенно здоров, только не знаю, правда ли это, а я хотела бы этого, так как германцы его боятся. <…> Только что прочла в «Нов. врем.» о подвиге ст. унт.-офиц. Бэбиного сибирского полка; напечатан и его портрет. Да, у нас в армии немало героев, и будь у нас такие же превосходные генералы, мы наделали бы чудес! <…>

Я рада, что ты хочешь собрать военный совет и основательно вникнуть во все вопросы. Не вызвать ли тебе Рузского на этот день: он очень способный человек, был командующим почти все время, часто не соглашался с Алексеевым, но все же, может быть, благоразумнее иметь кого-нибудь иначе смотрящего на вещи: тогда вам всем легче будет выбрать правильный путь. Да и на случай, если, с Божьей помощью, ты вернешь Р. к делу, когда он совсем поправится, я думаю, он должен знать все планы и участвовать в их составлении.

Как великолепно то, что ты пишешь об Эрзеруме! В самом деле, удивительные войска! Да, я тоже восхищаюсь людьми, которые работают над этими подлыми газами, рискуя жизнью. Но каково видеть, что человечество пало так низко! Находят, что это превосходно в смысле техники, но где же во всем этом “Душа?” Хочется громко кричать против бедствий и бесчеловечности, вызванных этой ужасной войной». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 397–400.)

Помощник военного министра генерал-лейтенант М.А. Беляев (1863–1918), знакомый Анны Вырубовой, 6 февраля был приглашен в Александровский дворец Царского Села. К нему персонально обратились с неожиданной просьбой: о защите Григория Распутина. Эти события нашли отражение в воспоминаниях жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Симанович передал, что Распутина хотят убить, хочет сам Хвостов, все стало ясно. Акилина была в гневе. 5 февраля, когда вернувшийся лишь в шестом часу утра пьяным Распутин проспался, состоялось совещание о том, что дальше делать.

В известность обо всем происшедшем была поставлена Вырубова. Написали письмо императрице с просьбой защитить.

Во дворце были встревожены. Государь находился в Ставке. Дворцовый комендант отсутствовал. К кому же обратиться, если министр внутренних дел, органы которого охраняют Старца, сам организует убийство? Дамы решили искать защиты у помощника военного министра генерала Беляева, которого Вырубова знала по Петрограду. Беляев был вызван во дворец 6 февраля. Белецкий, узнав о тревоге у Распутина, приказал вновь поставить охрану около Старца.

Известная графиня М.Э. Клейнмихель в воспоминаниях отразила напряженную политическую обстановку в стране: «Царицу порицали повсюду, в особенности там, где ее не видали. Ее отношения к Распутину, которые, по моему мнению, носили совершенно невинный характер и были лишь последствием страха за состояние здоровья Наследника, – ей ставили в укор и раздули в нечто подобное истории с колье Марии-Антуанетты. Антипатия и даже ненависть к Государыне росли. Распространялись слухи, что через этого фаворита-мужика можно при дворе всего достигнуть. Ходили по рукам безграмотные записки Распутина, в которых он просил то за одного, то за другого. Все были возмущены, но никому не приходило в голову, что протекция Распутина имела лишь потому успех, что те, к кому с нею обращались, желая угодить высшим сферам, малодушно исполняли его просьбы. Я знаю в этом смысле два исключения: Александр Григорьевич Булыгин и граф Фредерикс не приняли посланных к ним с рекомендацией Распутина и оставили его просьбу без внимания. Ни Государь, ни Государыня не выразили этим двум государственным деятелям своего неудовольствия, а напротив, остались к ним всегда благосклонными. Списки с циничных писем, которые будто бы царица писала к Распутину, ходили по рукам в салонах, а также и в низших слоях общества. Эти письма были вымышленными, но когда это стало известным, они уже сделали свое дело, и цель была достигнута. Немецкое происхождение императрицы также служило причиной для недружелюбного к ней отношения, хотя она, подобно погибшей от руки убийц на Урале сестре ее Елизавете, получила совершенно английское воспитание. Она гордилась тем, что она внучка Королевы Виктории, и говорила постоянно с мужем и детьми по-английски.

Будь она замужем за англичанином, она была бы счастлива и уважаема всеми. Но судьба, на ее и других несчастье, посадила ее на величайший в мире трон именно в то время, когда трон этот стал шататься. Повторяю – я знала Государыню очень мало. Моя же невестка, графиня Клейнмихель, и ее дочери пользовались благосклонностью императрицы; племянницы мои бывали часто в Крыму и в Царском Селе у великих княжон и говорили мне, что они никогда не видали Распутина. Это доказывает ложность слухов, будто Распутин имел доступ даже в опочивальни великих княжон и что он постоянно бывал во дворце». (Клейнмихель М. Из потонувшего мира. Пер. с фр. Берлин, б/д. С. 179–180.)

Император вновь отправился на фронт с очередным смотром войск:

«7-го февраля. Воскресенье

К 10 час. поезд подошел к станции Селавино, где встретили Эверт и Литвинов при поч[етном] карауле от 7-го Сибирского каз. полка. Поехал с Фредерикс[ом] в закрытом моторе по занесенной снегом тяжелой дороге к месту смотра в 37 верстах. Участвовал весь 1-й Сибирский корпус и по полку представителей от 1-го и 34-го арм. корпусов. Все части прошли церем. марш. отлично; сибирцы только три недели в резерве на отдыхе. Радовался ужасно увидеть своих сибирских стрелков и свою роту в поч. карауле у штаба 1-й Сиб[ирской] стр[елковой] дивизии в м. Дуниловичи. Там в доме гр. Тышкевичей угостили хорошим завтраком. Около четырех час. собрался в обратный путь. Бросало неимоверно в моторе, радовался попасть в поезд. Уехал в 6 1/2 ч. через Полоцк на Двинск и т.д. Вечером поиграл в домино»[146].

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «7 февраля Государь выехал на фронт генерала Эверта, чтобы произвести смотр 1-го Сибирского корпуса. Императорский поезд остановился на станции Сеславино, откуда Государь на автомобиле поехал к месту, где был собран корпус, около Горной Дядины. Корпус отдыхал и укомплектовывался. По скверной ухабистой, заснеженной дороге едва-едва двигались автомобили. Вся свита отстала и приехала к месту смотра, когда Государь объехал уже половину войск. Корпус представился блестяще. Государь поблагодарил войска за участие в трех войнах – Китайской, Японской и настоящей и просил помочь ему “окончательно одолеть нашего упорного и коварного врага”. После смотра в усадьбе графа Тышкевича Дунилово состоялся завтрак, данный Государю от корпуса. Щи, каша, рубленые котлеты, мороженое и кофе – таким было меню. Государь провел среди начальников отдельных частей и генералов корпуса около полутора часов, разговаривая все время о делах корпуса, нуждах и заботах его отдельных частей. В 7 часов царские автомобили с трудом добрались до Сеславино, и императорский поезд отбыл в Царское Село». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 270.)

Вдовствующая императрица Мария Федоровна записала в дневнике:

«7/20 февраля. Воскресенье.

После обедни в честь взятия Эрзерума отслужили благодарственный молебен. Был Георгий [Михайлович], остался у меня к завт[раку], рассказал множество интересных вещей о своей поездке по Японии и Сибири, во время которой он посещал лагеря военнопленных. Навестила Ксению и Евгению. К обеду были Ольга, Митя, Михень, Георгий – побеспокоили меня в воскресенье. Чувствовала себя смертельно усталой. Не было еще и 11, как я ушла спать»[147].

О командировке великого князя Георгия Михайловича в Японию через некоторое время стало известно в Царской Ставке, о чем сделал запись штабс-капитан М.К. Лемке в своем дневнике: «Полковник Муханов рассказывал сегодня о своей недавней поездке с вел. князем Георгием Михайловичем в Японию. С ними ездили свиты генерал-майор Татищев и здешний представитель японской военной миссии. Микадо принимал их дважды (один раз к обеду), и сам был у вел. князя один раз с ответным визитом. Население встречало их крайне почтительно, удивляя своей необыкновенной дисциплиной, поддерживаемой не полицией, а им самим. Ни шума, ни толкотни на улицах. Все стояли ровно, никто не вылезал за общую линию, держались согнувшись под прямым углом (вроде нашего Генрихсена), что означает особую честь. Кормили их по-европейски, повара – французы. Очень много терпения надо было иметь на спектакле в театре, где два с половиной часа играла музыка, – японцы совершенно ничего в ней не понимают, это что-то душу раздирающее. Время поездки было все так расписано, что визитеры не имели для себя лично буквально ни одного дня. В Сибири заезжали в лагеря военнопленных. В Березове в казармах стрелковой дивизии содержатся 36 000 нижних чинов и 1200 офицеров. Никто ничего не делает, отлично обставлены; офицеры в собрании имеют обед из трех блюд, за который наша казна платит антрепренеру по 23 р. в месяц. Из 36 000 чел. на работу выходят только желающие – 300.

В Хабаровске, после Японии, толпа поразила своей необузданностью. Для смотра войска были построены покоем (буквой П). До приезда великого князя толпа заполнила оба угла; он сказал, что не может делать смотр, пока фронт войск не будет открыт. Тогда полицмейстер всячески уговаривал толпу, а потом стал гнать ее автомобилями, просто давя людей.

Цены в Сибири: пара рябчиков – 50 коп., самое лучшее сливочное масло – 60 коп., сотня мандаринов – 60 коп., фунт нельмы – 15 коп.; все это только на 10% дороже того, что было до войны». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 352–353.)

Император Николай II после смотра войск на фронте приехал на короткое время в Царское Село:

«8-го февраля. Понедельник

Спал отлично и проснулся до Луги. В Царское Село приехал в 11.30 и был встречен дочками. Дома обнял Аликс и Алексея. Завтракали и обедали одни. Погулял с Марией и Анастасией. Много занимался. Георгий [Михайлович], вернувшийся 6-го ф[евраля[ из Японии, пил чай и рассказал много интересного о путешествии. В 6 1/4 [ч.] принял Штюрмера, а в 10 ч. Сазонова и еще почитал»[148].

Император Николай II согласовывал с главой правительства визит посещения Государственной Думы в связи с предстоящим началом ее заседаний.

По поводу открытия заседаний Государственной Думы редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров писал в своем дневнике: «9 февраля собирается Дума. Но что она может сделать? Ее необходимо собрать потому, что власть совершенно дискредитирована. Но Дума не может изменить состава власти, да и не сделала бы, и непременно войдет в принципиальную политику. Господь нас отдал на расхищение всем злым силам, и только силам добра нет доступа к власти.

Вот Штюрмер… может быть, он и недурен, но долго ли и он усидит? О нем близко знающий А.А. Тихомиров говорит, что он очень православный человек и вполне понимает значение твердых социальных устоев. И, однако, он знаком с Распутиным и угощал его у себя завтраками, значит – отношения интимные. Без этого Распутина никакое дело не обходится. Питирим – его ставленник и протеже – пустился в высшую государственную политику. Того гляди – Варнаву привлекут в Синод… Чего тут ждать? Гнетущие впечатления и настроение такое, как сказано в Писании: “Будут издыхать в ожидании грядущих бедствий”. Какая тут работа пойдет на ум?» (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 200–201.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «8 февраля утром Государь прибыл в Царское Село с целью посетить Государственную думу. Решение это было принято 4-го числа после доклада графа Фредерикса, который убедил Государя сделать этот шаг, чтобы примирить правительство с народным представительством. Едва успел я войти в квартиру, как Мануйлов протелефонировал мне из Петрограда, прося приехать и переговорить по важному делу. Он намекнул о новом скандале, в котором задействован Распутин. Мой помощник, оставшийся в Царском Селе, доложил, что во дворце очень тревожились из-за этого скандала. В Могилев дошли кое-какие сведения об этом, но мы отнеслись к ним с большой осторожностью. Однако, зная, что скандал касается Распутина, генерал Воейков в последний день (правильно – в предпоследний день. – В.Х.) пребывания в Ставке поспешил сделать доклад о Старце.

После обычной прогулки вдали от города Государь пригласил Воейкова в свой автомобиль. Они были вдвоем. Генерал очень ярко представил, как все враги правительства стараются использовать каждый шаг Распутина, как они пользуются каждым проступком всех тех поклонниц Старца, которые, желая угодить Ее Величеству, лишь подают новый повод для лишних сплетен. Генерал высказал мысль о необходимости пресечь то, что происходит, отправив Распутина на продолжительное время в Сибирь, на родину. В случае же возвращения его в Петроград генерал предлагал изменить условия его жизни.

Приехав в Царское Село, Государь передал царице о докладе генерала Воейкова. Царица пересказала все Вырубовой. Последняя, уже и так встревоженная за жизнь Старца, разнервничалась еще больше. 8 февраля она была на завтраке у Воейковых, на котором обрушилась на генерала с упреками за то, что он своими разговорами о Распутине лишь расстраивает Государя. Генерал вспылил и попросил Анну Александровну ответить прямо, пьянствует Распутин по кабакам или нет. Вырубова стала увиливать от прямого ответа. Генерал еще больше начал горячиться и наговорил гостье много лишнего. Он доказывал необходимость немедленного отъезда Распутина в Сибирь. Вырубова как будто соглашалась с этим. Но генерал опять вспылил и сказал, что, впрочем, все равно “через два дня после отъезда его выпишут обратно”.

В общем, за завтраком произошел неприятный разговор. Дежуривший у генерала жандармский унтер-офицер Кургузкин, находившийся около столовой, слышал весь разговор. Вырубова, как всегда, передала о нем царице. Царица рассердилась на Воейкова.

В тот же день Воейков поехал в Петроград, где встречался с военным министром генералом Беляевым (правильно – товарищем или помощником министра. – В.Х.), который 6-го числа был вызван к царице, просившей его о помощи Вырубовой. Я тоже поехал в Петроград для подготовки завтрашней поездки Его Величества и видел кое-кого из лиц, знавших уже о начавшемся скандале. Мне передали, что у Штюрмера возникла мысль поручить генералу Спиридовичу произвести расследование о том, что случилось. Поздно вечером я говорил с генералом Воейковым, прося отклонить это расследование.

Я доказывал, что управление дворцового коменданта должно оставаться в стороне от этого дела, что оно касается Министерства внутренних дел и, может быть, Министерства юстиции. Пусть они и разбираются. Генерал был с этим согласен, но я заметил, что он со мной не откровенен, что-то скрывает и что мы с ним не сходимся в оценке поведения министра Хвостова. Я бранил Хвостова, находил его поведение неприемлемым. Генерал молчал, попыхивая сигарой, но краснел, что было признаком того, что он волнуется. Тогда и я замкнулся и ушел. На ночь я уехал в Петроград, чтобы побывать еще в охранном отделении и с утра обеспечить охрану пути Его Величества». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 270–272.)

Из донесений Петроградского охранного отделения от 9 февраля 1916 г. о наблюдении за Г.Е. Распутиным: «Гости разошлись в три часа ночи. В десятом часу приехала Вырубова, а за нею Добровольская и Мария Головина. В 4 часа 40 минут Темный [Распутин] вышел из дома и сказал, что “готовят на меня покушение. Вот если узнают, что письмо написанное от Илиодора, то действительно хотят убить”. Просителей Темный не принимал». (Распутин в освещении охранки //Красный архив. 1924. № 5. С. 270–288.)

Среди агентов охранки условная кличка Г.Е. Распутина была «Темный». Непосредственные функции по охране «старца» выполнял Михаил Степанович Комиссаров (1870–1933) – помощник начальника петербургского охранного отделения, жандармский генерал-майор (1916). Именно М.С. Комиссаров в конце 1915 – начале 1916 г. непосредственно заведовал охраной Г.Е. Распутина. Под псевдонимом «генерал Северин» он позднее публиковал воспоминания о своей жизни и о Распутине в зарубежной периодике.

Наступил торжественный день, и император записал в дневнике:

«9-го февраля. Вторник

Утром погулял и принял Поливанова. Завтракали в 12 1/2 [ч.], после чего поехал в Петроград прямо в Таврический дв. Был отслужен благодарственный молебен по случаю взятия Эрзерума, сказал приветствие членам Думы, осмотрел залы и уехал в Аничков. Посидел полчаса с Мама и вернулся в Ц[арское] Село в 4 1/4 [ч.]. Немного погулял. После чая занимался. В 7.50 снова поехал в город – в Государственный Совет – тоже на молебен перед началом занятий. Осмотрел новую залу и помещения новой пристройки, сказал членам Г[осударственного] С[овета] приветствие и вернулся домой в 10 час.

Оригинальный и удачный день!»[149]

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «9 февраля 1916 года – знаменательный день: император посетил Государственную Думу и Государственный совет.

В 1 час 45 минут Государь подъехал к подъезду Таврического дворца. Его сопровождали великий князь Михаил Александрович, граф Фредерикс, генерал Воейков и дежурный флигель-адъютант. Чиновник Министерства Двора, заведовавший прессой, и генерал Спиридович держались вместе.

Председатель Думы Родзянко и целая толпа возбужденных членов Думы встретили Государя в вестибюле горячим ура. Государь волновался. Прошли в Екатерининский зал, где был отслужен молебен по случаю взятия Эрзерума. Присутствовали Штюрмер, все министры, послы Бьюкенен и Палеолог.

Затем Государь, видимо, волнуясь, произнес речь. Родзянко отвечал своим громовым голосом с большим подъемом. “Великий Государь, – закончил он свою речь, – в тяжелую годину войны еще сильнее закрепили Вы сегодня то единение Ваше с верным Вам народом, которое нас выведет на верную стезю победы. Да благословит Вас Господь Бог Всевышний. Да здравствует великий Государь всея Руси. Ура!” Окруженный тесным кольцом депутатов, Государь прошел в зал заседаний. Раздалось ура. Далее исполнили национальный гимн и опять ура. Государь расписался в золотой книге, обошел некоторые помещения, поговорил с депутатами. Улучив удобную минуту, Родзянко просил Его Величество воспользоваться моментом и объявить о даровании стране ответственного министерства.

Улыбаясь, Государь ответил, что подумает. Государь отбыл, провожаемый восторженными криками. Подъем был необычайный. Я задержался на некоторое время в Думе. Там остался великий князь Михаил Александрович. Ему приготовили ложу. С ним оказалась и его супруга Брасова. Настроение оставалось приподнятым. С отъездом Государя из своих комнат выходили социал-демократы и другие члены Думы, не желавшие видеть монарха. Депутат – министр внутренних дел Хвостов широко улыбался. Его товарищ Белецкий казался смущенным. Он о чем-то хлопотал, хотя в сущности там ему совершенно нечего было делать, разве что смотреть и наблюдать.

Сессия открылась в 3 часа 15 минут речью Родзянко, который отметил историческое значение приезда в Думу монарха. Ему много аплодировали. Затем впервые говорил новый премьер Штюрмер. Осанистый старик читал свою речь едва слышным голосом и произвел жалкое впечатление. Было неловко за то, что это главный представитель правительства. Говорившие после него военный министр Поливанов, любимец общества, и министр иностранных дел Сазонов имели большой успех.

В тот же день Государь посетил Государственный совет, где встреча была солиднее и задушевнее. Его Величество чувствовал себя там свободнее». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 272–274.)

Великий князь Михаил Александрович 9 февраля записал в дневнике: «В 10 ч. мы поехали в город. Я поехал к [В.Б.] Фредериксу. В 12 с 1/2 Наташа, Вяземские, Алеша [Матвеев], Дж[онсон] и я завтракали у Капнистов. После чего они поехали в Таврические дворец на открытие Государственной Думы, а я на Павильон, где присоединился к Ники и с ним поехал в Думу. Там был отслужен молебен. Ники сказал речь, прошел через зал заседания и уехал. Я посидел в кабинете с [М.В.] Родзянко, [С.Т.] Варун-Секретом и кн. [В.М.] Волконским. Во время заседания я сидел в царской ложе, Наташа и компания сидели рядом. [Б.В.] Штюрмера почти нельзя было расслышать. Хорошо говорил [С.И.] Шидловский. В 5 ч. мы уехали. Я поехал к Мама. В 8 с 1/2 я с Ники поехал в Государственный совет (тоже на открытие). Был молебен, затем Ники сказал речь, после чего уехал. А я пошел в ложу, где сидели: Наташа, Вяземские, Капнисты и Дж[онсон]. После речи [А.Н.] Куломзина мы поехали к Воронцовым[-Дашковым], где обедали. Были: Шубин, Поздеев и Керим. Потом Алеша и Дж[онсон] поехали в Гатчину, а Н[аташа] и я ночевали в доме Готт. Утром –8 гр., веч[ером] –3°. Погода была пасмурная». (ГА РФ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 135; Дневники и переписка великого князя Михаила Александровича 1915–1918. М., 2012. С. 299.)

Вдовствующая императрица Мария Федоровна в этот день сделала запись в своем дневнике: «Затем приехал Ники, который был на молебне по случаю открытия Думы. Завтра он снова отбывает. Писала Вальдемару. К чаю только в половине шестого подъехал Миша, он тоже был на открытии Думы до самого конца заседания». (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 104.)

Французский посол в России Морис Палеолог описал эти события в своем дневнике: «Гос. Дума сегодня возобновила свои занятия. Сессия Думы столько раз откладывалась Горемыкиным, что создалось опасное общее недовольство.

Государь это понял, и присущий ему мудрый инстинкт, заменяющий у него политическое чутье, побудил его на удачный жест. Он лично явился в Таврический дворец на открытие сессии.

Это решение он принял вчера и держал втайне до последней минуты. Только в 12 часов дня сегодня было по телефону передано приглашение союзным послам пожаловать в Таврический дворец ровно в два часа, без указания цели приглашения.

Государь посетил Думу впервые после установления в России представительного строя. Раньше депутаты являлись на поклон к царю в Зимний дворец.

Приезжаю в Думу в одно время с придворными экипажами.

В обширной зале с колоннами, где некогда Потемкин восхищал Екатерину своими великолепными празднествами, поставлен аналой для молебна. Депутаты стоят кругом тесными рядами. Публика, покинувшая трибуны, теснится на лестнице, выходящей в колонный зал.

Император подходит к аналою; начинается служба; дивные песнопения, то широкие и могучие, то нежные и эфирные, выражающие лучше всяких слов безбрежные устремления православной мистики и славянской чувствительности.

Большой подъем настроения в зале. Реакционеры, поборники неограниченного самодержавия, обмениваются взглядами, полными раздражения или отчаяния, – как будто царь, избранник и помазанник Божий, совершает святотатство. Левые, напротив, исполнены бурной ликующей радости. У многих слезы на глазах. Сазонов, стоящий возле меня, усердно молится; он сделал много для сегодняшнего дня. Военный министр, ген. Поливанов, человек либерального направления, говорит мне вполголоса:

– Сознаете ли вы все значение, всю красоту этого зрелища?.. Это минута громадной важности для России; начинается новая эра в нашей истории.

На два шага впереди меня стоит император. За ним его брат, великий князь Михаил Александрович; дальше стоят министр двора, граф Фредерикс, дежурный флигель-адъютант, пол-к[овник] Свечин, дворцовый комендант, ген[ерал] Воейков.

Император слушает службу со свойственным ему умилением. Он страшно бледен. Рот его ежеминутно подергивается, как будто он делает усилия, чтобы проглотить. Более десяти раз трогает он правой рукой ворот – это его обычный тик; левая рука, в которой перчатка и фуражка, то и дело сжимается. Видно, что он сильно взволнован. Когда 10 мая (27 апреля) 1906 г. он открывал сессию первой Думы, то думали, что он лишится чувств – такое было у него бледное и встревоженное лицо.

Но вот отслужили молебен; духовенство удаляется.

Император произносит речь в духе патриотизма и объединения: “Я счастлив быть среди вас, среди моего народа, представителями которого вы являетесь. Призываю Божье благословение на наши труды. Твердо верю, что вы вложите в ваш труд, за который вы ответственны перед родиной и мною, весь ваш опыт, все ваше знание местных условий и всю вашу любовь к стране, руководствуясь единой этой любовью к стране, руководствуясь единой этой любовью, которая да будет вашей путеводной звездой. От всего сердца желаю Гос. Думе благотворной работы и полного успеха”.

Тяжело смотреть на Николая во время произнесения этой речи. Слова с трудом вылетают из его сдавленного горла. Он останавливается, запинается после каждого слова. Левая рука лихорадочно дрожит; правая судорожно уцепилась за пояс. Последнюю фразу он произносит, совсем задыхаясь.

Громовое “ура” раздается в зале. Раскатистым и глубоким басом отвечает Родзянко: “Ваше Величество, мы глубоко тронуты выслушанными нами знаменательными словами. Мы исполнены радостью видеть среди нас нашего царя. В это трудное время вы сегодня утвердили ту связь с вашим народом, которая указует нам путь к победе. Ура нашему царю! Ура!”

Все присутствующие громко кричат ура. Молчат одни крайние правые. В течение нескольких минут потемкинский дворец дрожит от возгласов восторга. Император сразу справился; к нему вернулось его обычное обаяние; он жмет руки; он расточает улыбки. Затем уезжает, пройдя через зал заседаний». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.,1991. С. 57–60.)

Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко в свойственном ему духе (приоритета его заслуг) изложил в своих воспоминаниях это знаменательное для России событие: «Открытие Думы было назначено на 9 февраля. Ходили слухи, что правые хотят сорвать заседание. Отношения с новыми министрами не были установлены. Штюрмер, вопреки обычаю вновь назначенных премьеров посещать председателей палат, потребовал по телефону вызвать меня к себе, на что ему сказали, что председатель Думы ожидает его у себя. Штюрмер немедленно приехал и держался заискивающе.

4 февраля было получено радостное известие о взятии нашими войсками Эрзерума. Слава этой победы всецело принадлежала генералу Юденичу, который, вопреки распоряжению штаба, взял крепость штурмом. Этот военный успех облегчил примирение с членами Думы и как-то сгладил последние вызовы власти.

Послы союзных держав и многие из иностранцев, принимавших участие в снабжении армии, обращались ко мне, желая проверить слухи об окончательном роспуске Думы. Слухи эти их очень волновали.

Надо было придумать что-нибудь, чтобы рассеять эти слухи, поднять настроение в стране и успокоить общество. Необходимо было, как я считал, убедить Государя посетить Думу. Обостренные отношения народного представительства с правительством могли вызвать нежелательные выступления правых и левых, и эти выступления трудно было бы предотвратить. Между тем посещение Царя обезоружило бы тех и других. Но кто мог уговорить на такой шаг Царя. Первым делом надо было обратиться к Штюрмеру и заручиться обещанием не мешать и не отговаривать Царя. Бюрократ в душе, Штюрмер испугался возможности подобного шага, но все-таки обещал не вмешиваться, особенно после того, что я ему объяснил всю выигрышную сторону для него лично: в обществе могли предположить, что это он, новый премьер, внушил такую благую мысль Государю. После этого я решил прибегнуть к помощи некоего Клопова, старого идеалиста, патриота, которого Царь давно знал и любил и допускал к себе. Клопов этот бывал и у меня. Он согласился и написал Царю письмо, изложив доводы касательно посещения Думы. Скоро он получил ответ следующего содержания: “Господи благослови. Николай”.

9 февраля за полчаса до открытия Думы приехал Штюрмер и предупредил, что Государь прямо из Ставки будет в Думе. Немедленно был созван совет старейшин, которым я сообщил это радостное известие. Все депутаты, без различия партий, были приятно поражены и хотели видеть в этом хорошее предзнаменование для будущего. Решено было как можно торжественнее обставить этот важный по своему значению для Думы день: о предстоящем посещении было сообщено послам союзных держав, и они были приглашены на торжественное молебствие. В городе эта весть быстро разнеслась, из уст в уста передавали с радостными лицами. “Царь в Думе… Слава Богу, теперь все изменится к лучшему”. Приставская часть осаждалась требованиями билетов, и публики на хорах набралось столько, как никогда.

Интересно, что накануне вечером священник Немерцалов от имени митрополита приходил ко мне в кабинет и передавал о желании владыки служить молебен на открытии Думы. Ему ответили, что при думской церкви имеется уважаемое всеми духовенство и что нет оснований изменять заведенный порядок.

Депутаты были все в сборе. В Екатерининском зале собрались представители союзных держав, члены Г. Совета и сенаторы. Председатель со своими товарищами и с советом старейшин встретили Государя на крыльце. Государь подъехал на автомобиле с В. к. Михаилом Александровичем и графом Фредериксом. Поздоровавшись, Государь прошел в Екатерининский зал под неумолкаемые крики “ура” и приложился ко кресту. Государь был очень бледен, и от волнения у него дрожали руки. Начался молебен; хор пел великолепно, все было торжественно и проникновенно. “Спаси, Господи, люди Твоя” пели члены Думы, даже публика на хорах. Вся эта обстановка, по-видимому, успокоительно подействовала на Государя, и его волнение сменилось довольным выражением лица. Во время провозглашения “Вечной памяти всем на поле брани живот свой положившим” Государь встал на колени, а за ним опустилась и вся Дума.

По окончании молебна Государь подошел ко мне со словами:

– Михаил Владимирович, я хотел бы сказать несколько слов членам Думы. Как Вы думаете, это лучше здесь или Вы предполагаете в другом месте.

– Я думаю, Ваше Величество, лучше здесь.

– Тогда прикажите убрать аналой.

Поговорив несколько минут с подошедшими иностранными послами, Государь обратился к депутатам, которые окружили его тесным кольцом. Речь, сказанная спокойно, внятно и громко, произвела хорошее впечатление, и громовое “ура” было ответом на Царские милостивые слова.

Присутствующие пропели гимн, и после короткого приветствия председателя Думы Государь прошел через боковые двери в зал заседаний, а в это время через средние двери уже успели наполнить зал и депутаты, и Государя снова встретило непрерывное “ура”. Государь с интересом все рассматривал, спрашивал, где сидят какие партии, в полуциркульном зале он расписался в золотой книге и стал проходить далее.

Воспользовавшись тем, что я в это время остался с ним вдали от всех, я обратил его внимание на воодушевление и подъем, царившие среди членов Г. Думы.

– Воспользуйтесь, Ваше Величество, этим светлым моментом и объявите здесь же, что даруете ответственное министерство. Вы не можете себе представить величие этого акта, который благотворно отразится на успокоении страны и на благополучии исхода войны. Вы впишете славную страницу в историю Вашего царствования…

Государь помолчал, а затем сказал:

– Об этом я подумаю.

Мы проходили дальше мимо дверей министерского павильона.

– А там что? – спросил Государь.

– Комнаты министров, Ваше Величество, от которых Вы должны быть как можно дальше.

Государь в павильон не зашел.

Приветливо поговорив с чинами канцелярии, окруженный толпой депутатов, он отправился к выходу. Перед отъездом Государь несколько раз благодарил депутатов за прием и, обратившись ко мне, сказал:

– Мне было очень приятно. Этот день я никогда не забуду.

Все высыпали на подъезд, и Царский автомобиль отъехал при громовом “ура”, подхваченном улицей, где собравшаяся толпа радостно приветствовала Царя.

Великий князь Михаил Александрович оставался до конца заседания. Вечером того же дня Государь посетил Г. Совет, где все прошло холодно, без торжественности и подъема. Контраст с приемом Думы всех поразил, и об этом потом много говорили в обществе.

Декларация Штюрмера, прочитанная после отъезда Государя, произвела удручающее впечатление: произнес он ее невнятно, а когда по газетам ознакомились с ее содержанием, она еще более разочаровала. В длинных путаных фразах ничего не было сказано о намерениях правительства. Сошел он с кафедры при гробовой тишине, и только кто-то на крайней правой попробовал ему аплодировать. С первых же шагов Штюрмер предстал как полное ничтожество и вызвал к себе насмешливое отношение, выразившееся в яркой речи Пуришкевича. Он тогда пустил свое крылатое слово “чехарда министров”, назвал Штюрмера “Кивач красноречия” и сравнил его с героем “Мертвых душ” Чичиковым, который, посетив всех уважаемых в городе лиц, долго сидел в бричке, раздумывая, к кому бы еще заехать. Это сравнение было очень удачным, так как Штюрмер с момента вступления в должность все разъезжал по разным министерствам и говорил речи.

Появление военного министра Поливанова было встречено овацией: его обстоятельная и деловая речь прослушана со вниманием. Так же сердечно Дума встретила Сазонова и Григоровича. Закончилось заседание декларацией «Прогрессивного блока», в которой выражалось пожелание создать министерство, пользующееся доверием, чтобы с его помощью организовать силы страны для окончательной победы, упорядочение тыла и привлечение всех виновных в наших неудачах на фронте к ответственности. Тон декларации был уверенный и обязывающий правительство прислушаться к голосу народа». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 154–158.)

В воспоминаниях дворцового коменданта, генерал-адъютанта В.И. Воейкова это событие получило следующее описание: «Вернувшись со Ставки к 9-му февраля, дню открытия сессий Государственной Думы и Государственного совета, Государь посетил обе эти палаты, в сопровождении вновь назначенного председателя Совета министров Б.В. Штюрмера. В Екатерининском зале Таврического дворца собрались послы союзных держав и члены Государственной Думы, приветствовавшие Его Величество восторженными кликами “ура”. После молебствия по случаю взятия доблестными нашими кавказскими войсками Эрзерума Государь сказал: “Мне отрадно было вместе с вами вознести Господу Богу благодарственные молитвы за дарованную Им нашей дорогой России и нашей доблестной армии на Кавказе славную победу. Счастлив также находиться посреди вас и посреди верного моего народа, представителями которого вы здесь являетесь. Призывая благословение Божие на предстоящие вам труды, в особенности в такую тяжелую годину, твердо верую, что все вы и каждый из вас внесет в основу ответственной перед Родиной и мной работу весь свой опыт, все свое знание местных условий и всю свою горячую любовь к нашему Отечеству, руководствуясь исключительно ею в трудах своих. Любовь это всегда будет помогать вам и служить путеводной звездой в исполнении вами долга перед Родиной и мной. От всей души желаю Государственной Думе плодотворных трудов и всякого успеха”.

Члены Думы и присутствовавшая публика ответили на речь Царя громовым “ура”. Настроение собравшихся казалось вполне благожелательным. Государь обошел многие помещения, приветливо со всеми разговаривал, благодарил депутатов за прием и отбыл на автомобиле, оставив прибывшего с ним брата – великого князя Михаила Александровича, пожелавшего присутствовать на имевшемся состояться заседании Государственной Думы. В этот же день вечером Государь посетил Государственный совет в Мариинском дворце, где для встречи Его Величества собрались только члены Совета, принявшие царя без шумных оваций, но в высшей степени сердечно». (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1994. С. 92–93.)

Другое представление памятных событий находим в записях революционно настроенного штаб-капитана Ставки в Могилеве М.К. Лемке от 9 февраля 1916 г.: «Телеграмма о совершенно неожиданном посещении сегодня царем молебна, отслуженного в день возобновления занятий Госуд. Думы по случаю взятия Эрзерума, произвела здесь сильное впечатление, о ней говорили почти все; наши полковники, считающие Думу, вообще, чем-то низшим и, во всяком случае, состоящей на подозрении, не знали, как же теперь понимать ее значение… Разумеется, она была реабилитирована в их глазах, и всегдашнее снисходительное отношение сразу сменилось почтительным преклонением перед авторитетом народных представителей… Много ли надо для перемены своих мнений, вообще некрепких, неустойчивых и ничем серьезно не обоснованных.

В приезде царя в Думу с Михаилом Александровичем некоторые видят очень ловко рассчитанный ход. Во-первых, это – как бы извинение перед Думой за последнее ее закрытие и признание ошибочности этого шага; во-вторых, это подчеркивание своей близости к ней, в-третьих, это желание показать свою близость с братом, в-четвертых – желание показать, что брат не чужд влияния на государственные дела, в-пятых – дальнейшее присутствие Михаила на самом открытии Думы показывает, что глаз государев лично наблюдает за работой Думы. По-моему, все дело проще: “Когда вы хотите прославить подвиги моей армии – я с вами, а всегда – мне на вас наплевать”.

Вообще, Михаил выдвигается. 17 января он назначен председателем Георгиевского комитета его имени и сегодня просил царя принять звание почетного председателя комитета». (Лемке М. 250 дней в Царской Ставке. Пг., 1920. С. 534.)

После выступления в Государственной Думе на следующий день Государь отправился в Ставку в Могилев:

«10-гo февраля. Среда

Встал довольно поздно, занимался и в 10 час. принял Григоровича. Погулял. От 11 час. у меня были: Волжин, Хвостов – [министр] юстиции и Хвост[ов] – [министр] внутр. дел. После завтрака принял Неклюдова, посланника в Швеции.

Должен был уехать в 3 ч., но вследствие крушения поездов на М. В. Р. ж. д. пришлось отложить отъезд до 6 час. Погулял с Татьяной. После чая простился с дорогой Аликс; со всеми детьми прибыл на станцию и в 6 час. отправился в путь по Варш[авской] дор[оге] до Пскова. Обедал в 7 1/2 ч. и поиграл в домино»[150].

Император Николай II принял в этот день министра внутренних дел А.Н. Хвостова, который дал объяснения по поводу новой попытки покушения на жизнь Г.Е. Распутина и начинавшегося по этому поводу нового скандала.

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридонович по этому поводу указывал в воспоминаниях: «Однако проявлению внимания Государя к народному представительству не суждено было повлиять на положение в тылу, на что надеялись оптимисты. Причиной тому был начавшийся в те дни скандал Хвостов – Белецкий – Распутин – Ржевский, подобного которому еще никогда не видела русская бюрократия.

Расстроенный началом этого скандала, Государь принял 10 февраля министра Хвостова, который осветил его так, как было выгодно ему, и обманул Государя в полной мере. В тот же день Государь выехал в Ставку». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 274).

Днем раньше из донесений Петроградского охранного отделения от 9 февраля 1916 г. о наблюдении за Г.Е. Распутиным (кличка Темный) следовало: «Гости разошлись в три часа ночи. В десятом часу приехала Вырубова, а за нею Добровольская и Мария Головина. В 4 часа 40 минут Темный [Распутин] вышел из дома и сказал, что “готовят на меня покушение. Вот если узнают, что письмо написанное от Илиодора, то действительно хотят убить”. Просителей Темный не принимал». (Распутин в освещении охранки //Красный архив. 1924. № 5. С. 270–288.)

Императрица Александра Федоровна в письме супругу с некоторой грустью писала:

«Мой бесценный, милый!

Это мимолетное твое посещение, мой любимый, было таким подарком! – И хотя мы мало видели друг друга, однако я чувствовала, что ты здесь. Твои нежные ласки опять согрели меня. Могу представить себе глубину впечатления, произведенного на всех твоим присутствием в Думе и в Государственном Совете. Дай Бог, чтоб оно побудило всех к усердной и единодушной работе на благо и величие нашего возлюбленного отечества! Увидеть тебя значит так много. И ты нашел как раз подходящие слова.

Мы с Аней переживали тяжелые дни вследствие этой истории с нашим Другом, и не было никого вблизи, чтоб подать совет. Но она держалась хорошо и мужественно во всем этом, даже выдержала отвратительно-грубый разговор с Воейковым в понедельник. Я в самом деле теперь за нее встревожена, так как она уразумела, в какую скверную историю ее старались втянуть Хвостов – евреи, и только для того, чтобы произвести скандал перед Думой, – все так тенденциозно.

Твое присутствие опять вернуло мужество и силу, люди очень низки, особенно вокруг нас, и направление умов в “тылу” все еще дурное. Все мои молитвы и мысли будут с тобою завтра. Ты делаешь великое дело, и очень мудрое, – все вожди смогут откровенно высказать свои мнения и отчетливо изобразить тебе все. Благослови Бог их труды под твоим руководством!

Спи спокойно, мое сокровище – опять буду скучать по тебе самым ужасным образом. Ты принес мне столько света, и я буду жить воспоминаниями о твоем милом приезде. Будем надеяться, что скоро ты опять будешь у меня, дома. Благослови и сохрани тебя Бог, мой родной, дорогой и любимый, мой супруг, мой собственный! Тысяча нежных поцелуев от твоей маленькой

Женушки». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 402.)

В этот период и чуть позднее вскрылись интриги министра внутренних дел А.Н. Хвостова и его заместителя С.П. Белецкого. В дискредитации Г.Е. Распутина и А.А. Вырубовой участвовали приближенный к А.Н. Хвостову некий Б.М. Ржевский и монах-расстрига Илиодор (Труфанов). Они по некоторым сведениям подготавливали убийство Распутина. Имеется в виду разгоравшийся скандал в связи с разоблачением подготовки покушения на жизнь Г.Е. Распутина, в котором оказались замешаны сотрудники полиции. В связи с этим 13 февраля 1916 г. последовал Высочайший указ о назначении бывшего начальника департамента полиции С.П. Белецкого Иркутским генерал-губернатором. В данном случае не обошлось без влияния министра внутренних дел А.Н. Хвостова, мстившего своему бывшему подчиненному. Именно А.Н. Хвостов первым начал распространять слухи, что Григорий Распутин являлся немецким шпионом.

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский относительно этого обвинения в шпионаже Распутина высказал свое мнение: «Во время войны раздавались по адресу Распутина обвинения в измене. Что Распутин царицей и Вырубовой посвящался в военные тайны, это не подлежит сомнению. У этих лиц не было тайн от него. А царица всегда была в курсе военных и государственных дел. Также несомненно, что от Распутина без всякого труда могли выведывать эти тайны разные предатели, с которыми он бражничал. В выборе собутыльников Распутин был неразборчив, а в хмелю – чрезвычайно хвастлив и болтлив. Тогда от него можно было выведать что угодно. И этой его слабостью ловко пользовались бесчестные собутыльники. В данном случае Распутин наносил вред Родине, не отдавая себе отчета. На сознательную измену он, по моему мнению, не был способен. Для русского мужика подобный грех представлялся безгранично тяжким». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 256–257.)

В свою очередь в это время иностранный дипломатический корпус обсуждал посещение царем Государственной Думы. Французский посол М. Палеолог 10/23 февраля 1916 г. записал в дневнике: «Заезжаю, как всегда, около 12 часов к Сазонову. Он в восторге от вчерашнего торжества, отклик которого скажется во всей стране.

– Вот, – говорит он, – здравая политика. Вот настоящий либерализм. Чем теснее будет контакт между императором и его народом, тем легче сможет император противиться влиянию крайних партий.

Я спрашиваю Сазонова:

– Это вам пришла мысль устроить посещение Государем Думы?

– К сожалению, не мне. Инициатор – вы не догадаетесь, кто – это Фредерикс, министр двора.

– Как, Фредерикс, этот консерватор, реакционер, этот живой обломок старины?

– Он самый… Его преданность Государю помогла ему понять тот шаг, к которому положение вещей обязывало Государя; он поднял этот вопрос перед Государем и пред председателем Совета министров. Император немедленно согласился; Штюрмер не посмел противоречить; решение было тут же принято. Не скрою от вас, что император опасался сцены со стороны императрицы; он готовился к целому потоку упреков. Она, правда, высказалась против, но без вспышки; она проявила то холодное и сдержанное недовольство, которое у нее является часто самым сильным выражением неодобрения». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.,1991. С. 60–61.)

На следующий день еще одна запись М. Палеолога:

«Сегодня у меня обедала княгиня П. (вероятно, княгиня О.В. Палей. – В.Х.). Присутствовали еще итальянский посол, маркиз Карлотти, и еще человек двадцать, в том числе ген. Н. Врангель, адъютант великого князя Михаила.

Главная тема обеденных разговоров – открытие думской сессии. Княгиня П. очень одобряет посещение Государем Думы.

– Я вас не удивляю, – замечает она, – если скажу, что этот либеральный жест не пришелся по вкусу императрице, которая все еще от него не пришла в себя.

– А Распутин?

– “Божий человек” очень недоволен и предрекает всякие беды.

– Ген. Врангель, человек тонкого ума и скептик, придает царскому посещению небольшое значение. Он говорит:

– Поверьте мне, самодержавие всегда останется для Его Величества непреложным догматом». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.,1991. С. 61.)

Император Николай II, прибыв в Могилев, принялся за текущие срочные дела:

«11-го февраля. Четверг

Спал долго и до чая погулял на станции Езернище. Читал и еще гулял в Витебске и Орше. День был солнечный. Прибыл в 4 ч. в Могилев и был встречен, кроме обычных лиц, всеми главнокомандующими и их начальниками штабов. Тотчас по приезде в дом принял Алексеева и в 6 ч. пошел в штаб, где состоялось военное совещание до 8 час. Обедали все участники его и иностранцы. В 9 1/2 [ч.] заседание возобновилось и окончилось в 12 1/2 час.»[151]

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович делился воспоминаниями: «11 февраля в 4 часа дня Государь приехал в Могилев. На платформе кроме генерала Алексеева и иных лиц, обычно встречавших императора, были вызванные на совещание главнокомандующие фронтами Куропаткин, Эверт и Иванов с их начальниками штабов, а также военный министр Поливанов. Государь поздоровался с встречавшимися, принял доклад от Алексеева и в 6 часов был уже на военном совете. Обсуждался вопрос о ближайших действиях всех фронтов.

7 февраля немцы начали атаковать французскую крепость Верден. Надо было вновь помогать нашей союзнице. Но нам никто не помогал, когда на нас наступали. Военный совет продолжался два дня, после чего главнокомандующие разъехались. Говорили, что предстоит наступление для отвлечения сил противника с Западного фронта». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 274.)

По сведениям штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке: «Царь вернулся в Могилев в 5 ч. 30 м.; совещание началось в 6 ч. Участвовали: царь, начальник штаба, Пустовойтенко, четверо главнокомандующих, три начальника их штабов, военный министр, начальник морского штаба Русин и Шуваев; секретарствовал полковник Щепетов. Вечером Шуваева не было, поэтому говорили, что “на совещании осталось 13, и среди них Иудович” (Иванов). Прервали совещание в 8, и все, кроме Щепетова, пошли обедать к царю. Потом заседание в 9 ч. 30 мин. и сидели до 12 ч. 40 мин. ночи. Все кончили. Заседание происходило в большой комнате оперативного отделения. Царь сидел все время, много говорил, расспрашивал и вообще вел совещание с большим внешним вниканием в дело». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 268.)

12 февраля 1916 г. великий князь Александр Михайлович предоставил императору Николаю II обоснование необходимости выделения авиации в самостоятельный род войск, в котором значилось: «В настоящее время число офицеров, военных летчиков и летчиков-наблюдателей постепенно возрастает, причем в одних только авиационных отрядах, не считая находящихся в авиационных ротах на заводах – в качестве наблюдающих, приемных комиссиях и т.п., оно к концу текущего года превысит 1000 человек, в числе которых имеются и штаб-офицеры.

Между тем условия прохождения службы офицерами в авиационных частях до сих пор не установлены. Хотя офицеры эти и несут в некоторых случаях ответственные обязанности в качестве даже начальников отдельных частей (командиры рот, дивизионов, начальники отрядов и т.д.) и пользуются при этом соответствующими правами, но в то же время те из них, которые перешли в авиацию из пехоты, кавалерии и артиллерии, продолжают числиться в своих частях, не имея права на перевод в авиационные роты.

Ярким примером ненормальности условий службы офицеров в авиации может служить командир 2-й авиационной роты, который, будучи до войны и во время ее начальником отряда и состоя в военной авиации с первых дней ее, все же числится до сих пор капитаном 121 Пензенского полка, не имея поэтому права на утверждение в занимаемой должности, хотя и занимает ее с отличием уже в течение целого года.

В интересах дела представляется крайне необходимым урегулировать это ненормальное положение. Война показала, что авиация как по специальным условиям своей службы, так и по весьма важному и серьезному значению ее в армии уже теперь нуждается в выделении ее в особый род войск.

Установление особой категории авиационных войск, – подобно железнодорожным войскам, явилось бы актом справедливости для тех офицеров, которые, перейдя из пехоты, кавалерии и артиллерии в авиацию и посвятив ей всецело свои силы, лишены возможности дальнейшего в ней движения. Кроме того, установление особых авиационных войск способствовало бы сплочению офицерского состава и развитию в нем чувства товарищества и принадлежности к одной общей семье, что является особенно важным в авиации, вследствие специальных условий ее службы.

Вопрос о выделении авиационных войск в особую категорию не получил до сих пор окончательного разрешения ввиду осложнений при применении его для офицеров гвардейских частей. Между тем и этот вопрос, казалось бы, можно урегулировать присвоением авиационному отряду Гвардейского корпуса прав гвардейской службы и зачислением в него офицеров Гвардии, служащих в авиации.

В соответствии с авиационными войсками полагалось выделить в особую категорию и воздухоплавательные войска.

Генерал-адъютант Александр Михайлович.

12 февраля 1916 года». (РГВИА. Ф. 493. Оп. 2. Д. 14. Л. 74–75.)

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «13 февраля(правильно 12 февраля. – В.Х.) великий князь Александр Михайлович делал доклад Государю по авиации. Он был создателем нашей авиации до войны. Во время войны авиационная часть хромала. Дело было новое, и на этой почве у великого князя шел принципиальный спор с представителями Генерального штаба Ставки. Так, кажется, до конца войны они ни о чем и не договорились. Одни авиационные части подчинялись великому князю, другие – Ставке». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 275.)

Интриги, соперничество и ведомственные трения продолжались и позднее, о чем можно судить по дневниковым записям штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке: «Удалось узнать много интересного относительно нашего воздухоплавания. Мой собеседник – очень хорошо подготовленный офицер – не мог говорить без крайнего волнения обо всем, что у нас происходит в этой области. Наша авиация еще и теперь в младенческом состоянии. Мало кто видит ее, и еще меньше тех, кто получает от нее действительную пользу. Все дело до войны было поставлено неправильно в самом корне. Это была спортивная организация, совершенно не изучавшая военную разведку, мало того – считавшая ее неважной и потому не нужной. Управление аппаратом и рекорды высоты и длины – вот и все. Соответственно с этим подбирались, конечно, и летчики. Это были спортсмены, искатели приключений или новых неизведанных ощущений, часто аферисты карьеры. Состав офицеров самый разношерстный, очень малокультурный, часто – выгнанные из полков. Генеральный штаб совершенно не обращал на авиацию никакого внимания и нисколько не заботился об использовании ее в практическом отношении; и понятно, что когда началась война, ровно никто не знал, что с ней делать. Никакой выучки, никакой программы. Учились, конечно, у немцев, но так, что и до сих пор ничему не выучились.

В июле 1914 г. войска вышли в поле, не имея никакого понятия ни об аппаратах, которые могли попасть им в руки, ни о том, что они из себя представляют, на что пригодны, чего от них можно ждать и т.д. Офицерский состав армии проявил в этом отношении преступное незнание азбуки. Нечего было удивляться, что в течение всего первого года войны наши войска обстреливали собственные аппараты. Во всей армии не было ни одного азбучного руководства для пехоты, кавалерии и артиллерии, по которому можно было наладить это ознакомление хоть как-нибудь… Ясно, что приходилось отдавать приказы вроде следующего, отданного по I армии Ренненкампфом:

“В армию прибыли новые быстроходные аэропланы, по фигуре весьма похожие на немецкие, без всяких отличительных знаков. Принимая во внимание, что при таких условиях отличить наш аэроплан от немецкого невозможно, строжайше воспрещаю, под страхом немедленного расстрела, какую бы то ни было стрельбу по аэропланам. Всех виновных в стрельбе по аэропланам прикажу расстреливать на месте преступления, не обращая внимания на его звание; при невозможности же выяснить, кто первый открыл огонь, – расстрелять всю команду. Приказ этот прочесть и объявить буквально всем чинам. В целях собственного скрытия от взоров с неприятельских аэропланов следует при появлении аэроплана прижиматься к лесу, прятаться в дома, при движении – останавливаться, ложиться на землю; при необходимости ставить палатки – располагать таковые во дворах, в садах, в лесу; орудия, пулеметы, зарядные ящики, повозки маскировать, закрывая их сверху ветвями”. (17 сентября 1914 г.) Пожалуй, одного этого приказа достаточно, чтобы французы расстреляли такого командующего армией в момент его подписания. Разве это не государственная измена?» (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке. 1916. Минск, 2003. С. 303–304.)

Великий князь Александр Михайлович позднее делился воспоминаниями об этом военном тревожном времени: «В 1915–1916 гг. – противники существующего строя занимают преобладающее влияние в земском, городском и военно-промышленном комитетах. Петербург переполнен пораженческой литературой, которая использует влияние Распутина как средство разложения тыла. <…>

Наступил 1916 год. Я перенес мой штаб в Киев и готовился оказывать содействие главнокомандующему нашим Юго-Западным фронтом генералу Брусилову и его проектировавшемся наступлению против австрийцев». (Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М., 1999. С. 184, 257.)

В Ставке иногда происходили неординарные события, что нашло отражение в дневнике императора:

«16-го февраля. Вторник

Такой же солнечный морозный день. До доклада у меня был Миша, кот. едет в армию принимать командование 2-м Конным корпусом. После завтрака принял Боткина – моряка. В 2 1/2 [ч.] поехал на шоссе в Гомель и прошел 6 вер. в час с 1/4. После чая поехал в театр, где был кинематограф для девочек. В 7 ч. принял ген. Paqet, кот. привез мне от Georgie фельдмаршальский жезл. После обеда у меня был Георгий Мих[айлович]. Вечером поиграл в кости»[152].

Штабс-капитан М.К. Лемке подробно описал это знаменательное событие в своем дневнике: «При вручении фельдмаршальского жезла присутствовали: начальник штаба, Пустовойтенко, Фредерикс, Нилов, Воейков и Свита. Представитель здешней английской военной миссии Вильямс просил, чтобы кто имеет надели английские ленты, но Фредерикс принял это близко к своему немецкому сердцу, и лент в Могилеве у придворных при себе не оказалось… Все прошло очень серо.

Когда царь вышел к собравшимся, Педжет обратился к нему со следующей речью на английском языке: “По повелению Его Величества короля я имею честь поднести Вашему Императорскому Величеству жезл фельдмаршала британской армии. Мой августейший повелитель верит, что Ваше Императорское Величество примите этот жезл как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии. Хотя расстояние, разделяющее их друг от друга, не дало до сих пор возможности русской и английской армии сражаться плечом к плечу против общего врага, они все же объединены твердой решимостью победить этого врага и не заключать мира, пока победа не будет обеспечена. Они борются ради общего дела и воодушевлены тем же духом. Британская армия, которая разделяет восхищение Его Величества короля ее русскими товарищами, приветствует Ваше Императорское Величество, как британского фельдмаршала, и король твердо уверен, что русская и британская армии вместе с их доблестными союзниками не преминут обеспечить своим странам прочный и победоносный мир”.

Затем Педжет поднес жезл.

Приняв его, царь поручил ему передать королю Георгу его благодарность за оказанную высокую честь и выразить уверенность, что в недалеком будущем английские и русские войска будут сражаться плечом к плечу против общего врага.

Во время обеда царь провозгласил тост: “Я с удовольствием пью за здоровье Его Величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника”.

Сегодня за обедом царь поздравил могилевского губернатора Александра Ивановича Пильца с новым назначением – товарищем министра внутренних дел. Это возбуждает здесь общее недоумение и улыбки». (Лемке М. 250 дней в царской ставке. Пг., 1920. С. 551–552.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович также свидетельствовал в эмигрантских воспоминаниях: «10 февраля (правильно 16 февраля. – В.Х.) в Ставку прибыли английский генерал Артур Пэджет и капитан лорд Пемброк с поручением английского короля вручить Государю жезл фельдмаршала английской армии. Они были встречены флигель-адъютантом капитаном 1-го ранга Кедровым и назначенным при них поручиком бароном Рамзай.

В 7 часов вечера депутация прибыла в зал дворца, где к тому времени собралась свита Государя и генералы Алексеев и Пустовойтенко.

Когда появился Государь, генерал Пэджет обратился с речью: “По повелению Его Величества Короля я имею честь поднести Вашему Императорскому Величеству жезл фельдмаршала британской армии. Мой августейший повелитель верит, что Ваше Императорское Величество примет этот жезл как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии”. Упомянув затем, что армии объединены решимостью победить врага и не заключать мира, пока победа не будет обеспечена, генерал закончил свою речь словами: “Британская армия, которая разделяет восхищение Его Величества Короля русскими товарищами, приветствует Ваше Императорское Величество как британского фельдмаршала, и король твердо верит, что русская и британская армии вместе с их доблестными союзниками обеспечат своим странам прочный и победоносный мир”.

Генерал поднес жезл. Государь принял его и просил передать королю Георгу благодарность Его Величества и выразил надежду, что скоро настанет время, когда английская и русская армия будут сражаться плечом к плечу.

На другой день генерал и капитан были приглашены к Высочайшему завтраку, во время которого Государь провозгласил тост: “Я с большим удовольствием пью за здоровье короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника”. Так искренно думал и верил тогда Государь». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 275–276.)

Стоит отметить, что англичане еще в 1908 г. присвоили императору Николаю II звание адмирала английского флота. Грамоты на присвоение Николаю II званий адмирала английского флота и фельдмаршала английской армии (на английском языке), хранятся в ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 19. Л. 1, 2.

Остановимся еще на одном важном для понимания событий документе, который зафиксировал в своем дневнике 16 февраля 1916 г. штабс-капитан М.К. Лемке: «Сегодня начальник штаба отправил председателю Гос. Думы Родзянко следующее знаменательное и крайне характерное для себя самого письмо: “«Глубокоуважаемый Михаил Владимирович, я думаю, вы не посетуете на меня, если изложу вам мой взгляд на возможные мероприятия для улучшения нашего положения.

1. Необходимо оградить армию и Россию от лживых донесений. Здесь не место доказывать, как распространено это явление, как оно выгодно для «лиц» и как невыгодно для дела. Средство для уничтожения лжи: посещение позиций боев начальниками всех степеней и их агентами из числа вполне подвижных и добросовестных генералов. Всякая умышленная ложь должна караться беспощадно, о чем следует объявлять в приказах по всем армиям и по всем частям войск.

2. Начальники не должны сидеть в тылу, в 10–20 верстах от позиций, а продвинуться вперед и посещать войска в траншеях и в боях. В решительные моменты начальник должен быть на главнейшем пункте и буквально жертвовать собой. На телефоне должен остаться начальник штаба; телефонная и другая связь имеется и на позициях. Маршал Ояма не имел нужды удаляться от своего телефона, ибо верил донесениям своих подчиненных, да и дела его шли хорошо.

3. Штабы всех наименований надо уменьшить в 3–4 раза. Что это вполне возможно, знаю по личному опыту: я был начальником штаба в двух корпусах и в обоих сделал еще большие сокращения. Сократить штабы можно и должно. Но, конечно, оставшиеся чины должны работать интенсивно, а не слоняться по штабу и городу, как сонные мухи.

Ординарцев, личных адъютантов, так называемых переводчиков, офицеров для связи и прочих ненужных чинов надо отправить на позиции… Я знаю, что многие начальники будут возражать. Но, повторяю, на опыте знаю, что сократить штабы можно. А дело настойчиво этого требует.

4. В связи с сокращением штабов находится и вопрос о сокращении переписки. В коротких словах не расскажешь, какой вред делу наносит это кошмарное явление русской жизни. Достаточно сказать, что оно-то способствует развращению штабов, их громоздкости, их требовательности в вопросах комфортности; оно-то способствует и лжи, ибо заменяет дело бумагой.

Надо решительно покончить с этой гидрой. Одна из действенных мер – частные выезды начальников на позиции, в поле.

5. Роскошь и эпикурейство должны быть вырваны с корнем. Если на войне можно вставать в 11 часов утра, есть и пить, как на празднике, и до поздней ночи играть в карты, то это не война, а разврат. Значит, у людей много свободного времени, много праздного народа, много излишества, много денег и мало настоящего дела.

6. Обозы штабов и частей войск надо сократить в 3–5 раз. Опять по личному опыту знаю, что это возможно (я уменьшал обоз одного из штабов корпусов в 7 раз), а жизнь, дело настойчиво этого требуют.

7. Надо заставить всех военных добросовестно заниматься делами войны, а не спекуляциями, наживами, наградами, выскакиванием в «дамки» без риска жизнью и даже без серьезного труда.

Тогда не только не понадобятся все новые и новые «наборы» и «реквизиции», сократившие уже площадь посевов на 50%, но и с фронта можно будет взять много праздного люда для обрабатывания полей, без чего Россия существовать не может.

Я знаю твердо, что армия наша нездорова и что поправить ее легко и скоро”». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке. 1916. Минск, 2003. С. 288–290.)

Великий князь Георгий Михайлович 16 февраля 1916 г. предоставил императору Николаю II Всеподданнейший «Доклад о поездке в Японию Его Императорского Высочества Великого Князя Георгия Михайловича». Доклад включал 7 разделов, в том числе: «1. Наши военные заказы в Японии. Частные заказы. 2. Количество винтовок на вооружении Японской армии. 3. Справка о неисполненных платежах по контрактам, заключенным на постановку боевых припасов и материалов для них. 4. А) Восточно-Китайская железная дорога и о влиянии немцев в Маньчжурии. Б) О провозоспособности Восточно-Китайской дороги. 5. Посещение Владивостока. 6. Смотр войсковым частям. 7. Посещение лагерей пленных». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 796. Л. 1–11 об.)

В частности, в 1-м разделе доклада значится две графы: «Что нами заказано» и напротив соответствующего пункта: «В каком положении заказ», где указывалось:

«Что нами заказано.

1) Заказано 84 миллиона ружейных патронов с поступлением в период от октября 1915 года до декабря 1916 года.

2) Ведутся переговоры о заказе 600 000 винтовок.

3) Заказано 1 200 000 шт. 3 дюйм[овых] шрапнелей.

4) Заказано 63 060 пудов бездымного пороха (по контракту) и вне контракта 4888 пудов.

5) Заказано 1 200 000 шт. 3-х дюйм. гильз.

6) Заказано по контракту 150 000 винтовок.

7) В последнее время испрашивалась уступка нам пушек японской горной артиллерии в количестве 100–200 орудий с полной амуницией, запасными частями и обеспеченных выстрелами от 1000 до 5000 на орудие.

8) Уступка нам винтовок теперь же в возможно большем количестве, хотя бы за счет заказанных, из состоящих на вооружении в японской армии, но обязательно с патронами не менее 300 штук на винтовку.

9) Уступка единовременно теперь же от 50–100 миллионов ружейных патронов, что необходимо для использования в полной мере имеющихся японских винтовок. Дальнейшее снабжение по сообщению адмирала Русина обещано Англией, устанавливающей для нас производство японских ружейных патронов до 45 миллионов в месяц, что будет достигнуто в мае 1916 г. до этого времени желательна помощь Японии сверх всего заказанного миллионов по 20–30 патронов в месяц.

10) Уступка нам японских пулеметов в связи с переходом в Северном фронте к вооружению японскими винтовками и в целях однообразного снабжения армий этого фронта ружейными патронами. Надо считать единовременную потребность в пулеметах в 700 и ежемесячную в 100 штук.

11) В Осаковском арсенале нами сделан заказ 3-х дюймовых снарядов, а именно: 2-х миллионов шрапнелей, 2-х миллионов – 22” трубок, 2-х миллионов 100 тысяч – капсюльных втулок, 600 т. гильз и 600 т. боевых зарядов. Арсенал посылает все это в разобранном виде, что затрудняет перевозку и требует сборки.

В каком положении заказ.

1) Отправлено в Россию к 1-му января 10 миллионов. Ожидается к отправке к февралю еще 10 миллионов.

2) Вопрос этот пока не налажен. По этому поводу у посла ведутся переговоры с частным предпринимателем японцем Кухара. Соглашения еще не последовало.

3) Шрапнели изготовляются казенными заводами, и к 1 января отправлено в Россию 125 000 штук; остается отправить 1 075 000 шт. – последний срок коих в ноябре 1916 года.

4) Отправлено в Россию до 1 января 45 943 пуда.

5) Отправлений не было. Срок контракта октябрь 1916 года.

6) Заказ выполняется казенным Осаковским арсеналом. К 1 января отправлено в Россию 10 000 винтовок. Срок контракта декабрь 1916 года.

7) Из просимого нам уступлено уже 100 орудий обеспеченных выстрелами в количестве 70 000 снарядов и 10 000 гранат. Гранаты не снаряжены, ибо в Японии нет мелинита. Также и на будущее время за неимением мелинита Япония отказывается от заготовки гранат.

8) Уступка большого количества винтовок, требующая выдачи таковых из неприкосновенного запаса, противоречит основным законам Японии. Нам будут выданы винтовки, изготовляемые Осакским арсеналом и в настоящее время готовящиеся в количестве до 150 000 штук. Ответ о времени уступки и количестве патронов к ним будет сообщен через японского посла барона Мотоно.

9) Во время пребывания в Японии переговорами в Военном министерстве достигнуто соглашение об уступке нам теперь же 20 миллионов ружейных патронов. Высылка их была обещана в ближайшие две недели (теперь вероятно уже высланы), так как на сбор этого количества требовался вышеуказанный двухнедельный срок.

10) Уступка пулеметов, по-видимому, не входит в интересы японского Военного министерства, и пока по этому вопросу не удалось достигнуть соглашения. В мирное время в японской армии числится 19 дивизий и 2 вновь формируемые в Кореи, а всего 21 дивизия по 4 полка или 84 полка. В полку по 2 пулемета на батальон, всего 6 пулеметов. На дивизию 24. Всего на вооружении армии (21 дивизия) 504 пулемета. Число пулеметов, имеющееся для вооружения мобилизуемых в военное время частей, ввиду секрета неизвестно. Уступка просимого нами количества пулеметов была бы равносильна разоружению в этом отношении японской армии.

11) По соглашению с генералом Сагатовским сборка будет налажена во Владивостоке для отправления в Россию в готовом виде. Желательно командировать для этой работы несколько артиллерийских офицеров, хотя бы из числа раненых». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 796. Л. 4–5 об., 6.)

Особый интерес представлял последний раздел доклада, который был составлен по просьбе императрицы Александры Федоровны:

«Посещение лагерей пленных

Слобода Спасская Ст. Евгеньевския 8000 н. чинов

Раздольное 14 000 н.чинов

Хабаровск 24 000 н. чинов

Никольск-Уссурийск 16 000 н. чинов

Ст. Дивизионная (Березовка) 1121 офи. 36 000 н. чинов

Иркутск 230 офи. 4500 н. чинов

Чита генерал Татищев

Пленные содержатся в казармах и бараках наших войск. Городки окружены высокой стеной с часовыми по углам. Офицеры помещаются в отдельных домиках или бараках по 15–20 человек. Размещение достаточно просторное; теснее в Никольске-Уссурийском, где бараки несколько ниже. Почти везде сделан второй ряд нар. В лагерях имеются сапожные и портняжные мастерские, где работают пленные. Пища хорошая. Суп с 1/4 фун. мяса, каша, 2 фун. хлеба (2 раза в неделю пища постная). Чайного довольствия нет. При офицерских столовых имеются небольшие буфеты. Санитарное состояние хорошо. Больных сравнительно небольшой процент. Единственные жалобы на неаккуратность получения почты и посылок. Происходило это от того, что пленные несколько раз перемещались и списки их менялись.

В настоящее время вопрос почти налаживается, вводится карточная система регистрации пленных в каждом отдельном лагере, а в Березовке имеется образцовое почтовое отделение, быстро дающее всякие справки». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 796. Л. 11–11 об.)

Кроме того, к докладу прилагалась записка «Положение военнопленных австрийцев, германцев и турок на Красной речке близ Хабаровска, в Никольске-Уссурийском, в Чите и близлежащих лагерях – Песчанке и Антипихе». Имелся также обзор деятельности: «Справочное бюро о военнопленных Читинского гарнизона» от 8 января 1916 г.. (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 796. Л. 13–19; 20–21 об.)

Великая княжна Мария Павловна (младшая) и ее брат великий князь Дмитрий Павлович продолжали иногда посещать Александровский дворец Царского Села. Она позднее в эмиграции делилась воспоминаниями об обстановке того тревожного времени: «Меня приводили в уныние короткие выходы во внешний, цивилизованный мир. Там все без исключения жаловались, критиковали, были напуганы, но это были лишь жалкие бессильные возгласы. Неудачный курс внутренней политики стал не только условием, но и поводом, причиной для безделья. Я всегда с радостью возвращалась в свой госпиталь или, если гостила в Царском Селе, в дом отца.

Он, по крайней мере, был наделен мужеством, мудростью и умением абстрактно мыслить. Настроения толпы его не волновали. Он внимательно, хотя и не без тревоги, следил за зарождением фанатизма и изменением психологии при дворе. Императрица всю себя посвятила заботам о раненых, император постоянно ездил на фронт. С усилением влияния Распутина они теряли свою популярность, и слухи о нем с каждым днем распространялись все дальше и дальше. Такие разговоры лишь способствовали прославлению Распутина, особенно в глазах бесчестных людей, которые стремились заполучить хорошие должности с его помощью.

Императрицу яростно критиковали и постоянно обвиняли, причем несправедливо, в желании заключить сепаратный мир.

Моя тетя Элла, сестра императрицы, тоже подверглась беспрестанным нападкам. Во время антигерманских демонстраций в Москве возле ее монастыря собралась толпа, выкрикивая угрозы и оскорбления.

Узнав об этом, я впервые серьезно задумалась о переменчивости общественного мнения в России. В Швеции настроение толпы всегда имело под собой логическую основу, на него не влияло инстинктивное недоверие к правящему классу, столь характерное для русских. Жизнь, работа и верность моей тети были известны всей Москве. Она много лет прожила в Москве, сделала много хорошего. Все знали ее в лицо. Она занималась благотворительностью и до последнего времени пользовалась всеобщим уважением и любовью.

Но у русских любовь быстро сменяется неприязностью и недоверием. Они идут на поводу у своего настроения, забывая о своем прежнем, причем противоположном, мнении. Они не замечают, что сами себя противоречат, а если все-таки замечают, то легко находят себе оправдание.

Неисправимые пессимисты, они не смотрят в будущее с надеждой и предпочитают видеть впереди одни неприятности. Подняться на борьбу и предотвратить эти неприятности кажется им слишком сложным, поэтому они даже не пытаются, таким образом, убедив себя в тщетности всех усилий, они жалуются и покорно ждут, когда сбудутся их мрачные пророчества. <…>

Зимой 1916 года я поехала в Двинск и нашла здание для нашего подразделения. Я не была на фронте с 1914 года, и меня поразили произошедшие перемены. Изменилось все – начиная от лиц солдат и кончая сложными оборонительными сооружениями. Эти сооружения напоминали крепости, построенные на века. Город был наполовину разрушен после воздушных обстрелов. Солдаты не казались молодыми и бравыми, наоборот, они словно бы сжались и выглядели жалкими и убогими. Никто не пел и не смеялся. Все вокруг было серым, скучным и унылым.

В тот день, когда часть начала работать, я вместе с сестрами пошла в окопы и трудилась до самой ночи. Обстановка в окопах произвела на меня страшное впечатление. Тяжело было смотреть на несчастных мужиков, неделями сидящих в грязи и холоде, не знающих положения на фронте, не понимающих, что от них хотят. Они несомненно устали от войны, ничего о ней не знали и не хотели знать. Они стали ко всему безразличны, и когда над ними появлялись германские самолеты, ни один из них даже не поднял головы.

Я несколько раз ездила на передовую и каждый раз огорчалась все больше». (Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2003. С. 190–191, 207.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича очередной скандал вокруг Григория Распутина развивался следующим образом: «17 февраля Его Величество выехал в Царское Село. Там, в столице, все больше накалялся политический скандал, нанесший монархии и династии один из самых сокрушительных ударов.

Желая иметь к возвращению Государя полную информацию о происходящем в Петрограде скандале, дворцовый комендант отправил меня несколькими днями раньше общего возвращения. По собранным мной данным, скандал Хвостов – Белецкий – Распутин – Ржевский возник и развился следующим образом. Алексей Николаевич Хвостов, достигший поста министра внутренних дел, при поддержке Распутина и Вырубовой захотел получить пост премьера. Он начал интриговать против Горемыкина. Но кроме его самого, никто не считал его подходящим на должность председателя Совета Министров. Его интрига не удалась. Перехитрили другие. Распутин помог получить этот пост Штюрмеру, а в близком кругу все смеялись над Хвостовым, говоря, что “толстопузый много хочет”. Хвостов обозлился. И видя, с одной стороны, что Распутин перестал его поддерживать, с другой стороны, сознавая, что его дружба со Старцем становится известна в столице и может его окончательно скомпрометировать, Хвостов решил уничтожить Распутина, поручив осуществить это Белецкому и Комиссарову. Они его охраняют, они организуют убийство и они же, если не сумеют уберечь его, будут ответственными за это.

Таким образом, Хвостов сразу освободится от трех человек, которые его же притесняют. С ними сойдет со сцены и Штюрмер, а он, Хвостов как спаситель, опираясь на правую часть Государственной Думы, пройдет в премьеры. Опьянявшая его мечта будет достигнута. Таков был план министра. И Хвостов предложил Белецкому и Комиссарову уничтожить Распутина, воспользовавшись охранявшими Старца филерами. И если Белецкого он соблазнил будущей карьерой, которую обещал ему, то Комиссарова подкупил большой суммой денег. Однако министр ошибся. Белецкий и Комиссаров были карьеристами, но не убийцами. Первый был религиозным человеком, а второй – офицером. Обсудив странное предложение Хвостова, Белецкий и Комиссаров решили не допустить убийства, усилить охрану Старца, Хвостову же каждый дал свое согласие на организацию убийства, чтобы тем самым усыпить бдительность министра и расстроить его планы.

Подготовкой убийства Распутина занялся якобы Комисаров, отказавшийся принять от Хвостова необходимую для этого сумму денег. Решено было Старца отравить. Комиссаров съездил в провинцию и, вернувшись, доложил Хвостову, что яд он добыл и даже сделал опыты, отравляя кошек, и показал Хвостову какой-то порошок и жидкость. Тот поверил и поторопил его. Однако Комиссаров и Белецкий под разными предлогами затягивали дело. Хвостов сердился. Чтобы несколько упокоить Хвостова, два друга предложили жестоко избить Распутина с целью вынудить его уехать лечиться. Хвостов согласился, но Распутин избежал ловушки благодаря прозорливости Мануйлова. Это еще более рассердило Хвостова.

Все описанное происходило еще в конце прошлого года. Когда же 19 декабря Белецкий удостоился Высочайшего приема и когда Государь поблагодарил его за заботы о Старце, Белецкий стал охранять Распутина еще серьезнее и еще внимательнее стал следить за поступками министра. Хвостов начал догадываться, что с организацией покушения что-то неладно, что два подчиненных ему хитрят, и он начал действовать независимо от них.

Хвостов привлек к делу некоего молодого человека Бориса Ржевского, хорошо известного ему еще по Нижнему Новгороду. Маленького роста, блондин, худощавый, с лисьей физиономией и бегающими глазами, Ржевский сотрудничал в нескольких газетах и когда-то в Нижнем Новгороде исполнял для Хвостова щекотливые поручения. Хвостов зачислил Ржевского при себе чиновником, дал хорошее содержание, неофициально поручил ему организовать в целях агентуры клуб журналистов. Туда был привлечен на службу инженер Гейне. В то же время Ржевский состоял на службе как уполномоченный Красного Креста, где занимался мошенническими операциями по продаже разрешений на перевозку товаров. Ржевский имел автомобиль, хорошую квартиру, жил весело и красиво.

Именно ему Алексей Хвостов и поручил организовать убийство Распутина, пообещав большую сумму денег. Ржевский рассказал об этом своей возлюбленной, а перед Гейне похвастался, что скоро они будут с большими деньгами. По выработанному Хвостовым плану Ржевский выехал под вымышленной фамилией через Финляндию в Норвегию, чтобы войти там в соглашение с бывшим монахом Илиодором, врагом Распутина, и привлечь его к организации покушения с помощью преданных ему в России лиц. Некоторые считали, что покушение, совершенное на Распутина в Покровском в 1914 году, было инспирировано Илиодором. Но Белецкий зорко следил за Хвостовым и его подозрительными приятелями. Как только он узнал о таинственной поездке Ржевского, он решил вывести Ржевского из игры.

За время отсутствия Ржевского Белецкий приказал произвести дознание о его мошеннических операциях по Красному Кресту. Были добыты все улики, достаточные для высылки Ржевского административным порядком в Сибирь. Принял Белецкий и меры к установке официально маршрута Ржевского при его поездке. На границе в Териоках при первом проезде Ржевского был спровоцирован при просмотре документов маленький скандал с жандармами, составлен протокол и разоблачен псевдоним, под которым ехал Ржевский и его якобы жена, и установлено также, что он ездил с секретным поручением министра Хвостова. Все делалось втайне от Хвостова.

Когда в начале февраля Ржевский вернулся в Петроград, он немедленно был вызван Белецким. Накричав на него по поводу скандала на границе с жандармами, Белецкий потребовал объяснений о его мошеннических операциях, стращая высылкой в Сибирь. Ржевский так перетрусил, что принес Белецкому полную покаянную, рассказал ему о своей поездке к Илиодору и раскрыл всю подготовку убийства Распутина. Получив все, что ему было нужно, Белецкий еще более горячо стал распекать Ржевского как чиновника за то, как смел он выдавать секрет, порученный ему министром, как смел заявить о своей секретной командировке на пограничном пункте. Ржевский совсем растерялся.

Белецкий во всеоружии добытых от Ржевского сведений явился к Хвостову и доложил ему о мошеннических операциях Ржевского, предложил передать дело на рассмотрение особого совещания с целью высылки Ржевского. Обо всем остальном, узнанном от Ржевского, Белецкий умолчал, делая вид, что он ничего не знает о секрете Хвостова и Ржевского. Хвостов также продолжал скрытничать и заявил Белецкому, что он может поступать с Ржевским как ему угодно. Хвостов предал Ржевского. Белецкий назначил срочно особое совещание для рассмотрения дела Ржевского.

Ржевский, узнав о предстоявшей высылке, чем уже стращал его Белецкий при первом свидании, обезумел. Он бросился к своему другу Гейне в тот же день 4 февраля рассказал все так называемому секретарю Распутина еврею Симановичу, который устраивал через Распутина свои еврейские дела. Симанович оповестил Распутина. Распутин, уже и так нервничавший несколько дней, перетрусил. В квартире началась настоящая паника. Незадолго до этого по совету Белецкого, чтобы напугать Старца, Комиссаров накричал на него так сильно, что тот пожаловался в Царское Село в полной уверенности, что против него что-то замышляется. Предчувствие усилилось, когда Комиссаров вдруг снял охрану.

И вот теперь, когда Симанович передал, что Распутина хотят убить, хочет сам Хвостов, все стало ясно. Акилина была в гневе. 5 февраля, когда вернувшийся лишь в шестом часу утра пьяным Распутин проспался, состоялось совещание о том, что дальше делать.

В известность обо всем происшедшем была поставлена Вырубова. Написали письмо императрице с просьбой защитить.

Во дворце были встревожены. Государь находился в Ставке. Дворцовый комендант отсутствовал. К кому же обратиться, если министр внутренних дел, органы которого охраняют Старца, сам организует убийство? Дамы решили искать защиты у помощника военного министра генерала Беляева, которого Вырубова знала по Петрограду. Беляев был вызван во дворец 6 февраля. Белецкий, узнав о тревоге у Распутина, приказал вновь поставить охрану около Старца.

6 февраля вечером генерал Беляев явился в Царскосельский дворец. Его провели в гостиную. К нему вышла Вырубова. На костылях, взволнованная, перепуганная, она просила генерала охранять Распутина, которого хотят убить. Рассказала, кто именно. Она плакала. Генерал был поражен и старался как мог успокоить Анну Александровну. Вскоре вышла императрица. Спокойная, холодная, величественная царица рассказала генералу, какую большую дружбу питает она к Анне Александровне, как та расстроена и как она хотела бы помочь подруге. Ее Величество ни слова не проронила о Старце и только прибавила, что ей было бы приятно, если бы генерал помог подруге. Императрица подала руку. Аудиенция была окончена. Гоффурьер проводил генерала. Удивленный до крайности всем происшедшим, генерал Беляев, вернувшись в Петроград и посоветовавшись с кем надо, понял, что это не его дело. Генерал переговорил по телефону с Белецким и последний уверил генерала, что примет все меры, чтобы охранять Распутина, и что предполагаемый убийца ему известен и будет арестован.

В ночь с 6 на 7 февраля по приказу Белецкого охранное отделение произвело обыск у Бориса Ржевского и арестовало его. При обыске было найдено письмо Ржевского к министру Хвостову о переговорах Ржевского с Илиодором по поводу Распутина. Жандармский офицер упомянул о письме в протоколе обыска и приобщил к нему, несмотря на протест Ржевского. Утром 7-го числа Хвостов горячился, узнав об обыске у Ржевского и о том, что адресованное ему письмо приобщено к протоколу. Он вызвал начальника охранного отделения и офицера, производившего обыск, и сделал им выговор.

Генерал Беляев по телефону успокоил Вырубову, сказав что преступник арестован. Белецкий торжествовал. А к генералу Беляеву, которому только во дворце и доверяли, явился друг Распутина (он же секретарь) Арон Симанович, подробно рассказал ему, что он узнал о подготовке убийства Распутина от Гейне и от гражданской жены Ржевского, которая ездила за границу вместе с ним и была в курсе всего.

В этот момент на сцену выходит Манасевич-Мануйлов. Он встретился с Распутиным и узнал все подробности, поговорил с Белецким, Симановичем и как выгодно может использовать всю эту грязную историю его патрон премьер Штюрмер против Хвостова. Он сделал доклад Штюрмеру, а тот сообщил, что к нему уже обращалась по телефону Вырубова, прося помощи и защиты от Хвостова.

В общем во дворце, у Вырубовой, в квартире Старца, у Штюрмера, у Хвостова и Белецкого и даже в контрразведке Генерального штаба, у генерала Беляева – всюду был большой переполох, тем более что 8-го числа должен был приехать Государь.

8 февраля по возвращении Его Величества произошло описанное в предыдущей главе (т.е. посещение Государственной Думы. – В.Х.). Государь был очень расстроен.

Воейков виделся с Беляевым и Хвостовым. По инициативе Мануйлова к Штюрмеру был вызван и допрошен Арон Симанович, он и дал показания против Хвостова. Ржевский написал письмо к Распутину, в котором сознавался перед Старцем в подготовке по инициативе Хвостова убийства, просил прощения и умолял защитить его. У Гейне, в Союзе журналистов, был произведен обыск, причем было обнаружено письмо Илиодора, которое говорило о готовности Илиодора участвовать в деле. Допрошенная «жена» Ржевского дала формальное показание жандармскому офицеру о поездке с Ржевским в Христианию, о переговорах с Илиодором и о плане использования его для покушения его поклонников-фанатиков.

Развертывание дела очень встревожило Хвостова, однако его отвлекло посещение Государем Думы. Настраиваемый Андрониковым, Хвостов решил свалить все дело на Белецкого. Он пустил слух, что устранение Распутина готовилось именно Белецким, и спроектировал немедленное, но весьма почетное удаление Белецкого в Сибирь на пост иркутского генерал-губернатора.

Хвостов вызвал Белецкого и упрекал его за неискренность и интриги. Белецкий обвинял в том же Хвостова, доказывая, что если бы он, Хвостов, не скрыл от него, Белецкого, своего дела с Ржевским и Илиодором, то никакого скандала не произошло бы и вместе они сумели бы избавиться от Старца. Белецкий лгал, конечно. Лгал и Хвостов. Каждый хотел перехитрить другого. Теперь Белецкий стал уговаривать Хвостова свалить Старца открытым, законным путем.

Он предлагал подать Государю подробный доклад о Распутине, обосновав его документами охранного отделения и скрепив подписями начальника охранного отделения и начальника личной охраны Старца Комиссарова. Хвостов, чтобы усыпить бдительность и подозрительность Белецкого, сделал вид, что придуманный проект ему очень понравился, и приказал составить такой доклад немедленно. Целую ночь в охранном отделении составляли настоящий обвинительный акт против Распутина, подкрепляя его документами. Доклад подписали генералы Глобачев и Комиссаров. Белецкий вручил два экземпляра доклада Хвостову. Тот сделал вид, что он в восторге. Хвостов обещался 10-го числа вручить Его Величеству доклад. А в ночь на 10-е Хвостов, не предупредив Белецкого, приказал арестовать Симановича. Это возбудило подозрение Белецкого, но он смолчал.

10 февраля утром Хвостов был с докладом у Его Величества, но сделал доклад не против Распутина, а против Белецкого. Хвостов обвинил Белецкого в интригах против него, министра, и против Распутина. Хвостов просил Государя удалить почетно Белецкого из столицы, назначив его иркутским генерал-губернатором. Государь, не знавший тогда еще всей правды и веривший Хвостову, немедленно написал повеление Штюрмеру.

Вернувшись с аудиенции из Царского Села в отличнейшем настроении, Хвостов рассказал поджидавшему его с нетерпением Белецкому, что все устроилось отлично. Государь оставил доклад у себя. Он очень рассердился на Распутина и даже тотчас же имел крупный разговор с царицей в соседней комнате. Хвостов красочно изображал, как именно сердился Государь, как он барабанил по стеклу окна пальцами, что у Государя всегда являлось признаком крайнего неудовольствия. Министр торопился и, извинившись, постарался выпроводить Белецкого. Они расстались.

Однако Белецкий уловил фальшь в рассказе и поведении министра. И после его ухода поинтересовался содержимым министерского портфеля, с которым Хвостов ездил к государю. Оказалось, что оба экземпляра доклада о Распутине привезены обратно и ни на одном нет ни резолюции, ни обычной пометки Государя о прочтении. Белецкий понял, что Хвостов его обманул, что он лгал. В тот же день Андроников со злорадством сообщил Белецкому новость о назначении в Иркутск, а на следующий день он выслушал о своем назначении и от самого Хвостова. Обескураженный, со слезами на глазах, Белецкий только и мог произнести: “За что?” Хвостов расхохотался, развел руками, а затем, делая легкий поклон, заметил насмешливо, что все поправимо, стоит лишь ликвидировать Старца.

13 февраля появился указ о назначении сенатора Белецкого иркутским генерал-губернатором. Вместо него товарищем министра внутренних дел был назначен могилевский губернатор Пильц. <…>

Свалив Белецкого, Хвостов торжествовал. Он всюду хвастался, что разделался с самым главным покровителем Распутина, что теперь он свалит и самого Старца, арестует всех его друзей, вышлет его самого. Хвостов не церемонился и с Вырубовой. Среди друзей Распутина началась паника. Сам Распутин нервничал, кричал на Вырубову. Анна Александровна стала бояться Хвостова. А тот, пользуясь отсутствием Государя, отсутствием дворцового коменданта, самодовольно хвастался, позволяя себе даже скабрезные намеки на Царское Село. Отъезжающий Белецкий видел весь цинизм разошедшегося министра и решил с ним бороться. Он обратился за помощью к Распутину, к Вырубовой, к митрополиту Питириму. Не стесняясь, рассказывал, как Хвостов уже давно готовил убийство Распутина. Но Белецкому уже не верили: почему же он вовремя не предупредил об этом, почему вовремя не разоблачил Хвостова. <…>

Между тем скандал разрастался. О министре, который готовил убийство, говорили всюду, особенно в редакциях газет и кулуарах Государственной Думы. Царица знала обо всем. Таким было настроение в Петрограде 18 февраля, когда в Царское Село вернулся из Ставки Государь. Я сделал доклад генералу Воейкову, но он слушал рассеянно, очень торопился и почти немедленно уехал в свою деревню. Там у него велась большая операция по финансированию его предприятия «Куваки». В его отсутствие Государь просил Штюрмера произвести расследование дела. Им занялись друг Штюрмера и его семьи видный чиновник Гурлянд и состоявший при Штюрмере Мануйлов. Гурлянд опытный и пожилой чиновник, старался выгородить Хвостова и если не замять дело, то окончить его без нового скандала для правительства. Мануйлов старался потопить Хвостова. В нем больше говорил журналист.

Ржевский на первом же допросе дал искреннее показание против Хвостова. Гурлянд стал влиять на него, и после нескольких допросов в неофициальной обстановке Ржевский отказался от самых важных против министра показаний. Хвостов объяснил Штюрмеру, что он посылал Ржевского к Илиодору, чтобы купить у того рукопись его книги “Святой черт”.

В Петрограде Хвостов всем рассказывал, что он боролся с Распутиным и его за это преследуют. Хвостов первый пустил слух, что Распутин немецкий шпион. Министр-авантюрист не постеснялся лично передать эту сплетню представителям прессы, заявив, что Распутин принадлежит к группе интернационального шпионажа. Хвостов говорил, что дворцовый комендант поддерживает Распутина. Это придавало вес его словам и окрыляло его. А Воейков как нарочно отсутствовал. Царица думала, что он уехал нарочно, и не одобряла его поведения. Она говорила, что он держит нос по ветру, когда это в его интересах». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 276–286.)

Император Николай II на короткое время вернулся в Царское Село и записал в дневнике:

«18-го февраля. Четверг

Встал около 9 час. После чая погулял на остановке у ст. Семрино. Было ясно и морозно. В 11 час. приехал с радостью в Царское Село. Со всеми детьми от станции домой. Аликс себя чувствует лучше, но кашляет изредка. Долго гулял и работал с матросами у снежной башни, кот. сделалась громадною за мое отсутствие. После 6 час. занимался и окончил все лежавшее на письменном столе. Вечером начал вслух англ. книгу “The woman in a motor car”»[153].

Тем временем по России циркулировали провокационные слухи. В центре внимания М.К. Лемке и общественности находился так называемый «Старец», о котором он записал 21 февраля 1916 г. в дневнике: «Был у Александра Степановича Пругавина, чтобы достать экземпляр его конфискованной книжки «Леонтий Егорович и его поклонницы». Издание почти все продано в Москве, конфисковать удалось только 57 экз. <…>

Пругавин подошел к Распутину вплотную, собрал массу интересного, знает многих лиц, хорошо осведомленных о жизни старца, и хочет дать полную яркую картину охватившего двор и его круг сумасшествия.

Недавно один саратовский адвокат явился в гостиницу «Северную» и сказал, что хочет видеть Распутина, не имея к нему никакого дела. Пришлось заплатить француженке 100 р. Когда Распутин узнал, что тот пришел просто посмотреть его, обрадовался: “Вот первый человек, которому от меня ничего не нужно. Спасибо, что пришел!” На вопрос адвоката, как Распутин думает о конце войны, тот ответил: “Приди и наплюй мне в рожу, если в марте 1916 года не подпишем мир”.

Говорят о разводе царя с Александрой Федоровной.

Пругавин убежден, что скоро все “распутство” должно окончиться катастрофически, потому что слишком велико озлобление против Распутина и всего, что им поддерживается, в том числе и Штюрмера. <…> Люди, искренно преданные монархической идее, не находят слов для выражения своего возмущения, как у всех на глазах дискредитирует себя наша династия. Недавно к Пругавину приходили два офицера, из которых один просил его научить, как убить Распутина и освободить Россию от всего, что им создано, – он готов взять на себя эту миссию. Это уже близко к делу». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 298–299.)

Император каждый день фиксировал в дневнике:

«23-го февраля. Вторник

Утром принял Поливанова. В 2 часа Родзянко, в 6 ч. Сазонова. Завтракал и обедал Дмитрий Шереметев (деж.). Работал с другими у башни, кот. хорошо продвигается. Занимался до 10 час, потом читал»[154].

Об очередной своей аудиенции у Государя председатель Государственной Думы М.В. Родзянко позднее писал в воспоминаниях: «Пользуясь приездом Государя в Царское, я испросил аудиенцию, и 24 февраля (правильно 23 февраля. – В.Х.) 1916 г. был принят. Аудиенция продолжалась полтора часа. Я говорил обо всем с полной откровенностью, рассказал об интригах министров, которые через Распутина спихивают один другого, о том, что по-прежнему нет сильной системы, что повсюду злоупотребления, что с общественным мнением и с народом не считаются, что всякому терпению бывает предел. Я упомянул об авантюрах Д. Рубинштейна, Мануса и прочих тыловых героев, об их связи с Распутиным, об его кутежах и оргиях и о том, что близость его к Царю и к Царской Семье и влияние его на все существенные вопросы государственной жизни в дни войны доводят до отчаяния честных людей. Участие Распутина в шпионаже как агента Германии не подлежало сомнению.

– Если бы министры Вашего Величества, – сказал я, – были независимые люди и преследовали единственную цель – благо родины, присутствие такого человека, как Распутин, не могло бы иметь значения для дел государства. Но беда в том, что представители власти держатся им и впутывают его в свои интриги. Я опять должен доложить Вашему Величеству, что так долго продолжаться не может. Никто не открывает Вам глаза на истинную роль этого гнусного старца. Присутствие его при Дворе Вашего Величества подтачивает доверие к Верховной Власти и может пагубно отразиться на судьбах династии и отвратить от Государя сердца его подданных.

На все тяжелые истины Государь либо молчал, либо выражал удивление, но, как всегда, был любезен и приветлив. Когда я прервал свой доклад, он обратился с вопросом:

– Как Вы думаете, чем окончится война?.. Благополучно ли для нас?

Я сказал, что за армию и народ можно отвечать, но что командный состав и внутренняя политика затягивают войну и мешают победе.

Доклад этот все-таки, видимо, произвел впечатление: 27 февраля было дано распоряжение выслать Распутина в Тобольск.

Через несколько дней распоряжение это по требованию Императрицы было отменено». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 159–160.)

По дневниковой записи императора Николая II видно, что Царская семья встречалась с Григорием Распутиным:

«24-го февраля. Среда

До обедни доклад Игнатьева. После завтрака Хвостова – [министра] юстиции. Хорошо поработал в снегу. В 5 ч. у меня был Нилов. Читал после обеда. Видели Григория [Распутина]»[155].

Это свидание со «старцем» произошло в 9 ч. 15 мин. вечера в Александровском дворце и нашло отражение в поденных записях царских дочерей. Великая княжна Мария Николаевна 24 февраля 1916 г. записала в дневнике: «Утром были уроки. Были 5 с Папой в церкви. Завтракали те же с Казакевичем и Мамой на кушетке. Днем были с А[настасией] в нашем лазарете. Там был Пупс с женой, сидела с М.З.Г. и А.В.К. Строили башню. Пили чай с Папой, Мамой, О[льгой], А[настасией] и Алек[сеем]. Были 5 с Папой и Мамой в церкви. Обедали те же, кроме Ал[ексея]. Были Григорий [Распутин] и Аня [Вырубова]». (ГА РФ. Ф. 685. Оп. 1. Д. 10. Л. 30.)

Великая княжна Татьяна Николаевна также отразила в дневнике:

«Казакевич. 24-го февраля. Среда.

Утром урок. Поехала в лазарет. Перевязала: Емельянова, Эберта, Новикова, Сергеева, Хирьякова, Туршкова, потом он уехал к Ирине. Были два раза в церкви. – Завтракали 5 с Папой, Мамой и Казакевичем. Днем были в Больш[ом] Дв[орце]. Гуляли, на башне работали. Чай пили наверху. Урок. Обедали вместе. После был Григорий [Распутин]. – Потом Папа читал. – Мама была вчера и сегодня в церкви». (ГА РФ. Ф. 651. Оп. 1. Д. 319. Л. 27.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Казакевич. Среда. 24-го февр[аля]. Брат Юзика.

Массаж и в лаз[арет]. – Писала как всегда. Стрников уехал в Ялту. Утр[ом] и веч[ером] в церкви. Мама, все. Казакевич завтракал. Мы 2 были в Больш[ом] дв[орце]. После с Папой на башне. Прыгали со 2-го этажа в снег. Утр[ом] солнце, веч[ером] 7 м[ороза]. Гр[игорий] Еф[имович] [Распутин] был веч[ером]. После 10 ч. Папа читал. Мама ничего». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 6. Л. 113 об.).

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича скандальная история с покушением на жизнь Г.Е. Распутина продолжала раскручиваться: «25 февраля генерал Воейков вернулся. Хвостов выслал ему навстречу по железной дороге Андроникова, который ехал с генералом в поезде часа полтора и уже до Петрограда успел информировать его так, как это нужно было Хвостову. Я встретил генерала на вокзале. Мой первый по его возвращению доклад, видимо, мало заинтересовал Воейкова. В Петрограде он встретился с Хвостовым и, вернувшись в Царское, передал мне, чтобы 26 утром я был у министра внутренних дел, что он мне сделает какое-то предложение, чтобы я надел парадную форму. Никакого настроения против Хвостова у генерала я не заметил.

26-го в назначенный час со всеми орденами и в ленте я был в роскошной приемной министра. Мне пришлось подождать, так как Хвостов принимал редактора «Нового времени» Суворина и редактора «Речи» Гессена.

Хвостов встретил меня как хорошего давнишнего знакомого, усадил в удобное кресло. Начал с извинения, что не может предложить мне ни поста Петроградского градоначальника, ни поста Московского градоначальника. Первый еще занят, а в Москву по желанию царицы Александры Федоровны назначается генерал Шебеко. При этих словах Хвостов нехорошо улыбнулся и развел неопределенно руками. Он предложил мне пост Одесского градоначальника, сказав, что переведет оттуда Сосновского губернатором в Тверь на место Бюнтинга, которого устроит в Государственный совет. Я поблагодарил и спросил, как скоро может состояться мое назначение. Министр ответил, что в самое ближайшее время, как только ему удастся провести в Совет Бюнтинга.

Затем, быстро переменив разговор, откинувшись поудобнее в кресло и приняв какой-то особенно игривый тон, Хвостов предложил поговорить о Распутине или, как он выразился, о Гришке. Сказав мне: “Вы все равно все знаете”, – Хвостов довольно цинично рассказал о том, как он дружил с Гришкой, как бывал с ним в веселых домах и как решил избавиться от него. Он рассказал мне, как еще в прошлом году пытался отправить Распутина в поездку по монастырям, с тем чтобы на одном из переездов игумен Мартемиан столкнул бы пьяного Распутина с площадки вагона под поезд. Но все расстроил хитрый Степан (Белецкий). “Я ведь, – говорил Хвостов, – человек без сдерживающих центров. Мне ведь решительно все равно, ехать ли с Гришкой в публичный дом или его с буфера под поезд сбросить”.

Я не верил своим ушам. Казалось, что этот упитанный, розовый, с задорными, веселыми глазами толстяк был не министром, а каким-то бандитом с большой дороги. А он продолжал рассказывать, как его в этом деле одурачил Белецкий. Он ведь опытный старый полицейский, а Хвостов лишь любитель. Он рассказал, что под видом охраны за Распутиным ведется тщательное филерское наблюдение, что ему известно все, что Распутин делает. “А знаете ли вы, генерал, – как-то особенно выразительно сказал Хвостов, – ведь Гришка-то немецкий шпион!” И, взяв пачку филерских рапортов, он бросил их перед собой на стол, прихлопнув рукой. Я насторожился. “Да-да, немецкий шпион”, – продолжал, все также весело улыбаясь, Хвостов, но повышая тон. Я принял сразу серьезный тон. “Ваше превосходительство, – сказал я, – со шпионажем трудно бороться, когда не знаешь, где он, когда не знаешь, за кем смотреть. Но если известно хоть одно лицо к нему причастное – нет ничего легче раскрыть всю организацию. Благоволите сообщить в контрразведывательное отделение Главного штаба генералу Леонтьеву; дайте имеющиеся у вас сведения, и я уверен, что в течение недели-двух вся организация будет выяснена и все будут арестованы вместе с Распутиным”.

Такого простого, но твердого ответа Хвостов не ожидал. Он как-то беспокойно заерзал на своем шикарном кресле. Его пальцы менее решительно барабанили по рапортам. Он что-то довольно несвязно стал объяснять мне и, наконец, поднялся. Аудиенция окончилась. Мы распрощались. Министр любезно проводил меня до дверей. Я поехал завтракать. Часа в три меня позвали к телефону. Один из приятелей сообщал мне, что, придя после разговора со мной в столовую, Хвостов рассказывал смеясь, как он только что одурачил Спиридовича предложением ему одесского градоначальства, что, конечно, он не получит никогда Одессы, но пообещать ему надо было, чтобы иметь его на своей стороне. Переданная мне гадость ничуть меня не удивила – Хвостов был для меня совершенно ясен. Я расхохотался, поблагодарил за информацию и принял ее к сведению.

Спустя полчаса я ехал на автомобиле в Царское Село. Невесело было у меня на душе». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 286–288.)

В своих воспоминаниях барон П.Н. Врангель (1878–1928) писал о политической атмосфере в стране: «Одни из старших офицеров, глубоко любя родину и армию, жестоко страдали при виде роковых ошибок Государя, видели ту опасность, которая нарастала, и, искренно заблуждаясь, верили в возможность “дворцового переворота” и “бескровной революции”. Ярким сторонником такового взгляда являлся начальник Уссурийской конной дивизии генерал Крымов, в дивизии которого я в то время командовал 1-ым Нерчинским казачьим Наследника Цесаревича полком. Выдающегося ума и сердца человек, один из самых талантливых офицеров Генерального штаба, которых приходилось мне встречать на своем пути, он последующей смертью своей и предсмертными словами “я умираю потому, что слишком люблю родину” доказал свой патриотизм. В неоднократных спорах со мною в длинные зимние вечера он доказывал мне, что так дальше продолжаться не может, что мы идем к гибели и что должны найтись люди, которые ныне же, немедля устранили бы Государя “дворцовым переворотом”…

Другие начальники сознавали, что изменить положение вещей необходимо, но сознавали вместе с тем, что всякий переворот, всякое насильственное выступление в то время, когда страна ведет кровавую борьбу с внешним врагом, не может иметь места, что такой переворот не пройдет безболезненно и что это будет началом развала армии и гибели России». (Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Часть 1. М., 1992. С. 8–9.)

Император Николай II продолжал регулярно вести свой дневник:

«27-го февраля. Суббота

Сегодня сподобились причаститься Святых Христовых Тайн. После чая погулял; в 12 час. принял Маркова и затем гр. Фредерикса, кот. завтракал с нами. В 2 ч. у меня был американский посол Марн по случаю его отозвания. Долго и много работал на башне. После чая принял Игоря и Толю Барят[инского]. Назначил Игоря [Константиновича] флигель-адъютантом. Читал до обеда и долго после обеда. Окончили совместное чтение “The woman in a [motor] car”»[156].

Однако в дневниковых записях царских дочерей имеются сведения о Распутине.

Великая княжна Татьяна Николаевна записала в дневнике:

«Михеев. 27-го февраля. Суббота.

Утром в 9 ч. поехали в церковь. Причащались. Видели Григория [Распутина] в церкви. Чай пили потом все вместе. Катались 4 с Изой [Буксгевден] в тройке. Завтракали 5 с Папой, Мамой и гр. Фредериксом. Работали на башне. Чай пили и обедали с Папой и Мамой. Были у всенощной. – После обеда Папа читал». (ГА РФ. Ф. 651. Оп. 1. Д. 319. Л. 28.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Михеев. Суббота. 27-го февр[аля]. Лавров.

В 9 ч. всем семейством, Гр[игорием] Еф[имовичем] [Распутиным], казаками, солдатами и т.д. приобщались в пещер[ной] церкви. После пили чай и катались с Изой в тройке (без бубенцов) вчетвером. Гр. Фредерикс завтракал. – Работала на башне и с мальчиками в саночках играла. Были у всенощной мы 4. Папа веч[ером] окончил книгу. – До этого у себя много читал [бумаг]. Мама ничего. – Аня была. 3 м[ороза]». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 6. Л. 114.)

Протопресвитер русской армии и флота Георгий Шавельский писал о влиянии Г.Е. Распутина на царскую чету и об их совместном причастии на первой неделе Великого поста 1916 г.: «От лиц, близко стоявших к Царской семье и ко двору, я знал, что Распутин в это время был в апогее своей силы. После победы над великим князем Николаем Николаевичем он стал всемогущ. Не только царица благоговела перед ним, но и царь подпадал под обаяние его «святости». Рассказывали, что, отъезжая из Царского Села в Ставку, Государь всякий раз принимал благословение Распутина, причем целовал его руку. Распутин стал как бы обер-духовником Царской семьи. После краткой, в течение нескольких минут, исповеди у своего духовника, на первой неделе Великого поста 1916 г., Государь более часу вел духовную беседу со «старцем» Григорием Ефимовичем. В субботу на этой неделе в Феодоровском соборе причащались царь и его семья, а вместе с ними и их «собинный» друг, Григорий Ефимович. Царская семья во время литургии стояла на правом клиросе, а «друг» в алтаре. «Друг» причастился в алтаре, у престола, непосредственно после священнослужителей, а уже после него, в обычное время, у царских врат, как обыкновенные миряне, Царская семья. Причастившись, Распутин сел в стоявшее в алтаре кресло и развалился в нем, а один из священников поднес ему просфору и теплоту «для запивки». Когда Царская семья причащалась, Распутин продолжал сидеть в кресле, доедая просфору. Передаю этот факт со слов пресвитера собора Зимнего дворца, прот. В.Я. Колачева, сослужившего в этот день царскому духовнику в Феодоровском соборе и лично наблюдавшего описанную картину». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 8–9.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович описал в воспоминаниях некоторые тайны, связанные с Г.Е. Распутиным, которые не нашли отражения в дневниках монаршей четы: «27 февраля, в субботу, отговев на первой неделе Великого поста, Их Величества с детьми причащались в Феодоровском соборе. Все они причастились, как обычно, перед царскими вратами. Когда же отец Василий вернулся со Святыми дарами в алтарь, он причастил стоявшего в алтаре в течение всей обедни Распутина. До службы он был проведен туда ктитором собора полковником Ломаном, который даже не предупредил об этом дворцового коменданта.

После службы по переданному через полковника Ломана приглашению Распутин был проведен во дворец для беседы, где и принес поздравление Царской семье. Его угостили чаем. О причащении Распутина за одной службой с Их Величествами узнали, конечно, в Петрограде и досужие сплетники исказили то, что произошло. В некоторых светских гостиных с ужасом передавали, что в отсутствие Государя царица и Вырубова причащались с Распутиным при какой-то особенной обстановке. Сенсационную сплетню донесли иностранным послам.

Сам же Распутин, вернувшись после причастия из Царского Села в Петроград, с гордостью рассказывал о причастии за одной службой с Государем, как поздравлял Царскую Семью и как за чаем просил Государя защитить его от Хвостова, который хочет его убить.

Государь успокоил Григория (он так называл его) и сказал, что хочет снять Хвостова с должности министра внутренних дел. Эта новость дошла до Хвостова, и он явился к Штюрмеру и убедил его начать действовать, чтобы Старец уехал на родину. В его отсутствие Хвостов надеялся вновь упрочить свое положение. По совету Хвостова Штюрмер решил действовать против Распутина через митрополита Питирима». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 289–290.)

Стоит еще раз напомнить, что накануне (26 февраля) жандарм А.И. Спиридович имел встречу с А.Н. Хвостовым, где министр внутренних дел признался ему в том, что пытался убить Г.Е. Распутина, а также заявил, что под видом охраны ведется тщательное филерское наблюдение, которое выявило, что Старец (или Темный) – немецкий шпион. Однако собранные «сведения» были сфабрикованы охранным отделением. В тот же день, еще до отмеченной нами выше встречи с генерал-майором А.И. Спиридовичем, министр МВД Хвостов принимал редактора газеты «Новое время» Михаила Алексеевича Суворина и редактора «Речи» Иосифа Сауловича (с 1891 г. Владимирович) Гессена. Вероятно, что уже тогда история о покушении на Григория Распутина в версии министра А.Н. Хвостова стала известна репортерам.

В эмигрантских воспоминаниях жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича по этому поводу читаем: «Министр произвел на меня удручающее впечатление, ведь его сплетня, что Распутин шпион, метила дальше. Ведь это все из той же серии: измена, сепаратный мир и т.д. И это творит министр внутренних дел. Какая низость, какая подлость!

Когда Воейков принял меня, я доложил о своем разговоре с Хвостовым, доложил о том, что Распутин назван немецким шпионом. Я особенно подчеркивал то, что у меня с Хвостовым нет никаких иных отношений, кроме официальных. Его сведения о причастности Распутина к шпионажу требуют немедленного разъяснения, так как Распутин иногда посещает дворец. Генерал Воейков слушал внимательно. При мне он вызвал одного из высших чинов своей канцелярии и приказал немедленно, сославшись на доклад генерала Спиридовича, запросить официальным письмом министра внутренних дел, какие у него данные о причастности Распутина к шпионажу и какие он, министр внутренних дел, принял по этому поводу меры.

Хвостов ответил дворцовому коменданту, что никаких сведений о причастности Распутина к шпионажу у него не имеется, что, очевидно, генерал Спиридович чего-то не понял или перепутал, почему и произошло видимое недоразумение. Воейков удовлетворился ответом. Он понял все и даже не осведомил меня об этом». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 289.)

Французский посол Морис Палеолог 28 февраля / 12 марта 1916 г. сделал запись в своем дневнике: «Я испросил аудиенцию у императора, прибывшего в Царское Село, для того, чтобы осведомить его о Румынии и об общем положении дел; аудиенция назначена на завтра; церемониал обычный.

Вчера вечером император очень любезно пригласил меня присутствовать на кинематографическом представлении для его детей серии лент, изображающих сцены на французском фронте; приглашение это совершенно интимного характера; официальная же аудиенция остается на завтра.

Я приехал в Царское Село в пять часов. Кинематограф установлен был в большом круглом зале, перед экраном поставлены три кресла; вокруг них дюжина стульев. Почти тотчас же вышли император и императрица с великими княжнами и наследником цесаревичем, в сопровождении министра двора Фредерикса с супругой, обер-гофмейстера графа Бенкендорфа с супругой, полковника Нарышкина, г-жи Буксгевден, воспитателя наследника Жильяра и нескольких чинов дворцового управления. Во всех дверях столпились и выглядывают горничные и дворцовые служители. Император одет в походную форму; на императрице и великих княжнах простые шерстяные платья; прочие дамы в визитных туалетах.

Передо мной императорский двор во всей простоте его обыденной жизни. Император усаживает меня между собой и императрицей. Свет гасят, и сеанс начинается.

С глубоким чувством гляжу я на бесконечный ряд картин, изображающих живые подлинные события, столь наглядно подтверждающие усилия французов. Император восхищается нашей армией; он восклицает: “Как хорошо, какая отвага, как можно выдержать такой обстрел! Сколько заграждений перед неприятельскими окопами”.

Императрица, по обыкновению, молчалива; все же, поскольку она это умеет, она старается быть со мной любезной. Но до чего натянуты ее малейшие комплименты! До чего неестественна ее улыбка!

В продолжении двадцатиминутного перерыва, во время которого нам подают чай, император выходит в соседнюю комнату покурить, я остаюсь один с императрицей; бесконечным мне кажется этот tete-a-tete. Мы говорим о войне, об ее ужасах, о нашей несомненной и полной победе. Ответы императрицы отрывочны; она соглашается со всеми моими замечаниями, как соглашался бы автомат.

Вторая половина сеанса ничего не добавляет к первому впечатлению.

При прощании император сказал мне с любезностью, свойственной ему, когда он в духе: “Я очень доволен этим путешествием, совершенным с вами по Франции. Завтра мы долго поговорим”…» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 71–72.)

А.А. Вырубовой стало вскоре известно, что 28 февраля 1916 г. произошел разговор премьер-министра Б.В. Штюрмера с Г.Е. Распутиным-Новым в покоях митрополита Питирима (А.И. Спиридович считал, что это была очередная интрига А.Н. Хвостова.) При встрече присутствовал С.П. Белецкий, от которого содержание беседы стало известно А.И. Спиридовичу. Глава правительства Штюрмер пытался уговорить Старца уехать на родину (в с. Покровское). Однако Григорий Распутин заявил Штюрмеру: «Убить меня хотите по дороге, как тогда. Всех моих друзей арестовать хотите. Не поеду. Папа, Мама приказали остаться – и я останусь, останусь». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 291.)

Начальник Морского управления штаба Царской Ставки в Могилеве капитан 1-го ранга А.Д. Бубнов в своих воспоминаниях отмечал значение Балтийского флота в военных действиях Первой мировой войны: «Во все то время, пока Государь оставался на посту Верховного главнокомандующего, и до самого конца войны командующий Балтийским флотом был подчинен главнокомандующему Северо-Западным фронтом, а потому директивы Верховного командования этому флоту имели лишь общий оперативный характер. Балтийский флот должен был прочно оборонять подступы к столице с моря и для этого воспрепятствовать проникновению противника в Финский залив, а также оборонять правый фланг нашего фронта от нападений со стороны моря и для этого препятствовать проникновению противника в Рижский залив, на который этот фланг опирался. Эту директиву командование Балтийского флота расширяло по собственному почину ведением наступательных операций внезапного характера в средней и южной части Балтийского моря.

В общем, военные действия на Балтийском море в 1916 г. были продолжением тех операций, которые велись на нем в 1915 г., но объем их и успешность значительно увеличились за зиму 1915/16 г., сила флота и оборонительная способность Балтийского театра войны значительно возросли. В строй вступили четыре мощных броненосца, несколько больших быстроходных эскадренных миноносцев, несколько подводных лодок и разные вспомогательные суда. Кроме того, за зиму было возведено множество батарей и укреплений на берегах и островах обоих заливов, что обратило эти заливы в сильно укрепленные районы, дополненные многочисленными минными заграждениями». (Бубнов А.Д. В Царской Ставке. М., 2002. С. 105–106.)

Об аудиенции у императора Николая II французский посол М. Палеолог 29 февраля/13 марта 1916 года записал в своем дневнике следующее: «В два часа дня я снова отправился в Царское Село; на этот раз согласно обычному церемониалу в полной парадной форме.

При входе во дворец навстречу мне попадается группа офицеров, только что представивших турецкие знамена, взятые под Эрзерумом 15 февраля.

Это обстоятельство дает естественную основу для начала разговора с императором. Я восторгаюсь блестящими победами, одержанными его войсками в Малой Азии; в ответ мне император повторяет вчерашнюю похвалу героям Вердена. Он прибавляет:

– Я слышал, что, благодаря генералу Жоффру, его искусству и хладнокровию ему удалось сохранить свои резервы. Надеюсь поэтому, что по истечении пяти-шести недель мы сможем начать одновременное наступление на всех фронтах. Снега, выпавшие за последние дни, не позволяют, к сожалению, рассчитывать на наступление раньше этого времени. Но будьте уверены в том, что мои войска поведут дружное наступление, лишь только они будут в состоянии передвигаться.

В свою очередь, я указываю ему на то, что Верденские бои знаменуют нам критический момент войны и что вслед за ними начнутся решающие операции; поэтому необходимо предварительное взаимное согласие союзников по тем важнейшим дипломатическим вопросам, разрешение которых они считают нужным приурочить ко времени заключения мира.

– На этом основании я прошу Ваше Величество обратить все ваше внимание на договор, заключенный между Францией и Англией о Малой Азии; Сазонов завтра доложит вам о нем. Я не сомневаюсь, что ваше правительство благожелательно отнесется к законным пожеланиям республики.

Я излагаю затем основания соглашения. Император возражает против предполагаемой конституции Армении.

– Это одна из самых сложных задач, – говорит он, – я еще не обсуждал ее со своими министрами. Лично я не мечтаю ни о каких захватах в Армении, за исключением Эрзерума и Трапезунда, стратегически нужных Кавказу. Не колеблясь, обещаю вам, что мое правительство приступает к обсуждению вопроса в духе того дружеского отношения, которое Франция проявляла к России.

Я указываю на спешность разрешения вопроса:

– Если союзники заранее разрешат все вопросы, могущие вызвать разногласия между ними, то при заключении мира они будут иметь громадное преимущество перед Германией. Уже разрешены вопросы о Константинополе, Персии, Адриатике и Трансильвании. Поспешим с разрешением малоазиатского вопроса.

Мне кажется, что мое заявление оказывает свое действие на императора, и он обещает стать на мою точку зрения при обсуждении его с Сазоновым. Я добавляю:

– Надеюсь, что из-за Малой Азии ваше правительство не забудет о левом береге Рейна.

Румынские дела нас долго не задерживают. Император повторяет мне, что он телеграфировал 3 марта президенту республики, слова его так искренни и категоричны, что мне не о чем больше просить его.

Император встает, и я предполагаю, что аудиенция кончена. Но он отводит меня к окну, предлагает закурить и продолжает разговор; из окна видно прелестное сочетание яркого солнца и снега – сад как бы покрыт алмазной пылью.

Царь говорит со мной простым, искренним и откровенным тоном, каким он никогда еще не разговаривал со мной. Он говорит:

– Сколько у нас будет общих великих воспоминаний, милейший посол! Помните нашу первую встречу здесь? Вы говорили мне о вашем предчувствии неизбежности войны и о необходимости для нас готовиться к ней. Вы передавали мне тогда же о странных признаниях, сделанных императором Вильгельмом королю Альберту. Ваши слова произвели на меня сильное впечатление, и я тотчас же передал их императрице.

Он вспоминает, обнаруживая при этом большую точность памяти, последовательно обед 23 июня на “Франции”, нашу прогулку вечером на его яхте после отбытия президента республики, события трагической недели, начавшейся на следующий день.

Вспоминает он день 2 августа, когда при произнесении им торжественной присяги на Евангелии по форме 1812 года в Зимнем дворце император поставил меня рядом с собой; затем вспоминает он незабвенные московские торжественные дни и, наконец, наши с ним беседы, столь проникновенные и искренние.

Он постепенно воодушевляется этим длинным перечнем, обращающимся почти в монолог; мне лишь изредка приходится пополнять его речь своими замечаниями.

Когда он умолкает, я стараюсь подыскать фразу, могущую резюмировать нашу беседу, и говорю:

– Часто, очень часто думаю я о Вашем Величестве, о вашей трудной задаче, бремени забот и ответственности, лежащих на нас. Однажды я даже пожалел вас, Государь.

– Когда же это было? Очень тронут вашими словами… Но когда же это было?

– В тот момент, когда вы приняли на себя Верховное командование.

– Да, это была тяжелая для меня минута. Мне казалось, что Бог оставляет меня и что он требует жертвы для спасения России. Я знаю, что вы меня тогда понимали, и я не забываю этого.

– Я уверен, что в подобные минуты славная память вашего покойного отца является, после Бога, наиболее твердой вашей опорой,– говорю я, указывая на большой портрет Александра III, висящий над письменным столом.

– Да, в трудные минуты, а их у меня так много, я всегда советуюсь со своим отцом, и он всегда вдохновляет меня. Но пора расставаться, милейший посол, у меня еще много дела, а на завтра назначен мой отъезд в Ставку.

Он дружески жмет мне руку, прощаясь со мной в дверях. Из этой аудиенции, продолжавшейся больше часа, я выношу впечатление, что император настроен хорошо и уверенно смотрит на будущее. Вряд ли стал бы он в противном случае так благосклонно излагать наши общие воспоминания за время войны. Затем ярко проявились некоторые черты его характера: его простота, отзывчивость, удивительная память, прямота намерений, мистицизм; в то же время и его слабая уверенность в своих силах и вытекающее из нее постоянное искание опоры во вне или в тех, кто сильнее его». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 73–76.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович позднее отмечал в эмигрантских воспоминаниях по этому поводу: «27 февраля (правильно 28 февраля 1916 г. – В.Х.) Палеолог был приглашен во дворец на сеанс просмотра фильма. Показывали оборону Вердена. На другой день Государь на аудиенции обещал ему помочь Франции при первой же возможности. Наше наступление началось 9 марта, несмотря на неблагоприятные климатические условия. Наши войска имели большой успех, но несли и большие потери. Немцы должны были взять с французского фронта несколько дивизий. Но наступившая 15 марта оттепель заставила приостановить наступление. Дороги были испорчены. Окопы залиты водой. Не было никакой возможности сражаться. Стихия побеждала волю человека. Приходилось ждать». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 297.)

По воспоминаниям председателя Государственной Думы М.В. Родзянко: «1 марта последовало Высочайшее соизволение о направлении дела Сухомлинова в первый департамент Г. Совета для разрешения вопроса о предании его суду. Подписывая бумагу, Государь заметил: “Приходится принести эту жертву”.

Три недели спустя первый департамент вынес постановление о назначении предварительного следствия, которое и признало, что к генералу Сухомлинову, согласно обвинительному акту, надо применить личное задержание. Верховный следователь доложил об этом министру юстиции, который согласился на арест Сухомлинова. Бывший военный министр был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Жена его, игравшая такую важную роль в его вольных и невольных связях с лицами, уличенными в шпионстве, не только была оставлена на свободе, но ей даже были разрешены свидания с мужем. Она добилась через Распутина аудиенции у царицы, и та ей стала покровительствовать». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 160–161.)

Император Николай II отправился 2 марта из Царского Села в Ставку в Могилев.

«2-го марта. Среда

С самого чая читал, писал Николаше, принял Бориса [Владимировича], адмирала Бестужева, Штюрмера, Шебеко и Козлова из Монголии. Почти не видел Аликс; простился с ней и поехал на станцию с детьми в санях.

В 12 час. тронулся в поездку, через Тосну по Николаевской ж. д. Гулял на двух станциях. Много читал. Голова устала от последних дней.

После обеда поиграл в кости»[157].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича о событиях той поры: «А во дворце в это время решался вопрос о министре внутренних дел. Об удалении Хвостова Государь уже решил твердо. Он так ясно понимал всю суть этого дела, что держать Хвостова просто не мог. Ведь он читал все документы до покаянных писем Ржевского и Илиодора включительно. Он знал дело лучше всякого Штюрмера. Еще накануне Штюрмер по требованию Государя представил список трех кандидатов на пост министра вместо Хвостова: князя Николая Голицына, графа Алексея Бобринского и егермейстера Петра Стремоухова. Государь министром внутренних дел назначил Штюрмера.

Ровно в полдень императорский поезд унес Государя в Ставку». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск., 2004. С. 294–295.)

Государыня Александра Федоровна в этот же день написала супругу письмо:

«Мой родной, милый!

Не могу тебе выразить, какое удовольствие мне доставило твое пребывание здесь, хотя тебе оно принесло бесчисленные хлопоты и было утомительно. Больно, что тебе приходится приезжать домой не для отдыха, а наоборот, поэтому я должна даже радоваться, когда ты уезжаешь. Такое счастье, что мы причастились вместе! Эти последние дни я совершенно одурела от боли, так что была ни на что не годна; многих вопросов хотелось бы коснуться до твоего отъезда и так и не могла их вспомнить. Я в отчаянии, что мы через Гр. (Распутина. – В.Х.) рекомендовали тебе – Хв. (А.Н. Хвостов, министр внутренних дел. – В.Х.). Мысль об этом не дает мне покоя, ты был против этого, а я сделала по их настоянию, хотя с самого начала сказала А., что мне нравится его сильная энергия, но он слишком самоуверен и что мне это в нем антипатично. Им овладел сам дьявол, нельзя это иначе назвать.

Я в последний раз не хотела об этом тебе писать, чтоб не беспокоить тебя, но мы пережили тяжелые времена, и поэтому было бы спокойнее, если бы теперь, до твоего отъезда, что-нибудь было решено. Пока Хв. у власти и имеет деньги и полицию в своих руках, я серьезно беспокоюсь за Гр. и Аню. Дорогой мой, как я устала! Твое дорогое присутствие и нежные ласки успокаивают меня, и я боюсь твоего отъезда. Не забудь держать при себе икону нашего Друга как благословение для ближайшего “наступления”. О, как я хотела бы всегда быть с тобой, разделять с тобой все, видеть все! Впереди такое тревожное время. И так неопределенно, когда мы опять увидимся. Мои молитвы непрерывно сопровождают тебя, родной мой. Да благословит Господь твою работу, все твои начинания и да увенчает их успехом! Хорошее время настанет, если ты будешь терпелив, я в этом уверена, только многое надо еще претерпеть. Я знаю, что значит для твоего сердца все эти “потери и смерти” – воображаю, как Эрни теперь страдает! О, это ужасная, кровавая война! Извини за скверный почерк, но голова и глаза болят, и сердце ослабело от всех этих страданий. О, мой дорогой, любимый, бесценный, мой Солнечный Свет, так тяжко, когда ты уезжаешь, хотя ты еще гораздо более одинок, и мне-то не следует жаловаться, но для меня такая отрада и отдых чувствовать твою дорогую близость. Прощай, милый, любимый мой. Да благословит тебя Господь Всемогущий, да сохранит он тебя от всякого зла на всех путях твоих и да благословит он все твои начинания! Да поможет он тебе найти достойного преемника для Хв., чтоб у тебя было одной заботой меньше!

До свидания, Светик, обнимаю тебя горячо и нежно целую, остаюсь, любимый, твоей верной

Женушкой.

Я рада, что С. Петр. (Федоров, доктор. – В.Х.) с тобой – предпочитаю его всем остальным твоим спутникам, – а также славный Морд. – Н.П. также подружился с Феод. только потому, что он так тебе предан. Воейков самоуверен и держит иногда нос по ветру, если это ему лично выгодно.

Благодарю тебя бесконечно за всю твою любовь, в которой – моя жизнь». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 410–411.)

Это невольное признание императрицей Александрой Федоровной своей вины, однако, все-таки не стало для нее предостережением от подобных советов в дальнейшем.

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович резюмировал по этому поводу позднее в воспоминаниях: «Однако и этот наглядный урок не научил царицу в дальнейшем не давать советов своему августейшему супругу. Искренне веря, что помогает Государю, она продолжала это делать. Царица советовала удалить адмирала Нилова, сменить Поливанова, Сазонова, Бонч-Бруевича, выдвигала Иванова на пост военного министра, предостерегала Государя относительно Игнатьева и даже Воейкова. Она была твердо убеждена, что весь круг преданных и верных людей Государю – это Распутин, Саблин да еще несколько человек, и все. Все остальные на подозрении.

Она сама верила в это и убеждала в этом Государя. Но Государь отлично все понимал и очень часто действовал вразрез с ее советами, руководясь своим опытом. Но иногда его решения совпадали с желание царицы. Утверждать, что император делал все по наставлению, – значит не знать фактов и не знать характера и принципов Его Величества. Император Николай II вовсе не был так прост и бесхарактерен, как думали многие». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 295.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича скандал вокруг заговора по устранению Григория Распутина продолжал набирать общественный резонанс по мере все возрастающих различных слухов и сплетен: «Вскоре меня вновь послали в Петроград. Хвостов, получив 3 марта отставку, был взбешен. Он имел нахальство рассказывать повсюду, что не знает, за что в сущности его уволили, и даже написал об этом письмо Его Величеству, но Государь переслал письмо Штюрмеру, положив резолюцию, что примет Хвостова, если он заслужит это своим дальнейшим поведением. Хвостов продолжал сплетничать, обвиняя по-прежнему во всем Белецкого и распространяя всякие вздорные слухи о Вырубовой. Он даже имел наглость показывать в кулуарах Государственной Думы письмо, которое он получил от Вырубовой, с вопросом, правда ли, что он хочет арестовать Распутина.

Анна Александровна была в панике. Она боялась какой-либо новой выходки со стороны Хвостова против нее и против Старца. Государыня была расстроена. В конечном счете все нарекания обрушились на нее. Штюрмер воображал, что он благодаря Гурлянду решит дело тихо и спокойно. Нельзя выставлять напоказ публике министра как организатора политического убийства. Но произошел новый скандал. Редактор «Биржевых ведомостей» Гаккебуш-Горелов в беседе с Белецким получил от него полную информацию об интересующем его деле со всеми именами и подробностями. Как настоящий журналист Горелов поместил в газете все интервью с сенатором Белецким.

Сенсация была полной, так как публике преподносился весь скандал с организацией предполагавшегося убийства как занятный бульварный роман. А через день или два появилось в газете и разъяснительное письмо самого Белецкого, которое косвенно подтверждало все сообщенное Гаккебуш-Гореловым. Все дело Хвостова и компании было предано огласке. Толпа ликовала. Но выходка Белецкого, вынесшего на страницы газеты информацию о деле, по которому еще производилось расследование, встретила самое горячее осуждение в правительственных и политических кругах. С выгодной позиции обвинителя он попал в обвиняемые. Он зарапортовался. Ему пришлось подать прошение об увольнении его с поста генерал-губернатора. С большим трудом удалось добиться того, чтобы его не лишили звания сенатора. В конце концов, дело осталось в руках у Штюрмера, а Хвостову и Белецкому было предложено уехать на время из Петрограда». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 298–299.)

Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров чуть позже, т.е. 5 марта записал в своем дневнике: «Ушел с поста Хвостов. Эти министры мелькают, как тени. Впрочем – все нынче вздор, кроме войны. А о ней-то и нельзя делать никаких предположений.

По-видимому, штурмы Вердена окончательно не удались. Последние вести гласят, что Дуамон опять в руках французов. Если так, то немцы уложили 200 000 человек впустую. Это, конечно, позволяет думать, что они ослабели, но отсюда еще далеко до поражения. Наши кавказцы движутся все вперед, приближаются к Малой Азии, но какой в этом смысл и какая цель – неизвестно. Двигаться до самого Босфора – нужно иметь громадную армию, какой у Николая Николаевича, конечно, не будет. А если так, то и значения это движение вперед не имеет. Да и, во всяком случае, война решится на нашем Западном фронте, а не в Малой Азии. В общей сложности – темна вода в облацах». (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 212.)

Временами случались и непредвиденные происшествия. По свидетельству дневниковой записи штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке от 2 марта 1916 г.: «Сегодня поезд, в котором ехал царь по Николаевской дороге, был остановлен на 40-й версте главной линии исполняющим обязанности путевого сторожа ремонтным рабочим Павлом Орловым, обнаружившим перед самым проходом поезда лопнувший рельс. Орлов не только оградил во всей полноте сигналами остановки место происшествия согласно инструкции, но и предупредил соседнего по пути следования путевого сторожа. Царь пожаловал Орлову серебряные часы и сто рублей… Везет-таки им на спасения». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 346.)

Дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков об этом случае писал: «Второго марта при следовании императорского поезда по Николаевской железной дороге, после прохода шедшего впереди свитского, лопнул на 140-й версте наружный рельс пути, по которому шел императорский поезд.

Поезд был вовремя остановлен исключительно благодаря примерному отношению к своим обязанностям путевого сторожа – Павла Орлова. Выйдя на путь, я лично убедился в том, как велика была опасность, угрожавшая императорскому поезду, если бы он не был вовремя остановлен. Сторож был награжден, рельс укреплен, и поезд тихим ходом проведен через опасное место». (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. М., 1995. С. 128.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Через час после приезда Государь уже работал с генералом Алексеевым. Вскоре на фронт поступили депеши о предстоящем наступлении. Приводился в исполнение план, разработанный на предыдущем военном совете с целью помочь французам. События у Вердена интересовали Государя и всю Ставку. Его Величество горел желанием помочь союзникам наступлением. Государь относился к Франции особенно тепло. Почти все русские любили Францию. Этому способствовал тонкий дипломат французский посол Морис Палеолог. Прошедший хорошую школу, Морис Палеолог (его настоящая фамилия совершенно другая) быстро разобрался в русском обществе, в партиях, завел где надо было агентуру, отлично использовал некоторых дам русского высшего общества в качестве осведомительниц и в результате ловко выбрал правильную линию поведения. Его любили, любил и Государь. Как это ни парадоксально, но представитель республики пришелся у нас больше ко двору, чем представитель королевской Англии. Рес-публиканский посол сумел быть более лояльным по отношению к Их Величествам, чем королевский посол. В то время как Бьюкенена вспоминают теперь с ненавистью, к Палеологу относятся с симпатией, хотя и он частенько удивлял Россию». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 296–297.)

Императрица Александра Федоровна продолжала каждый день писать супругу. В ее письме от 4 марта имеются такие строки: «Эта война перевернула все вверх дном и взбудоражила всех.

Я узнала из газет, что ты приказал отдать Сухом. под суд; это правильно – вели снять с него аксельбанты. Говорят, что обнаружатся скверные вещи, что он брал взятки, это, вероятно, ее (супруга министра Екатерина Викторовна Сухомлинова. – В.Х.) вина – это очень грустно! Дорогой мой, как не везет! Нет настоящих “джентльменов”, – вот в чем беда, ни у кого нет приличного воспитания, внутреннего развития и принципов, – на которых можно было бы положиться. <…> Мы стольких знаем, а когда приходится выбирать министра, нет ни одного человека, годного на такой пост». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 414–416.)

Императрица Александра Федоровна часто общалась с А.А. Вырубовой, иногда по несколько раз встречались за один день. Они обсуждали многие вопросы, в том числе и значительные, и бытовые, а то просто беседовали о семейных делах и тревогах. Одной из проблем становилась дороговизна продуктов, возросшая спекуляция, недовольство на этой почве простого народа. На эту злободневную проблему неоднократно царской чете указывал и Григорий Распутин.

Эта проблема становилась все более актуальной, о чем можно судить по многим свидетельствам, включая дневниковые записи этого времени революционно настроенного штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке: «Аппетитам торговцев и промышленников нет границ. Происходит взаимный грабеж, совершенно понятный каждому лавочнику, одновременно и страдающему от него как покупатель, и наживающемуся как продавец. “Когда же и поработать, как не теперь” – вот девиз всего этого класса, который он исповедует в откровенной беседе. В стране так много денег, что покупатель платит за все, что спросят, лишь бы спрашивали энергично и дружно; и негодует, а платит.

И торгово-промышленный класс понял это; без органов и организаций он крепко объединился и разоряет страну, как дикарь. Все это возможно только в такой стране, где нет ни разумной и знающей жизнь власти, ни любви к родине, ни понимания своих элементарных гражданских обязанностей. Россия жнет то, что так систематически и старательно сеялось ее преступным правительством.

Государственная Дума не внесла в это дело корректив: она принципиально высказалась против крутых административных мер по адресу эксплуататоров и не указала ни на какие другие меры. Все стонут от дороговизны, поколения растут на вегетарианском столе, развиваются малокровие и худосочие, а в связи с общей нервностью все это обещает очень плачевные физиологические результаты. Трудовая семья часами выстаивает в верстовых очередях у лавок с сахаром, мясом и мукой. Все это создает небывалые ставки заработной платы, еще поднимает стоимость продуктов и товаров и т.д., как в заколдованном колесе. Россия попала в безвыходное положение, в котором теперь уже нет возможности предвидеть конец. Мы летим на всех парах к какому-то страшному краю, к тому ужасному концу, который никому не ясен, но неизбежен. В правительстве нет людей, могущих хотя бы понять этот ужас, а среди общества и народа нет сил, которые могли бы остановить надвигающегося исполина – голод… Ясно, что развязка будет страшна своей стихийностью, бессистемностью, безрезультатностью и еще большим хаосом. Кровь стынет в жилах при мысли о том, до чего довел и еще доведет Россию проклятый род Романовых с присными ему безумцами, палачами и грабителями.

Надо не проглядеть и другой процесс, происходящий параллельно: развитие общей ненависти друг к другу. Она растет ежедневно, люди черствеют в борьбе за существование, радуются всякой неудаче ближнего, ждут его гибели, думая найти в ней утешение и удовлетворение. Когда при наличии всего этого подумаешь о революции – а она вот-вот подходит, – становится страшно; это святое слово мы так опоганим, что Романовы будут торжествовать свою победу и потом долго не выпустят из своих цепких рук. О каком свободном народе может быть речь среди дикарей и зуавов, воров и грабителей, шкурников и трусов, буржуазных врагов свободы и политических слепышей, врагов всего, что только хотя бы припахивает социализмом, и отъявленных рабов, закрепощающего капитала? Пока все это переработается, пока новый строй перевоспитает всю страну, пока воровство будет общей болезнью, пока разнузданные страсти стяжания будут сегодня диктовать войну, а завтра – хаос преобразования, до тех пор нелегко будет честным сынам горячо любимой родины. Тяжело обо всем этом думать». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 354–355.)

Приближенный в свое время к трону, титулярный советник А.А. Клопов 4 марта написал очередное письмо императору, на этот раз по проблеме и вопросам упорядочения церковных дел: «Сейчас прочел радостнейшее известие, касающееся некоторого упорядочения нашей церкви, которого так давно и так настоятельно ожидали все русские люди, понимающие всю важность церкви в жизни народа. Ведь церковь наша находилась чуть ли не века в полоне у тех чиновников, во главе которых стояли иногда такие люди, как Саблер и т.п.

Вы, Государь, сделали первый шаг к освобождению ее. Вы установили с 1-го марта с.г. правило делать Всеподданнейшие доклады по делам церкви не единолично обер-прокурором, а совместно со старшим митрополитом.

Вообще, Ваше Величество, не единоличный доклад Государю во всех делах государственного правления есть уже сам по себе шаг вперед, ведь при таком способе доклада Вы будете иметь возможность выслушать мнение по данному вопросу не одного лица, а двух.

Бог да поможет Вам, Дорогой Государь, проводить Вашу добрую волю на благо нашей церкви и дорогой всем нам родины. Может быть, Россия скоро дождется полного упорядочения отношений церкви к ее прихожанам в образе преобразованного прихода». (РГИА. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 5; Тайный советник императора. СПб., 2002. С. 477.)

Императрица Александра Федоровна в письме к супругу от 5 марта писала: «Сегодня мне принесли целую коллекцию английских книг, но боюсь, что между ними ничего интересного не окажется. Уже давно нет крупных писателей ни в одной стране, нет также знаменитых художников или музыкантов – странное явление. Мы слишком торопимся жить, впечатления чередуются чрезвычайно быстро, машины и деньги управляют миром и уничтожают всякое искусство, а у тех, которые считают себя одаренными, – испорченное направление умов.

Интересно, что будет по окончании этой великой войны! Наступит ли во всем пробуждение и возрождение – будут ли снова существовать идеалы, станут ли люди чистыми и поэтичными или же останутся теми же сухими материалистами? Так многое хочется узнать. – Но все ужасные бедствия, которые перенес мир, должны омыть сердца и пробудить застывшие умы и спящие души. О, только бы направить все на верный и плодотворный путь!

Наш Друг был вчера у А. – Он одобряет, что военное министерство взяло Путиловский завод в свое ведение, и думает, что волнений больше не будет, – подстрекали рабочих бастовать посторонние элементы. – Он думает, что ты побываешь здесь еще раз до начала нашего наступления, потому что еще лежит глубокий снег. <…> Гурко от имени 5-й армии телеграфировал мне из Двинска, благодаря за мои поезда-склады, которые там стоят и очень помогают полкам. Мне отрадно узнать, что эти небольшие учреждения Мекка так хорошо работают». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 416–417.)

Государь чередует свои короткие ответные письма супруге с более пространными, постоянно разделяя ее заботы: «Почему ты опять беспокоишься за А., теперь, когда все в руках Шт.? В понедельник, надеюсь, его назначение будет опубликовано. Хв. написал мне длинное послание, говорит о своей преданности и т.д., не понимает причины и просит принять его. Я переслал это Шт. с надписью, что я никогда не сомневался в его преданности, но приму его позднее, если он своим хорошим поведением и тактом заслужит, чтоб его приняли. Проклятая вся эта история! <…> Сегодня вернулся Сергей. Бедный старый По лежит с ревматизмом в колене, так что Федоров временами навещает его. Насколько мне известно, он совершенно спокоен относительно битвы при Вердене! Французы потеряли 42 000 человек, но немецкие потери должны быть, по крайней мере, вчетверо больше! <…>

Целую и обнимаю крепко тебя и детей.

Навеки твой старый

Ники». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 417–418.)

Мировая война становилась все более кровопролитной. По дневниковой записи штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке можно судить о событиях под Верденом:

«Жилинский сообщил, что за три дня, 8–10 февраля, французы истратили 500 000 снарядов, немцы не меньше». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 269.)

В воспоминаниях германского генерала Эриха фон Людендорфа (1865–1937) отмечалась важность сражения у Вердена: «Оба верховных командования должны были теперь составить план кампании на 1916 г. Оба стремились добиться успеха наступательными действиями. Германское верховное командование намечало атаку у Вердена, а австро-венгерское – наступление из Тироля в Италию.

Из этого для Восточного фронта вытекали две задачи: во-первых, выделение части войск на другие фронты; во-вторых, отражение русских атак, которые нужно было ожидать.

Выбор Вердена мишенью для атаки являлся стратегически правильным решением. Эта крепость всегда была для нас очень чувствительным пунктом, откуда неприятель мог проводить активные действия, чрезвычайно угрожавшие нашей связи с тылом, – осенью 1918 г. это подтвердила в полной мере. Если бы нам удалось захватить хотя бы укрепления правого берега Мааса, это уже был бы большой успех. Тем самым значительно улучшилось бы общее стратегическое положение на Западном фронте, как и тактические условия пребывания наших войск в излучине реки Сен-Мийель. Атака началась 21 февраля (по новому стилю. – В.Х.) и в первые же дни дала крупные результаты благодаря блестящим качеством наших войск. Но атака была проведена на слишком узком фронте и вскоре застопорилась. В начале марта весь мир находился еще под впечатлением германской победы под Верденом. <…>

Для организации удара на Верден германский Восточный фронт должен был отослать тяжелую артиллерию на запад. Кроме того, высшее командование призвало наши дивизии из Сербии. <…> Сознание этого, вероятно, и привело к столь сильному ослаблению Восточного фронта, которое, при значительном превосходстве русских, несомненно, представляло опасность <…>

Такое решение находилось на западе, во Франции. Но здесь мы могли выступить с достаточными силами лишь после того, как русские были бы побеждены. Мои мысли обращались к Румынии, которая была стрелкой весов. Надо было выяснить ее намерения. Если бы она присоединилась к нам хотя бы под угрозой, то русские были бы решительно обойдены с фланга и мы могли достичь большой цели. Если же в результате давления Румыния присоединились бы к Антанте, то мы, по крайней мере, знали бы, что нам делать. Мы должны были бы, не теряя времени, пустить в ход еще имевшиеся тогда в наличии войска. <…>

Уже 16 марта (3 марта по старому стилю. – В.Х.) русские открыли ураганный огонь, но не у Сморгони, как мы ожидали, а в теснине между озерами Вишнев и Нарочь, также по обе стороны узкоколейной железной дороги Свенцяны – Поставы и южнее Двинска. Артиллерийский бой велся с невиданной на Восточном фронте силой и 17 марта продолжался. 18-го начались пехотные атаки и продолжались с перерывами до конца марта. <…>

С 18 по 21 марта положение 10-й армии было критическим. Русские обладали огромным численным превосходством. 21 марта русские одержали в озерной теснине успех, который для нас был очень болезненным». (Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М.; Минск, 2005. С. 205–206, 208.)

Русские войска вынуждены были опять, не считаясь с погодными условиями на фронте, выручать своих союзников. В дневнике императора Николая II читаем:

«7-го марта. Понедельник

Два дня тому назад началось наше наступление на правом фланге Западного фронта, оно развивается медленно, с большими потерями. Господи, помоги и благослови наши доблестные войска! Все утро сидел в штабе. Погулял по Бобруйскому шоссе.

После чая занимался. Вечером поиграл в домино»[158].

Еще 18 февраля 1916 г. представитель французского командования в Царской Ставке генерал Поль По (1848–1932) передал начальнику штаба генералу М.В. Алексееву письмо главнокомандующего французской армии маршала Ж.Жоффра (1852–1931) с просьбой об оказании военной помощи. Положение союзников под Верденом было критическим, но Жоффр не терял уверенности в своих силах. Главной его просьбой было не допустить перебросок германских войск с Восточного фронта во Францию.

Следуя договоренностям, 3 марта Царская Ставка отдала приказ о наступлении севернее Полесья во имя помощи союзникам по Антанте. Русские фронты должны были наступать по сходящимся направлениям: Северный фронт наносил удар 5-й армией из района Якобштадта на Поневеж; Западный фронт наступал на Вилькомир. В качестве ударной группы на Западном фронте предназначалась 2-я армия генерала В.В. Смирнова (1849–1918). Генерал М.В. Алексеев полагал возможным одним ударом в направлении на Ковно отрезать германское северное крыло войск и отбросить немцев за Неман.

Недостаточно подготовленное наступление русских, предпринятое по настоянию союзников, началось 5 марта. После сильной артиллерийской подготовки войска устремились в прорыв. Успех обозначился только на левом фланге наступления, южнее озера Нарочь, где корпуса группы генерала П.С. Балуева вклинились в оборону противника на глубину в два километра и создали большую угрозу немецким армиям. Тем не менее немцам удалось перебросить из Франции две пехотные дивизии, которые контрударом выбили части 5-й армии на ранее занимаемые позиции. На Северном фронте, после произведенной всеми армиями усиленной артиллерийской подготовки, наступление также захлебнулось.

Только через десять дней, 15 марта, данная операция была прекращена из-за погодных условий весенней распутицы. По некоторым подсчетам русские потеряли до 90 тысяч человек, в том числе 20 тысяч – убитыми. 10-я германская армия потеряла в девять раз меньше. Всего же потери армий Западного фронта составили до 90 тысяч человек; армий Северного фронта – около 60 тысяч. Эти 150 000 человек в одной операции – жертва русских для облегчения положения своих союзников под Верденом. Относительный результат все-таки был достигнут. Немцы приостановили свои атаки на Верден на две недели, что позволило французам подтянуть сюда подкрепления и тяжелую артиллерию. Правда, после войны союзники по Антанте старались не вспоминать об этой русской жертвенной помощи.

Стоит обратиться к этим событиям, нашедшим отражение в книге дочери генерала М.В. Алексеева госпожи В.М. Алексеевой-Борель: «К началу весны 1916 года немцы возобновили и усилили свои атаки на Верден, и в данном случае Франция вновь обращается за помощью России. Маршал Жоффр обращается к генералу Алексееву с письмом, датированным 3 марта 1916 г., в котором просит “произвести на противника сильное давление с целью не дать ему возможности увести с русского фронта какие-либо силы”.

Россия не могла допустить разгрома Франции, так как одна не справилась бы с сильной, прекрасно вооруженной немецкой армией. Ситуация, как тогда говорили, заставляла в своих же интересах поддерживать союзников. Но время для данной поддержки было неблагоприятное – первое: март месяц, начало таяния снегов в России, весенняя распутица; второе: армия после лета 1915 года – тяжелых боев и отступления – хотя уже пополненная и отдохнувшая, но пополненная плохо обученными солдатами из запасных батальонов, так как в таковых не хватало винтовок, забранных на фронт. Люди обучались фактически в полках, тут же на фронте. Не хватало и офицеров. Однако по повелению Государя Императора отцом было предпринято наступление в районе Двинска и озера Нарочь с намерением прорыва немецких позиций в направлении на Ровно… Наступление началось 18-го марта и сперва успешно развивалось, так что по свидетельству Люндорфа, “с 18-го по 21 марта положение германской 10-й армии было критическим. Русские обладали огромным численным превосходством. Но к концу марта русские атаки истощились. Как тогда говорили, “они утонули в болоте и крови”.

Потери были большие, для нас это наступление не дало реальных результатов, но приостановили немецкие атаки на Верден.

Об этих днях отец 21-го марта пишет матери: “Снова пришлось пережить тяжелое время и новый период несбывшихся ожиданий. Много было сделано в смысле подготовки: собраны большие силы, достаточные материальные средства при той бедности, из которой мы все еще не можем выбраться. И все это разбилось не о стойкость и искусство врага, а об наше невежество, неумение и большое легкомыслие, проявленное и большими, и малыми. Войска дали порыв, храбрость, начальники заплатили за это неспособностью использовать качество войск. В результате мне не сделали того, что должны были выполнить, на что имели право рассчитывать. Потери, конечно, неизбежны, но хорошо, когда потери эти окупаются. Потери напрасные подрывают веру. Подрывают они веру и у меня в возможность при таком невежестве вести успешно дело, ведь с этим бороться трудно. Не хотят учиться ни своим, ни чужим опытом, невзирая на его обилие и поучительность. Тяжело, обидно и как-то безнадежно.

…Все это вместе взятое создает в моей духовной жизни, в моих мыслях нерадостное настроение. Бумагою заваливают, но какое-то сознание, что наша русская жизнь топит дело в действительности”». (Алексеева-Борель В.М. Сорок лет в рядах русской императорской армии: Генерал М.В. Алексеев. СПб., 2000. С. 420–421.)

Начальник Морского управления штаба Царской Ставки в Могилеве капитан 1-го ранга А.Д. Бубнов писал в воспоминаниях: «В феврале 1916 г. немцы предприняли решительную наступательную операцию в районе Вердена. Так положение на французском фронте стало тотчас же критическим и продолжало ухудшаться с каждым днем, мы вынуждены были для отвлечения немецких сил предпринять крупную наступательную операцию на Северо-Западном фронте в районе озера Нарочь в марте, в самую весеннюю распутицу. Северо-Западный фронт был выбран потому, что находился ближе всего к источникам пополнения боевыми запасами, каковые к моменту начала этой операции далеко еще не были восстановлены после нашего отступления в 1915 г.

Операция значительно облегчила положение у Вердена, где немцам, несмотря на их невероятную настойчивость, прорыв не удался и где они понесли громадные потери. Но и нам операция у озера Нарочь, по выражению Людендорфа, “захлебнулась в грязи и крови”, стоила также немало жертв». (Бубнов А.Д. В Царской Ставке. М., 2002. С. 99.)

Одновременно с военными действиями происходили события по дальнейшему формированию состава кабинета министров царского правительства. Протопресвитер военного и морского духовенства Г.И. Шавельский по этому поводу позднее отмечал в воспоминаниях: «Избранный вел. князем Николаем Николаевичем и приветствовавшийся им венный министр А.А. Поливанов 15-го марта был заменен ген. Дмитрием Савельевичем Шуваевым, пред тем состоявшим в должности главного интенданта.

Скромный, честный, аккуратный и бережливый, старик Шуваев был прекрасным военным экономом и совершенно не годился для поста военного министра. Он был слишком прост и сер для этого. По своему внешнему виду, манере говорить и вообще по всему своему складу он, по тогдашней шутке, более годился в каптенармусы, чем в военные министры.

Поливанова убрали, как “левого”; Шуваева назначили, как “правого”. За последним, кроме того, значились два плюса: безукоризненная служба, в должности главного интенданта и благоволение к нему, несмотря на его правизну, Государственной Думы. Государь тоже очень благосклонно относился к Шуваеву». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 53)

Продолжалось следствие и по попавшему в опалу военному министру В.А. Сухомлинову. Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович по этому поводу делился воспоминаниями: «12 марта состоялось Высочайшее утверждение заключения 1-го департамента Государственного совета о назначении судебного следствия над генералом Сухомлиновым. В таком исходе дела большую роль сыграл Поливанов. В угоду общественности он старался уничтожить своего старого врага». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 304.)

Французский посол в России Морис Палеолог записал в дневнике:

«Суббота, 18 марта (по новому стилю. – В.Х.).

Верховная комиссия, назначенная императором для расследования дела генерала Сухомлинова по упущениям в военном ведомстве, закончила свою работу и признала дело бывшего министра подлежащим передаче на рассмотрение военного суда.

Император утвердил это решение. Отныне генерал Сухомлинов исключен из числа членов Государственного Совета». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 80.)

Генерал П.Г. Курлов (1860–1923), исполнявший в то время обязанности по гражданскому управлению Прибалтийскими губерниями, относительно ареста бывшего военного министра В.А. Сухомлинова критически отмечал в воспоминаниях: «Как бы сердечно я ни разделял страданий В.А. Сухомлинова, на первом плане у меня стоит неизгладимый вред, который принесло это дело не только престижу власти, но и авторитету самого Государя Императора. Это средство политической борьбы было, пожалуй, более опасно для Российской Императорской династии, чем легенда о Распутине.

Этот мой взгляд совпадает с мнением лорда Грея. При посещении Лондона делегацией Государственной Думы в 1916 году он в разговоре с главой делегации, бывшим в то время товарищем председателя Государственной Думы А.Д. Протопоповым, о деле генерал-адъютанта Сухомлинова сказал: “Ну и храброе у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра”». (Курлов П.Г. Гибель Императорской России. М., 1992. С. 200.)

Вероятно, принятое решение для императора Николая II было непростым. Об этом можно судить по переписке царской четы. В частности, в бумагах Государя сохранялись многие документы бывшего военного министра В.А. Сухомлинова. Так, например, имеется телеграмма № 014899 из Петрограда от 24 февраля 1915 г. (подана в 8 ч. 20 м. по полудню и получена в Териоки в тот же день в 9 ч.), в которой сообщалось:

«Его Императорскому Величеству Государю Императору.

Всеподданейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что генерал-майор Шидловский из Яблонны телеграфирует следующее: “Сегодня Муромец с высоты три тысячи десяти метров бросил семнадцать пудовых бомб в Виленберг”.

Генерал-адъютант Сухомлинов». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 597. Л. 1.)

При отставке военного министра В.А. Сухомлинова в 1915 г. император Николай II направил ему письмо:

«Ставка, 11 июня 1915 года.

Владимир Александрович.

После долгого раздумывания я пришел к заключению, что интересы России и армии требуют в настоящую минуту вашего ухода. Имев сейчас разговор с вел. кн. Николаем Николаевичем, я окончательно убедился в этом.

Пишу вам сам, чтобы вы от меня первого узнали. Тяжело мне высказывать это решение, когда еще вчера видел вас.

Сколько лет проработали мы вместе, и никогда недоразумений у нас не было.

Благодарю вас сердечно за всю вашу работу и за те силы, которые вы положили на пользу и устройство родной армии.

Беспристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников.

Сдайте пока вашу должность Вернандеру.

Господь с вами.

Уважающий вас Николай». (Сухомлинов В.А. Воспоминания. Минск, 2005. С. 335–336.)

По воспоминаниям самого бывшего военного министра В.А. Сухомлинова: «В это время мои враги не дремали. До тех пор, пока великий князь Николай Николаевич был Верховным главнокомандующим, т.е. до августа 1915 года, – он собирал против меня материал таким путем, чтобы я об этом даже и не подозревал. Лишь в феврале 1916 года начали доходить до меня слухи, которые исходили от какой-то комиссии, учрежденной Поливановым.

30 июля (12 августа). “Чем больше узнаю я людей, тем больше люблю собак”, – сказал умный человек. Я всецело присоединяюсь к нему. В Петрограде это особенно верно – убеждаюсь в этом ежедневно на лицах, служивших со мною, а теперь не знающих, как угодить и отличиться в моей травле. Как мало порядочных людей! <…>

Поливанов в действительности занялся распоряжениями по делу бывшего военного министра. Таким образом, три органически связанные группы работали на этом поприще моего личного уничтожения и достижения своих целей, хотя и совершенно разнородных; великий князь – чтобы спасти свою славу полководца и, если бы удалось провести свой честолюбивый план, стать самому царем, Гучков – чтобы подготавливать пути в Государственную Думу для демократии, а Поливанов – личная жажда мести. Все три группы были единодушны в одном, а именно что необходимо общественное мнение и всеобщее озлобление направить к одному пункту. Этим пунктом являлся я.

Ставка подготавливала против меня материал, как изложено выше.

Поливанов создавал инструмент, тот аппарат, который вел бы к моему уничтожению, “верховную комиссию” для “расследования причин недостатка боевого снабжения”. Председателем избран был генерал Петров, который при своих восьмидесяти годах давно уже потерял не только всякую связь с военным делом, но и всякое понятие о нем. Для какого-либо самостоятельного ведения дела при своем преклонном возрасте он был совершенно неспособен.

Членом комиссии был и товарищ председателя Государственного совета, действительный тайный советник Голубев, точно такой же престарелый человек, который в своей жизни никогда не держал в руках никакого оружия. Точно в насмешку ему поручено было расследование причин недостаточного снабжения пехоты штыками и о норме запасных штыков к наличному количеству винтовок.

Затем по рекомендации генерала Поливанова в эту комиссию был назначен товарищ председателя Государственной Думы Варун-Секрет, который клеветническими статьями в «Новом Времени» возбуждал против меня общественное мнение…

Вся эта бессовестная интрига против меня в комиссии не была раскрыта, потому что нападающая на меня сторона имела возможность орудовать совершенно беспрепятственно, тогда как я лично, вследствие лишения свободы, не мог ничего предпринять для своей защиты». (Сухомлинов В.А. Воспоминания. Минск, 2005. С. 340, 349–350.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича деятели оппозиции пытались изменить политическую ситуацию в России:

«С 26 по 29 февраля в Петрограде состоялся Всероссийский съезд представителей военно-промышленных комитетов. На нем Гвоздев огласил декларацию революционного характера, где говорилось о мире без аннексий и контрибуций, о том, что спасение возможно при коренном изменении политических условий и вручении власти правительству, выбранному народом и ответственном перед народом. Ему горячо аплодировали. <…>

Все это с горечью докладывали мне в охранном отделении, показывали документы. Начальник отделения генерал Глобачев был хорошо осведомлен о том, что делается для подготовки революции. Но он был бессилен, так как на верхах министерства все слишком были заняты личными интригами и в сущности не понимали того процесса, который происходил в недрах общества, в его разных классах.

По военно-промышленным комитетам докладывали Поливанов и Алексеев. Государь считал, что за тактику комитетов отвечает военный министр, т.е. Поливанов, почему и ругал за революционные выпады съезда именно Поливанова. Достаточно популярный в думских кругах, Поливанов не пользовался любовью Государя и был очень не любим большинством министров, коллег по кабинету. Мелочный, желчный, мстительный, неприятной наружности, он мало с кем ладил. Надеясь на общественную поддержку, он позволял себе резкие выходки против Совета министров и самого Штюрмера. Государь знал это. Не пользовался он симпатиями и среди лиц, окружавших Государя. От военных, которые разговаривали с Государем откровенно, Его Величество знал много нехорошего о Поливанове». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 301, 302–303.)

Стоит отметить отъезд в этот период на родину Г.Е. Распутина, который из Петрограда направил 12 марта 1916 г. императору в Могилев телеграмму (переписанную императрицей в свою записную книжку): «Благословение Божие на нас, и [поздравляю с] успехом, с нами успех Божий, с нами, и горы повинуются, и у врагов наших безумие в сердцах, [в] очах туман; без сомнения, [это] радость, победа. Обижаюсь [о] маленьком неудовольствии, небольшом недоразумении. Что-то строят на мне, создают, не надо». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 26.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «13 марта (правильно, 12 марта. – В.Х.) по совету высоких друзей на родину уехал и Распутин. Уезжал он неохотно, боясь, что по дороге его убьют. Перед отъездом прислал во дворец фрукты и цветы.

Так закончился этот грандиозный скандал, который настроил общество против правительства, против режима, против Их Величеств. Он вынес на публику всю закулисную кухню распутинщины. В ярких красках был представлен разврат моральный, в котором были замешаны высшие представители правительства. Вина Алексея Хвостова усугублялась тем, что он первый пустил сплетню о том, что Распутин немецкий шпион, что у него, министра, имеются на то доказательства. Сплетня была подхвачена во всех кругах общества и повторялась затем многими до революции и во время революции.

Именно он, Алексей Хвостов, – автор этой ужасной клеветы. Посредством Распутина эта гнусная клевета падала на голову императрицы и позорила самого Государя. Сплетня повторялась из года в год и вошла даже в книгу Соколова об убийстве Царской семьи как показание некоторых из опрошенных им лиц, которые ссылались на министра Хвостова как на первоисточник.

(Чтобы полностью разобраться в этой истории со шпионажем Распутина, я рекомендую познакомиться с моей книгой «Распутин». Там обо всем сказано подробно.) Здесь же ограничусь следующим доказательством.

После февральского переворота 1917 года при Временном правительстве была образована Чрезвычайная следственная комиссия для расследования действий высших чинов царского правительства. Следователи чрезвычайной комиссии с особым вниманием изучали вопрос о государственной измене лиц, окружавших Их Величеств, и главным образом Распутина. Вот что пишет по этому поводу бывший судебный деятель Гирчич, состоявший в следственной комиссии: “До конца сентября 1917 года я заведовал 27-й следственной частью комиссии, где была сосредоточена вся информация об измене со стороны высших представителей империи и даже членов Императорского Дома. Все сведения были полностью проверены, беспристрастны, ведь в подобных делах не проверенное до конца подозрение как недорубленное дерево, по выражению Суворова, быстро отрастает. Честь России и честь подозреваемых требовали правды в расследовании того дела. Среди близких к царю людей было мало верноподданных в истинном значении этого слова, но не было изменников. Распутин, этот умный, с огромной волей мужик, сбитый с толку петроградским высшим светом, не был шпионом и изменником”.

Таковым было самое авторитетное, самое категорическое опровержение сплетни, пущенной Алексеем Хвостовым. Она повторялась затем охотно всеми, кто хотел так или иначе через Распутина навредить Их Величествам.

Никто не нанес царскому режиму и престижу царской власти удара более предательского и рокового по своим последствиям, как нанесли министр внутренних дел, лидер монархической партии Государственной Думы Алексей Николаевич Хвостов, потомственный дворянин Орловской губернии, и его помощник Степан Петрович Белецкий.

Пока высшие чины министерства внутренних дел занимались интригами, в военно-промышленном комитете в Петрограде готовилась революция. Ее готовила рабочая фракция комитета под председательством социал-демократа меньшевика Гвоздева, которому покровительствовали Гучков и Коновалов. Они наивно полагали, что при перевороте, о котором они мечтали, рабочие будут орудием в их руках». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 299–300.)

Протопресвитер военного и морского духовенства Г.И. Шавельский позднее отмечал в воспоминаниях: «В Ставку я вернулся 12 марта.

Вечером в этот же день, после Высочайшего обеда, я долго беседовал с ген. Воейковым в его комнате. Зная его близость к Государю, а с другой стороны – слишком беззаботно-спокойное отношение к распутинскому вопросу, я, чтобы произвести на него более сильное впечатление, немного сгустил краски при передаче своих впечатлений от поездки по армии.

– Фронт страшно волнуется слухами о Распутине, – говорил я, – и особенно об его влиянии на государственные дела. Всюду идут разговоры: “Царица возится с распутником, распутник – в дружбе с царем”. Этим уже обеспокоена и солдатская среда. А в ней престиж Государя ничем не может быть так легко и скоро поколеблен, как терпимостью Государя к безобразиям Распутина. И вас, – сказал я, – на фронте жестоко обвиняют. Прямо говорят, что вы должны были бы и могли бы противодействовать Распутину, но вы не желаете этого, вы заодно с Распутиным.

Последние мои слова задели за живое Воейкова, и он начал горячо возражать:

– Что я могу сделать? Ничего нельзя сделать! Если бы я с пятого этажа бросился вниз и разбил себе голову, кому от этого была бы польза?

Долго мы беседовали.

– Слушайте! – наконец сказал я, – я хочу говорить с Государем и чистосердечно сказать ему, как реагирует армия на близость Распутина к царской семье и на хозяйничанье его в государственных делах, чем грозит это царю и Государству…

– Что же, попробуйте! Может быть, и выйдет что-либо, – ответил мне Воейков». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 12.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича можно судить о переменах в высшем военном командовании в составе Юго-Западного фронта: «Злободневной темой для разговоров было смещение главнокомандующего этого фронта генерала Иванова. Его не любил Алексеев. Ставка была им недовольна.

17 марта Государь подписал рескрипт Иванову и назначил его состоять при своей особе. Стрик брюзжал, что он устал плакать от обиды. А позже болтал, что будто бы Алексеев объяснил смещение желанием императрицы и Распутина.

Это была очередная сплетня. Кто ее выдумал, трудно сказать. Главнокомандующим Юго-Западным фронтом был назначен генерал-адъютант Брусилов, которого Алексеев тоже не любил. Брусилов пользовался популярностью среди войск и показал себя выдающимся вождем. В противоположность Иванову Брусилов придерживался тактики наступления». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 306.)

Дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков с тревогой отзывался о деятельности оппозиционной организации «Земгора» и политической атмосфере в стране. В его воспоминаниях подчеркивалось: «Осенью в Москве состоялся съезд земских и городских деятелей для обсуждения вопросов, связанных с работою благотворительных организаций на фронте. Официально эти организации осуществляли заботу о больных и раненых воинах, главным образом в тылу армии. Возникли они явочным порядком, черпая вначале средства из ассигнований земских и городских учреждений и добровольных пожертвований. В скором времени благодаря неограниченному кредиту, испрошенному для них у Государя великим князем Николаем Николаевичем, они стали работать почти исключительно на средства казенных ассигнований.

Оба союза слились для дружной работы по переустройству общественной жизни. Земский и Городской союзы были поставлены в совершенно обособленное среди других общественных учреждений положение, что неоднократно останавливало на себе внимание правительства, усматривавшего, что деятельность их идет по пути, угрожающему государственному порядку.

Так как Городскому и Земскому союзам не удалось привлечь сколько-нибудь крупных общественных и частных средств, они все время, развивая и расширяя свои организации, вынуждали правительство увеличивать выдаваемые им суммы, необходимые для поддержания созданных полезных учреждений. Это вынужденное воспособление «Земгору» из сумм государственного казначейства выразилось к концу 1914 года в цифре 43 миллиона рублей и, возрастая ежегодно, достигло ассигнования на первое полугодие 1917 года одному только Всероссийскому Союзу городов цифры 65 786 895 рублей.

Большую часть работников в этих союзах составляли лица, уклонявшиеся от службы в действующей армии. Строевые офицеры называли тружеников, занимавшихся призрением больных и раненых, «земгусарами», а руководителей различными работами в тылу «гидроуланами». Сестры этих организаций, в отличие от настоящих сестер, состоявших при Красном Кресте, именовались «сестрами-утешительницами». Появлялся этот персонал на фронте обыкновенно в автомобилях, прозванных «сестровозами». Занимались работники Земского и Городского союза, между прочим, и антиправительственной пропагандой среди солдат и офицеров фронта, пользуясь для этого своими лазаретами, поездами, питательными пунктами, банями, прачечными и другими созданными ими учреждениями. Пропагандисты раздували каждый промах военного управления, приписывая его высшему начальству с генералом Сухомлиновым во главе. Немало потрудились они и над расшатыванием престола, подчеркивая немецкое происхождение императрицы и распространяя небылицы об ее отношении к Распутину.

Темы для пропаганды давались общественными деятелями, которых инспирировали ораторы Государственной Думы и литераторы – сотрудники целого ряда в то время разрешенных еврейских газет и журналов («Евреи и война», «Русский еврей», «Евреи и Россия» и т.д.). Восхваляя культурность и трезвость шестимиллионного еврейского населения, эти литераторы сильно нападали на неугодных им государственных деятелей, вроде министра внутренних дел Н.А. Маклакова, которого называли проводником идей крайней реакции; о заместителе же его князе Щербатове неблагоприятных отзывов не встречалось, вероятно, благодаря успешно им проведенному в Совете министров 4 августа 1915 года докладу о том, что “ввиду чрезвычайных обстоятельств военного времени, вызывающих оставление еврейским населением пограничной полосы, испрашивается разрешение евреям на жительство в городских поселениях вне черты их общей оседлости, за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министра Императорского двора и военного”. Немедленно введенное в жизнь это правило дало в скором времени евреям возможность беспрепятственно распространяться по всем углам матушки-России.

По стопам представителей народа в Государственной Думе шли и гласные городских дум, своими постановлениями вызывавшие со стороны Государя императора, в одной из резолюций, следующее напоминание:

“Благодарю за верноподданнические чувства и выражаю уверенность, что петроградское общественное управление, не отвлекаясь вопросами общегосударственной политики, приложит все силы к служению Мне и Родине живою работою на пользу населения столицы в настоящее тяжелое для нее время”». (Воейков В.Н. С царем и без царя. М., 1995. С. 123–125.)

По воспоминаниям Г.И.Шавельского (отца Георгия):

«16 марта, за Высочайшим завтраком, я сидел рядом с адмиралом Ниловым. Два или три человека отделяли меня от Государя, и последний поэтому не мог слышать разговора, который мы с адмиралом Ниловым вели вполголоса, почти шепотом. Мы говорили о Распутине. Завтрак уже кончался, когда я сказал Нилову:

– Я решил говорить с Государем.

– Говорите, непременно говорите! Помоги вам Бог! – горячо поддержал меня адмирал. В это время Государь встал из-за стола и, как всегда, направился в зал. Все пошли за ним. Только я стал на свое место, в углу около дверей, как вдруг Государь быстро подходит и обращается ко мне: “Вы, о. Георгий, хотите что-то сказать мне?” Вопрос был так неожидан для меня, что мои руки буквально опустились. Государь по моему лицу узнал, что я хочу беседовать с ним.

– Да, Ваше Величество, мне необходимо сделать вам доклад по одному чрезвычайно серьезному делу. Только не здесь, – ответил я.

– В моем кабинете? Тогда, может быть, сейчас, как только разойдутся, – сказал Государь.

Но мне хотелось хоть еще на сутки оттянуть тягостный разговор. Кроме того, следующий день – 17 марта – был днем весьма чтимого мною Алексея, Человека Божия, и я обратился к Государю:

– Разрешите, Ваше Величество, завтра.

– Хорошо! Завтра после завтрака, в моем кабинете, – ласково ответил Государь.

17 марта в Ставку приехали министры, и Государь после завтрака сказал мне:

– Сейчас у меня будут министры с докладами, а вы придите ко мне в 6 ч. вечера. Удобно это вам?

– Конечно! – ответил я.

В 5 ч. 55 м. вечера я вошел в зал дворца. Ровно в 6 ч. камердинер пригласил меня в кабинет Государя.

Государь встретил меня стоя и, поздоровавшись, пригласил сесть, указав на стул около письменного стола, а сам сел в стоявшее по другую сторону стола кресло. Мы сидели друг против друга, только стол разделял нас. Я начал свой “доклад” с того, что меня чрезвычайно удивило, когда накануне Государь угадал о моем желании говорить с ним.

– Да, я посмотрел на вас, и мне сразу показалось, что вы желаете что-то сказать мне, – заметил Государь.

Потом я вспомнил о своем первом разговоре в мае 1911 года, с императрицей, когда она так тепло приветствовала мое намерение всегда говорить Государю только правду, как бы горька она ни была. А затем начал о Распутине. Ничего не преувеличивая, но не утаивая ничего, я доложил о всех разговорах, слышанных мною на фронте, о настроении армии, ввиду таких слухов и разговоров, и, наконец, о тех последствиях, к которым создавшееся положение может привести. Я говорил о том, что в армии возмущаются развратом и попойками с евреями и всякими темными личностями близкого к Царской семье человека; что в армии определенно говорят о легко получаемых через Распутина огромных подрядах и поставках для армии; что с его именем связывают выдачу противнику некоторых военных тайн; что, таким образом, за Распутиным в армии установилась совершенно определенная репутация пьяницы, развратника, взяточника и изменника; что, наконец, вследствие близости такого человека к Царской семье поносится царское имя, падает в армии престиж Государя, – и то, и другое может быть чревато последствиями и т.д.

– Ваши военачальники, Ваше Величество, сказали бы вам больше, если бы вы спросили их. Спросите ген. Алексеева. Он человек безукоризненно честный и скажет вам только правду, – закончил я.

Государь слушал меня молча, спокойно и, казалось мне, бесстрастно. Когда я говорил о развратной жизни и пьянстве Распутина, Государь поддакнул: “Да, я это слышал”. Когда же я кончил, извинившись, что неприятною беседою доставил огорчение, он так же спокойно, как и слушал меня, обратился ко мне:

– А вы не боялись идти ко мне с таким разговором?

– Мне тяжело было докладывать вам неприятное, – ответил я, – но бояться… я не боялся идти к вам… Что вы можете сделать мне? Повесить? Вы же не повесите меня за правду. Уволите меня с должности? Я несу ее, как крест; к благам, какие она дает мне, я равнодушен; нужды не боюсь, ибо вырос в бедности и сейчас готов хоть канавы копать.

В ответ на мою реплику Государь поблагодарил меня за исполнение долга, не сказав ничего больше. На этом мы расстались. Беседа наша длилась около 30 минут.

Следующие два дня были сплошной пыткой для меня. Совесть говорила, что я не сделал ничего дурного, что, напротив, я, как умел, исполнил свой долг. Но сердце подсказывало, что я нарушил душевный покой Государя, причинил ему неприятность. Мне тяжело было встречаться с ним на завтраках и обедах. Не имея права уклоняться от них, я, по крайней мере, старался, чтобы наши взоры реже встречались. Мне казалось, что и Государь тоже чувствовал некоторую неловкость при встречах со мной». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 13–16.)

Известно, что 18 марта 1916 г. Г.Е. Распутин-Новый из села Покровского направил Государю в Царскую Ставку телеграмму, которую позднее императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку. Вот ее содержание: «Господь сказал: солнце померкнет, луна не даст света, а Православная Церковь никогда [не падет], а мы в ней – как Бог поможет. Это дело Его. Слово Божие: земля и небо пройдет, а слово Божие никогда, – [мы] победим». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 26.)

Государь с 19 по 26 марта 1916 г. на короткое время приезжал в Царское Село.

Об отъезде императора Николая II было известно в Царской Ставке. Штабс-капитан М.К. Лемке записал в этот день в дневнике: «Царь выезжает сегодня из Царского Села и 8 часов вечера 27-го прибывает на Юго-Западный фронт производить смотры.

При Ставке вот уже несколько месяцев организовано свое контрразведочное отделение; начальник его – подполковник Озеровский, тоже жандарм, переодетый в штабную форму. На организацию отпущено было 3000 рублей.

Ввиду слухов, что Николай Николаевич ездил недавно в Царское Село для совещания о перемене членов правительства, запишу, что до вчерашнего дня он еще не трогался с места, вероятно, не тронется и дальше». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 453.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «28 марта Государь прибыл в Каменец-Подольск. Его встречали почетный караул и Брусилов. Последний имел доклад у Государя. Ему оказывали особое внимание. Он держался уверенно и независимо. Война набивает цену генералам, особенно в их собственных глазах». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 306.)

Государь на Юго-Западном фронте записал в дневнике:

«29-го марта. Вторник

Всю ночь и весь день дул шторм и налетали шквалы с градом и дождем.

В 9 час. сел с гр. Фредерикс[ом] в мотор и отправился чрез знакомый мне Кам[енец]-Подольск по шоссе через Днестр и гор. Хотин верст за пять. Там на отличном поле состоялся смотр: 11-му арм[ейскому] и 3-му кавал[ерийскому] корпусам, свод[ному] батальону от 12-го арм. корпуса, 2-му Екатеринодарскому п. и Туркменскому кон. полку. Все войска представились в превосходном виде. В Хотине посетил два лазарета и завтракал в здании уездного дворян[ского] собрания.

Солнце все-таки вышло под конец.

Вернулся в поезд к 5 1/2 час. гораздо скорее, нежели ехал туда. Остался очень доволен проведенным временем. Занимался. В 8 ч. обедало высшее строевое начальство: Брусилов, гр. Келлер, гр. Баранцов и ген. Крылов и др. Вечером поиграл в кости»[159].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «На другой день состоялся смотр частей 9-й армии, которые находились под Хотином. Погода была скверная. Шел дождь и град, дул сильный ветер. До места смотра добрались на автомобилях, ехали верст сорок. Высоко реяли наши аэропланы. Их было очень много ввиду того, что противник стал совершать налеты: вчера был сброшен снаряд в районе вокзала в Каменец-Подольске. Неприятельский аэроплан обстреляли, но безуспешно. Вечером узнали, что Брусилов, боясь обстрела императорского поезда, советовал Государю не задерживаться в Каменец-Подольске, но Его Величество пожелал выполнить всю намеченную программу». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 306–307.)

На следующий день император Николай II записал в дневнике:

«30-го марта. Среда

Погода стала теплее, ветер стих, и солнце вышло из-за туч.

В 9.40 отправился по той же дороге на Хотин, где на полпути был смотр новой 3-й Заамурской пех[отной] дивизии.

Она представилась замечательно.

Когда я объезжал полки и прощался с ними, вдали раздались выстрелы наших орудий по австрийскому аэроплану, кот. бросал бомбы на мосты на Днестре и попал в конце концов в понтонный м. Посетил два лазарета в городе и больного Лечицкого – у него проходит воспаление в легком. Завтракал с начальством и в 2 1/2 [ч.] покинул Каменец-Под[ольский]. Город и окрестности мне очень нравятся – еще с прошлого года! В Проскуров прибыл в 7 ч. Днем ехал с открытыми окнами. Читал с интересом книгу “Through the Postern Gate”.

Вечером поиграл в домино»[160].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«30 марта был теплый день. Императорские автомобили долго неслись к месту, где была построена Заамурская дивизия. Во время смотра появился неприятельский аэроплан. Наши зенитные батареи, бывшие настороже, начали его обстреливать. Государь продолжал обход войск, как бы ничего не замечая. А высоко вверху то там, то тут вспыхивали белые клубы взорвавшихся снарядов. Когда вернулись к поездам, стало известно, что недавним налетом неприятельской эскадрильи одним из сброшенных снарядов был убит часовой у моста через Днестр, по которому мы дважды проезжали накануне. В те дни императорский поезд подвергался действительно большой опасности, которая была предотвращена нашими аэропланами и артиллерией.

Выехав в тот же день в Ставку, Государь прибыл туда 31-го в 9 часов 30 минут вечера». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 307.)

В этот же день императрица Александра Федоровна сообщала в очередном письме супругу: «Пишу тебе за завтраком, потому что утром не было времени. Прочла все молитвы, приняла массажистку, ходила в нашу пещерную церковь к обедне (много думала о тебе), а затем в наш лазарет, где сделала 10 перевязок, – теперь чувствую себя усталой. Должна принимать. В 4 еду в Красный Крест, где раздам окончившим курс их дипломы, и они получат крест. Затем у нас обедают т. Ольга, Мавра и Елена (сербская королевна Елена Петровна. – В.Х.), так как в этом году я их еще не видела». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 445.)

Международное Общество Красного Креста было учреждено в 1862 г. на Женевской конференции для нейтралитета раненых и создания санитарного персонала для ухода за ранеными во время войны. В России с 1867 г. – Общество попечения о раненых и больных воинах, с 1879 г. – Российское общество Красного Креста. Августейшей покровительницей РОКК являлась вдовствующая императрица Мария Федоровна. В годы Первой мировой войны во многих странах существовали общества Красного Креста, в задачи которых входило оказание помощи военнопленным, раненым и больным воинам, в мирное время они оказывали помощь пострадавшим от стихийных бедствий и проводили мероприятия по предупреждению заболеваний. Российский Красный Крест был самой крупной общественной организацией в Российской империи. Денежный капитал РОКК к началу Первой мировой войны составлял 25 млн. руб., недвижимость оценивалась в 35 млн., запасы госпитального имущества – в 18 млн. К середине 1917 г. под флагом Красного Креста работало 136 850 человек, в том числе административный персонал насчитывал 5500 человек; членами РОКК состояли 39 тыс. человек. На фронтах Первой мировой войны действовало 2255 учреждений РОКК, в том числе 149 госпиталей на 46 тыс. коек, обслуживаемых 2450 врачами, 17 тыс. сестер милосердия, 275 фельдшерами, 100 аптекарями и 50 тыс. санитаров. В его распоряжении находилось 6 плавучих госпиталей, 33 тыс. лошадей и 530 автомобилей. Только в расположении войск Юго-Западного фронта действовало более 400 медицинских учреждений РОКК, в которых с августа 1914 г. по январь 1917 г. была оказана квалифицированная медицинская помощь 1,2 млн. военнослужащих.

В тылу располагалось более 1400 учреждений РОКК, в том числе 736 местных комитетов, 112 общин сестер милосердия, 80 больниц и т.д. Царско-Сельское отделение Красного Креста под покровительством Государыни императрицы Александры Федоровны находилось на Леонтьевской улице.

Содержание такой разветвленной системы гуманитарной помощи требовало значительных ассигнований. За время Первой мировой войны, с августа 1914 по июль 1917 г., было израсходовано 281,9 млн. руб.; из них 180,5 млн. составили правительственные дотации, 18,7 млн. – пожертвования, 12,9 млн. – ссуда Государственного банка под обеспечение принадлежащих РОКК ценных бумаг. Российский Красный Крест оказывал гуманитарную помощь не только военнослужащим действующей армии и военнопленным, но и гражданскому населению, пострадавшему от войны.

Император Николай II в Ставке погрузился в привычную штабную работу. Он продолжал также регулярно вести дневниковые записи:

«1-го апреля. Пятница

В 10 час. утра началось совещание с главнокомандующими; присутствовали Сергей [Михайлович] и Н.И. Иванов. Перерыв был сделан для завтрака и заседание возобновилось в 2 1/4 [ч.] и продолжалось до 5 1/2 [ч.].

День стоял теплый, выйти на воздух хотелось ужасно. В 6 ч. выехал на моторе и прогулялся вдоль сильно разлившегося Днепра.

После обеда простился с Куропаткиным, Эвертом и Брусиловым.

Почитал и усталый лег пораньше»[161].

В этот день, то есть 1 апреля 1916 г., начальником штаба Верховного главнокомандующего генералом от инфантерии М.В. Алексеевым по результатам работы совещания (под председательством императора Николая II) был напечатан и подписан приказ о подготовке к наступлению на Западном фронте. (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 654. Л. 1–2.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «1 апреля в Ставке под председательством императора как Верховного главнокомандующего состоялся военный совет, в котором участвовали главнокомандующий Северо-Западным фронтом генерал-адъютант Куропаткин со своим начальником штаба Сиверсом, главнокомандующий Западным фронтом генерал-адъютант Эверт с начальником штаба Квицинским, главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал-адъютант Брусилов с начальником штаба Клембовским, генерал-адъютант Иванов, военный министр Шуваев, генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович, адмирал Русин, начальник штаба Ставки генерал Алексеев и генерал-квартир-мейстер Пустовойтенко.

Открыв совещание в 10 часов утра, Государь сообщил, что главный вопрос, который подлежит обсуждению, это план предстоящих военных действий, и передал слово Алексееву.

Алексеев сообщил, что летом предстоит общее наступление. Западный фронт, которому будет передан общий резерв и тяжелая артиллерия, находящиеся в распоряжении Ставки, начнет главный удар в направлении на Вильно.

Северо-Западный фронт Куропаткина начнет наступление с северо-востока на Вильно, помогая Западному фронту. Он также получит часть тяжелой артиллерии и часть резерва.

Юго-Западный фронт Брусилова должен придерживаться оборонительной тактики, а пойти в наступление лишь тогда, когда наметится успех действий двух первых фронтов. Куропаткин, медлительный, осторожный и нерешительный, заявил, что при укрепленных немецких позициях надеяться на прорыв немецкого фронта трудно и что мы понесем крупные потери, учитывая нехватку снарядов для тяжелой артиллерии.

Алексеев не соглашался с Куропаткиным, но подтвердил, что тяжелых снарядов пока действительно недостаточно. Великий князь и Шуваев заявили, что пока в изобилии будут даваться лишь легкие снаряды.

Эверт, слишком методичный и пассивный, но упорный, присоединился к мнению Куропаткина и считал, что, пока тяжелая артиллерия не будет снабжена тяжелыми снарядами, лучше держаться оборонительно.

Живой, энергичный и порывистый Брусилов, к которому Генеральный штаб относился презрительно, так как он не окончил академии, не согласился с высказанными мнениями Куропаткина и Эверта. Не разделял он и мнения Алексеева. Он считал, что необходимо общее наступление всех фронтов, что его фронт должен наступать одновременно с другими, а не бездействовать, когда те будут сражаться. Брусилов ручался за успех своих армий и просил разрешения на наступление. Такое мнение не могло не понравиться Государю. Алексеев заявил, что в принципе он ничего не имеет против того, что высказал Брусилов, но только он предупреждает Брусилова о невозможности дополнительного усиления и снабжения его армий. Брусилов отвечал, что он на это не рассчитывает.

После энергичного выступления Брусилова (он был настоящим кавалеристом, военные называли его берейтором) отяжелевшие Куропаткин и Эверт спохватились и заявили, что, конечно, и их армии могут наступать, но только ручаться за успех они не могут.

В конце концов было решено, что все три фронта должны быть готовы к наступлению к середине мая. Были обсуждены и еще некоторые менее важные вопросы. Государь не стеснял генералов в их мнениях, давал им полную возможность высказываться свободно. Только он как Верховный главнокомандующий мог делать окончательные выводы. Рядом с Государем сидели Куропаткин и Брусилов, напротив – Алексеев, а рядом с ним Эверт и великий князь. Иванов сидел в конце стола и не проронил ни слова.

Совещание прерывалось для завтрака у Государя и окончилось в 6 часов. Участники совещания были сфотографированы за столом и приглашены к Высочайшему обеду. Поздно вечером все отбыли к местам службы». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 307–309.)

Параллельно с подготовкой Эрзерумской операции русское командование на Кавказе подготовляло наступление на порт Трапезунд, бывший базой снабжения турецких войск. Стратегический смысл наступления вдоль побережья Черного моря заключался в том, чтобы выбить из рук турок их черноморские порты, кроме того взять угольный район Зунгулдака и вынудить корабли германского флота базироваться только на Стамбул. С выполнением данной задачи прежде всего улучшалось снабжение русской Кавказской армии, а во-вторых, неприятельский флот оказывался окончательно запертым в Босфоре, в районе которого русскими морскими силами постоянно ставились минные поля.

Занятие турецкого порта Трапезунд, откуда вели дороги на Байбурт и крепость Эрзерум, предоставляло Кавказскому фронту возможность переложить исполнение задачи снабжения своих войск на плечи Черноморского флота, что было намного легче и быстрее, чем это делалось по суше. Поэтому после взятия Эрзерума следующей задачей Кавказской армии стал штурм Трапезунда. Действующий на данном направлении Приморский отряд генерал-майора В.Н. Ляхова (1869–1920) насчитывал до 20 тысяч штыков и сабель. Русские так же имели на этом направлении пятикратное превосходство в артиллерии, не считая возможностей военных кораблей Черноморского флота. В тыл турецкой обороны при необходимости регулярно высаживались морские десанты.

3 (16) апреля 1916 г. Приморский отряд В.Н. Ляхова с упорными боями почти вплотную подошел к Трапезунду, до которого оставалось около 25 верст. Решающий штурм города был назначен на 6 (19) апреля, однако за два дня до этого к русским явилась депутация от греческого населения Трапезунда во главе с американским консулом. Оказалось, что турки сами оставили город и отступили на запад вдоль черноморского побережья, опасаясь нового крупного поражения. Наши войска 6 (19) апреля торжественным маршем прошли по улицам Трапезунда, ставшего с этого периода центром русского базирования на турецком побережье Черноморского театра военных действий.

Царь отправил великому князю Николаю Николаевичу вскоре следующую телеграмму: «Благодарю Господа Бога за вновь дарованный нам успех, достигнутый доблестью, трудами и настойчивостью славных кавказских войск под твердым и разумным руководством начальников. Горячо благодарю тебя и всех участников взятия Трапезунда и моряков, деятельно помогавших сухопутным войскам в достижении важной цели. Николай».

Генерал Ю.Н. Данилов отмечал очередную победу русского оружия на Кавказе: «Уже 14 апреля (по новому стилю. – В.Х.) при деятельной помощи судов Черноморского флота части Кавказской армии овладели Трапезундом, что значительно облегчило дальнейшее снабжение русской армии продовольствием при помощи морского подвоза». (Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 380.)

В записной книжке императрицы Александры Федоровны зафиксирована поздравительная телеграмма Г.Е. Распутина-Нового на ее имя, которую она переписала в своем письме № 476 Государю от 6 апреля 1916 г.: «Христос Воскресе! [С] праздником! [Наступили] дни радости; в испытанье – радость светозарнее, я убежден; Церковь непобедимая, а мы семя ее, радость наша – вместе с Воскресеньем Христа». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 27.)

Известно, что Г.Е. Распутин-Новый 10 апреля 1916 г. телеграфировал Государю Николаю II по поводу Пасхи. Императрица Александра Федоровна позднее переписала эту телеграмму в свою записную книжку: «Христос Воскресе, с праздником! На Небе херувимы воспевают, на земли дети твои и христолюбивые воины вместе с тобой величают: Воскресе Христос! И величает вся земля подвиги ваши, и подвижники всегда победят». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 27.)

Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров в свою очередь в дневниковых записях часто отражал общественное мнение. Так, например, он 11 апреля зафиксировал: «Наверху – прежнее положение. Всесильный Распутин. Безусловное подчинение Царя его Слуге. Влиятельнейшие лица – триумвират: Распутин, Штюрмер и Питирим. Штюрмер, говорят, ловкий человек и, вероятно, сумеет балансировать с Думой. Думе продлят полномочия. Это единственно умная черта положения, тогда как все же это Дума с некоторым опытом и спевшаяся, а на предстоящую, вероятно, революционную пугачевщину все же лучше иметь такую Думу, чем новую – не опытную и не сложившуюся внутренне.

Такова наша «конъюнктура». Когда-то говорили “Рука Всевышнего Отечество спасла”. Теперь придется сказать “Рука Всевышнего на нас отяготела”». (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 221.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «19 апреля (правильно – выехал в Царское Село 12 апреля и прибыл 13 апреля. – В.Х.) Государь выехал в Царское Село и пробыл там 10 дней.

Тревога за внутреннее состояние России беспокоила тогда многих. Даже в департаменте полиции составили записку, в которой указывалось возрастающее оппозиционное движение интеллигенции и рабочих. Департамент подтверждал то, что уже неоднократно докладывал высшему начальству начальник Петроградского охранного отделения. Общественные круги добивались ответственного министерства. Говорили, правда, исподволь, о необходимости государственного переворота. В столичном высшем обществе называли кандидатов на престол». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 312.)

Редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров 12 апреля записал в своем дневнике грустные мысли о перспективе и о существовавшем общественном мнении в древней золотоглавой столице: «Сегодня у меня собрались – ген[ералы] Степанов, Ширинский и Дмитриевский – обсуждать вопрос Константинопольской патриархии. Кажется, мало изменяется моя записка. Толковали 2 1/2 часа. Но дело в том, что это простое времяпровождение, ибо никакого Константинополя у нас не будет. Это – полное убеждение и князя. <…>

Ну, вот за Пасху видел много народа, много слышал, и в общем – ничего у нас нет кроме печального. Сами военные (сверху) не ждут нашего наступления (которым газеты втирают очки публике), думают, что будут наступать немцы, а мы будем обороняться. Войска разбрасываем нелепо. Не менее 60 000 – послали во Францию. Возможно, что пойдем все-таки в Болгарию. Победы над Германией уже не ждут в Правительстве, и уже теперь думают об условиях мира, приемлемого Германией. Такими условиями у нас считают: 1) Независимая Польша из нашего Царства и Западной Галиции; 2) «Исправление границ» с уступкой Германии – части Курляндии и Ковенской губернии; 3) Нам отдают Восточную Галицию; 4) Нам же – Армению и часть Киликии; 5) Константинополь – вольный город, нейтральный, без войска; 6) Проливы – нейтральны и безоружны; 7) Румынии – Южную Буковину; 8) Болгарии – Адрианополь; 9) Сербия и Черногория вассальные кол. Австрии; 10) Албания – независимая; 11) Валлона и Триест – Италии; 12) Триест – вольный город; 13) Франции – Мец и Лотарингию, но Эльзас опять у Германии; 14) В пользу Германии – часть нашей «исправленной границы»; часть Австрии (к Баварии), возвращаются колонии в Западной Африке и отдается Конго (Бельгийское); 15) Бельгия восстанавливается в прежнем виде (кроме Конго); 16) Франция получает Сирию; 17) Греции – Смирну. Кажется, это все… Да, еще: 18) Аравия независима под протекторатом Англии; 19) Турции отдается середина Малой Азии <…>

Таковыми изображают размышления “Петрограда”. В общем – союзники совершают по этим планам две подлости: обчищают воевавшую за них Бельгию и уничтожают самостоятельность Сербии и Черногории. Эта последняя подлость особенно падает на Россию.

Германии предлагают также подлость – выдать и отчасти предать своих союзников – Австрию и Турцию.

Специально Россия – остается навсегда беззащитной с Черного моря и утрачивает навсегда свои “миссии” по Славянскому делу и по Ближнему востоку, как уже погубила свои виды на будущее на Дальнем Востоке.

Выигрывает много Англия и отчасти даже Франция. Германии предоставляется готовиться к новой войне. Россия, как всегда, – остается в дураках, и в сущности, последний раз в жизни, так как после этого ей, конечно, уже остается только постепенно разлагаться и стать новой Турцией – “больным человеком”.

Какое чудо может нас спасти, если в Петрограде уже начинаются такие размышления об условиях мира? Вероятно, такого чуда и не будет – ниоткуда его даже немыслимо ожидать. Посему, вероятно, мне в ничтожных остатках моей жизни суждено было дожить до начала конца России.

У меня было предчувствие: если мы будем биты в Японскую войну, то значит – начнется конец России! Это предчувствие, по-видимому, должно оправдаться.

Мог ли кто-нибудь, самый отчаянный пессимист, вообразить этот ужас при Императоре Александре Третьем? Это – кошмар, но это действительность. А почему? Потому что Александр III объединил элементы жизни России и этим повысил жизненность нации. Но после него наверху стали объединять элементы разложения, и в 20 лет жизненные элементы заглохли и иссякли. Что они действительно иссякли – это ясно каждому. Почему произошла эта перемена? Потому что тогда старались в стране дать силу и влияние умнейшим, сильнейшим, а после Александра силу и влияние стали получать элементы толпы, конечно, «интеллигентной», но от этого еще более зловредной в смысле разложения страны.

И вдобавок – что самое ужасное – во всем этом ясно видна Рука Промысла, допускавшая все ничтожное, устранявшая все умное и сильное. Что поделаешь, если над нами тяготеет такое осуждение, уж именно Высочайшее?» (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 221–223.)

В это время протопресвитер Г.И. Шавельский находился в Москве, о чем позднее делился воспоминаниями: «В субботу, 16 апреля, я посетил вел. кн. Елизавету Федоровну и долго беседовал с нею. Она не скрывала своего беспокойства из-за распутинской истории и очень одобряла, что я переговорил с Государем». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 21).

Императрица Александра Федоровна приняла 17 апреля в Александровском дворце губернатора Тобольска Николая Александровича Ордовского-Танаевского, который позднее делился воспоминаниями о Высочайшей аудиенции: «Вызван в Царское Село к 5 часам, на аудиенцию к Государыне императрице. <…>

Еду просить от лица населения Тобольской губернии осчастливить губернию и меня как губернатора присутствием на канонизации нового Святителя, митрополита Иоанна Максимовича Тобольского и всея Сибири чудотворца. И принять гостеприимство у меня в доме. Попутно напомнить о намеченной с 1913 года канонизации святого чудотворца, мученика боярина Михаила Никитича Романова, замученного в лихолетье в деревушке Ныробке, Пермской губернии, родного дяди царя Михаила Федоровича Романова. <…>

Прием затянулся на 1 ч. 40 мин. Государыня держала себя как со старым знакомым, гораздо проще, чем первые два раза, при Государе. Приглашение на канонизацию отклонила за себя, за Государя и за детей.

– Очень далеко, разлучаться не хотим, а Государь если и отрывается от фронта, то редко. <…>

Взгляд Ее упал на мою книжицу “Ныроб. 1613–1913 г.”.

– Да, кстати! Кончится эта небывалая война: мы и союзники будем готовы к 1917 году вполне. Общим усилием враг будет сокрушен окончательно, и тогда осенью 1917 г. мы всей семьей поедем в Пермь – повесить доску на стенку дома, где был император Александр I, и в спальне освятим Вашу, ныне временную, церковь. Вызовем Вас. Вместе проедем на канонизацию предка Михаила Никитича Романова. Затем в Верхотурье, поклониться св. мощам Симеона Чудотворца, и потом в Тобольск, к святителю, на канонизацию которого Вы приглашаете. Остановимся у Вас в доме, но не вздумайте выселяться, поместимся все, в тесноте, да не в обиде. Губернаторы любят летать с места на место – ждите нас и тогда.

Государь подумает, куда Вас взять. Мы окружены лжецами, изменниками, думающими лишь о себе и о собственных выгодах. Вы – счастливое исключение, нам известно, что в 1912 и в 1915 годах Вы пренебрегли громадными окладами и спокойной службой, не боясь клички “распутинец”! Да, кстати, мне говорили, что Вы не желаете, чтобы Григорий Ефимович Новых был на канонизации в числе близких моих дам, которые собираются ехать. Почему? – Очень взволнованный голос. – Вы третий раз у меня. Впечатление прямого, откровенного человека, такие же отзывы от других. Скажите же прямо, откровенно, неужели Григорий Ефимович – то, что про него толкуют наши враги? Неужели же мы, Самодержцы, и я, как страдающая о болящем сыне мать, не смею допускать, да еще и не часто, к себе того, кто приносит сыну помощь?!

– Ваше Императорское Величество, Вы и Государь, конечно, вправе допускать к себе всякого верноподданного. Я знаю Григория Ефимовича с 1900 года, когда впервые ночевал у него с моим 15-летним сыном и курьером, направляясь в Тобольск. Знаю все, что говорят, и много больше. Верно, он – почти безграмотный мужик, типичный сибиряк, но глубоко верующий в Бога человек и наипреданнейший верноподданный Вашим Величествам. Но я все же дерзаю просить теперь не настаивать на его приезде в Тобольск на канонизацию!

Кратко – почему. За ним хотя и много грехов, но и много страданий. Чем грешнее человек, чем больше ему надо молиться у св. мощей чудотворца, и пусть это он делает почаще. За ним охотятся вовсю. Давно ли был ранен тяжко, смертельно, Бог спас его. Значит, он нужен. Я жду большого скопления совершенно чужих людей со всей Сибири. Охранять от легко подкупаемых людей мудрено. Усиленная охрана – лишний козырь в руках нападающих и клевещущих на Особы Ваши, для меня Священные. Может у св. мощей пролиться кровь. Я сам ему это и сказал. Его семью я пригласил лично, моими гостями, и они будут!

Молчание. Мы почти у дверей.

– Еще вопрос: Вы просили аудиенцию у Государя. Будете приняты 23 апреля в 6 ч. дня, как сегодня, никого не будет. Вы согласны высказать все-все, хорошее и дурное, что знаете о Григории Ефимовиче Новых, вполне ясно и откровенно?

– Будет тяжело, но – долг исполню.

Пока кратко: Русская душа способна на высочайшие взлеты горе и на падения в бездну. Григорий Ефимович не так виновен, как его описывают. В сто крат виновнее политические партии и наша беспочвенная, так называемая интеллигенция, которая бросает его из стороны в сторону и обделывает его именем свои грязные дела.

– Спасибо Вам за прямоту, такое отношение к нему я встречаю впервые. До 6 ч. дня 23 апреля.

– Если Бог благословит сподобиться великого счастья.

– Григорий Ефимович в Тобольске на канонизации не будет, ему об этом скажут от Моего имени». (Ордовский-Танаев-ский Н.А. Воспоминания. М.-СПб., 1993. С. 393–396.)

В дневнике императора Николая II имеется запись:

«19-го апреля. Вторник

В 9 1/2 [ч.] поехал с Аликс и Алексеем в город. В Летнем саду они сели в шарабан, а я на лошадей. На Царицыном лугу был смотр всем гвардейским батальонам запасным в количестве 31 700 чел. Вид людей и прохождение были выше похвалы – душу радовало такое зрелище! Целый лишний гвард[ейский] корпус! Что за дивная сила! Утро стояло серое и ветреное; к самому концу смотра сразу сделалось холодно. К 12 час. вернулись уже в Ц[арское] Село. Завтракала Элла. В 2 1/2 [ч.] поехали на Казанское кладбище на панихиду по убиенным и погибшим на войне. Погулял с детьми и покатался на прудах. В 6 ч. принял Сазонова и ген[ерал]-ад[ъютанта] Рузского. Обедали Элла и Дмитрий [Павлович]. В 9 1/2 [ч.] она уехала в Москву. Кончил “The man who was dead”»[162].

Через несколько дней Александровский дворец посетил Григорий Распутин, о чем отражено в дневнике императора:

«23-го апреля. Суббота

Простоял чудесный день. С утра лезли люди поздравлять. Поехали вместе к обедне. Завтракало все семейство. В 2 1/2 [ч.] принял двух французских министров – Вивиани и Тома с Палеологом. Покатался с дочерьми на велосипедах, а затем в «Гатчинке». Были у всенощной. Обедали на балконе с Масловым (деж.). Видели Григория [Распутина]. Покатались в моторе. Вечером занимался; недолго посидели вдвоем»[163].

Встречу Царской семьи с Григорием Распутиным 23 апреля 1916 г. отметила в своем дневнике и великая княжна Мария Николаевна:

«Были 5 с Папой и Мамой в церкви. Завтракали всем семейством. Катались на велосипедах 4 с Папой, потом на шлюпках. Пили чай 4 с Папой и Мамой на балконе. Были 4 с Папой в церкви. Обедали те же с Масловым и Мамой на балконе. Был Григорий [Распутин]. Катались 4 с Папой и Мамой на моторе. Была Аня [Вырубова]».(ГА РФ. Ф. 685. Оп. 1. Д. 10. Л. 59 об.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «23 апреля в день Ангела императрицы (так в тексте воспоминаний. – В.Х.), из Сибири вернулся Старец. За ним царица послала в Покровское двух дам, и те привезли его. Он был горд тем, что его вызвали: значит он нужен. Когда Распутину сказали об аресте Сухомлинова, он укоризненно покачал головой и промолвил: “Малесенько не ладно. Ма-ле-сень-ко”. Простым мужицким здравым умом Распутин верно понял весь абсурд и вред ареста Сухомлинова, чего не понимало правительство. Русский мужик сказал тогда то, что позже высказал один из виднейших английских политических деятелей.

Арест Сухомлинова был нужен и полезен только тем, кто готовил тогда государственный переворот». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 313.)

По воспоминаниям самого бывшего военного министра В.А. Сухомлинова: «В апреле 1916 года последовал домашний обыск и арест меня на квартире. После того мне пришлось почти два года, с небольшими перерывами, скитаться по тюрьмам…

Только теперь мне стало ясно, что 1915 год, по сравнению с 1916, был (по отношению к моей жизни) относительно мягким и спокойным…

Парламент и партийная политика овладели русской армией! <…>

Но оставшаяся тогда на свободе моя жена на другой же день моего заключения энергично принялась хлопотать о том, что можно сделать, чтобы облегчить мое положение и протестовать против небывалого произвола». (Сухомлинов В.А. Воспоминания. Минск, 2005. С. 344, 357.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «20 апреля производивший следствие по делу Сухомлинова сенатор Кузьмин арестовал генерала. Сплетни в Петрограде усилились: значит, все верно, что говорили об измене. ”Измена, немецкие влияния”, – передавалось по Петрограду и летело на фронт. “Все это сплетни и интриги”, – отвечали люди, знавшие хорошо Сухомлинова. Не верил в его измену и Алексеев. И опять в близких к Государю кругах с горечью говорили: “Как же мог Государь допустить во время войны арест бывшего военного министра, своего генерал-адъютанта? Ведь один факт ареста лучше всяких революционных прокламаций развращал народ и солдатскую массу”.

А политиканы из общественности во главе с Гучковым ликовали: дело Сухомлинова касалось трона». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 312–313.)

В дневнике французского посла Мориса Палеолога о визите в Царское Село была сделана 23 апреля / 6 мая 1916 г. следующая запись: «После завтрака в посольстве Вивиани, Альбер Тома и я отправился в Царское Село.

Вивиани всю дорогу задумчив и озабочен; его, видимо, тревожит мысль, как Николай II примет те заявления, которые ему поручено сделать. Альбер Тома, напротив, весел, полон оживления, в ударе; его очень забавляет перспектива предстать перед императором. Он обращается к себе самому: “Дружище Тома, ты очутишься лицом к лицу с Его Величеством, царем и самодержцем всея Руси. Когда ты будешь во дворце, свое собственное присутствие там будет для тебя всего удивительнее”.

У вокзала в Царском Селе нас ожидают два придворных экипажа. Я сажусь вместе с Альбером Тома, в другой садятся Вивиани и главный церемониймейстер Теплов.

После некоторого молчания Альбер Тома начинает:

– Мне хотелось бы кое-с-кем повидаться, пока я в Петрограде, совершенно интимно. Мне будет неловко перед своей партией, если я вернусь во Францию, не повидавшись с ними. Прежде всего с Бурцевым…

– Ого!

– Но он держал себя очень хорошо во время войны; он выступал с патриотическими речами пред французскими и русскими товарищами.

– Я это знаю. Это и было главным основанием, которое я использовал для его возвращения из Сибири, по поручению нашего правительства, поручению, между прочим, очень щекотливому. Но я тоже знаю, что у него idée fixe убить императора… Вспомните, перед кем вы сейчас предстанете. Посмотрите на эту роскошную красную ливрею на козлах. И вы поймете, что ваша мысль увидеться с Бурцевым не очень-то мне по душе.

– Так вам это кажется невозможным?

– Подождите конца вашего пребывания здесь; тогда мы еще раз поговорим об этом.

Перед Александровским дворцом большое скопление экипажей. Вся Императорская фамилия была сегодня в сборе по случаю именин императрицы и теперь возвращается в Петроград.

Нас торжественно ведут в большую угловую залу, выходящую в парк. Видны ярко освещенные лужайки; ясное небо; деревья, освободившиеся наконец от снежного покрова, как будто потягиваются на солнце. Несколько дней тому назад по Неве еще шел лед, а сегодня почти совсем весна.

Входит император; лицо его свежее, глаза улыбаются.

После представления и обмена обычными любезностями наступает долгое молчание.

Победив смущение, которое всегда охватывает им при первом знакомстве, император указывает на свой китель, украшенный только двумя крестами, Георгиевским и французским военным.

– Как видите, я всегда ношу ваш военный крест, хотя я его не заслужил.

– Не заслужили? Как можно! – восклицает Вивиани.

– Конечно, нет, ведь такая награда дается героям Вердена.

Снова молчание. Я заговариваю:

– Государь, Вивиани приехал для переговоров с вами о чрезвычайно важных вопросах, о вопросах, решить которые не могут ни ваш Генеральный штаб, ни ваши министры. И потому мы обращаемся непосредственно к вашему высокому авторитету…

Вивиани излагает то, что ему поручено; он говорит с той увлекательностью, с тем жаром и с той мягкостью, которые ему дают такую силу убеждать других. Он рисует картину Франции, истекающей кровью, безвозвратно утратившей цвет своего населения. Его слова трогают императора. Он удачно приводит яркие примеры героизма, ежедневно проявляемые под Верденом. Император прерывает его:

– А немцы уверяли до войны, что французы неспособны быть солдатами.

На это Вивиани отвечает очень метко:

– Это действительно, Государь, правда: француз не солдат – он воин.

Затем начинает говорить Альбер Тома, на ту же тему, приводя новые доказательства.

Его классическое воспитание и педагогический навык, желание произвести благоприятное впечатление, сознание громадного значения разговора и исторической важности аудиенция – все это придает его речи и всему его существу свойство как бы излучения.

Император, которого его министры не балуют таким красноречием, видимо, тронут; он обещает сделать все возможное для развития военных ресурсов России и принять еще более близкое участие в операциях союзников. Я записываю его слова. Аудиенция окончена.

В четыре часа мы возвращаемся в Петроград». (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 117–120.)

Дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков в воспоминаниях упоминает о визите иностранцев к Государю: «В апреле в Петроград прибыли наши республиканские друзья – Вивиани и Альберт Тома, восторженно встреченные общественными деятелями. 22 апреля (в Ставке они были 27 апреля. – В.Х.) они посетили Ставку и были приглашены Государем к обеду. За царским столом сидели они довольно развязанно. Государь был с ними очень любезен.

После их отъезда Его Величество сказал мне, что во время своего пребывания в России они сильно увлеклись в своих требованиях, например, предложили послать на западный фронт для облегчения Франции борьбы с Германией чуть ли не полумиллионную русскую армию; проявив большой интерес к польским делам, они указали на необходимость дарования польскому народу целого ряда льгот т т.п. Эти два делегата французского правительства ездили по России, появлялись на заводах, во всевозможных комиссиях, союзах, думских заседаниях; завтракали, обедали с общественными деятелями и везде были принимаемы с распростертыми объятиями… Кого же, спрашивается, принимали? Тех, кто принадлежал к группе социалистов-антимилитаристов и преследовал цели, ничего общего не имевшие с войной; тех, кто находился в контакте с социалистами всего мира, в том числе с немецкими, с которыми и во время войны не прекращали отношений; принимали людей, полным образом вводивших своих клевретов в наши министерства шпионить, докладывавших им обо всем у нас творившемся. Пребывание Вивиани и Тома в России много содействовало постепенному переходу наших оппозиционных кругов в революционные». (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. М., 1995. С. 129–130.)

Император Николай II вернулся из Царского Села в Ставку 25 апреля, и начались обычные штабные заботы.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Вечером 25 апреля Государь приехал в Ставку. Кроме обычной свиты, его сопровождали друг детства флигель-адъютант граф Шереметев и князь Игорь Константинович. Погода стояла прекрасная. Кругом все в зелени. Для высочайших завтраков и обедов в саду дворца разбили большую палатку. Первое сведение, которым встретила Ставка, – обстрел крейсером «Бреслау» нашей Евпатории. Как же это могло случиться, где же наш флот? – было у всех на устах. И снова стали критиковать Эбергардта. Алексеев положил на телеграмме весьма нелестную резолюцию. Кое-кто злорадствовал над моряками вообще, которых так любит Государь. Федоров подшучивал над Ниловым, а тот сердился и чаще требовал сода-виски». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 313–314.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович делился воспоминаниями о политической обстановке в стране и роли председателя правительства Б.В. Штюрмера: «В тылу действительно было не все хорошо. 16-го числа возобновляла работу Государственная Дума, следовательно, вновь начиналась агитация против правительства с открытой трибуны. Это могло только ухудшить и без того смутное положение в тылу. Беда была в том, что у нас еще не привыкли к парламентаризму и его приемам, у нас еще принимали всерьез речь каждого депутата. Как когда-то для простого народа каждая печатная строчка считалась непреложной истиной, так теперь верили каждому слову, которое произносилось с трибуны Государственной думы. А говорилось там нередко много всякого вздора, и вздора вредного. 1916 год особенно показал, что правительство не умело умно и авторитетно парировать этот вздор.

Штюрмер, опытный бюрократ и человек умный, не мог не видеть и не понимать, что происходит в тылу, тем более что он знал многое из закулисных действий. Но помочь делу он не мог и прежде всего потому, что был уже очень стар. На одном большом заседании в Москве он заснул. Вызвав меня однажды в Петрограде к себе в 9 часов вечера, он задремал при разговоре. Конечно, не такой премьер и не такой министр внутренних дел нужен теперь России. Понимая, что нужно что-то предпринимать, Штюрмер в начале мая вызвал в Петроград 15 губернаторов из более важных губерний. Позже предполагалось вызвать и других. Съехавшимся было предложено высказаться о положении на местах, а также что надо предпринять после победоносного конца войны. У первой группы состоялось пять заседаний, и никто из вызванных губернаторов не высказал какой-либо серьезной тревоги за будущее, имея в виду государственный переворот. Никто не коснулся вопроса о Распутине, о котором говорила вся Россия». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 322–323.)

Штабс-капитан Царской Ставки М.К. Лемке 4 мая 1916 года записал в дневнике: «Телеграмма, принятая сейчас из Петрограда нашей аппаратной: “Государю императору. Славно бо прославился у нас Тобольске новоявленный святитель Иоанн Максимович, бытие его возлюбил дом во славе и не уменьшить его Ваш и с Вами любить архиепископство, пущай там будет он. Григорий Новых”… Это фамилия Распутина. За все время пребывания царя в Ставке первая телеграмма Гришки. Списана мною буквально после особой контрольной в СПб. проверки». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 646.)

Императрица вместе с детьми 5 мая посетили к дню рождения супруга Царскую Ставку в Могилеве.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «5-го в Могилев приехала царица с детьми. Уже за два дня до этого можно было заметить, как начали нервничать в свите. В день приезда я записал в дневнике: “Сейчас приехала императрица. Все трепещет”.

Все приехавшие остались жить в поезде. Дневной чай Государь пил с семьей в поезде. Все, кроме наследника, были у всенощной и обедали у Его Величества. Никто, кроме свиты, не был приглашен к обеду. После обеда Государь проводил семью до поезда». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 314.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Игорь. Пятница. 6-го мая. Колес[ников]. Рогож[ин].

Поехали в 10 ч. к Папе поздравили и всем семейством к обедне. Завтракали и обедали со всеми. После 11 ч. было большое поздравление, и Папа пошел в штаб. Днем с ним мы 5 ходили на место старой Ставки, собирали цветы вдоль полотна жел. д. Солнце, ветер. Чай у нас. В 6 ч. поехали в театр в кинематограф все. Веч[ером] сюда. С Папой походили около поезда. После 11 ч. спать. Мама раньше легла. Ванна. 4 т.» (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 7. Л. 23.)

По свидетельству дневниковых записей революционно настроенного штабс-капитана М.К. Лемке от 6 мая 1916 г.: «После обедни, начавшейся в 10 часов утра, царь и вся его семья приехали в его дом; мы все собрались в саду и около на площадке. Великие княжны посматривали в открытые окна. Потом тем же порядком, что и на Пасху, мы отправились туда. Царь стоял в зале ближе к окнам, правее от него в углу – царица, наследник и четыре дочери по старшинству. Они в белых платьях и в шляпах с белыми перьями. Александра Федоровна постарела сравнительно с тем, как выглядела в 1894 году на свадьбе; лицо ее стало еще более злым и приняло какое-то мученическое выражение, как будто ей хочется крикнуть: “Как мне все это тяжело, как все это мучительно и ненужно”. Девочки улыбаются. Наследник стоял, как связанный, не зная, что делать. Мы подходили к царю, кланялись, молча жали его руку, затем кланялись последовательно перед царицей, наследником и княжнами, целовали ее руки, а наследнику жали ее, кланялись Игорю Константиновичу и Фредериксу и выходили через столовую. Впрочем, глупое же и их положение принимать поцелуи и пожатия рук от людей, совершенно неизвестных и проходящих, как в кинематографе. Сергей Михайлович, Кирилл и Борис Владимировичи приехали из церкви в автомобиле за царем и его семьей, остались на площадке и потом пошли по домам.

12 часов, то есть как раз после конца поздравлений, царь пошел в штаб на доклад, а семья осталась одна, чего и хотела.

Борис Владимирович производит очень неприятное впечатление, смотришь на него и с ужасом думаешь: “И ты тоже мог бы быть царем”. <…>

Вчера за обедом и сегодня за завтраком Александра Федоровна сидела справа от царя; рядом с ней наследник, слева Алексеев; по сторонам от наследника и Алексеева – дочери. Она на всех производит одинаковое впечатление – недовольной, злой, говорит мало и неохотно.

Алексеев сказал сегодня полковнику Л.К. Александрову, что война может кончиться так же неожиданно, как началась; причины – чисто психологические. Немцев не проведешь на измор. Они все примут и переживут на своей системности и аккуратности. Но когда поймут, что ничего не смогут сделать ни у французов, ни у нас, то тогда и кончат. Ну, насчет “ни у нас”, я думаю, дело будет иначе… Нас просто вздуют, как сидорову козу.

Устроил сегодня представление Филатова Алексееву. Он очень рад и доволен.

В 6 часов вечера был кинематограф для офицеров в присутствии всей царской семьи. Княжны были оживлены, наследник особенно.

Александров говорит, что при Николае Николаевиче Кирилл Владимирович был капитаном 1-го ранга, приглашался им к обеду, как и другие офицеры, в очередь, и вообще его держали довольно далеко. На всех он производил хорошее впечатление своей простотой и порядочностью, а его успели разглядеть за столько месяцев ежедневной совместной жизни. “Сумлеваюсь, штоп эти другие были не простофили…” Он отговаривал царя принимать на себя командование и делал это, по его собственным словам, очень решительно и определенно.

Александров сознался, что в армии вообще мало офицеров, которые вполне одобряли бы все происходящее у нас в среде правительства, что все лицемерят, говорят не то, что думают и т.д. Словом, по его мнению, разложение несомненно.

От Италии приехал новый старший представитель миссии полковник граф Ромео. Марсенго отходит на второй план.

Генерал По все еще болен». (Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 648–650.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович тоже оставил воспоминания: «6 мая – день рождения Государя. После торжественной службы, на которой присутствовала вся семья и великие князья Кирилл Владимирович, Борис Владимирович и Сергей Михайлович, все поздравили Его Величество.

В зале дворца спиной к окнам стояли Ее Величество, цесаревич, великие княжны. Государыня и княжны в белых платьях и белых шляпах с перьями. Свита одета официально. Мы подходили один за другим. “Имею счастье поздравить Ваше Императорское Величество”, – произнес я. “Благодарю Вас”, – ответил Государь и подал руку. Затем последовали поцелуй руки Ее Величества, великих княжон, поклон наследнику, который подал руку.

Государь, как всегда в подобных случаях, смотрел ласково и улыбался. Царица стояла с серьезным выражением лица, сжав губы. Ольга Николаевна улыбалась так же хорошо, как Государь. Татьяна Николаевна смотрела пытливо. По-детски приветливо выглядели Мария Николаевна и Анастасия Николаевна. Наследник играл взрослого, стоял навытяжку. Он был в форме, с медалью, не хватало только оружия. После приходилось слышать, что царица производила неприятное впечатление на чинов Ставки. “Какая она злая, несимпатичная”, – говорили те, кто ее не знал. На самом деле все было не так. Всегдашняя застенчивость и недомогание царицы придавали ей этот серьезный, неверно истолкованный вид. А тут еще доходившие на фронт слухи об ее нехорошем влиянии на Государя. Сплетням верили. Это еще больше отталкивало от царицы, кто ее не знал. Государыня, уверяемая своими друзьями, думала, что ее в армии любят и что ее приезду рады.

В 6 часов в городском театре демонстрировался фильм для офицеров. На нем присутствовали вся Царская семья, великие князья. Все прошло очень торжественно, совсем не так, как это было при одном Государе. Великие княжны и наследник остались довольны. Обед был особенно многолюден. Царица сидела рядом с Государем, справа – наследник, слева от Государя сидел Алексеев. В тот день Собственный Его Величества Железнодорожный полк получил права гвардии. Его ловкий командир генерал Цабель сумел завоевать расположение Воейкова, и тот назначил его на эту должность. Надо сказать, Цабель заметно подтянул прежний батальон и нес службу исправно. Мы в нашей гофмаршальской столовой отпраздновали это событие, выпив по бокалу шампанского». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 314–315.)

Известно, что в этот день Государя поздравил с днем рождения очередной телеграммой Г.Е. Распутин, которую императрица Александра Федоровна зафиксировала в своей записной книжке. Текст телеграммы по смыслу, как всегда, витиеват и многозначителен, часто заимствованный из церковных книг, или порой граничащий с мистикой, подобно высказываниям юродивым на Руси в давние времена: «Дни рожденья Господь сотворил нам во спасенье, и храм наш, и Церковь святая – непоколебимый столб, победа ее – в терпении. Без сомненья, за это будет на земле благость и тишина». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 28.)

На следующий день 7 мая пришла еще одна подобная телеграмма Григория Распутина на имя Государя: «Правда и солнце – два брата, и [в] любви есть победа, узники в темнице их молят [даровать] над врагами победу, наши друзья нам возлюблены были и есть. Враги предела не спят; чем бы кедр ни посушить, только бы свалить преклонность его лет. Господь не желает темницы, хотя Он Сам возлюбил ее и указал братии, ну, время это есть шатание кедра, дома разума и суждения от Духа Святыни, и умудрит Вас Господь». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 28).

Поднятие боеспособности русской армии во многом и справедливо принадлежала императору Николаю II. Такую точку зрения высказывали многие государственные и политические деятели, в том числе союзников по Антанте, а также историки: «В своей оценке происшедших в военном положении России перемен, вскоре после принятия Государем на себя Верховного командования, английский военный министр Уинстон Черчилль пишет: “Мало эпизодов Великой войны более поразительных, нежели воскрешение, перевооружение и возобновленное гигантское усилие России в 1916 году. К лету 1916 г. Россия, которая 18 месяцев перед тем была почти безоружной, которая в течение 1915 года пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно сумела, собственными усилиями и путем использования средств союзников, выставить в поле – организовать, вооружить, снабдить – 60 армейских корпусов вместо тех 35, с которыми она начала войну”». (Winston Churchill. The World Crisis. 1916–1918. Vol. 1. London, 1927; Алферьев Е.Е. Император Николай II как человек сильной воли. Материалы для составления Жития Св. Благочестивейшего Царя-Мученика Николая Великого Страстотерпца. М., 1991. С. 109.)

Дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков делился воспоминаниями о поездке Царской семьи на юг России: «Шестого мая (правильно, 8 мая. – В.Х.) при проезде Царской семьи в Севастополь в Киев на вокзал приехала императрица Мария Федоровна. В то время она уже покинула Аничков дворец и переселилась на жительство в Киев, но переезд не изменил атмосферы окружения императрицы: среди лиц ее двора одною из главных тем разговоров продолжала быть критика на императрицу Александру Федоровну, каждый поступок которой строго осуждали не только в своем кругу, но и в присутствии лиц местного общества, что давало обильную пищу думским оппозиционным кругам, жаждавшим подобных сенсаций.

Из Севастополя императрица вернулась в Царское Село, а Государь с наследником – на Ставку». (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. М., 1995. С. 130.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «9-го числа Государь смотрел вновь сформированную дивизию в Бендерах. Там его встретил Брусилов.

Как уже говорилось, его недолюбливал Генеральный штаб. Но на своем фронте он был популярен. Государь отдавал Брусилову должное. Он давно и хорошо знал его по службе в Петрограде, по Красному Селу. Брусилов считался когда-то любимцем великого князя Николая Николаевича. В свите его хвалили, на войне он проявил себя и заставил замолчать весь Генеральный штаб. Надо признать, что в адрес офицеров Генерального штаба говорили много нелестного. “Черное войско”, – так называли его. Насколько эта оценка правильна, судить не берусь. Но доля правды, наверное, в этом есть. Не любил Генеральный штаб и Брусилов, а они, как уже говорилось, прозвали его берейтором. Во время войны блестяще проявили себя только два генерала: Юденич и Брусилов». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 316.)

Известно, что 11 мая от Г.Е. Распутина была получена телеграмма на имя Государыни следующего содержания: «Наш Рузский от болезни воскрес, и все дети его воскресению радуются и ждут воскресшего к себе в отцы, всякий отец воспитывает детей во славе. Он – тот отец первобытный, во славе герой, и ждут детей, как солнца, своего отца. С ним же есть победа, без сомнения, дух русский вознесется до небес. Герой на небеси, а Вам честь честью и хвала на небеси, победа на земли». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 29.)

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «8 мая Штюрмер подал Государю доклад о результате съезда губернаторов. В докладе говорилось о подпольном работе немцев по развалу тыла, о противоправительственной работе Земского и Городского союзов, о пропаганде среди крестьян и рабочих, а также о полном материальном достатке крестьян, о том, что дворянство, как и раньше, является надежным оплотом режима и правительства. По докладу выходило, что внутри страны все обстоит благополучно. Позже мне пришлось слышать, что многие из съехавшихся тогда губернаторов в частных беседах с министром говорили о тревожном настроении в связи с именем Распутина, говорили об упадке престижа монарха. Если это так, то приходится заключить, что ни у одного из 15 губернаторов не хватило смелости заявить об этом официально, на заседаниях. Не хватило мужества и у министра Штюрмера поднять эти вопросы. Иными словами, представляя Государю доклад о полном благополучии, Штюрмер сознательно обманывал Государя, скрывая от него правду.

Император прочитал этот доклад в Севастополе. Два главных положения доклада – достаток крестьянства и верность дворянства – не могли не действовать на него успокоительно. Государь положил на докладе резолюцию, которой благодарил губернаторов и выражал надежду, что все “доложенное будет принято в серьезное соображение всеми ведомствами”». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 323–324.)

В 1916 г. значительно усилилась гидроавиация Черноморского флота. Второй корабельный авиаотряд, базировавшийся на гидроавиатранспорте «Николай I», укомплектован был новыми самолетами М-9, которые были способны бомбить Стамбул. Всего авиация Черноморского флота насчитывала три корабельных авиаотряда, базировавшихся на гидроавиатранспортах («Александр I», «Николай I», «Алмаз»), и семь береговых отрядов (в Батуме, Сухуме, Ризе и Севастополе), располагавшими 45 гидросамолетами.

О посещении Севастополя Царской семьей можно судить по письму флигель-адъютанта свиты императора, князя императорской крови Игоря Константиновича к своей тете греческой королеве, великой княгине Ольге Константиновне от 18 мая 1916 г. по возвращению в Могилев:

«18 мая 1916 г.

Царская Ставка.

Дорогая Тетя Оля,

Во-первых, несу Тебе повинную в том, что заставил, сам того не желая, разбирать мой почерк в письме Елене. В свое оправдание могу сказать, что это вина поезда, во время хода которого я писал и который неистово бросало из стороны в сторону. Надеюсь, что Ты разберешь теперь мою мазню, не особенно, наверно, интересную, т.к. ничего нового сообщить не могу. Все напечатано в газетах подробно до мелочей.

В Севастополе я часто Тебя вспоминал во время осмотра эскадры. В первый день мы были на “Императрице Екатерине Великой” (фотографию ее посылаю от Погуляева, который низко Тебе кланяется) и “Императрице Марии”. Это два новых линейных корабля (дредноуты), поражающие своей мощностью, усовершенствованием пушечных механизмов и красотой. Во второй день мы были на 28 судах, а на третий (14 мая) утром слушали обедню на верхней палубе “Импер. Марии”, а днем после осмотра строящегося Морского корпуса ездили в Южную и Круглую бухты смотреть гидропланные команды и станцию радиотелеграфа. Везде толпы народа, неописуемое ура и звуки гимна, все при чудной жаркой погоде. К сожалению, на шоссе страшная пыль. Что мы делали, после напишу Мама, а теперь должен идти встречать царя в штабе, чтобы проводить его к завтраку во дворец. Привет всем, а также Марине, Смирнову и Гаршину.

Крепко Тебя обнимаю, сердечно Тебя любящий и изводящий

Игорь». (ГА РФ. Ф. 686. Оп. 1. Д. 75. Л. 1–2 об.)

Войска Юго-Западного фронта, несмотря на свою, казалось бы, второстепенную задачу в предстоящем наступлении, имели немало сил. В распоряжение генерала Брусилова были предоставлены 27% пехотных, 32% кавалерийских дивизий, около 29% общего числа орудий. Единственно – не хватало тяжелой артиллерии, которая должна была наносить главный удар для прорыва обороны неприятеля.

Пока русские готовились к новому наступлению, совершенно неожиданно, буквально за месяц до начала общего наступления на фронте, дело неожиданно осложнилось. Австрийцы перешли в наступление против итальянцев, и те оказались в очень сложном положении. Союзники по Антанте срочно потребовали от русских ускорения сроков наступления, т.к. сражение под Верденом не позволяло французам тотчас же помочь Италии избежать поражения.

Русские вновь в ущерб планомерной подготовке начали свои наступательные операции по всему фронту. По ходу кампании войска 8-й армии, действовавшие в стыке с Западным фронтом, наносили главный удар на своем Юго-Западном фронте и на несколько дней раньше общего наступления по всем фронтам.

Согласно директивы Ставки Верховного главнокомандования, нанесение главного удара возлагалось на армию Западного фронта (ген. Эверт), а Северный (ген. Куропаткин) и Юго-Западный (ген. Брусилов) фронты должны были оказывать лишь содействие. Военную кампанию предполагалось начать демонстрацией силами армий Юго-Западного фронта из Ровненского района. Всего в состав этого фронта входило 643 500 штыков, 71 000 сабель, 2200 орудий.

Около 3 часов утра 22 мая 1916 г. во всех армиях Юго-Западного фронта началась мощнейшая артиллерийская подготовка. Части 8-й армии генерала А.М. Каледина хотя и уступали по численному составу противнику, все же, сминая австрийскую оборону, в первые же дни добились блестящего успеха, пробив в неприятельской обороне у Луцка брешь в 50 км шириной. Однако в распоряжении Брусилова не было достаточного числа войск, чтобы использовать неожиданно крупный успех в стратегическом отношении. Кроме того, Брусилов продолжал считать важнейшим Ковельское направление, в связи с чем затормозил наступление у Луцка. Отступление неприятеля стало походить на бегство. Впереди уже виднелся Ковель со своим мощным железнодорожным узлом, выводивший русских в тыл германской группировке, стоявшей на пути к Брест-Литовску. Начальник штаба Царской Ставки М.В. Алексеев, видя успех 8-й армии и рассчитывая на мощь удара армий Западного фронта, приказал генералу Брусилову сосредоточить все усилия на правом фланге фронта и довершить поражение левого крыла противника. Армиям Юго-Западного фронта предписывалось отрезать австрийцев от Сана и операционных линий на запад, наступать в общем направлении Луцк – Рава-Русская, стремясь разрезать оборонительный фронт неприятеля.

Император Николай II уже в начале наступления с удовлетворением записал в дневнике:

«23-го мая. Понедельник

Вчера на многих участках Юго-Запад[ного] фронта после сильного обстрела неприятельских позиций был произведен прорыв их линий и в общем захвачено в плен 13 000 чел., 15 орудий и 30 пулеметов. Благослови, Господи, наши доблестные войска дальнейшим успехом!

Погода была жаркая и ветреная. Днем проехался с Алексеем по Гомельск[ому] шоссе и прошел пешком до Днепра. Вернулся около 7 час. Принял Татищева и Сандро. Вечером долго занимался»[164].

Наступление Брусилова не всеми одинаково восторженно воспринималось в России. Так, например, редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров 26 мая записал в своем дневнике: «Продолжаются благоприятные известия от Брусилова. Уже 40 000 пленных. Но что будет, когда мы истратим снаряды? Не к тому ли времени будет приурочено немецкое наступление?

Французы говорят, что у нас снарядов газовых мало, недостаточно для наступления, так что приходится оставить надежду на русское наступление, и, возможно, надежду на французский фронт. И вот после этого начинается наступление Брусилова. Что же думать об этой операции? Неужели только для выручки этих негодных итальянцев?» (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 228.)

Спустя три дня Л.А. Тихомиров вновь упоминает о наступлении: «Что сказать о наступлении армии Брусилова? Успех очень большой, и продвинулись довольно далеко. По частным сведениям – наши даже в Ковеле. Но по сопоставлении дней – кажется, что движение уже замедляется, и сопротивление австрийцев уже снова увеличивается. Не станем ли снова, хоть и на новых позициях? Очень похоже. Ясно до очевидности, что идти дальше Ковеля нельзя, если не начнет наступление хотя бы левый фланг армии Эверта. Без этого Брусилов оторвется от Эверта и обнажит свой правый фланг. Итак, если Эверт не перейдет в наступление – это ясная примета, что Брусилов остановится скоро. А это будет значить, что имелось в виду не наступление, не «изгнание врага», как было сказано у Государя, а только весьма внушительная демонстрация для оттяжки австрийских войск из Италии и немецких от Вердена.

Но если окажется, что наступление не имелось в виду, то это ясно укажет, что у нас для серьезного «изгнания врага» нет достаточного количества снарядов. Таково, впрочем, и было мнение французов по осмотре России. Я думаю, что у нас вообще пропала вера в наступление. Замечательно, что победа Брусилова совершенно не производит в публике никакого особенного впечатления. Прежде каждый успех вызывал восторги, энтузиазм, возбуждал подарки на победу. Теперь, хотя в газетах описываются беспримерность атак и успехов Брусилова, но публика просто не решатся радоваться. У нас радовались бы признакам окончательной победы, но частным успехам, не влекущим за собой победы над Германией и Австрией, явно не радуются, т.е. не очень радуются, не считают таких частных побед заслуживающими серьезной русской радости.

Сверх того – победы над австрийцами не возбуждают и сознания нашей мощи. Если бы мы разбили немецкие армии, хотя бы с половинным успехом, – это, конечно, возбудило бы восторг, т.е. сознание нашей воскресшей мощи. Но бить австрийцев, бить турок – это ничего не значит. У нас страх и сознание бессилия существуют только в отношении немцев. В головы народа проникло тяжкое мнение, что мы не способны разбить немцев. Это подавляющее чувство может быть уничтожено победами над немцами. А нас угощают поражениями турок да австрийцев. Это недостаточно для поднятия духа страны». (Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008. С. 230–231.)

Император Николай II вновь фиксирует в дневнике:

«28-го мая. Суббота

Во вчерашних боях вновь взято в плен – 97 офицеров и около 5500 чел. и 11 орудий.

Всего взято в плен: офицеров 1240, около 71 000 ниж. чин. и захвачено 94 орудия, 167 пулеметов и 53 бомбомета.

Сегодня прибыла чудотворная икона Владимирской Божьей Матери и в шестом часу была торжественно перенесена в штабную церковь, после чего был отслужен краткий молебен и всенощная. Принял сенатора Кобылинского по Человеколюбивому О[бщест]ву. Погода жаркая.

29-го мая. Троицын день

В боях вчерашнего числа вновь взято в плен 1 генерал, 409 офицеров, 35 100 ниж[них] чин[ов], 30 орудий, 13 пулеметов и 5 бомбометов.

Общее количество пленных за операцию пока 1 генерал, 1649 оф[ицеров], свыше 106 000 н. ч., 124 орудия, 180 пуле[метов] и 58 бомбометов. Кроме того, огромное количество ручного оружия, патронов и пр.

День был невероятно жаркий, даже душный. Сегодня день рождения дорогой Татьяны; ей исполнилось 19 лет.

После завтрака поехал с Алексеем на станцию; видели эшелон Куринского полка и два вагона Пуришкевича – пох[одная] библиотека и пох[одная] аптека, с кот. он разъезжает по фронтам.

Начался дождь, так что прогулки не было. Занимался и принял Озерова до обеда»[165].

29 мая генерал А.А. Брусилов получил приветственную телеграмму от императора: «Приветствую Вас, Алексей Алексеевич, с поражением врага и благодарю Вас, командующих армиями и всех начальствующих лиц до младших офицеров исключительно за умелое руководство нашими доблестными войсками и за достижение весьма крупного успеха. Николай»[166]. Непосредственной же наградой (20 июля) за успешный прорыв стало георгиевское оружие с бриллиантами[167].

К 30 мая противник израсходовал все свои резервы, и требовалось лишь определенное усилие, чтобы опрокинуть австрийцев и завершить их разгром. Но к этому времени резервы армий Юго-Западного фронта также были близки к исчерпанию. Конница, сосредоточенная в окопах правого фланга фронта, вообще отсутствовала. Генерал А.А. Брусилов не разобрался в обстановке и остановил войска для производства перегруппировки и подтягивания тылов. За это время немцы увеличили свои усилия по переброски своих частей под Ковель, а австрийцы получили время для передышки.

Император Николай II в письме от 31 мая супруге отмечал: «В общем, наши успехи всюду удовлетворительны, за исключением одного места, как раз в середине наших обоих наступающих флангов. Австрийские войска и некоторые германские дивизии делают отчаянные усилия, чтобы прорваться в этом месте, но безрезультатно. Принимаются все необходимые меры для поддержки нашего корпуса и подводятся резервы. Здесь у нас, конечно, тяжелые потери, но что же делать! Но эти войска доблестно исполнили свой долг – они должны были привлечь внимание неприятеля и этим помочь соседям.

О твоих крымцах я ничего не слышал! Надеюсь, что Келлер отличится чем-нибудь со своей кавалерией, может быть, ему удастся занять Черновцы. Тогда казаки и наша 1 Кубанская двинутся к этому городу». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 499.)

В дневнике императора Николая II за эти дни читаем:

«2-го июня. Четверг

Более точный подсчет дал след[ующие] числа взятых пленных и трофеев: 1 генерал, 3 командира полков, 2467 офицеров, 5 врачей и до 150 000 ниж. чин., 163 орудия, 266 пулеметов, 131 бомбомет и 32 миномета. А сколько австрийцами потеряно убитыми и ранеными? Погода простояла теплая с тремя сильными ливнями. Днем сделал хорошую поездку вверх по Днепру до архиерейской часовни на двойке, а вниз на моторе «Десна». Спокойно занимался и писал после обеда»[168].

Государыня Александра Федоровна продолжала регулярно, каждый день посылать письма с разными новостями супругу, не забывая иногда упомянуть о советах Распутина. Так, например, в письме 4 июня имеются следующие строки: «От всей души благодарю тебя за твое драгоценное письмо. А. позабыла тебе сказать, что наш Друг шлет благословение всему православному воинству. Он просит, чтобы мы не слишком сильно продвигались на севере, потому что, по Его словам, если наши успехи на юге будут продолжаться, то они сами станут на севере отступать либо наступать, и тогда их потери будут очень велики, если же мы начнем там, то понесем большой урон. Он говорит это в предостережение.

Как я рада, что наконец воинские поезда стали продвигаться быстрее! Уверяю тебя, “где есть желание, там есть и возможность”, только не нужно слишком много поваров, чтоб не испортили супа. Только что получила телеграмму от Апраксина – мои маленькие поезда усердно работают в Луцке, Ровно, за Режицей в Тарнополе, в Трембовле – отделение Винницкого склада в Чернигове. Все полны благодарности; военные говорят, что они не могли бы обойтись без нас, благодарят Бога за то, что мы способствуем их успехам». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 503–504.)

Императору Николаю II поступали подобные советы не только от супруги, но и от других лиц. В Царскую Ставку в Могилеве поступила секретная телеграмма английского посла в России Дж. Бьюкенена императору Николаю II, в которой значилось:

«Петроград.

Июня 6/19 1916 г.

Ваше Величество всегда разрешали мне говорить откровенно обо всех делах, которые могли прямо или косвенно содействовать успешному исходу этой войны и заключению мирного договора, имеющего явиться гарантией против возобновления войны в будущем, поэтому я осмеливаюсь почтительнейше обратиться к Вашему Величеству по одному вопросу, который, я опасаюсь, может в момент, подобный настоящему, серьезно увеличить затруднения союзных правительств.

Я действую совершенно по собственной инициативе и на свою личную ответственность, и я должен просить у Вашего Величества прощения за то, что предпринимаю шаг, противный, как мне известно, всякому дипломатическому этикету.

До меня дошли упорные слухи, что Ваше Величество возымели намерение освободить г-на Сазонова от его обязанностей министра иностранных дел Вашего Величества. Так как мне невозможно просить об аудиенции, я решаюсь на это личное обращение к Вашему Величеству и прошу, прежде чем Вы примете окончательное решение, взвесить серьезные последствия, какие может иметь отставку г-на Сазонова на важные дипломатические переговоры, проводимые сейчас, и на еще более важные переговоры, которые не замедлят обновиться по мере продолжения войны.

Г-н Сазонов и я работали вместе почти шесть лет над созданием между нашими странами тесных контактов, и я всегда рассчитывал на его поддержку, чтобы превратить союз, который был закреплен настоящей войной, в союз постоянный.

Невозможно преувеличить услуги, оказанные им делу союзных правительств благодаря такту и способностям, выказанным им во время чрезвычайно трудных переговоров, проводимых нами с начала войны. И я не могу скрыть от Вашего Величества огорчения, которое я почувствую, потеряв в нем сотрудника в решении задачи, все еще стоящей перед нами.

Разумеется, я мог быть введен в совершенное заблуждение, и, может быть, г-н Сазонов, которого я не видел с тех пор как он уехал в отпуск, вынужден выйти в отставку в силу расстроенного здоровья. В этом случае я буду еще более сокрушаться об его уходе.

Еще раз почтительнейше прошу у Вашего Величества простить меня за это личное к вам обращение.

Бьюкенен». (Дневники и документы из личного архива Николая II: Воспоминания. Мемуары. Минск, 2003. С. 129–130.)

Император Николай II продолжал отмечать в дневнике победы русских войск:

«8-го июня. Среда

Армиями ген.-ад. Брусилова с 22 мая по 3-е июня взято пленных: 3350 оф., 169 130 ниж. чин. и захвачено – 198 ор., 550 пул., 189 бомб, и мином., 119 зар. ящ., 34 прожектора. Дождя не было»[169].

На следующий день в письме к супруге Государь сообщал: «Немцы подвозят к Ковелю все больше и больше войск, как я этого, впрочем, и ожидал, и теперь там происходят кровопролитнейшие бои. Все наличные войска посылаются к Брусилову, чтобы дать ему как можно больше подкреплений. Опять начинает давать себя чувствовать этот проклятый вопрос о снарядах для тяжелой артиллерии. Пришлось отправить туда все запасы Эверта и Куропаткина; это вместе с большим передвижением войск очень усложняет работу наших железных дорог и штаба. Но Бог милостив, и я надеюсь, что через несколько дней или через неделю этот критический момент пройдет!» (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 510–511.)

По воспоминаниям начальника Морского управления штаба Царской Ставки в Могилеве капитана 1-го ранга А.Д. Бубнова: «В самом начале июня (по новому стилю. – В.Х.) войска генерала Брусилова стремительно атаковали австрийцев в районе Луцка и принудили их к поспешному отступлению. Так началось Брусиловское наступление 1916 г. <…>

Брусиловское наступление, сопровождавшееся прорывом австрийского фронта в нескольких местах, развивалось столь успешно, что уже в конце июля можно было надеяться достигнуть результатов, имеющих решающее влияние на весь ход войны. Однако нам этого не удалось, с одной стороны, потому, что к этому времени мы не успели сосредоточить на Юго-Западном фронте достаточно боевых припасов для операции таких размеров, с другой – потому что австрийские части были заменены свежими немецкими войсками, и в начале августа наступление было окончено.

Хотя это наступление и не достигло решающих для всей войны результатов (на которые мы в его начале и не рассчитывали), поставленная цель, т.е. спасение Италии, была выполнена. Кроме того, выявилась столь значительная степень потери боеспособности и сопротивляемости австрийской армии, что в успехе готовящегося в марте 1917 г. решающего наступления мы не сомневались». (Бубнов А.Д. В Царской Ставке. М., 2002. С. 99–100.)

Великая княгиня Мария Павловна (младшая), переболевшая воспалением легких, по-прежнему работала в госпитале недалеко от Пскова и позднее делилась воспоминаниями об этом периоде времени, о настроении простого народа в провинции: «Им казалось, что война тянется слишком долго, они даже не помнили, когда она началась, и не могли представить, что она когда-нибудь закончится. Они знали, что мы воюем с германцами, но об Антанте если и слышали, то забыли.

По воскресеньям и праздникам на службу приходила целая толпа старых мужиков и крестьянок. Они приходили пешком или приезжали в телегах, запряженных тощими лошаденками. Монастырский двор заполняли яркие платки и, несмотря на жару, тулупы. После службы они собирались группами и разговаривали, почесывая шеи и грызя семечки. Иногда я подходила к ним и слушала их разговоры о войне. Иногда я даже пыталась объяснить им, что происходит на фронте. Они ничего не знали о внутренней политике или Думе, да это их и не интересовало, но каким-то загадочным образом они узнавали самые нелепые слухи о царе. Как правило, это были байки и анекдоты с множеством подробностей и диалогов, и рассказывали они их без всякой злобы или осуждения. Ход их мыслей был созвучен со старой поговоркой: “Хороший царь, да недобрый псарь”.

Они рассказывали, как царь, приехав на фронт, прощал провинившихся солдат, награждал других по заслугам и наказывал военачальников за несправедливое отношение к людям. Эти истории нравились им гораздо больше, чем мои объяснения смысла войны и деятельности далекой Антанты. Все это было недоступно их пониманию.

С другой стороны, они уверенно ждали раздела земли после войны, считая, что землю, на которой они работают, нужно отобрать у землевладельцев и отдать им.

Глядя на них, слушая их разговоры, я часто испытывала нечто похожее на страх. Миллионы крестьян по всей России, думала я, рассуждают подобным образом. Они не желают нам зла; но ни мы, ни правительство, ни общество, возглавляемое интеллигенцией, не в силах изменить это непреклонное, инстинктивное убеждение преобладающего большинства нашего населения. Мы не смогли понять психологии крестьян, не попытались просветить их, а теперь уже слишком поздно.

Где-то далеко спорили партии, созывались собрания, говорили речи члены Думы, отстранялись министры, плели интриги различные группировки. Но народ ничего об этом не знал, о народе никто и не думал.

Так я размышляла летом 1916 года. И даже сейчас, когда я пишу эти строки, уверена, положение русских крестьян не изменилось». (Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2003. С. 211–212.)

Государь напряженно занимался в Ставке государственными делами и просматривал многие официальные документы. Среди них письменный доклад Б.В. Штюрмера от 7 июня 1916 г. о деятельности Государственной Думы и необходимости ее роспуска. В докладе сообщалось: «Государственная Дума, возобновившая свои занятия 16 мая, за первые 21 день дала всего 4 заседания, при участии в каждом от 150 до 200 членов из общего их числа в 414 человек. Начиная с 7 июня Государственная Дума имеет в виду устраивать от 4 до 5 заседаний в неделю. Для сего на руководителей отдельных фракций возложена обязанность всеми мерами удерживать своих сочленов в Петрограде.

Задача так называемого «Прогрессивного блока», опирающегося на большинство Думы, сводится к проведению теперь же, в летнюю сессию, главнейших законопроектов прогрессивной программы. А именно законопроекта об отмене всех правовых ограничений для крестьян, проекта земской реформы, проекта изменений городового положения, проекта нового закона об обществах и союзах, проекта положения о Земском и Городском всероссийских союзах, как учреждениях, которые действовали бы не только во время, но и после войны, и притом вне надзора со стороны правительства.

Каждый из означенных законопроектов интересует так называемый «Прогрессивный блок» не столько по существу, сколько с точки зрения возможности внушать с думской кафедры обществу, что Государственная Дума исполнена лучших намерений, но что она не в состоянии ничего практически осуществить, ибо правительство, опасаясь вообще всяких преобразований, ведет постоянную борьбу с прогрессивными течениями общественной мысли.

В действительности же каждый из этих проектов построен на началах, столь не совместимых ни с историей, ни с практикой, ни с духом русского законодательства, что если бы каким-либо образом проекты эти получили силу закона, страна очутилась бы в положении совершенно безысходном.

При образовании постоянно действующих всероссийских земского и городского союзов на основе проекта Думы в России оказались бы два правительства, из которых правительство общественное, действуя на средства государственного казначейства, было бы независимо не только от государственной власти, но и вообще от государства. При изменениях земского строя, предложенных Думою, земские учреждения из органов местного хозяйства, осуществляемого под надзором правительственной власти, обратились бы в органы местного управления, независимые от власти. При реформе городового строя на основаниях, предлагаемых Думой, городская жизнь во всем ее хозяйственном и административном целом отдавалась бы в полное распоряжение адвокатов, журналистов, техников и иных наименее устойчивых слоев городского населения.

Такого же характера думский законопроект и о правах крестьян. В основе его лежит указ Вашего Императорского Величества от 5 октября 1906 г., проведенный в порядке ст. 87 основных законов и засим внесенный на общем основании в Думу. В течение восьми лет Государственная Дума, обсуждая его в различных комиссиях, не находила для него окончательной редакции, что показывает, как мало она им интересовалась. В настоящее же время в связи с войной, когда, казалось бы, наоборот следует проявлять особливую осторожность в вопросах, способных обострять противоречие классовых интересов, Государственная Дума выдвинула законопроект на первое место и, приступив к его рассмотрению, с первых же речей, произнесенных с думской кафедры, внесла в свои суждения едва ли допустимую страстность, временами переходящую в резкие призывы крестьянских масс против дворянства как высшего в государстве сословия. Один из ораторов, член Думы Керенский, речь которого была разрешена председателем Думы к опубликованию, заявил, что в течение десяти лет, считая с 1906 г., когда был обнародован обсуждаемый указ, правительство вообще и дворяне в частности “экспроприировали, грабили и расхищали крестьянские земли”. В той же речи говорилось о дворянстве и правительстве как о “земщине и опричине”, причем говорится, что как десять лет тому назад, так и теперь эти две группы “разрушали и разрушают страну”.

Тем же законопроектом о крестьянах «Прогрессивный блок» пытается воспользоваться как предлогом для проведения еврейского равноправия, а равно и для изменения закона о выборах в Государственную Думу. Делается это путем поправок к отдельным статьям законопроекта в расчете на то, что статьи будут приниматься в их целом, дабы не задерживать разрешения вопросов, ближайшим образом связанных с неотложными нуждами крестьянства.

Несмотря на все доложенное, положение дел в законодательных учреждениях все же не возбуждало бы опасений, если бы можно было с уверенностью полагать, что Государственный Совет в его теперешнем составе является безусловно цельной государственной единицей, вполне обеспечивающей государственные интересы. Но этого, к сожалению, сказать нельзя, так как стремления и задания так называемого «Прогрессивного блока» Государственной Думы нашли себе весьма ощутительную поддержку среди многих достаточно влиятельных членов Государственного Совета, в том числе и среди членов Совета по назначению. Хотя лишь немногие из сих последних формально внесли свои имена в список «блока», причем впоследствии, когда увидели, что такое их действие грозит им осложнениями, заявили о выходе их из «блока», однако приходится признать, что в Совете имеется немалочисленная группа лиц из состава членов по назначению, которая общим направлением своей деятельности и особенно голосованием в делах политической важности решительно примыкает к «Прогрессивному блоку». Это группа не только готова своими голосами содействовать прохождению думских законопроектов в духе «блока», но и усиленно побуждает к тому же всех сомневающихся и колеблющихся.

Главой означенного движения в Государственном Совете должно признать графа Коковцова, официально числящегося в группе беспартийных, но по личным своим теперешним настроениям всеми суждениями и действиями примыкающего к числу особенно непримиримых сторонников «Прогрессивного блока».

Таким образом, общее течение дел в законодательных учреждениях представляется сложным и требующим особого к себе внимания и неослабного наблюдения, тем более что определившаяся в последних заседаниях Государственной Думы наклонность к намеренному подчеркиванию розни между интересами дворянства и крестьянства способна породить весьма тяжелые последствия.

Я увидел себя поэтому вынужденным объясниться с председателем Государственной Думы и указать ему, в какой мере необходимо теперь же принять меры к тому, чтобы обращающие на себя внимание нежелательные проявления думской деятельности были остановлены в самом начале, пока они не успели разрастись. Председатель Государственной Думы не опровергал справедливости моих доводов.

Как это обстоятельство, так и то, что весьма многим членам Думы, сколько можно наблюдать, представляется бесцельным затягивать летнюю сессию без всякой в том действительной надобности, дают основание надеяться, что роспуск законодательных учреждений может состояться в двадцатых числах июня и притом без необходимости прибегать к каким-либо чрезвычайным мерам.

Об изложенном имею счастье представить на благовоззрение Вашего Императорского Величества.

Председатель Совета министров Штюрмер.

7 июня 1916 г.» (Дневники и документы из личного архива Николая II: Воспоминания. Мемуары. Минск, 2003. С. 208–211.)

После ознакомления с докладом Николай II написал 10 июня 1916 г. резолюцию на нем: «Роспуск законодательных учреждений может состояться 20–22 июня, но не позже».

Императрица Александра Федоровна очередной раз встречалась и беседовала с Г.Е. Распутиным, о чем она сообщала своему супругу в Царскую Ставку в письмах от 11 и 12 июня 1916 года.

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Положение Распутина было более прочным, чем когда-либо. С возвращением Вырубовой он чувствовал себя лучше. Около него появилась новая поклонница фрейлина Никитина, дочь генерала – коменданта Петропавловской крепости. Она была другом семьи Штюрмера, и в Петрограде шутили, что она секретарь министра внутренних дел при Распутине. Распутин сердился на ее связь со Штюрмером, а Вырубова сердилась на появление Никитиной около Распутина.

Красивая, крупная брюнетка, с большими глазами, Никитина не нравилась Вырубовой, но все как-то уладилось благополучно. Свидания Штюрмера с Распутиным стали происходить или в квартире коменданта крепости, или в квартире одного из чиновников Штюрмера. Первое обставлялось особой конспирацией и потому сделалось известно в высших кругах, заинтриговало некоторых и было сообщено одним из информаторов французскому послу Палеологу, о чем он позже сам говорил мне смеясь. Однако прежние дружеские отношения были испорчены. Распутин уже не доверял Штюрмеру, требовал особого внимания. Штюрмер боялся огласки, хитрил и начал отдаляться от управления министерством внутренних дел. Только это и нужно было Степанову с Климовичем». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 329–330.)

Император Николай II в письме от 11 июня сообщал супруге из Ставки:

«Моя родная душка-женушка!

Нежно благодарю за твое дорогое письмо, полное скучных вопросов, большей части которых я уже касался в разговоре с Шт. Он – прекрасный, честный человек, только, мне кажется, никак не может решиться делать то, что необходимо. – Самым важным и неотложным является сейчас вопрос о топливе и металлах – железе и меди для снарядов, потому что, при недостатке металлов, фабрики не могут вырабатывать достаточного количества патронов и бомб. То же самое и с железными дорогами. Трепов утверждает, что они работают лучше, чем в прошлом году, и приводит доказательства этому, но тем не менее все же жалуются, что они не подвозят всего того, что могли бы! Прямо проклятые эти дела, от постоянной заботы о них я уже не соображаю, где правда. Но необходимо действовать очень энергично и предпринять очень твердые шаги для того, чтобы решить эти раз навсегда. Как только Дума будет распущена, я вызову сюда всех министров для обсуждения этих вопросов и все здесь решу! – Они продолжают приезжать сюда почти каждый день и отнимают у меня все время; я обыкновенно ложусь после 1 ч. 30 м., проводя время в вечной спешке с писанием, чтением и приемами!!! Прямо отчаяние!

Сегодня стало теплее, но все же у нас шел два раза дождь. Вчера принимал двух персидских принцев. Бэби всех нас удивил тем, что за завтраком разговаривал по-французски с младшим из них!

Храни вас Господь. – Целую тебя страстно и нежно, мое сокровище, а также девочек. Передай ей мой привет.

Навеки твой

Ники». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 514.)

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «В середине июня начали усиленно говорить о диктатуре в тылу. Все понимали, что в тылу большой хаос, что надо с ним покончить, поэтому и возникали мысли о диктатуре. Забывали одно – диктаторы не назначаются. Они появляются самостоятельно, берут власть в свои руки, не спрашивая никого, нравится им это или нет. Все разговоры прекратились после расширения некоторых прав Штюрмера как премьера. Пользы это не принесло. Большинство министров были настроены против него. Штюрмер постарел, плохо справлялся с бременем лежавшей на нем власти. К тому же против него велась теперь интрига его товарищем по должности товарища министра внутренних дел Степановым и директором департамента полиции Климовичем. Каждый из них старался привлечь на свою сторону Распутина, через него – Вырубову, а в конечном результате найти поддержку в лице императрицы». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск., 2004. С. 329.)

По книге Веры Михайловны Алексеевой-Борель, дочери генерала М.В. Алексеева: «Из письма полковника Генерального штаба В.М. Пронина от 29-го июля 1957-го года из Сан-Паоло: “Касаясь заговорщицкой деятельности Гучкова и его “кружка офицеров”… хорошо знала Ставка, но мер для пресечения влияния Гучкова не принимала. Прежде всего Царская Ставка, являясь внешним органом Вооруженных Сил России, во главе с Верховным главнокомандующим, в данном случае – Государем Императором, вела гигантскую борьбу с внешним врагом России. Борьба же с врагами внутренними лежала на обязанности Правительства, в частности министра внутренних дел Протопопова, которое, как свидетельствует сам министр внутренних дел в своей “Предсмертной Записке”, вполне было осведомлено не только о заговоре Гучкова и Львова, но и о Великокняжеских заговорах, в целях дворцового переворота, но мер к пресечению их не принималось.

Однако несмотря на то, что в круг деятельности Ставки не входила борьба на внутреннем фронте, генерал Алексеев, не только как талантливый полководец, но и как мудрый, дальновидный государственно мыслящий муж, в пресечении не только заговоров, но и разрушительной деятельности радикальных общественных кругов, использовавших трибуну Государственной Думы для своей пропаганды, что могло иметь тяжелые последствия для страны и армии, а также для предотвращения революции, представил Государю Императору в июне 1916-го года проект введения в стране на время войны Военной Диктатуры во главе с Великим Князем Сергеем Михайловичем”». (Алексеева-Борель В. Сорок лет в рядах русской императорской армии: Генерал М.В. Алексеев. СПб. 2000. С. 439.)

Следует отметить, что 15 июня 1916 г. начальник штаба Царской Ставки генерал М.В. Алексеев предоставил письменный доклад императору Николаю II «Проект военной диктатуры», в котором подробно обозначил многие проблемы: «В последних наших операциях приходится почти все время вести борьбу в условиях штурма сильно укрепленных позиций.

При прочности современных полевых укреплений, во многих местах имеющих бетонные постройки, разрушение неприятельских окопов и блиндажей может быть выполнено бомбами 48-лин., 6-дм и более крупных калибров.

Поэтому назначение в армиях достаточного количества тяжелой артиллерии, обеспеченной боевыми припасами, получило еще большее значение. За время текущей войны у нас сформировано много тяжелых батарей, и теперь мы имеем в армиях до 800 скорострельных 48-лин. гаубиц, около 350 скорострельных 6-дм гаубиц и по 450 6-дм пушек прежних образцов, не считая тяжелых орудий других калибров.

К сожалению, обеспечение тяжелой артиллерии снарядами до сих пор не стоит на должной высоте. На Северном фронте имеются лишь незначительные, самые необходимые запасы. На Западном фронте боевых припасов для тяжелых орудий хватит для ведения интенсивного боя с прорывом тщательно укрепленной полосы неприятельского расположения лишь на несколько дней, после чего может наступить полное отсутствие тяжелых выстрелов, заполнить которое невозможно сравнительно ничтожной ежемесячной подачей от Главного артиллерийского управления. Наконец, на Юго-Западном фронте израсходовано за текущие бои все, что там было; на пополнение расхода туда экстренно отправлено с Северного фронта не без некоторого ущерба для него 15 тыс. 6-дм и 10 тыс. 48-лин. гаубичных выстрелов и тысяча 6-дм выстрелов к пушкам Канэ; туда же исключительно высылаются все вновь снаряжаемые тяжелые парки.

В ноябре прошлого года ежемесячная потребность в боевых припасах определялась: 6-дм гаубичных – 110 тысяч выстрелов, 48-лин. гаубичных – 200 тысяч выстрелов в месяц.

С тех пор в армиях прибавилось много 48-лин. и 6-дм орудий, вследствие чего потребность в снарядах к этим орудиям значительно возросла. Принимая во внимание общее количество 48-лин. и 6-дм орудий, состоящих на вооружении наших армий, а также средний расход выстрелов, определившийся по опыту последних боевых операций, следует считать, что нам необходимо ежемесячно получать до 300 тысяч 48-лин. и до 225 тысяч 6-дм выстрелов.

О необходимости увеличить подачу выстрелов для тяжелой артиллерии хотя бы до размеров, заявленных в ноябре прошлого года, обращались многократные самые настойчивые просьбы к военному министру и к начальнику Главного артиллерийского управления, но просьбы эти не привели к благоприятным результатам. По-прежнему 48-лин. гаубичных выстрелов мы получаем лишь 90 тыс., в лучшем случае – 100 тысяч выстрелов в месяц, а подача 6-дм выстрелов даже сократилась с 40 до 30 тысяч выстрелов в последний месяц.

Наконец, в эти дни в армиях генерал-адъютанта Брусилова обнаружился крайний недостаток в 3-лин. винтовочных и пулеметных патронах, отчасти сковавший развитие нашего наступления.

Юго-Западному фронту необходимо дать единовременно 10–15 миллионов 3-лин. патронов, чтобы удовлетворить все поступившие требования от армий и иметь маленький запас, и кроме того, ежедневно высылать по 3–4 миллиона 3-лин. патронов. В распоряжение генерала Брусилова направляются все выделяемые нашими заводами 3-лин. патроны, что составляет от 3 1/2 до 4 миллионов; но больше взять неоткуда, так как запасы Северного и Западного фронтов ничтожны: сверх носимых и возимых комплектов на Северном фронте имеется лишь 20 миллионов, а на Западном – до 35 миллионов 3-лин. патронов, и выделить из них 10 миллионов патронов для Юго-Западного фронта рискованна.

По отношению к прочим огнестрельным припасам наши армии не испытывают столь острой нужды, однако ежемесячная подача их, как видно из приведенной ниже таблицы, далеко ниже того количества, какое необходимо было бы для полного развития наступательных операций на всех наших фронтах. (Далее дается статистическая таблица видов огнестрельных припасов, их подача и потребность на фронте. – В.Х.)

За время с 1 января по 1 июня 1916 г. подано против количества огнестрельных припасов, обещанных военным министерством, 3-дм легких и горных лишь 30%, остальных пушечных выстрелов и винтовочных патронов лишь около 40–50%.

При таких условиях подрываются надежды на успех начатой нами операции. Необходимы экстренные исключительные меры и полное чрезвычайное напряжение всех усилий, чтобы обеспечить наши армии боевыми припасами.

Военный министр и генерал Маниковский сообщили, что ими все меры приняты и принимаются, но они далеко не достигают результатов в той мере, как это необходимо и что происходит это от целого ряда крайне серьезных затруднений, которые лежат вне воли непосредственных работников, а именно:

1. Транспорт

В переживаемое время нет ни одной области государственной и общественной жизни, где бы не ощущались серьезные потрясения из-за неудовлетворения потребности в транспорте.

Для заводов, работающих на оборону, транспорт предоставляется с исключительным предпочтением и в несомненный ущерб всему остальному. Тем не менее даже особо покровительствуемые казенные заводы не получают всего необходимого им топлива, металлов, предметов оборудования и проч., что давно ими заказано и изготовлено, но не может быть доставлено к заводам и лежит месяцами в ожидании вывоза: то “нет вагонов”, то “дают вагоны, но нет направления”, то “не хватает пропускной способности данного участка пути”.

На теперешнюю производительность заводов артиллерийского ведомства и Путиловского завода запасов топлива и металлов может хватить лишь на несколько дней. Генерал Маниковский тщетно добивается предотвратить остановку Луганского патронного завода, которому необходимо немедленно подать минимальное хотя бы количество нефти, купленной, готовой и ожидающей очереди для отправки из Баку. Обуховский завод морского ведомства также крайне нуждается в подвозе топлива и металлов. Частные же заводы поставлены в отношении получения топлива и материалов в несравненно худшие, прямо критические условия.

В среднем заводы, работающие на оборону, удовлетворяются транспортом всего лишь на 50–60% своей потребности, а для Петроградского района вместо необходимых 18 1/2 миллионов пудов, по заявлению министра путей сообщения, возможно перевезти лишь 8 миллионов.

При таких условиях не только немыслимо увеличение производительности заводов, но придется сократить и теперешнюю работу.

2. Металлы

За последнее время ясно обозначился “металлический голод” на мировом рынке.

Все без исключения работающие на оборону заводы испытывают нужды в металле, которого не хватает даже на текущую потребность. Кроме общих причин недостатка металла на мировом рынке, исключительной трудности доставки его в Архангельск и дальше по России, наступивший кризис объясняется ненадежностью добычи металла в России.

У нас неисчерпаемые богатства руды, угля и флюсов. Но вместо широкого развития добычи металлов, столь нам необходимых, в Донецком районе из 62 домн уже потушено 17 и, как оказывается, из-за того, что не могут подвезти угля, руды и флюсов, находящихся в том же районе, и получить несколько тысяч рабочих рук.

Министр торговли и промышленности заявил, что при теперешнем своем развитии промышленность, работающая на оборону, получит всего 50% потребного ей металла. При таком угрожающем, почти трагическом положении вопроса о металле, конечно, нельзя рассчитывать на увеличение подачи снарядов и патронов.

По сообщению генерала Маниковского, Ижевский и патронные заводы “дорабатывают последние фунты инструментальной стали”, а капсюльные заводы не в состоянии получить необходимый металл для изготовления капсюлей к 3-лин. патронам.

Вопрос о металле очень озабочивает и особое совещание по обороне, и Совет Министров. Вопрос этот выделен в особый “Металлический комитет” генерала Мышлаевского, на который возложены заботы о заказе, учете и распределении металлов между всеми заводами. Быть может, этот комитет объединит и усилит заказы на металл, несколько упорядочит дело, но как всякое коллегиальное учреждение, едва ли принесет существенную пользу в ближайшее время. Военный министр полагает, что “особых надежд на благополучное разрешение вопроса о металле пока не имеется”.

3. Рабочие

Заводы, работающие на оборону, переживают тяжелый кризис с рабочими. Забастовочное движение непрерывно растет; преступная пропаганда широко ведет свое убийственное дело, главным образом на столь благодарной почве, как необеспеченность рабочих предметами пропитания и дороговизна предметов первой необходимости.

Число рабочих все уменьшается, а недостаток рабочих в связи с пропагандой служит причиной недопустимо повышенных требований с их стороны, результатом чего является непрекращаемый ряд забастовок, при наличии которых невозможно дальнейшее развитие производительности заводов.

По мнению военного министра, надежным средством против забастовок была бы милитаризация заводов, работающих на оборону. Но, кроме того, крайне необходимо устранить основную причину недовольства рабочих – обеспечивать их дешевым пропитанием.

4. Заграничные заказы и валюта

На предметы артиллерийского снабжения давно даны многочисленные заказы за границей, но серьезные затруднения с транспортом (ранняя и суровая зима в Белом море, запоздалая навигация) сильно задержали прибытие в Архангельск наших заграничных заказов, а часть из них погибла на минах.

Неполучение по этим заказам заводского оборудования и крупных прессов отразилось значительными опозданиями заводов, изготовляющих тяжелые снаряды.

Усилить заказы за границей крайне трудно за недостатком валюты.

По донесению нашего представителя в Англии генерала Гермониуса, все главные наши заказы не могут быть размещены из-за отсутствия кредита, не размещены заказы для усиления выхода взрывателей и крупных снарядов даже для казенных наших заводов.

При таких условиях все усилия должны быть направлены к развитию промышленной деятельности внутри нашей страны, не возлагая особых надежд на союзников.

В этом отношении многие меры приняты.

Производительность наших заводов по сравнению с прежней, до начала войны, сильно повысилась: Тульский оружейный завод вместо 700 пулеметов в год дает 800 в месяц и дойдет до 1000; трубочные наши заводы вместо 40–50 тысяч в месяц дают теперь около 70 тысяч трубок в день, оружейные заводы вместо несколько тысяч винтовок в месяц дают их ежемесячно до 110 тысяч и проч. С получением из-за границы дополнительного оборудования промышленность должна еще возрасти.

Главное артиллерийское управление строит 15 новых заводов, часть которых должна вступить в производство в этом году.

Но ни дополнительное техническое оборудование, ни постройка новых заводов не помогут, если не будет достаточно топлива, металла и рабочих.

Сказывается, кроме того, недостаток у нас в энергичных и сведущих артиллерийских техниках, так как многие, лучшие из них командированы в Англию, Францию, Америку и Японию, а их и того было мало.

Наконец, нельзя не считаться и с тем обстоятельством, что замечается переутомление личного персонала заводов от непрерывной тяжелой двухлетней работы, а станки, работавшие по большей части десятки лет до войны, так перегружены и изработаны заведомо непосильной работой, что на некоторых заводах, как, например, на частном Тульском заводе, пришлось их на некоторое время останавливать, вследствие чего подача 3-лин. патронов в текущем июне сбавится на 5–6 миллионов против майской подачи.

Совокупность перечисленных главнейших причин, парализующих увеличение деятельности наших заводов и угрожающих каждую минуту ее остановкой, не только не дает надежды на значительное увеличение подачи огнестрельных припасов в ближайшем будущем, но и грозит вообще всей нашей промышленности, работающей на оборону.

Во избежание надвигающегося кризиса, могущего повлечь за собою непоправимые бедствия для нашей армии и государства, полагалось бы без малейшего промедления принять следующие исключительные меры, обеспечивающие свободу наших боевых операций, имеющих решающее значение.

1. Как на театре военных действий вся власть сосредоточивается у Верховного главнокомандующего, так и во всех внутренних областях империи, составляющих в целом глубокий тыл, работающий на действующую армию, власть должна быть объединена в руках одного полномочного лица, которое возможно было бы именовать верховным министром государственной обороны.

Лицу этому, облеченному высоким доверием Вашего Императорского Величества и полнотой чрезвычайной власти, необходимо предоставить: объединить, руководить и направлять единой волей деятельность всех министерств, государственных и общественных учреждений, находящихся вне пределов театра военных действий, с тем чтобы деятельность эта была направлена в полной мере исключительно к служению армии Вашего Величества для полной победы и изгнания неприятеля из пределов России.

Повеления избранного Вашим Величеством верховного министра государственной обороны должны исполняться внутри империи всеми без изъятия правительственными местами и общественными учреждениями, а равно должностными лицами всех ведомств и всем населением как высочайшие Вашего Императорского Величества повеления.

Верховный министр государственной обороны должен исключительно и непосредственно подчиняться Вашему Императорскому Величеству, за свои распоряжения и действия ответственность только перед Вашим Величеством и во всех случаях, когда это нужно, обращаться непосредственно к Вашему Величеству, никто, кроме Вашего Императорского Величества, не может давать ему предписаний и не может требовать от него отчетов. Ему должно быть предоставлено право избирать и утверждать собственною властью своих сотрудников из лиц, заявивших себя высокополезной деятельностью для государства за время текущей войны.

2. Привести в порядок транспорт внутри России и прежде всего, минуя всякие препятствия, немедленно организовать подвоз топлива, материалов и продовольствия для рабочих на заводы, работающие на оборону.

3. Организовать в самых широких размерах добычу у нас угля и другого рода топлива, а также металлов, необходимых для заводов, работающих на оборону, прежде всего беззамедлительно восстановить и широко развить добычу угля и производство металлов в Донецком районе.

4. Разработать и безотлагательно провести в жизнь милитаризацию наших заводов, работающих на оборону.

Немедленно организовать на тех же заводах казенные магазины и обеспечить их на все время войны необходимыми запасами продовольствия и предметами первой необходимости для отпуска за деньги по нормальным наименьшим ценам заводским рабочим и служащим.

5. Осуществление каждого из мероприятий, указанных в пп. 2, 3 и 4, возложить на особое, облеченное полной властью лицо, подчиненное исключительно и непосредственно лицу, означенному в п. 1.

6. Сократить изготовление бомбометов, ручных гранат (за исключением наших артиллерийских образцов 1912 и 1914 гг.), прочих вспомогательных средств борьбы и других предметов, имеющих второстепенное для армии значение, дабы освободить рабочие руки, станки, металл и двигатели для изготовления патронов, снарядов и главнейших предметов вооружения.

7. Применить в широких размерах на заводах, работающих на оборону, а также для добывания топлива и металлов, труд тех народностей России, которые не несут воинскую повинность, а также труд восточных народов: китайцев, японцев, персиян и проч.

8. Призванных на военную службу лиц с высшим техническим образованием обратить к службе на заводах, работающих на оборону, а также в шахтах и рудниках, причем тем из них, которые остались в нижнем звании, присвоить звание зауряд– классных военных техников и содержание, положенное прапорщикам действующей армии.

Призванных на военную службу разных мастеровых-специалистов возвратить на заводы, работающие на оборону, по удостоверении в необходимости их возврата.

Подлежащих призыву впредь лиц, получивших высшее техническое образование, и мастеровых-специалистов, необходимых для заводов, работающих на оборону, призывать на военную службу лишь с согласия лица, означенного в п. 1 (верховного министра государственной обороны).

Почитая долгом повергнуть об изложенном на высочайшее Вашего Императорского Величества благовоззрение, всеподданнейше испрашиваю: благоугодно ли будет Вашему Императорскому Величеству соизволить высочайше одобрить проектируемые мероприятия, вызываемые чрезвычайными обстоятельствами военного времени, и повелеть привести их к осуществлению в порядке, установленном законами Российской империи?

Генерал-адъютант Алексеев.

15 июня 1916 г.

Царская Ставка». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 657. Л. 1–10; Дневники и документы из личного архива Николая II: Воспоминания. Мемуары. Минск, 2003. С. 333–342.)

На полях доклада против пункта 8 императором Николаем II было написано карандашом: «и лиц, техническим знакомых и практ[ически] необходимых для сельскохозяйств[енной] промышл[енности] постольку, поскольку эти лица обеспечивают интересы и нужды армии».

В связи с приведенным выше документом и проблемами военного времени, вставшими перед Российской империей, уместно привести некоторые сведения из работ современных историков. Для уяснения общего положения дел обратимся к некоторым из них. В частности, в этих работах приводятся любопытные для читателей сведения: «Предполагалось вести военные действия запасами оружия и боеприпасов, накопленными в мирное время. Но эта война оказалась несоизмеримой с прежними: фронт перемолол накопленные запасы за первые месяцы. А промышленность производила меньше оружия и боеприпасов, чем за это время потреблял фронт.

Потребовалась мобилизация промышленности, т.е. ее перестройка для удовлетворения военных нужд. Мобилизация промышленности означала перевод части невоенных предприятий на производство вооружения, перевод всей промышленности на обслуживание в первую очередь потребностей войны и военного производства. При этом создавались специальные государственные органы для координации действий промышленности, распределения сырья и топлива. Главным заказчиком и потребителем промышленной продукции в годы войны становится государство, поэтому роль государственной власти в экономике многократно возрастает.

Российские промышленники отнюдь не сопротивлялись переводу своих предприятий на военное производство. Наоборот, как писал генерал Маниковский, ведавший тогда боевым снабжением армии, все предприятия – “от паровозостроительных заводов до шорных мастерских” – храбро брались за изготовление пушек и снарядов.

Военные заказы были очень выгодными. К тому же они оплачивались авансом. Но основная часть денег, розданных для выполнения заказов, пропала, поскольку не только шорные мастерские, но и такие крупные машиностроительные заводы, как Коломенский или Краматорский, не смогли самостоятельно освоить сравнительно простое производство трехдюймовых гранат. Военное производство требовало специализации и особой точности.

Бесплодными оказались заграничные заказы. Перед войной союзники охотно вооружали Россию, но с началом войны новых заказов не принимали, а изготовленное по старым заказам оружие забирали для своих армий. “Если бы мы, – писал впоследствии Ллойд Джордж, – послали в Россию половину снарядов, израсходованных впоследствии попусту в битвах на западном фронте, и пятую часть орудий, из которых стреляли этими снарядами, то не только бы не было русского поражения, но немцы были бы отброшены на расстояние, по сравнению с которыми захват нескольких окровавленных километров во Франции казался бы насмешкой”.

Тогда Россия обратилась к Америке, не участвовавшей в войне. Здесь было сделано только артиллерийских заказов на 2 млрд. золотых рублей. Через некоторое время выяснилось, что заводы, которые должны были выполнять эти заказы, еще не построены. Тогда в Америку отправили 2 тыс. русских специалистов, которые помогли наладить производство к 1917 г. В Россию заказанные пушки не попали.

Таким образом, России пришлось обеспечивать себя вооружением только за счет своей промышленности, причем на базе старых специализированных заводов. И все же военное производство за годы войны выросло, как принято считать, в 2,3 раза. Отрасли, работавшие на оборону (а это не только производство оружия), в 1916 г. выпустили продукции в 2,7 раза больше, чем в 1913 г. Следовательно, можно считать, что военное производство за годы войны выросло в 2,3–2,7 раза. К концу войны промышленность удовлетворяла потребности фронта в оружии и боеприпасах. Производство снарядов, которых особенно не хватало в начале войны, выросло в 40 раз.

Промышленное производство в целом также не испытывало спада. Несмотря на то, что 20% промышленности находилось на территории оккупированной противником, оставшаяся промышленность в 1916 г. выпускали на 9,5% продукции больше, чем в 1913 г. Особые успехи были достигнуты в машиностроении. С 1913 по 1916 г. машиностроительное производство выросло в 2,6 раза, в том числе выпуск металлорежущих станков увеличился в 2 раза. Если к началу войны в России действовало три автомобильных завода, то во время войны началось строительство еще пяти. Производительность труда в промышленности в целом за годы войны выросла на 70%, а это значит, что повышался технический уровень производства. Таким образом, факты не соответствуют традиционному представлению о том, что с начала войны в промышленности России началась разруха». (Сметанин С.И. История предпринимательства в России. М., 2004. С. 167–169.)

Государь 19 июня в письме к супруге с удовлетворением сообщал из Ставки: «Войска чудно сражаются, и многие батальоны и даже отдельные части проявляют столько героизма во время битвы, что трудно запомнить все случаи. – Наши одесские стрелки дерутся, как львы, но, увы! только четвертая часть их уцелела! – Твои крымцы готовятся преследовать австрийцев глубоко в их тылу. Твои сибирцы отведены в тыл на отдых, вполне ими заслуженный, а также для пополнения. – Через два дня с Божьей помощью наше наступление возобновится, при участии крупных свежих сил». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 524.)

На следующий день в дневнике императора появляется запись:

«20-го июня. Понедельник

Погода поправилась. В 10 ч. принял архиерея Константина с двумя священниками и старостой – они поднесли от здешней епархии 10 000 руб. на нужды войны.

Французская и английская армии тоже начали наступление после четырехдневн[ой] усиленной артил[лерийской] подготовки.

У нас на Барановическом направлении началась атака. Помоги, Господь!

Днем на «Десне» прошел вверх к берегу с мелким песком. Погулял в лесу у старой церкви и выкупался.

Завтракали и обедали в палатке»[170].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«После некоторого перерыва 21 июня армии Леша и Каледина вновь перешли в наступление и к 1 июля заняли прочное положение на реке Стоход.

Отлично проявил себя Сахаров, продвинулся вперед Щербачев, занял район Делатыня Лечицкий. Имя генерала Брусилова было у всех на устах. Но в Ставке осторожно говорили о том, что Эверт струсил и под разными предлогами не начинает своего наступления. То есть Брусилова не поддерживают и этим дают возможность неприятелю перебрасывать свои войска против него. Алексеев подтверждал нерешительность Эверта. Брусилов негодовал. Его фронт сражался один.

С чувством особого удовольствия говорили в Ставке, что брусиловское наступление ослабило нажим немцев на Верден. Они вынуждены были снять с французского фронта несколько дивизий и перебросить их против нас. Государь работал больше обычного. Только после завтрака он уезжал на моторной лодке с наследником за несколько верст от Могилева, где и гулял с сыном. Алексей Николаевич был произведен 25 мая в ефрейторы. Чувствовал он себя не совсем хорошо, и в конце июня начался курс лечения его грязями». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 328–329.)

Письмо великой княжны Ольги Николаевны отцу в Могилев:

«Царское Село.

21-го июня 1916 г.

Здравия желаю, Ваше Величество!

Пишу Тебе сидя на балконе. Пока что погода хорошая, и дождя с грозой еще нету. Зато ночью и рано утром сильно лило. Сейчас увидим Твоего Кирасира Лавриновского.

Мы все усердно шьем и вышиваем на выставку. – Две подушки дали в лазарет и раненые сделали на них лотерею. Татьянину выиграла жена Зволянского Твоего I Стрелк[ового] полка, а мою чудный гусар Ингермаиландец. Он чувствует себя красавцем, а, в сущности, не ошибается, но скучно, что сам это знает. Все раненые были сегодня в саду и наслаждались. Я давила мою 3-х месячную крестницу, дочь сиделки.

Травы в саду много, и она очень высока. Местами начинает цвести жасмин.

Ну, Папа дорогой мой милый, мне пора кончать.

Тебя и Алексея очень крепко целую.

Храни Тебя Бог.

Твой Елсаветградец». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1318. Л. 85–86 об.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Быстро прошел в Ставке июнь. На фронте дела шли хорошо. Наступление армий генерала Брусилова успешно продолжалось. К 10 июня подчиненные ему армии взяли в плен 4013 офицеров, около 200 тысяч солдат, захватили 219 орудий, 644 пулемета, 196 бомбометов, 46 зарядных ящиков, 38 прожекторов, до 150 тысяч винтовок, много вагонов и всякого воинского снаряжения». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 328.)

Император Николай II получил на Высочайшее рассмотрение документы правительства о предстоявших выборах в Думу (с грифом «Совершенно доверительно»), проблемах остающихся актуальными и для наших дней, в которых значилось:

«Заключения совещания 24 июня 1916 г.

В ноябре месяце 1917 г. истекает срок полномочий членов Государственной Думы четвертого созыва, и осенью того же года предстоят новые выборы. Создание в будущей Государственной Думе работоспособного и патриотически настроенного большинства приобретает особую важность при вызванном войной серьезном политическом положении. Поэтому правительству ныне же необходимо приступить к выработке основного плана выборной кампании. Успех ее может быть достигнут при соблюдении двух главных условий: полной тайны и единства действий всех органов правительства, начиная с самых высших и кончая мелкими провинциальными чиновниками.

Принятое правительством решение подготовляться теперь же к кампании должно оставаться неизвестным для оппозиционных партий, которым желательно прививать обратную мысль о том, что правительство очень склонно продлить полномочия членов IV Государственной Думы. Продление это, столь желательное многим депутатам, на самом деле не должно быть допущено, так как при этой отсрочке производство выборов совпало бы, вероятно, с окончательной демобилизацией армии. Последняя же в течение последних двух лет пользовалась особым политическим вниманием левых партий, которые, работая в различных общественных организациях, старались дискредитировать действия правительства, развивая оппозиционное к нему отношение. Вместе с тем, затрачивая широко деньги, они умели всячески подчеркивать свою полезную деятельность, умалчивая, конечно, что средства на содержание своих учреждений они получают от того же правительства.

Вторым важным условием успеха должно быть определенно проведенное единство действий всех ведомств. Совершенно недопустимо наблюдавшееся при прежних выборах явление, что чиновники, во главе иногда с их начальниками, дружно работали в рядах противоправительственных партий, часто, в особенности в городах, составляя главную их силу. При будущих выборах провинциальные чиновники должны получить определенные указания от подлежащих министров, в свою очередь объединенных единством политических убеждений.

Нельзя не считаться с тем политическим положением, которое левые партии заняли в течение последних двух лет. Войдя в лице своих главнейших деятелей в состав различных организаций, работающих на нужды войны, они при помощи обслуживающей их печати создали себе популярность и, широко раздавая хорошо оплачиваемые должности, освобождающиеся к тому же от действительной службы в рядах войск, сумели получить новые кадры сторонников, которые, конечно, будут поддерживать их на выборах.

Однако и в этой известности оказалась теневая сторона. В последнее время в широкие слои населения проникли слухи о бесконтрольном расходовании средств этими общественными деятелями, вызывая возмущение безнаказанным хищением народных денег. Подбор точных данных об этих злоупотреблениях может оказаться в руках правительства сильным орудием для борьбы с этими радикальными деятелями.

В этом отношении значительную помощь может оказать правительству правая печать. Вообще же последняя, заслуживая широкой поддержки, должна быть сильно развита. Необходимо также издание политических памфлетов, изобличающих действия отдельных партий и лиц.

Правительству надлежит, как и в прошлую кампанию, опереться на православное духовенство, что возможно лишь при условии, если епархиальные архиереи проникнутся важностью возлагаемой на них государственной задачи. Духовенство при этом должно быть использовано, главным образом в качестве выборщиков, в члены же Думы желательно избрание не более 80 священников (в среднем по одному на губернию).

Очень важно ныне же безотлагательно, с соблюдением годичного срока, озаботиться созданием имущественных цензов для тех лиц, присутствие которых в составе Думы признается правительством желательным.

Для широкого ознакомления центрального правительства с политическим положением отдельных губерний и районов и для установления связи на местах представляется необходимым заблаговременный их объезд доверенными лицами.

Ведение выборной кампании потребует, конечно, затраты больших средств на предвыборную агитацию, поддержку печати, издание памфлетов и приобретение цензов. Необходимо ассигновать на этот предмет от соответствующего кредита из десятимиллионного фонда. Кроме того, представители некоторых банков предполагают по соглашению с правительством израсходовать на предвыборную агитацию 2 миллиона рублей, желая получить от 50 до 70 мест. Предложение это представлялось бы приемлемым при условии, чтобы в программу партии банков не включались аграрные и прочие острые социальные вопросы.

24 июня 1916 г.

План выборной кампании в V Государственную Думу.

По соглашению с членами Государственной Думы, обсуждавшими вопрос об организации будущих выборов в Государственную Думу, признаны желательными следующие подготовительные меры: 1) ревизия (если можно, сенатская) различных организаций, в особенности Земского и Городского союзов, в целях дискредитирования их; 2) подготовка печати и 3) объединение министров.

В частном совещании выяснилось, что по вопросу о том, нужно ли допустить новые выборы в Государственную Думу или удобнее продлить полномочия нынешних избранников, следует прийти к заключению, что для правительства выгоднее осуществить выборы ныне же, во время войны, так как главные силы третьего элемента участвуют в различных военных организациях, где труд их хорошо оплачивается, и в большинстве случаев не примут участия в выборах. После же окончания войны, когда все крайние элементы будут снова свободны, новые выборы, несомненно, дали бы весьма левый состав Думы. Поэтому, дабы не дать нежелательному элементу возможность заранее сорганизоваться перед выборами, целесообразнее распространить мысль о предположении правительства продлить полномочия народных представителей, в действительности же правительству надлежит усиленно готовиться к предстоящим выборам.

Предлагаемая ревизия общественных организаций вряд ли может быть осуществлена вообще, а тем более через сенаторов, так как эти организации разбросаны по всему государству. С другой стороны, они не закончили еще свою деятельность, и наконец, средоточием их деятельности является фронт, куда при видимой благосклонности главных военных начальников (Ронжин, Эверт, Данилов, Янушкевич и др.) к учреждениям Земского и Городского союзов вряд ли удалось бы проникнуть ревизорам, а тем более добиться там содействия и успеха. Вместе с тем нельзя не заметить, что ревизия может и не дать осязательных результатов, ибо такие злоупотребления, как, например, незаконное освобождение евреев от воинской повинности, практикуемое широкой рукой в учреждениях союзов земств и городов, вряд ли могут быть с достаточной документальностью установлены. Во всяком случае, ревизия общественных организаций могла бы быть предпринята не иначе, как после тщательного выяснения взгляда на сие Ставки.

К более ощутительным последствиям с меньшими осложнениями в видах дискредитирования общественных организаций могла бы привести соответствующая деятельность правой прессы, обнаруживая на местах все злоупотребления и недочеты; в особенности если ей на помощь придет имеющий быть законом установленный правительственный контроль над денежной отчетностью указанных организаций. Необходимые на это, а также на предвыборную агитацию средства будут распределяться товарищем министра по соглашению с начальником Главного управления по делам печати между правыми, националистами и отчасти правыми октябристами. Потребуется около 5 миллионов рублей, из коих 2 миллиона и даже свыше должно быть отпущено из казны и 2–3 миллиона может быть получено от банков. За счет этих средств должна быть организована и памфлетическая литература (по примеру прошлых изданий «Правда о кадетах» и т.д.); особенно желательно появление в свет брошюры «Желтый блок».

В числе подготовительных мер надлежит указать на необходимость заготовления списков с отметкой о тех лицах, коих губернаторы не должны пропускать в следующую Думу, а также новое издание «Положения о выборах в Государственную Думу»; вместе с тем должна быть заранее установлена техника разделения выборщиков на курии. Особую заботу правительству должен составить вопрос о цензах для желательных кандидатов, о чем подлежат запросу местные власти. Для преподания на местах указаний от имени правительства должны быть посланы специальные эмиссары.

Состав будущей Думы должен быть приблизительно следующий: 80 крестьян, 80 священников, до 50 мест для инородцев, для банков – 50–70 мест (здесь под флагом отделений банков пройдут и торгово-промышленные круги); остальные (около 200 мест) придутся на интеллигенцию. Для проведения числа священников до указанной нормы надлежит произвести на духовенство сильный напор как на избирателей и войти засим в соглашение относительно выборов.

Организацию выборов должности вести губернаторы, причем на помощь им желательно привлечь непременных членов по земским и городским делам, о чем надлежит сговориться с Н.Н. Анциферовым.

Ввиду объединения министров в деле организации выборов представляется желательным, чтобы господам министрам, каждому в отдельности или всем вместе, было с высоты престола внушено, что в случае назначения новых выборов все министрам надлежит быть заодно с председателем Совета Министров, который имеет по сему предмету Высочайшие указания». (Дневники и документы из личного архива Николая II: Воспоминания. Мемуары. Минск, 2003. С. 320–325.)

Великий князь Николай Николаевич 24 июня 1916 г. написал ответное письмо императору Николаю II по поводу положения дел на Кавказе:

«Годжоры. 24 июня 1916 г.

Ваше Императорское Величество,

Вчера поздно вечером я удостоился получить высоко милостивое письмо Ваше от 16-го июня (правильно – от 16–17 июня 1916 г. – В.Х.). Спешу принести мою глубочайшую благодарность.

Я очень счастлив, что Ваше Величество изволили одобрить, что я донес Вашему Величеству о краевом совещании, собранном мною для получения материала для выработки законопроекта о введении земства в Закавказье.

Согласно воле Вашего Величества, буду иметь счастье и впредь докладывать все важнейшие вопросы по Кавказу.

Вашему Величеству благоугодно было выразить свое удовольствие, что я принялся за реорганизацию тыла армии.

По этому вопросу докладываю. С первых дней, по моем приезде на Кавказ, мне стало ясно, что вопрос тыла армии и снабжения поставлен безобразно.

Увы, обстановка, люди работающие, заскорузлые взгляды, противодействие командующего армией генерала Юденича, который находил существовавший порядок наилучшим, при всей затраченной мною энергии и настойчивости потребовали 9 месяцев, дабы все это побороть и наладить по-новому. Сделай я это в более короткий срок, сломив все, – это отразилось [бы] на нравственный элемент и повредило бы оперативным вопросам. Произошел бы конфликт с генералом Юденичем. Я стремился его убедить и достиг этого.

У генерала Юденича много достоинств, превышающих его недостатки, и поэтому я им дорожу.

Вся наша беда по снабжению армии – это качество дорог и невероятные трудности их улучшить.

Местность – горная, трудная, недостаток рабочих, трудность подвоза материалов – ввиду одной железной дороги, которая должна обслуживать не только армию, но и все Закавказье.

С дня, буквально, моего приезда на Кавказ я сделал все возможное для поднятия провозоспособности Закавказской железной дороги.

В день моего приезда она давала 7 пар поездов, теперь – 15 пар.

Громадное влияние на питание армии и края имеет Владикавказская железная дорога.

Она была подчинена мне, затем была изъята, с этого момента, как я и докладывал, предвидя, пошел хаос. Ваше Величество, я не жалуюсь, но докладываю только, чтобы Вы знали.

Когда министр путей сообщений [А.Ф. Трепов] был в Тифлисе, я ему все высказал по вопросу железнодорожному. Он мне сказал, что все мои приказания дорогой будут исполняться, и просит меня ему только сообщить, если что-либо будет неладно.

На днях, после посланной телеграммы о том, что Владикавказская железная дорога, несмотря на все требования, не подает грузов, он ответил, что дорога подчинена мне. – Совершенно неожиданный ответ!

Очевидно, я моментально принял драконовские меры, и дело налаживается и, надеюсь, пойдет гладко.

Очень прошу Ваше Величество о сем не говорить министру, т.к. считаю вопрос ликвидированным.

Докладываю только, что Владикавказская железная дорога должна обязательно быть подчинена мне. Опыт это ясно доказал.

В смысле продовольствия магазины оказались пусты, и армии грозил голод.

Очевидно, и интендант виноват. Вина его главная во вранье. О смене его я уже ходатайствовал.

И так вопрос продовольственный и дорожный связывает армию по рукам и ногам и не дает мне возможности активно действовать.

Активность, нас учили, залог успеха, а с турками же это имеет еще большее значение.

Мысль Вашего Величества о важности активных действий, особенно как начало, Приморского отряда мною была как бы предугадана. Но, увы, время упущено.

Прибывшие части не имели обоза, пулеметов, приспособленных к горной местности. Снабжение их всем этим взяло много времени. Горной артиллерии не имеют, а одна дивизия пришла без артиллерии. В результате турки нас предупредили и теснят превосходными силами.

Для парирования этого Туркестанский корпус перешел в наступление, но пока это не влияет на турок, атакующих по направлению на Оф.

Вообще, пока действиями Приморского отряда я не доволен, и пластунами особенно. – Сейчас послал генералу Юденичу соответственную телеграмму.

Ввиду потери нами времени и создавшейся обстановки для развития активных действий Приморского отряда необходимо его подкрепить минимально корпусом. Понимаю, что при создавшейся обстановке общей – теперь это невозможно.

Правильная организация снабжения продовольствием Трапезунда базы и развитие ее флотом, при соответственной охране, крайне важна.

Равно необходима доставка продовольствия из Новороссийска в Поти и Батум для края, дабы облегчить Владикавказскую железную дорогу.

Но роль флота этим же не ограничивается – необходима правильная доставка грузов для постройки железной дороги по берегу, от Батума до Трапезунда.

Этой дороге я придаю во всех отношениях сверх важное значение.

Надеюсь на обещанную помощь Вашего Величества в этих вопросах. Прошу меня простить, что утруждаю внимание Вашего Величества чтением столь длинного письма.

Прошу передать [цесаревичу] Алексею мою искреннейшую благодарность за поклон, шлю ему мой сердечный привет.

Вся моя семья просит принять душевную благодарность за привет и просит принять таковой же.

С чувством горячей любви и беззаветной вернопреданности есмь верноподданный Вашего Величества.

Николай». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1311. Л. 29–30 об., 34–35 об.)

Тем временем Царскую Ставку посетил председатель Государственной Думы М.В. Родзянко, о чем Государь писал супруге в письме от 25 июня: «В понедельник я приму старого Шт. и успокою его на этот счет, пришпорив его в то же время в других делах.

Родзянко болтал, разумеется, всякую чепуху, но по сравнению с прошлым годом тон его изменился и стал менее самоуверенным!

Из всех сказанных им глупостей самой большой было предложение заменить Шт. Григоровичем (на время войны), а также сменить Трепова и Шахов. На должность первого он предложил инженера Воскресенского (я его не знаю), а на должность второго – своего товарища Протопопова. Наш Друг упоминал, кажется, как-то о нем. Я улыбнулся и поблагодарил его за совет.

Остальные вопросы касались Думы и работающего по снабжению армии комитета, членом которого он состоит. У него был весьма грустный и покорный вид, – у Алексеева получилось такое же впечатление». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 534.)

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «28 июня Государь принимал Совет Министров, причем подчеркнул свое милостивое отношение к Штюрмеру.

На этом совещании был закрыт вопрос о диктатуре. Вместо диктатуры на утверждение Государю 1 июля принесли постановление Совета Министров “О возложении на председателя Совета Министров объединения мероприятий по снабжению армии и флота и организации тыла”. Конечно, это было не под силу Штюрмеру». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 330.)

Император Николай II записал в дневнике текущие дела за этот день:

«29-го июня. Среда

С начала наступления армий Брусилова с 22 мая по 27 июня взято пленных: 5620 офицеров и 266 000 ниж. чин. и захвачено 312 орудий и 866 пулеметов. Погода была хорошая, немного прохладнее.

После завтрака принял Шуваева и Сазонова.

Прогулка туда же – купался. В 6 1/2 [ч.] принял Трепова.

Вечером усиленно занимался»[171].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Сазонов, заискивавший с поляками, 16 июня представил Государю проект конституции. Государь велел обсудить этот вопрос в Совете Министров, который постановил, что дарование конституции полякам в данный момент несвоевременно. Этот факт и решил окончательно отстранение Сазонова». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 331.)

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский также делился своими воспоминаниями: «Летом 1916 года польский вопрос снова привлек к себе особенное внимание. Как известно, еще в августе 1914 г. вел. князь Николай Николаевич обратился к польскому народу с многообещающим воззванием. После этого Польша принесла новые жертвы, не изменив России. Но обещания остались обещаниями. Иначе действовали немцы. Заняв Польшу летом 1915 года, они вскоре затем предоставили ей автономные права. Русскому влиянию в Польше стала грозить серьезная опасность. Тогда засуетились и наши. В первых числах июня 1916 года в Ставку прибыл министр иностранных дел С.Д. Сазонов со специальной целью добиться окончательного решения польского вопроса. Насколько я помню, проектировалась свободная Польша под протекторатом России, с общими армией, иностранной политикой, судом, финансами, почтой и железными дорогами. Сазонов заходил и ко мне, знакомил меня с проектом нового устройства Польши и просил, если представится случай, поддержать перед Государем этот проект. Как и раньше, Государь был на стороне дарования льгот Польше; Императрица стояла за сохранение status quo. Однако Сазонову удалось временно одержать победу, хотя, как увидим дальше, бесплодную и дорого обошедшуюся ему.

Как сейчас представляю следующую картину.

29-го июня, праздник Св. Ап. Петра и Павла. Высочайший завтрак сервирован в палатке в саду. В ожидании выхода Государя тут уже собрались все приглашенные, и среди них польский граф, – кажется шталмейстер Велепольский. Минуты за две до выхода Государя приходит министр С.Д. Сазонов, с портфелем в руках, раскрасневшийся, взволнованный. Он явился к завтраку прямо с доклада у Государя. “Поздравьте меня: польский вопрос разрешен!” – обращается ко мне Сазонов, протягивая руку. Только я ответил: “Слава Богу”, как вошел Государь и направился прямо к гр. Велепольскому. Я расслышал слова Государя, обращенные к графу: “Вопрос разрешен, и я очень рад. Можете поздравить от меня ваших соотечественников”. Сазонов сиял от радости. Оставалось, таким образом, заготовить манифест и объявить народу. Но вместо манифеста получилось нечто иное, для всех неожиданное…

Сазонов из Ставки, чуть ли не в тот же день, уехал в Петроград, а оттуда в Финляндию, чтобы отдохнуть после выигранного “сражения”. А 7-го или 8-го июля примчалась в Ставку императрица и… перевернула все.

С.Д. Сазонов был уволен от должности министра иностранных дел. Заступничество за него Бьюкенена и Палеолога не помогло делу. Министром иностранных дел был назначен Б.В. Штюрмер. Никаких манифестов по польскому вопросу не последовало. Поляки остались с одним поздравлением». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 59–61.)

В воспоминаниях самого С.Д. Сазонова эти события описаны смазано: «Генерал Алексеев нашел время изучить проект и вызвался защитить его перед Государем. На следующий день после моего приезда я просил Его Величество привлечь начальника Штаба к моему докладу, который был назначен на другое утро.

В означенный час мы явились оба в губернаторский дом, где жил Государь, и я изложил ему, во всех подробностях, причины, побуждавшие меня просить его обнародовать манифест о даровании Польше конституции в ближайшее же время. Проект был прочитан Государю целиком, и каждая его статья подверглась тщательному разбору, причем Его Величество задавал мне вопросы, доказывавшие его интерес к предмету моего доклада. После меня генерал Алексеев разобрал его со специальной точки зрения военной безопасности империи и в заключение выразился, без оговорок, в пользу его принятия.

Я с понятным нетерпением ожидал решения Государя. По некотором размышлении Он сказал нам, что одобряет проект и находит его обнародование своевременным. После этих слов я просил Его Величество разрешения сообщить председателю Совета министров его волю и внести проект на рассмотрение Совета на будущей неделе. Это разрешение было мне тотчас же дано. Вместе с тем я счел долгом предупредить Государя, что я не сомневался в том, что мой проект встретит в Совете сопротивление большинства министров, начиная с председателя, в лучшем случае, я мог только рассчитывать на поддержку трех моих товарищей. Государь выразил мне, что по закону меньшинство в тех случаях, когда он становится на его сторону, приобретает перевес над большинством. Эта статья русского закона была мне известна. Я сказал Его Величеству, что передам его слова г. Штюрмеру, но вместе с тем предвижу, что он пустит в ход всевозможные средства затормозить в Совете, путем отсрочек, продвижение моего проекта.

Это происходило 29-го июня 1916 года. На другой день утром я вернулся в Петроград и отправился к Штюрмеру, чтобы передать ему повеление Государя относительно немедленного рассмотрения проекта польской конституции в Совете министров. По выражению лица Штюрмера во время нашего разговора я видел, что опасения, высказанные мною Государю, были не напрасны. Нездоровье, результат физического и нравственного переутомления, вынудило меня уехать на несколько дней в Финляндию, чтобы набраться сил для дальнейшей работы в тяжелой атмосфере Петрограда. В мое отсутствие произошли события, не лишенные, не для одного меня, значения. Совет министров вынес заключение, что обсуждение польского вопроса, при обстоятельствах военного времени, было невозможно и поэтому признал мой проект “несвоевременным”. Это слово сыграло в истории русской государственной жизни роковую роль». (Сазонов С.Д. Воспоминания. Репринтное воспроизведение издания 1927 года. М., 1991. С. 388–389.)

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку две телеграммы Г.Е. Распутина от 30 июня 1916 г. из Тобольска. Одна из них адресовалась Государыне: «Боголепно и благонравно справил торжество губернатор и правит всем, т.к. есть кротко и смиренно, святитель Иоанн Максимович благословляет край и призывает к себе толпы народа, и у рацы его солнце восходит теплоты».

Другая телеграмма адресовалась Государю: «Святитель Иоанн Максимович благословляет сильной, святительской своей могучей рукой и ослепляет неверие и [вражескую] рать, нечистую силу. Просветится солнце над войсками нашими, [победит] благочестие». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 31, 33.)

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку телеграмму Г.Е. Распутина от 2 июля 1916 г., адресованную А.А. Вырубовой: «Причастились Святых Тайн у мощей [в Тобольске]. Все народ и простота, ни единого аристократа нет, и народ в Боге и с Богом беседует». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 31.)

Император Николай II в письме супруге от 2 июля отмечал: «Старик Шт. уже просил принять его, и я приму его завтра, в воскресенье, вероятно, он привезет с собой выработанную на последнем нашем заседании схему главнейших вопросов.

Теперь на фронте временное затишье, которое прекратится около 7-го, – гвардия тоже должна принять участие, потому что пора прорвать неприятельскую линию и взять Ковель. Тогда ты будешь здесь, и я буду еще счастливее!

Храни Господь тебя и девочек, целую тебя страстно.

Твой, моя любовь, навеки

Ники». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 541.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «3 июля Штюрмер был вызван в Ставку, и в этот приезд он сумел, не предупредив никого из своих друзей, получить от Государя назначение вместо Сазонова на пост министра иностранных дел, который всегда был его сокровенной мечтой. Об этом не знал никто, даже царица. Государь отправил Сазонову письмо, которым освобождал его от должности. Это письмо Сазонов получил 7 июля, находясь на даче в Финляндии, и тотчас ответным письмом поблагодарил Государя за оказанное ему в ответственные моменты доверие и пожелал “долго и славно” царствовать.

Государь считал, что в России министр иностранных дел должен быть лишь исполнителем воли Государя, который один руководит имперской политикой, один направляет ее. Так завещал ему отец Александр III. И он уже давно был недоволен Сазоновым. Сазонов слишком много уделял внимания союзным державам и слишком любил угождать им. Это не нравилось. Государь был самым верным другом наших союзников, но он не допускал, чтобы его министр был впереди его. Иностранная политика – это дело монарха. Он один ответственен перед Россией и историей.

К тому же Сазонов слишком усердно принял сторону общественности и «Прогрессивного блока». Его истерическое, неприличное поведение в июле и августе 1915 года не было забыто. Таких вещей Государь не забывал. Государь лучше, чем кто-либо, знал и понимал все достоинства и недостатки Сазонова. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Государя, был вопрос о даровании Польше конституции. <…>

Новое назначение Штюрмера произвело сенсацию в обществе и среди дипломатического мира. Сплетники приписали это назначение проискам немецкой партии при дворе, царице и Распутину. Они даже предпринимали кое-какие шаги, чтобы отстоять Сазонова, чем еще больше повредили ему в глазах Государя. Министр иностранных дел, которого слишком любят иностранцы и их дипломаты, подозрителен для своего монарха, для своей страны.

Но вместе с назначением Штюрмер добился у Государя в ту поездку в Ставку и еще двух новых назначений. Министром внутренних дел был назначен сенатор Александр Хвостов (занимавший пост министра юстиции), а министром юстиции – сенатор Макаров. Назначения были подходящие. Это были честные, благородные люди с соответствующим служебным стажем и опытом. Но назначения были сделаны без предварительного согласия этих лиц, что обычно Государь не делал.

Все эти назначения, и особенно назначение Штюрмера, очень смутили царицу. Она не одобряла их, была удивлена и решила немедленно ехать в Ставку, считая, что там кто-то нехорошо влияет на Государя.

Штюрмер, по мнению царицы, не годился на новую должность. Макаров уже скомпрометировал себя на посту министра внутренних дел, а Хвостов, дядя Алексея Хвостова, несправедливо преследует Сухомлинова, настаивает на его аресте.

К тому же и Старец, который “понимает и чувствует все правильно”, узнав о назначении Штюрмера, пришел в ярость. Он встретился с Вырубовой и все повторял: “С этим ему будет конец, крышка”. По просьбе Старца царица взяла с собой Вырубову и 6-го числа выехала в Могилев». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 330–332.)

По воспоминаниям председателя Государственной Думы М.В. Родзянко об этом времени больших перемен: «Министерская чехарда продолжалась. Министр Сазонов был отставлен без прошения, и на его место назначен Штюрмер с оставлением премьером. Хвостов, министр юстиции, назначен министром внутренних дел, а Макаров на место Хвостова. Причины отставки Сазонова никто не мог объяснить. Одни из служащих министерства иностранных дел мне говорил, что причина эта заключалась в докладе Сазонова о Польше. Сазонов настаивал на разрешении польского вопроса и на удалении Штюрмера, главного противника автономии Польши. Но я думаю, что причины эти лежали глубже. Про министра юстиции Хвостова говорили, что он пострадал из-за Сухомлинова, так как отказался приостановить следствие по его делу. Императрица призывала его к себе и в продолжение двух часов говорила об освобождении Сухомлинова. Сперва она доказывала его невиновность, потом в повышенном тоне стала требовать, чтобы Сухомлинов был выпущен из крепости, все время повторяя: “Je veux j’exige, qu’il soit libere” (“Я хочу, я требую, чтобы он был освобожден”).

Хвостов отвечал, что он не может этого сделать, и на вопрос Александры Федоровны: “Pourquoi puis que je vous l’ordonne?” (“Почему, если я вам приказываю?”) – он ответил: “Ma conscience, Madame, me defend de Vous obeir et de liberer un traitre” (“Моя совесть, Ваше Величество, не позволяет мне повиноваться Вам и освободить изменника”).

После этого разговора Хвостов понял, что дни его сочтены и его перемещение на должность министра внутренних дел было только временным для соблюдения приличия. Назначая Макарова, императрица надеялась, что он будет более податлив, но, к счастью, этого не оказалось». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 173.)

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский также отметил в своих воспоминаниях: «В Ставке знали, что Сазонов слетел из-за польского вопроса; знали и то, что польский вопрос провалился вследствие вмешательства императрицы. Изменение принятого Государем и объявленного им решения мало кого удивило. Удивило всех другое – это назначение министром иностранных дел Штюрмера, никогда раньше не служившего на дипломатическом поприще и не имевшего никакого отношения к дипломатическому корпусу. Когда в штабной столовой Ставки за обедом заговорили о состоявшемся новом назначении Штюрмера, ген. Алексеев заметил:

– Я теперь не удивлюсь, если завтра Штюрмера назначат на мое место – начальником штаба.

Сказано было это с раздражением и так громко, что все могли слышать. Мы вступили в такую полосу государственной жизни, когда при выборе министров близость к Распутину ставилась выше таланта, образования, знаний, опыта и всяких заслуг. Штюрмер был другом Распутина… И этим компенсировал все… Теперь Штюрмер был всесилен. С января он состоял председателем Совета министров. Умный и прозорливый старик Горемыкин для курса данного времени оказался непригодным». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 61.)

После того как цесаревич Алексей Николаевич вернулся в Царскую Ставку в Могилев, он получил повышение: чин ефрейтора. Как и раньше, он был подвижен и шаловлив. У цесаревича установились особые и дружеские отношения с английским генералом Вильямсом. Алексей Николаевич сделал своим обыкновением ежедневно проверять, как у Вильямса застегнут мундир, и генерал всякий раз нарочно оставлял одну пуговицу не застегнутой. “Опять вы неаккуратны”, – заявлял ему цесаревич.

По воспоминаниям генерала Вильямса, были у них и более шумные забавы: они играли в футбол чем ни попало, обстреливали друг друга хлебными катышками за столом и даже обливали друг друга водой из фонтана в саду, затыкая пальцем струю, а затем внезапно направляя ее друг на друга или на кого-либо. Зачастую доставалось всем, промокали настолько, что им приходилось переодеваться. “Разумеется, то были детские забавы, но все равно они помогали разрядить обстановку”, – замечал английский генерал. Военный атташе вспоминал и более серьезные минуты. Когда генерал Вильямс получил известие о гибели от ран своего сына, воевавшего во Франции, то к нему тихо пришел цесаревич Алексей Николаевич. Сев рядом с опечаленным генералом, он непосредственно по-детски произнес: “Папа велел мне посидеть с Вами. Он подумал, что Вам сегодня будет одиноко”. (John Hanbury-Williams. The Emperor Nicholas II as I Knew Him. New York: E.P. Dutton, 1923. P. 110, 139.)

Император Николай II, находясь в Ставке, в привычной для него манере вел регулярные дневниковые записи:

«4-го июля. Понедельник

Очень жаркий день. В 10 1/4 [ч.] на дворе перед штабом простился с 4-й сотней Конвоя, отправляющейся завтра в поход к Терской дивизии.

За 3-е июля в боях на Волыни взято пленных – около 317 офиц., 12 630 н. ч. и захвачено 30 орудий, из кот. 17 тяжелых.

Прогулку совершили вверх; я прошел за Городокский мост на быстроход[ном] моторе. Купался с Алексеем. Вода была теплая. До обеда принял Ник[олая] Мих[айловича]. Обедал вице-адм[мирал] Колчак, вновь назначенный Командующим Черноморским флотом. Занимался»[172].

По воспоминаниям начальника Морского управления штаба Царской Ставки в Могилеве капитана 1-го ранга А.Д. Бубнова читаем о положении на Черноморском флоте и замене его руководства: «Вступление в строй к концу 1915 г. мощных броненосцев и эскадренных миноносцев новейшего типа позволило значительно усилить наступательные операции Черноморского флота.

Они были главным образом направлены на уничтожение порта Зангулдак и лежащих в его непосредственной близости единственных турецких угольных копей, откуда Константинополь и турецко-немецкий флот снабжались углем, а также на прекращение морских сообщений между Константинополем и Трапезундом, по коим шло снабжение турецкой армии, действовавшей в Анатолии против нашей Кавказской армии.

К осени 1916 г. операции эти привели к разрушению копей и торговых сооружений Зангулдака и к уничтожению всех паровых и более или менее значительных парусных судов турецкого торгового флота, последствием чего явилось полное прекращение снабжения Константинополя углем, а турецкой армии боевыми запасами по морю.

Это чрезвычайно затруднило и так уже тяжелое положение Турции и турецко-германского флота, ибо впредь пришлось доставлять уголь по уже сильно загруженной железной дороге из Германии, а снабжение Анатолийской армии боевыми запасами осуществлять на расстоянии тысячи километров по суше без железных дорог.

Однако, несмотря на наличие в составе Черноморского флота новых мощных броненосцев, набеги немецких крейсеров на Кавказское побережье продолжались, ибо наши броненосцы были тихоходные и не могли их настичь.

Набеги эти в течение зимы 1915/16 г. стали предметом резких жалоб наместника на Кавказе великого князя Николая Николаевича Верховному командованию и раздражали общественное мнение. Прекращены они могли быть лишь путем тесной блокады или минирования Босфора. Но, несмотря на повторные указания Верховного командования командующему Черноморским флотом адмиралу Эбергарду, командование Черноморским флотом упорно отказывалось принять эти меры, ссылаясь на то, что для блокады Босфора нет вблизи подходящих баз, а для минирования не хватает мин заграждения, ибо большинство минного запаса израсходовано для обороны наших берегов.

Выражения эти были до известной степени справедливы, но все же Морской штаб Верховного главнокомандующего полагал, что даже в существующей обстановке и с наличными средствами Черноморского флота можно предпринять более энергичные меры в районе Босфора в целях воспрепятствования выходу судов турецко-немецкого флота в Черное море.

При выяснении этого вопроса оказалось, что главным противником этих мер был начальник оперативного отделения штаба командующего Черноморским флотом капитан 2 ранга Кетлинский, пользовавшийся неограниченным доверием и поддержкой Эбергарда.

В целях побуждения командования Черноморского флота к более энергичным действиям я был командирован с соответствующими указаниями Верховного командования в Севастополь, где довольно холодно встречен чинами штаба флота. <…>

В конце концов начальник Морского штаба посоветовал командующему Черноморским флотом заменить Кетлинского другим офицером, более отвечающим оперативной работе, на что адмирал Эбергард ответил категорическим отказом и заявлением, что он всецело разделяет оперативные взгляды своего начальника оперативного отделения. Тогда было принято решение о смене самого адмирала Эбергарда.

Но исполнить его оказалось не так просто, ибо адмирал Эбергард пользовался благоволением Государя и поддержкой флаг-капитана Его Величества адмирала Нилова, с которым был в дружеских отношениях. Вследствие этого морской министр и начальник Морского штаба Верховного главнокомандующего опасались натолкнуться на отказ со стороны Государя.

Тогда в Морском штабе был составлен строго научно обоснованный доклад, в котором деятельность командования Черноморского флота подвергалась объективной критике. К вящему удивлению адмиралов Григоровича и Русина, Государь утвердил этот доклад без единого слова возражения. В результате адмирал Эбергард был назначен членом Государственного совета, а его место занял самый молодой адмирал русского флота А.В. Колчак, показавший своей блестящей деятельностью в Балтийском море выдающиеся способности.

После этого меня срочно командировали в Ревель к адмиралу Колчаку, чтобы сопровождать его на пути к новому назначению и, не теряя времени, изложить ему во всех деталях обстановку на Черном море, с которой он не был знаком, так как никогда там не служил.

В Ревеле Колчак сдал командование минной дивизией и, взяв с собой капитана 1 ранга М.И. Смирнова (того самого, который был при Дарданелльской операции) для назначения его вместо Кетлинского начальником оперативного отделения штаба Черноморского флота, выехал в тот же день вместе со мной в Ставку. В пути мы трое, объединенные взглядами по нашей совместной службе в Морском генеральном штабе и связанные взаимными чувствами симпатии, подробно обсудили обстановку на Черном море, и Колчак со свойственной ему ясностью ума и решительностью принял определенную точку зрения на направление операций в Черном море, каковую немедленно по своем прибытии в Севастополь стал неукоснительно проводить в жизнь.

В Ставке Колчак был милостиво принят Государем и произведен в вице-адмиралы. В тот же день он выехал в Севастополь, где 15 июля (по новому стилю. – В.Х.) вступил в командование Черноморским флотом». (Бубнов А.Д. В Царской Ставке. М., 2002. С. 109–111.)

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку телеграмму Г.Е. Распутина из Тюмени от 4 июля 1916 г., адресованную на ее имя: «Путешествуем [к] праведному Симеону [Верхотурскому]. Святые молитвы ко Господу возрадуют путь ваш, и встреча радости везде взыграет оживление». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 31.)

Английский посол в России Дж. Бьюкенен в своих воспоминаниях следующим образом описал отставку министра иностранных дел С.Д. Сазонова: «Вернувшись с прогулки на острова в десять часов вечера 19 июля (по новому стилю или 6 июля по старому стилю. – В.Х.), я застал товарища министра иностранных дел, ожидавшего меня в посольстве. Он приехал сообщить мне, что на следующий день в Ставку должен быть отправлен на подпись императору указ об отставке Сазонова, и если никто не вмешается, это может иметь очень серьезные последствия для союзников, так как на его место, несомненно, будет назначен Штюрмер. Я спросил Нератова, было ли целью его визита побудить меня вмешаться, и прибавил, что так как просить об аудиенции уже слишком поздно, я не вполне понимаю, чем могу помочь. Нератов ответил, что, конечно, мое вмешательство в таком вопросе, как выбор императором министра иностранных дел, может скомпрометировать мое положение, но если ничего не будет сделано, назначение Штюрмера в течение ближайших двадцати четырех часов будет совершившимся фактом. После этого он уехал.

Подумав, я позвонил своему секретарю и отправил шифровкой через генерала Хэнбери-Уильямса, нашего военного представителя в Ставке, следующую телеграмму императору: “Ваше Величество всегда разрешали мне так откровенно высказываться по всем вопросам, могущим оказать прямое или косвенное влияние на успешный исход войны и заключение мирного договора, который служил бы порукой против угрозы войны в будущем, что я смиренно дерзаю обратиться к Вашему Величеству по вопросу, который, как я опасаюсь, может в такой момент, как теперь, серьезно увеличить затруднения союзных правительств. Поступая таким образом, я действую исключительно по собственной инициативе и на свою ответственность и прошу Ваше Величество простить мне шаг, который, я знаю, противоречит дипломатическому этикету.

До меня дошли упорные слухи о том, что Ваше Величество намерены освободить г-на Сазонова от обязанностей министра иностранных дел, и так как мне невозможно просить об аудиенции, я позволяю себе обратиться к Вашему Величеству с просьбой, прежде чем принять окончательное решение, взвесить те серьезные последствия, которые может иметь отставка г-на Сазонова для важных переговоров, ведущихся в настоящее время с Румынией, и для еще более серьезных вопросов, несомненно, могущих возникнуть в ходе войны.

Г-н Сазонов и я работали совместно около шести лет над установлением тесной связи между нашими странами, и я всегда рассчитывал на его поддержку в деле превращения союза, скрепленного этой войной, в постоянный. Я не преувеличиваю услуг, оказанных им союзным правительствам его тактом и способностями, проявленными им в очень трудных переговорах, которые мы вели с самого начала войны. Не могу также скрыть от Вашего Величества тех опасностей, которые я испытываю, теряя такого товарища в предстоящей нам работе. Конечно, я могу ошибаться, и, возможно, г-н Сазонов должен уйти по болезни, но тогда я еще больше буду жалеть о причине его ухода.

Еще раз прошу Ваше Величество извинить меня за это личное обращение”.

На следующий день Хэнбери-Уильямс, много раз оказывавший мне ценную помощь тактичным подходом к деликатным вопросам, которые ему приходилось обсуждать в Ставке, телеграфировал мне, что мое послание передано императору и можно надеяться на хороший исход. К сожалению, императрица в это время прибыла в Ставку, и судьба Сазонова была решена. Он все еще находился в Финляндии, когда получил собственноручное письмо императора, в котором тот благодарил его за работу и сообщал, что так как их взгляды по многим вопросам расходятся, им лучше расстаться». (Бьюкенен Д. Моя миссия в России: Мемуары. М., 2006. С. 209–211.)

Копия телеграммы посла Д. Бьюкенена (на английском языке) по поводу отставки министра иностранных дел С.Д. Сазонова сохранилась в составе архивного фонда императора Николая II. (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 794. Л. 1–2.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Ц[арская] Ставка. Четверг. Голуш[кин]. 7-го июля.

С раннего утра льет дождь. Прибыли сюда в 12 1/2 и Папа и Ал[ексей] с нами завтракали. Хорошо их видеть. Около 3 ч. поехали в 2-х моторах сперва к Папа, потом кататься через Днепр, налево, 20 верст к новому мосту. Вернулись после 5 ч. Обедать ездили к Папе. Свежо. Обедали со всеми на балконе. После 10 ч. с Папой к нам приехали. Пили чай. Около 12 ч. Папа уехал». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 7. Л. 33–33 об.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Приехав в Могилев 7 июля, царица пробыла там до 12-го числа. Едва ли она не понимала женской интуицией ту антипатию, с которой ее встречали военные, исключая, конечно, свиту Государя. Но царица считала, что долг жены повелевает ей приезжать время от времени и поддерживать морально Государя. Старец не раз говорил, что поездка царицы на фронт принесет помощь войскам. Царица верила в это. А в Ставке перешептывались: “Опять приехала”.

На императора приезд супруги производил всегда самое благоприятное влияние. Близкие люди знали, как любил он царицу. Их Величества являлись идеальными супругами. Трудности, сплетни лишь сплачивали их. И, будучи доволен приездом царицы, Государь считал, что и все окружающие довольны этому. В этом он ошибался, ему, конечно, об этом никто не говорил.

Пребывание царицы в Могилеве совпало с видимым затишьем на фронте. С 1 по 15 июля в армиях Брусилова шла перегруппировка войск». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 332–333.)

По воспоминаниям А.А. Вырубовой о посещении Могилева: «Через несколько дней мы уехали в Ставку навестить Государя. Вероятно, все эти именитые иностранцы, проживавшие в Ставке, одинаково работали с сэром Бьюкененом. Их было множество: генерал Вильямс со штабом от Англии, генерал Жанен от Франции, генерал Риккель – бельгиец, а также итальянские, сербские, японские генералы и офицеры. Как-то раз после завтрака все они и наши генералы и офицеры штаба толпились в саду, пока Их Величества совершали “сербль”, разговаривая с приглашенными. Сзади меня иностранные офицеры, громко разговаривая, обзывали Государыню обидными словами и во всеуслышание делали замечания: “Вот она снова приехала к мужу передать последние приказания Распутина”. – “Свита, – говорил другой, – ненавидит, когда она приезжает; ее приезд обозначает перемену в правительстве”, – и т.д. Я отошла, мне стало почти дурно. Но императрица не верила и приходила в раздражение, когда я ей повторяла слышанное.

Великие князья и чины штаба приглашались к завтраку, но великие князья часто “заболевали” и к завтраку не появлялись во время приезда Ее Величества; “заболевал” также генерал Алексеев. Государь не хотел замечать их отсутствия. Государыня мучилась, не зная, что предпринять. При всем ее уме и недоверчивости императрица, к моему изумлению, не сознавала, какой нежеланной гостьей она была в Ставке. Ехала она только окрыленная любовью к мужу, считая дни до их свидания. Я лично угадывала разные оскорбления и во взглядах, и в “любезных” пожатиях руки и понимала, что злоба эта направлена через меня на Государыню.

Вскоре Их Величества узнали, что генерал Алексеев, талантливый офицер и помощник Государя, состоял в переписке с предателем Гучковым. Когда Государь его спросил, он ответил, что это неправда. Чтобы дать понятие, как безудержно в высшем командном составе плелась клевета на Государыню, расскажу следующий случай.

Генерал Алексеев вызвал генерала Иванова, главнокомандующего армиями Южного фронта, и заявил ему, что, к сожалению, он уволен с поста главнокомандующего по приказанию Государыни, Распутина и Вырубовой. Генерал Иванов не поверил генералу Алексееву. Он ответил ему: “Личность Государыни императрицы священна для меня – другие же фамилии я не знаю!” Алексеев оскорбился недоверием к нему генерала Иванова и пожаловался на него Государю, который его стал не замечать. Генерал Иванов, рассказывая мне об этом, плакал; слезы текли по его седой бороде. Государь, думаю, гневался на Алексеева, но в такое серьезное время, вероятно, не знал, кем его заменить, так как считал его талантливейшим генералом. Впоследствии Государь изменил свое обращение с генералом Ивановым и был к нему ласков.

В Ставке Государыня с детьми и свитой жила в поезде. В час дня за нами приезжали моторы, и мы отправлялись в губернаторский дом к завтраку. Два казака конвоя стояли снизу, наверх вела крутая лестница; первая комната была зала, где ожидали выхода Их Величеств. Большая столовая с темными обоями. Из залы шла дверь в темный кабинет и спальню с двумя походными кроватями Государя и наследника. Летом завтракали в саду в палатке. Сад был расположен на высоком берегу Днепра, откуда открывался чудный вид на реку и окрестности Могилева. Мы радовались, смотря на Алексея Николаевича. Любо было видеть, как вырос, возмужал и окреп; он выглядел юношей, сидя около отца за завтраком, пропала и его застенчивость: он болтал и шалил. Особенным его другом стал старик бельгиец генерал Риккель.

Каждый день после завтрака наши горничные привозили нам из поезда платья, и мы переодевались в каком-нибудь углу для прогулки. Государь уходил гулять со свитой. Императрица оставалась в лесу с Алексеем Николаевичем, сидя на траве. Она часто разговаривала с проходившими и проезжавшими крестьянами и их детьми. Народ казался мне там несчастным. Бедно одетые и приниженные, когда они узнавали, кто с ними говорит, они становились на колени и целовали руки и платье Государыни; казалось, что крестьяне, несмотря на ужасы войны, оставались верными своему царю. Окружающая же свита и приближенные жили своими эгоистическими интересами, интригами и кознями, которые они строили друг против друга.

После прогулки и чая в губернаторском доме Государыня возвращалась к себе в поезд. Сюда к обеду приезжали Государь и Алексей Николаевич, фрейлина и я обыкновенно обедали с августейшей семьей». (Фрейлина Ее Величества Анны Вырубова. М., 1993. С. 262–264.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«В поезде. Вторник. 12-го июля. Голушк[ин].

Кн. Эристов и Козлянинов прибыли на дежурство. С утра дождь, свежо. После 11 ч. поехали с Мамой сперва в монастырь к чудотворной иконе, после к Ал[ексею]. Он лежит. Но нас все-таки проводил. Завтрак на балконе в 12 1/2 ч., как Папа вернулся из штаба. Ездили мы с ним по дороге в Оршу и в хорошем лесу гуляли. Чай дома, а в 6 ч. уехали. Спаси Боже. Биби получила телеграмму от маленького для меня. Легли рано. – Свежо, дождь льет». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 7. Л. 34 об.–35.)

По воспоминаниям А.А. Вырубовой о Царской Ставке в Могилеве: «Среди неправды, интриг и злобы было, однако, и в Могилеве одно светлое местечко, куда я приносила свою больную душу и слезы. То был братский монастырь. Там находилась чудотворная икона Могилевской Божьей Матери… Я каждый день урывала минутку, чтобы съездить приложиться к иконе. Услышав об иконе, Государыня также ездила раза два в монастырь. Был и Государь, но в нашем отсутствии. В одну из самых тяжелых минут душевной муки, когда мне казалась близка неминуемая катастрофа, помню, я отвезла Божьей Матери мои бриллиантовые серьги. По странному стечению обстоятельств единственную маленькую икону, которую мне разрешили иметь в крепости, была икона Божьей Матери Могилевской, – отобрав все остальные, солдаты швырнули мне ее на колени… И первое приветствие по освобождении из Петропавловской крепости была та же икона, присланная из Могилева монахами, вероятно, узнавшими о моем заключении». (Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 264).

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку телеграмму Г.Е. Распутина от 13 июля 1916 г. из Тюмени, адресованную Анне Вырубовой: «Мир и благоволение, передай: там слава, звезды на России». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 32.)

О новом министре иностранных дел Б.В. Штюрмере и так называемой «немецкой партии» в России резко отзывался английский посол Дж. Бьюкенен, который писал в воспоминаниях: «Как реакционер и германофил Штюрмер никогда не сочувствовал идее союза с демократическими правительствами Запада из опасения, что это может стать каналом для проникновения в Россию либеральных идей. Но вместе с тем он был слишком хитер, чтобы отстаивать мысль о сепаратном мире с Германией. Он знал, что ни император, ни императрица не потерпели бы подобного предложения, и он поплатился бы за него своим положением. То же самое можно было сказать про генерала Воейкова, дворцового коменданта, чьей обязанностью было принятие необходимых мер для охраны императора. Так как он находился в постоянном контакте с Его Величеством, императрица пользовалась им как своим рупором, и в своих разговорах с императором он всегда выражал ее взгляды относительно назначения министров и тех или иных вопросов внутренней политики. Но ни он, ни кто-либо другой из пронемецкой придворной клики никогда не осмеливался высказать что-либо, что могло не понравиться Их Величествам. Единственное, что они могли бы сделать, будь у них такая возможность, это способствовать заключению наиболее выгодного для Германии мира и восстановлению теснейшего с ней сближения. Но были и другие, которые, подобно тестю Воейкова министру двора графу Фредериксу и обер-гофмейстеру графу Бенкендорфу, брат которого был долгое время послом в Лондоне, не были германофилами.

Несмотря на свои близкие отношения с германским двором до войны, граф Фредерикс, как и граф Бенкендорф, были ярыми сторонниками союзников. Типичный русский барин старой школы, преданный своему монарху и принимавший близко к сердцу благо родной страны, граф Фредерикс отлично понимал всю опасность принятого императором курса и не раз давал ему сдерживающие советы. С другой стороны, Штюрмер, часто имевший аудиенции у императрицы, знал, что стоит на твердой почве, противясь всяким уступкам и тщательно скрывая свои германофильские симпатии. Крайне честолюбивый, он только и думал о сохранении своего поста. По-видимому, он даже надеялся сыграть роль Нессельроде или Горчакова и во время одного из наших разговоров совершенно серьезно высказал мысль, что будущая мирная конференция будет проходить в Москве и он может быть приглашен председательствовать на ней.

В своих отношениях со мной Штюрмер был всегда учтив и корректен. Но то обстоятельство, что оба мы не доверяли друг другу, делало наши отношения несколько натянутыми». (Бьюкенен Д. Моя миссия в России: Мемуары. М., 2006. С. 212–213.)

В мемуарах французского президента Раймона Пуанкаре за 14/27 июля 1916 г. имеются следующие строки относительно политики к России: «Перед заседанием Совета Министров говорили о русских делах с Брианом, который получил новую очень тревожную телеграмму от Палеолога. Бриани того мнения, что я должен еще раз телеграфировать царю и стимулировать его вести войну до конца. Я это сделаю, но царь и сам убежден в этой необходимости. В отличие от всех окружающих его лиц, увы, он потерял всякий авторитет, и нет никого, кто пользовался бы этим авторитетом и к кому мы могли бы обратиться.

Это не мешает Бриану представлять себе Вену, занятую нами через Салоники и без помощи России. Никогда фантазия этого “реалиста” не была столь плодовитой». (Пуанкаре Р. На службе Франции. 1915–1916. Воспоминания. Мемуары. М.; Минск, 2002. С. 523–524.)

Генерал Ю.Н. Данилов отмечал особенности военной кампании 1916 г.: «Так образовались к началу 1916 г. друг перед другом два сплошных фронта. Чтобы выйти на маневренный простор, одна из сторон должна была предварительно прорвать стену неприятельских укреплений и затем расширить выполненный прорыв до возможности проложить вперед путь маневренной группе войск. Задача весьма трудная при силе современного огня и наличии у противной стороны резервов или возможности их подвезти с других фронтов.

Если бросить только беглый взгляд на события, происходившие на русском фронте с конца 1915 г. и в течение всего 1916 г. без особого углубления в их существо, то может получиться впечатление, что год этот протек для русской армии в томительном сидении в окопах, изредка прерывавшемся хотя и очень кровавыми, но довольно беспланными наступлениями с целью вырваться из удручающей обстановки позиционной войны.

На самом деле это было вовсе не так, и всякая наступательная операция русских армий на протяжении указанного времени хотя и не диктовалась прямыми интересами собственного фронта, но имела всегда своей целью оказания помощи то Сербии, то Франции, то Италии, то, наконец, Румынии. Такой способ действий вызывался условиями коалиционной войны.

Эта мало показная роль вынуждала между тем русские войска вести ряд очень трудных операций тактического характера, выполняемых в условиях крайней торопливости и недостаточной подготовленности, что, в свою очередь, вело к излишним кровавым потерям.

Хотя в течение 1916 г. и произошли некоторые улучшения в деле снабжения нашей армии вооружением, огнестрельными припасами и техническим снабжением, но улучшения эти очень мало коснулись вопроса снабжения русских войск тяжелой артиллерией и авиацией. А между тем для наступательных действий в сфере укрепленных позиций необходимо именно наличие большого количества могущественной артиллерии, богато снабженной снарядами и хорошо корректируемой при стрельбе. Из-за бедности наступательных средств также гибли десятки и сотни тысяч русских людей, гибли в их стремлении облегчить положение союзников!

Но внутренняя связь операций на русском фронте с общей обстановкой было ясно ощущаема только на верхах армии. Для армейской массы эта связь не была ясной. Внизу, в ее толще, ощущались лишь раздражающее количество жертв и почти полное отсутствие видимых результатов…

“Мы – пушечное мясо!.. Нас не жалеют и день за днем ведут на бойню!.. Войну ведут человеческими телами…” – шевелилось в душе солдата.

И действительно, уже в мае 1916 г. Военное министерство предупреждало Ставку: “Число призванных перевалило за 10% всего населения, несущего воинскую повинность. Новобранцы 18-го года – это последний до осени источник молодых укомплектований!..” <…>

С наступлением, в свою очередь, для Германии более трудного в военном отношении времени правительство императора Вильгельма озаботилось созданием в различных пунктах страны особых отделений для пропаганды идей, способных облегчить германскому народу продолжение войны». (Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 385–386.)

На фронте продолжались активные бои. Император Николай II записал в дневнике:

«15-го июля. Пятница

В 11-й армии после упорнейших боев наши войска прорвали весь фронт противника и заняли г. Броды.

Днем ходили вверх, гулял и купался. Погода прелестная. В 6 1/2 [ч.] принял Покровского – Гос. контр., возвратившегося из Франции и Англии. Вечером читал.

16-го июля. Суббота

Всего за бои с 3-го по 15-е июля армией ген. Сахарова взято 940 офицеров, 39 152 ниж. чин., 49 орудий, из них 17 тяжелых, 100 пулеметов, 39 мино– и бомбометов и много иного имущества. Гвардия вчера начала атаку на Ковельском направлении и прорвала расположение противника.

Днем спустились по реке, я в двойке. Погода стояла дивная. Принял Куломзина. Занимался до обеда»[173].

Еще 12 (25) июля 1916 г. 11-я армия В.В. Сахарова форсировала Слоневку. В ходе сражения под Бродами 12–16 (25–29) июля генерал Сахаров занял Броды и взял около 14 тысяч пленных и 9 орудий. После этого сражения 1-я австро-венгерская армия была расформирована, а из Литвы на русский фронт был переброшен 1-й германский корпус генерала пехоты И. фон Эбена. В соответствии с общим планом Брусилова 11-я армия Сахарова 23 июля (5 августа) возобновила наступление.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «С 1 по 15 июля в армиях Брусилова шла перегруппировка войск. 15 июля все его армии снова перешли в наступление. На Ковельском направлении шли упорные бои. С большими потерями наши армии одерживали все новые и новые победы. По общему подсчету за время с 22 мая по 30 июля армиями фронта генерала Брусилова было взято в плен 8255 офицеров, 370 153 солдата, захвачено 496 орудий, 144 пулемета, 367 бомбометов и минометов, около 400 зарядных ящиков, около 100 прожекторов, громадное количество винтовок, патронов, снарядов.

В конечном результате армии Юго-Западного фронта заняли на севере часть нашей территории, а в центре и на левом фланге вновь завоевали часть Восточной Галиции и всю Буковину. Вся эта операция была связана с именем Брусилова. Его имя и имена командовавших армиями Лечицкого, Щербачева, Каледина, Сахарова, Леша передавались с гордостью. В то же время критиковали бездействие генерала Эверта, не поддержавшего наступление Брусилова. Бездействие было настолько очевидным, что это поняли даже простые солдаты. Молва называла Эверта изменником и считала, что он не наступал, чтобы тем самым помочь немцам». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 333.)

Императрица Александра Федоровна в письме от 16 июля с сердечной теплотой писала супругу следующие строки:

«Сокровище мое родное!

Горячее спасибо тебе за твое милое письмо! Позволь мне от всей души поздравить тебя с добрыми вестями – какой это был для нас сюрприз, когда сегодня утром Рита объявила нам об этом лазарете – я не успела перед тем прочесть газеты! Броды взяты – какая удача! Это прямой путь на Львов, это начало прорыва, – начинаются успехи, как предсказывал наш Друг. Я так счастлива за тебя – это великое утешение и награда за все твои заботы и за тяжелые подготовительные труды! Но каковы наши потери? Душой и сердцем я там с тобой!

Хорошо, что ты дал высказаться Ники (греческий принц. – В.Х.), это должно было его умиротворить, и я действительно думаю, что остальные державы некрасиво поступают с Грецией, хотя это мерзкая страна.

Душно, очень кстати пошел дождь, был маленький ливень. Это счастливое предзнаменование для Ани – ей сегодня минуло 32 года. Она просит извинить ее за помарки в ее письме, – сейчас она до завтрашнего вечера уезжает в Финляндию.

В 5 1/4 ко мне приедет Витте с докладом, а завтра – Штюрмер, с которым я должна серьезно поговорить о новых министрах. Увы, назначен Макаров (опять человек, враждебно относящийся к твоей бедной старой женушке, а это не приносит счастья), и я должна обезопасить от них нашего Друга, а также Питирима. Волжин очень дурно поступает – Питирим выбирает наместника своей Лавры, а Волж. это отменяет. Он не имеет права так поступать. Прощай, мой единственный и мое все, муженек мой любимый, светик мой дорогой.

Благословляю и целую тебя без счета с глубокой преданностью и любовью.

Твоя». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 548–549.)

По воспоминаниям председателя Государственной Думы М.В. Родзянко о посещении Юго-Западного фронта: «16 июля в сопровождении В.А. Маклакова и М.И. Терещенко я отправился в Бердичев для свидания с Брусиловым. Дела на его фронте были успешны, снаряжения достаточно, и главнокомандующий бодро смотрел на положение армии. Некоторый недостаток чувствовался только в тяжелых снарядах, которых много израсходовали при наступлении.

Командующий восьмой армией Каледин, у которого я был в Луцке, лишь недоумевал, почему Безобразов действует совершенно самостоятельно, не согласуя свои действия с соседями. Совершенно отрицательно он относился к назначению в.к. Павла Александровича командующим одним из корпусов. Великий князь не исполнял приказаний даже своего прямого начальства и вносил еще большую путаницу.

Говоря о Ковеле, Каледин заметил: “Дали бы мне гвардию, я бы взял Ковель: он раньше не был так сильно укреплен, и австрийцы не располагали в этом пункте достаточными силами. Ставка не выполнила своего первоначального плана”.

Каледин очень хвалил пополнения молодых солдат, хорошо обученных, подобранных молодец к молодцу.

Из Луцка поехали в Торчин, где находился санитарный отряд Земского союза, обслуживавший Железную дивизию. По дороге постоянно встречали крытые повозки с ранеными, и повсюду были видны следы недавнего пребывания австрийцев. В Торчине увидели огромное количество трофеев: груды ручных гранат и снарядов и ряды орудий разных калибров. Тяжелые орудия были взяты целым парком, и их тотчас же повернули и обстреляли бежавшего неприятеля. <…>

По дороге из Рожища тянулись бесконечная вереница раненых в простых телегах. Многие с тяжелыми ранениями лежали даже без соломы и громко стонали. Уполномоченный Красного Креста при восьмой армии Г.Г. Лерхе говорил еще в Луцке: “Обратите внимание на эвакуацию раненых из Гвардии – там Бог знает что творится”.

В Рожище бросалось в глаза множество раненых, лежавших где попало: в домах, в садах, на земле и в сараях; многие пострадали тут же в самом местечке при налетах аэропланов и от разрыва пироксилиновых шашек, сложенные под открытым небом прямо рядом с лазаретом. Здесь погиб уполномоченный Красного Креста Г.М. Хитрово, который бросился выносить раненых из загоревшегося от взрыва шашек барака. У заведующего санитарной частью армии профессора Вельяминова не хватало самых необходимых медикаментов и перевязочных средств. В штабе Безобразова поражало большое количество штабных офицеров. Из рассказов самого Безобразова о положении на фронте можно было вынести впечатление, что у него полная неурядица.

На обратном пути я снова виделся в Луцке с генералом Калединым, и он не скрывал своего негодования по поводу тех огромных потерь, которые понесла Гвардия, достигшая ничтожных результатов: “Нельзя так безумно жертвовать людьми, и какими людьми”.

В Рожище мы приехали в надежде свидеться с сыном, полк которого участвовал во всех боях Гвардии, потерявшей тогда убитыми и ранеными до тридцати тысяч. Безобразов разрешил вызвать сына по телефону, так как полк его отошел на вторую линию. Ждать пришлось до рассвета следующего дня. Мы сидели до поздней ночи на скамейке на шоссе и после всех тяжелых впечатлений дня ожидали с тревогой, жутким чувством прислушиваясь к доносившемуся реву боя. Ночь была темная, и жена пошла отдохнуть в халупу В.В. Мещериновой, которая, верная себе, не оставляла от Преображенского полка, где у нее из трех сыновей один уже погиб. Спать не хотелось, вернулась и жена, и мы обошли три лазарета: один из них имени Родзянко, где отлично работала жена племянника – англичанка, второй – английский с леди Педжет во главе и третий Кауфмановской общины. Везде работали самоотверженно. Но принимать всех не успевали – не хватало мест. Привозили исключительно из Гвардейских частей: чудный, молодой, рослый народ из последних пополнений – “поливановские”. Они бодро и весело отвечали нам, а “старики” жаловались, что часто даром губят народ, заставляют брать проволочные заграждения без артиллерийской подготовки. Они отнеслись ко мне с большим доверием и тихо с горестью рассказывали про плохое начальство». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 175–177.)

В дневнике императора Николая II читаем:

«19-го июля. Вторник

Два года, что Германия объявила нам войну! Доклад был довольно длинный. Пошли вверх, сделал хорошую прогулку по заливным лугам.

На обратном пути в город прошел ливень со шквалом. После дождя стало холодно. Принял Протопопова – тов[арища] Пред[седателя] Гос. Думы. Обедали на балконе»[174].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «18 июля Государь принимал члена Государственного совета графа Олсуфьева и члена Государственной думы Протопопова (правильно 18 июля принимал Олсуфьева, а 19 июля Протопопова. – В.Х.). Оба они были в составе той парламентской группы, которая ездила летом с визитом в союзнические страны. Протопопов возглавлял группу. Возвращаясь в Россию, в Стокгольме они встречались с немецким агентом Варбургом. Встреча эта наделала много шума. После назначения Протопопова министром она истолковывалась левой общественностью как шаг к заключению сепаратного мира, делавшийся чуть ли не Их Величествами. Ввиду последней сплетни об этой встрече нужно сказать подробнее.

Александр Дмитриевич Протопопов, товарищ председателя Государственной Думы, руководил группой визитеров. Он произвел за границей большое впечатление, со всех сторон ему говорили комплименты, а английский король даже посоветовал Государю назначить его министром. И Протопопов, и Олсуфьев любили поговорить, и часто больше, чем надо было. В Стокгольме известный русский журналист Колышко пригласил их на завтрак, после которого Олсуфьев изъявил желание побеседовать с кем-нибудь из интересных немцев. Колышко (который при Временном правительстве привлекался за шпионаж) вызвался это устроить. Часа через три у него состоялось чаепитие, на котором были Олсуфьев, Протопопов, супруги П., стокгольмский банкир Ашберг и немец Варбург, прикомандированный к Германскому посольству как консультант по продовольственным делам, его брат – банкир в Гамбурге. Часа полтора длилась интересная беседа.

Варбург высказал мысль, что Германия ничего против России не имеет, что дальнейшее продолжение войны бессмысленно, что войну вызвала Англия, что она одна хочет извлечь из нее пользу, хочет мирового господства, и что дружба с Германией дала бы России гораздо больше, чем союз с Англией – Англия не позволяет Государю заключить сепаратный мир. Все сказанное было логичным, кое-кто противоречил, и наконец, разошлись так же просто, как сошлись.

По приезде в Петроград Протопопов со свойственным ему легкомыслием рассказывал повсюду о стокгольмской беседе, причем мало-помалу придал ей некое серьезное значение, которого она не имела. Разговор заинтересовал министра Сазонова. Он пригласил к себе Протопопова, доложил Государю, и Государь по совету министра вызвал и Протопопова, и Олсуфьева. Протопопов подробно доложил обо всей поездке группы и передал с точностью разговор с немцами. Он произвел на Государя самое хорошее впечатление. Сам же Протопопов был очарован Его Величеством и, как любил повторять затем, влюбился в Государя. Беседой заинтересовались и обе императрицы». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 333–335.)

По воспоминаниям генерала П.Г. Курлова об А.Д. Протопопове: «В конце лета 1916 года возвратился из-за границы мой старый однополчанин и друг А.Д. Протопопов. При первом нашем свидании он рассказал мне бывший с ним в Швеции инцидент, который имел в его последующей жизни важное значение и послужил в думских сферах в обществе поводом к обвинению его даже в измене. Я помещаю здесь этот эпизод с его собственных слов, так как он записал его подробности в своей памятной книжке.

По рассказу А.Д. Протопопова, при проезде через Швецию ему русский посланник в Стокгольме сообщил, что с ним желал бы переговорить на частной почве германский посол. А.Д. Протопопов выразил свое согласие на это свидание, но в назначенном месте встречи он германского посла не застал, а явившийся к нему, как называл его А.Д. Протопопов, советник германского посольства Варбург передал от своего начальника письмо, в котором последний приносил извинение, что не мог прибыть лично для переговоров, так как повредил себе ногу. Разговор носил чисто общий характер, и А.Д. Протопоповым были записаны и вопросы и ответы, из коих нельзя было не прийти к заключению, что все, сказанное А.Д. Протопоповым, носило совершенно корректную форму, а тема о возможности сепаратного мира не была вовсе затронута. Б.В. Штюрмер, занимавший в это время пост министра иностранных дел, признал с своей стороны, что А.Д. Протопоповым не были нарушены ни интересы России, ни ее державный авторитет. Он доложил об этом Государю Императору, который пожелал видеть А.Д. Протопопова и от него лично выслушать подробности парламентской поездки за границу и, в частности, имевшего место в Стокгольме свидания, что и было одной из причин последующего назначения его министром внутренних дел.

А.Д. Протопопов являлся не только центральной фигурой последнего кабинета, но имел выдающееся значение в период подготовлений к русской революции. Вот почему я не могу не остановиться на характеристике этого человека. Мне трудно быть совершенно объективным в оценке моего старого полкового товарища, которого я искренно любил, в особенности теперь, когда он мученической смертью искупил свои, может быть, невольные ошибки.

Все знакомые А.Д. Протопопова согласятся, что он олицетворял собой тип так называемого шармера, – никто не мог ему отказать в уме и таланте. Ведь недаром же он был persona grata Государственной Думы, товарищем председателя которой он был неоднократно избираем громадным большинством! Наконец, та же Дума не нашла в своей среде другого человека, чтобы представить ее при указанной заграничной поездке. Талантливые речи и личное обаяние подтвердили в чужих краях правильность думского избрания. Здесь уместно привести характерный, оставшийся в моей памяти, факт. Выйдя в отставку, после смерти П.А. Столыпина, я лечился в течение нескольких лет у доктора П.А. Бадмаева, в его санатории под Петроградом. Там одно время пользовался лечением и проживал А.Д. Протопопов. Я помню, как часто навещал его, больного, тот самый М.В. Родзянко, который впоследствии, 1 января 1917 года, не подал ему руки в Царском дворце. Он приезжал к А.Д. Протопопову советоваться по каждому мало-мальски серьезному вопросу, возникавшему во время его болезни в Государственной Думе, и даже привозил ему для редакции наиболее важные бумаги». (Курлов П.Г. Гибель Императорской России. М., 1992. С. 228–230.)

Президент Франции Раймон Пуанкаре за 19 июля / 1 августа 1916 г. в своих мемуарах написал следующие строки: «Узнаю от Пенелона, что наступления 20 и 30 июля (по новому стилю. – В.Х.) на Сомме, к несчастью, снова закончились неудачей. Придется возобновить длительную подготовительную работу, прежде чем можно будет приступить к новой атаке. Из слов Пенелона у меня создается впечатление, что командование колеблется и не имеет твердо установленного плана. <…>

Евгений Семенов из «Нового Времени», представительный мужчина крепкого сложения и с большой, едва седеющей бородой, жалуется, что французское общественное мнение было недостаточно осведомлено относительно мотивов признания Константинополя за Россией. Он боится, что, когда наступит время, у нас окажется оппозиция по этому вопросу. Я тщетно доказываю ему, почему Франция не очень благосклонно относится к этим русским притязаниям. Он находит, что достаточно пролито крови и что, кроме того, не следует колебать такую династию, как династия Гогенцоллернов. Ни от одного русского я не слыхал подобных речей. Может быть, этот просто более искренен, чем другие». (Пуанкаре Р. На службе Франции. 1915–1916. Воспоминания. Мемуары. М.; Минск, 2002. С. 526, 527.)

Стоит отметить, что в этот период русским Верховным командованием планировалось проведение десантной операции по захвату Босфора. По воспоминаниям начальника Морского управления штаба Царской Ставки в Могилеве капитана 1-го ранга А.Д. Бубнова:

«Тотчас же по вступлении адмирала Колчака в командование Черноморским флотом начали под его руководством энергично и спешно готовиться к Босфорской операции, горячим сторонником которой был он сам и чины его штаба, чего нельзя сказать о его предшественнике и сотрудниках последнего. Операцию предполагалось предпринять до начала осенних непогод, т.е. не позднее конца сентября 1916 г.

В оперативном отделении штаба под руководством Смирнова и в согласии с Морским штабом Верховного главнокомандующего разработали детальные планы операции и составили подробные инструкции для производства десанта.

Был сформирован большой тралящий караван и разработаны весьма искусные методы ночного траления, дабы иметь возможность, не привлекая внимания турок, проделать ночью, перед началом операции, широкие проходы в наших минных заграждениях у Босфора. Эти методы, проверенные ночным тралением наших заграждений перед Варной, дали блестящие результаты.

Одновременно с этим производилась усиленная разведка побережья к Босфору, и самого Босфорского укрепленного района путем высадки по ночам с миноносцев агентов разведывательного отделения штаба флота, тщательного обследования и фотографирования через перископ подходящих вплотную к берегам Босфора наших подводных лодок и усиления разведывательной работы нашего агентурного центра в Бухаресте.

Транспортная флотилия, окончившая свое формирование еще весной этого года, пополнила запасы и могла в любой момент приступить к перевозке и высадке десантного отряда.

Одним словом. В Черном море все было готово к проведению операции. Ожидали лишь повеление Государя».

Далее А.Д. Бубнов, говоря относительно судьбы этих проливов, в своих воспоминаниях констатировал:

«По окончании Первой мировой войны и заключении Версальского мирного договора была созвана в 1922 г. в Лозанне конференция для решения вопроса о проливах, на которых руководящую роль играла Англия. И вот та самая Англия, которая в 1915 г., когда ей была необходима помощь России для борьбы с Германией, дала свое письменное согласие на оккупацию Россией проливов, т.е. на наиболее выгодное для русских решение вопроса о проливах, – эта самая Англия теперь, когда Россия, утратившая свой престиж, была ей больше не нужна, настояла на самой невыгодной и опасной для нас форме решения вопроса – на нейтрализации и интернационализации проливов.

Англия и иже с ней воспользовались первым благоприятным моментом, чтобы схватить Россию за горло, ибо стремление бывших союзников России к интернационализации проливов объясняется не чем иным, как их желанием подчинить себе Россию в политическом отношении и ослабить ее вес в международных отношениях». (Бубнов А.Д. В Царской Ставке. М., 2002. С. 114–115, 126.)

Каждый здравомыслящий читатель, читая эти строки мемуаров, задается невольным вопросом: почему русские не осуществили захват Босфора в 1916 г., как это планировалось моряками? Ответ находим все в тех же воспоминаниях А.Д. Бубнова: «Однажды в начале войны, за завтраком в вагоне-ресторане у великого князя Николая Николаевича, мой сослуживец В.В. Яковлев и я, сидя за одним столиком с генерал-квартирмейстером Даниловым, завели с ним разговор о решении вопроса о проливах, на что он нам ответил: “Об этом поговорим, когда будем на Одере”, иными словами, после победы над Германией. Этой же точки зрения держался впоследствии и начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев, считая Босфорскую операцию ненужной затеей, способной лишь отвлечь войска от главного театра войны и тем затруднить эту победу.

Но так как Государь был горячим сторонником Босфорской операции, а министр иностранных дел Сазонов на ней настаивал, генерал Алексеев не отвергал ее категорически, но ставил для своего на нее согласия такие, по мнению нас, моряков, необоснованные требования, кои были невыполнимы. Так, он считал, что для исполнения Босфорской операции необходима целая десантная армия силой в три с половиной – четыре корпуса, между тем транспортная флотилия была не в состоянии перевезти в должный срок столь многочисленную армию и обеспечить после высадки ее снабжение». (Бубнов А.Д. В Царской Ставке. М., 2002. С. 136.)

Государыня Александра Федоровна продолжала в своих письмах сообщать супругу различные новости и настойчиво делиться советами Друга. Так, например, в своем послании от 25 июля она указывала:

«Мой дорогой, любимый муженек!

Погода непостоянная – то светит ярко солнце, то снова набегают темные тучи. Я остаюсь пока в постели, так как у меня сильно расширено сердце, я чувствовала это все эти дни – слишком переутомлялась, а потому сегодня весь день буду отдыхать и только вечером пойду к Ане, чтоб повидать нашего Друга. Он находит, что, во избежание больших потерь, не следует так упорно наступать – надо быть терпеливым, не форсируя событий, так как в конечном счете победа будет на нашей стороне, – можно бешено наступать и в 2 месяца закончить войну, но тогда придется пожертвовать тысячами жизней, – а при большей терпеливости будет та же победа, зато прольется значительно меньше крови». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 558–559.)

По воспоминаниям великого князя Александра Михайловича о положении дел на фронте и в тылу страны: «С наступлением лета 1916 года бодрый дух, царивший в нашем теперь хорошо снабженным всем необходимым фронте, был разительным контрастом с настроениями тыла. Армия мечтала о победе над врагом и усматривала осуществление своих стремлений в молниеносном наступлении генерала Брусилова. Политиканы же мечтали о революции и смотрели с неудовольствием на постоянные успехи наших войск. Мне приходилось по моей должности сравнительно часто бывать в Петербурге, и я каждый раз возвращался на фронт с подорванными моральными силами и отравленный слухами умом.

“Правда ли, что царь запил?”

“А вы слышали, что Государя пользует какой-то бурят, и он прописал ему монгольское лекарство, которое разрушает мозг?”

“Известно ли вам, что Штюрмер, которого поставили во главе нашего правительства, регулярно общается с германскими агентами в Стокгольме?”

“А вам рассказывали о последней выходке Распутина?”

И никогда ни одного вопроса об армии! И ни слова радости о победе Брусилова! Ничего, кроме лжи и сплетен, выдаваемых за истину только потому, что их распускают высшие придворные чины.

Можно было с уверенностью сказать, что в нашем тылу произойдет восстание именно в тот момент, когда армия будет готова нанести врагу решительный удар. Я испытывал страшное раздражение. Я горел желанием отправиться в Ставку и заставить Ники тем или иным способом встряхнуться. Если Государь сам не мог восстановить порядка в тылу, он должен был поручить это какому-нибудь надежному человеку с диктаторскими полномочиями. И я ездил в Ставку. Был там даже пять раз. И с каждым разом Ники казался мне все более и более озабоченным и все меньше и меньше слушал моих советов, да и вообще, чьих бы то ни было». (Великий князь Александр Михайлович.Воспоминания. М., 1999. С. 259–260.)

Цесаревич Алексей Николаевич 22 июля записал в своем дневнике:

«Был в церкви. Писал 2 письма: Маме и Жилику. Завтракал со всеми. После завтрака пришел Макаров и потом новый кадет [Василий] Агаев (Симб[ирский] К[адетский] [Корпус]). Были на прогулке с Папой. Обедал с кадетами в 5 1/2 ч. Потом поехали в кинема. Читал и слушал П.В. П[етрова]. Лег рано. А[лексей]». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 209.)

На следующий день цесаревич Алексей Николаевич 23 июля продиктовал запись в дневнике, и она сделана чужой рукой: «По моей просьбе запись эту делает П.В. П[етров]. С утра слегка ноет рука. Письмо Маме я еще мог написать, но лежа в постели, да еще вечером, не могу писать сам. Получил письмо от Жилика. П. В. П. оставался у меня с утра до вечера и много читал. Играл в военно-морскую игру и в “Nain Jaune” с Голым, П. В. П. и С[ергеем] Петр[овичем] [Федоровым]. Инженер с «Десны» сломал себе ногу. Чакробон (правильно Чакрабон, принц Сиамский. – В.Х.) просится у Папа на войну. Дождь перестал только к вечеру. Рано лег. Заснул не знаю». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 209.)

Протопресвитер военного и морского духовенства Г.И. Шавельский отмечал в рукописных воспоминаниях свои наблюдения за цесаревичем: «Летом 1916 г. почти ежедневно Алексей Николаевич в городском саду около Дворца производил военное ученье со своей “ротой”, составленной из местных гимназистов его возраста. Всего участвовало в этой игре до 25 человек, и среди них два еврейчика. В назначенный час они выстраивались в саду и, когда приходил Наследник, встречали его по-военному, а затем маршировали перед ним.

Летом же у Наследника было другое развлеченье, которое обнаруживало и его любовь к военным упражнениям, и его нежную привязанность к своему отцу. Утром перед выходом Государя к утреннему чаю Алексей Николаевич становился с ружьем “на часах” у входа в палатку, отдавал по-военному честь входившему Государю и оставался на часах, пока Государь пил чай. При выходе последнего из палатки Алексей Николаевич снова отдавал честь и уже после этого снимался “с часов”.

Господь наделил несчастного мальчика прекрасными природными качествами: сильным и быстрым умом, находчивостью, добрым и сострадательным сердцем, очаровательной у царей простотой; красоте духовной соответствовала и телесная.

Алексей Николаевич быстро схватывал нить даже серьезного разговора, а в нужных случаях так же быстро находил подходящую шутку для ответа.

– Это что такое? – спрашивает его Государь, указывая пальцем на пролитый им на стол суп из ложки.

– Суп, Ваше Императорское Величество! – совершенно серьезно отвечает он.

– Не суп, а свинство! – замечает Государь.

Генерал Риккель всегда сидел против Наследника по другую сторону стола, и между ними постоянно происходила пикировка. Риккель начинает гладить свой большой живот, показывая глазами Наследнику: у тебя, мол, такого “благоутробия” нет. Наследник тоже начинает разглаживать свой животенко. “Non, non, non”, – улыбаясь, отвечает Риккель. Алексей Николаевич тоже начинает крутить пальцами около носу, где должны быть усы. “Non, non, non”, – опять слышится тихая октава Риккеля, Наследник побежден, но не хочет сдаваться. Посидев минуты две спокойно, он начинает крутить у себя надо лбом волосы и, предвкушая победу, упорно смотрит на Риккеля. Последний пробует копировать Наследника, но ничего не выходит, так как череп ген. Риккеля голый, без волос. Риккель побежден… И Наследник кричит: “Non, non, non!”

В алтаре штабной церкви прислуживал гимназист Шура Котович, сын члена Ковенского окружного суда, очень скромный и воспитанный мальчик. Шура приглянулся Алексею Николаевичу. Завязалось между ними знакомство без представления и слов. Стоя на клиросе, Алексей Николаевич делал разные знаки находившемуся в алтаре Шуре, на которые последний, понимая свое положение, отвечал лишь почтительным смущением. Откуда-то Алексей Николаевич узнал и имя Шуры. Однажды, сидя за завтраком, Алексей Николаевич спрашивает меня: “Что Шура, бывает в саду?” – “Он каждый день несколько раз проходит через сад, когда идет на уроки или в церковь и возвращается обратно”, – отвечаю я. “Он ежедневно бывает в церкви?” – удивляется Наследник. “Да. Утром, идучи в класс, он заходит в церковь и вечером обязательно бывает на вечерне”. – “А что он дома делает?” – “Учит уроки, ухаживает за матерью: у него очень больная мать”, – говорю я. Наследник сразу смолк и задумался. “Наверное, вы хотите ближе познакомиться с Шурой?” – прерываю я его молчание. “Да, очень хочу”. – “Тогда назначим час для встречи, и я скажу Шуре, чтобы он пришел в сад. Хорошо?” – “Хорошо!” – как-то нерешительно сказал Наследник, а потом, помолчав минутку, прибавил: “А может быть, ему нужно быть около больной матери?” Я глядел на него и любовался той чистой неподдельной скорбью, которая в это время отображалась на его прекрасном личике. Он, конечно, теперь мысленно представлял несчастную больную мать и горе ее сына Шуры…» (ГА РФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 5. Л. 288–290.)

Цесаревич Алексей Николаевич 30 сентября 1916 г. записал в дневнике:

«Занимался по расписанию. Утром катался на моторе. После завтрака была прогулка по Днепру. Ураганный ветер, волны как горы. Я получил Золотую Сербскую военную медаль “За храбрость”. Сербский генерал Юришич со свитою обедал. Ходил к закуске. Лег ранехонько». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 278.)

Кроме ведения дневника цесаревич часто писал письма в Царское Село дорогой матери и сестрам, которые в свою очередь с большой теплотой отвечали ему. Вот, например, перед нами письмо цесаревича Алексея Николаевича матери, в котором читаем:

«Могилев, 1-го октября 1916 г.

Душка моя Мама.

Вчера у нас обедали сербский генерал Юришич, посланник и свита. Они поднесли Папе сербский военный крест, а мне золотую медаль с надписью: “За храбрость”. Ее я заслужил в боях с учителями! Маленький Коля учится усердно. Храни Тебя и сестер Бог+! Жду!!!!!

Целуйте меня! А[лексей]». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 79. Л. 45–45 об.)

По воспоминаниям Пьера Жильяра о посещении императрицей Александрой Федоровной Царской Ставки в Могилеве: «Государыня и великие княжны изредка приезжали на короткое время в Ставку. Они жили в поезде, завтракали у Государя и принимали участие в наших прогулках. Царь в свою очередь обедал у Государыни и, когда мог, проводил часть вечера со своими. Великие княжны очень любили эти поездки в Могилев, всегда слишком короткие, как им казалось; это вносило небольшую перемену в их однообразную и суровую жизнь. Они пользовались там большей свободой, чем в Царском Селе. Станция в Могилеве, как это часто бывает в России, была очень далеко от города и стояла почти в поле. Великие княжны пользовались своими досугами, чтобы посещать окрестных крестьян и семьи железнодорожных служащих. Их простота и безыскусственная доброта побеждали все сердца, и так как они очень любили детей, их всегда можно было видеть окруженными толпою ребятишек, которых они собирали по дороге во время прогулок и закармливали конфетами». (Жиль-яр П. Император Николай II и его семья. (Петергоф, сентябрь 1905 – Екатеринбург, май 1918 г.) Репринтное издание. Вена, 1921; М., 1991. С. 121–122.)

В дневнике императора Николая II читаем:

«30-го июля. Суббота

Дорогому Алексею минуло 12 лет, да возрастит его Господь, да укрепит его духовно и телесно и да будет на нем всегдашняя благодать Божья.

В 10 ч. пошел с детьми к обедне, а к молебну приехала Аликс.

В доме все приносили поздравления, затем доклад до часа и большой завтрак в палатке и на балконе.

Около 3 ч. пошел со всеми вниз по реке и там погулял. Вернулись как раз перед начинавшимся дождем. Пил чай и обедал с Аликс в поезде»[175].

Цесаревич Алексей Николаевич 30 июля записал в своем дневнике: «Был в церкви. Завтракал со всеми. Получил кучу телеграмм. Кадеты дали мне крендель. Завтракал со всеми. Катались по Днепру. Я подарил кадетам сапоги и балалайки. Был у Мама. Лег поздно». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 216.)

Великая княжна Ольга Николаевна также кратко записала в дневнике:

«Ц[арская] Ст[авка]. Суббота. 30-го июля. Федюшкин. Грам[отин].

Ал[ексею] 12 лет. Были все у обедни. Мама позже. Потом в доме поздравление. Папа пошел в штаб, а в 1 ч. большой завтрак в палатке. Днем мы 4 с Папой без Мари. Она у Мамы дежур[ная]. Пошли на “Десне” вниз по реке. На берегу ужасно возились и мучили Мордвинова. Чай здесь в 6 ч. – Обед тоже. Получили письма из лазар[ета]. У Касьянова еще очень болят рот и десна и 37,3. – Около 12 ч. спать». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 7. Л. 40 об.)

По воспоминаниям генерала Ю.Н. Данилова об очередной аудиенции у императора Николая II в Ставке: «Следующий день моего пребывания в Ставке являлся праздничным: на 30 июля приходилось рождение наследника престола цесаревича Алексея. Генерал Рузский и я еще накануне получили от имени Государя приглашение к завтраку и поэтому должны были продолжить свое пребывание в Могилеве.

В Ставке находился наследник и его мать – императрица Александра Федоровна. Утром шла торжественная церковная служба, затем в саду губернаторского дома был сервирован в шатре парадный завтрак, к которому получили приглашение лица императорского дома, находившиеся в Ставке, старшие чины штаба, царская свита и представители союзных армий. Погода благоприятствовали торжеству: день был яркий и жаркий. Генерал Рузский сидел за столом около императрицы, я – по другую сторону стола, несколько наискось, имея таким образом возможность очень близко видеть Государыню. Она сидела с опущенными глазами, почти не разговаривала со своими соседями и не дотрагивалась до кушаний, отдельно для нее приготовленных. Императрице, по-видимому, нездоровилось. Наблюдая за ней, можно было сделать предположение, что какие-то особые, навязчивые мысли владеют ею. Лишь время от времени, как бы отделываясь от этих мыслей, она тревожно поднимала глаза в сторону наследника, который, очевидно, тяготился долгим сидением за столом и довольно рельефно проявлял признаки своего детского нетерпения. То вскакивал он от стола, то снова садился на свое место, громко двигая при этом стулом.

После завтрака, когда все встали, Государыне на дорожке поставили садовое кресло, и она одиноко села. К ней подошел Рузский, с которым она устало стала беседовать. Через несколько минут беседа окончилась, и Государыня, стараясь быть незаметной, ушла в комнаты. Наследник тоже куда-то исчез. Государь остался в саду один, обходил присутствовавших и, подойдя ко мне, довольно длительно беседовал.

Прохаживаясь по дорожкам и продолжая говорить со мной, он отвел меня в глубину сада, желая, по-видимому, этой уединенной беседой, происходившей у всех на виду, подчеркнуть особое ко мне благоволение.

– Я очень рад, – сказал он, – что вы уже сговорились с Николаем Владимировичем о времени вашего прибытия в Псков. На Северном фронте намечается операция, с которой надо спешить, чтобы немцы о ней не успели догадаться…

Затем Государь стал подробно расспрашивать меня о жизни войск корпуса и деталях незадолго перед тем совершенного корпусом прорыва неприятельского фронта; как всегда, его гораздо интересовали мелкие подробности и отдельные эпизоды, чем общий замысел операции и характер ее исполнения.

Император Николай своей продолжительной и отдельной беседой со мной, видимо, желал изгладить впечатление, которое могло у меня остаться об обстоятельствах моего отъезда из Ставки почти ровно год тому назад…» (Данилов Ю.Н. На пути к крушению. М., 2002. С. 336–337.)

Вскоре Государыня с дочерьми вернулась в Царское Село. В день отъезда 3 августа она написала супругу письмо:

«Ангел мой любимый!

Увы, снова настал час разлуки, но я благодарю Бога за эту счастливую, спокойную неделю. Сейчас я могу с новыми силами вернуться к своей работе и жить сладкими воспоминаниями о твоей нежной любви. Очень тяжело покидать тебя одного с твоей тяжелой ответственностью, обремененного утомительным трудом, – хотелось бы быть тебе более полезной! Я жажду охранять тебя от всех лишних забот и огорчений, а между тем мне часто самой тебе приходится докучать по поводу разных скучных бумаг, но ничего не поделаешь. Дай тебе Боже, мой любимый, мудрости и успеха, терпенья, чтоб не слишком упорно рвались вперед и не испортили всего бесполезными жертвами, – твердо вперед, шаг за шагом, – без быстрых продвижений вперед с последующим отступлением, это куда хуже. Если только Алексеев принял икону нашего Друга с подобающим настроением, то Бог, несомненно, благословит его труды с тобой. Не бойся упоминать о Гр. при нем; благодаря Ему ты сохранил решимость и взял на себя командование год тому назад, когда все были против тебя, скажи ему это, и он тогда постигнет всю мудрость и многие случаи чудесного избавления на войне тех, за кого Он молится и кому Он известен, не говоря уже о Бэби и об Ане.

Ненаглядный мой, сердце и душа и вся моя страстная любовь с тобой. Бог да благословит стократ тебя и драгоценного Бэби! Ужасно буду тосковать без вас обоих, а ты, увы, снова почувствуешь свое одиночество! Шлю тебе пламенные нежные поцелуи, солнце жизни моей, и остаюсь вся твоя старая

Женушка.

Спи хорошо, крепко обнимаю вас обоих». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 559.)

9 августа 1916 г. Г.Е. Распутин, А.А. Вырубова в сопровождении служанки М. Беляевой и фельдшера Жука, Ю.А. Ден, М.Е. Головиной, а также дочерей Распутина Матрены и Варвары по поручению императрицы Александры Федоровны отправились в паломническую поездку в Сибирь, чтобы поклониться мощам вновь прославленного святителя Иоанна Тобольского.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «9-го Распутин уехал в Сибирь. С ним поехали его поклонницы Вырубова и Ден. Они ехали в Тобольск поклониться мощам вновь прославленного угодника. Перед отъездом Распутин имел длинный разговор со Штюрмером и советовал ему почаще встречаться с царицей, советоваться с ней по всем государственным делам. “Она, ты знаешь, парень, ух какая, все знает, все понимает лучше нас”, – так говорил Старец.

Совет этот Штюрмер выполнил. В это время по Петрограду пошла сплетня, что царица хочет быть регентом, чтобы помочь Государю. Слух пошел от одной дамы, близкой Штюрмеру, и поэтому все верили ему. Эта сплетня дошла и до иностранных посольств, которые тоже поверили ей, слишком полагаясь на своих светских информаторов. У посла Палеолога об этой сплетне говорилось даже в его воспоминаниях, изданных в Париже». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 337.)

Из воспоминаний А.А. Вырубовой о паломнической поездке в Сибирь и на Урал: «…Ехали мы на пароходе по реке Туре из Тюмени до Тобольска на поклон мощам святителя Иоанна. В Тобольске останавливалась в доме губернатора, где впоследствии жили Их Величества. Это был большой белый, каменный дом на берегу реки – под горой; большие комнаты, обильно меблированные, но зимой, невероятно, холодные. На обратном пути останавливались в Покровском. Опять ловили рыбу и ходили в гости к тем же крестьянам. Григорий Ефимович же и его семья целый день работали в доме и в поле. Оба раза на обратном пути заезжали в Верхотурский монастырь на Урале, где говели и поклонялись мощам св. Симеона. Посещали также скит, находящийся в лесу, в 12 верстах от монастыря; там жил прозорливый старец отец Макарий, к которому многие ездили из Сибири. Интересны бывали беседы между ним и Распутиным.

Вспоминаю случай на одной из маленьких станций на Урале, который не могу объяснить. Стояли два поезда теплушек с китайскими рабочими, ехавшими в Россию. Увидя Григория Ефимовича у вагона, вся толпа китайцев кинулась к нему, его окружили, причем каждый старался до него добраться. Напрасно уговаривали их старшины… Публика высыпала из вагонов посмотреть, что будет, но наш поезд тронулся. Китайцы провожали его восклицаниями, махая руками». (Вырубова (Танеева) А.А. Страницы моей жизни // Рассулин Ю.Ю. Верная Богу, Царю и Отечеству. СПб., 2005. С. 121.)

Из воспоминаний тобольского губернатора Н.А. Ордовского-Танаевского: «Наконец приехала компания: Анна Александровна Вырубова и ее горничная, двое неизвестных мужчин (вероятно, агентов полиции), сестра милосердия Ольга с императорской брошкой, двуглавый орел на горле, и, конечно, Григорий Ефимович Распутин. Заботу о 2-х неизвестных мужчинах взял на себя полицмейстер, Григория Ефимовича взял к себе Варнава.

Пробыли 3 или 4 дня, забыл. Ездили в Ивановский женский монастырь и один раз обедали там после литургии…» (Ордов-ский-Танеевский Н.А. Воспоминания. М.-СПб., 1993. С. 415–416.)

Из воспоминаний подруги царицы Ю.А. Ден о посещении Сибири: «Во время возвращения в Тюмень (из Тобольска. – В.Х.) Распутин настоял на том, чтобы мы остановились в Покровском и познакомились с его женой. Предложение меня очень заинтересовало: мне давно хотелось узнать, где и как он живет. Я с интересом разглядывала темно-серый деревянный дом с резными наличниками, принадлежавший Распутину. Село представляло собой ряд больших деревянных изб в два этажа. Дом Распутина был лишь немногим больше остальных. Старец выразил надежду, что когда-нибудь Их Величества приедут к нему в гости.

– Но ведь это так далеко, – возразила я, изумленная его словами.

– Они должны приехать, – сердито проговорил крестьянин. Спустя несколько минут он произнес пророческие слова.

– Волей или неволей, они приедут в Тобольск и, прежде чем умереть, увидят мою родную деревню. <…>

Распутин имел троих детей. Две дочери учились в Петрограде, мальчик крестьянствовал. Селяне были очень дружелюбны к нам, однако большинство были против того, чтобы Распутин возвращался в Петроград». (Ден Ю.А. Подлинная Царица. СПб., 1999. С. 96–97.)

Стоит отметить, что некоторые секретные государственные сведения становились доступными политическим лидерам оппозиции, которые становились предметом антимонархической пропаганды. Так, например, письмо А.И. Гучкова к генералу М.В. Алексееву от 15 августа 1916 г. было впервые опубликовано в советские времена, хотя содержание его было известно многим общественным деятелям еще до революции. Оно содержало ряд секретных сведений о поставках вооружений и т.п. Вместе с тем в нем Гучков резко критиковал царское правительство: «Ведь в тылу идет полный развал, ведь власть гниет на корню. Ведь как ни хорошо теперь на фронте, но гниющий тыл грозит еще раз, как было год тому назад, затянуть и ваш доблестный фронт, и вашу талантливую стратегию, да и всю страну в то невылазное болото, из которого мы когда-то выкарабкались со смертельной опасностью… Мы в тылу бессильны или почти бессильны бороться с этим злом. Наши способы борьбы обоюдоостры и при повышенном настроении народных масс, особенно рабочих масс, могут послужить первой искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать. Я уже не говорю, что нас ждет после войны. Надвигается потоп, а жалкая, дрянная, слякотная власть готовится встретить этот катаклизм теми мерами, которыми ограждают себя от хорошего проливного дождя: надевают галоши и раскрывают зонтик». (Монархия перед крушением. М.-Л., 1927. С. 282; Дневники и документы из личного архива Николая II. Минск, 2003. С. 353–354.)

Скандалы, возникающие вокруг А.И. Гучкова (1862–1936), только добавляли его имени авторитет ярого оппозиционера. Планы заговорщиков вначале были очень туманными. Все разговоры вращались вокруг «ответственного министерства», согласие на которое необходимо было добиться у царя. Чтобы этого удалось достигнуть, решено было удалить Александру Федоровну в Крым (были и другие предложения), если даже пришлось бы применить силу.

В течение лета и осени 1916 г. в Ставке шли многочисленные тайные переговоры и совещания, в которых заговорщиками даже поднимался вопрос о низложении императора. В конце 1916 г. разговоры о военном заговоре звучали не только в Ставке (в Могилеве), но и в столичных аристократических и политических салонах. В декабре великая княгиня Елизавета Федоровна, встревоженная подобными слухами, посылает своего приближенного фон В.В. Мекка предупредить царицу о готовящемся предательстве.

В курсе подготовки заговора был и начальник штаба Верховного главнокомандования в Могилеве генерал М.В. Алексеев. Он, имея негласные контакты и ведя переговоры с представителями заговорщиков, одновременно готовил проект военной диктатуры, который 15 июня 1916 г. представил на рассмотрение императору Николаю II. На роль военного диктатора одно время предполагалась кандидатура великого князя Сергея Михайловича, но тот учтиво уклонился от этой миссии. Однако когда император в конце концов отверг этот проект, Алексеев стал склоняться к военному заговору «во имя спасения России».

По воспоминаниям генерала от кавалерии А.А. Брусилова в 1916 году произошла замена руководства в Гвардии: «Во время моей секретной переписки по этому поводу частными письмами с Алексеевым на мой фронт приехал председатель Государственной Думы Родзянко и спросил разрешения посетить фронт, именно “особую” Армию. Уезжая обратно, он послал мне письмо, в котором сообщал, что вся Гвардия вне себя от негодования, что ее возглавляют лица, не способные к ее управлению в такое ответственное время, что они не верят и страшно огорчаются, что несут напрасные потери без пользы для их боевой славы и для России. Это письмо мне было на руку, я препроводил его при моем письме Алексееву с просьбой доложить Государю, что такое положение дела больше не терпимо и что я настоятельным образом прошу назначить в это избранное войско хотя бы только на время войны наилучшее начальство, уже отличившееся на войне и высказавшее свои способности. В конце концов все выше перечисленные лица (Безобразов, граф Игнатьев, великий князь Павел Александрович, Раух) были сменены, и командующим этой армией был назначен Гурко». (Брусилов А.А. Мои воспоминания. Рига,1924. С. 209.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «В этот день Государь принимал генерала Безобразова, о чем много говорили. Безобразов Владимир Михайлович, лейб-гусар Его Величества по началу службы, бывший командир Кавалергардского Ее Величества Марии Федоровны полка, командир гвардейского корпуса, один из представителей русской родовитой аристократии, подвергся жестоким нападкам и нареканиям за действия на Стоходе. В прошлое наступление фронта Брусилова Безобразов как начальник гвардейского корпуса на Стоходе со своим начальником штаба графом Игнатьевым, как утверждали тогда военные того фронта, были виновниками больших потерь гвардии.

Вследствие плохой предварительной разведки часть гвардии была заведена при наступлении в болото и подверглась жесточайшему артиллерийскому, пулеметному и авиационному огню неприятеля. Действительными виновниками этой катастрофы были два офицера Генерального штаба, производившие разведку, но ответственность легла прежде всего на высшее гвардейское начальство. Это начальство – Безобразов, командиры 1-го корпуса – великий князь Павел Александрович, 2-го корпуса – генерал Раух и начальник штаба граф Игнатьев, по утверждению Брусилова, – не отвечало своим постам.

Гвардия находилась в прекрасном состоянии для мирного парадного времени, но не для войны. Отовсюду шли жалобы Родзянко, у которого сын служил в Преображенском полку, а три племянника в Кавалергардском, после боев на Стоходе посетил некоторые места того фронта, беседовал с Брусиловым и выслушал много жалоб как от Брусилова, так и от молодежи. Все возмущались и просили доложить царю. По уговору с Брусиловым Родзянко написал ему об этом письмо, а тот сообщил все Алексееву, прося доложить Государю о смене высшего начальства. Со своей стороны и царица неоднократно писала Государю о том, что все винят Безобразова за напрасные потери, и советовала сместить его.

Выслушав доклад Алексеева, посовещавшись с ним, Государь сместил Безобразова, великого князя Павла Александровича, Рауха, Игнатьева и еще нескольких более мелких начальников. Начальником гвардейского отряда, который стали называть особой армией, был назначен генерал Гурко.

Теперь, представившись Государю, Безобразов получил отпуск для лечения на Кавказ и просил Его Величество, если поправится, дать ему соответствующее назначение на фронте, что ему и было обещано». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 338–339.)

Император Николай II в письме от 18 августа сообщал супруге: «Ну, вот, вчера я принял Безобразова, имел с ним длинный разговор и остался доволен тем, как он себя держал, это еще раз показало мне, какой он честный и порядочный человек! Я дал ему двухмесячный отпуск. Он намеревается пройти курс лечения на кавказских водах и просит дать ему любое назначение в армии. Я обещал ему, если его здоровье позволит и если откроется вакансия в одном из гвардейских корпусов, назначить его туда! Он был очень хорош во главе армейского корпуса – почему не дать ему после высокого поста более низкий, на котором он со своими способностями может принести пользу?

Гурко, с которым я на днях об этом говорил, сказал мне, что это разумная система – назначать генералов, которые, конечно, ни в чем не провинились, – обратно на их предпоследние посты, как было, например, с Шейдеманом или Мищенко, и т.д. Я совершенно с этим согласен.

Дмитрий [Павлович] сегодня едет обратно. Я жду тебя с огромным нетерпением и намерен удержать тебя здесь как можно дольше.

Храни тебя Господь, моя любимая, моя душка-Солнышко!

Нежно целую. Твой старый

Ники». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 577–578).

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку телеграмму Г.Е. Распутина от 18 августа 1916 г. из Тюмени, адресованную на ее имя: «Чем бы дерево нечестивое не срубили, все-таки падает. Никола[-Чудотворец] с вами, [он] дивным явлением всегда творит чудеса». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 33–34.)

По воспоминаниям начальника Морского управления штаба Царской Ставки в Могилеве капитана 1-го ранга А.Д. Бубнова о Балтийском флоте: «В течение 1916 г. немецкий флот не сделал ни одной попытки прорваться в Рижский залив и вести там операции для поддержания сухопутного фронта. Между тем части нашего флота, оперировавшие в этом заливе, оказывали мощную поддержку приморскому флангу бомбардированием судовой артиллерией большого калибра позиций немецких войск на берегу и внезапными высадками небольших отрядов в тыл приморского фланга немецкого фронта.

Поздней осенью 1916 г. одиннадцать немецких быстроходных миноносцев, составлявших самую мощную минную флотилию немцев, сделали попытку прорваться в Финский залив, закончившуюся для них катастрофой: семь из них погибли на минных заграждениях.

Наши легкие силы, поддержанные броненосцами, продолжали, так же как и в 1915 г., вести смелые наступательные операции в водах полного господства противника. Операции эти, состоявшие главным образом в постановке минных заграждений, имели целью затруднить морские сообщения немцев с их войсками на побережье Балтийского моря и со Швецией, откуда Германия получала чрезвычайно для нее важное снабжение. В этих операциях участвовали наши и английские подводные лодки, проникшие через Зунд в начале войны в Балтийское море и присоединившиеся к Балтийскому флоту.

Операции эти наносили известный вред противнику, но главным образом способствовали поддержанию духа, особенно среди экипажей больших судов, принимавших в них участие в качестве тактической опоры для легких сил.

В 1916 г. среди членов экипажей больших судов из-за вынужденного их относительного бездействия начали появляться признаки деморализации, выразившиеся в беспорядках, неожиданно вспыхнувших на одном из них. В связи с этим Верховное командование значительно изменило свою директиву, по которой ограничивалось право командующего флотом употреблять новые броненосцы для наступательных операций. После этого они стали много чаще принимать участие в операциях, что благотворно подействовало на дух экипажей, и беспорядки больше не повторялись.

До самой революции Балтийский флот полностью выполнил все поставленные ему задачи. Немцы не рисковали предпринимать на Балтийском море никаких более или менее значительных операций вследствие искусно и прочно организованной нами обороны этого морского театра военных действий». (Бубнов А.Д. В Царской Ставке. М., 2002. С. 106–107.)

Многие российские историки отмечали экономические проблемы Российской империи, которые возникли во время затяжной мировой войны: «Война отразилась и на сельскохозяйственном производстве. В результате мобилизации в армию не только крестьян, но и лошадей, почти полного прекращения производства сельскохозяйственных машин, а также в связи с отделением Польши, Литвы и Прибалтики посевные площади сократились. Очевидно, должны были уменьшиться и сборы зерна. Но не следует забывать, что Россия перед войной ежегодно вывозила 700 млн. пудов хлеба. И оказалось, что в 1916 г. избыток хлеба по стране составил 1 млрд. пудов. В 1917 г. валовой сбор зерна составил 80–82% от довоенного, а если исключить оккупированные противником территории, то урожай был меньше двоенного только на 7%.

Согласно статистическим данным, в 1917 г. в черноземных губерниях был избыток зерна в 500 млн. пудов. И все же продовольствия в городах промышленного центра и севера стало не хватать, потому что нарушился товарооборот между городом и деревней. Переведенная на военные рельсы промышленность резко сократила производство товаров для деревни, а продавать хлеб и оставлять деньги до лучших времен было нецелесообразно – началась инфляция. Поэтому деревня теперь меньше продавала хлеба.

Особое совещание по продовольствию закупало хлеб в деревне, выменивало его на специально для этого выделенные промышленные товары, установило нормированное распределение продовольствия в городах по карточкам по твердым ценам, а в 1917 г. даже перешло к принудительной заготовке и реквизиции хлебных запасов.

Война потребовала огромных расходов – около 50 млрд. руб. Обычно государственные доходы во время войны всегда сокращаются. Поэтому военные расходы покрывались за счет чрезвычайных источников.

Первым таким источником были государственные займы, внешние м внутренние. Займы увеличили государственный долг России до 60 млрд. руб. На уплату одних только процентов по долгу надо было тратить ежегодно 3 млрд. руб., т.е. столько, сколько перед войной составлял весь государственный бюджет, все государственные доходы.

Вторым источником покрытия военных расходов стала бумажноденежная эмиссия, выпуск все большего количества бумажных денег. Такая эмиссия всегда ведет к инфляции, поэтому стоимость бумажного рубля к Февральской революции упала до 27 довоенных копеек, а к Октябрьской – до 7 коп.

Итак, в годы войны промышленность продолжала наращивать производство и даже испытывала прогрессивные структурные изменения, улучшилась работа транспорта, сельское хозяйство производило достаточное количество продовольствия. Очевидно, хозяйственной разрухи, которая часто выдвигается в качестве главной причины революции, не было. Только финансы были расстроены непомерными военными расходами, что ослабило влияние рыночных отношений.

Несомненно, в эти годы усилились административные методы управления хозяйством. Они оказались эффективными. Дело в том, что экстремальные ситуации, такие, как состояние войны, требуют усиления государственного регулирования для мобилизации средств и сил. Административное централизованное управление хозяйством – система для экстремальных ситуаций». (Сметанин С.И. История предпринимательства в России. М., 2004. С. 169–172.)

21 августа 1916 г. императору Николаю II написал письмо духовник Царской семьи, пресвитер придворного собора Спаса нерукотворного образа при Зимнем дворце, протоиерей Александр Петрович Васильев, в котором значится:

«Ваше Императорское Величество

Всемилостивейший Государь!

Год тому назад в самую тяжелую минуту нынешней войны Вы, Ваше Величество, повинуясь таинственному ясному голосу Господа, приняли на себя новое бремя служения Родине и стали во главе наших доблестных войск; своим решением Вы указали Вашей России ее исторический путь, и верный Вашему Величеству Ваш народ услышал и понял голос своего Царя жить и умереть по Божьи, встрепенулся, поднялся во весь свой рост около своего Царя, забыли все грешное и мощно сплотились около Вас на стороне Отечества и Церкви, готовый под Вашим руководством идти на великий подвиг и самопожертвование. Господь Бог, всегда хранящий верную Ему Россию, видимо благословляет такое чистое и глубокое единение Царя и Его народа во Славу Церкви Его, и гордый враг бежит пред лицом Вашего Величества и Вашего войска. Одному Господу известны Царственные скорби Вашего Величества, Ему же известна и глубокая вера Ваша в помощь Божию и в торжество правды Его и Ваша глубокая вера в свой Русский народ; эта вера Вашего Величества спасает и спасет Россию, а сердце Ваше потомит тихою чистою небесною радостью. Весь Русский Ваш народ едиными целей и едиными сердцами взывает в эти исторические дни Вашему Величеству: Дерзай Великий Государь! Веди свой народ по тому пути, который указывает Тебе сам Господь! Мы все всегда с Тобою! С нами Бог!

Бесконечно счастлив, что имею милостивое разрешение Вашего Величества высоко осознанности, чем полно каждое верноподданное Русское сердце.

Вашего Императорского Величества верноподданный слуга Духовник и богомолец Протоирей

Александр Васильев.

21 августа 1916 года». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1191. Л. 1–1 об.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Царская Ставка. Вторник 23-го (в дневнике ошибочно 22. – В.Х.) авг[уста]. Лавров. Игорь [Константинович].

В 10 ч. молебен по случаю годовщины Папы … (отточие в дневнике. – В.Х.). Сидели наверху, пока он был в Штабе. Был большой завтрак в гост[иной], притом со всем штабом. В 2 1/2 ч. пошли в скором моторе вверх по реке. Высадили Маму на правый берег, а сами с Папой, Н.П. [Саблиным], Граббе и Мордвинов[ым] бегали по старым кустам. Потом за ними вернулись. С Морд-в[иновым] чуть не выкупались в реке. После чая в 6 ч. в кинематограф. 8 ч. везем Папу и Игоря [Константиновича] к обеду. 10 т[епла], а днем солнце, тепло. Графу была вчера операция, и положение очень сложное. Весь вечер мучили Мордвинова. До 11 1/2 ч. Папа оставался». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 7. Л. 94–95.)

Цесаревич Алексей Николаевич 23 августа записал в своем дневнике: «Утром в церкви был молебен по случаю годовщины командования Папою войсками и флотом. Завтрак был в гостинице “Бристоль”. После завтрака прогулка по Днепру. Вечером был кинематограф. Очень было интересно продолжение “Тайны Нью-Йорка”. Был в поезде. Вернулся и лег вовремя». (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189. Л. 240.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «23 августа (правильно 22 августа. – В.Х.) в Могилев приехала царица с детьми и с Вырубовой. Все остались жить в поезде. Приезду великих княжон после Государя больше всех был доволен князь Игорь Константинович, дежурный флигель-адъютант. Отлично воспитанный молодой князь, оставаясь родственником, не успел еще научиться правильной манере почтительного обращения к Государю при посторонних, что безукоризненно делали старшие великие князья. У Игоря Константиновича это выходило как-то угловато. Великий князь Дмитрий Павлович выделялся своею элегантностью и красивой развязностью. Тогда он еще не был настроен против Их Величеств и был любим всей Царской семьей, много забавлял всех тем летом. Позже я спрашивал себя, не в тот ли приезд царицы с Вырубовой встречавшийся с ними ежедневно в поезде Дмитрий Павлович стал понимать пагубное влияние Вырубовой и Старца, что впоследствии натолкнуло его на участие в заговоре против Распутина». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 339–340.)

По воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова: «22 августа на Царской Ставке накануне годовщины принятия Государем непосредственного командования армией и флотом Его Величество осчастливил генерала М.В. Алексеева следующим рескриптом:

“Благодарю вас, дорогой Михаил Васильевич, от глубины души за неутомимо усердные и много полезные труды ваши. Высоко ценя службу вашу, молю Бога даровать вам впредь силы и здоровья до конца выдержать тяготу возложенной на вас ответственной работы.

Сердечно вас любящий и уважающий

Николай”.

Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М.В. Алексеев объявил Высочайший рескрипт в приказе по штабу, добавив: “Бесконечно счастлив объявить высоко милостивые слова Государя Императора, в глубоком сознании, что они одинаково относятся ко всем моим сотрудникам. Проникнемся этими словами и с горячей верой в Бога, с прежней энергией будем работать и впредь на пользу Государю, Родине и нашей доблестной армии, выполняя честно и по мере нашего разумения предначертания нашего Великого Государя”.

Так писал ближайший сотрудник Государя по делам защиты Родины от наступавшего внешнего врага; а в то же время находил допустимым высказывать свое нерасположение к императрице демонстративными отказами от приглашений к Высочайшему столу в дни пребывания Государыни в Могилеве.

Поведение начальника штаба в тоне общественной оппозиции весьма нравились его подчиненным, в то время уже находившимся в постоянном контакте с главарями Земского городского союза. Один из офицеров штаба даже не постеснялся открыто высказать, что не раскаивается в том, что его образ мыслей не подходит к носимому им мундиру. По-видимому, такое направление офицеров штаба не только не осуждалось окружающими, но многим даже импонировало: мне был дан добрый совет одним из лиц свиты не показывать чинам штаба моих истинных чувств к ним, так как, добавил он, “еще неизвестно, что нас ожидает впереди”. Вдохновителем по внедрению революционного духа в штабах и руководящих военных сферах был А.И. Гучков, который в бытность свою председателем Государственной Думы 2-го созыва при каждом удобном случае старался дискредитировать царя и даже принимал участие в подпольной работе. <…>

Личность А.И. Гучкова внушала настолько мало доверия департаменту полиции, что за ним было установлено наблюдение, от которого он освободился благодаря товарищу министра внутренних дел В.Ф. Джунковскому. Генерал Джунковский отдал распоряжение о прекращении наблюдений не только за Гучковым и ему подобными лицами, но также и за пропагандой в войсках; последнее мотивировал он нежеланием оскорбить военное начальство недоверием к его умению охранять внутренний порядок в частях.

Одним из обстоятельств, содействовавших подрыву престижа Их Величеств в среде штабных офицеров Ставки, послужило, между прочим, и следующее: за время длительного пребывания Государя на Ставке некоторые из особ свиты, считавшие необходимым позаботиться о своей общественной карьере, стали в присутствии чинов штаба, с которыми ближе познакомились, критиковать императрицу, рассказывать всякие небылицы про Распутина.

Ввиду того что люди, при которых это все говорилось, были совсем другого круга и не знали подноготной придворной жизни, они не могли в этих россказнях разбираться и принимали все за чистую монету, вероятно и не подозревая, что нелепая молва часто исходила из уст царедворцев, которые не могли не знать правды, а позволяли себе такие вещи единственно из боязни прослыть реакционерами. В это сумасбродное время считалось совершенно недопустимым заявлять, что лживые слухи касательно правящих сфер распространяются умышленно и что они ничего общего с действительностью не имеют». (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. М., 1995. С. 130–132.)

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку телеграмму Г.Е. Распутина от 24 августа 1916 г. из Покровского, адресованную на ее имя: «Годовщина всего спасения (имеется в виду принятие императором на себя Верховного главнокомандования. – В.Х.), всякое решение от начала века и до сего времени есть подвиг, более назвать, чем подвиг. Кто решается, тот Христу брат. Христос – всему победа». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 39.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Ц[арская] Ст[авка]. Игорь. Пятница. 26-го авг[уста]. Ергушев. Грамот[ин].

Утр[ом] сидели на бревнах с детьми. Холодно, но солнце светит. Завтрак в палатке, а чай наверху. Аня [Вырубова] приехала. Была в Сибири у Григ. Еф. [Распутина]. – 3-я Сотня ушла в Царское [Село]. Были как всегда из лаз[арета] письма. Все благополучно. Пошли днем на маленьком моторе всем семейством к старому месту. Мама с Ал[ексеем] лежали на песке, а мы с Папой, Н.П. [Саблиным], Мордвиновым и Граббе носились по кустам. Вымокла. Вернулись на “Десне”. – Пошел дождь. Сейчас снова ясно. Ждем Папу и Игоря к обеду. У Ал[ексея] немного болит нога. Вчера до завтрака заказали в монастыре панихиду для Золоторева и графа. Мордвинов был веч[ером]. Очень холодно. В 11 1/2 Папа уехал. Ничего особ[енного] не делали». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 7. Л. 97.)

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку телеграмму Г.Е. Распутина от 26 августа 1916 г., адресованную А.А. Вырубовой: «Дни мудрости сибирского путешествия дают успокоение всем. Невольно заставляют почитать [святителя]». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 34.)

По воспоминаниям председателя Государственной Думы М.В. Родзянко: «Императрица все чаще ездила в Ставку, а когда находилась в Царском – к ней ездили министры с докладами.

Под влиянием митрополита Питирима и Распутина был назначен новый обер-прокурор Синода некий Раев, директор женских курсов. Делегация от Синода во главе с этим Раевым поднесла императрице икону и благословенную грамоту.

Благословенная грамота была напечатана в газетах, но желаемого впечатления не произвела. Императрица никогда не была популярной, а когда в широких кругах стало известно о значении и влиянии Распутина и об ее вмешательстве в государственные дела – ее все стали осуждать, называя “немкой”, и видели в ней причину всех неудач и вредных для России шагов Государя». (Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 185–186.)

Императрица Александра Федоровна переписала в свою записную книжку телеграмму Г.Е. Распутина от 29 августа 1916 г. из Покровского, адресованную Государю: «Сегодня, во славу с геройством, оставляют круглыми сиротами по пяти и более человек. Чувство их простое и глубокое: как бы разделить врага, как Христос разделил и рассеял по всей земле людей. Пусть чувство простаков горит свечой да разделяет окаянного врага». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. Л. 34).

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский отмечал в воспоминаниях о возросшем влиянии Распутина: «Распутин же продолжал восходить. В августе или сентябре 1916 года ген. Алексеев однажды прямо сказал Государю:

– Удивляюсь, Ваше Величество, что вы можете находить в этом грязном мужике!

– Я нахожу в нем то, чего не могу найти ни в одном из наших священнослужителей.

На такой же вопрос, обращенный к царице, последняя ответила ему: “Вы его (т.е. Распутина) совершенно не понимаете”, – и отвернулась от Алексеева». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 29.)

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский делился воспоминаниями о пребывании императрицы Александры Федоровны в Ставке в Могилеве: «Во время пребывания императрицы в Ставке в сентябре 1916 года я в беседе с нею после одного из Высочайших завтраков коснулся церковных дел. Зная, что императрица искренне и серьезно интересуется всем, касающимся церкви и религиозно-нравственного воспитания народа, я заговорил о настроениях в нашей церковной жизни, о необходимости неотложных и решительных исправлений и улучшений в системе церковного управления, церковной дисциплины, церковного законодательства, приходского, школьного дела, о необходимости принятия скорых и настойчивых мер к проведению в жизнь таких улучшений. Императрица внимательно выслушала меня, согласившись с моими наблюдениями и доводами и… поручила мне с моими думами обратиться к новому обер-прокурору.

– Он человек чрезвычайно умный, отличный администратор: он бесподобно поставил женские курсы, кроме того, он прекрасно знает церковную жизнь – ведь отец его был митрополитом, – добавила мне императрица.

Мне оставалось откланяться и исполнить затем царское поручение». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 66–67.)

Государыня Александра Федоровна 4 сентября 1916 г., прибыв из Ставки в Царское Село, написала письмо супругу:

«Мой нежно любимый.

Ужасно тяжело снова покидать вас обоих, сокровища мои, – хоть мы и прожили вместе 2 недели, но этого недостаточно для любящих сердец. И тем более в такое время, когда тебе приходится нести такое ужасное бремя на твоих бедных, милых плечах. Если б только я могла тебе больше помогать! Я так молю Бога дать мне мудрость и понимание для того, чтобы быть тебе настоящей помощницей во всех отношениях и всегда быть твоей хорошей советчицей. О, ангел мой, Бог пошлет лучшие дни, удачу и успех нашим храбрым войскам – да умудрит Он начальников, дабы они верно и мудро управляли ими! – Теперь к тебе приедут министры, говори с ними поэнергичнее – они стараются, но только они очень медлительны, и их трудно сдвинуть с места. Только, Солнышко мое, пожалуйста, умоляю тебя, – не торопись с польскими делами – не позволяй наталкивать тебя на это, пока мы не перейдем границы, – я всецело верю в мудрость нашего Друга, ниспосланную Ему Богом, чтобы советовать то, что нужно тебе и нашей стране – Он провидит далеко вперед и поэтому можно положиться на Его суждение. Твое одиночество будет ужасно – так тоскливо без истинного друга вблизи. Я буду спокойнее, когда Н.П. снова вернется – он один из наших, его благословил наш Друг на службу нам, а сейчас он многому научился и многое видел за эти месяцы.

Что стану я делать без твоих ласк и дивной любви! Без конца благодарю тебя за все и за этот праздник – буду жить сладкими воспоминаниями. Будь здоров. Бог да благословит тебя! Осыпаю тебя бесконечными”, жгучими поцелуями и крепко обнимаю тебя. Навеки, милый, вся твоя старая

Женушка». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 580.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Осенью общественно-политические круги столицы были в большом волнении. “Батюшинская комиссия” (контрразведка Северо-Западного фронта и комиссия по борьбе со спекуляцией) арестовала за спекуляцию банкира Рубинштейна, известного всем под именем Мити Р., а департамент полиции во главе с директором Климовичем арестовал Манасевича-Мануйлова. Об этих событиях говорил и спорил весь Петроград. Оба арестованные дружили с Распутиным. Рубинштейн давал деньги на благотворительные учреждения Вырубовой, говорил об этом повсюду, устраивая приемы, вел крупные дела.

Мануйлов состоял в распоряжении Штюрмера и исполнял обязанности начальника личной охраны Распутина. Прославился в деле Ржевского – Хвостова. Дела двух арестованных как-то странно сплелись в один клубок с именами Распутина и Вырубовой, что еще больше увеличивало сенсацию. Догадкам и предположениям не было конца. Особенно интриговал всех арест Мануйлова. Директор департамента полиции Климович, ставленник Алексея Хвостова, продолжал политику интриг своего патрона. Угождали Старцу и Вырубовой, Климович в сущности интриговал против них, а также против их друзей: Штюрмера и Мануйлова. Воспользовавшись отсутствием Распутина, он подстроил арест Мануйлова, которого своим непротивлением предал Штюрмер. По плану Климовича, Хвостов, родственник уволенного Алексея Хвостова, договорился о каком-то деле за определенный гонорар. Хвостов принес Мануйлову несколько тысяч рублей, пронумеровав бумажки. Сделка состоялась. Но как только Хвостов вышел из квартиры Мануйлова, туда поднялась сидевшая в засаде полиция. Произведя обыск, нашли помеченные деньги, составили протокол и арестовали Мануйлова. Дальше к расследованию были привлечены показания Хвостова.

Так была осуществлена эта провокация. Штюрмер понял, что арест его чиновника за взятку мог отразиться и на нем, и еще больше ополчился на Климовича, от которого уже давно хотел избавиться. Мануйлова хватил удар, а Климовичу пришлось уйти из департамента полиции после доклада Штюрмера Государю. <…> Но Мануйлов был тесно связан с Распутиным, был своим человеком в нескольких газетных редакциях, знаком с артистическим миром, а главное уже двадцать лет был чиновником Министерства внутренних дел и носил Владимира в петлице, которого действительно заслужил. Не мудрено, что об его аресте говорили все». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 349–351.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович с горечью констатировал о моральном и духовном образе Г.Е. Распутина, которое сформировалось в общественном мнении столицы к этому времени: «Образ жизни Распутина в Петрограде давал право смеяться над всеми этими религиозностями, богомольями по святым местам. К этому времени Распутин уже совершенно определился как человек пьющий без удержу. Когда домашние в слезах упрашивали его не пить, он лишь безнадежно махал рукой и говорил: “Все равно не запьешь того, что станется. Не зальешь вином того, что будет”. Махал рукой и снова пил. Больше, чем когда-либо, он был окружен разными женщинами. После ареста Мануйлова его уже никто не сдерживал.

Распутин осмелел как никогда. Среди своих поклонниц и приятелей он высказывался по всем вопросам, волновавшим тогда общество. Годы войны развили его политически. Теперь он не только слушал, как бывало, а спорил и указывал. Спекулянты всех родов окружали его». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 352.)

Такая позиция в деле управления страной вызывала резкую критику на заседаниях Государственной Думы со стороны лидеров «Прогрессивного блока». В частности, 1 ноября 1916 г. Павел Николаевич Милюков заявил: «Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством. Но все частные причины сводятся к этой одной общей: к неспособности и злонамеренности данного правительства». С парламентской трибуны он бесстрашно призывал: «Вы должны понять, почему у нас сегодня не осталось никакой другой задачи, кроме той задачи, которую я уже указал, – добиваться ухода этого правительства. Вы спрашиваете, как же мы начинаем бороться во время войны. Да ведь, господа, только во время войны они и опасны. Они для войны опасны… Кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами… Я вам назову этих людей: Манасевич-Мануйлов, Распутин, Питирим, Штюрмер…» Следующая фраза: «Победа придворной партии, группирующейся вокруг молодой царицы» – была произнесена Милюковым по-немецки для того, чтобы председатель заседания Думы не остановил его и не лишил слова. В речи Милюкова прежде всего, имелось в виду назначение (протеже Распутина) Б.В. Штюрмера председателем Совета Министров. Он выступил с резкой критикой действий правительства, задаваясь риторическим вопросом: «Что это: глупость или измена?»[176].

Последовавший запрет публикации речи кадета П.Н. Милюкова способствовал распространению ее в списках. В конце концов она была напечатана в газетах с большим количеством пропущенных мест, как результат работы цензуры. Эти пропуски в сознании многих граждан заполнялся своим им только созвучным смыслом. Однако по рукам ходили полные списки текста речи без всяких пропусков, а иногда и со своеобразными добавлениями, которых не было на самом деле. Царица обвинялась в принадлежности к «немецкой партии» – сторонникам сепаратного мира с немцами. Обвинение строилось на тезисе, что “ибо сама императрица была родом из Германии”, то среди воюющей против России армии Вильгельма II было немало ее августейших братьев и родственников. Кроме того, в Думе прозвучали прямые обвинения о влиянии Григория Распутина через царицу на государственные дела. Впоследствии многие называли эту речь штурмовым сигналом революции!

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович писал в воспоминаниях: «Вырубовой говорили, что Протопопов сумеет обеспечить Распутину и личную безопасность, и оградить его от нападок Государственной Думы, ведь он там свой человек. Все это Вырубова передавала царице, и та решила, что Протопопов самый подходящий человек для должности министра внутренних дел. А когда Распутин стал сам хлопотать за него, благословил выбор именно его, царица решительно стала на сторону Протопопова, и как раньше настойчиво хлопотала она за Хвостова, так же настойчиво начала она советовать Государю назначить именно Протопопова. Государь, которому при встрече понравился Протопопов, которого советовал ему и Родзянко, но для министерства торговли и промышленности, остановил свой выбор на Протопопове». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 354.)

По воспоминаниям генерала Ю.Н. Данилова о новом руководителе Министерства внутренних дел: «Слухи о предательстве и измене, якобы внедрившихся в верхах, получили дальнейшее обоснование в неожиданном для всех назначении министром внутренних дел А.Д. Протопопова. Это назначение состоялось в середине сентября. Протопопова обвиняли в том, что, будучи председателем думской делегации, посетившей в июне 1916 г. различные государства Западной Европы, он вел в Стокгольме слишком смелые разговоры о мире с немецким финансовым деятелем Варбургом, имевшим якобы какие-то полномочия от германского посланника в Швеции фон Люциуса… Говорили, что эта беседа открыла Протопопову двери в царские покои…

А.Д. Протопопов, видный член Государственной Думы, принадлежавший к партии октябристов, дважды избирался Думой на пост товарища председателя. Он же, как сказано выше, председатель думской делегации, объездивший летом этого года союзные страны для пропагандирования более тесной связи между правительствами и парламентами, докладчик в Думе по некоторым крупным вопросами, в том числе по законопроекту 1912 г. о воинской повинности.

Избрание его на крайне ответственный пост по тому времени – пост министра внутренних дел – воспринималось как акт доверия Государя к Государственной Думе и знак желания приблизить ее к трону. Тем более, что некоторыми думскими кругами Протопопов как лицо, близко стоявшее к суконной промышленности, довольно настойчиво проводился одно время на пост министра торговли и промышленности.

Так, однако, можно было думать лишь со стороны.

В действительности же Протопопов выдвигался наверх все тем же кружком распутинцев, а особенно был пропагандируем “тибетским” доктором Бадмаевым – одним из многочисленных авантюристов того печального времени. Будучи большим честолюбимцем, Протопопов всеми путями добивался подхода к власти, причем с назначением на пост министра он легко изменил своим прежним политическим взглядам, круто повернув направо. Для более наблюдательных уже через несколько дней после назначения было совершенно ясно, что новый министр против течения не пойдет и что правительственная политика нашла в лице его себе нового верного адепта.

Не приходится поэтому удивляться, что, будучи приглашен на собеседование с членами Думы для обмена мнениями, Протопопов счел уместным явиться на собрание в мундире, присвоенном министру внутренних дел как шефу жандармов. Этим он дал ясно понять, что с пригласившими его лицами может говорить лишь на языке, приличествующем надетому на нем мундиру.

Рассказывают, что впоследствии Протопопов стал относиться с такой нетерпимостью ко всякого рода прогрессивным начинаниям, что убрал со своего письменного стола даже все красные карандаши, чтобы его резолюции случайно не окрасились в этот цвет, признававшийся им столь опасным.

Протопопов был, таким образом, именно тем лицом, коим удобнее всего было сыграть на две стороны: и Думы, по выражению Распутина, уважить, и ввести вместе с тем в состав правительства человека верного и, главное, своего». (Данилов Ю.Н. На пути к крушению. М., 2002. С. 340–341.)

По воспоминаниям генерала П.Г. Курлова о назначении 16 сентября 1916 г., в Министерство внутренних дел А.Д. Протопопова: «Государь Император под обаянием личности А.Д. Протопопова и в желании пойти навстречу Государственной Думе в ее постоянных стремлениях, чтобы министры избирались из ее среды, назначил его на пост министра внутренних дел.

Отношение к А.Д. Протопопову сразу переменилось, и из излюбленного Государственной Думой человека он сделался для нее каким-то парией. Эта изумительная перемена не была вызвана поведением А.Д. Протопопова, которое впоследствии могло повлечь за собой справедливое негодование. Изложенное не есть мой вывод, подсказанный, как могут думать, моей симпатией к А.Д. Протопопову. Я стою на почве фактов, случайным свидетелем которых мне пришлось быть.

А.Д. Протопопов получил Высочайший указ о назначении его министром внутренних дел около 6 часов вечера. Мы жили почти рядом, и он сообщил мне об этом по телефону, прося немедленно к нему приехать. Через несколько минут входил я в кабинет министра и застал его у телефона, требовавшим какой-то номер. Он жестом пригласил меня сесть, и я услышал следующий разговор:

“Это вы, Михаил Владимирович? Спешу поделиться со старым другом моей радостью: Государь Император назначил меня министром внутренних дел. Хотел бы поскорее повидаться с вами и по душе поговорить”.

Ответа, конечно, мне слышно не было, но А.Д. Протопопов, положив трубку, обернулся ко мне с сильно изменившимся лицом и сказал:

“Представь себе, что мне ответил Родзянко: “Мне некогда теперь с вами беседовать!” Что же случилось, что вызвало такой ответ? Неужели в этот час я сделался другим человеком?”

Мне не хотелось в эту минуту разочаровывать моего старого товарища и сказать ему, что желание Государственной Думы иметь министров из своей среды – одно, а стремление каждого из ее членов, чтобы на этот пост был назначен именно он, – другое.

Что же в действительности произошло? Переродился ли А.Д. Протопопов в один день из левого октябриста в крайнего правого и ярого сторонника самодержавия? Несомненно, перерождения не было, ибо А.Д. Протопопов ни по рождению, ни по воспитанию, а в особенности по своему материальному положению сторонником левых партий никогда быть не мог, и его левый октябризм был модным флагом, под которым он прошел в члены Государственной Думы.

Перед своим назначением министром А.Д. Протопопов длительно беседовал с Государем, и если его “шарм” произвел впечатление на Императора, то в свою очередь и он попал всецело под полное обаяние Его Величества, а все, имевшие счастье когда-либо говорить с нашим Царем, знают, как Он мог очаровать всякого, когда этого хотел. После этого свидания нервный и легко поддающийся впечатлениям А.Д. Протопопов воспылал к Государю возвышенной любовью и по возвращении со Ставки начал рассказывать всем не только об этом благородном чувстве, но и о своей беспредельной готовности положить все силы на поддержание самодержавия. Это обстоятельство при его словоохотливости не осталось неизвестным среди депутатов, а последующие действия А.Д. Протопопова совершенно определенно обрисовали его “новое” направление. По примеру своих предшественников, начиная с Н.А. Маклакова, А.Д. Протопопов доказал, что одного стремления и готовности принести пользу Императору и Родине в качестве министра внутренних дел недостаточно, нужны еще знания и опытность и что не одно и то же в красивой форме критиковать деятельность правительства и уметь твердой рукой направлять руль государственной жизни». (Курлов П.Г. Гибель Императорской России. М., 1992. С. 230–231.)

По воспоминаниям А.А. Вырубовой о назначении министра внутренних дел: «Протопопов был назначен лично Государем под влиянием хорошего впечатления, которое он произвел на Его Величество после его поездки за границу в должности товарища председателя Государственной Думы. Ее Величество, получая ежедневно письма от Государя из Ставки, однажды прочла мне письмо, в котором говорилось о Протопопове, представлявшемся Государю по возвращении из-за границы в Ставке. Государь писал о прекрасном впечатлении, которое произвел на него Протопопов, и (как всегда – под впечатлением минуты, что характеризовало все его назначения) что он думает назначить его министром внутренних дел. “Тем более, – писал Государь, – что я всегда мечтал о министре внутренних дел, который будет работать совместно с Думой…” Протопопов, выбранный земствами, товарищ Родзянко. Я не могу забыть удивление и возмущение Государя, когда начались интриги; однажды за чаем, ударив рукою по столу, Государь воскликнул: “Протопопов был хорош и даже был выбран Думой и Родзянко делегатом за границу, но стоило мне назначить его министром, как он считается сумасшедшим!” Под влиянием интриг Протопопов стал очень нервным, а мне казался, кроме того, очень слабохарактерным. Во время революции он сам пришел в Думу, где его и арестовали по приказанию Родзянко. И позже он был убит большевиками. Протопопов дружил с Распутиным. Дружба его имела совершенно частный характер. Распутин за него всегда заступался перед Их Величествами, но это и все». (Танеева (Вырубова) А.А. Страницы моей жизни / Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) – монахиня Мария. Автор-составитель Ю.Ю. Рассулин. СПб, 2006. С. 108–109.)

Жандармский генерал А.И. Спиридович отмечал в воспоминаниях: «Все политики в тылу говорили о борьбе с немцами, а в действительности все боролись со своим правительством, боролись с самодержавием. С тем самым самодержавием, победить которое мечтали немцы, да и одни ли немцы. Все, считавшие себя патриотами, приближали ту самую революцию, о которой так мечтали немецкие генералы, начиная с Людендорфа, понимая, что в ней залог их успеха и конец России. Все обвиняли правительство в германофильстве и вели себя, как заправские немецкие агенты и провокаторы. Немцам только оставалось раздувать и усиливать это полезное для них разрушительное настроение в тылу. И они, конечно, делали это самым тонким и умным способом через своих действительных агентов. Одним из важных центров этой немецкой работы была Швейцария.

В борьбе с правительством весомую роль сыграл Гучков, который вел опасную, конспиративную работу по организации заговора против Государя среди высшего состава армии. В этом деле ему помогал Терещенко. Он с Коноваловым прикрывал революционную работу рабочей группы Военно-промышленного комитета. Рабочие не верили, конечно, ни Гучкову, ни Коновалову, но, признавая их пользу в подготовке революции, шли с ними рука об руку. В данный момент Гучков широко распространял свое письмо к генералу Алексееву, в котором он выступал против отдельных членов правительства. В нем он раскрывал такие тайны правительства военного времени, за оглашение которых любой военный следователь мог привлечь его к ответственности за государственную измену. И только за распространение этого письма он, Гучков, мог бы быть повешен по всем статьям закона куда более заслуженно, чем подведенный им под виселицу несчастный Мясоедов.

Штюрмер доложил Государю о происках Гучкова и о письме Гучкова к Алексееву.

Государь допросил Алексеева. Тот ответил, что он не переписывается с Гучковым. Этим дело и закончилось. Слабость правительства и генерал Алексеев спасли тогда Гучкова. Верил ли Государь в его революционную деятельность – трудно сказать. Но царица правильно оценивала весь приносимый им вред и правильно считала, что его надо арестовать и привлечь к ответственности». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 386–387.)

Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике:

«Среда. 21-го сентября.

День Ангела Мити. Были у Знамении и в лаз[арете]. Писала, помогала Биби разбирать белье, давала лекарства, завтрак и т.д. Емельянов был. Уезжает. В 1 ч. 20 м. мы 2 с Изой в город. Завтракали в поезде. В Зим[нем] дв[орце] – Тат[ьянинский] комитет. После проехались в конец Мойки и в безумной радости увидели «Штандарт». Самый дорогой и любимый. К чаю вернулись. Имела ур[ок] музыки. Веч[ером] в лаз[арете]. Сидела в солдатской палате с Черногорцем и др. и шила подушки. После в рубль, но не долго. Прогуливали[сь]. Холодно. До этого были у Ани, где оставили Маму с Григ. Еф. [Распутиным], его женой и епископом Исидором». (ГА РФ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 7. Л. 59–59 об.)

Письмо цесаревича Алексея Николаевича матери из Ставки в Царское Село:

«Могилев, 21 сентября [1916 г.]

Ненаглядная моя, душка Мама.

Спасибо за бумагу. На ней Тебе пишу, хотелось бы стихами, но ими не могу. (Хорошо???!)

Теперь я каждое утро после первого урока катаюсь на моторе. Вчера проехали мимо женского монастыря. Монашки картошку копали, свиньи все в лужах лежали. Собаки, мальчики бежали, и все покрылось пылью. После завтрака ездили на моторах с Папа. Пекли картошку, ели с маслом и хлебом, было очень вкусно!!! Приехал Н[иколай] Павлович [Саблин]. После обеда были в кинематографе. Очень, очень благодарю Тебя и сестер за ваши письма. Погода у нас опять хорошая (+14° R).

Пора кончать письмо писать. Сейчас придет Папа.

Храни Тебя Господь!

Целую всех

Алексей». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 79. Л. 26–26 об., 27.)

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский делился о текущих событиях в воспоминаниях: «25 сентября – Св. Синод, с митрополитом Питиримом и обер-прокурором во главе, выезжал в Царское Село, чтобы поднести императрице икону и адрес по случаю двухлетней годовщины служения ее сестрой милосердия. Предложение поднести императрице адрес и икону было сделано митрополитом Питиримом. Исполняя теперь, ввиду отсутствия митрополита Владимира, обязанности первоприсутствующего в Синоде, он изо всех сил старался угодить царице. Возражать против такого предложения кому-либо из членов Синода было и трудно, и небезопасно.

В назначенный час члены Синода собрались на Царскосельском вокзале в особом салоне. Прибыл и обер-прокурор. Не найдя в салоне митрополита Питирима, он быстро удалился и топтался у дверей вокзала, пока не прибыл митрополит. Уже сопровождая митрополита, он снова появился в салоне. Лакействование г. Раева перед митрополитом Питиримом слишком бросалось в глаза.

Императрица приняла нас в Царскосельском Александровском дворце. Прием был бесцветный. Поднесли икону, адрес… Царица, как будто недоумевавшая, за что же ее чествуют, произнесла несколько шаблонных фраз, а затем простилась с каждым. Этим и кончилось дело. На обратном пути я не мог отвязаться от мысли, зачем мы ездили? Чувствовалась фальшь, подыгрывание, втирание очков – ненужные, а может быть, и вредные для дела». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 69–70.)

Императрице Александре Федоровне была вручена от Св. Синода Благословенная грамота, текст которой был опубликован во многих газетах: «Благочестивейшая Государыня. Настоящая великая война, небывалая по своим размерам и кровопролитию, вызывает в народе небывалые подвиги самоотвержения и христианской любви. Наше доблестное воинство, в высоком подвиге Верховного Вождя почерпая силы и воодушевление, грудью защищает родную землю, самоотверженно полагая жизнь свою за Веру, Престол и Отечество. А за этим воинством идет сильная не смертоносным оружием, а христианскою любовью армия слабых телом, но кротких духом жен, которые под знаменем Креста скромно совершают свое столь же великое дело любви – дело служения пострадавшим от войны. От них же ждут сострадательного участия и попечения тысячи беженцам, лишившихся крова, дети, потерявшие своих родителей, вдовы и сироты тех, кто положил свою жизнь за други своя.

Всюду, где только есть страдание и нужда, идет эта крестоносная армия, на всех обездоленных войной простирая свои заботы и милосердие, и душой всего этого священного порыва и подвига русской женщины христианки являетесь Вы. Ваше Императорское Величество, Вы привлекли на дело служения им и своего Августейшего сына, Наследника Цесаревича, Вашу радость и надежду России. Разделяя со своим Венценосным родителем все тяготы походной жизни, он несет с собой свет и тепло в души защитников родины и, посещая лазареты, облегчает страдания раненых и больных воинов.

Вы, как чадолюбивая мать, приняли в свою любовь с самого начала страждущих нашей родины. В скромной одежде сестры милосердия Вы стоите вместе с Августейшими дочерями у самого одра раненого и больного воина, своими руками обвязывая раны, своей материнской заботой и лаской утешая страждущего, вызывая во всех чувство умиления. Священны будут воспоминания тех, кого согрела Ваша любовь. Горячи будут их благодарственные молитвы о Вас к Господу.

Воздавая хвалу Богу, давно укрепляющему Вас в великом подвиге любви к близким, Св. Синод призывает Божие благословение и на дальнейший подвиг Вашего Императорского Величества и, благословляя Вас иконой Пречистой Божией Матери, молит Владычицу, да будет Она всегда благодатным поступлением Вам, Благочестивейшая Государыня, и всей Августейшей семье вашей.

Вашего Императорского Величества всеподданные богомольцы: Питирим, митрополит Петроградский и Ладожский, Сергий, архиепископ Финляндский и Выборгский, Иоанн, архиепископ Казанский и Свияжский, Вениамин, архиепископ Симбирский и Сызранский, Димитрий, архиепископ Рязанский и Зарайский, Василий, епископ Черниговский и Нежинский, епископ Иннокентий, председатель миссионерского совета, заведующий придворным духовенством протопресвитер Александр Дернов, протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский».

Следует отметить, что критические выступления в Думе привлекли внимание и великого князя Михаила Александровича, который на тот момент был болен и находился в Гатчине. В его дневнике от 5 ноября 1916 г. имеется пометка: «Потом приехал Врангель, неожиданно, с интересными вестями о том, что вообще говорится в Петрограде и в Думе, в особенности»[177]. Нам любопытно будет сравнить свидетельства его ближайшего окружения о роли великого князя в эти дни в политических событиях. Так, например, барон Н.А. Врангель записал в своем дневнике: «Пришли к заключению, что согласно общей воле решительно всех этого негодяя (Распутина. – В.Х.) следует устранить. Великий князь в шутку предлагал мне поехать вместе с ним на моторе и покончить с ним. Говоря серьезно, великий князь хочет написать Государю. Но я отсоветовал – лучше поговорить на словах в Ставке, когда он поправится. Он чувствует за собой долг это сделать, долг перед семьей и родиной. …Между прочим, великий князь рассказал, что про необходимость удалить Распутина уже говорил Государю откровенно один старик (вероятно, принц А.П. Ольденбургский?). Старик этот даже расплакался и вызвал слезы у Государя, но ничего не было сделано»[178].

Михаил Александрович также решился внести свою лепту в общее дело «раскрыть глаза царю». В письме Николаю II от 11 ноября 1916 г. он писал из Гатчины в Ставку следующее: «Дорогой Ники, год тому назад, по поводу одного разговора о нашем внутреннем положении, ты разрешил мне высказывать тебе откровенно мои мысли, когда я найду это необходимым. Такая минута настала теперь, и я надеюсь, что ты верно поймешь мои побуждения и простишь мне кажущееся вмешательство в то, что до меня в сущности не касается. Поверь, что в этом случае мною руководит только чувство брата и долга совести. Я глубоко встревожен и взволнован всем тем, что происходит вокруг нас. Перемена в настроении самых благонамеренных людей – поразительная; решительно со всех сторон я замечаю образ мыслей, внушающий мне самые серьезные опасения не только за тебя и за судьбу нашей семьи, но даже за целостность государственного строя. Всеобщая ненависть к некоторым людям, будто бы стоящим близко к тебе, а также входящим в состав теперешнего правительства, – объединила, к моему изумлению, правых и левых с умеренными, и эта ненависть, это требование перемены уже открыто высказывается при всяком случае. Не думай, прошу тебя, что я пишу тебе под чьим-либо влиянием: эти впечатления я старался проверить в разговорах с людьми разных кругов, уравновешенными, благонамеренность и преданность которых выше всякого сомнения, и, увы – мои опасения только подтверждаются. Я пришел к убеждению, что мы стоим на вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу для тебя, для нас всех и для России. При моей неопытности я не смею давать тебе советов, я не хочу никого критиковать. Но мне кажется, что решив удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у общества (а теперь это вся Россия) явного недоверия, ты найдешь верный выход из того положения, в котором мы находимся, и в таком решении ты, конечно, получишь опору как в Государственном совете, так и в Думе, которые в этом увидят не уступку, а единственный правильный выход из создавшегося положения во имя общей победы. Мне кажется, что люди, толкающие тебя на противоположный путь, т. е. на конфликт с представительством страны, более заботятся о сохранении собственного положения, чем о судьбе твоей и России. Полумеры в данном случае только продлят кризис и этим обострят его. Я глубоко уверен, что все изложенное подтвердят тебе все те из наших родственников, кто хоть немного знаком с настроением страны и общества. Боюсь, что эти настроения не так сильно ощущаются и сознаются у тебя в Ставке, что вполне понятно; большинство же приезжающих с докладами, оберегая свои личные интересы, не скажут резкую правду. Еще раз прости за откровенные слова; но я не могу отделаться от мысли, что всякое потрясение внутри России может отозваться катастрофой на войне. Вот почему, как мне ни тяжело, но любя так, как я тебя люблю, я все же решаюсь высказать тебе без утайки то, что меня волнует. Обнимаю тебя крепко, дорогой Ники, и желаю здоровья и сил. Сердечно любящий тебя Миша»[179].

Следует подчеркнуть, что флирт светских и великокняжеских кругов с либералами казался противоестественным Николаю II и только делал бесперспективными их попытки повлиять на императора.

Уступить и пойти навстречу требованиям Государственной Думы настаивали ряд великих князей, которые придерживались завета императора Александра II: «Лучше начать сверху, чтобы не началось снизу». Реформы, по мнению части «семейства», можно было совершить только через «ответственное министерство», представляющее интересы крупной буржуазии, уже давно контролирующей развитие экономики страны. Еще 28–29 октября 1916 г. при нахождении императора в Киеве с ним имели встречи великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Мария Павловна (старшая), которые пытались убедить Николая II уступить требованиям Думы, а также удалить Распутина. Их поддержала вдовствующая императрица Мария Федоровна, постоянно там живущая. Переговоры успеха не имели. Мария Федоровна 29 октября записала в дневнике: «Всю первую половину дня Ники делал смотр кадетским училищам… Торжественный завтрак с Ники и его свитой. Проехались с ним и милым Алексисом по двум мостам, которые мальчика необычайно заинтересовали. Затем заехали к Ольге [Александровне], чтобы Ники смог попрощаться с нею. Она собирается венчаться в пятницу, без посторонних, в маленькой церквушке, а затем отправиться в деревню! Не ведаю, что мне делать – присутствовать при этом или нет? Надеюсь, Господь ниспошлет мне верное решение. Дома пили чай. Пауль, Дмитрий [Константинович] и Михень от всей семьи преподнесли мне замечательную икону. За обедом был только Ники, беседовали обо всем понемножку. В 10 часов он уехал. Два таких счастливых дня остались позади»[180].

Великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях отмечал о встречах с Николаем II в 1916 г. и передавал атмосферу, которая была при разговорах, в том числе в Ставке: «Когда я переменил тему разговора и затронул политическую жизнь в С.-Петербурге (так в воспоминаниях. – В.Х.), в его глазах появились недоверие и холодность. Этого выражения, за всю нашу сорокалетнюю службу, я еще у него никогда не видел… Беседа была натянутой… После завтрака я отправился к моему брату Сергею Михайловичу, бывшему генерал-инс-пектором артиллерии, и имел с ним беседу. По сравнению с Сергеем Михайловичем брат мой Николай Михайлович был прямо оптимистом! Последний, по крайней мере, находил средства к борьбе в виде необходимых реформ. Настроение Сергея было прямо безнадежным»[181]. 1 ноября в Ставку (Могилев) к царю приезжал великий князь Николай Михайлович все с теми же уговорами. Император в этот день сделал пометку в дневнике: «После обеда у меня долго сидел Ник[олай] Мих[айлович]»[182]. В своем письме великий князь Николай Михайлович к Николаю II в начале ноября 1916 г. указывал: «Ты часто выражал волю вести войну до победы. Но неужели же ты думаешь, что эта победа возможна при настоящем положении вещей?

Знаешь ли ты внутреннее положение империи? Говорят ли тебе правду? Открыли ли тебе, где находится корень зла?

Ты часто говорил мне, что тебя обманывают, что ты веришь лишь чувствам своей супруги. А между тем слова, которые она произносит, – результат ловких махинаций и не представляют истины. Если ты бессилен освободить ее от этих влияний, будь, по крайней мере, беспрерывно настороже против интриганов, пользующихся ею как орудием.

Удали эти темные силы, и доверие твоего народа к тебе, уже наполовину утраченное, тотчас снова вернется.

Я долго не решался сказать тебе правду, но я на это решился с одобрения твоей матери и твоих двух сестер. Ты находишься накануне новых волнений. Я скажу больше: накануне покушения. Я говорю все это для спасения твоей жизни, твоего трона и твоей родины». (Это письмо впервые было опубликовано после Февральской революции в газетах «Русское слово» № 54 и «Речь» № 58 от 9 (22) марта 1917 г. – В.Х.).

Николай II, не выдержав общего штурма родни, отправил послание великого князя Николая Михайловича супруге для сведения: «Посылаю тебе письма Николая [Михайловича], которых он не отсылал мне, но привез с собой, – они дадут понятие, о чем мы говорили»[183]. Раздражение Александры Федоровны не имело пределов. Императрица 4 ноября в своем очередном письме к супругу с возмущением отмечала: «Большое тебе спасибо за твое дорогое письмо, только что мною полученное. Я прочла письмо Николая [Михайловича] и страшно возмущена им. Почему ты не остановил его среди разговора и не сказал ему, что если он еще раз коснется этого предмета или меня, то ты сошлешь его в Сибирь, так как это уже граничит с государственной изменой? Он всегда ненавидел меня и дурно отзывался обо мне все эти 22 года, – и в клубе также (у меня был такой же самый разговор с ним в этом году), – но во время войны и в такой момент прятаться за спиной твоей мама и сестер и не выступить смело (независимо от согласия или несогласия) на защиту жены своего императора, это – мерзость и предательство. Он чувствует, что со мной считаются, что меня начинают понимать, что мое мнение принимается во внимание, и это невыносимо для него. Он – воплощение всего злого, все преданные люди ненавидят его, – даже те, кто не особенно к нам расположены, возмущаются им и его речами. – А Фред[ерикс] стар и никуда не годен, не сумел его остановить и задать ему головомойку, а ты, мой дорогой, слишком добр, снисходителен и мягок. Этот человек должен трепетать перед тобой; он и Николаша – величайшие мои враги в семье, если не считать черных женщин (великие княгини Анастасия и Милица Николаевны, черногорские принцессы. – В.Х.) и Сергея [Михайловича]. … Во вчерашней речи Милюков привел слова Бьюкенена о том, что Шт[юрмер] изменник, а Бьюк[енен] в ложе, к которому он обернулся, промолчал, – какая подлость! Мы переживаем сейчас самые тяжелые времена, но Бог все же поможет нам выйти из этого положения, я не страшусь. Пускай они кричат – мы должны показать, что мы не боимся и что мы тверды. Женушка – твоя опора, она каменной скалой стоит за тобой… Тяжко и грустно: так горячо борешься за правое дело, а вследствие этого, конечно, “злоумышленники” стараются все дело погубить. – Я чувствовала, что Николай [Михайлович] не к добру поехал в Ставку, – скверный он человек, внук еврея!.. Прощай, радость жизни моей, мой единственный и мое все»[184].

В этот же период великий князь Георгий Михайлович также в унисон родственникам отмечал в письме к императору: «Затем считаю долгом написать тебе, после длинных разговоров с доблестным и редко преданным тебе ген[ералом] Брусиловым, о тех прискорбных явлениях, которые мне пришлось уже замечать не только в тылу, но и здесь.

Положительно у всех заметно беспокойство за тыл, т.е. за внутреннее состояние в России. Прямо говорят, что если внутри России дела будут идти так, как теперь, то нам никогда не удастся окончить войну победоносно, а если это действительно не удастся, то тогда конец всему. Ненависть к Штюрмеру чрезвычайная.

Тогда я старался выяснить, а какие же меры могли бы излечить это состояние? На это могу ответить, что общий голос – удаление Штюрмера и установление ответственного министерства для ограждения тебя от обмана различных министров.

Эта мера считается единственною, которая может предотвратить общую катастрофу. Если бы я это слышал от левых и разных либералов, то я не обратил бы на это никакого внимания. Но это мне говорили и здесь говорят люди, глубоко преданные тебе и желающие от всей души блага только тебе и России нераздельно; вот почему я решился написать это тебе.

Признаюсь, что я не ожидал, что я услышу здесь, в армии, то же, что я слышал всюду в тылу. Значит это желание всеобщее, глас народа, глас Божий, и я уверен, что Господь тебе поможет пойти навстречу всеобщему желанию и предупредить надвигающуюся грозу из нутра России.

Прости, что я тебе так откровенно написал, но совесть моя заставила меня написать это именно из армии, ибо я услышал это из уст самых преданных тебе, глубоко порядочных и отважных людей, и писал я тебе это письмо, как верноподданный и горячо тебя любящий человек»[185].

Позднее об этом письме Георгий Михайлович делился воспоминаниями с чиновником Могилянским:

«Когда я в последний раз был в Ставке у Государя, я, по поручению ген. Брусилова, настойчиво просил Государя о том, чтобы образовано было министерство, приемлемое для Государственной Думы, из всем известных и почтенных общественных деятелей. Я пошел дальше поручения Брусилова, я настойчиво рекомендовал дать министерство, ответственное перед Государственной Думой. Мало того, я передал Государю собственноручно написанную записочку в этом смысле.

– Как реагировал Государь на слова Вашего Высочества?

– Никак. Он хранил упорное молчание. Записку, не говоря ни слова, взял и… начал говорить о посторонних сюжетах. Я понял, что моя миссия окончилась абсолютной неудачей.

– Как Вы объясняете себе настроение Государя?

– Он целиком под влиянием императрицы. По-моему, он любит ее и не хочет ее огорчать, зная ее враждебное отношение к конституционному режиму вообще, а к Государственной думе в частности…»[186]

Совпало так, что после выступления П.Н. Милюкова через считаные дни Б.В. Штюрмеру пришлось уйти. Натиск Государственной Думы, как отмечалось выше, был поддержан давлением великих князей. 9 ноября 1916 г. император Николай II отправил председателя правительства Б.В. Штюрмера в отставку. Вместо него был назначен из того же правого лагеря А.Ф. Трепов, который, между прочим, также недолго находился у государственного руля. Тем не менее это был первый случай в истории России, когда смена главы правительства произошла как бы по прямому требованию Думы. Это обстоятельство усилило впечатление от выступления и повысило авторитет Милюкова как политического и государственного деятеля. Вслед за этим 26 ноября Государственный совет, а 30 ноября съезд объединенного дворянства присоединились к общему требованию устранить влияние «темных сил» и создать правительство, готовое опираться на большинство в обеих палатах. Все это вместе взятое было грозное коллективное предупреждение царскому режиму. В тоже время деятели оппозиции постоянно подчеркивали, что ведут «борьбу с правительством во имя сохранения государственной идеи», т. е. борьбу с окружением монарха во имя монарха.

Позднее Н.А. Базили, находясь уже в эмиграции, брал интервью у одного из лидеров оппозиции А.И. Гучкова по поводу этого демарша Государственной Думы:

«Базили. Я одного только не понимаю, ведь речи Милюкова были одним из крупных факторов в революционировании общественного мнения. Как он сам на это смотрел. Ведь если он боялся взрыва, то с этим не вяжется характер его речи.

Гучков. Он потряс основы, но не думал свалить их, а думал повлиять. Он думал, что это прежде всего потрясет мораль там, наверху, и там осознают, что необходима смена людей. Борьба шла не за режим, а за исполнительную власть. Я убежден, что какая-нибудь комбинация с Кривошеиным, Игнатьевым, Сазоновым вполне удовлетворила бы. Я мало участвовал в этих прениях, не возражал, а только сказал одну фразу, которая послужила исходной нитью для некоторых дальнейших шагов и событий: мне кажется, мы ошибаемся, господа, когда предполагаем, что какие-то одни силы выполнят революционное действие, а какие-то другие силы будут призваны для создания новой власти. Я боюсь, что те, которые будут делать революцию, те станут во главе этой революции. Вот эта фраза, которая не означала призыва присоединиться к революции, а только указывала, что из этих двух возможностей, о которых мы говорили (возможность, так сказать, катастрофы власти под влиянием революционного напора [либо] призыва государственных элементов), я видел только вторую. Я был убежден что, если свалится власть, улица и будет управлять, тогда произойдет провал власти, России, фронта.

Этих совещаний было два. Еще раз мы как-то собрались, а затем я был болен, лежал, и вдруг мне говорят, что приехал Некрасов, который никогда не бывал у меня. Приехал ко мне и говорит: из ваших слов о том, что призванным к делу создания власти может оказаться только тот, кто участвует в революции, мне показалось, что у нас есть особая мысль… Тогда я ему сказал, что действительно обдумал этот вопрос, что допустить до развития анархии, до смены власти революционным порядком нельзя, что нужно ответственным государственным элементам взять эти задачи на себя, потому что иначе это очень плохо будет выполнено улицей и стихией. Я сказал, что обдумаю вопрос о дворцовой революции – это единственное средство»[187].

Генерал А.И. Деникин позднее определенно утверждал, что борьба «Прогрессивного блока» с царским правительством находила, «несомненно, сочувствие у Алексеева и командного состава». Речи В.В. Шульгина и П.Н. Милюкова 1 ноября 1916 г. в Государственной Думе, свидетельствовал он, «читались и резко обсуждались в офицерских собраниях». Один «видный социалист и деятель городского союза» говорил генералу А.И. Деникину, что, побывав впервые в армии в 1916 г., он был поражен, «с какой свободой всюду, в воинских частях, в офицерских собраниях, в присутствии командиров, в штабах и т.д., говорят о негодности правительства, о придворной грязи»[188].

Весьма осведомленный и приближенный к императору генерал-майор свиты Д.Н. Дубенский несколько иначе передавал в своих дневниках и записках политическую атмосферу, которая царила в это время в Ставке и обеих столицах России: «В конце ноября по служебным делам мне пришлось приехать из Ставки в Петроград. Государь оставался в Могилеве, и отъезд Его Величества в Царское Село предполагался в половине декабря.

Столица поразила меня после тихой, спокойной, деловой и серьезной жизни в Ставке. – Там и Государь, и Штаб, и все учреждения с утра до вечера работали и были заняты серьезными, неотложными делами, вызываемыми громадной войной. Почти все были чужды других интересов. Те слухи, которые доходили из столицы до Могилева, мало сравнительно интересовали занятых людей и только та или другая бойкая газетная статья, речь Пуришкевича в Государственной думе, какая-либо особо злобная и крупная сплетня о Царском Селе или о Распутине заставляли толковать о петроградских вестях более напряженно.

Здесь в Петрограде – наоборот, весь город жил не столько серьезной политикой, сколько пустыми слухами и пошлыми сплетнями. Появилась положительно мода ругать в обществе правительство и напряженно порицать Царское Село, передавая ряд заведомо лживых и несообразных известий о Государе и его семье. Газеты самые спокойные и более, так сказать, правые, подобно «Новому Времени», все-таки ежедневно стремились указывать на ту или иную, по их мнению, ошибку правительства. Государственная дума, руководимая «Прогрессивным блоком», с августа 1916 года определенно вела открытую борьбу с правительством, требуя, как наименьшего, ответственного министерства.

Бывало, вернешься домой, повидаешь гвардейских офицеров, близких знакомых, разных общественных деятелей и лиц служебного мира, поговоришь с ними и невольно поразишься всем тем, что услышишь.

Точно какой-то шквал враждебной правительству агитации охватил наш Петроград, и как это ни странно, в особенности старались принять в ней участие наш высший круг и нередко и сами правящие сферы. Все вдруг стали знатоками высшей политики, все познали в себе способности давать указания, как вести великую империю в период величайшей войны. Почти никто не упоминал о трудах Государя, о стремлении его помочь народу вести борьбу с врагом успешно. Наоборот, все говорили о безответственном влиянии темных сил при Дворе, о Распутине, Вырубовой, Протопопове, о сношениях Царского Села даже с Германской императорской фамилией. Лично я стоял далеко от всего этого шума столичной жизни, так как, находясь в Ставке при Его Величестве, мало бывал в Петрограде во время войны.

После Нового года на короткое время я уехал в Москву. Там в Первопрестольной шли те же совершенно разговоры, как и в Петрограде.

Торгово-промышленный класс, имевший огромное влияние и значение в Первопрестольной, руководил общественным мнением. Фабриканты, заводчики, получая небывалые прибыли на свои предприятия во время войны, стремились играть и политическую роль в государстве. Их выражение – “промышленность теперь все” – не сходило с языков. Московская пресса – “Русское слово” (Сытина) и «Утро России» (Рябушинских) – бойко вела агитацию против правительства и Царского Села»[189].

В позиции императрицы в годы Первой мировой войны произошли заметные изменения. Как справедливо отмечал один из исследователей биографии Александры Федоровны: «Пока дела шли более или менее благополучно, у императрицы не было оснований для вмешательства в дела правления; она была поглощена семейной жизнью… Началась “осада властей” революционерами и общественностью. Положение ее державного супруга делалось все более трудным и сложным. Чувствовалась опасность для самой Царской семьи, для династии. Могла ли императрица смотреть на это равнодушным взором? Ведь это становилось уже делом ее семьи, любимого мужа, обожаемого сына…».

Из дневников и писем царицы видно, что она стремилась в трудную минуту стать помощницей и опорой супругу. Вот строки из ее письма, написанного к Николаю II: «Если бы я только могла больше тебе помочь, я так усердно молюсь, чтобы Бог дал мне мудрость и разумение, чтобы быть тебе настоящей помощницей во всех отношениях…»

Переписка императорской четы составляет несколько сотен писем, значительная часть из них на английском языке. Она касается многих вопросов, в том числе повседневной жизни Романовых, и говорит о многом. Так, например, Александра Федоровна 12 ноября 1916 г. пишет Николаю II на фронт: «Трудно писать и просить за себя, уверяю тебя, но это делается ради тебя и Бэби, верь мне. Я равнодушна к тому, что обо мне говорят дурно, только ужасно несправедливо… Я всего лишь женщина, борющаяся за своего повелителя, за своего ребенка, за этих двух самых дорогих ей существ на земле, и Бог поможет мне быть твоим ангелом-хранителем…»[190]

Продолжаем читать и цитировать письма императрицы. Со свойственной Государыне Александре Федоровне решительностью и темпераментом она принимает вызов оппозиции: «Но уверяю тебя, хоть я и больна и у меня плохое сердце, все же у меня больше энергии, чем у них всех вместе взятых… Меня не любят, ибо чувствуют (левые партии), что я стою на страже интересов твоих, Бэби и России. Да, я более русская, нежели многие иные, и не стану сидеть спокойно»[191]. Императрица предостерегала своего супруга в ноябре 1916 г. об угрозе дворцового переворота: «Милый, остерегайся, чтобы Николаша не вырвал у тебя какого-нибудь обещания или чего-нибудь подобного… Прости, что пишу тебе это, но я чувствую, что так надо… Ради блага России помни, что они намеревались сделать – выгнать тебя (это не сплетня, – у Орл[ова] уже все бумаги были заготовлены), а меня заточить в монастырь. Ты не касайся этого в разговоре, так как все это миновало, но дай им почувствовать, что ты не забыл и что они должны тебя бояться. Они должны дрожать перед своим Государем, – будь более уверен в себе – Бог тебя поставил на это мест (это не спесь), ты помазанник Божий, и они не смеют этого забывать. Они должны почувствовать твою власть – пора, ради спасения твоей родины и трона твоего сына»[192].

Непримиримость политических сил в России все возрастала. Продолжалась вынужденная перестановка министров в правительстве. Еще в сентябре 1916 г. император Николай II признавал пагубность этого явления в переписке с супругой: «От всех этих перемен голова идет кругом. По-моему, они происходят слишком часто. Во всяком случае, это не очень хорошо для внутреннего состояния страны»[193]. Император пытался найти приемлемый компромисс с оппозицией, но это не удавалось, т.к. уступки принимались за слабость власти и тут же выдвигались новые требования.

В это время произошло событие, которое повлияло на осложнение политической ситуации в стране. А.Д. Протопопов, выдвигаемый как сторонник «Прогрессивного блока», неожиданно был назначен с согласия императора в МВД. Однако это назначение резко изменило позиции самого Протопопова и превратило его в рьяного сторонника самодержавия, чем он, по образному выражению председателя Государственной Думы М.В. Родзянко, «вонзил нож в спину» думской оппозиции. Таким образом, появление Протопопова на политической сцене было проявлением не столько «темных сил», сколько порождением самой Думы, что и вызывало столь ожесточенную борьбу «Прогрессивного блока» за его смещение. Это поднимало против него особую ненависть бывших товарищей. «Маленький Протопопов – большое недоразумение»[194], – бросил в конце 1916 г. крылатую фразу А.И. Гучков. Но при этом «забыл», что в интервью с журналистами по поводу назначения Протопопова сам недавно заявлял: «У Протопопова хорошее общественное и политическое прошлое. Оно целая программа, которая обязывает»[195]. Сказано достаточно определенно. Подлинная суть «большого недоразумения» с Протопоповым состояла в том, что породила Протопопова Дума, а именно та партия, которую возглавлял Гучков. По выражению российского историка А.Я. Авреха: «Унтер-офицерская вдова сама себя высекла – вот глубинная причина ненависти Думы и “общественности” к своему недавнему соратнику»[196]. В ход пошли интриги, и последовали новые осложнения в важных государственных делах. Следует ради справедливости заметить, что часто сам А.Д. Протопопов своими опрометчивыми действиями давал повод к таким нападкам.

Государь Николай II в нерешительности заколебался. В одном из писем к супруге Александре Федоровне от 10 ноября 1916 г. он сообщал о необходимости вынужденных перемен в составе правительства: «Мне жаль Про[топопова] – хороший, честный человек, но он перескакивает с одной мысли на другую и не может решиться держаться определенного мнения. Я это с самого начала заметил. Говорят, что несколько лет тому назад он был не вполне нормален после известной болезни (когда он обращался к Бадмаеву). Рискованно оставлять в руках такого человека мин[истерство] внут[ренних] дел в такие времена! Старого Бобринского также надо сменить. Если мы найдем на его место умного и энергичного человека, тогда, надеюсь, продовольственный вопрос наладится и без изменений в существующей системе. Пока будут происходить эти перемены, Думу закроют дней на 8, иначе они стали бы говорить, что это делается под их давлением… Только, прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга. Ответственность несу я, и поэтому я желаю быть свободным в своем выборе… Нежно целую вас всех. Навеки твой Ники»[197].

Вскоре последовал ответ Александры Федоровны, в котором подчеркивала: «Душка, помни, что дело не в Протоп[опове] … Это – вопрос о монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены во время сессии Думы. Не думай, что на этом одном кончится: они по одному удалят всех тех, кто тебе предан, а затем и нас самих. Вспомни, как в прошлом году ты уезжал в армию, – ты тогда тоже был один с нами двумя против всех, которые предсказывали революцию в том случае, если ты поедешь. Ты пошел против всех, и Бог благословил твое решение. Снова повторяю, что тут дело не в Прот[опопове], а в том, чтоб ты был тверд и не уступал – “Царь правит, а не Дума”. Прости, что снова пишу об этом, но я борюсь за твое царствование и за будущее Бэби. Бог поможет, будь тверд и не слушай людей, которые говорят из трусости, а не по велению Божьему»[198].

Государь Николай II предпринимал попытки найти выход из изоляции и политического тупика. В ноябре 1916 г. в Ставку был экстренно вызван военно-морской министр адмирал И.К. Григорович (пользовавшийся доверием Думы). По свидетельству самого Григоровича, из предварительного разговора с начальником штаба Ставки генералом М.В. Алексеевым у него сложилось впечатление, что ему предложат возглавить правительство. Кстати заметим, что среди архивных документов Николая II сохранились несколько вариантов состава «министерства доверия» с участием представителей «Прогрессивного блока». Однако император после переговоров с супругой переменил свое намерение. Назначение Григоровича на новый ответственный пост не состоялось. Главой правительства был назначен А.Ф. Трепов.

За политическими событиями в России пристально и настороженно следили многие иностранные дипломаты. Так, например, французский посол в Петрограде Морис Палеолог в своем дневнике за 11/24 ноября 1916 г. с нескрываемой тревогой записал: «Отставка Штюрмера официально объявлена сегодня утром. Трепов заменяет его на посту председателя Совета министров; новый министр иностранных дел еще не назначен. С точки зрения военной, которая должна преобладать над всякими другими соображениями, назначение Трепова доставляет мне большое облегчение. Во-первых, заслуга Трепова в том, что он не терпит Германии. Его пребывание во главе правительства, значит, гарантирует нам, что союз будет лояльно соблюдаться и что германские интриги не будут больше так свободно развиваться. Кроме того, он – человек энергичный, умный и методичный; его влияние на различные ведомства может быть только превосходным.

Другая новость: генерал Алексеев получил отпуск. Временно исполнять его обязанности будет генерал Василий Гурко, сын фельдмаршала, бывшего героя перехода через Балканы.

Отставка генерала Алексеева мотивирована состоянием его здоровья. Правда, генерал страдает внутренней болезнью, которая заставит его в ближайшем будущем подвергнуться операции; но есть, кроме того, и политический мотив: император решил, что его начальник Главного штаба слишком открыто выступал против Штюрмера и Протопопова.

Вернется ли генерал Алексеев в Ставку? Не знаю. Если его уход является окончательным, я охотно примирюсь с этим. Правда, он всем внушает уважение своим патриотизмом, своей энергией, своей щепетильной честностью, своей редкой работоспособностью. К несчастью, ему недоставало других, не менее необходимых качеств: я имею в виду широту взгляда, более высокое понимание значения союза, полное и синтетическое представление о всех театрах военных операций. Он замкнулся исключительно в функции начальника Генерального штаба высшего командования русских войск. По правде сказать, миссию, высокую важность которой недостаточно понял генерал Алексеев, должен был бы взять на себя император; но император понимал это еще меньше, в особенности с того дня, как единственным истолкователем союза при нем сделался Штюрмер.

Генерал Гурко, заменивший ген. Алексеева, – деятельный, блестящий, гибкий ум, но он, говорят, легкомыслен и лишен авторитета»[199].

Правых взглядов А.Ф. Трепов, назначенный во главе правительства, оказался очередной промежуточной временной фигурой. В одном из писем императрицы Александры Федоровны к супругу в Ставку от 14 декабря 1916 г. мы читаем: «Трепов ведет себя теперь как изменник, и лукав, как кошка, – не верь ему, он сговаривается во всем с Родзянко, это слишком хорошо известно»[200]. Дни А.Ф. Трепова как премьер-министра были сочтены. Так был упущен еще один шанс добиться приемлемого компромисса и выйти из политического кризиса.

Другое событие, которое взбудоражило всю Россию, это было таинственное убийство Григория Распутина. О таком чрезвычайном происшествии писали в те годы многие, как и пишут до сих пор в настоящее время. Между прочим, личность еще одного участника устранения «святого старца» была выяснена совсем недавно после выхода в Лондоне в 2006 г. книги Джеймса Кука «Как убить Распутина». Это был офицер британской разведки Освальд Рейнер, который сделал контрольный выстрел в голову смертельно раненного Г.Е. Распутина, тем самым поставив точку в этой кровавой акции. В этой связи также представляет большой интерес недавно демонстрировавшийся по центральному телевидению документальный телевизионный фильм «Кто убил Распутина?» (Автор и сценарист Тим Робинсон.) В фильме также имеются сведения по Освальду Рейнеру, который был причастен к «ликвидации старца» от спецслужб Великобритании. В нем, в частности, говорится о некоторых рассекреченных документах английских архивов по этой теме.

Фигурирует в версиях по убийству Г.Е. Распутина и участие университетского товарища по Оксфорду молодого князя Феликса Юсупова англичанина Самюэля Хора. (См.: Шишкин О.А. Убить Распутина. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 120.)

Английский посол в России Дж. Бьюкенен (судя по его воспоминаниям) знал об этом предстоящем акте за неделю до ликвидации «святого старца», но не предупредил местные власти. Он, в частности, упоминает о подозрении императора Николая II в причастности англичан к убийству «друга» Царской семьи, о чем зафиксировал в своих мемуарах: «Я больше ничего не сказал (императору Николаю II. – В.Х.) о внутреннем положении, но, так как я слышал, что Его Величество подозревает молодого англичанина, школьного товарища князя Феликса Юсупова, в соучастии в убийстве, я воспользовался случаем заверить его, что подозрение это совершенно неосновательно»[201].

Однако уже в наши времена неожиданно выясняется, что подозрения императора Николая II не были беспочвенны. В настоящее время эти сведения появились и в российской печати, а также в сюжетах документальных фильмов: «…Двое британских исследователей – кстати, не без помощи российских коллег, – проведя собственное расследование, пришли к сенсационному выводу: к убийству Григория Распутина был причастен британский подданный Освальд Рейнер. “Джеймс Бонд” образца 1916 года якобы работал под легальным прикрытием прямо в Зимнем дворце. Он-то и убрал – или, по крайней мере, добил – “старца” на квартире своего оксфордского однокашника Феликса Юсупова. Тому в этой истории отводится лишь роль подельника. Зачем это было нужно британским спецслужбам? В дело, как заверили меня авторы этого сенсационного открытия, вмешалась очень большая политика.

…Официальная версия убийства считалась вполне убедительной: наперсника императрицы Александры Федоровны и императора Николая II порешили российские аристократы во главе с князем Феликсом Юсуповым, недовольные влиянием “святого старца” на семью монарха. Убийцы сумели избежать наказания и впоследствии даже опубликовали мемуары, где детально и со знанием дела описали процесс отправки Распутина к праотцам.

1 октября [2004 года] британский телеканал ВВС 2 в программе Timewatch показал документальный фильм о новом расследовании смерти придворного “старца”. Его провели отставной следователь Скотленд-Ярда Ричард Каллен и историк Эндрю Кук. Они установили, что Григорий Распутин был убит агентом британского Секретного разведывательного бюро – так тогда называлось ведомство, известное сейчас как Секретная разведывательная служба, или МИ-6…

Британия опасалась, что Распутин, пользуясь своим влиянием на Николая II и его супругу, склонит Государя заключить сепаратный мир с Германией. Если бы это случилось, 350 тысяч германских солдат в одночасье перебросили бы на западный фронт, чего европейские союзники, конечно же, допустить не могли. Далее в дело якобы и вступил агент Секретного разведбюро.

Освальд Рейнер, проживавший тогда в столице Российской империи, был давним университетским приятелем князя Феликса Юсупова. В княжеском дворце и было решено осуществить спецзадание.

Британско-российская группа, работавшая над фильмом, осуществила кинематографическую реконструкцию событий той ночи с 16 на 17 декабря (по старому стилю) 1916 г., когда и был убит Распутин…

В своих мемуарах Феликс Юсупов писал, что на следующий день после убийства он обедал с Рейнером, который “знал о заговоре и пришел узнать новости”. Это, подчеркнем, версия Юсупова. Однако теперь британские исследователи утверждают, что Рейнер не просто знал о заговоре, а играл ключевую роль в его осуществлении.

Ричард Каллен ранее расследовал несколько громких убийств в Великобритании, а в последнее время сотрудничал с петербургскими правоохранительными органами в рамках обменов между министерствами внутренних дел двух стран. В начале этого года он вместе с Эндрю Куком провел несколько недель в Северной столице России с целью изучения обстоятельств убийства фаворита семьи Романовых. Мне удалось связаться с Куком, который живет в графстве Бедфордшир, и подробнее расспросить его о деталях расследования.

По словам Эндрю Кука, “Каллен сосредоточился на официальных медицинских документах о смерти Распутина, посмертных фотографиях его тела и места преступления. В этом ему помогал известный санкт-петербургский судмедэксперт Владимир Жаров, который десять лет назад предпринял собственное расследование преступления, но его результаты так и не были опубликованы”.

Теперь же внимание исследователей привлекло пулевое отверстие в центре лба, которое хорошо видно на посмертных фотографиях “старца”. Точный прицел этого ставшего смертным для 51-летнего (правильно 47-летнего. – В.Х.) Распутина выстрела не оставляет сомнений в том, что он был сделан профессиональным стрелком и к тому же с близкого расстояния. Юсупов же целился в сердце Распутину, а Пуришкевич во дворе стрелял ему в спину. По результатам баллистической экспертизы стало ясно, что три пулевых отверстия разного размера были сделаны тремя разными пулями, выпущенными из трех разных видов оружия. Это дало повод заключить, что существовал третий убийца, и им был якобы не кто иной, как Освальд Рейнер, который находился во дворце и руководил операцией по устранению Распутина. И мотивы у него были иные, нежели у Юсупова и Пуришкевича. Но тем не менее общая цель заставила этих трех людей сотрудничать.

На фотографиях того времени, сделанных из окон дворца Юсупова, видно, что через двор тянется длинная кровавая полоса, оканчивающая лужей у того места, где был припаркован автомобиль. По предположению Каллена, именно здесь Распутину, все еще подававшему признаки жизни, когда его тащили к машине, и был сделан смертельный выстрел.

“Есть весомые доказательства того, что это был именно Рейнер. Прежние версии были сфабрикованы”, – говорит Ричард Каллен. Почему? Участие Рейнера в убийстве Распутина на протяжении последних лет замалчивалось…

Новая версия смерти Григория Распутина подтверждается и секретной запиской, вышедшей из-под пера начальников Рейнера – Джона Скейла и Стивена Эллея. Они, будучи резидентами британской разведки в Петрограде, в момент убийства в городе отсутствовали. Текст документа гласил: “Хотя дела шли не совсем по намеченному плану, наша цель определенно была достигнута… Рейнер, который сейчас отдыхает, несомненно, проинформирует вас обо всем по вашем возвращении”.

Рассказывает Эндрю Кук: “Весной 2003 года я делал интервью с 91-летней дочерью Скейла, которая живет в Шотландии. Она показала мне множество документов, которые свидетельствовали о том, что ее отец был не только осведомлен, но и причастен к устранению Распутина. Среди документов находился и список агентов в Петрограде, где фигурировало имя Рейнера. В свою очередь, племянник Рейнера рассказывал нам, что его дядя был во дворце Юсупова в ночь убийства. У него также имелось кольцо, сделанное из пули, которую, по его словам, использовали в ту ночь. Это было еще одним подтверждением участия Рейнера в заговоре. Дочь Скейла и племянник Рейнера жили в разных концах Соединенного Королевства и даже не знали о существовании друг друга. Но когда я разговаривал с ними, их рассказы оказались практически идентичными…”

Рассказывает Эндрю Кук: “Вскоре после убийства Распутина на личную аудиенцию к императору Николаю II был вызван посол Великобритании в Петрограде Джордж Бьюкенен. Ему было заявлено, что у российской стороны есть подозрения, что старый университетский друг Юсупова был вовлечен в операцию по устранению Распутина. Дипломат отрицал это, поскольку просто не знал тогда всех подробностей убийства. Однако высказанное царем подозрение является еще одним важным доказательством нашей версии”.

Сам Рейнер публично никогда не распространялся о своем участии в заговоре. Перед окончанием войны он уехал из России и в 1920 г. работал в качестве корреспондента британской газеты “Дейли телеграф” в Финляндии. К концу жизни бывший шпион сжег все бумаги и унес секрет смерти Распутина с собой в могилу. Последние годы жизни Освальд Рейнер провел в деревне Ботли в графстве Оксфордшир, где помогал собирать деньги для местной церкви вплоть до своей смерти в 1961 г. Его единственный сын, названный, кстати, в честь князя Юсупова – Джон Феликс Рейнер, пережил отца всего на четыре года»[202].

Что можно сказать, прочитав эти строки?! Весьма интересные версии и откровенные шокирующие признания, хотя и не всегда и во всем складные. Однако на этом фоне совсем по-другому выглядят свидетельства и воспоминания других участников драматического спектакля или тайного «политического убийства» (Ф.Ф. Юсупова, В.М. Пуришкевича и др.), имевшего большие последствия для истории нашей страны.

Английский посол Дж. Бьюкенен, тенденциозно исказив события в своих мемуарах, утверждал: «После многих безуспешных попыток освободить Россию от человека, которого все считали ее злым гением, положение Распутина казалось непоколебимым. Освобождение пришло случайно с совершенно неожиданной стороны. Утром 30 декабря (по новому стилю. – В.Х.) по Петрограду разнеслась весть о его убийстве. Тремя главными действующими лицами этой исторической драмы были князь Феликс Юсупов, Пуришкевич (бывший реакционер, который вел кампанию против Распутина при открытии Думы) и великий князь Дмитрий Павлович. Роль последнего была чисто пассивной; его присутствие означало, по-видимому, лишь согласие на поступок, в котором они все трое видели исполнение судебного приговора. Говорят, что Распутин, находившийся под особой охраной полиции, будто бы предчувствовал опасность, и князю Феликсу, приехавшему за ним в своем автомобиле, с большим трудом удалось убедить его поехать к нему в Юсуповский дворец. Там его ожидал ужин в стиле Борджиа, с отравленными пирожными и вином. Распутин отведал того и другого, но ничто на него не подействовало. Тщетно прождав действия яда, князь встал и под каким-то предлогом поднялся по маленькой винтовой лестнице в комнату верхнего этажа, где его ожидали великий князь, Пуришкевич и врач. Взяв у великого князя револьвер, он вернулся к Распутину, и в то время как тот рассматривал старинное хрустальное распятие, висевшее на одной из стен, выстрелил ему в левое плечо. Услышав выстрел, трое других сошли вниз, и доктор констатировал начало предсмертной агонии. Тогда они вышли, чтобы распорядиться о перенесении тела. Но Распутин не умер. Он встал, бросился на князя Феликса в ту минуту, когда тот, вернувшись в столовую, наклонился над ним, и выбежал через коридор во двор. Здесь его пристрелил Пуришкевич. Тело было затем отвезено в автомобиле на Крестовский остров и брошено в прорубь в Неву. По кровавым следам на снегу оно было обнаружено на следующий день. Несколько дней спустя Распутина ночью похоронили в Царском Селе в присутствии императора, императрицы, митрополита Питирима и Протопопова»[203].

Однако английский посол о многом умалчивает. Между тем другой оставшийся за кадром соучастник убийства, друг князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, английский начальник английской секретной миссии в Петрограде С. Хор, пытаясь позднее оправдываться, ссылаясь на якобы совершенную заговорщиками досадную ошибку, указывал, тем не менее, четкое место преступления и другие детали. В опубликованном позднее материале в русской эмигрантской газете «Возрождение» он отмечал: «Я глубоко ошибался, полагая, что это убийство уничтожит “темные силы”. Я не понял, какую опасность представляет такой неожиданный удар, нанесенный скрипучим колесам государственного аппарата. Политическое положение приняло такой оборот и общественное мнение достигло такого болезненного возбуждения, что неизбежно такое событие должно было увеличить болезнь страны, вызвать еще большие страсти. Повторялась старая история “ожерелья Королевы” и убийства герцогини де Прален. Когда политический кризис назрел, нет ничего более опасного, как преступление или политический скандал. В тот самый момент, когда надо было усилить авторитет власти, а не ослабить его, произошел взрыв, который поколебал до самых оснований структуру власти»[204].

Шпион С. Хор явно лукавил. Последствия тайной акции ему были хорошо известны. Свидетельство тому его донесение в Великобританию по каналам разведки, направленное на следующий день после преступления 1 января 1917 г. (по новому стилю): «Ранним утром в субботу, 30 декабря, в Петрограде совершенно одно из тех преступлений, которые из-за своего масштаба пятнают ограниченные законы этики и из-за своих последствий меняют историю поколения»[205].

Мемуары английского посла Дж. Бьюкенена, о которых мы говорили выше, во многом повторяют версию воспоминаний князя Феликса Юсупова «Конец Распутина». В наше же время год за годом разные каналы телевидения вновь и вновь транслируют художественный фильм Э.Г. Климова «Агония» (1985) – настолько популярный, насколько и полный старых измышлений, с добавлением советских идеологических мифов о Г.Е. Распутине и Царской семье. Напомним, что в основу фильма легли произведения Валентина Пикуля «У последней черты» и «Нечистая сила». Когда говорят об убийстве Григория Распутина, то у многих наших соотечественников прежде всего встают перед глазами сцены из этого талантливого (прежде всего игрой актеров) «мифотворческого» и идеологического фильма. Если же провести сопоставление исторических фактов и документальных источников тех событий, то становится видно, что многое В.С. Пикулем было заимствовано из тех же тенденциозных воспоминаний, а порой и нередко просто из бульварной «желтой» прессы. Эти «грехи» неоднократно звучали позднее, ставились ему на вид в отзывах и рецензиях: «…Бес попутал его сочинить этот лживый и клеветнический роман о Николае II и Григории Распутине, – дает оценку этому произведению Пикуля нынешний заведующий отделом прозы “Нашего современника” А. Сегень. – Зачем? Непонятно. Зная, например, что шрам на голове [Императора] Николая остался со времен его поездки в Японию, где на Русского Царя напал с саблей излишне рьяный самурай, Пикуль сочинил сцену, в которой юный Николай мочится в православном сербском храме и за это получает заслуженный удар саблей по голове от сербского полицейского. И таких примеров в романе Пикуля пруд пруди. Это тем более обидно, поскольку Валентин Саввич был поистине замечательным писателем и патриотом нашей Родины! <…> 13 июля [1990 г.] Пикуль празднует свое 62-летие. Через три дня, 16 июля он весь день чувствует себя неважно, а в ночь с 16-го на 17-е, именно в годовщину ночи расстрела Царской Семьи, Валентин Саввич умирает от сердечного приступа. Что это? Знамение? Если да, то знамение чего? Того, что [Царь] Николай призвал его на суд, или того, что Царь простил писателя?»[206]

Вот еще одно авторитетное мнение по поводу многочисленных искажений российской истории, как явлению в целом. Именно на основе таких «трудов» и разнообразных фальсифицированных «документов», пишет, раскрывая смысл подобных спецопераций «замыливания глаз» читателей, доктор исторических наук Ю.А. Буранов, «родился и теперь практически неуничтожим комплекс исторической недостоверности, отравивший общественное сознание»[207].

Однако вернемся к событиям, связанным с обстоятельствами убийства Григория Распутина и свидетельствам очевидцев той эпохи.

Считают, что, получив сообщения об исчезновении Григория Распутина, император Николай II спешно покинул Ставку и направился в Царское Село. Это неточно. Возвращение Государя в Царское Село было запланировано заранее и связывалось с Рождеством и Новым годом. Убийство Распутина только немного ускорило выезд из Могилева Николая II, и то после настойчивых просьб императрицы Александры Федоровны. Уже в пути следования 19 декабря в царском поезде Государем была получена телеграмма от министра внутренних дел А.В. Протопопова: «…Сообщаю, вчера днем [на] Большом Петровском мосту внизу устья была найдена калоша, которую признали принадлежащею Григорию. На перилах моста усмотрены следы крови. По показаниям прислуги Григорий уехал ночью вместе с князем Юсуповым, хотя к этому показанию отношусь недоверчиво»[208]. Найденная калоша выдала труп мертвого Распутина. Император Николай II получил окончательное подтверждение о конце “старца” уже в Царском Селе.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «16 декабря Государственная Дума была распущена на рождественские праздники. В этот день царица поручила Вырубовой отвезти Старцу в Петербург икону, привезенную ею из Новгорода. На оборотной стороне иконы Государыня, все четыре дочери и Вырубова написали свои имена. Вырубова исполнила поручение. Она пила у Распутина чай с Головиной, Шаховской и Сухомлиновой. Старец сказал, что вечером он приглашен к молодому князю Юсупову и познакомится с княгиней Ириной Александровной. Вернувшаяся из Петербурга Вырубова передала благодарность и эти слова Старца Государыне. Царица удивилась и ответила, что Ирина Александровна в Крыму и что тут какое-то недоразумение. Поздно вечером к Распутину заезжал ненадолго епископ Исидор, затем министр Протопопов, а около часа ночи за ним заехал князь Юсупов и увез Старца к себе в гости». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 412.)

По воспоминаниям А.А. Вырубовой о трагической участи Г.Е. Распутина: «17 декабря утром ко мне позвонила одна из дочерей Распутина (которые учились в Петрограде и жили с отцом). Она сообщила с некоторым беспокойством, что отец их не вернулся домой, уехав поздно вечером с Юсуповым. Известие это меня удивило, но особенного значения я ему не придала. Во дворце я рассказала об этом Государыне. Выслушав меня, она выразила свое недоумение. Через час или два позвонил министр внутренних дел Протопопов, который сообщал, что ночью полицейский, стоявший на посту около дома Юсуповых, услышав выстрел в доме, позвонил. К нему выбежал пьяный Пуришкевич и заявил ему, что Распутин убит, и полицейский заметил военный мотор без огней, который отъехал от дома вскоре после выстрелов. Государыня приказала вызвать Лили Ден (жену морского офицера, с которой я была очень дружна и которую Государыня очень любила). Мы сидели вместе в кабинете императрицы, очень расстроенные, ожидая дальнейших известий. Сперва звонил великий князь Дмитрий Павлович, прося позволения приехать к чаю в пять часов. Императрица, бледная и задумчивая, отказала ему. Затем звонил Феликс Юсупов и просил позволения приехать с объяснением то к Государыне, то ко мне; звал меня несколько раз к телефону; но Государыня не позволила мне подойти, а ему приказала передать, что объяснение он может прислать ей письменно. Вечером принесли Государыне знаменитое письмо Юсупова, где он именем князей Юсуповых клянется, что Распутин в этот вечер не был у них. Распутина он действительно видал несколько раз, но не в этот вечер. Вчера у него была вечеринка, справляли новоселье и перепились, а уходя, Дмитрий Павлович убил на дворе собаку. Государыня сейчас же послала это письмо министру юстиции. Кроме того, Государыня приказала Протопопову продолжать расследования дела и вызвала венного министра, генерала Беляева (убитого впоследствии большевиками)». (Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова / Сост. А.Кочетов. М., Орбита, 1993. С. 267–268.)

Вскоре все стало известно властям. Протопопов известил о предварительных сведениях следствия Александровский дворец. Императрица Александра Федоровна в письме от 17 декабря сообщала мужу в Ставку:

«Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Вчера А. (Анна Вырубова. – В.Х.) видела его, и он ей сказал, что Феликс просил Его приехать к нему ночью, что за Ним заедет автомобиль, чтоб Он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т.д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит.

Полиция приступила к розыску, и тогда следователь вошел в Юсуповский дом, он не смел этого сделать раньше, так как там находился Дмитрий. Градоначальник послал за Дмитрием. Феликс намеревался сегодня ночью выехать в Крым, я попросила Калинина (Протопопов. – В.Х.) его задержать.

Наш Друг эти дни был в хорошем настроении, но нервен, а также озабочен из-зa Ани, так как Батюшин старается собрать улики против Ани. Феликс утверждает, будто он не являлся в дом и никогда не звал Его. Это, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что Его только увезли куда-то. Калинин делает все, что только может. А потому я прошу тебя прислать Воейкова. Мы, женщины, здесь одни с нашими слабыми головами. Оставляю ее жить здесь, так как они теперь сейчас же примутся за нее. Я не могу и не хочу верить, что Его убили. Да смилуется над нами Бог!

Такая отчаянная тревога (я спокойна – не могу этому поверить).

Спасибо тебе за твое милое письмо. Приезжай немедленно – никто не посмеет ее тронуть или что-либо ей сделать, когда ты будешь здесь. Феликс последнее время часто ездил к Нему.

Благословляю и целую.

Солнышко». (ГА РФ, Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151; Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. Т. V. М.; Л., 1925. С. 203–204.)

Сохранилось письмо князя Ф.Ф. Юсупова графа Сумарокова-Эльстон императрице Александре Федоровне по поводу Г.Е. Распутина:

«17 декабря 1916 г.

Ваше Императорское Величество,

Спешу исполнить ваше приказание и сообщить вам все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возложено. По случаю новоселья ночью 16-го декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Вел. князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12 ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам. Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: «Слишком много хочешь знать» – и повесил трубку. Когда он говорил, то было слышно много голосов. Вот все, что я слышал в этот вечер о Григории Ефимовиче. Вернувшись от телефона к своим гостям, я им рассказал мой разговор по телефону, чем вызвал у них неосторожные замечания. Вы же знаете, ваше величество, что имя Григория во многих других кругах было весьма непопулярно. Около 3-х часов у меня начался разъезд, и попрощавшись с великим князем и двумя дамами, я с другими пошел в свой кабинет. Вдруг мне показалось, что где-то раздался выстрел. Я позвонил человека и приказал ему узнать, в чем дело. Он вернулся и сказал: «слышен был выстрел, но неизвестно откуда». Тогда я сам пошел во двор и лично спросил дворников и городового, кто стрелял. Дворники сказали, что пили чай в дворницкой, а городовой сказал, что слышал выстрел, но не знает, кто стрелял. Тогда я пошел домой, велел позвать городового и сам протелефонировал Дмитрию Павловичу, спрося, не стрелял ли он. Он мне ответил смеясь, что, выходя из дома, он выстрелил несколько раз в дворовую собаку и что с одною дамою сделался обморок. Когда я ему сказал, что выстрелы произвели сенсацию, то он мне ответил, что этого быть не может, т.к. никого кругом не было.

Я позвал человека и пошел сам на двор и увидел одну из наших дворовых собак убитой у забора. Тогда я приказал человеку зарыть ее в саду.

В 4 часа все разъехались, и я вернулся во дворец вел. князя Александра Михайловича, где я живу. На другой день, т.е. сегодня утром, я узнал об исчезновении Григория Ефимовича, которое ставят в связь с моим вечером. Затем мне рассказали, что как будто видели меня у него ночью и что он со мной уехал. Это сущая ложь, т.к. весь вечер я и мои гости не покидали моего дома. Затем мне говорили, что он кому-то сказал, что поедет на днях познакомиться с Ириной. В этом есть доля правды, т.к., когда я его видел в последний раз, он меня просил познакомить его с Ириной и спрашивал, тут ли она. Я ему сказал, что жена в Крыму, но приезжает числа 15-го или 16-го декабря. 14-го вечером я получил от Ирины телеграмму, в которой она пишет, что заболела и просит меня приехать вместе с ее братьями, которые выезжают сегодня вечером. Я не нахожу слов, ваше величество, чтобы сказать вам, как я потрясен всем случившимся, и до какой степени мне кажутся дикими обвинения, которые на меня возводятся.

Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству

Феликс». (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 2. Д. 50. Л. 1–2 об.; «Красный архив». 1923. Т. 4. С. 424–426.)

Государыня Александра Федоровна передала это письмо министру юстиции.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Государыню письмо не обмануло и не ввело в заблуждение, на что рассчитывали его составители. Оно лишь явилось беспощадной характеристикой, написанной себе самому князем Юсуповым. Императрица приказала отправить письмо министру юстиции, министр Протопопов был поставлен в известность о невыезде Юсупова из Петрограда.

Вечером Государыне показали вечерний выпуск газеты «Биржевые ведомости», где было напечатано: “Сегодня в шестом часу в одном из аристократических особняков центра столицы после раута внезапно окончил жизнь Григорий Распутин-Новых”.

Последняя искра надежды исчезла. Из Петрограда передавали, что там среди интеллигенции настоящее ликование, что совершившееся – лишь начало террора, что готовятся новые покушения, что следующей будет Вырубова.

Государыня приказала ей остаться ночевать во дворце. Лили Ден попросила переночевать у Анны Александровны и утром явиться во дворец и выполнять, что надо по части приемов.

Вечером была получена телеграмма от Государя с советом обратиться за помощью к Протопопову. Около десяти вечера Протопопов доложил по телефону, что приказ относительно задержания отъезда Юсупова выполнен, что князь Юсупов, приехавший на Николаевский вокзал с князьями Федором Александровичем, Никитой Александровичем и Андреем Александровичем, чтобы уехать в Крым, жандармскими офицерами был задержан, вернулся во дворец великого князя Александра Михайловича, где и живет». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 418–419.)

По воспоминаниям флигель-адъютанта Свиты императора, полковника А.А. Мордвинова об убийстве Г.Е. Распутина: «В тот день, когда было получено в Ставке известие об убийстве Распутина, оно пришло сразу после нашего завтрака, Государь, видимо, о нем уже знал, мы вышли с Его Величеством на обычную нашу дневную прогулку в окрестностях Могилева. Гуляли мы долго, о многом говорили, но в разговоре Государь ни словом не обмолвился о свершившемся. Когда мы вернулись через два часа домой, некоторые сотоварищи по свите, бывшие с нами, настойчиво мне указывали: “А ты заметил, как Государь был сегодня особенно в духе? Так оживленно и весело обо всем говорил… Точно был доволен тем, что случилось?” Это же довольное выражение лица у Государя заметил и велик[ий] князь Павел Александрович, приглашенный в тот день к нашему дневному чаю после прогулки.

По правде сказать, ни особенно хорошего расположения духа или какой-либо необычной оживленности я тогда у Государя не заметил, но отчетливо вспоминаю, что в те часы мне действительно не чувствовалось в нем, по крайней мере по внешности, ни сильного волнения, ни тревоги или раздражения. Его тогдашнее настроение только лишний раз подтверждало мое всегдашнее убеждение, что этот человек (Распутин. – В.Х.) не играл большой роли в его внутреннем мире. Правда, в тот же вечер (правильно в следующий вечер. – В.Х.) мы выехали из Могилева в Царское. Но этот отъезд был предположен еще заранее, и наше возвращение было ускорено лишь по просьбе императрицы на несколько часов. Флигель-адъютант Саблин, бывший в те дни в Царском Селе и говоривший по поводу событий как с Государем, так и с императрицей, даже уверял, что они оба очень просто отнеслись к убийству Распутина, говорили об этом как об очень печальном факте, но не больше!! Думается, все же по отношению к императрице это свидетельство не совсем точно.

Вспоминается мне с тяжелым чувством затем и один вечер в Александровском дворце в декабре 1916 года, почти непосредственно следовавший за убийством Распутина и которой я провел на своем дежурстве у великих княжон.

Кто помнит те дни, помнит, конечно, и то, каким злорадством было наполнено тогда все окружающее, с какой жадностью, усмешками и поспешностью ловились всевозможные слухи и с каким суетливым любопытством стремились все проникнуть за стены Александровского дворца. Почти подобным же напряженным любопытством было полно настроение многочисленных служащих и разных должностных лиц и в самом дворце. Царская семья это чувствовала, и на виду у других они все были такими же, как всегда. За домашним обедом и Государь, и императрица были только более заняты своими мыслями, выглядели особенно усталыми, да и обыкновенно веселым и оживленным великим княжнам было тоже как-то не по себе. “Пойдемте к нам наверх, Анатолий Александрович, – пригласили они меня сейчас же после обеда, – у нас будет намного теплее и уютнее, чем здесь…”

Там наверху, в одной из их скромных спален, они все четверо забрались на диван и тесно прижались друг к другу. Им было холодно и, видимо, жутко, но имя Распутина и в тот длинный вечер ими не было при мне произнесено. Им было жутко не оттого, что именно этого человека не было больше в живых, а потому, что, вероятно, ими чувствовалось уже тогда то ужасное, незаслуженное, что с этим убийством для их матери, отца и для них самих началось и к ним неудержимо начало приближаться. Я старался, как мог, рассеять их тяжелое настроение, но почти безуспешно. Мне самому, глядя на них, в те часы было не по себе: невольно вспоминалось все то, что я в последние дни слышал, видел, догадывался или воображал. Взбаламученное море всяких политических страстей, наговоров, похвальбы и самых решительных угроз действительно слишком близко подступало к этому цветущему, монастырскому островку.

“Отхлынет! Не посмеет!” – успокаивал я самого себя. Как всегда я верил в человеческое сердце и как всегда забывал, что у людской толпы такого сердца нет…» (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 516. Л. 1–89; «Отечественные архивы». 1993. № 4. С. 51.)

Газета «Биржевые ведомости», в вечернем выпуске от 17 декабря 1916 г. было помещено объявление:

«Смерть Григория Распутина

Сегодня в шестом часу утра в одном из аристократических особняков центра столицы после раута внезапно окончил жизнь Григорий Распутин-Новых».

Поздно вечером императрица Александра Федоровна отправила телеграмму супругу:

«Телеграмма № 111.

Царское Село – Ставка. 17 декабря 1916 г.

22 ч. 24 м. – 23 ч. 10 м.

Его Величеству.

К[алинин] делает все возможное. Пока еще ничего не нашли. Ф[еликс], намеревавшийся уехать в Крым, задержан. Очень хочу, чтобы ты был здесь. Помоги нам, Боже! Спи спокойно. В молитвах и мыслях вместе. Благословляю с безграничной нежностью.

Аликс». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. М.; Л., 1927. Т. V. С. 206.)

На следующий день она отправила очередную телеграмму супругу в Ставку в Могилев:

«Телеграмма № 114.

Царское Село – Ставка. 18 декабря 1916 г.

11 ч. 12 м. – 12 ч. 55 м.

Его Величеству.

Только что причастились в домовой церкви. Все еще ничего не нашли. Розыски продолжаются. Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужаснее. Не теряю пока надежды. Такой яркий солнечный день. Надеюсь, что ты выедешь сегодня, мне страшно необходимо твое присутствие. Благословляю и целую.

Аликс». (Переписка Николая и Александры Романовых 1916–1917. Т. V. М.-Л., Госиздат, 1927. С. 206.)

Полиция продолжала вести розыски «святого старца». Императрица Александра Федоровна тем временем сообщила супругу в Ставку:

«Телеграмма № 116.

«Царское Село – Ставка. 18 декабря 1916 г.

15 ч. – 15 ч. 45 м.

Его Величеству. Срочно.

Приказала Максимовичу твоим именем запретить Д[митрию] выезжать из дому до твоего возвращения. Д[митрий] хотел видеть меня сегодня, я отказала. Замешан главным образом он. Тело еще не найдено. Когда ты будешь здесь? Целую без конца.

Аликс». (Переписка Николая и Александры Романовых 1916–1917. Т. 5. М.-Л., Госиздат, 1927. С. 207.)

Из воспоминаний жандармского генерала А.И. Спиридовича об обстоятельствах убийства Г.Е. Распутина и ходе следствия по этому делу: «Районная полиция и охранное отделение уже все знали. По приказанию Протопопова специальное дознание вел жандармский генерал Попов. Это обеспечивало полное беспристрастие и независимость от каких-либо влияний. Таким образом, министр внутренних дел Протопопов имел полную осведомленность о случившемся преступлении, не хватало только самого трупа. Судебные власти из-за непростительной оплошности министра юстиции Макарова бездействовали.

18 декабря принесло много нового. Накануне 17-го числа вследствие честного исполнения своего служебного долга городовым Власюком, слышавшим ночные выстрелы во дворе князя Юсупова, начались розыск и дознание. Вечером, когда во все отдаленные участки дошла циркулярная телеграмма о розыске трупа, выспавшийся после трудной ночной службы городовой района Петровского моста доложил, что утром 17 декабря проходившие рабочие говорили ему, что на мосту много следов крови. Обследовать что-либо из-за наступившей ранней зимней темноты было невозможно. Вот почему полиция начала осмотр Петровского моста на рассвете 18 декабря, обнаружив следы крови, а по ним уже обнаружила и одну калошу-бот, которую показали дочерям Распутина и те опознали ее.

Были вызваны водолазы, и начались поиски трупа около моста. Из квартиры Распутина позвонили Вырубовой. Протопопов доложил о находке императрице, подчеркнув при докладе, как накануне министр юстиции не позволил власти начать судебное следствие и он, Протопопов, должен был ограничиться своим дознанием генерала Попова. Он же доложил вскоре, что Юсупов переехал жить во дворец великого князя Дмитрия Павловича. Ясно было, что исчерпав вчера все средства, чтобы доказать властям свою невиновность, князь ищет теперь защиты в неприкосновенном великокняжеском дворце Дмитрия Павловича. Императрица распорядилась, чтобы генерал-адъютант Максимович, исполнявший обязанности министра двора, отправился немедленно к великому князю Дмитрию Павловичу и сообщил ему, что он арестован. Максимович все исполнил. Великий князь просил было, чтобы императрица приняла его, но Ее Величество ответила категорическим отказом. Ему, как и князю Юсупову, во дворце уже не верили». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 421–422.)

Государь прибыл в Царское Село 19 декабря вечером. В 22 часа он принял министра внутренних дел А.Д. Протопопова. В дневнике императора Николая II имеется запись:

«19-го декабря. Понедельник

Хорошо выспался. Мороз стоял крепкий. Все время в вагоне читал. Прибыли в Царское Село в 6 час.

Дорогая Аликс с дочерьми встретила, и вместе поехали домой. После обеда принял Протопопова». (Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 616.)

Из воспоминаний А.А. Вырубовой об обстоятельствах и расследовании дела об убийстве Г.Е. Распутина:

«18 декабря.

Государыня и я причащались Св. Тайн в походной церкви Александровского дворца, где по этому случаю была отслужена литургия. Государыня не пустила меня вернуться к себе, и я ночевала в одной из комнат на 4-ом подъезде Александровского дворца.

19 декабря.

Жуткие дни. Утром Протопопов дал знать, что тело Распутина найдено. Полиция в доме Юсуповых на следующее утро после убийства напала на широкий кровяной след у входа и на лестнице и на признаки того, что здесь происходило что-то необычайное. На дворе они в самом деле нашли убитую собаку, но рана на голове не могла дать такого количества крови… Вся полиция в Петрограде была поднята на ноги. Сперва у проруби на Крестовском острове нашли галошу Распутина, а потом водолазы наткнулись на его тело: руки и ноги были запутаны веревкой; правую руку он высвободил, когда его кидали в воду, пальцы были сложены крестом. Тело перевезли в Чесменскую богадельню, где было произведено вскрытие. Несмотря на многочисленные огнестрельные раны и огромную рваную рану в левом боку, сделанную ножом или шпорой, Григорий Ефимович был еще жив, когда его кинули в прорубь, так как легкие были полны водой.

Когда в столице узнали об убийстве Распутина, все сходили с ума от радости; ликованию общества не было пределов, друг друга поздравляли. “Зверь был раздавлен, – как выражались, – злого духа не стало”. От восторга впадали в истерику.

Протопопов спрашивал совета Ее Величества по телефону, где Распутина похоронить. Впоследствии он надеялся отправить тело в Сибирь, но сейчас же сделать это не советовал, указывая на возможность по дороге беспорядков. Решили временно похоронить в Царском Селе, весной же перевезти на родину. Отпевали в Чесменской богадельне, и в 9 часов утра в тот же день, 21 декабря, одна сестра милосердия привезла на моторе гроб Распутина. Его похоронили около парка, на земле, где я намеревалась построить убежище для инвалидов. Приехали Их Величества с княжнами, я и два или три человека посторонних. Гроб был уже опущен в могилу, когда мы пришли; духовник Их Величеств отслужил краткую панихиду, и стали засыпать могилу. Стояло туманное, холодное утро, и вся обстановка была ужасно тяжелая: хоронили даже не на кладбище. Сразу после панихиды мы уехали. Дочери Распутина, которые совсем одни присутствовали на отпевании, положили на грудь убитого икону, которую Государыня привезла из Новгорода. Государыня не плакала часами над его телом, и никто не дежурил у гроба из его поклонниц.

Государь, вернувшись из Ставки 20-го числа (правильно 19-го числа. – В.Х.), все повторял: “Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика”.

Если они раньше чуждались великих князей, расходясь с ними во взглядах, то теперь их отношения совсем оборвались. Их Величества ушли как бы в себя, не желая ни слышать о них, ни их видеть». (Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова / Сост. А.Кочетов. М., Орбита, 1993. С. 268–269.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «19-го утром поиски трупа около моста возобновились. Наконец около одной полыньи нашли примерзшую изнутри подо льдом шубу, а затем и примерзший ко льду труп Распутина. Съехались власти. Полиция торжествовала. В 12 часов 30 минут на берег реки около моста, где на салазках лежал труп Распутина, прибыл знаменитый в Петрограде судебный следователь Середа. Началось судебное следствие с опозданием на 36 часов из-за трусости министра юстиции Макарова.

Сконфуженный министр тоже побывал у моста. Теперь он по просьбе прокурора палаты Завадского стал добиваться, чтобы генерал Попов прекратил свое дознание, доказывая, что, осуществляемое параллельно со следствием, оно лишь будет мешать следователю. Протопопов уступил.

При осмотре трупа были обнаружены три огнестрельные раны в голову, в грудь и спину. Труп был слишком замерзший, и делать более подробный осмотр тут, на месте, было невозможно. Труп отвезли в здание Чесменской богадельни, что на Царскосельском шоссе за городом, чтобы там после оттаивания произвести надлежащее судебно-медицинское освидетельствование.

Распутин оказался одетым в голубую шелковую рубашку, вышитую колосьями. Все это Протопопов по телефону подробно доложил Ее Величеству, упомянув и о поведении министра Макарова. Дамы, дети плакали. В два часа Государыня отправила навстречу Его Величеству телеграмму, в которой была фраза: “Нашли в воде”.

Все во дворце с нетерпением ждали Государя». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 423.)

Из протокола допроса ЧСК Временного правительства от 6 сентября 1917 г. царского министра внутренних дел А.Д. Протопопова об обстоятельствах убийства Григория Распутина: «18 декабря 1916 г. (правильно 17 декабря. – В.Х.) около 8 ч. утра А.П. Балк сообщил мне по телефону, что Распутин исчез. Заявили ему об этом домашние Распутина. По показаниям дворника и городового, около часу ночи военный автомобиль остановился у дома № 62 по Гороховой улице. В автомобиле было двое господ и шофер. Один из приехавших остался в автомобиле, другой вошел в дом. Через короткое время с ним вышел Распутин; оба сели в автомобиль и втроем уехали по направлению к Адмиралтейству. Опрошенная горничная Распутина сказала, что уже раза три видела приехавшего ночью за Распутиным господина. Распутин сам отворил ему дверь, сказав: “А, маленький! Входи, здравствуй!” По описанию горничной наружность приезжавшего подходила к графу Ф.Ф. Сумарокову-Эльстону кн. Юсупову. Около 6 ч. утра местный пристав доложил А.П. Балку следующее: городовой, стоявший у Поцелуева моста, в ночь на 18 декабря (правильно на 17 декабря. – В.Х.), узнал от дворника Юсуповского дворца о намерении князя устроить ночью кутеж. К 12 час. ночи окна дворца осветились; к садику дворца стали подъезжать автомобили с гостями; вскоре приехал вел. кн. Дмитрий Павлович. В 4 часа утра начался разъезд гостей; в это время в садике раздался выстрел. Городовой направился узнать, что это значит и кто стрелял. Дорогой встретил отъезжающий автомобиль с вел. кн. Дмитрием Павловичем. Подойдя к садику, увидел кн. Юсупова, стоявшего на малом подъезде. <…>

А.П. Балк, сообщив мне все вышеизложенное, сказал, что о случившемся он известил судебного следователя и прокурора судебной палаты, который уже посетил вел. кн. Дмитрия Павловича и кн. Юсупова, но следствия не возбудил. Я не был особенно напуган исчезновением Распутина и не сразу поверил его убийству, думал, что после ночного кутежа он пьяный остался у цыган на островах или у своих знакомых. <…>

А.Т. Васильев мне сообщил, что член Государственной Думы В.М. Пуришкевич послал в Москву члену Думы В.А. Маклакову телеграмму: “Все кончено”. Поздно вечером ген. Попов мне сказал, что агентами найдена кровь на перилах и на одном из устоев моста, между Петровским и Крестовским островами; кругом устоя льда не было; была полынья, и на краю ее нашли галошу, которую домашние Распутина, признали за принадлежащую ему. Сомнений больше не было. <…>

Наконец обнаружили труп, который отчасти всплыл, и баграми вытащили его на лед. А.Т. Васильев дал мне с этих работ фотографии, а также снимки с трупа. Когда труп был поднят на мост, прибыли министр юстиции А.А. Макаров и прокурор судебной палаты Завадский. Для судебного вскрытия они хотели труп Распутина отправить в клинику Виллие на Выборгскую сторону. Ген. Попов мне это сообщил по телефону, спрашивая указаний. <…>

…Я предложил отправить труп моим распоряжением в Николаевскую богадельню морского ведомства (название нехорошо помню; богадельня находится по Царскосельскому шоссе, верстах в семи от Петрограда). <…> Без особого разрешения пускать кого-либо в часовню было воспрещено. Несмотря на мое запрещение, к телу отца были допущены дети Распутина и сестра милосердия Акилина. Я был этим недоволен: думал, что благодаря этому посещению местонахождение трупа перестанет быть секретом. Оттаивание трупа продолжалось около суток, мертвецкая была холодная, ее скоро не могли натопить, затем в присутствии судебных властей было произведено вскрытие. Кажется, смерть произошла от трех огнестрельных ран в шею и спину, я раньше предполагал, что раненого Распутина бросили в воду живым, кровь на перилах моста навела меня на эту мысль. Я сказал А.Т. Васильеву приобрести хороший гроб, сестра Акилина, по поручению царицы, обмыла, одела в чистое белье и приготовила Распутина к погребению; чтобы ехать в часовню, я дал ей казенный автомобиль. Из Cтавки царь приехал 19 декабря; на следующий день я отправился в Царское Село с очередным докладом. О смерти Распутина предполагалось рассказать устно, у меня также была заготовлена справка о произведенном в день его исчезновения полицейском дознании. Сначала я прошел к царице, она была печальна, но спокойна, выражала надежду, что молитвы мученически погибшего Григория Ефимовича спасут их семью от опасности переживаемого тяжелого времени, вспомнила, как ободрял царя и ее Распутин в 1905 году, решила хоронить его в Царском Селе. <…> От царицы я прошел к царю. Он интересовался впечатлением, какое произвело на общество убийство Распутина, и настроением, которое создалось; к смерти его относился спокойно. Я передал царю справку о дознании, произведенном в день исчезновения Распутина, и сведения департамента полиции по интересующим царя вопросам; сказал, что присутствие в оппозиции великих князей и членов его семьи создает большую опасность монархическому началу, и напомнил ему царя Александра III, воле которого его семья была послушна; указал, что убийство Распутина, вероятно, есть начало террористических актов, и надо заботиться о безопасности царицы. Царь сознавался в распущенности великих князей; видимо, хотел взять их в руки и делал исключение для вел. кн. Михаила Александровича и Павла Александровича, в преданность и послушание которых верил. <…> Он поручил мне озаботиться перевозкою гроба с убитым Распутиным в Царское Село и о подробностях уговориться с ген. В.Н. Воейковым. После своего доклада у царя я снова был у царицы и вкратце передал ей полученные распоряжения. <…> Ген. Попов был у В.Н. Воейкова и получил все нужные инструкции по доставке тела Распутина в Царское Село. Перевозка совершилась благополучно и широкой огласки не получила. Подробности я у ген. Попова не спрашивал и не знаю, также не знаю, где похоронен Распутин в Царском Селе. А. Протопопов». (Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в ЧСК Временного правительства. Т. IV. Л., 1925. С. 104–109.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович писал в воспоминаниях: «Во дворце Протопопов был встречен очень милостиво. Его энергичные действия по дознанию об убийстве и по розыску трупа получили полное одобрение. Докладывая как министр, он изображал в то же время не только сторонника, но и поклонника Старца, который был для него Григорием Ефимовичем, провидцем, молитвенником. Это было ложью, политической игрой.

Он политиканствовал с Распутиным так же, как некогда политиканствовал первый парламентский министр Алексей Хвостов. Но только тот спекулировал на живом Распутине, а Протопопов, понимая отношение Ее Величества к Старцу, стал спекулировать мертвым Распутиным. Милостивый прием приободрил его. Он сделал подробный доклад Их Величествам.

Пользуясь перлюстрациями, он доложил, что о готовившемся убийстве знали многие, что молодых подталкивали на убийство люди с с положением, люди, которых знала царская семья, что были мысли об устранении не только Распутина, но и Вырубовой и даже самой императрицы. Министр представил две телеграммы великой княгини Елизаветы Федоровны. Первая была следующего содержания: “Москва. 18 декабря, 9 часов 38 минут. Великому князю Дмитрию Павловичу. Петроград. Только что вернулась, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. Елла”. Вторая телеграмма: “Москва. 18 декабря, 8 часов 52 минуты. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. Елизавета”.

Также Протопопов представил копию письма княгини Юсуповой-матери к сыну от 25 ноября. Юсупова писала: “…Теперь поздно, без скандала не обойтись, а тогда можно было все спасти, требуя удаления управляющего (т.е. Государя) на все время войны и невмешательства Валиде (т.е. Государыни) в государственные вопросы. И теперь я повторяю, что пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише от меня”.

Представил министр и копию письма жены Родзянко к княгине Юсуповой от 1 декабря, в котором была такая фраза: “…Все назначения, перемены, судьбы Думы, мирные переговоры – все в руках сумасшедшей немки, Распутина, Вырубовой, Питирима и Протопопова”.

Протопопов доложил Государю, как отнеслись к этому делу премьер Трепов и министр юстиции Макаров. Когда императрица спросила о том, где будут хоронить Распутина, Протопопов, знавший желание поклонниц похоронить его в Царском Селе, высказался, что именно здесь, приведя в числе доводов и тот, что перевозка тела в Сибирь вызовет в пути демонстрации.

Протопопов имел полный успех. Государь благодарил его и поручил поблагодарить полицию. Сам Протопопов был утвержден в должности министра внутренних дел. Покидая дворец, Протопопов чувствовал себя настолько окрепшим в своем положении, что даже не заехал, как обещался, к дворцовому коменданту, а уехал на машине в Петроград». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 427–429.)

Анна Вырубова в своих воспоминаниях комментировала позицию иностранных послов в России и последствия убийства Григория Распутина: «Нападки на императрицу продолжались. Все знают силу скандала. Грязью забрасывают даже наиболее высоко стоящих. От скандала не может укрыться никто. Я не буду испытывать терпения читателя описанием необоснованных обвинений по адресу Государыни и всех рассказов о ее интригах на стороне Германии и ее отношениях с Распутиным. Об этом я говорила в своей книге воспоминаний.

Россия была полна немецких агентов. Они работали на заводах, они ходили по улицам, они стояли в очередях за хлебом, они были везде. Начали шириться слухи, что царь, под влиянием императрицы и Распутина, был готов заключить сепаратный мир с Германией. Эти слухи о готовящемся мире с Германией дошли и до британского посольства. А ведь Париж был спасен только благодаря помощи России, и так называемая победа на Марне стала возможной только благодаря неожиданному продвижению русских войск на восточном фронте. Сотни тысяч русских жизней косвенно, но были отданы за спасение Парижа и Франции.

Все скандальные слухи, касающиеся Царской семьи и предполагаемого мира с Германией, контрабандой старательно проносили в союзные посольства. Хотя большинство послов и не придавало этим слухам значения, но известно, что сэр Джордж Бьюкенен, английский посол, стал их жертвой. Ни он, ни его семья, вероятно, никогда не были расположены к императрице. Сэр Джордж Бьюкенен полагал, что революционеры могут помочь благополучному окончанию войны, и это убеждение было причиной его контактов с революционными партиями.

Убийство Распутина было искрой, от которой вспыхнуло пламя революции. Распутин был убит 16 декабря 1916 года. Его убили Феликс Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович. Многие думали, что эти люди спасли Россию. Однако началась революция, и события февраля 1917 года повергли Россию в хаос. Отречение Государя от престола было совершенно не нужным. Восстание в Петербурге могло было легко подавлено, но на Государя было оказано такое давление, что он мог только желать отойти в сторону. Ему говорили, что если он не отречется, его семья будет убита (он мне сказал об этом после отречения). “Куда только я ни посмотрю, – говорил он, – всюду вижу предательство”. Особенно больно поразила его телеграмма великого князя Николая Николаевича; великий князь коленопреклоненно просил Государя отречься»[209].

Деятель Государственной Думы Я.В. Глинка позднее писал в воспоминаниях: «В ночь с 16 на 17 декабря был убит Распутин. Это событие произвело большую сенсацию; вечером в театрах по требованию публики был исполнен народный гимн. Газеты сперва молчали, потом стали помещать статьи со слухами об участниках предполагаемых и о жизни и влиянии Распутина, но скоро прекратили все это вследствие запрета цензуры. 20 декабря из Ставки в Царское Село прибыл Государь. Великий князь Дмитрий Павлович и молодой князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, были посажены под домашний арест, а через несколько дней первый отправлен на фронт в Персию в сопровождении двух генералов и без права заезда куда бы то ни было, а второй на жительство в его имение в Курскую губернию. Правительством были приняты меры для изъятия из квартиры Распутина всей его переписки. Рассказывают, что Вырубова в тот же вечер с большим чемоданом выехала в Царское Село»[210].

В принципе главные причины этой клеветнической кампании буржуазной оппозиции, развернутой в стенах Государственной Думы и на страницах периодической печати, понятны: клевета на Распутина была прежде всего направлена против царской четы, на деформацию самодержавного строя, а в конечном итоге на захват высшей государственной власти.

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «20-го числа Макаров был снят с должности министра юстиции и заменен сенатором Добровольским, которого Государь принял того же 20-го числа. Он уже раньше был рекомендован Щегловитовым, и за него хлопотал Распутин.

В тот же день был принят с докладом и освобожден от должности премьер Трепов. Умный и энергичный человек, Трепов своей попыткой денежного подкупа Распутина в начале премьерства и странным, непонятным поведением после его убийства окончательно скомпрометировал себя в глазах Их Величеств как человек нехороший и поэтому неподходящий.

Тяжелым по настроению был этот вечер во дворце. Государь записал в дневнике: “После обеда вечер провели вместе”.

А в 10 часов вечера в покойницкой палате Чесменской кладбищенской церкви известный профессор Косоротов в присутствии полицейской и следственной властей произвел вскрытие и осмотр трупа Распутина. Были установлены три пулевые раны: одна через левую часть груди в желудок и печень, вторая через правую сторону спины в почки и третья через лоб в мозг. Мозговое вещество издавало спиртовой запах. Присутствия яда не обнаружено.

На покойном оказался нательный золотой крест со словами: “Спаси и сохрани”. На руке браслет из золота и платины с застежкой, на которой буква “Н” с короной и двуглавым орлом. Эти вещи и голубая рубашка покойного были вытребованы через несколько дней во дворец, и следователь выдал их под расписку министра юстиции.

После полицейского медицинского осмотра и вскрытия к трупу были допущены дочери, племянница покойного Акилина и Муня Головина. Последнюю в этот день князь Юсупов предупреждал по телефону, чтобы она не была на похоронах, так как возможно, будут бросать бомбы. Муня не поверила. Акилина убирала тело». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 431–432.)

По воспоминаниям протопресвитера Г.И. Шавельского: «Убийство Распутина заслонило там (в Петрограде. – В.Х.) все другие события, все интересы. Газеты были полны подробностей об убийстве “старца”, о розысках его трупа. В гостиных и салонах только и говорили о Распутине. Факт убийства не подлежал сомнению, труп уже был вытащен из реки, и все же находились маловерные, которые продолжали настаивать, что все слухи и газетные сообщения – выдумка, пущенная, чтобы успокоить общество: что Распутин жив и скрывается тут или же инкогнито выехал на родину и т.п. Заехавший ко мне 21 декабря ген. Иванов уверял меня, что ему известно из самого достоверного источника, которого, он, к сожалению, не может назвать, что Распутин жив и здравствует. Все мои доводы не смогли разубедить старика». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 251.)

Из воспоминаний начальника Петроградского охранного отделения К.И. Глобачева (1870–1941) о расследовании обстоятельств убийства Г.Е. Распутина: «Участие в убийстве Распутина Юсупова, родственника Императорского дома, и Пуришкевича, правого члена Государственной думы, оказало колоссальную услугу революции, дав обществу убеждение в оппозиции престолу не только крайних элементов, но даже лиц, стоящих близко к Императорской фамилии и преданных монархии. <…>

Часто Распутин отпускал агентов раньше установленного времени, заявляя, что больше в течение данного дня уже ни выезжать, ни выходить не будет. Так было и в трагический для него вечер 16 декабря 1916 года. В 10 часов вечера он сказал агентам, что больше никуда не выйдет и ляжет спать, а потому агенты могут идти домой; между тем он отлично знал, что за ним приедет кн. Юсупов в 12 час ночи, что видно из того, что когда позвонили с черного хода, то он спросил: “Это ты, маленький?” (так он называл Юсупова), и сейчас же, надев шубу и галоши, вместе с ним вышел. Можно вперед было предугадать, что если на Распутине будет покушение, то во время одного из его кутежей, ибо он всегда мог попасть в западню на такую приманку, как вино и женщины.

Обстоятельства убийства Распутина, как это видно было из произведенного дознания, были следующие. Как я уже сказал, за Распутиным приехал Юсупов в 12 часов ночи 16 декабря 1916 г. и, выйдя из квартиры, оба сели в автомобиль, на котором заехал за Распутиным Юсупов. Шофером был один из знакомых его, принимавший участие в заговоре. (Это был С.С. Лазаверт. – В.Х.). В этот день Юсупов устроил у себя вечеринку по случаю новоселья после ремонта его апартаментов во дворце на Мойке, № 104. Рядом с двором был дом, принадлежавший также Юсуповым (№ 102), но сданный в наем под частную контору. Фасад этого последнего дома не примыкал непосредственно к улице, а имел впереди себя еще дворик с железной решеткой и воротами, выходящими на Мойку. Из дворца Юсупова в этот дворик вела железная дверь, как раз из кабинета. Как произошло убийство, я этого касаться не буду, но вот что дало дознание, произведенное непосредственно после его совершения, то есть утром 17 декабря. В 5 часов утра к градоначальнику явился пристав местного участка с постовым городовым (это был городовой Степан Федосеевич Васюк. – В.Х.) на Мойке у дома Юсупова, который доложил следующее: в 3 с половиной часа ночи, проходя по Мойке, в направлении к Поцелуеву мосту, он услышал револьверные выстрелы со стороны дома Юсупова; когда он, поравнявшись с решеткой дома № 102 и увидев во дворике этого дома молодого кн. Юсупова и его денщика, что-то рассматривавших на снегу, поинтересовался и спросил, не здесь ли стреляли, то получил отрицательный ответ и пошел дальше к Поцелуеву мосту. Через некоторый промежуток времени его нагнал тот же денщик и сказал, что князь просит его зайти к нему, что городовой и исполнил. Введенный через главный подъезд в кабинет князя, он увидел там его и другое лицо, которое ему не было известно. Оба были в сильно возбужденном виде, как ему показалось, от выпитого вина. Неизвестный спросил его: “Ты меня знаешь?” На отрицательный ответ городового он сказал: “Я член Государственной думы Пуришкевич, сейчас убит Распутин, если ты любишь Государя и Россию, то будешь молчать”. После этого городовой ушел и сейчас же обо всем доложил своему приставу.

Начатое расследование установило, что Юсупов приказал своим двум лакеям (в числе их был упомянутый денщик) приготовить чай вечером 16 декабря к 10 часам, после чего во внутренние комнаты не входить, оставаясь в вестибюле главного подъезда. Из всех приглашенных в тот вечер один только великий князь Дмитрий Павлович подъехал к главному подъезду с Мойки, остальные же гости, между которыми были две дамы, приезжали через дворик соседнего дома. В этом дворике добивали раненого Распутина, на что указывали оставшиеся на снегу лужи крови. Труп убитого был завернут в кусок портьеры и связан как пакет, затем был покрыт собственной шубой и вывезен на автомобиле через упомянутый дворик.

На следующий день в 12 часов к градоначальнику приехал Юсупов и выразил ему удивление по поводу подозрений в убийстве в его доме Распутина, объяснив, что у него в доме была вечеринка по случаю новоселья, гости подкутили и великий князь Дмитрий Павлович убил во дворе из револьвера собаку, труп которой как доказательство его слов может быть представлен. Затем Юсупов посетил министра юстиции и рассказал ему то же самое, последствием чего министром было сделано распоряжение прекратить начатое уже судебными властями следствие. Но ввиду исчезновения Распутина полицейское дознание продолжалось, и анализ крови, собранной во дворике, установил, что кровь человеческая, а не собачья, хотя в тот же день денщик Юсупова действительно доставил в полицию труп дворовой собаки Юсупова, якобы убитой великим князем Дмитрием Павловичем. Ввиду этих новых обстоятельств следственное производство было возобновлено, ибо ясно было, что собака была убита позже; никто больше не обращал внимания на эту инсценированную, мальчишескую выходку. Следствие установило, что убийцами Распутина были Юсупов и Пуришкевич.

Вскоре, 19 декабря, чинами речной полиции было найдено и тело Распутина, в проруби около моста через Малую Неву, между Крестовским и Елагиным островами. Было установлено, что труп был привезен на автомобиле на упомянутый мост и сброшен в прорубь, на что указывали следы крови на перилах моста, и деревянном устое, а также найденная на перекладине устоя одна из галош Распутина. После удостоверения личности убитого и медицинского осмотра тело покойного в автомобиле Красного Креста было отвезено в часовню за Московской заставой, где епископ Исидор отслужил заупокойную обедню, после его покойник был перевезен в Царское Село и погребен под строившимся там лазаретом имени А.А. Вырубовой. Совершив этот преступный акт, исполнители его, руководствовавшиеся, несомненно, идейными побуждениями – оказать услугу Родине, освободив престол от влияния так называемой «темной силы», достигли результата чрезвычайно неблагоприятного, на который, может быть, и не рассчитывали. Мало того, что Распутин в глазах его бывших почитателей приобрел ореол мученика, убийство его такими людьми, как Юсупов и Пуришкевич, да еще и в соучастии с Великим князем Дмитрием Павловичем, еще больше подорвало в обществе уважение к Верховной власти, поставив ее в весьма двусмысленное положение. С одной стороны, закон требовал наказания убийц, а с другой, нельзя было ставить на суд дело с именем великого князя Дмитрия Павловича – члена императорского дома. Лично же для себя убийцы популярности не приобрели, а уважение многих потеряли.

Большое было зло – приближение к трону мужика Распутина, но еще худшее было зло – убийство его при таких обстоятельствах». (Глобачев К.И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 87–90.)

Много разных слухов и сплетен было связано с похоронами Григория Распутина. В дневнике великого князя Андрея Владимировича имеется запись: «По слухам, Распутина похоронили вчера ночью в 3 ч. утра в Царском Селе в присутствии Ники, Аликс, дочерей (кроме Ольги), Протопопова, Питирима и Ани Вырубовой около приюта, где собираются воздвигнуть церковь на его могиле.

Это так мило, что комментарии излишни»[211].

В дневнике императора Николая II имеется запись:

«21-го декабря. Среда

В 9 час. поехали всей семьей мимо здания фотографии и направо к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17-е дек. извергами в доме Ф. Юсупова, кот. стоял уже опущенным в могилу. О. Ал[ександр] Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой.

Погода была серая при 12° мороза.

Погулял до докладов. Принял Шаховского и Игнатьева.

Днем сделал прогулку с детьми.

В 4 1/2 [ч.] принял нашего Велепольского, а в 6 час. Григоровича. Читал»[212].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Наступило 21-е число. Приехали епископ Исидор и друг покойного Симанович. Тело уложили в гроб. Акилина положила в гроб икону, которую 16-го числа Вырубова привезла Распутину от императрицы. Она была привезена из Новгорода. На оборотной стороне Государыня, все великие княжны и Вырубова написали свои имена.

Епископ Исидор отслужил заупокойную обедню (чего не имел права делать) и отпевание. После говорили, что митрополит Питирим, к которому обратились с просьбой об отпевании, отклонил ее. В те дни была пущена сплетня, что при вскрытии и отпевании присутствовала императрица. Сплетня эта дошла и до английского посольства. Это была очередная типичная сплетня, направленная против императрицы.

После отпевания дубовый гроб был перемещен в фургон и в сопровождении родных и Акилины направлен к Царскому Селу к месту погребения. Это место находилось к северо-востоку от так называемой Елевой дороги царскосельского Александровского парка, между парком и деревней Александровкой, у опушки леса. Оно было куплено Вырубовой для постройки на ней подворья. Там уже была приготовлена могила, куда и опустили гроб в присутствии священника Феодоровского собора отца Александра Васильева. Приехали порознь Вырубова и госпожа Ден. Было серое, морозное утро.

В 9 часов, проследовав мимо фотографов, на двух машинах прибыли Их Величества с четырьмя дочерьми. Никого из свиты не было, не было даже дворцового коменданта, которому своевременно доложили о заказе экипажей. Императрица держала в руках белые цветы. Отец Александр, духовник Их Величеств, отслужил литию. Царица поделилась с детьми и дамами цветами. Их бросали в могилу с землей. Стали закапывать. Потом Их Величества отбыли во дворец. Государь совершил обычную утреннюю прогулку, и начался прием министров»[213].

Великая княжна Мария Николаевна 21 декабря записала в своем дневнике:

«Были 4 с Папой и Мамой и др. на похоронах Григория [Распутина]. Похоронили на постройках у Ани [Вырубовой]. Были уроки: история и батюшка. Завтракали 4 с Папой и Мамой. Была с А[настасией] в с[таром] лазарете. Гуляли 4 с Папой. Была с А[настасией] в н[ашем] лазарете и Викт. Эр. [Зборовский] был. Пили чай с Папой и Мамой около Алексея, у него в животе червячки. Была музыка (урок музыки. – В.Х.).. Ходили к Ане [Вырубовой], видели Матрешу, Варю и Акилину. Обедали 4 с Папой, Мамой и Сандро. Аня была. Папа читал». (ГА РФ. Ф. 685. Оп. 1. Д. 10. Л. 179 об.).

Известно, что Царская семья выделила детям Г.Е Распутина (после его гибели) сумму в 150 000 рублей (для сравнения: арендная плата за год за городскую квартиру Распутина с пятью комнатами составляла две-три тысячи рублей) и заверила, что, кроме того, будет заботиться об их образовании.

По опубликованным воспоминаниям старшей дочери М.Г. Распутиной, за достоверность которых трудно ручаться, значится: «Мама, Дмитрий и Дуня приехали из Покровского через пять дней. Мы с Варей их встретили, и мама получила ответ на свой вопрос раньше, чем успела его задать – мы были в черных платьях, подаренных царицей. <…>

На следующий день царица прислала автомобиль. Нас с мамой, Варей и Дмитрием отвезли в Царское Село.

Пока взрослые пытались хоть как-то утешить маму, царские дочери обнимали нас, выказывая любовь и сочувствие. Алексей же стоял в стороне, сдерживая рыдания. По его щекам текли слезы.

Царь заверял маму:

– Госпожа Распутина, я стану вторым отцом для ваших прекрасных дочерей. Мы с Аликс всегда их любили, как собственных дочек. Пусть они продолжают учиться в Петрограде, и я позабочусь о том, чтобы они ни в чем не нуждались.

Однако события развивались так, что впору было заботиться о спасении самой жизни, а не о благополучии». (Распутина М.Г. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М., 2000. С. 304.)

Из книги белогвардейского следователя Н.А. Соколова «Убийство царской семьи» о Г.Е. Распутине: «Руднев считает Распутина бедняком, бессребреником. Не знаю, на чем он основывается. Мною установлено, что только в Тюменском отделении Государственного банка после его смерти оказалось 150 000 рублей». (Соколов Н.А. Убийство царской семьи. Берлин, 1925; М., 1991, 2007.)

По воспоминаниям протопресвитера Г.И. Шавельского: «Распутин не был ни сребролюбцем, ни стяжателем. Он мог получать сколько угодно средств: от царя и царицы, от поклонников и поклонниц, просителей и просительниц, наконец, от разных, пользовавшихся его услугами, лиц. Он и получал много. Но зато он щедрой рукой и раздавал получаемое: в его приемной, у ворот его дома толпились нуждающиеся, и Распутин одарял их. Не слышно, чтобы он оставил своей семье безмерное богатство». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 256.)

Это событие оказалось в центре внимания и иностранных дипломатов. Французский посол Морис Палеолог делился в воспоминаниях той информацией, которой он располагал и которая, как мы можем убедиться, далеко не всегда соответствовала действительности, но, тем не менее, передавала атмосферу общественного мнения определенных кругов столичного общества: «Чтобы сбить со следа гипотезы и всеобщее любопытство, охранка распускает слух, что гроб Распутина был перевезен в село Покровское возле Тобольска, не то в какой-то монастырь на Урале.

В действительности погребение происходило очень секретно прошлой ночью в Царском Селе.

Гроб был погребен под иконостасом строящейся часовни на опушке императорского парка возле Александрии – часовни Св. Серафима.

Присутствовали только император, императрица, четыре молодые княжны, Протопопов, г-жа Вырубова, полковники Ломан и Мальцев, наконец, совершавший отпевание придворный протоиерей отец Васильев.

Императрица потребовала себе окровавленную рубашку “мученика Григория” и благоговейно хранит ее как реликвию, как палладиум, от которого зависит участь династии.

Несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей великой княгини Марии Павловны: Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше ни меньше как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков, преданность которых уже поколеблена, они двинутся ночью на Царское Село; захватят царя и царицу; императору докажут необходимость отречься от престола; императрицу заточат в монастырь; затем объявят царем наследника Алексея под регентством великого князя Николая Николаевича.

Инициаторы этого плана полагают, что великого князя Дмитрия его участие в убийстве Распутина делает самым подходящим исполнителем, способным увлечь войска. Его кузены, Кирилл и Андрей Владимировичи, пришли к нему в его дворец на Невском проспекте и изо всех сил убеждали его “довести до конца дело народного спасения”. После долгой борьбы со своей совестью Дмитрий Павлович в конце концов отказался “поднять руку на императора”; его последним словом было: “Я не нарушу своей присяги и верности”»[214].

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Великий князь Александр Михайлович получил аудиенцию у Государя на 9 часов 22-го числа. Государь встретил князя тепло и радушно, что сразу сбило у того агрессивный тон. Великий князь произнес горячую защитительную речь в адрес виновных, прося не относиться к Юсупову и Дмитрию Павловичу как к обыкновенным убийцам, а как к патриотам, ставшим, правда, на ложный путь, но вдохновленным желанием спасти Родину. Государь слушал внимательно, сказал даже комплимент по поводу красноречия великого князя и возразил лишь, что никому, ни мужику, ни великому князю не дано права убивать. С этим спорить было невозможно. Прощаясь, Государь обещал быть милостивым при выборе наказания.

Великий князь старался воздействовать и на министра юстиции, и на Трепова, но Трепов был бессилен, Добровольский сам считал, что дело надо прекратить. Наши законы не предусматривали суда над членом династии. Чтобы поставить великого князя Дмитрия Павловича на одинаковый уровень с другими обвиняемыми, его надо лишить прерогатив династии. Уже одно это вызовет скандал. А сам суд – новый скандал. Здравый смысл требует прекращения дела». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 434–435.)

Великий князь Александр Михайлович позднее вспоминал об этом событии: «Я молил Бога, чтобы Ники встретил меня сурово.

Меня ожидало разочарование. Он обнял меня и стал со мною разговаривать с преувеличенной добротой. Он меня знал слишком хорошо, чтобы понимать, что все мои симпатии были на его стороне, и только мой долг отца по отношению к Ирине заставил меня приехать в Царское Село.

Я произнес защитительную, полную убеждения речь. Я просил Государя не смотреть на Феликса и Дмитрия Павловича как на обыкновенных убийц, а как на патриотов, пошедших по ложному пути и вдохновленных желанием спасти родину.

– Ты очень хорошо говоришь, – сказал Государь, помолчав, – но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он великий князь или же простой мужик – не имеет права убивать.

Он попал в точку. Ники, конечно, не обладал таким блестящим даром слова, как некоторые из его родственников, но в основах правосудия разбирался твердо.

Когда мы прощались, он дал мне обещание быть милостивым в выборе наказания для двух виновных. Произошло, однако, так, что их совершенно не наказали. Дмитрия Павловича сослали на персидский фронт в распоряжение генерала Баратова, Феликсу же было предписано выехать в его уютное имение в Курской губернии. На следующий день я выехал в Киев с Феликсом и Ириной, которая, узнав о происшедшем, приехала в Петербург из Крыма. Находясь в их вагоне, я узнал во всех подробностях кошмарные обстоятельства убийства. Я хотел тогда, как желаю этого и теперь, чтобы Феликс раскаялся бы в своем поступке и понял, что никакие громкие слова, никакое одобрение толпы не могут оправдать в глазах истого христианина этого преступления». (Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 219–220.)

По воспоминаниям жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «Все говорило за прекращение дела, а главное – просьба императрицы-матери. И 23 декабря Государь телеграфировал императрице Марии Федоровне: “Благодарю за телеграмму. Дело будет прекращено. Целую. Ники”.

23 декабря Его Величество, не касаясь производившегося следствия, велел прекратить судебное преследование лиц, замешанных в убийстве Распутина или в сокрытии следов преступления, велел князю Юсупову выехать немедленно в его имение в Курской губернии, что и было выполнено в тот же день.

Утром великий князь Дмитрий Павлович был вызван к генерал-адъютанту Максимовичу, и ему было объявлено Высочайшее повеление отправиться немедленно на персидскую границу в распоряжение начальника действовавшего там отряда генерала Баратова. Поезд был назначен на 2 часа ночи. Для сопровождения великого князя был назначен генерал Лайминг и флигель-адъютант Кутайсов.

Почти все члены династии заехали попрощаться к высылаемому, и в 2 часа ночи на 24 декабря великий князь Дмитрий Павлович выехал по назначению.

Таким образом, виновники сенсационного убийства остались безнаказанными. Нельзя было считать наказанием командировку боевого офицера из одной армии в другую или высылку молодого человека в имение. О Пуришкевиче вообще и не говорили. За его неприкосновенность как за члена Думы горой стоял Протопопов». (Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 435.)

По дневниковой записи великого князя Николая Михайловича:

«23/XII. Половина третьего утра.

Только что проводил Дмитрия Павловича; Феликс уехал раньше в Ракитное. Мое почтение, кошмар этих шести дней кончился! А то и сам на старости лет попал бы в убийцы, имея всегда глубочайшее отвращение к убиению ближнего и ко всякой смертной казни.

Не могу еще разобраться в психике молодых людей. Безусловно, они невропаты, какие-то эстеты, и все, что они совершили, – хотя очистили воздух, но – полумера, так как надо обязательно покончить и с Александрой Федоровной, и с Протопоповым. Вот видите, снова у меня мелькают замыслы убийства, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может быть еще хуже, чем было. Голова идет кругом, а графиня Н.А. Бобринская, Миша Шаховской меня пугают, возбуждают, умоляют действовать, но как, с кем – ведь одному немыслимо. С Протопоповым еще возможно поладить, но каким образом обезвредить Александру Федоровну? Задача – почти невыполнимая. Между тем время идет, а с их отъездом и Пуришкевича я других исполнителей не вижу и не знаю. Но ей-ей, я не из породы эстетов и еще менее убийц, надо выбраться на чистый воздух. Скорее бы на охоту в леса, а здесь, живя в этом возбуждении, я натворю и наговорю глупости». (Великий князь Николай Михайлович. Записки / Гибель монархии. История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII – XX вв. М., 2000. С. 71.)

По воспоминаниям Анны Вырубовой: «Николай II не представлял себе ни размеров, до каких разрослась клевета на императрицу, ни того, что корни ее были так близки к трону. Первым свидетельством этого было письмо княгини Юсуповой, матери Феликса Юсупова, убившего Распутина, с требованием об аресте императрицы и высылке ее в Сибирь. Государь принес это письмо Государыне, с иронией в голосе прочитал его и сказал, что единственным ответом может быть полное игнорирование его. Он хорошо знал, что почти все члены царской семьи, за исключением императрицы и детей, враждебны ему и делают все для его свержения и замены его – его кузеном Кириллом Владимировичем. Но ни сам Государь, ни Государыня не придавали серьезного значения этим семейным интригам, они верили, что верность народа и армии достаточная гарантия устойчивости трона»[215].

Царя буквально обложили со всех сторон требованиями уступок оппозиции и проведения буржуазных реформ. В этом преуспевали не только Государственная Дума и «Прогрессивный блок». Так, 25 декабря 1916 г. великий князь Александр Михайлович начал писать свое нескончаемое письмо императору Николаю II, в котором указывал: «Мы переживаем самый опасный момент в истории России: вопрос стоит, быть ли России великим государством?.. Какие-то силы внутри России ведут тебя и, следовательно, и Россию к неминуемой гибели. Я говорю – тебя и Россию – вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может; но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может; это надо раз навсегда себе усвоить, и, следовательно, существование министерства с одной головой и палат совершенно необходимо; я говорю – палат, потому что существующие механизмы далеко не совершенны и не ответственны, а они должны быть таковыми и нести перед народом всю тяжесть ответственности; немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на тебе, и на тебе одном… Как председатель, так и все министры должны быть выбраны из числа лиц, пользующихся доверием страны… Состоявшиеся… назначения показывают, что ты окончательно решил вести внутреннюю политику, идущую в полный разрез с желаниями всех твоих верноподданных. Эта политика только на руку левым элементам, для которых положение “чем хуже, тем лучше” составляет главную задачу; так как недовольство растет, начинает пошатываться даже монархический принцип…

Когда подумаешь, что ты несколькими словами и росчерком пера мог бы все успокоить, дать стране то, что она жаждет, т.е. правительство доверия и широкую свободу общественным силам, при строгом контроле, конечно, что Дума как один человек пошла бы за таким правительством, что произошел бы громадный подъем сил народных, а следовательно, и несомненная победа, то становится невыносимо больно, что нет людей, которым бы ты доверял, но людям, понимающим положение, а не таким, которые подлаживаются под что-то непонятное».

Спустя некоторое время, 25 января 1917 г., Александр Михайлович, собравшись с духом, продолжил это свое послание далее: «События показывают, что твои советники продолжают вести Россию и тебя к верной гибели; при таких условиях молчать является преступным перед Богом, тобой и Россией.

Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобой и твоим народом… Такое положение продолжаться не может…

В заключение скажу, что как это ни странно, но правительство есть сегодня тот орган, который подготовляет революцию, – народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы сделать как можно больше недовольных, и вполне в этом успевает. Мы присутствуем при небывалом зрелище: революции сверху, а не снизу. Твой верный Сандро»[216].

Письмо фактически было дописано только 4 февраля 1917 г. и, казалось, не произвело особого впечатления на Николая II, но настойчивые предостережения и требования окружения, несомненно, подготавливали его к необходимости перемен.

Доклады Охранного отделения были в унисон общественному мнению и предупреждали об опасности надвигавшихся голодных бунтов. «Озлобление растет, – констатирует охранка 5 февраля 1917 г., – и конца его росту не видать. А что стихийные выступления народных масс явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех анархической революции, сомневаться не приходится».

Среди некоторой части приближенных к императору преобладали фатализм и вера в судьбу, а поэтому и пассивное отношение к событиям. «Морской волк», друг Николая II адмирал К.Д. Нилов в присущей ему простоватой манере твердил: “Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре – это все равно”.

Общее настроение, которое охватило огромные круги общества с осени 1916 года, отношение к правительству хорошо передают многие документальные источники и мемуары. В частности, об этом можно судить по воспоминаниям протопресвитера русской армии и флота Г.И. Шавельского. «“Как вам нравится новый министр?” – спрашивал один из штабных генералов другого, когда Протопопов в первый раз появился в Ставке. “Хороший салонный кавалер, а может быть, еще лучший лакей”, – ответил тот. Чем дальше шло время, тем более приходилось недоумевать: зачем его взяли в министры. И еще больше: зачем он остается в министрах, когда и друзья, и враги согласно твердили ему, что он и для своего блага, и для России должен уйти с поста, который ему непосилен и для которого он вреден. “У Протопопова, – не раз приходилось слышать в Ставке, – все есть: великолепное общественное положение, незапятнанная репутация, огромное богатство – более 300 тысяч годового дохода, недостает одного – виселицы, – захотел ее добиться”». (Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 208.)

Несмотря на нараставший размах революционного брожения, правящие круги продолжали считать выступление войск против правительства невозможным, во всяком случае, до окончания войны.

Накануне Февральской революции, несмотря на кажущийся многим поворот к самодержавию, все же твердой власти не было. Были лишь небольшие штрихи и попытки к ее проявлению. Дума не была распущена до конца войны, как было сделано с подобными органами в ряде стран воюющей Европы. Назначение премьер-министра с диктаторскими полномочиями (что предлагал генерал М.В. Алексеев), отвечающего за стабильность положения внутри страны и подчинение экономики нуждам войны, так и не состоялось. Хотя подобная мера была широко использована во время Первой мировой войны во Франции.

Революционные настроения витали в воздухе. Такое предчувствие было у многих. Зрели многочисленные заговоры, о чем часто говорили открыто. Необходимы были решительные и скорые действия, которые зависели не только от императора Николая II, но и от царского правительства, силовых структур и армии Российской империи. Однако это предмет специального изучения, который требует широкого выявления архивных материалов, сбора и серьезного анализа документальных источников, в том числе ранее закрытых «спецхранов».

Приложения

Г. Распутин Новый. Житие опытного странника[217]

Когда я жил сперва, как говорится, в мире до 28 лет, то был с миром, то есть любил мир и то, что в мире, и был справедлив и искал утешения с мирской точки зрения. Много в обозах ходил, много ямщичал, и рыбу ловил, и пашню пахал. Действительно это все хорошо для крестьянина!

Много скорбей было мне: где бы какая сделалась ошибка, будто как я, а я вовсе ни при чем. В артелях переносил разные насмешки. Пахал усердно и мало спал, а все же-таки в сердце помышлял, как бы чего найти, как люди спасаются. Посмотрю по поводу примеров на священников – нет, все что-то не то, поет и читает резво, громко, как мужик дрова рубит топором. Вот мне и пришлось подумать много: хоть худой, да Батюшка. Вот я и пошел паломничать, а так был быстрый вглядываться в жизнь; все меня интересовало, хорошее и худое, я и вешал, а спросить не у кого было, что значит? Много путешествовал и вешал, то есть проверял все в жизни. В паломничестве мне приходилось переносить нередко великие беды и напасти, так приходилось, что убийцы предпринимали против меня, что разные были погони, но на все милость Божья! То скажут одежда неладна, то в чем-нибудь да забудутся клеветники неправды. С ночлега уходил с полуночи, а враг завистлив всяким добрым делам, пошлет какого-нибудь смутителя, он познакомится, чего-нибудь у хозяина возьмет, а за мной погоня, и все это пережито мною! А виновник тотчас же находится. Не один раз нападали волки, но они разбегались. Не один раз также нападали хищники, хотели обобрать, я им сказывал: «Это не мое, а все Божье, вы возьмете у меня, я вам помощник, с радостью отдаю», им что-то особенно скажет в сердцах их, они подумают и скажут: «Откуда ты и что такое с тобой?» «Я человек – посланный брат вам и преданный Богу». Теперь это сладко писать, а на деле-то пришлось пережить все.

Я шел по 40–50 верст в день и не спрашивал ни бури, ни ветра, ни дождя. Мне редко приходилось кушать, по Тамбовской губернии на одних картошках, не имел с собой капитала и не собирал вовек: придется.

Бог пошлет, с ночлегом пустят – тут и покушаю. Так не один раз приходил в Киев из Тобольска, не переменял белья по полугоду, и не налагал руки до тела – это вериги тайные, то есть это делал для опыта и испытания. Нередко шел по три дня, вкушал только самую малость. В жаркие дни налагал на себя пост: не пил квасу, а работал с поденщиками, как и они; работал и убегал на отдохновение на молитву. Когда коней пас – молился. Это отрада мне послужила за все и про все.

Ходил берегами, в природе находил утешение и нередко помышлял о Самом Спасителе, как Он ходил берегами. Природа научила меня любить Бога и беседовать с Ним. Я воображал в очах своих картину Самого Спасителя, ходившего с учениками Своими. Приходилось нередко думать о Царице Небесной, как Она приходила на высокие места и просила Бога: «Скоро ли Я буду готова к Тебе». Много может природа научить по всей премудрости и всякое древо, и как по поводу весны. Весна означает великое торжество для духовного человека. Как развивается в поле, то есть украшенный светлый май, так и кто следящий следит за Господом, то у него зацветает душа подобно маю, у него такое торжество как день Пасхи, то есть напоминает как будто этот день, когда он причащался, и как развивается вся весна, так развивается и торжествует кто ищет Господа. Недуховному человеку весна тоже радость, но только как неученому грамота.

Еще я нашел одну из отрад всех: читал ежедневно Евангелие понемногу; читал немного, а думал более. Потом еще учился носить вериги три года, но враг меня смущал: «Это ты высок, тебе нет сверстников». Я много боролся, и пользы они мне не принесли, а нашел вериги любви. Любил без разбору: увижу странников из храма и от любви питаю чем Бог пошлет, у них немножко научился, понял, кто идущий за Господом. Много мне пришлось бороться и пережить. В одно прекрасное время ходил, думал обо всем, вдруг проникла ко мне мысль, долго недоумевал, что вот Сам Господь не избрал царские чертоги, а выбрал Себе ясли убогие и тем прославил славу. Мне недостойному пришло в голову достигнуть, взял, выкопал в конюшне вроде могилы пещерку и туда уходил между обеднями и заутренями молиться. Когда днем свободное время, то я удалялся туда, и так мне было вкусно, то есть приятно, что в тесном месте не разбегается мысль, нередко и ночи все там проводил, но враг-злодей всяким страхом меня оттуда выживал – треском, даже было побоями, но я не переставал. Так продолжалось лет восемь, и вот враг-злодей все же-таки навел людей – будто оказалось место лишнее и мне пришлось переселиться в другое место.

Вообще я видениям никаким не верил, так меня Бог хранил от видений. Вот меня искушение поискало одно, что возроптал на общество.

Видению не нужно верить, это недоступно нам. Хотя бы оно на самом-то деле было, за это Господь простит, за неверие даже маленьким подвигом простит, но как от врага в прелесть впадаешь, то это спрашивается, как все равно как у какого-нибудь злого помещика потерял какие-нибудь вещи. Очень, очень осторожно нужно с этими видениями, до такой доведут низкоты, то есть до забвения, что не будешь помнить ни дни, ни часы, и в такую впадешь гордость, и будешь настоящий фарисей. Трудно странничкам бороться со врагом. Когда я шел странничать в Киев, то уходил утром без обеда, это был мой устав. Злодей-враг завидовал всему моему доброму делу; то он являлся в виде нищего, а все-таки знатно, что не нищий, а враг в тумане. Я успевал в то время крестным знамением себя осенять – и вдруг исчезал как прах. То мне казал, что деревня еще более как 30 верст, смотришь из-за леску и вышел на долинку – тут и село. Экой сатана! То являются помыслы нечистые, усталость неописанная, голод невысказанный, жажда питья неопределенна, сдогадывался, что опять от врага, нередко падал на дороге, как будто по кочкам иногда, – все это искушение! Приблизишься к селу, звон раздается, я своими прыткими ногами и частой походкой уже в храм. Вот мне первую мысль враг задает: то стань на паперти, собирай жертвы – дорога далекая, денег много надо, где возьмешь; то помолись, чтобы тебя взялись обедать и накормили послаще. Хвать безумной головой, уже херувимский стих поют, а я еще не был, не предстоял, не соединялся с Господом! Дай я не буду больше! Так мне пришлось с этими помыслами бороться целые годы.

Вот я не стал помышлять, а стал приходить в храм стоять с мужиками сельчанами, тогда мне Бог давал: напоят и накормят и всю нужду странствия моего поймут. В том у странников благочестие, что не нужно собирать и наипаче на погоду роптать, потому что дурная и хорошая погода – все от Престола Божия.

Странничать нужно только по времени – месяцами, а года чтобы или многие годы, то я много обошел странноприимен – тут я нашел странников, которые не только года, а целые века все ходят, ходят и до того они, бедняжки, доходили, что враг в них посеял ересь – самое главное осуждение, и такие стали ленивые, нерадивые, из них мало я находил, только из сотни одного, по стопам Самого Христа. Мы – странники, все плохо можем бороться с врагом. От усталости является зло. Вот по этому поводу и не нужно странничать годами, а если странничать, то нужно иметь крепость и силу на волю и быть глухим, а иногда и немым, то есть смиренным наипаче простячком. Если все это сохранить, то неисчерпаемый тебе колодезь – источник живой воды. А в настоящее время сохранить источник этот трудненько. Нужно все же-таки, Бог не старее и не моложе, только время другое. Но на это время Он имеет Свою благодать, и время восторжествует. Страннику нужно причащаться тем более во всяком монастыре, потому что у него большие скорби и всякие нужды. Святые тайны обрадуют странника, как май месяц свою землю.

Много монастырей обходил я во славу Божию, но не советую вообще духовную жизнь такого рода – бросить жену и удалиться в монастырь. Много я видел там людей; они не живут, как монахи, а живут, как хотят, и жены их не сохраняют того, что обещали мужу. Вот тут-то и совершился на них ад! Нужно себя более испытывать на своем селе годами, быть испытанным и опытным, потом и совершать это дело. Чтобы опыт пересиливал буквы, чтобы он был в тебе хозяин, и чтобы жена была такая же опытная, как и сам, чтобы в мире еще потерпела бы все нужны и пережила все скорби. Так много, много чтобы видели оба, вот тогда совершится на них Христос в обители Своей. Трудно в миру приобрести спасение, наипаче в настоящее время. Все следят за тем, кто ищет спасения, как за каким-то разбойником и все стремятся его осмеять. Храм есть прибежище, и все тут утешение, а тут-то как духовенство вообще в настоящее время не духовной жизни, наипаче следят, кто ищет бисера, и смотрят с каким-то удивлением, как будто пришли сделать святотатство. Но чего нам об этом печалиться? Ведь Сам Спаситель сказал: “Возьми крест свой и следуй за Мной”. Мы не к духовенству идем, а в храм Божий! Ну, да нужно подумать – худой, да Батюшка. У нас искушения, а у него и подготову, потому что там у него шурин на балах, а теща-то у него кокетничала, а жена много денег на платья извела, и гостей-то у него предстоит много к завтраку. А все же почитать нужно его! Он есть батюшка – наш молитвенник. Так и в монастыре они поставлены на спасение и пошли спасться, то есть какой-нибудь помещик послал своего раба за горохом, а он принес ему редьки, что бы он с ним доспел? Однако наказал бы!

Кто в миру неученый, а жизнь толкнула на спасение, тот по всей вероятности, больше получит дарования: что ни делает, да успеет! Вот по поводу этому пример. Было бы у одного хозяина нанять два работника, а два бы прибежали со стороны и поработали во славу. Хозяин долго помнил бы и давал и спасибо. Те двое-то наняты и позваны были, и эти-то прибежали во славу – они и получат тем более, что не были к делу приставлены, а совершали более тех, которые были призваны. Не один раз я видел, как гонят, где собравшись во имя Господа беседу ведут, то есть живут по-братски от любви Божией и любят не по одной букве, а по слову Спасителя и не выкапывают в человеке, то есть не находят никаких ошибок, а находят только сами в себе, беседуют о любви и как соединиться со Святыми Тайнами и петь разные псалмы и читать по главе из Евангелия, хотя на это будете изгнаны и будут вас подозревать. Потому что они-то (гонящие) чины заслуживали по букве, а от Господа далеко отстоят, и духовный орган для них, как заграничный язык. Будем стараться и молиться, чтобы Господь нас не разсеял! Они же требуют от нас то, чего сами не поймут. Мы не будем Боа просить, чтобы их Бог наказал. Сам Господь укажет им путь – истину. Смех их обратится по слову Спасителя в плач. Не будем смотреть на разные их поношения: «слуха зла да не убоимся», «станем продолжать петь псалмы и любить друг друга всем сердцем» – по слову Апостола: «Приветствуйте друг друга святым лобзанием». Только не нужно делаться всем большими, нужно слушать и внимать одного, кто нас ведет в путь истинный, а то как бы враг нас не разсеял и не посеял в нас ничтожную ерунду.

Вообще бояться станем прелести всяких видений. Не будем верить сновидениям, кроме Божией Матери и Креста. Много-много враг представляет всяких кляуз и много показывает за братом недостатков; иногда и скажет брату вовсе устами чужими на брата, будто как на самом деле тот брат говорил, а тот даже и не думал этого. Вот тут-то нужно осторожно в духовной жизни. Враг так наклевещет как есть на самом деле, и что же потом получится – даже до смерти не хотят друг друга видеть и при кончине простить. Вот тогда и получится великий неурожай в поле – хозяин не насыплет в житницу, а мы во спасение. Как дыроватый мешок не сохранит в себе жита, так и мы ежели не будем друг друга прощать, а будем замечать в другом ошибки, сами же находиться к нему во злобе, то есть судить. Нам бы надо со смирением за ним заметить ошибки да уласкать его, как мать сердитое дитя: она все примеры приберет и всяким обманом и ласками не даст ему кричать.

Хорошо бы и нам найти пример с этой матери. Найти и обласкать падшего, а наипаче быть самому осторожным и, прошедши все опыты, быть близко к Богу и показать свой пример, и не от одной буквы, а быть на деле самому.

Ах, как враг хитрый ловит вообще спасающихся: в одно прекрасное время ехал и зимой, был мороз в тридцать градусов, враг и научил меня: «Сними шляпу и молись на долине за лошадьми, ведь все делатели, что ни делают, да успеют». Я действительно снял шляпу и давай молиться, а потом мне стало казаться в очах, будто Бог очень близко. Что же получилось? Голову простудил, потом захворал, был сильный жар, 39 градусов. Вот я тут поработал, а когда пришел в себя, за это много молился и постовал. Молиться можно на долине, но не снимая шапки в 30 градусов мороза.

Кто спасается и ищет Господа не от какой-нибудь корысти, того, какое бы то ни было искушение приведет не на грех, а на опыт. Нужно только после этого искушения больше прибавить силы и с рассуждением действовать. Не особенно забиваться и попадать к небу, а понемножку, как тебе на сердце придет, а не как ревнитель. Нужно быть осторожным и помнить Боа, когда работаешь, наипаче ловишь рыбу, помышлять об учениках Господа, которые также раскидывали сети. Кода пашешь, помышлять, что труд есть во спасение. Нужно читать изредка молитвы Богородице, а в густом лесу помышлять о пустыне, где спасались прежние отцы. На жатве думать вообще о делателях добрых дел, тружениках Божиих. Когда один едешь или идешь, то нужно соображать, что все пустынники были одиноки. Ежели же нагнала тебя толпа, то помышляй, что за Господом за Самим шли тысячи слушателей слова Его. Хотя все мы как человеки грешны, но создание и образ Божий. Наипаче ежели какие страсти плотские, то воображай картину в очах своих – Крест Господень и громко на врага кричи: «Пойдем со мной на крест, ты был как ангел и предстань одесную, а я тогда буду святой и оба не будем мучиться, а то ты и меня мучаешь и себя».

Когда никого не видно, то громко открикивайся от врага: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного, и молитвами Богородицы сохрани меня». А если видишь, что около тебя кто-нибудь близко, то тайно духом возноси молитву Иисусову. Затем причащайся как можно чаще и ходи в храм, какие бы ни были батюшки. Считай батюшек хорошими, потому что ты как спасающийся – тебя враг искушает, а у него тоже семейство и он тоже человек. Ему бы надо было поступить в исправники, а он пошел в батюшки. Ведь он бы рад спросить, да нет у нас таких живых людей дать ему благой совет. В настоящее время кто может совет дать, так они в уголочки позагнаны.

Вот еще как враг завистлив к тем, кто ищет Господа и кого он ничем не может искусить – он прямо посылает болезнь. Кто молится земными поклонами, у тех заболевает спина, у странников ноги, и все по наваждению вражьему: постников давит такая жажда, что ни выскажешь, на смиренных посылает из женского пола с какими-нибудь неудовольствиями, на несеребролюбивых наводит, будто завтра умрет с голоду, у тех, кто крестится, отнимается рука, нередко мутятся глаза, иногда делаются судороги. В ночное время тем более велит поспать враг, а то явит треск, разный страх и всякие всяческие. То явит милость, что видят все и всяким вражеским своим хитрым наваждением, а наипаче в лесу он старается всеми силами победить. На трудолюбивых старается нагнать леность. Как это все – победить!

На все нужно бить: молиться немного, но ударять себя, когда никого нет, крепко правильно и физически, чтобы даже пол дрожал, только стараться, чтобы никто не видел, – тогда это все будет здорово и пройдет, и будешь опытен и примешь все это с радостью, потому что тебя враг научил, а не искусил – наипаче еще научил любить Бога. Вот тебе и враг! Хвать, хвать, а пользы нет. Возьми в пример худого еврея: обманывал, обманывал – глядишь, доспелся расторгуй (разорился), так и враг трудился, да не над тем.

Вся жизнь моя была болезни. Всякую весну я по сорок ночей не спал. Сон будто как забытье, так и проводил все время с 15 лет до 38 лет. Вот что там более меня толкнуло на новую жизнь. Медицина мне не помогала, со мной ночами бывало, как с маленьким, мочился в постели. Киевские сродники исцелили, и Симеон Праведный Верхотурский дал силы познать путь истины и уврачевал болезнь безсоницы. Очень трудно было все это пережить, а делать нужно было, но все-таки Господь помогал работать и никого не нанимал, трудился сам, ночи с пашней мало спал.

Когда я стал ходить по святым местам, то стал чувствовать наслаждение в другом мире. Ходил временно не всегда по святым местам; испытывал много чего, видел, как Богу служат в обители святой, и думал, что в миру кто делает со страхом и благословением Божиим – тоже участник даже и больший, потому что Сам Самодержец Царь крестьянином живет, питается от его рук трудящихся, и все птицы крестьянином пользуются, даже мышь – и та им питается. Всякое дыхание да хвалит Господа, и молитва все за крестьянина – только бы он не сквернословил! Велик, велик есть крестьянин перед Господом: он никаких балов не принимает, он в театре редко бывает, он только помнит: Сам Господь подать нес и нам велел – Божий трудовик! У него вместо органов коса в руках; вместо увеселений – соха у сердца; вместо пышной одежды какой-нибудь твердый армячок; вместо тройки лихой какая-нибудь усталая лошадка. Он едет и вспоминает от души ко Господу: «Донеси меня с этой долины в свое прибежище или до города». Вот тут-то на нем Христос! А сам пешечком со слезами. Он здесь со Христом, а там уже давно на нем пребывает рай, то есть он заготовил Житницу Божию. Нередко приходится со словами Бога умолить и Флора, и Лавра помянуть, а все же-таки с Богом, и тут ему радость! А без Бога хотя и на тройке мчатся, а уныния полный экипаж.

Что им завидовать! У них, как у худого еврея какой-нибудь гнилой товар, да подкрашен или полажен. Хвать, а его и нет, то есть деньги заплатил, а пользы не получил. Вот их радость – как надежды на весенний лед. У них едет только пышное платье, а душа во мраке. Но действительно не у каждого так бывает: «порфира не погубит, а рубище не вознесет», но на все нужно умение и опыт. Всегда нужно себя в одежде унижать и считать себя низким, но не на словах, а духом действительно.

Бриллианты тоже Божие создание, и золото украшение Царицы Небесной – бисер чтимый, но только нужно суметь его сохранить. Мы одеваемся в жемчуг – делаемся выше городов, подымаем дух, и рождается порок гордости и непокорности ко всему. А вы знаете, кто у нас не покорился? Один сатана! Он трепетал, он не спал и сроду не кушал, а вы знаете, где он находится? Нужны только унижение и любовь – в том и радость заключается!

Любовь – большая цифра! Пророчества прекратятся, и знания умолкнут, а любовь никогда. Не так, как строго говорится, а маленько, маленько сохраним – остальное все приложится. Не нужно добиваться почета и учения, а следить и искать Господа, и все ученые послушают глагол твоих или изречения твоего. Мне пришлось много бывать у архиереев, много я беседовал с ними, вот всячески испытывали. Придешь с сокрушенною душою и смиренным сердцем – их учение остается ничтожным, и слушают простые слова твои, потому что ты придешь не с простым духом, а от милости Божией. Ты одно изречешь слово, а они нарисуют себе целую картину, только бы ты шел не ради гнусной корысти. Они хотя и хотят испытать и ищут что-нибудь, но ты как не с простыми – словами, то есть в страхе – вот тут-то у них замирают уста и они противоречить не могут.

Так я много бывал в духовных академиях: в Киевской, в Московской, Казанской и более в Петербургской.

В настоящее время, в такую смуту 1907 года действительно на всех не повлияешь. И Сам Господь не на всех повлиял и про некоторых заготовил ад и тьму, которые следят за Господом, с теми пришлось мне побеседовать по поводу всей смуты. Я больше беседовал с ними о любви, но они много изумлялись о любви более из опыта, которая пережита мною.

Так нужно быть на все приготовленным и не в научном настроении духа. Если не будешь искать корысти нигде и стремиться как бы утешить, призовешь Господа душевно, то и бесы вострепещут от тебя, и больные выздоровеют, только бы все делать не от гнусной корысти. А будешь искать каких-нибудь случаев для брюха, для славы, для сребролюбия, то не получишь ни здесь, ни там, то есть ни небесного, ни земного, а будешь стараться, действительно Господь даст, в чем нуждаешься и получишь, что тебе надо. Враг же сатана всегда ждет и ищет случая, как бы искусить, и говорит, побеседуй погромче для своей славы и покрасноречь для брюха! И ах, – сатана как лиса, сверток много, много. Все это пережито мною! Нет, не нужно просить и беседовать для славы своей – это будет только беспокойство, не дадут и не получишь, не приобретешь ни в земное наслаждение, ни в небесную радость.

Если будешь себе приобретать, то не украсишь ни храм, ни себя, а будешь живой мертвец, как в Евангелии говорится. Вот ученость для благочестия – ничего! То есть я не критикую букву – учиться надо, но к Богу взывать ученому не приходится. Он все на букве прошел, и не приходится ему к Богу взывать. Буква запутала ему голову и свила ноги, и не может он по стопам Спасителя ходить. Действительно, есть и ходят по стопам Спасителя, но только очень помешало им настоящее время. Спутана вся Россия, и не признает в ней паства своего пастыря, то есть на родине надо любить родину и в ней поставленного Батюшку-Царя – Помазанника Божия.

Много, много я кое-где бывал: бывал у сановников и офицеров, и князей даже, пришлось Романовское поколение видеть и быть у Батюшки Царя. Везде нужны подготовка и смирение и любовь. Вот и я ценю, что в любви пребывает Христос, то есть на тебе благодать – только бы не искоренилась любовь, а она никогда не искоренится, если ставить себя невысоко, а любить побольше. Все ученые и знатные бояре и князья слушают от любви слово правды, потому что если в тебе любовь есть – ложь не приблизится.

Не так, как пишется, но на деле-то попасть к Высокопоставленным нужно быть очень осторожным и приготовленным ко всему, тогда от веры твоей повлияет на них Господь Своею красотой. Они встрепещут и твое простое слово примут за самое высокое образование, потому что в них скажется особенно чего не опишешь, то есть повлияет Сам Господь Своею благодатью. Я, грешный, тут бывал, то высказать не могу, у всех и вся и много кое-чего видел. Одно главное: кто живет со Христом нищий и убогий, у того радость больше его хаты, а и во дворцах и у Высокопоставленных, как Бога нет, уныние больше хижин. Действительно, много и среди аристократов таких, что благодати выше дворцов и умению к благочестию. Которые умеют себя унизить, у тех и благодать выше дворцов, не добиваются сей славы, а добиваются высшей благодати – им и скорби как овсяная плева для ветра. А которые ждут от Царя почестей и награды, а сами не заслужили: у них фундамент-то на песке. Вода пришла, и все унесло, то есть маленькая ошибка, а они уже то давятся, то стреляются, то напиваются, потому что они не искали небесной славы, а искали земно удовольствия. Бога и то купили в магазине – изумруд. А он-то, изумруд, у них заржавел, и ржавчина послужила свидетелем. Кто Богу и Царю служил и не искал славы, трудился – заслуга. Не спал день и ночь, делал правду, служил Богу и уноровлял Батюшке Царю, на того и гора упадет – его не задавит, перенесет все с радостию и получит наслаждение даже больше старого.

Вспомним еще один опыт и испытание в моей жизни. Ходил в Петров пост на острова и там собирал лыко; таскал больше чем за полверсты в озеро мочить. Хлеба кушал малость, а оводов и комаров от себя не отгонял. В пять часов вечера я снимал рубашку, клал сто поклонов и творил Иисусову молитву. Враг ненавистник очень много этому позавидовал, напустил уныние, даже неудовольствия сделались. Едва-едва смог перенесть, но понял я, что ему досадил. Потом сам еще ошибся и его оклеветал, но тогда-то он меня вторично донял, то есть больше еще научил к опыту и остался нечестивый осмеянный со своими хитростями. Его роль была богохульство, а оно произошло от просимого мною чуда. Так вот, не советую просить чудес или подвиги большие брать, а брать подвиги по мере. Я действительно получил пользу от оводов и комаров, цифра неписанная, и научился всякому терпению, вообще ударам или изнурению тела. Придется если на мягком спать, то и хорошо в интеллигентном обществе, а в поле на кочке и слаще, и березонька под боком, и зорьку не проспишь, и на все это опыт. Еще в петровские ночи я пахал, оводов тоже не убирал с себя – пускай покушают тело и попьют дурную кровь. Я размышлял: и они Божие создание, так и я сотворен Богом. Кабы Бог не дал лета, не было бы и комаров. Ах, какой у мужика труд золотой, и он делает все с рассуждением. Вот и комаров-то покормит – и то во Славу Божию. Мужичок мудреный и опытный. Душа живая у него, и пережито им много. Однако жалко, что у него ум спит, потому что он не был в гимназии. Не известно однако, что бы с ним было, кабы поучился. Одно известно, учение к Богу и в Боге в храме и в храме соединяться с Господом, принимать Святые Тайны три раза в год. Если все это сохранить в себе, то будут на тебя нападки, преследования разные, и вообще будут священники пытать, на все нужна сила и Бог даст дарование – их буква останется дешевой ценой.

Когда в храме священник, то нужно его почитать; если же с барышнями танцует, то напоминай себе, что это не он, а бес за него, а он где-то у Престола сам служит. А видишь, что он сладкие обеды собрал и кумушек-голубушек созвал, то это потому, что у него свояченица барышня и шурин кавалер, а жене-то батюшковой, и жалко их, он же Христовый все же батюшка и не сам, а пожалел их, так и представляй в очах картину.

Хочу еще поговорить о сомнении. Я нашел много людей сомневающихся в себе с 16 лет и до 33 и мне пришлось беседовать по поводу сомнения. И так это сомнение доходит до такой глубины в забытье, что представляется в конце концов, что даже не достоин в храм ходить. Святыя Тайны принимать и на иконы, то есть на лик Божий взирать. Тут такая глубина, что и разобраться совсем невозможно. В святых Житиях сказано: нужно себя везде и повсюду проверять и исследовать.

Действительно, нужно всегда себя проверять, я с этим согласен, только в середину точки зрения, а не до крайностей. От крайностей человек помышляет, например, что в нем нет любви истинной. Я люблю не от сердца, а вижу у человека недостаток в чем-нибудь и жалею, а любовь далеко от меня отстоит, я недостоин любить, и Бог не дал мне любви, как брат, например, любит. Что же получается? А выходит, что на Бога приносят хулу, что Он не дал любви. После этого отражается, что человек считает себя действительно недостойным. В таком случае не нужно думать о себе, что во мне любви нет, а просить наипаче Всевышнего, чтобы Он наказал мне любовь истинную и научил. Так Он научит! Можно и помышлять иногда, что не отбери у меня, Господи, любовь чистую и люблю довольно, и пускай она, любовь, во мне торжествует во славу Христа, и уповать на Высшие Силы. А больше добиваться любви до крайности нельзя! А какую Бог дал, такая пусть и будет! И как нельзя никому советовать, что «любви более», на все надо присматриваться строго, потому что человек любит искренней душою, а враг хитрый по этому поводу и представит картину: «ты еще не учился любить, недостоин грешник, любят не так, а ты люби одного Бога, ходи с поникшей головой, не радуйся!»

Нет, Бог веселый от рая не отказал, а наипаче их возлюбил, но только веселиться нужно во Господа. Вот еще враг хитрый задает такие фразы и научает: «пустынники молились и постились, и Сам Господь 40-дневный пост нес, а ты, что за человек, за молитвенник из постник, попоствуй и соединись с Господом». Вот мы и начинаем постовать и молиться недели, не спрося ни у какого старца, а сами от себя. Что же получится? Получится самомнение и в глазах картина, что из подвижников подвижник, и будет видение, и голос от иконы, и потом что же? Враг так сумеет подойти с божественной стороны, что и срисовать никак невозможно. С большого поста, от физической усталости заболевает спина и нервы расстраиваются, и не хочет человек разговаривать ни с кем. Все кажутся в очах его из грешников, нередко голова кружится, от слабости падают на пол и часто становятся ненормальными. Вот где нас добил враг, где нам поставил сети: в посте, в молитве доспел нас чудотворцами, и явилась у нас на все прелесть. Тут-то мы и забыли и дни и часы, и Евангельское слово отстоит далеко от нас. Нужно брать пример самый легкий – с животных, с лошадей. Посмотри: если на сытой лошади поедешь, она не убьет; на голодной – устанет; держись середины, тоща не убьет, не пристанет, а как раз добежит до станка. Так и молиться надо немного, а думать побольше в Великий Пост помышлять, «помяни мя, Господи, во Царствии Твоем».

Духом удаляться будто как в пустыню. Наипаче Иисусову молитву творить: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». Куда идешь или едешь, как это сохранишь в себе, будешь ты у Бога и схимник и иеросхимонах. Иеросхимонах заставлен молиться, а ты сделаешь это по своей воле и Святые Тайны примешь дважды в великое говение. Так и в храме нужно стоять когда придет радость молиться. Если же леность придет, ударять себя в грудь, обзывать, оболгать сердце ленивым, а вообще стыдиться не нужно в храме, потому что дом молитвы. Ведь какой-нибудь торговец если бы стал лениться отвешивать товар, то не убыл бы из корзины и не прибыл бы в карман. Не остаться бы и нам, то есть не выйти бы нам с дырявым мешком, в котором не сохранилось чего положено было. И не нужно выказывать себя, а вести серединку, тем более молиться лучше. Но кто духовную жизнь ведет, то тем более над тем всегда надругаются. Вот тут-то не надо стыдиться, а делать так, как Бог указывает, так и молиться. А то враг скажет: «Не ходи в храм, там над тобой смеются псаломщики, дьякон и все священники, весь мир соблазняет, молись дома по 2000 поклонов». Храм есть ковчег, как он не будет соблазнять врага, потому что там отпускаются в Храме грехи.

В одно прекрасное время проникла мне мысль и глубоко запала в сердце. Как говорится по слову Апостола Павла, «кто устроит храм, того адовы врата не одолеют никогда». Вот я стал неотступно Царицу Небесную просить, и пришлось мне физически поработать, не один раз приходилось, крепко обнявши голову, глубоко, глубоко подумать по поводу Храма. Сам я человек безграмотный, а главное без средств, а Храм уже в сердце перед очами предстоит. Как это устроить? А главное молившись Царице Небесной, чтобы Она дала мне сил и не упасть духом и надеяться на Его щедрую милость, и под покров Царицы Небесной. Легко сказать: «дай на храм 20 тысяч», а как их дать и где взять? Надо подумать, сообщиться с Господом, да побеседовать с Ним, попросить Его, чтобы Он не отринул Своею милостивою щедростью и оказал мне Свою радость. Говорить стану кратко о благодетелях: если подробно начать, то это будет слишком длинно. Так недаром говорит Святое Писание, что за Богом молитва не пропадет, а за Царем служба. И вот Божья радость совершилась на мне грешном. Я простой мужичок, когда вообще благодетелей искал, ехал из Тобольской губернии с одним рублем, посматривая по дороге на Каме, как господа лепешки валят в воду, а у меня и чайку нет на закладку. Как это было пережить! Приезжаю в Петербург. Все равно как слепой по дороге, так и я в Петербурге. Пришел первое в Александро-Невскую Лавру поклониться мощам, и за крыльцом у меня большой мешок с черным бельем. Отслужил молебен сиротский за 3 копейки и 2 копейки на свечку.

Выхожу из Александро-Невской Лавры, спрашиваю некоего епископа Духовной академии Сергия. Полиция подошла, «какой ты есть епископу друг, ты хулиган, приятель». По милости Божией пробежал задними воротами, разыскал швейцара с помощью привратников. Швейцар оказал мне милость, дав в шею, я стал перед ним на колени, он что-то особенное понял во мне и доложил епископу; епископ призвал меня, увидел, и вот мы стали беседовать тогда. Рассказывал мне о Петербурге, знакомил с улицами и прочим, а потом с Высокопоставленными, а там дошло и до Батюшки Царя, который оказал мне милость, понял меня и дал денег на Храм. Я с радостью поехал домой и обратился к священникам о постройке нового Храма. Враг же как ненавистник добрых дел, еще не успел и доехать, всех соблазнил. Я им оказываю помощь в постройке Храма, а они ищут меня в пагубной ереси обвинить и такую чушь порят, даже нельзя высказать и на ум не придет. Вот сколь враг силен яму копать человеку и добрые дела в ничто ставить. Обвиняют меня как поборника самых низких и грязных сект, и архиерей всячески возстает. Куда трудно любовь разобрать. Как человек не был на опыте. По поводу жалости – это прямое естество. Да, – и это жалость. Пожалей – и это жалость. А любовь – это такая златница, что ей никто не может цены описать. Она дороже всего созданного Самим Господом чего бы не было на свете, но только мало ее понимают. Хотя и понимают любовь, но не как златница чистая. Кто понимает сию златницу любви, то этот человек такой премудрый, что самого Соломона научит. Многие – все мы беседуем о любви, но только слыхали о ней, сами же далеко отстоим от любви. Она пребывает наипаче у опытных людей, а сама по себе она не придет к тому человеку, который человек в покое и живется ему хорошо, хотя он и батюшка. Ведь батюшка двояко есть – есть наемник паствы, а есть такой, что сама жизнь его толкнула быть истинным пастырем и он старается служить Богу – наемщик же на него всячески доносит и критикует. У избранников Божиих есть совершенная любовь, можно сходить послушать, будут сказывать не из книги, а из опыта, поэтому любовь не даром достают. Тут-то и мешает враг, всячески старается, как бы человек не захватил любовь, а это ему, врагу, самая есть загвоздка. Ведь любовь это своего рода миллионщик духовной жизни – даже сметы нет. Вообще любовь живет в изгнанниках, которые пережили все, всяческое, а жалость у всех есть.

О любви даже трудно беседовать, нужно с опытным. А кто на опыте не бывал, тот перевернет ее всячески. Вообще где есть избранные в духовных беседах, те более понимают любовь и беседуют по Новому Завету и живут единогласно, единым духом. Вот в них есть искренняя любовь, и они молятся день и ночь вместе друг за друга. Вот у них-то и пребывает несметная златница любви. Вот, братья, поберегитесь врагов и, сестры, подумайте о любви златнице чистой. Петь нужно псалмы и духовные песни. Враг злодей ищет всех удобных случаев – батюшек науськивает: «поборники – они других сект, не братство у них», а то семейных всячески восстанавливает. Но не будем бояться слуха зла, будем продолжать во Господе, будем петь Ему и славить Христа, наипаче будем любить храм и причащаться почаще.

Г. Распутин Новый. Великие дни торжества в Киеве! Посещение Высочайшей Семьи! Ангельский привет![218]

Что поразило встрепенуться и возрадоваться Киевскому граду? Какие радости! Боже! Боже! Велик Батюшка-Государь! Так трепещет весь простой народ, и аристократия, неверующие! У неверующих страх, а у верующих и в лицах отражается свет души! И украшенные сердца их наполнены любовью к Родине. И служит приезд Государя к обновленью Родины. И солдатики чувствуют себя светозарными и сильными. И в эти дни на всю жизнь и заразились силой благодатной и храброй – воинов. Никто не может дать обновленья, как посещенье Самого Батюшки-Царя. Никто не может поведать: как? почему? – у всех торжественная сила от Батюшки-Царя! – Поймите силу Высших властей – Небесных Творцов, – то и земной Творец, и Управитель наш, и Создатель охраны на Земле, – нас хранит и милует; поэтому и радость, и ликованье у всех верующих. Такая радость, что всяк не может православный христианин сказать случившегося с ним от радости, увидя Батюшку-Царя! А у злых и у неверующих такая злоба бывает, – они хотят, но у них сила ничто, – потому сильные радости у толпы: и злые, и завистники не могут принести зла – для их, злых, радость и «ура» как гром и молния. Как гром грянет, то мы крестимся, а «ура» – сила. Злые бессильны и «ура» бегут, как бесы – молитвы; противники Родины трепещут, и бегут, и скрываются. И столкновение публики нечто иное – тысячи толпы, и все обновлены духом, – как волны на море плещут. И народ от украшенья и ожидания не может равнодушно говорить о дивном приезде. Что ни приезд, а будто с небес, – ожиданье как Самого Господа. Толпа двигается по Киеву, и народ от радости не может усидеть, – всего трепещет и веселится; и в сердцах у них более чем иллюминации; а иллюминацию нельзя простым огнем назвать, то есть вещи заставляют радоваться. Что же скажешь? Украшен Киев! Боже! Боже! Всевозможными цветами и гирляндами, и флагами они стараются украсить и убрать. Несметным счетом флагов испестрен весь – для дорогого Гостя нашей Родины. И все чувствуют силы в себе – поддержать свой град Киев и спешно приносят в жертву силы и чтут дорогого гостя Родины и Земли. И ничто, нет сравненья, как я был очевидцем и видел, что турки ожидали своего султана. Народ, начальство – да, ожидает, а простой вот ничего уж; еще видел и другие нации тоже одно начальство, а простой народ – будто нет. А чем объясните? Тем, что велика православная вера, и в ней явился Избранник и Помазанник Божиий. А слов на это совсем нет и сравнить нельзя. Господи, мы счастливцы! А о маленьких потешных и сказать нельзя. О их, во-первых, успехах: как ангелы между херувимами, как они занимаются! Ведь не верится себе: такие крошки, а сами в деле как и нужно. Так радуешься! – смотришь, вот и видишь в юношах, как они показывают тебе будущую защиту всех нас. Только бы в них сохранить веру. Эти потешные, – это стена каменная, где мы за ней спрячемся. И вся армия стоит и трепещет. Боже! Как дисциплина: – в ней нет в то время ни зависти, ни коварства, поэтому и назвались христолюбивые воины до смерти.

Что же более изукрашен? Вокзал. Чувства живые и поражающие, – как в раю словно говоришь, что все ожидает: вся природа и все украшения. Врата Киева привет воздают дорогому Гостю, Батюшке – Утешителю нас.

Вот Его поездка как будит спящих. Наверно, ежели бы он стал почаще ездить, то Он бы увидел, как Его ждут и любят, и светом любви освещают. А Им, говорят, не высказывали своих надежд; это мне говорили из “Союза русского народа”, – им не велели. А почему не высказать правду Отцу Родины? Жаль, что запретили сказать дорогому Батюшке. Ведь мужичок перед Царем врать не будет: “что-то озабочен”, кто запретил говорить Ему. Давай, Божинька, благополучия! Батюшка наш проехал с радостью и потом еще раз за разом поселил оживленье. Своим посещением, Господи, или милость Свою на нас! Давай мужества Батюшке-Царю, чтобы Он нас более и более посещал, все Своепосаженный рассадник земли.

Ведь как же! Посмотрите на Союзников (то есть членов «Союза русского народа»), как они подходят, как величайшие святые! Да, где же они будут врать? О, Господи! Все-таки не так они вылили свое горе дорогому Отцу; они воистину слуги Церкви и Батюшки, Великого Царя. И собрались в Киеве тысячами; идут они как сокровища всех названий партии и сплотились единым духом. Вот для них-то и нужно посещать Россию по разным городам. Когда они видят Царя, у них единый дух; а в них громадная сила, то евреям и деться некуда, – это оплот; кружки Архангела Михаила и разные названия; но не видят и бранятся между собой; потому – у них сила и друг другу покориться не могут. Эти кружки нужны для евреев; они очень их боятся. Когда они идут по Киеву, то жиды шушукаются и трепещут; армии меньше боятся, потому у них дисциплина не позволяет, а у «Союза русского народа» нет дисциплины. Теперь как можно, надо основывать кружки и не ссориться; то евреи и не подумают просить равноправия. Только надо, чтобы посреди их был пастырь, – хороший батюшка. Так это Киев дал понять приезд Батюшки-Царя. Необходимы кружки, и начинать с водки, и чтобы не было ее; а кто пьет, тех не нужно, – от нее вред.

Как отраден и поучителен приезд Хозяина Земли!

А в самой-то Матушке-Лавре Киевской какое ожиданье! Боже! Какая радость! Как река течет мира, что-то иное; большие тысячи по древам как птиц! Господи! И служба непрестанна; везде переполнено! Господи! Это никогда того скопления не встретишь, и все трепещут Одного Лица. Хотя полные братья, да бегают бегом. Сколько может дать Один Человек силы и подумать: что-то тут не само по себе творится. Кто-то невидимо предстоит с Тем Лицом – дает подумать. И для всех живущих в Лавре такая неожиданная радость и не знают, как встретить. Все они в поднятом духе, и убрано – уже не в духе человеков, а в духе Бога и Разума Его. Что же скажешь о том, почему это все? Потому Сам Господи дал праздник! Словно Лавра переродилась!

Великое дело посещать Обитель Царям! В то время все молятся с наслаждением. Только поболе нужно пускать богомольцев. И на век остается Их посещение, где побыли, как веселилась толпа народа Святому Семейству Их Величеств. С энергией высшей степени кричали «ура». Нужно, чтобы все общество пело “Народный Гимн” и молитвы. И какая в толпе сила ума и слова. Толпы давали знать, что этот народ безопасен, и организация очень нужна: ранее, прежде не было «Союзов», и было посещать Россию опасно, – а теперь опора в них, в надежде посещенья. Богу угодно, Он и даст силы охранять Святую Семью; тем более что все в куче – все Семейство Великих сего мира.

И киевляне свидетельствуют, что прежним тем Царям не было такого почета. Это свидетельство доказывает, что не было “Союзов”, и выписывали из деревень встречать. А в настоящее время так пришел и весь отдался, только бы видеть. И после этого вот здесь, где удостоились повидать всю Семью, и все бежали в Лавру и служили молебен. О, святое дело! И у всех явилось желание и единодушие поблагодарить Господа и всех, всех Святых Киевских Чудотворцев: Феодосия, Антония. И крик, и вопли были святые и нелицемерные. Как святая Лавра была освещена! И каких разных цветов огни горели. И давало понять, что это велик день для киевлян. И вера также горела у всех разными цветами: у кого более, у кого менее, и получится в разном свете: зеленый и белый свет – иллюминация, – подъем духа верующих. Господи! Как изукрашен Киев. Первый день приезда Великого Семейства прямо сияет, и сравненья подобного и не найдешь примера. Да, есть пример: выше есть благочестивые люди, которые удостоились видеть Небесный Чертог, и много Отцов, которые описывают небесную красоту в таком же духе; но там не от рук человеков освещено. А что народу! Тысячами и полками! Боже! Миллионы ходят, но настроенье у всех поднято, и сердятся друг на друга потому, что толкаются все, все по Крещатику. Но сердятся не вредно, потому что не знают друг друга.

Какой дивный привет Александру II памятник. Как Его чтил Сам Государь со всем Своим семейством. Как его открывали, с такой честью! И со многими полчищами войск и священнослужителей; шли крестным ходом, – Сам Государь из Михайловского Монастыря с дочерями и Митрополит, было духовенства сотни. А миру черняди множество, толпы народы; и все начали молиться и молились вместе со всеми, но молитвенников очень мало, потому простой народ не пускают, а тут надо руки пожать и платья дорогие замараются; – помолиться – упасть в землю, и места у них дорогие, а простой народ и стеснен; но Сам Государь со всем Семейством за всех молился и депутация – да.

Когда Государь скомандовал на караул, то Его звук как молния поразил всех, и так все встрепенулись, и потом войска здравствовались с самой семьей Их Величеств, и у солдатиков в лицах свет озарен как лучи. Между солдатиками и Царем, когда здравствуются, видится: Бог да Царь посреди их. И солдатики марш играют и плывут, словно лебеди; и все депутации стали на колени и пропели: «Боже, Царя храни». Пели гимн у памятника, – это после Государева отъезда, когда поехали к себе во дворец. И всю неделю, каждый день толпа всех народов видит Государя, и вместе радуются и все светят; как лучи сверкали очи от радости; – чем чаще видишь, тем более хочется.

Солдатики просто не человеки, подобны ангелам; без сомненья они от музыки забыли все человечество, и музыка отрывает их от земли в небесное состояние, и сила у них как у рыцарей.

И вот еще поразило, когда Государь был в Купеческом Собрании, – там было нечто такое – как рай; пускали ракеты и подобные светилам небес. Когда молились старцы, то видели благочестивые люди, что светились, озарены лучами; так и в августе 31-го, когда там была Семья Их в Купеческом саду; депутации пели «Боже, Царя храни», гимны – непохожи звуком человеков, от любви сердца. И слушатели с умилением вынесли трепет в душах, – горело умиление от такого редкого события. Волна в душах пела ко успокоению, и все представители получили обновление и говорили, и не верили себе: как, они ли, счастливцы? Это у них до смерти всякий день будет повторяться, как и у всех, кто видел Святую Семью, и все не верят себе! Сколь ни величие Божие! Воистину Помазанник Христов!

Как это видать Христианина, когда стоишь в ряду и ожидаешь Их Высочайших – Семью. Христианин не может стоять равнодушно, такая в нем волна славы, что кверху скачет; а которые с Ним, с Государем, у сопровождающих у тех – в душе больше Киева – я.

Когда Наследник к потешным прибыл, то получилась картина, то не сравнить ту картину. Это было небесное состояние, как ангелы с херувимами. Чистота горела до небес. Вся музыка – ангельский звук, – совсем небесное состояние, – земного не было. Ну, после у потешных гордость будет. Для простолюдья это – да; а для левой – они молодцы; для внутренней – это да.

Как потешные идут, то на них со умиленьем смотришь, и без слез – нельзя. Великое торжество от них получается.

Даже и училища увидели кротость на себе после посещения Великого Счастья – Батюшки-Царя! И так на них повлияли дивные кроткие очи Батюшки-Царя! и они обещали учиться с кротостью все: духовная академия и все учебные заведения снова переродились. Храни их, Боже!

О, какие были проводы! Миру стояло на много верст, и ничем их не оценить, – не люди, а какая-то радость. Смотришь на них, что их тут нет, они где-то в седьмом небе, а тело на земле. Вот что может дать Самодержавная Семья: у кого слезы как ручьи, у кого трепещут ноги, кто мысленно высказывает свои нужды; кто делится радостью, кто печалью; и все открывают более чем батюшке (священнику) свои недостатки; все скорби и грехи – все Батюшке-Царю и Святому Семейству великого мира.

Солдатики на проводах стояли рядами; они, как ангелы, охраняют Славу на небе; отдались в послушанье и в военную дисциплину. И уподобились за свое послушанье в лица ангелов, поэтому назвались христолюбивые воины.

И как в виду всех перерождаются все учебные заведения при посещении Великого Монарха. Когда при проводах все классы были на коленях, провожали с кротостью, и с радостью, а маленький класс девочек – пример и сравненье, как вели во храм Иоаким и Анна Святую Отроковицу, так и эти девочки готовы служить и Богу, и видеть Батюшку-Царя; это в них говорила чистота и ласки детские и отражались на Святом Семействе. Дивная картина малюток – их святость! Очень радуются все детские выходки, как они бросали цветочки по пути и намеревались бросить Их Величествам. Это смотришь – не видишь, что бросают оне ручками, а будто хотят вместе с букетом упасть к Ним в экипаж, на колени.

И как возрастают ничем, и не украсишь, как украсило само Святое Семейство.

Киев

Август 1911 г.

Из воспоминаний директора департамента полиции А.Т. Васильева о расследовании обстоятельств убийства Г.Е. Распутина

«Заговорщики решили осуществить свои планы 16 декабря 1916 года ночью и выбрали местом действия дворец князя Юсупова на Мойке. Это огромное здание в то время пустовало, так как все семейство Юсуповых жило в Крыму. В отдаленном крыле здания был подвал, которым обычно не пользовались. Туда можно был спуститься со двора по отдельной маленькой лесенке. В это помещение внесли мебель и ковры и обставили его весьма уютно; заговорщики решили именно здесь покончить со своей жертвой. Под предлогом небольшого празднества Распутина решили заманить туда, а затем убить, отравив его еду и питье.

Юсупов прислал ему приглашение, которое Распутин охотно принял. Вечером 16 декабря Юсупов заехал за ним и повез во дворец, из которого тот уже живым не вышел.

Убийцы надеялись, что их участие в заговоре останется тайной, но благодаря стечению обстоятельств полиция узнала о совершенном преступлении уже на следующее утро, и более того, у нее были основания подозревать Юсупова и Пуришкевича.

Прежде чем продолжу описывать ход раскрытия этого дела (я был ответственным за его расследование), кратко остановлюсь на том, что в свое время сильно возбуждало воображение публики. Речь идет о неудавшейся попытке отравить Распутина, продемонстрированной замечательную сопротивляемость его организма к препарату, который обычно смертельно опасен.

С полной безмятежностью Распутин одно за другим поглощал пирожные, отравленные цианистым калием; пил один за другим бокалы с отравленным вином – и все это без ожидаемых последствий. Убийцы, наблюдавшие за ним, тщетно ожидавшие результата (а нервы у них были на пределе), истолковали происходящее как доказательство того, что Распутин принимал противоядие. Ни тогда, ни впоследствии Пуришкевич и его сообщники не предположили простую вещь. Возможно, доктор Лазоверт, которому доверили положить отраву в пирожные и бокалы с вином, был охвачен угрызениями совести и заменил яд безвредным средством, содой или магнезией. С моей точки зрения, это простое и прозаическое объяснение чуда, якобы произошедшего на глазах у заговорщиков.

Первое донесение, сразу же привлекшее внимание властей ко дворцу князя Юсупова, пришло от полицейского, дежурившего на улице. Я приведу его полностью, так как оно было передано на судебное слушание жандармским подполковником Попелем.

“В ночь с 16 на 17 декабря, – сообщал городовой Власюк, – я стоял на посту на углу Прачечного и Максимилиановского переулков. Около 4 часов ночи я услыхал 3–4 быстро последовавших друг за другом выстрела. Я оглянулся кругом – все было тихо. Мне послышалось, что выстрелы раздались со стороны правее немецкой кирхи, что по Мойке, поэтому я подошел к Почтамтскому мостику и подозвал постового городового Ефимова, стоявшего на посту по Морской улице около дома № 61. На мой вопрос, где стреляли, Ефимов ответил, что стреляли на “Вашей стороне”. Тогда я подошел к дворнику дома № 92 по Мойке и спросил его, кто стрелял. Дворник, фамилии его не знаю, но лицо его мне известно, ответил, что никаких выстрелов не слыхал. В это время я увидел через забор, что по двору этого дома идут по направлению к калитке два человека в кителях и без фуражек. Когда они подошли, то я узнал в них князя Юсупова и его дворецкого Бужинского. Последнего я тоже спросил, кто стрелял; на это Бужинский заявил, что он никаких выстрелов не слыхал, но возможно, что кто-либо “из баловства мог выстрелить из пугача”. Кажется, что и князь сказал, что он не слыхал выстрелов. После этого они ушли, а я, оставшись здесь и осмотрев двор через забор и улицу и не найдя ничего подозрительного, отправился на свой пост. О происшедшем я никому пока не заявлял, так как и ранее неоднократно мне приходилось слышать подобные звуки от лопавшихся автомобильных шин. Минут через 15–20, как я возвратился на пост, ко мне подошел упомянутый выше Бужинский и заявил, что меня требует к себе князь Юсупов. Я пошел за ним, и он привел меня через парадный подъезд дома № 94 в кабинет князя.

Едва я переступил порог кабинета (находится влево от парадной, вход с Мойки), как ко мне подошел навстречу князь Юсупов и неизвестный мне человек, одетый в китель защитного цвета, с погонами действительного статского советника, с небольшой русой бородой и усами. Имел ли он на голове волосы или же был лысым, а также был ли он в очках или нет, – я не приметил. Этот неизвестный обратился ко мне с вопросами: “Ты человек православный?” – “Так точно”, – ответил я. “Русский человек?” – “Так точно”. – “Любишь Государя и родину?” – “Так точно”. – “Ты меня знаешь?” – “Нет, не знаю”, – ответил я. “А про Пуришкевича слышал что-либо?” – “Слышал”. – “Вот я сам и есть. А про Распутина слышал и знаешь?” Я заявил, что его не знаю, но слышал о нем. Неизвестный тогда сказал: “Вот он (т.е. Распутин) погиб, и если ты любишь Царя и Родину, то должен об этом молчать и никому ничего не говорить”. – “Слушаю”. – “Теперь можешь идти”. Я повернул и пошел на свой пост.

В доме была полная тишина, и, кроме князя, неизвестного и Бужинского, я никого не видел. Пуришкевича я не знаю и раньше никогда не видел, но неизвестный несколько был похож на снимок Пуришкевича, который мне вчера (17 декабря) показывал начальник сыскной полиции в каком-то журнале. Я опять осмотрел улицу и двор, но по-прежнему все было тихо и никого не было видно. Минут через 20 ко мне на посту подошел обходной околоточный надзиратель Калядич, которому я рассказал о всем случившемся. После этого я с Калядичем отправились к парадной двери этого же дома № 94. У подъезда мы увидели мотор “наготове”. Мы спросили шофера, кому подан мотор. “Князю, – ответил он.

После этого Калядич пошел в обход, а мне приказал остаться здесь и посмотреть, кто будет уезжать. Припоминаю, что, когда мы подошли к дому № 92, то Калядич вошел в комнату старшего дворника и о чем-то его расспрашивал. Когда он вышел от дворника, то я с ним подошли к дому № 94. Откуда был подан мотор, точно не знаю. Из парадной двери (№ 94) вышел князь Юсупов и поехал по направлению к Поцелуеву мосту. Когда князь уехал, то я сказал Бужинскому, выпустившему князя, чтобы он подождал Калядича, но он (Бужинский) заявил, что не спал целую ночь, а с Калядичем переговорит завтра (т.е. 17 декабря). Я, подождав еще несколько времени около этого дома и не видя никого больше, опять возвратился на свой пост. Это было уже в начале шестого часа. Минут через 10–15 возвратился с обхода Калядич, которому я рассказал о виденном, и мы опять подошли к дому № 94. Кроме дежурного дворника мы там не видели никого. Затем он отправился в участок, а я остался на месте. Около 6 часов утра он опять пришел ко мне и позвал меня к приставу полковнику Рогову, которому мы доложили о всем происшедшем. После этого я ушел домой. Мотор был собственный князя, на котором он всегда ездил. Этот мотор я хорошо знаю, он небольшой, коричневого цвета. Признаков какого-либо убийства я за все это время не заметил, а разговор в кабинете князя с неизвестным я объяснил себе как бы некоторым испытанием с их стороны знания моей службы, т.е. как я поступлю, получив такое заявление. Никакого волнения или смущения князя и неизвестного во время моего разговора в кабинете я не заметил, только неизвестный говорил “скороговоркой”. Был ли он в нетрезвом состоянии, не могу сказать ничего определенного”.

Это показание, данное городовым Власюком под присягой, было в значительной степени подтверждено вторым городовым Ефимовым, который свидетельствовал:

“В 2 часа 30 минут ночи я услыхал выстрел, а через 3–5 секунд последовало еще три выстрела, быстро, один за другим. Звуки выстрелов раздались с Мойки, приблизительно со стороны дома № 92. После первого выстрела раздался негромкий, как бы женский крик; шума не было слышно никакого. В течение 20–30 минут после выстрела не проезжал по Мойке никакой автомобиль или извозчик. Только спустя полчаса проехал по Мойке от Синего моста к Поцелуеву какой-то автомобиль, который нигде не останавливался. О выстрелах я дал знать по телефону в третий Казанский участок, а сам пошел в сторону выстрелов.

На Почтамтском мостике я увидел постового городового Власюка, который тоже слыхал выстрелы и, думая, что они произведены на Морской улице, шел ко мне навстречу с целью узнать, где и кто стрелял. Я сказал, что выстрелы были произведены в районе дома № 92 по Мойке. После этого я возвратился на пост и больше ничего не видел и не слыхал. Помню, что со времени, как раздались выстрелы, до 5–6 часов утра я не видел других проезжавших по Мойке автомобилей, кроме вышеуказанного”.

Эти рапорты были достаточно серьезными, чтобы привести в движение всю полицейскую машину столицы. Каждый знал, что у Распутина много врагов, и, таким образом, с самого начала естественно было предположить, что странные слова, сказанные Пуришкевичем, особенно ошибочное допущение, что им удастся уговорить полицейского хранить молчание, имеют под собой действительное основание.

Казанская полицейская часть далее сообщила о происшествии градоначальнику Балку, который немедленно связался со мной. Я понял, что дело серьезное, и, не теряя времени, позвонил министру внутренних дел Протопопову, выразив опасение, что в минувшую ночь Распутин стал жертвой предательского покушения, повлекшего за собой его гибель. Мы договорились немедленно начать тщательное расследование, а Протопопов особым приказом поручил генералу П.К. Попову лично наблюдать за ним. Я призвал его вести расследование как можно тщательнее, в частности, провести обыск квартиры Распутина и сразу же изъять все компрометирующие документы, которые могут быть найдены. Я сделал это, хотя никогда не верил в правдивость слухов о переписке Распутина с членами Императорского Дома, поскольку полагал, что обязан принимать в расчет возможность этого и иметь гарантию, что бумаги, касающиеся очень высокопоставленных лиц, не попадут в руки посторонних.

Результаты проведенного Поповым расследования подтвердили, однако мое первоначальное предположение, что никакой компрометирующей Распутина корреспонденции, никаких писем к нему от Царицы, нет. Я также провел расследование, чтобы узнать, хранил ли Распутин документы, деньги или ценности в одном из банков. Это расследование также не дало результатов – еще одно доказательство правоты моего убеждения в нелепости скандальных слухов по поводу Распутина.

Уже первый допрос членов семьи Распутина и его слуг ясно указал на какую-то связь происшествия во дворце Юсупова ночью 16 декабря и исчезновения Распутина.

Я был уже практически убежден, что он убит во дворце князя Юсупова, когда мне передали протокол допроса дочери Распутина, Матрены Григорьевны. Она показала следующее: “16 декабря 1916 года я в 7 часов вечера вышла из нашей квартиры и возвратилась около 11 часов вечера. Когда я уходила спать, отец мне сказал, что ночью он уедет в гости к “Маленькому”. Под именем “Маленького” отец подразумевал князя Юсупова, он всегда его так называл. Потом я легла спать и не видела – приезжал ли “Маленький” и уехал ли вместе с отцом”.

То, что у Распутина была назначена встреча с князем в эту ночь, подтвердили также показания его младшей дочери и племянницы, которые сообщили, что Григорий Ефимович выражал намерение повидать “Маленького” этой ночью.

Как только жандармы появились в доме Распутина, члены его семьи в величайшей тревоге стали звонить его приятельнице, госпоже Головиной, которая, однако, сказала, что нет причин беспокоиться, если Распутин поехал к Юсупову. Затем Матрена Распутина пыталась позвонить князю по телефону, но ей сообщили, что его нет дома.

Что на самом деле случилось этой роковой ночью, несколько прояснилось, когда генерал Попов передал мне показания дворника дома, где жил Распутин. Фамилия его была Коршунов. <…>

Описание, которое дворник дал ночному посетителю, если не считать пустяковых неточностей, полностью соответствовало князю Юсупову. То же касалось и автомобиля. Но окончательно было установлено, что незнакомец – это Юсупов, только после показаний горничной Екатерины Ивановны Потеркиной. После того как ее допросили, не осталось и тени сомнения в серьезном участии Юсупова в событиях этой ночи. <…>

Особенно подозрительно стали выглядеть действия Юсупова после того, как он начал категорически отрицать, что находился в обществе Распутина в эту ночь. Дело в том, что гос-пожа Головина смогла, наконец, поговорить по телефону с князем, который, к ее великому изумлению, уверял, что не звонил Распутину и не приезжал к нему предыдущим вечером. Так как мы уже располагали вескими доказательствами, что это утверждение ложно, единственным результатом его неуклюжего отрицания стала полная наша убежденность в виновности Юсупова.

В течение всего утра я несколько раз звонил Протопопову, который все время интересовался, как продвигается расследование. Министр сообщил, что беседовал с Императрицей, которая с беспокойством спрашивала у него, что же произошло. Я рассказал, в каком состоянии находится расследование; не скрыл я от него и того, что анализ всех свидетельских показаний приводит к выводу о виновности князя Юсупова. В это же время я попросил министра дать мне разрешение обыскать дворец Юсуповых, что мне казалось исключительно важным. Протопопов одобрил предложенные мной меры и умолял сделать все возможное, чтобы раскрыть дело как можно быстрее; было особенно важно узнать, что случилось с телом Распутина. В сложившейся ситуации министр, как и я, не сомневался, что мы имеем дело с убийством.

Полицейские, посланные для обыска дворца князя, обнаружили явные следы крови, которые вели по ступенькам из подвала дома через двор. Когда князя спросили о происхождении этих пятен, он стал уверять, что предыдущей ночью один из его гостей, видимо, совершенно пьяный, пристрелил собаку, что объясняет наличие следов крови. И полицейским действительно показали мертвую собаку, убитую из револьвера. Но пролитой крови было слишком много, чтобы считать это объяснение убедительным. Сторож дворца не смог сообщить ничего нового, кроме того, что уже содержалось в рапортах двух городовых: он слышал выстрелы ночью, и князь Юсупов о чем-то разговаривал с городовым.

Показания денщика Юсупова, Нефедова, создавали впечатление неискренности и фальши. <…>

Мы все сидели как на иголках в ожидании того, как Юсупов объяснит события предыдущей ночи. Я сам был уже полностью убежден в его виновности и ожидал, что он сделает полное признание, так как при подобных обстоятельствах это был единственно разумный выход. Но Юсупов был далек от этой мысли. <…>

Утром 17 декабря новость о таинственном исчезновении Распутина со скоростью света облетела столицу и всеми заинтересованно обсуждалась. <…>

После полудня дело приняло новый и неожиданный оборот. В час дня какой-то рабочий, проходя по Петровскому мосту, заметил пятна крови на панели и указал на них дежурившему там городовому. Вызванный городовой подтвердил наличие пятен крови на парапете и на устоях моста.

Полицейский офицер поспешил туда и в пространстве между устоями моста нашел коричневый ботик, который сразу же подняли и доставили в полицию. Он был отправлен в дом Распутина, где все члены семьи в присутствии агентов Охраны заявили, что ботик принадлежал ему. Так мы получили ценную информацию о способе, которым убийцы избавились от тела жертвы. <…>

Далее нам необходимо было исследовать Неву, чтобы найти тело. Но река почти полностью замерзла. Я немедленно связался с властями порта и попросил найти водолазов. Когда те приступили к работе, то вскоре обнаружили тело Распутина. Оказалось, что его руки и ноги связаны веревками, и кроме того, убийцы из предосторожности прикрепили цепь, чтобы удержать тело под водой. Осмотр тела показал, что у убитого множеств ранений от пуль и ударов ножом.

Я немедленно сообщил Протопопову о находке, и министр сразу же передал эту информацию Императрице в Царское Село; новость вызвала у нее величайший ужас и негодование. Ее Величество выразила пожелание, чтобы тело похоронили в парке императорского дворца, и дала указание монахине, преданной последовательнице Распутина [имеется в виду А.Н. Лаптинская], читать полагающиеся в таких случаях молитвы у гроба мертвого «старца». 21 декабря состоялись похороны в присутствии Царя, Царицы и семейства Распутина. <…>

Расследование, начатое мной после исчезновения Распутина, теперь было приостановлено, и я передал дело министру юстиции, чтобы оно шло законным порядком». (Васильев А.Т. Охранка: русская секретная полиция / «Охранка»: Воспоминания руководителей отделений. Т. 2. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 429–438, 442–443, 446.)

Вырезка из газеты «Биржевые ведомости» № 16133 от 13 марта 1917 г.

Сожжение Распутина

Необычайна была жизнь Распутина, необычайна смерть его, необычайно и уничтожение его трупа.

Вот как об этой последней главе кошмарной истории рассказывают те, кому довелось быть свидетелем.

Анна Вырубова, исполняя волю пославшей ее, приготовила могилу для «святого»… под престолом будущей церкви. Место, как известно, было открыто, и тот, кто имел право и обязан охранять спокойствие народа, распорядился раз и навсегда избавить толпу от соблазна и перечень святых от непрошеного нового имени. В этом смысле были даны инструкции очень энергичному комиссару.

И вот как было исполнено это поручение.

Вечером гроб с Распутиным был перевезен на станцию железной дороги и поставлен в вагон, который был запечатан. Любопытствующим было заявлено, что по приказу властей Распутин будет похоронен на Волковом кладбище. На самом же деле поступили так.

В Царское пришло с фронта несколько автомобилей и один грузовик с частями машин. Когда Царское Село уснуло, вагон был распечатан, гроб с трупом поставлен на грузовик, прикрыт брезентом, и автомобильная колонна с грузовиком в конце двинулась на Петроград.

Никто во всей колонне, кроме шофера грузовика и тех, кому было поручено прикончить с распутинской историей, не был посвящен в тайну грузовика.

На рассвете прибыли в Петроград, и все автомобили помещены в гараж придворного ведомства, что на Конюшенной площади. Там гроб простоял весь день до ночи рядом с придворными свадебными каретами.

Ночью грузовик в предшествии легкового автомобиля отправился на Выборгское шоссе. Решено было закопать гроб в стороне от дороги, сравнять с землей и покрыть снегом. Лопаты и кирки были приготовлены заранее. Процедуру эту должны были проделать все участвовавшие, а именно: три лакея придворного ведомства, два шофера и три лица, которым и было все это поручено.

Однако случилось не так, как рассчитывали: наше бездорожье испортило план. Автомобили застряли в сугробах, и не было никакой возможности наличными силами вытащить их. Тогда было решено снять гроб, унести его подальше и покрыть снегом, а утром явиться снова, отогреть землю и вырыть могилу.

Тем временем подозрительные автомобили обратили на себя внимание дежурных милиционеров, и была поднята тревога.

Студенты-милиционеры потребовали предъявление «пропуска». Все оказалось в порядке, но милиционеры не успокоились на этом: уж больно все было необычайно.

Дело происходило на полудороге между Лесным и с. Пискаревкой. Скоро подоспели конные милиционеры. Помогли легковому автомобилю и, решив грузовик оставить в поле до утра, предложили всем участникам отправиться к коменданту.

Какой переполох был поднят в Лесном, видно из того, что при въезде в Лесной было устроены баррикады, чтобы автомобиль, в котором подозревался один из таинственных черных автомобилей, не мог скрыться.

Приехали к коменданту, разбудили его, вынуждены были рассказать правду и стали держать совет.

На совете решено было: труп Распутина сжечь.

Быстро собрали всех милиционеров и двинулись к оставленному в поле гробу. Местность была оцеплена. Натащили массу дров. Разложили огромный костер. Труп вынули из гроба. Он оказался набальзамированным, и по уверению одного из очевидцев, лицо Распутина было нарумянено. Труп и костер были обильно политы бензином и подожжены.

Это было часов в пять утра, и только через несколько часов сожжение было окончено. Уцелевшие кости решено было уничтожить другим путем, не погребая, металлический гроб решено было расплавить, от Распутина не осталось ничего, кроме тяжелого воспоминания.

Пепел рассеян по полю и засыпан снегом.

Когда придет настоящая весна – внешние воды смоют и пепел и грязь, и может быть, буйные всходы новой жизни вытеснят из нашей памяти и самое имя Распутина.

М.С. К-н».

(ГА РФ. Ф. 3143. Оп. 1. Д. 1; Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания… М., 2001. С. 95–96.)

Фотографии

Царская семья. Слева направо: цесаревич Алексей Николаевич, императрица Александра Федоровна, великая княжна Мария Николаевна, великая княжна Татьяна Николаевна, великая княжна Ольга Николаевна, император Николай II, великая княжна Анастасия Николаевна

Императрица Мария Федоровна

Императрица Александра Федоровна с сыном

«Святой старец» Григорий Ефимович Распутин

Вырубова Анна Александровна, фрейлина императрицы Александры Федоровны

Великий князь Сергей Александрович с супругой великой княгиней Елизаветой Федоровной

Александровский дворец в Царском Селе

Крестовый мост в парке в Царском Селе

Великая княгиня Ксения Александровна

Феликс и Ирина Юсуповы

Великая княгиня Ольга Александровна

Великий князь Николай Николаевич (Младший)

Великий князь Сергей Михайлович

Великий князь Дмитрий Павлович

Великий князь Михаил Александрович

Штаб Северного фронта

Николай II принимает доклад генерала А.А. Брусилова. Весна 1916 года

Цесаревич Алексей Николаевич

Генерал-адтютанты Алексей Алексеевич Брусилов и Николай Владимирович Рузский

Генерал Михаил Васильевич Алексеев, участник Первой мировой войны, один из лидеров Белого движения

Император Николай II среди своей свиты

Военный совет под председательством императора Николая II. 1 апреля 1916 года

Алексей Алексеевич Брусилов, военачальник, участник Первой мировой войны

Адмирал Константин Дмитриевич Нилов

Генерал-квартирмейстер Ставки Александр Сергеевич Лукомский, участник первой мировой войны, один из лидеров Белого движения

Генерал Николай Владимирович Рузский, член Военного и Государственного советов, участник Первой мировой войны

Император Николай II выходит из вагона литерного поезда в районе Двинска. 1916 год

Демонстрации в Петрограде во время Первой мировой войны

Военный министр, генерал-лейтенант Михаил Алексеевич Беляев

Владимир Александрович Сухомлинов, военный министр в 1909–1915 гг., с 1911 г. член Государственного совета

Владимир Борисович Фредерикс, Министр Императорского Двора Российской империи

Штюрмер Борис Владимирович, в 1916 г. Председатель Совета министров, одновременно министр внутренних дел, затем министр иностранных дел

Министр внутренних дел Александр Дмитриевич Протопопов

Сергей Юльевич Витте, министр финансов (1892–1903), член Государственного совета с 1903 г., председатель Совета министров (1905–1906)

Василий Витальевич Шульгин, депутат II–IV Государственной Думы

Михаил Владимирович Родзянко, лидер партии Союз 17 октября, председатель III–IV Государственной Думы, глава Временного комитета Государственной Думы

Павел Николаевич Милюков, лидер Конституционно-демократической партии, министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.

Николай Николаевич Покровский, министр иностранных дел в 1916–1917 гг.

Примечания

1

Мэсси Р. Николай и Александра. Биография. М., 2003. С. 504.

2

Царствование и мученическая кончина императора Николая II. Париж, 1993. С. 32.

3

Францев О.Н. Григорий Распутин. Минск, 1998. С. 18.

4

Распутин Новый Г. Житие опытного странника. СПб., 1907; Великие торжества в Киеве. Посещение Высочайшей Семьи. Ангельский привет. СПб., 1911; Благочестивейшие размышления. СПб., 1912; Мои мысли и размышления. Краткое описание путешествия по святым местам и вызванные им размышления по религиозным вопросам. Пг., 1915.

5

Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига, 1921; Рига, 1924; М., 1991; Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т. 2. М., 1997. С. 351–478.

6

Фомин С.В. На царской страже. М., 2006; Григорий Распутин. Расследование. Наказание правдой. М., 2007.

7

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 249; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 287.

8

ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 323. С. 40–41.

9

Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига, 1921; Рига, 1924; М., 1991; Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т. 2. М., 1997. С. 351–478.

10

В этом и во всех последующих документах сохраняются орфография и пунктуация оригинала.

11

ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 55. Л. 155–160; Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. I–VII. М.-Л., 1924–1927.

12

См.: Фомин С.В. На царской страже. М., 2006. С. 310.

13

Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига, 1921; Рига, 1924; М., 1991; Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т. 2. М., 1997. С. 351–478.

14

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. М., 1992. С. 568.

15

Новогодний номер венской газеты Neue Freie Pressa за 1910; Буранов Ю.А., Хрусталев В.М. Романовы. Гибель династии. М., 2000. С. 36

16

Витте С.Ю. Избранные воспоминания 1849–1911 гг. М., 1991. С. 125.

17

Там же.

18

Соколов Н.А. Убийство царской семьи. Берлин, 1925; М., 1990. С. 75–76.

19

Мосолов А.А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб., 1992. С. 80–81.

20

Мельник (Боткина) Т. Воспоминания о Царской семье и ее жизни до и после революции. М., 1993. С. 39.

21

Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990. С. 183.

22

Родзянко М.В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 13–14.

23

Францев О.Н. Григорий Распутин. Минск, 1998. С. 30–31.

24

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 250; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 325.

25

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 250; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 338.

26

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1125; Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра: любовь и жизнь. М., 1998. С. 295.

27

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 250; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 346.

28

ГА РФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 57.

29

Тэффи Н.А. Воспоминания // Простор. Алма-Ата, 1989. № 8. С. 152.

30

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1088. Л. 1.

31

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 251; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 360–361.

32

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 251; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 373.

33

Вырубова А.А. Неопубликованные воспоминания / Николай II: Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 214–215.

34

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 252. Л. 125.

35

Руднев В.М. Правда о царской семье и темных силах. Берлин, 1920; Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т. 4. М., 1997. С. 245–266.

36

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 184.

37

Родзянко М.В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 18–19.

38

Фабрицкий С.С. Из прошлого. Воспоминания флигель-адъютанта Государя Императора Николая II. Берлин, 1926. С. 54.

39

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 346. Л. 27–28.

40

Фабрицкий С.С. Из прошлого. Воспоминания флигель-адъютанта Государя императора Николая II. Берлин, 1926. С. 118, 122.

41

Там же. С. 122.

42

Клейнмихель М. Из потонувшего мира. Берлин, б/д. С. 170–172.

43

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 222.

44

Светлый отрок. М., 1990. С. 12.

45

Офросимова С.Я. Из детских воспоминаний // Русская летопись. Кн. 7. Париж, 1925; Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. М., 1999. С. 284.

46

Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь. М., 1998. С. 345.

47

ГА РФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 63.

48

Руднев В.М. Правда о царской семье и темных силах. Берлин, 1920.

49

Родзянко М.В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 39–42.

50

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 258.

51

Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь. М., 1998. С. 346.

52

Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь. М., 1998. С. 346.

53

Там же. С. 347.

54

Сухомлинов В.А. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 404–405.

55

Кузнецов В.В. Тайна пятой печати. СПб., 2002. С. 276.

56

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2145. Л. 1–2.

57

Танеева (Вырубова) А.А. Страницы из моей жизни // Русская Летопись. Кн. 3. Париж, 1922. С. 59.

58

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 561.

59

Переписка Николая и Александры 1914–1917. М., 2013. С. 408.

60

Там же.

61

Переписка Николая и Александры 1914–1917. М., 2013. С. 408–409.

62

Там же. С. 409.

63

Там же.

64

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 561–562.

65

Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990. С. 189–190.

66

Вырубова А.А. Неопубликованные воспоминания / Николай II: Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 214–215.

67

Алферьев Е.Е. Император Николай II как человек сильной воли. Материалы для составления Жития Св. Благочестивейшаго Царя-Мученика Николая Великого Страстотерпца. М., 1991. С. 32–34.

68

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 475.

69

Сухомлинов В.А. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 284–286.

70

Яковлев Н. 1 августа 1914 г. Изд. 3-е. М., 1993. С. 41–42.

71

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 476.

72

Переписка Вильгельма II с Николаем II. 1894–1914 гг. М.-Пг., 1923. С. 172.

73

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. СПб., 1991. С. 531.

74

Сухомлинов В.А. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 289–290.

75

Русский архив. М., 1992. № 2 (603). С. 317; Марков С.В. Покинутая Царская семья. М., 2002. С. 54; Платонов О.А. Жизнь за царя. (Правда о Григории Распутине). СПб., 1996. С. 105.

76

Вырубова А.А. Неопубликованные воспоминания / Николай II: Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 214–215.

77

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1310. Л. 67–67 об., 68.

78

Клейнмихель М. Из потонувшего мира. Берлин, б/г. С. 214–215.

79

Сазонов С.Д. Воспоминания. М., 1991. С. 259.

80

Сухомлинов В.А. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 291–292.

81

ГА РФ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 172. Л. 26–27 об., 28.

82

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 го– ды). М., 2005. С. 45–46.

83

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1301. Л. 127–130.

84

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 го-ды). М., 2005. С. 46–47.

85

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 477.

86

Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 80.

87

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. СПб., 1991. С. 13.

88

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 477–478.

89

Там же. С. 478.

90

Пришвин М.М. Дневники. 1914–1917. СПб., 2007. С. 83–84..

91

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 го-ды). М., 2005. С. 53.

92

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 481.

93

Такман Б. Августовские пушки. М., 1972. С. 108.

94

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 481.

95

Дневники императора Николая II. М., 1991. Л. 10–12.

96

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 54.

97

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 482.

98

ГА РФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 171. Л. 226–230 об., 231.

99

Врангель Н.Е. Воспоминания: От крепостного права до большевиков. М., 2003. С. 339.

100

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 487.

101

Доманский М. Пребывание Его Императорского Величества Государя Императора в Ставке Верховного главнокомандующего // «Летопись войны 1914 года». № 8, 11 октября 1914 г. С. 125–127.

102

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 487–488.

103

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 го– ды). М., 2005. С. 61.

104

Шишов А.В. Голгофа Российской империи. М., 2005. С. 101.

105

Корсун Н. Сарыкамышская операция. М., 1937. С. 30.

106

Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 97.

107

Буранов Ю.А., Хрусталев В.М. Убийцы царя. Уничтожение династии. М., 1997. С. 15.

108

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 499–501.

109

ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 30. Л. 75, 79–81.

110

Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 97.

111

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991. С. 8.

112

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 508.

113

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 118–119.

114

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 гг.). М., 2005. С. 89.

115

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 616. Л. 1–3.

116

Там же. Л. 1–2.

117

Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. СПб., 1991. С. 559; Алферов Е.Е. Император Николай II как человек сильной воли. М., 1991. С. 105; Криворотов В. На страшном пути до Уральской Голгофы. М., 1993. С. 32.

118

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 312–314.

119

Мосолов А.А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 89.

120

Дом Романовых. СПб., 1992. С. 105; Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М., 1987. С. 268.

121

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2477. Л. 1.

122

Мосолов А.А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 88.

123

Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 199.

124

Дневник б. великого князя Андрея Владимировича. 1915 год. Л., 1925. С. 80.

125

Там же. С. 107.

126

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция: Воспоминания. Минск, 2004. С. 174.

127

Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 328–330.

128

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 2001. С. 144–145.

129

Шульгин В.В. Дни. 1920: Записки. М., 1990. С. 125.

130

Пришвин М.М. Дневники. 1914–1917. СПб., 2007. С. 218–219, 221–222.

131

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. Кн. 2. М., 1992. С. 290.

132

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 566.

133

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 652. Л. 1.

134

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 566.

135

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 567.

136

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 568.

137

Там же.

138

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 го-ды). М., 2005. С. 100.

139

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 569.

140

Пришвин М.М. Дневник. 1914–1917. СПб., 2007. С. 270.

141

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 569–570.

142

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 570.

143

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 570–571.

144

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 571.

145

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 571.

146

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 572.

147

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 го-ды). М., 2005. С. 103–104.

148

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 572.

149

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 572.

150

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 572.

151

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 572.

152

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 573.

153

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 573.

154

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 574.

155

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 574.

156

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 574.

157

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 575.

158

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 576.

159

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 579.

160

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 579–580.

161

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 580.

162

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 582–583.

163

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 583.

164

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 588.

165

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 589–590.

166

ГА РФ. Ф. Р-5972. Оп. 3. Д. 98. Л. 12.

167

Там же. Л. 15.

168

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 590.

169

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 591.

170

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 592–593.

171

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 594.

172

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 594.

173

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 596.

174

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 596.

175

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 598.

176

Государственная Дума: Четвертый созыв. Сессия V. Пг., 1916. Стб. 12, 35–48.

177

ГА РФ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 135. Л. 308.

178

РГИА. Ф. 920. Оп. 1. Д. 54. Л. 443.

179

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1301. Л. 156–159 об., 160.

180

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 го– ды). М., 2005. С. 153.

181

Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 217.

182

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 610.

183

Переписка Николая и Александры Романовых. М.-Л., 1927. Т. V. С. 128.

184

Переписка Николая и Александры Романовых. М.-Л., 1927. Т. V. С. 129–130.

185

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1222. Л. 9–11 об.

186

Русская Мысль. Кн. VI – VII. Прага, 1922. С. 265.

187

Александр Иванович Гучков рассказывает… М., 1993. С. 15–16.

188

Деникин А.И. Очерки Русской Смуты. Крушение власти и армии, февраль – сентябрь 1917. М., 1991. С. 105–106.

189

Дубенский Д.Н. Как произошел переворот в России. Записки-дневники // Русская летопись. Кн. 3. Париж,1922. С. 12–13.

190

Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. М.-Л., 1927. С. 152.

191

Там же. С. 44.

192

Там же. С. 133.

193

Там же. С. 16–17.

194

РГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Д. 46. Л. 158.

195

Мельгунов С. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1931. С. 58.

196

Аврех А.Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 147–148.

197

Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. М.-Л., 1927. С. 146.

198

Там же. С. 153.

199

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 240–241.

200

Переписка Николая и Александры Романовых 1916–1917 гг. Т. V. М.-Л., 1927. С. 188.

201

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 198

202

Кук Д. Как убить Распутина. Лондон, 2006; Смотров А. Контрольный выстрел // Итоги. 11 октября 2004. № 41 (435); Буксгевден С.К. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Комментарии к воспоминаниям. М., 2012. С. 316–319.

203

Бьюкенен Д. Моя миссия в России: Мемуары. М., 2006. С. 226–227.

204

Сэр С. Хор об убийстве Распутина // Возрождение. Париж. 1936. 14 января. С. 3.

205

Hoare S. Das vierte Siegel. Berlin; Leipzig, 1936. P. 140; Фомин С.В. На царской страже. М., 2006. С. 332.

206

Сегень А. Господь поругаем не бывает // Интернет-сервер «русское Воскресение» (www/ voskres.u); Фомин С.В. На царской страже. М., 2006. С. 317.

207

Тайны Коптяковской дороги. Материалы к рассмотрению вопроса о так называемых Екатеринбургских останках, предположительно принадлежащих к Членам Царской Семьи и верным слугам Их. М., 1998. С. 100.

208

ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 19.

209

Вырубова А.А. Неопубликованные воспоминания / Николай II: Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 209.

210

Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917: Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 171.

211

ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 17.

212

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 616.

213

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 432–433.

214

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. C. 273–275.

215

Вырубова А.А. Неопубликованные воспоминания / Николай II: Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 211.

216

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1143. Л. 80–85.

217

Распутин Новый Г. Житие опытного странника. СПб., 1907.

218

Распутин Новый Г. Великие торжества в Киеве. Посещение Высочайшей Семьи. Ангельский привет. СПб., 1911.

Content

Владимир Хрусталев
Григорий Распутин. Тайны «великого старца»

Предисловие

Вхождение Распутина в царский дворец

Начало великой войны

Хроника событий 1916 года

Приложения

Г. Распутин Новый. Житие опытного странника

Г. Распутин Новый. Великие дни торжества в Киеве! Посещение Высочайшей Семьи! Ангельский привет!

Из воспоминаний директора департамента полиции А.Т. Васильева о расследовании обстоятельств убийства Г.Е. Распутина

Вырезка из газеты «Биржевые ведомости» № 16133 от 13 марта 1917 г.

Сожжение Распутина

Фотографии

Примечания