Владимир Рыбин

Звездный час майора Кузнецова

На дорогах смоленских — леса и леса. Мелколесья. И поля меж перелесков — рожь в пояс. Льны, как озера в свежую погоду, ходят волнами, засвечиваются серебристо под солнцем и гаснут, темнеют, когда тучи затягивают небо. Здесь белые обелиски часты, как верстовые столбы. На свежей зелени старых могил лежат охапки васильков и ромашек, увядших, уронивших в траву мятые свои лепестки и только что сорванных, упрямо поднимающих на тонких стебельках тугие соцветия.

В середине лета, когда хлеба покрываются золотом спелости, на смоленских дорогах становится людно. Глухими проселками бродят непривычно тихие туристы, что-то ищут в полях, подолгу стоят на пологих высотках, смотрят в синие дали.

В один из таких дней я увидел на пыльной дороге «Волгу» с московским номером. Было это в том краю северной Смоленщины, где озера, как сказочные зеркала, переливают синеву друг в друга, где, по общему признанию, рай для рыбаков, грибников и всяких любителей природы, где «маленький Байкал» — необыкновенный Сапшо качает лодки на тихих водах своих. Здесь бы смеяться от умиротворенности души, собирать цветы и радоваться щедрой красоте России. Здесь бы любить. Но люди, вышедшие из машины, — четверо женщин и один мужчина — внимательно и молча смотрели по сторонам, и была в их глазах мудрая печаль людей, давно перешагнувших через горе, смирившихся с ним.

— В этих местах воевал наш отец, — сказала одна из женщин, когда мы познакомились. — Кузнецов фамилия, майор, пограничник. А мы всей семьей приехали, только маму дома оставили — старенькая уже...

Наши палатки стояли рядом. Мы ходили по окрестностям, искали еле заметные под травой старые окопы и удивлялись: до чего же быстро зарастают раны земли, куда быстрей, чем раны памяти.

И другие, незнакомые нам люди тоже бродили по полям и перелескам. Особенно запомнился одинокий хромой старик, он никак не мог отойти от дороги, кружил и кружил вокруг одного места.

Под вечер налетела гроза. Туча черная, как чернила, накрыла леса. Деревья стонали и кланялись ветру, словно молили о пощаде. Дымные хвосты дождя, приближаясь к нам, мели поникшую рожь. Мы боялись, что наши палатки унесет, держали их изнутри, прислушиваясь к тяжелым взрывам грома.

В какой-то миг полы палатки распахнул ветер. Я высунулся, чтобы поймать их, и увидел знакомого старика, стоявшего посреди поля с непокрытой головой и лицом, поднятым к тучам. Мне показалось, что глаза его в тот миг были закрыты.

— Дедушка, идите к нам!

Он не ответил, даже не пошевелился.

— Промокнете!..

Решив, что он не слышит за рокотом грозы, я побежал к нему. И остановился, пораженный: старик плакал. Ветер сбивал сползающие по щекам слезинки, и они оставляли на запыленном лице косые следы, страшные, как шрамы.

— Ливень будет, пойдемте в палатку, — сказал я ему почему-то просительным тоном, словно обращался к ребенку.

Он долго молчал. Так, по крайней мере, мне показалось, потому что я видел, как бежала по полю, приближаясь, серая полоса дождя.

— Тогда у нас палаток не было, — сказал старик.

— Пойдемте, пойдемте!..

Я потянул его за рукав. Он открыл глаза и посмотрел на меня с ужасом.

— Сумасшедший! — крикнул я, подбежав к своей палатке. И не стал ничего рассказывать. Но все поглядывал в щелку на старика, видел, как налетела на него стена дождя, как он только согнулся навстречу ветру, но не сошел с места...

А на другой день я снова увидел его. Он сидел на взгорке при дороге и подкреплялся чем-то домашним. Я пошел к нему с фляжками.

— Чаю? Или чего покрепче?

Он улыбнулся, должно быть, тоже узнал меня:

— Давай покрепче. — И добавил со вздохом: — Они тоже любили, горемыки.

— Кто?

— Ребята мои.

— Дети?

— Почти что так.

— Воевали тут? — догадался я.

— Умирали тут. За Родину! —он с вызовом посмотрел на меня.

— А мы тоже следы ищем. Майор Кузнецов, не слыхали?..

Хотелось верить, что они, защитники этих полей, должны были знать друг друга. Ведь майор Кузнецов не рядовым был — командиром полка. Мне казалось невероятным, чтобы имен командиров полков не знали сражавшиеся здесь бойцы. Я понимал, что в той круговерти лета 1941 года можно было потерять и самых близких. Рассудком понимал, но чувства отказывались верить в такое.

— Герой Советского Союза. Всего семь человек стали героями здесь, в Смоленском оборонительном сражении.

Старик сердито помотал головой.

— Точно знаю, по первоисточникам.

— Нету первоисточников, — сказал он. — В земле лежат первоисточники. Тридцать лет ищу однополчан, мало кого нашел... А героев было не семь. Откуда такая цифра? Только у меня их было восемнадцать. И все герои. И все — Советского Союза.

Со снисходительной усмешкой он посмотрел на меня и отвернулся, недовольно покачивая головой.

— Я понимаю, много было безымянных героев...

— Почему безымянных? Я их всех знаю и по имени и по отечеству (он так и сказал — «по отечеству»). Все тут полегли, на этом поле Бородинском.

— Почему — Бородинском?

— Что Смоленское, что Бородинское — суть одна...

Вот оно — прояснение тайны. Еще прежде, читая про Великую Отечественную войну, я смутно чувствовал, что в самый начальный ее период, именно летом сорок первого, о котором не любят вспоминать охотники до военной романтики, случилось то наиважнейшее, что определило потом всю войну. Недаром же бывшие фашистские генералы в мемуарах именно с летом сорок первого связывают крах своих надежд.

Бородино! Кто победил под Бородином? Историки по сей день спорят об этом. Некоторые из зарубежных специалистов говорят, что победили французы, ибо поле сражения осталось за ними. Другие утверждают обратное, потому что Наполеону не удалось добиться своей главной цели — уничтожения русской армии.

Кто победил под Смоленском?

Вспомним, как это было.

За первые две недели войны германские танковые колонны прошли половину дороги от границы до Москвы — своей основной цели, преодолев главные наши оборонительные рубежи, окружив многие советские части. Контрудары Западного фронта заставили их потоптаться несколько дней на рубеже Витебск — Орша — Могилев. 8 июля 1941 года на совещании в ставке Гитлера были оглашены планы расчленения Советского Союза, как государства, уже не существующего. Фашистское командование считало, что с Советской Армией покончено, что их устремленной на восток военной машине противостоит лишь несколько боеспособных дивизий.

На том совещании Гитлер объявил окончательный срок взятия Москвы — 7 августа. План «молниеносной войны» — «блицкриг», казалось, выполнялся с безупречной точностью.

10 июля германские танковые корпуса, разметав наши части, снова ринулись на восток. 15 июля гитлеровцы ворвались в Смоленск, затем вышли к Ярцеву, перерезав шоссе и железную дорогу, ведущие на Москву. Наши 16-я и 20-я армии, прикрывавшие это направление, оказались в окружении, резервов у командования Западного фронта не было.

Во вражеском лагере никто не сомневался, что дорога на Москву открыта. Начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии Гальдер писал в своем дневнике: «Не будет преувеличением, если я скажу, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». В те же дни Гитлер говорил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл».

Но на фронте началось что-то совершенно непонятное для гитлеровских генералов. Вместо ожидаемого парадного марша на Москву их войска начали топтаться на месте, едва успевая отбивать бесчисленные контрудары ослабевших в непрерывных боях, но стократно усиленных яростью советских рот, батальонов, полков, дивизий. Шли недели, миновал окончательный срок взятия Москвы, предписанный Гитлером, а фашистские танковые группы все не могли перешагнуть через поля Смоленщины.

Именно в те дни из победных реляций гитлеровских генералов стали исчезать слова «молниеносность», «марш-парад». Вместо них появились многочисленные жалобы на огромные потери, панические просьбы о подкреплениях, боеприпасах, горючем.

Именно под Смоленском «блицкриг» — этот главный козырь в кровавой игре фашистов — испустил дух.

30 июля Гитлер отдал приказ о прекращении наступления на Москву и переходе к обороне на центральном участке фронта. Москва получила двухмесячную передышку для подготовки резервов и новых оборонительных рубежей. Перед гитлеровской Германией замаячила трагическая тень затяжной войны.

Чем не Бородино!

Здесь, как и там, были сорваны планы врага и он оказался в условиях, которых больше всего опасался и какие в итоге привели его к гибели.

Я попытался рассказать старику все, что знал о тех боях. Но его познания оказались глубже моих. С хитрой улыбкой он вынул из рюкзака сложенную вдвое ученическую тетрадь, начал листать ее.

— Вот... нет, вот это послушайте. Маршал Советского Союза Еременко пишет: «У нас еще иногда считают, что если мы уступили поле сражения, то, значит, налицо поражение. Это не всегда соответствует действительности. Возьмем, к примеру, Смоленское сражение. Враг рассчитывал к 7 августа быть в Москве. Но боями в районе Смоленска и восточнее Смоленска были измотаны и расстроены лучшие дивизии группы армий «Центр». Понеся большие потери, враг на длительный срок потерял наступательные возможности... Мы тем временем смогли подтянуть свежие силы...»

Старик победоносно посмотрел на меня и перелистнул тетрадь.

— А вот что говорит генерал-лейтенант Лукин, бывший командующий 16-й армией: «Борьба за Москву решалась главным образом в Смоленско-Вяземском сражении, на дальних подступах к Москве. В Москву немцы так и не попали. Значит, Смоленское сражение в 1941 году мы не проиграли, а выиграли, хотя и уступили местность врагу».

Мы долго молчали, каждый по-своему переживая представившуюся вдруг героическую перспективу истории. Именно в те минуты у меня и родилась мысль рассказать о майоре Кузнецове и других, таких же, как он, героях.

— О каждом писать — бумаги не хватит, — сказал старик.

— Надо об одном, как обо всех. Чтобы каждый, кто ни прочитал, сказал: о нас написано...

Лишь через полгода я понял слова старика о «первоисточниках», которые остались в этой смоленской земле. Найти живых участников боев оказалось непросто.

Я стал своим человеком в семье Кузнецовых, которая живет сейчас в Москве, в том самом доме, откуда глава семьи уходил на фронт. Любовь Измайловна Кузнецова, вдова героя, долгими часами рассказывала мне о Дмитрии Игнатьевиче, но в основном о довоенных годах.

В музее погранвойск мне показали небольшой архив с несколькими документами, относящимися к службе Кузнецова. В далеком Бийске удалось разыскать сослуживца героя — бывшего командира батальона из его полка, подполковника в отставке Тимофея Павловича Байбакова...

Прошли месяцы в переписке, беседах, изучении документов. И постепенно, штрих за штрихом, вырастал передо мной образ героя — одного из тех, чья жизнь была как подготовка к подвигу, чей подвиг был будничным, как жизнь одного из тысяч бойцов, в самый трудный час заслонивших собой Москву.

Кони, кони! Летят над лугом, распустив по ветру хвосты и гривы, вскидываются, словно в танце, и бьют нетерпеливо по воздуху высоко поднятыми ногами.

Те кони из деревенского детства поразили Диму Кузнецова первым прикосновением к красоте. Они прошли через всю жизнь. Когда увидел однажды гарцующий эскадрон на пыльном проселке, сразу решил: его судьба — кавалерия.

Он относился к этой своей мечте с наследственной крестьянской серьезностью, читал книги об армии, занимался гимнастическими упражнениями, ходил пешком по двадцать километров в день, обливался холодной водой, спал на жесткой постели, подражая Суворову. В 1925 году, двадцатилетним парнем, надел красноармейскую форму.

«Чтобы стать настоящим командиром, надо начинать с низших чинов, как Суворов», — полушутя-полусерьезно говорил он друзьям в самом начале службы. Потом стало неловко так говорить: Суворов прослужил рядовым девять лет, а он всего за пять лет перешагнул через премудрости солдатской службы, стал младшим командиром, дослужился до взводного.

Служба, как бег по крутой лестнице. Остановился, отдышался — и следующий шаг. Адъютант, помощник начальника, а затем и начальник школы младшего комсостава — таковы ступени. И все время — кони, кони. Не раз они выносили его из отчаянных схваток с бандами националистов, с которыми приходилось драться на Северном Кавказе (в то время Кузнецов уже служил в войсках НКВД).

Где-то в перерыве между днями учебы, боевых тревог и многотрудной служебной суеты живительным лучом вошла в его жизнь любовь. Он познакомился с Любой, секретаршей учреждения со странным названием Центризбирком — Центральная избирательная комиссия Дагестанского ЦИКа. Впоследствии Люба стала его женой.

В то время жизнь представлялась ему прямой бесконечной улицей с соблазняющими вывесками над подъездами домов — в любом можно остановиться, отдохнуть от дороги. Но он не останавливался. Ведь это значило бы потерять время, чему-то нужному не научиться, что-то упустить. И может, как раз то, от чего в свой час будет зависеть жизнь и твоя, и подчиненных тебе людей.

Жизнь военного. Сколько он раздумывал над ее особенностями! Учишься, тренируешь тело и душу, стреляешь, отрабатывая точность глаза, ползаешь по-пластунски, кровянишь руки поводьями, вырабатываешь командирские навыки, стараешься постигнуть внутренний мир подчиненных, мерзнешь и мокнешь в непогоду. День за днем, год за годом. И все для того, чтобы не сплоховать в тот, может быть, единственный час испытания, который когда-то должен выпасть на твою долю. Хорошо говорил Суворов, тяжело в учении, легко в бою. Это можно понять и так: чтобы легко далась победа в настоящем бою, надо в мирное время каждодневно достигать нелегких побед над собой. Надо идти и идти, не останавливаясь, по этой «улице жизни». Даже если устал.

Удивительно, что это хорошо понимала мать, Мария Алексеевна, простая крестьянка.

— Дальше уходит тот, кто не останавливается, — говорила она.

Мать всегда была в труде. Далекая от мудрых педагогических теорий, она сумела всех своих семерых детей воспитать трудолюбивыми, честными, настойчивыми. Кузнецов был уверен, что жена полюбит мать с первой же встречи. И не ошибся.

Жизнь оказалась не прямой улицей. Впервые он понял это в далеком Имане, где работал начальником погранотряда...

— Ну, подойди, подойди, не бойся! — говорил он дочурке Алке, подталкивая ее к коню. Девочка робко подходила, протягивала букет цветов. Конь грубо вырывал их из вздрагивающей ручонки, встряхивал головой и громко фыркал, словно хотел напугать девочку.

Как любил Кузнецов такие минуты!

Был среди тайги безымянный ручей, чистый и холодный. И зеленел возле ручья лужок, окаймленный такими густыми зарослями, что, того и гляди, заблудишься. Все там было несоразмерно крупным. Полевые колокольчики величиной со спичечный коробок казались тяжелыми. Из широких листьев лопухов-гигантов его дочурки сшивали накидки и бегали в них, как маленькие лесные феи. Время от времени из травы доносился визг, и отец знал: девочки с разбегу влетали в липкие сети, которыми пауки перекрывали просветы в травах.

От той поляны было рукой подать до Уссури, свинцово поблескивавшей меж сопок. Но в приграничной полосе Кузнецов чувствовал себя спокойнее, чем даже в местах общего отдыха иманцев. Тут была его зона, тут каждая тропа, каждое дерево под наблюдением пограничников.

Уже под вечер он заметил в кустах силуэт человека и окликнул его. Но тот не остановился, напролом через тайгу ринулся к Уссури. Девочки — Неля и Алла — спрятались в траву и сидели не шевелясь: маленькие, они уже знали законы границы. На коне Кузнецов обогнул сопку и перехватил нарушителя у самого берега. Пуля сбила ветку над головой. И только тогда, волнуясь и торопясь, он поднял пистолет. Первый раз на человека.

Убитый лежал в траве, откинув голову, и выглядел жалким, несчастным. Вначале Кузнецов не обратил внимания на это свое чувство. А потом расстроился, понял, что еще плох, не научился самому главному для военного — спокойной готовности убивать врагов, той самой готовности, которую нельзя в нужный момент взять на складе, как патроны, которую надо воспитывать в себе.

Дорога жизни оказалась с препятствиями. Но на ней были еще развилки, где приходилось самому решать, куда идти. Труднейшей стала та, которая оказалась на его пути в 1935 году, после маневров. Тогда впервые в тень сомнения попала главная его привязанность — кони.

Удивительно, что через всю историю бок о бок прошли такие, казалось бы, несовместимые вещи — война и красота. Красиво, должно быть, выглядели со стороны легионы Александра Македонского, красиво скользили фрегаты и броненосцы по морским просторам. Армии враждующих сторон словно бы соревновались между собой в пышности париков и мундиров, блеске оружия. Когда-то видел Кузнецов, как дерутся на току болотные птички турухтаны, не дерутся, а пытаются перещеголять друг друга необычностью поз, яркостью оперений. Изучая военную историю, Кузнецов не раз ловил себя на мысли, что парады некоторых армий напоминали эти игры турухтанов.

«Может, успехи суворовских чудо-богатырей как раз и объяснялись тем, что великий полководец отвернулся от ворожбы парадных церемониалов и начал обучать солдат только тому, что нужно на войне?» — так думал Кузнецов, еще не догадываясь, что эти рассуждения больно заденут самое главное дело его жизни.

Кони! Они ведь тоже красивы. Залюбуешься, когда, вскинув клинки, идет эскадрон, словно стелется, летит над степью. Красная кавалерия, про которую «былинники речистые» вели свои восторженные рассказы, очаровывала воображение больших и малых военачальников даже на тех учениях, когда было очевидно, что мотор и надежнее и выносливее коня. Кавалерией любовались, кавалерию хвалили, сравнивая ее с медлительной пехотой. И танкисты, потные и чумазые, выглядели в сравнении с кавалеристами совсем не привлекательно.

Кузнецов гордился своей военной специальностью. Он окончил кавалерийскую школу, где рядом с ним гарцевал на плацу еще ничем в то время не примечательный Доватор. Потом была академия, опять-таки кавалерийское отделение.

Те памятные маневры были на третьем курсе. Они не забылись, не растворились среди других учений, потому что кончились для него трагично. Однажды он увидел, как тяжелый грузовик, ехавший по дороге параллельно строю красноармейцев вдруг вильнул в сторону и пошел прямо на колонну. Кузнецов кинулся наперерез, чтобы спасти людей и... попал под колеса.

Сам знаменитый Николай Нилыч Бурденко «собирал его по частям». А потом потянулись долгие госпитальные дни и бессонные ночи с неотступными воспоминаниями о тех маневрах, которые были последним, как ему тогда казалось, и самым ярким всплеском его военной биографии. Вспоминались лихие рейды эскадрона, ломившегося через боевые порядки «противника».

«Главное — стремительность, внезапный, ошеломляющий удар, сеющий панику, мешающий противнику вести прицельный огонь», — говорил их командир. Он повторял то же самое и после того, как эскадрон, не обращая внимания на холостую пулеметную трескотню, атаковал пехотную роту, усиленную танковым взводом. Кавалеристы лихо пронеслись мимо неповоротливых машин и исчезли, затерялись в просеках мелколесья.

Лежа на госпитальной койке, Кузнецов вдруг подумал, что, наверное, было бы не так красиво, если бы противник был настоящим и стрелял боевыми патронами. «По подвижным целям трудно вести прицельный огонь», — уговаривал себя Кузнецов. И возражал: «А если огонь плотный?»

Он тяжело поправлялся. Может быть, еще и потому, что впервые подумал: время кавалерии позади.

Потом он был на приеме у Бурденко. Хирург смотрел на него с любопытством и любовью, как, должно быть, смотрят художники на свои произведения. Этот взгляд почему-то испугал Кузнецова.

— Пожалуйста, — сказал он, все более волнуясь, — оперируйте еще... Я не могу без армии...

— Кру-гом! —весело приказал Бурденко. — Шагом марш в академию. Теперь же...

После академии Кузнецов почти расстался с кавалерией. По-прежнему с тоской и любовью смотрел на гарцующие эскадроны, но учился водить мотоцикл и автомобиль. Да и новая служба совершенно не оставляла времени для вольтижировки. Работая в Москве, в Главном управлении пограничных войск, он занимался организацией службы на заставах, разбросанных вдоль самой беспокойной западной границы.

В середине июня 1941 года в составе комиссии Главного управления Кузнецов выехал в 79-й погранотряд, охранявший рубеж по Дунаю, чтобы принять участие в инспекторском смотре.

...Густой зной висел над плавнями. Тростниковые дали по ту сторону Дуная шевелились во влажном мареве, словно дымились. В зеленой стене берега время от времени поблескивали стекла биноклей.

— Мы к этому уже привыкли, — говорил Кузнецову комендант Килийского участка майор Бурмистров. — Боятся соседи, войск понагнали.

Это было последнее разъяснение штаба округа: румыны, опасаясь нападения с нашей стороны, вывозят из приграничных районов ценности, выселяют жителей, строят укрепления... Но здесь, на самой границе, ходили другие слухи: местные жители поговаривали, что румыны сами готовятся напасть в годовщину освобождения Бессарабии — 28 июня.

Работая в Главном управлении погранвойск, Кузнецов имел доступ ко многим документам и, казалось, хорошо знал, что происходит на границе. Но когда сам попал сюда, понял: обстановка сложнее и напряженнее, чем виделась оттуда, из Москвы. Соседи не церемонились, пользуясь нашим многотерпением, нарушали границу как хотели и по каждому случаю, когда можно было придраться, заявляли официальные протесты, стремясь обвинить нас в агрессивности. За несколько дней до приезда Кузнецова они обстреляли пассажирский пароход, шедший по Дунаю. Стреляли и по нашим часовым из снайперских винтовок. Войны еще не было, но то там, то тут пограничники хоронили друзей, павших на боевом посту. И терпели, не желая войны. И знали: война на пороге...

Ночью Кузнецов шел следом за начальником заставы по дозорной тропе, утонувшей в предрассветной темени. Позади шуршали травой шагавшие следом пограничники и тяжело и часто дышала служебная собака. Над головой то и дело мелькали тени: большие птицы, каравайки, перелетали с берега на берег, опустив вниз длинные свои клювы. Шумели камыши под тихим ветром, неистово стонали мириады лягушек, и птицы перекликались торопливо и страстно. Жизнь спешила совершить до рассвета свои ночные обряды. Зыбкие песни ночи успокаивали, расслабляли душу, споря с разумом, зовущим к настороженности.

И вдруг ахнул выстрел. Сразу глухая тишина придавила плавни. Умолкли лягушки и птицы. И камыши, казалось, перестали шептаться, затаились, оглушенные.

— За мной! — крикнул начальник заставы.

Кузнецов отступил с тропы, пропуская ринувшихся вперед пограничников, и сам побежал следом, выхватывая из кобуры пистолет.

В том месте, где тропа вплотную подступала к Дунаю, качалась в камышах длинная лодка, и возле нее топтались в зыбком иле борющиеся люди, ругались, хрипели сдавленно, хрясали наотмашь по чему попало. Грохнул еще один выстрел, и все стихло.

— Взять думали, гады! — докладывал пограничник, дрожа от волнения. — Подстерегли тут. Старшого ножом, а меня — в веревки...

Ничто так быстро не рождает ненависть, как коварство. Слушая пограничника, Кузнецов боролся с желанием ударить, своими руками придушить парня, стоявшего в лодке с поднятыми руками, единственного, оставшегося в живых из троих налетчиков.

«Спокойно!» — сказал он себе. И должно быть, от академической привычки к обобщениям вдруг подумал обо всей стране, обо всем народе, над которым нависла угроза военного нападения.

Еще в поезде, по дороге сюда, читая в газете сообщение Совинформбюро, опровергавшее слухи о близкой войне, Кузнецов недоумевал: зачем такое мирное заявление? А теперь ему подумалось, что оно не совсем бессмысленно, что если фашисты нападут, несмотря на мирное заверение, то они коварством своим всколыхнут в нашем народе такую волну ненависти, перед которой не устоит никакой враг.

Но мысль эта не принесла успокоения. И если в очередном акте инспекторской проверки поубавилось высоких оценок, то это отчасти было и отзвуком той тревоги, что родилась минувшей ночью в придунайских плавнях.

Вечером он пил чай в тишине уютного двора коменданта участка. И хоть все было по-домашнему, беспокойство не проходило.

— Сколько у вас? — спросил Бурмистров.

Вопрос звучал неопределенно, но Кузнецов сразу понял, о чем речь.

— Пятеро, — сказал он, — мал мала меньше. Старшей — тринадцать, младшей — года нет.

— Н-да, трудно ей будет...

Они помолчали, думая об одном и том же — об испытаниях, которые выпадут на долю их многотерпеливых жен, случись война.

Если бы он знал, как близки эти испытания!

До приезда сюда Кузнецов только понаслышке знал о Килии. По соседнему Измаилу он бродил, как знаток, узнавал развалины крепости, смотрел на мутный Дунай с крутого обрыва, будто не впервые: так запомнились эти места на лекциях и семинарах по любимому предмету — военной истории. Суворовские чудо-богатыри штурмом брали эту крепость, которую, по единодушному утверждению военспецов XVIII века, нельзя было взять. И вот оказалось, что Килия древнее не только Измаила, а, может, и любого другого города нашей страны. Удивительно было слышать рассказы местных краеведов, будто две тысячи триста лет назад Александр Македонский построил тут храм Ахилла, возле которого и возникло поселение Ахиллия (название со временем превратилось в Килию). Будто было это место стратегическим пунктом Древней Руси на Дунае и киевские князья — Олег, Игорь, Святослав — останавливались тут с дружинами на пути в Византию. Правда, все это больше относилось к той задунайской Килии, что стоит на правом, румынском берегу. Но и наша — левобережная — не молода, упоминалась в летописном списке, составленном еще в XIV веке.

Теперь та Старая Килия — Килия Веке, затемненная, спрятавшаяся за утонувшие в ночи прибрежные ветлы, словно бы дышала затаенно, оттуда доносились команды, громыхание металла, рев моторов. Время от времени взметались ракеты, и мертвый трепещущий свет их белым саваном покрывал слабую дымку тумана над водоворотами.

Город засыпал, как всегда, спокойный, уверенный в завтрашнем дне. Ночью Кузнецов вышел на центральную улицу, увидел на углу группу людей, узнал среди них секретаря райкома партии товарища Литвинова, майора Бурмистрова и начальника политотдела стрелкового полка, расквартированного в Килии, Викторова.

— Не нравится мне эта ночь, — сказал Литвинов. — Как с охраной границы?

— Надежно.

— Если что — поможем, — сказал Викторов.

— Не поддаваясь на провокацию?

— Ни в коем случае...

Они засмеялись и пошли в разные стороны.

Тишина вползла в улицы, тревожная, шепчущаяся, наполненная отдаленным стоном плавней. Отблески ракет трепетали на крышах домов. Словно перекликаясь, выли во дворах собаки.

Кузнецову приснились маневры. Частые фугасы рвались перед атакующим эскадроном. Кони влетали в дымы разрывов и терялись из виду, словно тонули бесследно.

Еще не проснувшись, он понял: это не сон. Торопливо оделся, выбежал на улицу. Мелкокалиберные снаряды с раскатистым треском рвались на мостовой, вгрызались в стены молочно-серых в рассвете домов. Недолгие промежутки между разрывами были заполнены не слышанным прежде монотонным звуком. Словно все, на что был способен город, — крики женщин, мужская ругань, детский плач, истошный лай собак, ржание лошадей, топот бегущих ног, стук дверей и ставен — все это одновременно выплеснулось в улицы, будоража и без того встревоженные души людей. Никому прежде не приходилось слышать этот «крик города», но все безошибочно узнали его. Набег, нападение!.. Люди бежали к центру города, где райком, теснились у дверей.

Через час в сопровождении связного Кузнецов потайными пограничными тропами ускакал в штаб отряда, в Измаил. Не было у него страха перед случившимся, только недоумение: «На что рассчитывает моська, кидаясь на слона?»

Начальник погранотряда подполковник Грачев, бледный, ссутулившийся от неимоверно тяжелой ответственности, вдруг свалившейся на его плечи, размеренно ходил по кабинету, отдавая через дежурного одни и те же приказания: «Десанты уничтожать! В сопредельную сторону не стрелять!..» И снова требовал связать его со штабом округа. Хотя знал, что и оттуда, из округа, в эти часы непрерывно звонят в Москву, просят разъяснений, приказаний.

С застав приходили все более тревожные вести. Погиб начальник первой лейтенант Плотников. А с политруком Фесенко случилось то, хуже чего не бывает: попал в плен. Спал у себя дома. Проснулся среди ночи, хотел зажечь свет, но получил удар по голове и потерял сознание. Очнулся в лодке. Солдат, сидевший на корме, нагнулся над пленником. И тут Фесенко изо всех сил ударил его ногами. Лодка резко качнулась. Отчаянным рывком он перевалился через борт, нырнул и под водой поплыл по течению. Вынырнул на миг, глотнул воздуха, услышал крики, выстрелы и снова ушел в глубь, загребая влево к своему берегу.

А над заставой, за корявыми вербами, уже метались звуки боя, гремели винтовочные выстрелы, торопливо стучали пулеметы, слышался сухой треск чужих автоматов, хриплые, как кашель, взрывы.

— Погодите, сволочи! Ну, погодите! — твердил Фесенко, перетягивая мокрой рубашкой раненую ногу. Он боялся не успеть на заставу до конца боя. Но ему предстояло заменить убитого начальника и весь день отбивать атаку за атакой, удивляясь и радуясь стойкости его политических воспитанников, зрелому мужеству даже тех, о ком он еще вчера думал, как о новичках, которым служить да служить, чтобы стать настоящими пограничниками...

Кузнецов сидел в дежурной комнате, ожидая ответа из округа на просьбу остаться здесь, и слушал доклады начальников застав: о тяжелом бое с двумя вражескими мониторами, пытавшимися высадить десант, о пограничнике Птушко, вступившем в неравную схватку с налетчиками, о младшем сержанте Матвееве, который, несмотря на артобстрел, вел наблюдение с вышки и вовремя заметил подбиравшихся плавнями врагов.

За окнами гремели взрывы: артиллерия с того берега продолжала бить по Измаилу. Один снаряд рванул совсем близко. Стекла в дежурке лопнули и со звоном осыпались, осколки прошумели в ветвях тополя, как порыв ветра. Кузнецов выбежал во двор, увидел отваленную стену соседнего дома и комнату в глубине, похожую на декорацию, и окровавленную, распластанную на полу женщину.

Глядя на все это, Кузнецов впервые подумал, что случившееся не просто нападение, что это, может быть, война.

Еще до того, как радио подтвердило худшие предположения и голосом Народного комиссара иностранных дел провозгласило: «Враг будет разбит», еще до разрешения о переходе к активным действиям подполковник Грачев взял на себя тяжелую ответственность— отправил на чужой берег группы пограничников. Для разведки, для подготовки контрудара. Кузнецов не дождался результатов вылазки: по приказу весь состав комиссии, проверявшей боеготовность погранотряда, срочно выехал в Москву.

Пассажирский поезд был переполнен. Люди стояли и сидели в проходах на своих узлах и чемоданчиках, задыхались от духоты, но не роптали, терпели перед лицом беды неизмеримо большей, чем все личное.

На другое утро, уже за Днестром, над поездом пронеслись два самолета, сбросили бомбы. Какая-то женщина, высунувшись в окно по пояс, махала рукой и кричала истошно: «Здесь же люди!» Слова эти не казались нелепыми. Даже Кузнецов, всю жизнь готовившийся к войне, недоумевал: разве можно так вот, по мирному поезду?

Бомбы рвались рядом, забрасывая окна землей, прошивая вагоны осколками. На ближайшей станции убитых и раненых унесли. Обезумевшая женщина бегала вдоль вагонов с окровавленным свертком в руках, просила, умоляла, требовала вылечить ее дочку. Санитарки откидывали уголок одеяльца и с испугом отшатывались, увидев развороченную осколком голову ребенка.

Днем поезд остановился среди чистого поля. Кузнецов вместе с другими командирами пробежал к паровозу, увидел разрушенный бомбой мост через ручей.

— По мирному времени, считай, на неделю работы, — сказал машинист. — Самое быстрое теперь — пешком по шпалам. До узловой.

— Далеко это?

— Километров двадцать с гаком, пожалуй...

И они пошли, все члены комиссии, старшие и младшие командиры, забыв через минуту о расстегнутых воротничках, о сапогах, порыжевших от пыли. А за ними, растянувшись на километры, брели другие пассажиры — скорбное шествие сорванных с мест людей.

...Кто это выдумал, будто военные — главные страдальцы на войне? И в былые времена, когда великие мира сего побуждали придворных поэтов воспевать одних только милых сердцу генералов, и тогда тоже больше всего и слез и крови проливали те, кто не хотел и не умел воевать, — мирные жители. Нашествия заставляли их браться за мечи, и они, массами погибая от неумения, все же быстро осваивали новое для них дело и дрались с угрюмым, не знающим пощады ожесточением. Пока воюют армии, победа капризничает, не зная, кому отдать предпочтение. Когда за оружие берется народ, она становится на его сторону. Потому что все равно нельзя победить народ, готовый умереть за Родину...

Так размышлял Кузнецов, шагая по шпалам среди разлегшихся до горизонта полей, полосатых, как море в ветреную погоду. Солнце падало за дальние тучи, и они вспыхивали багрово и дымно, словно там, на западе, полыхали бесконечные пожары.

Нет, он не опасался, что такие же зарева вскинутся над этой степью не только на закатах, верил, как говорилось по радио, что советские войска, которым дан приказ отбить разбойничье нападение фашистов, с честью выполнят эту задачу. Потому что они, эти войска, и есть народ, который знает, что ему защищать и чем защищать. И Кузнецов торопился в Москву, чтобы не опоздать, принять участие в этом контрударе, отомстить за павших пограничников, за женщину, сходившую с ума над телом убитой дочурки, чтобы защитить эту бредущую следом по шпалам молчаливую толпу людей.

...Поезд пришел на Киевский вокзал в полдень. Кузнецов с удивлением смотрел по сторонам и не узнавал знакомых улиц. Будто не две недели его не было здесь, а годы.

Что же изменилось? И понял: изменился он сам. А Москва как жила, так и живет, спокойно и размеренно. Только разве посуровела немного и меньше стало нарядных девушек, и появились непривычные кресты на стеклах окон.

Переполненным трамваем Кузнецов проехал несколько остановок, пробежал знакомым переулком и вышел на Смоленский бульвар. На той стороне стоял большой восьмиэтажный дом, окаймленный по низу черным гранитом. Он был все таким же — с решеткой лесов, обступивших слева. Да и что могло измениться за две недели? Кузнецов поднял глаза к окнам своего седьмого этажа, увидел за стеклами замельтешившее вдруг платьице старшей дочки Нели.

Они выкатились ему навстречу, кинулись через дорогу, обгоняя друг друга — тринадцатилетняя Неля, девятилетняя Алла, шестилетняя Гертруда. Заторопился от подъезда и трехлетний Генрих, но его остановила на краю дороги какая-то тетя, и он заплакал, вырываясь.

Дети налетели на него, повисли со всех сторон.

— Папка приехал!

И он, сдержанно улыбаясь, нес этот драгоценный груз через улицу, торопясь и посматривая на машины, сердито гудевшие у перехода.

Обняв жену, Кузнецов сразу прошел к кроватке, где спала годовалая Лерочка, словно хотел удостовериться, что и она тоже дома. Долго, нахмурясь, смотрел на нее.

— Подумать только, падает бомба — и человека нет.

— Что ты такое говоришь! — испугалась жена и решительно оттеснила его от кроватки.

Искоса, из-под руки она поглядывала на него, все хотела уловить то новое, что появилось в нем за эти дни.

— Который час? — спросил он.

— Второй.

— Мне надо идти в управление.

— Завтра пойдешь. — Жена оторвалась от кроватки и заговорила сердито и назидательно: — Другие дома сидят, как приедут, а он — сразу на службу...

— И я дома сидел. Но не теперь...

Он вернулся к ночи. Устало сел на диван, положив руки на колени.

— Я подал рапорт. В действующую армию.

Жена заплакала, не опуская глаз.

— Назначен командиром полка, которого еще нет. Буду формировать. Костяк — пограничники.

— А как же я? С детьми-то? — выдохнула жена.

— У всех одна беда. Помогут...

А что еще мог сказать он, уходивший в бой? Разве есть другое утешение, кроме простого понимания единства перед общей опасностью? В мирное время все мы вроде порознь, живем каждый своими заботами, а подступит враг, и все личное отодвигается куда-то в запыленные семейные альбомы, в дальние ящики шкафов. Когда зовет труба, из заповедных глубин нашего подсознания поднимается древний инстинкт, заставляющий даже самых строптивых решительно становиться в общий ряд бойцов.

Непросто начинать сначала. Кажется, есть все: приказ, дающий власть, воинские уставы и наставления, регламентирующие боевую учебу, есть опыт и знания. А пришлось — и голова кругом: с чего начинать?

В первый день он чувствовал себя растерявшимся учеником. Чтобы собраться с мыслями, пошел в управление тихим лабиринтом арбатских переулков. И услышал из-под арки захлебывающийся мальчишеский голос:

— Чудовищное злодеяние взбесившегося фашизма всколыхнуло советский народ. Смерть фашистской гадине! Священная ненависть к врагам отечества клокочет в груди каждого советского гражданина...

Кузнецов заглянул под арку и увидел пионера в красном галстуке с газетой в руках и трех старушек на скамейке возле него.

Он слушал торопливый, срывающийся на крик голос и удивлялся ненависти, клокотавшей в газетной статье. Дойдет ли она до людей? Ведь так недавно в газетах писалось о Германии совсем другое. Могут ли люди всего за несколько дней резко переменить мнение? И правильно ли звать к ненависти? Кто они, напавшие на нас враги? Обманутые немецкие рабочие и крестьяне. Их можно презирать за слабость. Но надо ли унижаться до ненависти?

— «Мы будем бить фашистов на суше, в воздухе, на воде и под водой. Мы будем бороться до тех пор, пока последний немецкий солдат не будет вышвырнут с нашей земли, пока не будет уничтожена вся фашистская клика. Нет места на земле гитлеровским изуверам!» — продолжал читать мальчик.

«А можно ли без ненависти идти врукопашную?» — вдруг подумал Кузнецов. Прежде военное искусство представлялось ему лишь борьбой умов и знаний, теперь он начал понимать, что победа будет зависеть еще и от меры ожесточения бойцов...

Несколько дней спустя он услышал по радио слова Сталина о «священной ненависти» и понял: ненависть — это оружие. И немаловажное.

Вскоре Кузнецов уехал во Владимир, а оттуда в красивый сосновый бор над Клязьмой, где должен был формироваться полк.

— Когда подавал рапорт, думал — сразу в бой, — признался он командиру дивизии перед самым отъездом.

— Геройства захотелось? — усмехнулся генерал. — Что ж, все зависит от вас. Сумейте за две недели создать геройский полк.

— За сколько? — удивился Кузнецов.

— Не знаю. Только учтите, часть может быть поднята по боевой тревоге в любой момент, и к тому времени она должна быть вполне боеспособной.

Полка еще не было, личный состав не прибыл, пушки, пулеметы, винтовки, боеприпасы — все на складах. Чтобы еще не созданной воинской части была поставлена пусть общая, но все же боевая задача— о таком Кузнецов даже и не слыхал, этому не учили в академии, об этом не писали в учебниках. Но приказ есть приказ. Стало быть, если к моменту боевой тревоги в полку будет хотя бы одна рота, то и она должна выступить как полноценная воинская часть.

Никакая академия не может выдать рецептов для всех будущих сражений. В бою военачальник часто полагается на свою интуицию. Ему все права, с него и весь спрос. На то и командир, чтобы выполнять приказ. Даже если приказ кажется невыполнимым.

Майор Кузнецов еще не знал масштабов войны. Он, как и многие в ту пору, был уверен, что через месяц-два, самое позднее к зиме, враг будет разбит. Но где-то под этим убеждением уже зрела мысль, что предстоят бои, долгие и упорные.

Когда перед человеком тысяча задач, долго ли растеряться, проглядеть наиважнейшую? Есть командиры, которым до всего дело. Придет такой в подразделение, лично проверяет, блестит ли оружие, плотны ли скатки. И ходят за ним, не дыша, старшины да взводные, шаг за шагом теряют веру в умение своих подчиненных, в свою собственную правоту. В результате зачастую отодвигается на второй план решение вопросов, которые не может решить никто, кроме самого командира части.

У Кузнецова просто не было времени для мелочного контроля. И он сосредоточил внимание на главном — на изучении непосредственно подчиненных ему командиров. Но и в этом деле было столько мелочей, что учесть их все, порой казалось, невозможно.

...В тот вечер особенно тяжела была для него усталость, что накапливалась изо дня в день. Обессилев от бессонницы, он присел возле сосны и задремал. Очнулся от близких голосов.

— Чудит майор. Нужно побыстрей подразделения сколачивать, а он все ходит, беседует, переставляет командиров с места на место.

Кто это говорит? Кузнецов открыл глаза. Над лесом низко бежали облака, и казалось, что это не облака бегут, а сосны клонятся вершинами все ниже — вот упадут.

— Чем ему Светушкин помешал? Мужик требовательный, у него все по струнке ходили.

«Требовательный, да не к себе, — подумал Кузнецов, узнав говорившего — командира роты старшего лейтенанта Васюкова. — Светушкину в бою веры не будет».

Он удивился, что именно Васюков ворчит сейчас. Этот командир казался ему примером дисциплинированности и требовательности к подчиненным. Это не Светушкин, который на тренировках сам всякий раз отдыхал под кустиком, лишь со стороны посматривая на занимающуюся роту. Васюков всегда сам впереди. И у него, Кузнецов это видел, занятия всегда проходят с задором — первым признаком их успешности.

Васюков попал в полк одним из первых. Немного было бойцов и командиров, прибывших тогда, — не больше роты. Стояли на поляне в две шеренги — вроде бы строй, но еще очень небольшой. Кузнецова порадовало, что среди прибывших добрая половина в зеленых фуражках.

— Кому приходилось участвовать в боях — два шага вперед!

Вышло двенадцать человек. А Васюков только качнулся вперед, но не вышел.

— А вы что же?

— Не участвовал, товарищ майор. Но видел, как бомбили дорогу. Это... — Он замялся, подбирая слова, и добавил с сухотой в голосе: — Но я еще поучаствую!

Кузнецов не любил заявлений, основанных только на эмоциях. Но холодный блеск в глазах старшего лейтенанта, весь его облик, сдержанно-напряженный, говорили, что эмоции его — не быстро опадающий взрыв, а подобие большого устойчивого пожара. И взгляд у него был непривычным — жестким и испытующим — прямо в глаза.

«Этот о себе заботиться не будет, только о деле», — подумал тогда Кузнецов и не ошибся. О требовательности Васюкова вскоре заговорили в полку. Бойцы жаловались политруку: «Совсем загонял ротный. Мыслимо ли везде бегом?»

Васюкова ставили в пример на совещаниях, к нему посылали командиров других рот, чтобы поучились. А он словно бы не замечал всеобщего внимания, возвращался в расположение полка после очередного марша, давал бойцам короткую передышку и снова уводил роту по лесной дороге к дальним пустырям, где среди хилых кустарников учил взводы ползать по-пластунски, идти в атаку, перебегая от укрытия к укрытию.

Была у Васюкова одна странность: объясняя бойцам причины тяжелого положения на фронтах, он всегда с ожесточением говорил о некоем предательстве, о недобитых вредителях, якобы пробравшихся в армию.

— Боец Красной Армии умрет, а не отступит перед врагом! — говорил Васюков в беседах с красноармейцами. — Сдавать фашистам наши города и села могут только предатели и трусы!..

Однажды комиссар не выдержал, вызвал Васюкова.

— Вы отдаете себе отчет? Что ж, по-вашему, в армиях, отходящих от границ, полно трусов?

— Один негодяй может погубить сотню честных бойцов, — нашелся Васюков. — Я хочу, чтобы у меня и духом этим не пахло. Моральный фактор — это...

Комиссар перебил Васюкова и отчитал его так, что тот четверть часа стоял перед ним навытяжку, бледнея с каждой минутой, словно из него каплю за каплей выкачивали кровь.

— Я видел много немецких самолетов и мало наших, — сказал Васюков, едва дождавшись, когда комиссар кончит говорить. — Я слышал, что у немцев много танков, а у нас — мало. Если это правда, что мы можем противопоставить врагу, кроме морального духа, готовности умереть за Родину?

— Разговорами об измене вы как раз подрываете этот моральный дух. — Комиссар с любопытством глядел на старшего лейтенанта, думая, что он не так прост и прямолинеен, как кажется.

Кузнецова удивляло, что люди, несмотря не усталость от невероятных перегрузок, не сваливаются в сон при каждом удобном случае, скорее мучаются бессонницей, подолгу рассуждая и споря о стратегии и тактике, о политике и экономике, о классовом сознании и национальных предрассудках — обо всем, что в тот военный час волновало каждого.

Среди забот, беспокоивших людей, была и эта — что главнее: оружие, военная техника или моральный фактор.

Кузнецов сердился, когда слышал такие разговоры.

— Все важно. Однако оружие само не стреляет. Не техника воюет, а люди.

Так говорил он другим. А наедине с собой спорил: «Пушка тоже немало значит».

Измаявшись от раздумий, сердился на себя.

«Хватит разглагольствовать! — приказывал он себе. — Разве можно провести грань между ролью военной техники и значением морального фактора? Все важно. Но количество пулеметов в полку — величина неизменная, а уровень морального фактора зависит от командиров. Надо делать то, что зависит от нас. И если кто-то, имея в руках винтовку, побежит от пушки, того я сам расстреляю. И меня пусть расстреляют, если побегу. Разглагольствования теперь — вреднейшая роскошь. Нужно учиться драться и, если придется, умирать, не рассуждая...»

И все же он не мог не рассуждать. Сказывалась многолетняя привычка, выработанная еще в академии, а может и раньше — на всяких совещаниях, где приходилось добиваться успеха в полемике пространными рассуждениями по поводу действий «противника». Слишком много было условностей и регламентирующих правил. Теперь, когда правила приходилось нарушать на каждом шагу, он не мог отделаться от желания объяснить себе эти нарушения.

Трудно было перестраиваться. Измученный бессонницей мозг жил своей жизнью, подкидывал все новые и новые вопросы, рассуждения и даже осуждения. Последнего Кузнецов боялся, и как только находило на него холодное раздражение, шел к первой же роте, занимавшейся в поле, бросался на землю, и полз рядом с бойцами, и вскакивал, бросаясь в атаку, громче всех крича «ура!».

— Вот это командир! — радовались бойцы. — Понимает нашего брата.

А он торопился уйти от этих разговоров, стыдясь своего порыва. Выходило, что репетирует, показывает, как будет поднимать роты в атаку. Будто нет ротных, будто в этом обязанность командира полка.

Прежде он считал, что жизнь кадрового военного четко делится на два этапа — приобретение знаний в мирное время и использование их в дни войны. Словно жизнь — копилка: сначала кладут, потом берут накопленное. Теперь, к удивлению своему, Кузнецов понял: война — высшая академия, когда надо каждый день и час учиться и переучиваться.

Однажды он сказал об этих своих думах комиссару полка Пересветову.

— Я так и знал, — усмехнулся тот.

— Что ты знал?

— Что и тебя тоже мучают старые привычки. Пройдет. Все пройдет в первом же бою.

Кузнецов и сам предполагал это, а теперь уверился: тяга к рассуждениям — не черта характера, а только привычка, нечто вроде пережитка старого метода обучения.

Это было на рассвете, после того как полк в соответствии с планом боевой учебы был поднят по тревоге. Солнце вставало за дальним лесом золотисто-пшеничное, обещавшее сушь. В другой стороне над бескрайней луговиной вспыхивали на фоне темного неба золотые купола старых соборов.

Командир и комиссар стояли тогда на невысоком полевом курганчике, смотрели, как взвод за взводом втягивались в лес бесконечная колонна пехоты, и красивые, как на старых литографиях, упряжки артдивизиона, и длинный, растянувшийся по дороге обоз.

— Места-то какие! Русь изначальная! — сказал Пересветов.

Кузнецов промолчал, только глянул с удивлением на своего комиссара. Сам он в тот момент думал не о красоте — о медлительности колонны, о том, что при внезапном налете авиации полк мог бы изрядно пострадать.

— Ты не замечал, что главный символ всякого строительства на Руси — солнце?

Пересветов был личностью противоречивой: любил одинаково страстно и строгость армейского порядка, и, как он сам выражался, «художественность хаоса» — стихи и статьи уставов, соловьиные концерты над палатками и звон трубы, играющей боевую тревогу. И судьба у него оказалась сложной. Начальник политотдела погранотряда, он перед самой войной уехал в отпуск в свою Сибирь. Уже за Уралом его догнала тяжкая весть — война. В тот же час он пересел на встречный поезд, отправив жену с ребенком на родину, в Тобольск. Но добрался только до Москвы. В политуправлении погранвойск его задержали на несколько дней, а потом предложили должность комиссара стрелкового полка. Что стало с погранотрядом, с близкими ему людьми, он не знал и поминутно казнил себя мыслью, что поторопился с отъездом в отпуск.

— Почему солнце? — спросил Кузнецов.

— Планировка большинства древних городов радиальная — улицы расходятся от центра, как лучи от солнца. И дороги за городом тоже как лучи. И цепочки городов вокруг Москвы точно расширяющиеся волны на этих лучах. Тверь, Кострома, Владимир, Рязань, Калуга, Смоленск — одна из таких цепочек.

— Смоленск в старину называли «Ключ-город», — вспомнил Кузнецов.

— Ты, кажется, оттуда родом?

— Деревня Варнавино Демидовского района.

— Родные там?

— Братья, сестры. А что?

— Да так. Послушай, Дмитрий Игнатьич, давно хочу тебя спросить: почему своего единственного сына ты назвал Генрихом?

— В честь Гейне.

— Немца?

— Послушай, комиссар, нам в бой не сегодня-завтра. А ты с этими сомнениями...

Пересветов глянул на командира.

— Ты не злись. Когда кто спрашивает с подвохом, так и ждет, чтобы вывести из равновесия.

— Фашисты жгли его книги.

— А ты, командир, часом, стихи не пишешь?

— Был грех, — смутился Кузнецов.

— Почитаешь?

— После войны.

Они помолчали, наблюдая, как подтягивался отставший третий батальон, бежал плотными кубиками взводов, и топот сотен ног по жесткой, окаменевшей на солнце дернине разносился над лугом.

— Не надо вспоминать о достижениях немецкой нации. Сейчас важно одно — она родила фашизм.

— Фашизм не национален, — горячо возразил Кузнецов. — Он изобретен буржуазией для борьбы против нас.

— Все так. Только можно ли воевать с такими убеждениями? Может, тот немец, которого тебе придется убить, — будущий Гейне?

— Не верю! — Кузнецов недоуменно посмотрел на комиссара. — Да и не в этом дело.

— А в чем?..

Комиссар хитрил. Он и сам думал так же, но хотел, чтобы командир высказался. По опыту работы с людьми он знал: невысказанное мучает. Мысль смутна и изменчива, слова же, как точки в телеграмме, приучают к лаконичности, облегчают душу, освобождают голову для дел непосредственных.

— Не русский ты, что ли? — спросил комиссар с хитрецой в голосе. — Русский, ведь он какой: грусть гасит в веселье, прикидывается дурачком, а себе на уме.

— Неправда, — оборвал его Кузнецов. — Русский человек прост, прям и добр. Ненавижу хитроумных аристократов и этих, которые рубахи-парни. И то и другое почти всегда маска, прикрывающая какую-нибудь подлость. Это пена на волне. Они, эти люди, потому и заметны, что отбрасываются в сторону, изрыгаются историческим развитием нации. Оглянись в прошлое. Разве хитроумные могли победить на поле Куликовом, когда требовалась стойкость, готовность умереть в прямом бою...

— А Кутузов? Перехитрил же французов?

— Опять неправда. Кутузов взял не хитростью, а выдержкой. Едва ли Наполеон не знал, что Кутузов хочет сохранить армию. Русские отошли от Бородина, а когда понадобилось, это случилось всего через полтора месяца, они насмерть встали под Малоярославцем и вынудили французов к гибельному маневру. Неужели, думаешь, Наполеон не понимал, на что его толкал Кутузов? Понимал, но ничего поделать не мог.

— Теперь не та война.

— Да ведь и мы не те.

— А он прет и прет.

— Упрется!

— Ну вот и слава богу, — улыбнулся комиссар. — Только думать сейчас о немцах, как о культурной нации, все же не стоит. Победим — тогда пожалуйста.

— А знаешь, кто мой идеал? — неожиданно сказал Кузнецов. — Болконский.

— Час от часу не легче. Князь?

— Почему князь? Просто русский офицер.

— А поближе не нашел идеалов?

— Я говорю о литературных образах.

— Что ж, будем драться так, чтобы после войны и нас не забыли.

— Не забудут.

— Право на память надо еще завоевать.

Вроде бы они поспорили, а расстались с чувством взаимной симпатии. Кузнецов уехал на своем, ставшем уже привычным, как конь, мотоцикле к первому батальону, а Пересветов отправился в хвост колонны, чтобы проверить, нет ли отстающих. Солнце вставало над лесом, начинало припекать спину под жесткой от пота гимнастеркой.

Это было последнее утро их недолгой боевой учебы. В полдень Кузнецов услышал по радио сообщение Совинформбюро, в котором упоминалось уже Смоленское направление.

— Неужели к Смоленску подбираются? — ужасались в штабе.

Никто не знал, что в тот час гитлеровцы уже ворвались в «Ключ-город», заняли его южную часть, что фашистские танки прошли далеко на восток, к Ярцеву, перерезав дорогу, ведущую к Москве, — единственную, по которой снабжались армии Западного фронта. Никто не знал, что в Ставке уже подписан приказ о вводе в сражение группы соединений фронта резервных армий, среди которых числилась их 250-я дивизия.

Вечером полк, поднятый по боевой тревоге, быстрым маршем ушел на ближайшую железнодорожную станцию, где в ожидании погрузки стоял эшелон.

В последнюю минуту перед отправлением Кузнецов успел передать дежурному по станции открытку, попросил бросить в почтовый ящик. На открытке он написал: «Дорогая Любочка! Привет тебе и детям. Будем здоровы все всегда. Больше всего береги детей и себя при всех обстоятельствах. Мои дела идут хорошо, и общие дела блестящи. Ответ не пиши, пока не сообщу своего адреса. Целую вас всех. Ваш Димитрий».

Не знал он, что больше не сможет послать домой ни одного письма...

Стучат колеса, торопливо стучат, взахлеб. Мелькают столбы, призрачные стволы березок, непривычно слепые, без огней, полустанки. Когда поезд выбегал в луга, становилось светлее: по горизонту лежала белесая полоса вечерней зари. Кузнецову вдруг подумалось: как трудно, наверное, сейчас там, далеко на севере, где белые ночи, — ни подойти, ни скрытно сосредоточиться.

— Вы прилягте, — сказал адъютант. — Кто знает, когда придется...

Закрыв глаза, Кузнецов прислушался. «На за-пад, на за-пад!» — выстукивали колеса. Этот перестук успокаивал, усыплял, как домашнее тиканье ходиков, и в то же время странно будоражил. Так бывало не раз перед строевыми смотрами, когда оставались позади беспокойства подготовки, когда ничего предпринять было уже нельзя и приходилось только ждать и успокаивать себя надеждой, что ребята не подкачают.

— Сергеич? — позвал он комиссара, писавшего что-то под тусклым светом «летучей мыши», прикрытой шинелью. — Слышишь?

— Что?

— Послушай, что говорят колеса?

— Фу ты, а я испугался.

— Все-таки послушай.

— И верно, будто говорят: «Все ли так, все ли так?»

— У кого что болит.

— А тебе что слышится?

— «На за-пад, на за-пад!»

— Ну ясно, теперь это у всех на уме.

Он откинул полу шинели, снова наклонился над бумагами, сказал не оборачиваясь:

— Ты бы все-таки вздремнул, командир.

— Спасибо за заботу.

— Не о тебе забочусь, о боеспособности части. Впрочем, и о тебе тоже.

Кузнецов вытянул ноги, привалился к стенке. Сон не шел. Чередой бежали воспоминания — перепутанный клубок образов и картин, тех, что казалось, давно уж забыты, и буквально вчерашних.

— Игнатьич!

Он открыл глаза и передернул плечами, чтобы избавиться от тяжкой мороки дремоты. В проеме распахнутой вагонной двери мелькали в темноте дома, заборы.

— Москва!

Он всматривался в пустынные улицы, в редких прохожих с жадным нетерпением. Понимал нелепость своих надежд и не мог согласиться с мыслью, что так и проедет через весь город, не увидев никого из знакомых. А поезд, все набирая скорость, отстучал пулеметной дробью на стрелках сортировочной станции и скоро вылетел в поле, потянув за собой гребенку леса, темневшую на горизонте. Было в этой спешке что-то, заставившее отогнать дремоту, задуматься и снова, в который уже раз, начать перебирать в памяти недолгие дни боевой учебы. Слишком мало было времени на сколачивание полка. Удалось ли выполнить приказ — создать боеспособную часть? Все ли сделано?

Теперь в колесном торопливом перестуке слышалось ему, как и комиссару: «Все ли так, все ли так?»

Вспомнился вокзал в Смоленске и столб на путях с цифрой «419». Цифра встревожила: так близко от Москвы? И в то же время родила упрямую уверенность: если драться за каждый километр, то расстояние немалое. И хоть опыт военного говорил ему, что километры не самое главное в обороне, все же хотелось верить: это особые километры.

Утром вагоны закачало на стрелках, и вскоре поезд остановился возле темных сараев и приземистых вокзальных складов. У переезда стоял пожилой железнодорожник, задумчиво смотрел на колеса.

— Что за станция?

— Город Ржев Калининской области, — ответил он равнодушно, словно сотый раз отвечал на этот вопрос.

И тотчас на переезд вылетел военный мотоцикл. Из коляски выпрыгнул щеголеватый капитан, привычно вскочил на подножку командирского вагона. Пакет, переданный им, предписывал полку занять оборону на высотах западнее Ржева.

Но едва подразделения успели выгрузиться, как поступил новый приказ: форсированным маршем двигаться к району сосредоточения, расположенному в лесах возле города Белого.

Кузнецов прикинул по карте — по проселочным дорогам до места сосредоточения не меньше ста пятидесяти километров — и приказал собрать командиров батальонов, всех приданных полку подразделений, чтобы теперь же, не откладывая, поставить задачу на марш.

...Избитый в пыль проселок петлял меж перелесков, по склонам оврагов, перешагивал через частые ручьи растопыренными опорами мостов, выстланных кривыми жердями. Кузнецов носился на своем мотоцикле вдоль растянувшейся колонны, смотрел на запыленные сапоги, на расстегнутые воротнички и сдвинутые на затылок фуражки. Прежде он всегда считал, что между внешним видом бойцов и состоянием воинской дисциплины в подразделении существует прямая связь. Сейчас терпел: быстрый марш был боевой задачей, выполнить ее, не запылив сапог, невозможно.

Навстречу шли беженцы, почерневшие от пыли и сухого июльского солнца, согбенные под тяжестью мешков и нежданно свалившегося горя, женщины, старики, подростки — печальные вестники вражеского нашествия. Неторопливо шагали вконец исхудавшие коровы, тащились колхозные подводы, груженные мешками, домашним скарбом, визжащими поросятами.

Бойцы шутили с молодайками, жадно осматривавшими колонну.

— Рано уходите, бабоньки! Мы еще до немца не добрались.

— Куда уж! Там такие же, как вы, отходят да отходят.

— Это для пущего разгону. Чтобы быстрей до Берлина добежать.

Женщинам нравилась веселая уверенность бойцов. Останавливались, приветливо улыбались.

— Неужто в самый Берлин собрались?

— Волка в логове накрывать — самое дело.

Безбородый старик с пастушьим кнутом под мышкой стоял на обочине и все спрашивал:

— Откуда, земляки?

— Из того села, где жизнь весела!

— Раз земляк, сам знаешь откуда, — отвечали ему и проходили посмеиваясь.

— Сибиряки идут, — удовлетворенно констатировал старик. — Вся Россия — на дыбы.

Кузнецов любил, чтобы все по правилам. И теперь, наблюдая за бойцами, он с удовлетворением отмечал про себя, что марш совершается без задержек. Конечно, есть в колонне и стертые ноги, и мутные от перегрева на солнце головы, не без этого среди многих сотен людей, но во всех подразделениях чувствовалась решительная готовность к испытаниям. И он радовался своей предусмотрительности. Когда-то ему предлагали сколотить из пограничников отдельные ударные подразделения. Он приказал распределить их по ротам. Еще по довоенным учениям, где армейские и пограничные части действовали бок о бок, он отмечал особую выдержку бойцов в зеленых фуражках, выносливость и находчивость, умение быстро ориентироваться в обстановке.

Пограничников в полку было много, почти половина. Их отличали не только фуражки да сапоги, остатки былой исключительности этого рода войск, но бросающаяся в глаза какая-то жесткость во всем облике. Он понимал, что такое подсказывает его особая симпатия к пограничникам, но каждый раз, оглядывая тяжело шагавшие взводы, с нетерпением искал ставшие серыми от пыли фуражки.

За всю первую половину дневного перехода вышла только одна заминка — у моста через небольшую речушку с низкими илистыми берегами. По дороге металась вконец запыхавшаяся девушка, старалась загнать на мост разбегавшееся стадо свиней. Особенно изводил ее один боров с темной спиной, все время пытавшийся забраться в прибрежный ил.

— Фашист проклятый! — кричала девушка, гоняясь за боровом с истрепанной метлой на суковатой палке. — Отдам красноармейцам, будешь знать!

Бойцы хохотали, наблюдая за этим поединком.

— Почему остановились? — спросил Кузнецов, вплотную подъехав на мотоцикле к командиру взвода — невысокому быстроглазому лейтенанту Юркову.

— Стадо пропускаем.

— И долго вы их будете пропускать?

— Ясно, товарищ майор! — радостно ответил лейтенант, довольный тем, что с полуслова понял командира.

Кузнецов посмотрел, как бойцы загоняли свиней на мост, отметив про себя быструю смекалку этого Юркова, потом приказал водителю развернуть мотоцикл, чтобы снова мчаться в конец колонны, но остановился, увидев, что к нему, перепрыгивая через свиней, бежит девушка-свинарка.

— Дяденька! — крикнула она еще издали. — Дяденька, миленький, возьмите его, а?

— Кого?

— Борова этого проклятого. Все время удрать норовит. Предатель — одно слово.

— Как же ты перед колхозом отчитаешься?

— А вы мне какую бумажку дайте, что сдала Красной Армии. Должна я или не должна своих родных защитников уважить?! — почему-то рассердилась девушка.

— Выручим, — улыбнулся Кузнецов. — Как увидите полевую кухню, гоните этого «предателя» к повару.

Случай у мостика развеселил его, и очередной привал он пробыл с бойцами первого батальона.

— Товарищ майор, можно личный вопрос?

— Почему же нельзя? — Кузнецов оглядел подтянувшихся к нему бойцов и понял, что вопрос этот уже обсуждался между ними.

— Говорят, вы это самое... не употребляете.

— Что? — не понял он.

— Водку, вино то есть. Врут, поди?

— Врут. Я шампанское люблю.

— Что я говорил? — обрадовался боец, оглядываясь победно.

— Особенно нравится открывать. Ну и пить, если немного.

— Так это ж ни в одном глазу. Зачем и пить?

— Вот и я так считаю — зачем? Смешно ведь получается: учишься, набираешься ума-разума, хочешь быть не глупее других. И вот садишься за стол, берешь рюмку и добиваешься только одного: чтобы тебя считали никак не умнее других выпивох. Абсурд? Соревнование на глупость — вот что такое выпивка.

— Да ведь как же без нее? И компании не получится.

— Значит, не та компания.

Вдруг бойцы замолчали, стали оглядываться на дорогу, по которой ехал на коне адъютант комбата старший лейтенант Байбаков. Так уж всегда: близкого начальника опасаются больше, чем дальнего.

Кузнецов знал Байбакова как отменного кавалериста и за это особенно уважал его. Хотя было достаточно и других причин для уважения. Байбаков, служивший на Памире комендантом участка, прибыл в полк с большой группой пограничников-добровольцев.

Байбаков уже увидел командира полка и поднимался на стременах, готовясь соскочить на землю, но в этот момент конь вдруг дернулся и рухнул в пыль дороги. И сразу эхом пронеслась над полем пулеметная очередь.

Первой пришла недоуменная мысль: «Кто так балуется с оружием?» Но он тотчас же и понял: «Диверсанты. По коннику бьют, по командиру!»

— Прочесать лес! — крикнул он старшему политруку Корецкому, попавшемуся на глаза. — Задерживать всех до единого!

Конь бился на дороге, сползал в кювет, не давая Байбакову вынуть ногу из стремени. Подбежали бойцы, помогли Байбакову встать, и он, прихрамывая и все оглядываясь на коня, пошел к командиру полка.

— Как теперь? Разве пешим везде успеть?

— Возьмите мою Модеру, — сказал Кузнецов. И улыбнулся ободряюще: — Чтоб не отставать на ней от моего мотоцикла.

Корецкий с бойцами вернулся, когда по батальонам уже катилась команда: «Строиться!»

— Ушел, гад! Вот только...

Он высыпал на траву горстку гильз.

— Из дегтяревского стрелял. Может, и в форме красноармейской.

— Именно, — сказал Кузнецов, ссыпая гильзы в коляску.

Он спешил в штаб. Надо было обсудить случившееся, отдать распоряжение об усилении охранений. Затем поручить комиссару срочно собрать политработников. Пусть проведут беседы о бдительности, пусть бойцы своими руками пощупают эти вражьи гильзы. Вещи, даже простые, порой убеждают сильнее слов. И пусть каждый смотрит во все глаза, чтобы не ушел ни один парашютист, слоняющийся возле наших дорог. Страшны были не выстрелы из засад, а то, что вражеские лазутчики могли навести на полк авиацию.

И снова — дорога, дорога. Пыль, взбитая тысячами сапог, леса и перелески, солнце в безоблачном небе. Беженцы, бредущие навстречу с глазами, загорающимися надеждой при виде пушек.

— Все пешком да пешком? — кричала тетка, сидевшая под березой на обочине, вытянув ноги в стоптанных башмаках. — А они, идолы, на машинах.

— Ты их видела? — спрашивали бойцы.

— Как вас. Сколько в кустах отсиживалась, пока они проезжали! Ровненько сидят, в касках, чисто гвозди.

— Повыдергиваем.

— Да уж дай-то бог, — говорила тетка с неуверенностью.

Все предусмотрел Кузнецов, отдавая приказ на марш. А беженцев не учел. Они порой задерживали движение, их измученный вид пугал, вызывая жалость и недоумение.

Больше всего беспокоило то, что среди беженцев могли оказаться шпионы. Тогда передвижение частей перестанет быть тайной, тогда весь этот марш-маневр может пойти насмарку, ибо немцы успеют подтянуть силы и подготовиться к обороне.

Вечером полк встал на отдых в старом березняке возле небольшого села. Босоногое деревенское воинство тотчас подступило к опушке. Опасливо оглядываясь и подталкивая друг друга, мальчишки все ближе подбирались к составленным в козлы винтовкам. Бойцы щелкали мальчишек по облупленным носам, отчего те счастливо улыбались и опрометью мчались в деревню с мелкими поручениями. Поручения были одни и те же — принести воды. Гремя солдатскими котелками, мальчишки носились от леса к деревне и обратно. Вскоре бойцы и сами потянулись вслед за мальчишками к мокрым срубам колодцев и там на вытоптанных среди травы мокрых пятачках земли вместе с пылью смывали с себя усталость.

Когда совсем потемнело небо, стороной прошла девятка немецких самолетов.

— Во-оздух! — покатилось над лесом, над кустами, скрывающими кривые тропки.

Бойцы попадали где стояли, но затем приподнимались, с любопытством поглядывали на черные силуэты вражеских машин.

Самолеты ушли на запад, и надрывный вой их утонул в росной тишине вечера. И сразу зашевелился лес, загудел тысячами восклицаний, шуток, команд.

«Видно, отбомбились, — подумал Кузнецов. И насторожился от неожиданной мысли. — А вдруг заметили, специально не свернули, чтобы не спугнуть? Прилетят утром, накроют с полным бомбовым грузом».

Он объехал на мотоцикле всю опушку, сам посмотрел, заметен ли со стороны остановившийся в лесу полк. Решил, что очень даже заметен. Но не стал запрещать бойцам ходить к колодцам: это было нужно не для удовольствия, а для повышения боеготовности части.

Возвращаясь к штабу, Кузнецов услышал за кустарниками голос комиссара полка:

— ...Правильно, есть такой термин — «вертикальное окружение». Это когда окружают с помощью воздушных десантов. «Воздушная пехота» — самый молодой род войск, и развивается он очень быстро, ибо, как говорят военные теоретики, батальон в тылу стоит дивизии с фронта. В нашей стране воздушный десант впервые был применен в двадцать седьмом году, когда группа красноармейцев высадилась возле банды басмачей и разгромила ее. А в тридцать пятом на учениях у нас высаживались десанты до 5700 человек. В июне прошлого, сорокового года советские десантники показали себя в деле. При освобождении Бессарабии они заняли города Рени и Болград, взяв под контроль переправы через Прут и Дунай, не позволив румынским боярам угнать население освобождаемых Красной Армией районов, разграбить народное имущество.

Кузнецов слушал с вниманием. Комиссар словно бы угадывал мысли, беспокоившие его, командира полка. Занятый самыми неотложными делами по сколачиванию части, он время от времени все же думал, что надо бы учить людей и самостоятельности, чтобы не терялись в неожиданных ситуациях, а когда надо, сами принимали решение и, даже оказавшись в одиночестве, дрались, как в составе подразделения. Он не хотел, не мог позволить себе произнести это слово — «окружение», но интуицией, выработанной многими годами службы, понимал, что бои предстоят необычные, что привычная тактика — фронт на фронт, как стенка на стенку, — может не состояться и за какой-нибудь холм, за один окоп придется драться, как за всю полосу наступления полка. В таких условиях предусмотреть все с высоты штаба едва ли возможно и многое будет зависеть от стойкости того бойца, которого первого коснется огненное жало самого главного удара. Не исключены схватки и с десантниками. Тогда все будут решать минуты, быстрота и решительность тех бойцов, которые окажутся вблизи.

— Чего ж мы отступаем? Чего не ударим по их тылам? — спросил кто-то из бойцов.

— Подойдут резервы — ударим. И по тылам, и с фронта. Они уже идут. Мы ведь тоже из резерва. Но надо уметь ударить. А для этого следует знать повадки врага. Как немцы, например, захватили столицу Норвегии город Осло? Врасплох. Предъявили ультиматум и, зная, что он будет отвергнут, сразу послали самолеты с десантниками. Они приземлились прямо на центральном аэродроме, и никто им не помешал. Почему? Потому что аэродром плохо охранялся. Так они поступили в Бельгии и Голландии в мае прошлого года. Применили излюбленную подлую тактику — сегодня улыбаться, а завтра нож в спину. А где не удавалось застать врасплох, там фашистам приходилось туго. У нас они больших десантов не высаживают. Фашистские вояки сразу поняли: мы не позволим разбойничать, как в Норвегии. Приходится довольствоваться лишь выброской мелких диверсионных групп. Но их быстро вылавливают наши воинские подразделения, истребительные отряды, созданные из местного населения, а то и колхозники, работающие в поле, охотники. На днях видел одного такого истребителя диверсантов. Идет с дробовиком по дороге, ведет милиционера со связанными руками. Увидел нас, обрадовался. «Освободите, — говорит, — от этого летуна, а то я сам от него освобожусь, кокну, как тех двоих». Оказывается — лесник. Увидел самолет немецкий и сообразил: раз кружит, стало быть, примеряется к поляне, что в лесу. Побежал туда. Как раз трое спускались. В милицейской форме. Одного он в воздухе снял, другого достал уже на земле, а третьего запутал в стропах его же парашюта.

— Милиционерами, гады, выряжаются!

— Бывают и в женской одежде. Знают, что с бабами мы не воюем.

— А ведь верно. Пока он выкарабкается из-под своего парашюта, тут его и брать, тепленького!

В голосах слышалось удивление и любопытство. И Кузнецов подумал, что если встретится такой связанный немец, то лучше не показывать его бойцам. Беспомощный пленник может вызвать жалость, породить иллюзию неопасности врагов. А это теперь совсем ни к чему. Нужно ожесточение души, готовность убивать.

Когда беспокойная ночь окутала березняк и затихли встревоженные собаки в деревне, Кузнецов вспомнил эту беседу комиссара и спросил:

— Где лесника-то встретил? Ты мне об этом не говорил.

— Слышал о нем, — комиссар устало отмахнулся. — Не говорить же, что только слышал. Слишком много мы в последнее время употребляем неопределенных слов: «говорят», «где-то», «будто бы». А люди хотят видеть своими глазами.

— Скоро увидят.

— Тогда и примеры будут другие. Свои.

Казалось, он и заснуть еще не успел, как дежурный тронул за плечо:

— Пора, товарищ майор.

— Поднимайте полк.

Только что глухой и казавшийся совсем безлюдным лес вдруг ожил. Команды, усталая незлобивая ругань, стук оружия, топот ног, треск веток, приглушенные крики — все смешалось в один монотонный шум, так знакомый по былым учениям. Роты вытягивались на дорогу и останавливались там, ожидая общей команды.

— Какие мы сейчас ходоки? Ноги заплетаются, — слышались голоса.

— Комполка знает дело. Днем налетят самолеты — до фронта не дойдешь.

Кузнецов радовался за своих бойцов: понимают. Сам измученный бессонницей, он знал, каково теперь людям. Но выхода не было: главный переход надо совершить до солнца. А днем, в самую жару, лучше отоспаться, сколько позволит время, отдохнуть, заслонившись частым охранением. Предстоял бой, может быть, бой прямо с марша, и он, командир полка, обязан был довести часть до фронта целой и боеспособной.

Но уберечься от вражеской авиации не удалось. Утром высоко пролетел одинокий двухфюзеляжный самолет, вернулся, покружил над лесами и улетел, не обстреляв. Бойцы смотрели на него без боязни, не зная еще, что этого-то неуклюжего одиночку как раз и следует опасаться, ибо он разведчик.

Не прошло и часа, как над колонной понеслось тягучее и тревожное: «Во-оз-ду-ух!»

Бойцы рассыпались по придорожным кустам и канавам, поднимались на колени, с любопытством разглядывая шестерку черных самолетов, стремительно приближавшихся к дороге. Бомбы рвались с оглушительным сухим треском, дымом и гарью затягивая лес. Сколько раз бывал Кузнецов на учениях, сколько видел больших и малых взрывов, а не представлял, как больно рвет уши настоящая бомбежка, как быстро вытряхивает из души самоуверенность и самолюбие.

— Огонь по самолетам! — крикнул он. Не потому, что надеялся помешать бомбежке, просто понял: нельзя без боя принимать этот первый налет, нельзя, чтобы люди привыкали пассивно ждать.

Оглушенная взрывами перекличка команд показалась комариным писком. Но уже закачался над травой лес штыков, горохом посыпались винтовочные выстрелы: бойцы били по самолетам, лежа на спине. И словно бы испугавшись этого дружного отпора, самолеты отвернули и ушли к одинокой тучке, заблудившейся в пустом небе.

— Продолжать движение! — понеслось над колонной.

Роты почти бежали, торопясь уйти из опасного перелеска. Надо было успеть затеряться в лабиринте дорог, потому что было ясно: теперь вражеская авиация не оставит полк в покое.

Так начался этот странный поединок пехоты с авиацией. Скажи кто-нибудь Кузнецову еще месяц назад, что так придется воевать, ответил бы: «Наши прикроют с воздуха». И теперь поразительно и страшно было видеть полную безнаказанность действий вражеских самолетов, спокойно гулявших над дорогами. Однажды, кусая губы от собственной беспомощности, Кузнецов наблюдал из кустов, как забавлялся фашистский летчик: гонялся в поле за обезумевшей коровой.

«Где наши самолеты? — недоумевал он. — Видел же, сам видел сотни их в небе на парадах, на учениях...»

В тот час ни один человек в соединениях, шедших к фронту, чтобы преградить фашистской армаде путь на восток, не мог бы ответить на этот вопрос. Никто не знал, что внезапный бомбовый удар, нанесенный вражеской авиацией в ночь на 22 июня, лишил нас превосходства или хотя бы равенства в воздухе, что 1200 самолетов остались пригвожденными к земле в ангарах, на взлетных площадках, были сбиты в неравных боях. Но если бы и узнали, все равно не потеряли бы веры в наше могущество, в неизбежность возмездия, в то, что придет время, полетят эскадрильи краснозвездных машин над дорогами немецкого отступления.

Полк шел всю ночь, сделав лишь один полуторачасовой привал. Утром, когда солнце выплеснулось на леса, роты, замаскировав кухни, пушки, повозки, залегли в тенистых оврагах, неподалеку от речки, зажатой сырыми луговинами. Бойцы спали в траве, размотав портянки, выставив на ветер белые, изъеденные потом ступни.

В сопровождении адъютанта Кузнецов обошел этот разбросанный бивуак, постоял на опушке, с беспокойством поглядел на кружившую в небе «раму». В лесу стоял терпкий запах казармы, смешанный с ароматом сена. Внезапно из соседнего перелеска выпорхнула красная ракета, описав дугу, протянула дымный хвост в сторону оврагов. Это было так неожиданно, что Кузнецов какое-то мгновение удивленно смотрел, как растворяется в синеве растрепанный дымок. «Рама» тотчас свалилась набок, прошла низко над лесом, над сырой луговиной у речки, снова ушла в вышину и принялась ходить по кругу, как коршун, высматривавший добычу.

— Увести бы полк, а, товарищ майор, — сказал адъютант. — Ведь налетят.

Кузнецов посмотрел на него, словно взвешивая слова, и покачал головой.

— Если двинемся, эта «рама» от нас не отстанет, точно засечет. А пока, видишь, ищет.

Он вызвал комбата, приказал ему тихо поднять роту, прочесать соседний перелесок и заодно создать видимость, что именно там остановилась часть: ломать ветки, разжигать костры и, если налетят самолеты, обстреливать их.

Тройка вражеских «юнкерсов», прилетевших вскоре, бомбила перелесок в течение получаса. Четверо убитых и одиннадцать раненых — таков был счет этой «игры в прятки». Страшный счет и все же минимальный.

И снова, как в прошлый раз, не удалось поймать диверсанта. Бойцы обнаружили на сырой тропе след мотоцикла с коляской и две пустые гильзы от ракет. Враги рассчитывали точно: навести на след и тут же скрыться, чтобы шкодить в другом месте, прикрываясь документами и формой советских бойцов и командиров. В последнем Кузнецов не сомневался, потому что в противном случае диверсанты не рисковали бы появляться на мотоцикле вблизи расположения воинских частей. Он приказал усилить боевое охранение и организовать наблюдение секретами, выдвинутыми далеко в стороны, на возвышенности, откуда просматривались подходы.

— Чтоб охрана была, как на границе, — говорил он. — Чтоб зверь не прошел незамеченным, не то что человек.

Уже к вечеру в штаб был доставлен неизвестный пехотный капитан. С дотошностью, к какой привык на границе, Кузнецов проверил документы и не нашел ничего подозрительного. Капитан утверждал, что ищет артиллерийский полк, чтобы передать его командиру специальное распоряжение командующего. Это не настораживало: кто знал, сколько и каких резервных частей двигалось к фронту?

Капитан был низкорослый, чернявый, с испуганными раскосыми глазами. Держался он подчеркнуто сдержанно и то и дело с настороженностью поглядывал на зеленые пограничные фуражки допрашивавших его командиров.

— Арестовать! — приказал Кузнецов, не столько из уверенности, что это необходимо, сколько из смутных предчувствий, охвативших его.

— Вы будете отвечать! — закричал капитан, выхватывая из сумки пакет с сургучными печатями. — Вы не имеете права меня задерживать!

Кузнецов взял у него пакет, посмотрел надпись «Совершенно секретно» и повторил:

— Арестовать!

Он посмотрел вслед красноармейцу с винтовкой на ремне, спокойно уводившему капитана по просеке, и все не мог отделаться от непонятного смутного беспокойства. Было такое ощущение, словно он что-то упустил, не доделал, а что именно, не мог вспомнить. И вдруг в прогалине неба Кузнецов увидел стремительно приближавшуюся точку. И тревога, бродившая в нем, сразу обрела форму. Самолеты! Через мгновение из дымки появилось еще семь самолетов, других, не похожих на первый.

Первым был наш «ястребок». Он промчался быстро, оглушив притихший лес ревом мотора, потом круто взмыл вверх, лихо перевернулся и пошел навстречу той семерке, летевшей неровной стаей.

— Куда его понесло?! — закричали в лесу.

— Погибнуть хочет.

— Правильно делает. Погибать, так с музыкой.

В небе, в голубом окне меж двух больших пышных туч, завертелась страшная карусель. Семь «мессеров» взяли «ястребка» в «собачий круг» — пять кружились колесом, не выпуская советский самолет, а два разошлись и атаковали с двух сторон.

— И-эх! — сокрушенно крякнул кто-то из бойцов. И закричал истошно: —Ага! Есть!

Один из «мессеров» отвалил и пошел на запад, снижаясь и дымя темной струйкой.

Не успел опасть гул восторженных криков в лесу, как еще один вражеский самолет вывалился из круговерти, перечеркнув белую тучу черной полосой. И вдруг — Кузнецов даже не уловил момента встречной атаки — в помутившемся от боя голубом окне неба внезапно плеснул огонь и стремительно вырос и покатился к дальним лесам большой черно-рыжий ком. Четыре уцелевших «мессера» метнулись в стороны, исчезли в тучах. И сразу упала тишина. Только расползающиеся прозрачные дымы напоминали о трагедии, разыгравшейся в небе.

— Черта с два они нас возьмут!..

Кузнецов обернулся, увидел троих красноармейцев, посыльных от командиров батальонов, с одинаково посуровевшими лицами, и понял, что это мог сказать не кто-то один, а любой из них, как и любой в полку. И ему вдруг пришла в голову странная мысль, что для окончательной победы это, может быть, не совсем и плохо, что вначале приходится отступать. «Победы радостны, но они порождают усыпляющее самомнение, — думал он, — а ошибки учат. Поражение— мать мудрости. Во всяком случае, у русских так было. Не растерянность, не апатию порождали те немногие поражения, которые случались в истории, а именно мудрость, невиданную концентрацию духовных сил народа, готовность умереть за Родину».

— Товарищ майор!

Перед ним стоял адъютант, держал на ладони пыльную ракетницу.

— В коляске нашли, у задержанного капитана. Внутри мешочек приделан, в нем и была спрятана. И гильзы одинаковые. Эта из перелеска, а эту я сам попробовал. Видите — след от выбрасывателя?

— Приведите, — сказал Кузнецов.

Через четверть часа прибежал запыхавшийся посыльный, бледный как полотно молодой красноармеец, и, сбиваясь от волнения, доложил, что задержанный исчез, а красноармеец, который его конвоировал, найден в кустах с глубокой ножевой раной.

— В спину ударил, прямо под лопатку. Как он мог в спину-то?

Но Кузнецов уже знал, как это произошло. Понял, что его беспокоило, когда смотрел вслед уходящему по просеке конвоиру: тот вел задержанного, держа винтовку на ремне и наверняка тоже загляделся на воздушный бой. И ужаснулся от мысли: сколько еще крови должно пролиться, пока люди до конца постигнут все уроки этой беспощадной войны.

На миг он почувствовал себя новичком, словно бы и не проходившим в академии все премудрости военных наук, не имеющим ни опыта, ни командирских навыков. Все, что прежде обозначалось возвышенной фразой «военное искусство», вдруг словно бы рухнуло, разбилось о железную стену войны.

Мысли эти встревожили Кузнецова. Война вдруг представилась ему пропастью, которую надо завалить металлом миллионов снарядов и бомб, искореженных танков и пушек, засыпать землей бесконечных окопов и траншей, залить, зацементировать человеческой кровью...

Он поймал себя на этой такой неуместной теперь образности дум своих, оставшейся от былого увлечения поэзией, вздохнул, поправил фуражку, провел пальцами под ремнем и пошел к штабной машине, едва видной из-под маскирующих ее веток.

И еще одну ночь шли батальоны след в след, петляя по пыльным полевым дорогам, выстилая слегами болотистые низины, наскоро ремонтируя мосты, вконец истерзанные непомерным движением. К утру стало ясно, что за один оставшийся ночной переход не удастся выйти в район сосредоточения к сроку, предписанному приказом командира дивизии. Утро уже высветило лесные просеки, а полк все шел, растягиваясь по кривым дорогам. Бойцы оглядывались на командиров, ожидая приказания на большой привал. Но его все не было. Только слышались над колонной все те же хриплые от усталости голоса взводных:

— Не отставать!

— Не растягиваться!

Люди шли молча, сосредоточенно месили сапогами и ботинками мягкую пыль дороги. Время от времени кто-нибудь из них соступал на траву и шел, как слепой, спотыкаясь и уходя все дальше от строя. Его догоняли, дергали сзади за скатку, и он все так же безучастно-равнодушно возвращался в строй. Еще вчера такие случаи вызывали смех, теперь на засыпающих в строю никто не обращал внимания.

«С такого марша в бой?» — с беспокойством думал Кузнецов, объезжая на мотоцикле колонну полка. И не находил выхода. Чтобы успеть отдохнуть перед боем, надо спешить, идти днем, не оглядываясь на опасное небо. И, как это часто бывает, когда нет выбора, Кузнецов тотчас нашел оправдание такому открытому для самолетов-корректировщиков противника дневному маршу. Ведь цель намечаемого контрудара состояла и в том, чтобы помочь окруженным под Смоленском армиям, заставить немцев ослабить давление на них. И если враг, заметив движение наших частей, снимет войска, нацеленные против окруженных армий, то они смогут оправиться и, в свою очередь, ударить по немцам с тыла. Тогда уже не наши, а немецкие войска вынуждены будут драться в окружении, тогда недалеко будет до их полного разгрома, и может быть, до перелома во всей этой так непонятно начавшейся войне.

Кузнецов лишь оправдывал свое решение, не предполагая, как недалеки его суждения от планов командования.

Солнце всходило над лесами, белое, сухое солнце нестерпимо знойного лета. Когда оно совсем выкатилось в пустое небо, погасив блеклую зарю, Кузнецов увидел над западным горизонтом мелкий подвижный пунктир — самолеты.

— Во-оздух! — покатилось по колонне.

Бойцы торопливо кинулись под деревья, повалились в безросную траву.

Тяжело и надсадно воя, самолеты прошли стороной, но минуты невольного отдыха разморили людей. Кузнецов нервничал, торопил посыльных со строгими приказами — продолжать движение. За эти утренние часы ему хотелось миновать голое взгорье, на котором под редкими березами да рябинами раскинулась маленькая деревушка, и уйти, утонуть на день в лесах на той стороне широкого поля, кудрявившихся на топографической карте до самого города Белого — конечной цели этого длинного перехода.

Проселок, изогнувшись на склоне, проходил мимо большого амбара. Возле настежь распахнутых дверей стояли девушки в комбинезонах, брезентовых куртках, с любопытством рассматривали колонну. Бойцы приободрялись, шутили устало, односложно:

— Откуда, красавицы?

— Из Москвы.

— Во-на! Чего ж сюда залетели?

— Оборону вам копаем.

Они показывали в поле, где серой полосой тянулся противотанковый ров.

— Неужто все сами?

— Нас тут много. Во всех домах стоим...

Особенно говорливой была одна девчушка, маленькая, быстроглазая, с косичками на стороны. Она принесла ведро воды и большую синюю кружку, бегала вдоль колонны, предлагала пить. Бойцы останавливались, торопливо глотали воду, не сводя глаз с девушки, и тяжело бежали догонять своих.

— В другой раз все ведро выпил бы.

— Приходите в другой раз.

— Некогда, красавица, фашистов гнать надо.

В раскрытые двери амбара виднелись аккуратно свернутые и уложенные вдоль стен разноцветные матрацы. Возле них — чемоданы и узелки, на стенах— курточки и платьица. Из сумеречной глубины веяло не сыростью нежилого, а словно бы домашним теплом, уютом.

— Эх, заночевать бы тут поблизости.

— Теперь о бабах забудь. До конца войны.

— Разве ж о них забудешь?..

Кузнецов был рад этой встрече на дороге. Она отвлекала внимание от гудящих ног, заставляла думать о том, что если уж женщины мобилизованы, то мужчинам грех жаловаться на усталость.

Когда авангард — первый батальон, усиленный полковой артиллерией и минометами, — целиком втянулся в лес по ту сторону поля, а артиллерийский дивизион, двигавшийся следом, только вошел в деревню, в небе послышался надрывный вой «юнкерсов». Они носились над полем, над деревней, над толпами женщин, почему-то убегавших от вырытого ими рва. Взрывы колотили землю, вскидывали частые черные столбы. В короткие промежутки между взрывами вплетался сжимавший душу многоголосый стон, долетавший невесть откуда. А потом вдруг что-то завыло истошно. Непонятный, никогда не слышанный прежде вой этот словно ввинчивался в голову тупой нестерпимой болью. И приходилось зажимать уши, прятать голову в жесткую траву, чтобы не обезуметь, не вскочить и не бежать куда попало.

Кузнецов видел, как у шофера, лежавшего рядом, задрожали руки и пальцы заскребли дернину. Он положил ему ладонь на спину, похлопал успокаивающе:

— Этого как раз и не следует бояться. Это — пугала. Бочки железные бросают, с дырочками.

Он сам только сейчас вспомнил рассказы об этом новейшем немецком изобретении. Но осознание причины страшного рева, сотрясающего небо, не успокоило. Нервы не слушались.

Вой резко оборвался. И стал слышен угасающий гул самолетов и крики раненых. Кузнецов поднялся, увидел бегущего к нему от леса старшего лейтенанта Байбакова.

— Товарищ майор, комбата убило, капитана Остапенко.

— Принимайте командование батальоном! —приказал Кузнецов. — И вперед, вперед, быстрей и дальше.

Байбаков козырнул и побежал к лесу, но вдруг остановился, крикнул издали:

— Не уберег я Модеру, товарищ майор!

— Торопитесь, Байбаков!

Кузнецов вскочил в коляску и помчался назад через деревню. Единственная улица была усыпана сорванными с деревьев ветками, досками от заборов. Посреди деревни дымила, загоралась изба. Раненая лошадь лежала неподалеку, била копытами воздух, и ездовой красноармеец, рискуя попасть под копыто, суетился возле, выдергивал постромки, не догадываясь, что можно разом остановить эту агонию, пристрелив лошадь.

Все это мелькало в глазах, но запоминалось надолго. Кузнецов не останавливался, торопился к штабу, чтобы скорей разослать посыльных с приказами спешить, форсированным маршем, бегом, если нужно, пересечь поле, уйти, затеряться в лесах, пока самолеты не вернулись.

У амбара он решительно схватил водителя за плечо. Бомба разворотила угол. Виднелись сметенные к стене матрацы с пучками соломы, торчавшей из рваных ран на полосатом полотне. Две девушки, плача навзрыд, собирали уцелевшее имущество, то и дело с испугом взглядывая туда, где бесформенной кучкой уложены были окровавленные, истерзанные взрывом трупы. Отдельно в измятой траве лежала нога, неестественно длинная, белая, как бумага, похожая на манекен с магазинной витрины. На осевшей крыше Кузнецов увидел нечто вроде большой бабочки, покачивавшейся на ветру. Присмотревшись, узнал белый бант веселой девчушки и ее косу, узнал и понял, что это такое — черное и бесформенное, прилепившееся к серой дранке крыши. Он почувствовал тошноту, быстро опустился в коляску и нетерпеливо махнул шоферу, чтоб ехал.

«Пусть все пройдут мимо этого амбара, — думал он. — Пусть озлобятся. Слишком добры мы, слишком...»

В тот день Кузнецов впервые изменил своему давнему правилу — обедать вместе со всеми из солдатского котла. Он вообще ничего не мог есть, отказывался, ссылаясь на отсутствие аппетита, маялся, старался спрятать в служебной суете стыд за свою слабость.

В тот день война повернулась к нему еще одной гранью. Понимал, что настоящая война далека от кинематографических красивостей, что в ней — кровь и грязь. И вдруг узнал: первое столкновение с кровавой изнанкой войны действует совсем не возбуждающе.

Когда долог переход и усталость тяжелит тело, когда утомляет монотонность движения, мысли начинают жить своей жизнью, бегут сами по себе, освещая лучом воспоминаний порой самое неожиданное. Кузнецову вспомнилась знакомая женщина — врач санчасти погранотряда. Она рассказывала, как трудно привыкала к виду крови и всякой слизи живого. На первом курсе медицинского института не могла даже препарировать лягушек. Тогда преподаватель взял ее за локоть и силой опустил руку в шевелящуюся массу аквариума, где были лягушки. Она чуть не потеряла сознание, почувствовав упругие скользящие лапки на своем запястье. Но с того раза начал гаснуть в ней панический страх перед вскрытыми трепещущими внутренностями.

«Как же с тезисом — учить тому, что необходимо на войне? — думал он. — Значит, боец, умеющий стрелять да хорошо ходить в строю, еще не боец? Но как и где в мирное время приучать к виду крови? Как научить равнодушию к смерти, ожесточенности души? Да и надо ли воспитывать ожесточенность?..»

Из всех этих дум, возвращавшихся к Кузнецову, когда спадала напряженность тысяч забот, он вынес одно убеждение: нельзя необстрелянные роты сразу вести в наступление. Теперь он не боялся за полк, когда в небе слышался прерывистый вой «юнкерсов». Теперь он желал хотя бы немного постоять в обороне, чтобы бойцы могли привыкнуть к тревожному ощущению близости этой пропасти, называемой передним краем. В беспокойстве, преследовавшем его, было одно утешение: в полку много пограничников. А человек, ходивший по дозорной тропе, знает, что это такое — близость чужого и опасного. Пограничник не растеряется в неожиданной ситуации, справится со стихией неуверенности, если она вдруг выплеснется из неведомых глубин встревоженной психики.

В рассветной тишине послышался слабый, далекий звук, похожий на стрекот кузнечика. По молчаливой колонне прошел шорох, словно порыв ветра, всколыхнул, расшевелил людей. Бойцы поднимали головы, напряженно прислушивались.

— Бой, товарищ майор, бой где-то!

Теперь уже ясно было слышно, что это именно бой, а не просто обычное «дыхание» переднего края. Из-за лесов доносились слабые вздохи взрывов, неровный перестук выстрелов. В сырых низинах звуки гасли, зато с пологого бугра, через который переваливала дорога, слышались даже автоматные очереди, частые, неровные, похожие издали на короткие всхрапы мотоциклетного двигателя. Ветер раскачивал звуки, и казалось, что бой то совсем удаляется за горизонт, то подступает к соседним лесам.

Кузнецов приказал сделать привал, приняв все меры на случай внезапного нападения, выслал вперед разведку, а сам отправился в расположение второго батальона, залегшего по опушке красивого соснового бора, чистого и прозрачного, без подлеска. Первое, что услышал, сойдя с мотоцикла, — радостный женский смех и ласково-снисходительный мужской голос. Это было так буднично, что он вначале просто не поверил своим ушам, остановился и стал слушать. Голоса доносились из небольшого шалаша, прикрытого пожелтевшими сосновыми лапами.

— Я бы родила, да ведь некогда. Пока рожаю, война кончится.

— Долго ли родить? А потом сына к маме — и воюй, пожалуйста.

— Дурачок, как же мне раненых выносить, когда сама на сносях буду?

Кузнецов улыбнулся. Этот так диссонирующий с его тревожным настроением разговор вдруг снял напряжение, не отпускавшее со вчерашней бомбежки. Он кашлянул. Из шалаша выглянуло сердитое лицо лейтенанта Юркова.

— Где ваш взвод?

Увидев командира полка, Юрков выскочил так быстро, что едва не развалил шалаш.

— Виноват, товарищ майор!

— Я спрашиваю, где ваш взвод?

— На месте, товарищ майор. Там, — он неопределенно показал рукой в сторону опушки.

— А вы почему здесь?

Из шалаша выбралась медсестра Астафьева, невысокая, крепкая девушка, безбоязненно взглянула на командира полка. И он вспомнил разговоры, ходившие еще там, под Владимиром, будто в Астафьеву влюбляются все пациенты, такие у нее ласковые руки. Вспомнил, что видел уже эту пару вместе и кто-то весело каламбурил тогда им вслед: «Астафьева, оставь его!»

— Извините, товарищ майор!

Лицо лейтенанта выражало такое страдание, что Кузнецову стало жаль незадачливого Ромео.

— Пришлите ко мне командира батальона, — сказал он. — Да заберите вашу Джульетту. Она права: целоваться будем после войны.

Эта неожиданная встреча, сухой аромат смолистого леса напомнили ему другие леса, куда он любил ходить со своими дочками, с женой Любой. Так давно это было, что кажется сном. Он шел по лесу, стараясь стряхнуть с себя эти нахлынувшие вдруг расслабляющие «домашние» чувства, и не мог освободиться от мягкой печали разлуки, охватившей душу.

С опушки открывались всхолмленные дали, тонувшие в рассветной дымке. От бора тянулся пологий скат, упиравшийся в березовую рощицу. На склоне озером лежала рожь. Даже теперь, без солнца, было видно, как ходит она длинными волнами под слабым ветром. За рощицей начинался такой же пологий подъем. Там рожь была наполовину скошена: кто-то начинал уборку еще не поспевшего хлеба. От этого брошенного второпях поля веяло тревогой. Значит, фронт не надежная линия, а что-то подвижное, полное неожиданностей, если даже здесь, в тылу, люди не смогли спокойно работать.

К тому моменту, когда прибежал запыхавшийся командир батальона, Кузнецов уже знал, какое отдаст распоряжение: выдвинуть на ту высотку одну роту, чтобы окопалась, прикрыла полк в случае какой-либо неожиданности.

В этот день он снова обедал из общего котла, сидя на траве с котелком, зажатым меж колен. Делал он это не потому, что так уж верил в старую истину, будто путь к сердцу солдата лежит через желудок. Просто на заре его военной службы, еще в середине двадцатых годов, был у них в части командир с такой привычкой. Кузнецов не мог забыть, как хвалили его красноармейцы. И не особенно задумываясь над причинами и следствиями, он стал поступать так же. Позже понял: дело не в тщеславии, не в желании потрафить «нижним чинам». Так надежнее всего можно было осуществить контроль за теми, на ком лежит обязанность удовлетворять повседневные нужды красноармейцев. Повара, не зная, когда командир полка придет к их котлу, старались хорошо готовить каждый день. Ибо слухи о суровых карах за плохо приготовленные обеды ходили из роты в роту, не давая хода «интендантскому равнодушию». А вслед за поварами и старшины рот, и каптенармусы, и все прочие, кому положение давало призрачное право на исключительность, не забывали, что их задача: питать всем необходимым главную единицу полка — красноармейца.

— Товарищ майор, наводчик Елисеев просит разрешения обратиться!

Кузнецов поднял глаза, увидел длинного, жилистого пограничника, торопливо одергивавшего гимнастерку, и показал ложкой на траву возле себя. Тот сел почтительно прямо и деликатно отвернулся, чтобы не мешать командиру полка обедать.

— Я вас слушаю, товарищ Елисей, — улыбнулся Кузнецов, отставив котелок.

— Елисеев, извиняюсь.

— Был на Руси такой королевич — Елисей, сказочный герой.

— А я — Елисеев.

— Тоже неплохо. А геройство не уйдет, верно?

У него было хорошее настроение. Потому что долгий и опасный переход был завершен без больших потерь, за что он удостоился благодарности от командира дивизии. Делегат связи, который привез эту благодарность, доставил и приказ: следующей ночью скрытно занять оборону на высотах в девяти километрах юго-западнее места дневки, сменить вконец измотанные подразделения, отступавшие из-под Витебска. После обеда Кузнецов собирался вместе с командирами батальона выехать на те высоты, ознакомиться с обстановкой, провести рекогносцировку местности. Главные трудности были позади, а впереди — полная ясность: подготовка к наступлению, сокрушающий удар по зарвавшемуся врагу и преследование, преследование. Сомнения не мучили его. Не для того идут к фронту свежие полки, чтобы стоять в обороне. Все эти дни Кузнецова не покидала уверенность, что наши сумеют быстро оправиться от вероломного нападения, подтянуть резервы, опрокинуть противника и гнать. Временами приходило, правда, и смутное беспокойство: там, у западных границ, тоже были немалые армии, почему же им не удалось остановить врага? Но он гнал от себя эти мысли, памятуя, что сомнения для командира — гибельная роскошь.

— Товарищ майор, правду говорят, будто немцы Москву бомбили? — спросил Елисеев.

— Пытались. Прошлой ночью.

Он представил этот воздушный бой над Москвой, вывороченный асфальт на Смоленском бульваре, опрокинутые трамваи, провалы окон без рам, вырванных взрывом, и его благодушное настроение вмиг улетучилось, как дым папиросы от порыва ветра.

— Пытались, — повторил он. — Двадцать два самолета сбили и отогнали.

— Слава богу.

— Что?

— Слава богу, говорю.

— Не богу, а летчикам да зенитчикам. Наши победы от нас самих зависят, от вас лично.

— Вот и я ему говорю.

— Кому?

— Помощнику своему. Станину таскать горазд, а стреляет плохо. Я ему говорю: если меня ранят, к примеру, ведь все от него будет зависеть, потому что второму номеру заменять наводчика, больше некому.

— Правильно говорите, товарищ Елисеев.

Кузнецов встал, отряхнул и надел фуражку.

И шагнул было к своему мотоциклу, но вдруг услышал за спиной удивленный возглас:

— Никак, танки?!

Оглянувшись, он сразу охватил взглядом поле с пологими склонами, выкошенное наполовину, и четыре черные коробки, ползущие по ржи. Бойцы окапывавшиеся на склоне, стояли в рост, с любопытством глядели на танки. И вдруг там, на фоне черных коробок, всплеснулись белые огни, и почти сразу же на линии окопов взметнулись кусты разрывов. Фигурки бойцов засуетились и, скучившись, побежали через рожь к роще.

— Та-анки-и! — послышались запоздалые крики.

— Артиллерию! — приказал Кузнецов, не оборачиваясь. — Дивизион сюда!

Он стоял в рост за деревом и с удивлением смотрел в бинокль на бойцов, бегущих через рожь. Было ясно: командир, как обычно на тактических занятиях, решил укрыть роту в недоступном для танков месте. Но можно ли убежать от пуль? И нужно ли бегать от танков? Ему хотелось самому кинуться в поле, чтобы остановить бойцов, положить их в спасительно высокую рожь.

— Истребители танков, приготовиться! — кричали по лесу.

Кузнецов заметил фигурку далеко отставшего красноармейца, непонятно почему метавшегося на одном месте. Передний танк стремительно подкатывался к нему, оставляя за собой полосы подмятой ржи. А красноармеец все не убегал. В бинокль было видно, как он что-то делал пригнувшись. Потом выпрямился, взмахнул рукой. И сразу на броне близко подступившего танка дымно вспыхнуло, и заструились, поползли по черной глыбе торопливые струйки огня.

Справа ахнул выстрел: расчет «сорокапятки», на руках выкатив пушку в поле, торопливо бил по танкам. И уже неслись вдоль опушки белые кони артдивизиона. Описав дугу, они, будто даже и не останавливаясь, лихо скинули пушки и помчались к лесу.

Через минуту горел еще один танк. Два уцелевших попятились отстреливаясь.

— Ур-ра! — покатилось по лесу.

— Драпают!

— Так их, разэтак!..

Всем было весело, как бывает, когда опасность отступает и начинает казаться издали маленькой, никчемной. В этом ликовании послышалась Кузнецову некая беззаботность, словно только что случившееся было не трагическим эпизодом, а чем-то вроде игры.

— Командира роты ко мне! — сказал он подчеркнуто хмуро. — И того... красноармейца.

Едва посыльный исчез во ржи, как на лесной дороге показался мотоциклист. Из коляски выпрыгнул знакомый делегат связи, передал приказ командиру полка тотчас явиться в штаб дивизии...

Вернулся Кузнецов встревоженный и возбужденный. Теперь он знал обстановку на фронте и место своего полка в общем плане боевых операций. Бои шли в Смоленске, бои тяжелые и, похоже, безнадежные. 16-я и 20-я армии, удерживавшие часть города и участок фронта севернее него, дрались в окружении: главные дороги, соединявшие армии с тылом, были перерезаны. Не рассчитывая, что им самим, без помощи извне, удастся выбраться из котла, командование решило нанести удары свежими силами по основаниям далеко вытянувшегося на восток вражеского клина. 250-й дивизии во взаимодействии с другими соединениями фронта было приказано перейти в наступление из района города Белого общим направлением на Демидов, Смоленск.

Тихая и тревожная ночь лежала над лесами. Время от времени, словно во сне, испуганно и коротко стучали пулеметы да откуда-то из черного пространства выпрыгивали ракеты, трепыхались в высоте подбитой жар-птицей и падали, бессильные разогнать тьму.

— Ночью они спят, — рассказывал Кузнецову командир полка, стоявшего в обороне. — Совсем обнаглели, сволочи, по расписанию живут.

В полку этом не насчитывалось и батальона. Отходивший из-под Витебска, полк цеплялся за каждую высоту, за каждый выгодный рубеж, но все отходил, теряя людей и технику.

— На машинах в атаку ходят, — говорил он, не то восхищаясь, не то возмущаясь такой тактикой гитлеровцев. — Спрыгивают и бегут с автоматами. И танки у них. Вчера прорвались. Пехоту мы положили, а танки пошли по тылам. Спасибо вы подмогли.

— Где уж помогли. Сами чуть целую роту не потеряли. Противотанковая артиллерия далеко была.

— Если бы мы только на артиллерию надеялись, знаешь, где уж были бы?

— Истребителей усилили? — спросил Кузнецов.

— У нас каждый — истребитель. Поначалу робели, а потом поняли: ловкий пехотинец всегда с танком управится, если не сдрейфит, конечно.

Кузнецов и сам думал об этом, когда вчера на его глазах боец поджег танк. Вышло это, правда, неожиданно для самого красноармейца. Бежал, как все, торопился укрыться в лесу. И вдруг запнулся. Едва вскочил на ноги, как снова упал: размотавшаяся обмотка зацепилась за коряжину. Пока отцеплял, танк оказался совсем близко.

— Куда было деваться? Вот и кинул «слезами», — оправдывался боец.

— Чем кинул? — удивился Кузнецов.

— Это мы так бутылки с горючей смесью называем — «слезы горючие». Гранату бы хорошую, я б ему враз гусеницу перебил, а так он сколько еще проехал, пока подбили...

Еще вчера Кузнецов подумал, что неплохо бы обкатать танками всех бойцов, чтобы приучить их подавлять страх при виде надвигающейся грохочущей громадины, чтобы каждый поверил: можно уничтожить танк, даже если ты сошелся с ним один на один в открытом поле. Думал всем показать сожженную машину, и чтобы тот боец был возле нее за экскурсовода, рассказывал, как это у него получилось. Но не оставалось времени даже на такие экскурсии. Нынешней ночью полк должен выйти на исходный рубеж, с рассветом атаковать и в течение дня развивать наступление в глубину обороны противника.

— Да нету у них никакой обороны. И траншей тоже нет. С ветерком наступают, — говорил комполка. — Эх, было бы у меня сил поболе, я бы их научил окапываться.

— Научим! — сказал Кузнецов, ударив кулаком по мягкому брустверу. Запахло иссушенной в пыль землей. Из темноты снова выпорхнула ракета, осветила сырую лощину, затянутую жидким туманом.

— Я бы подобрался тихо, снял часовых и в ножи их, в ножи!..

— В штыки?

— Нет, в ножи, — упрямо повторил он. — В штыки— это когда атака. Но тогда они берутся за автоматы и открывают такой огонь, что до штыков и дело порой не доходит. Именно в ножи, чтобы подобраться незаметно, обложить и по сигналу разом вырезать их всех к чертовой матери!

Кузнецову вспомнилась брошюрка «Беспримерное вероломство фашистских варваров», которую давал ему комиссар, чтобы «подковался». «Гитлеровские полчища — это армия загнанных силой и обманом германских рабочих, крестьян и интеллигенции, которым чужды завоевательные цели фашистских варваров», — говорилось в брошюре. «Если немецкая армия— лишь толпа обманутых, то кто же зверствует на советской земле? — думал он. — Ведь из-под палки воевать нельзя. Будет взрыв, как в паровом котле, доведенном до критического давления. Если они обманутые, то почему не попытаться раскрыть им глаза на правду? Было ведь такое. Открыли же глаза корниловским головорезам в семнадцатом году, тем же немцам в восемнадцатом. Сколько бывало, что побеждали не оружием, а словом? Были же братания в первую мировую. Были восстания на французском флоте. Были массовые забастовки докеров в портах с лозунгом: «Руки прочь от Советской России!» Что же изменилось с тех пор? Где знаменитый германский пролетариат?»

Вопросы, вопросы, и нет ответов. Есть что-то страшное, накатившееся вдруг, что и войной не назовешь. Думы приходили по ночам, когда не спалось. Лежал с открытыми глазами, смотрел в звездное небо и думал, думал.

Однажды рядом прилег комиссар, долго ворочался в темноте, потом спросил:

— Не спишь, Игнатьич?

— Думы одолели.

Кузнецов повернулся к нему и заговорил горячо и торопливо, словно спешил выговориться.

Комиссар ответил быстро:

— Слово, конечно, сила, но бывает, когда пулемет — лучший агитатор. Сейчас как раз такой случай.

— Но ведь нужно же объяснение? Хотя бы для себя?

— Почему для себя? Все об этом спрашивают.

— Что же ты отвечаешь?

— То же самое. Когда на тебя нападает бандит, что ты делаешь? Выясняешь его биографию? Не-ет, ты даешь ему по морде, а потом уж спрашиваешь, что он, собственно, от тебя хочет.

Кузнецов засмеялся:

— Прост ты, комиссар, завидно прост.

— Сложность нынче — роскошь. Она, как путы на ногах, — далеко не ускачешь. И тебе советую: не ломай голову понапрасну, спи. Твоя голова для боя нужна.

— Знаю, друг ты мой комиссар, все знаю. Но ведь человек же я. Вот был бы такой выключатель — щелкнул, и думай о чем положено.

— Должен быть такой выключатель. А у командира в первую очередь.

Тогда Кузнецов сумел выключиться. Да и не было времени для долгих дум: усталость валила с ног. И теперь в ночи перед атакой, вспомнив и ту брошюрку, и тот разговор с комиссаром, он снова сказал себе, что не слова, не рассуждения нужны, а уничтожающий, пусть даже жестокий удар, ибо заставить думать этих «обманутых» можно только, поставив их на грань гибели. И тогда, именно тогда, не раньше, мы вернемся к обычным нашим правилам «военной гуманности».

Перед рассветом передовые взводы просочились в расположение противника и завязали бой. Подтянувшиеся к этому времени на рубеж атаки батальоны ринулись вперед и обложили небольшую деревеньку по ту сторону леса.

Кузнецов на мотоцикле проскочил лес, где еще гремели выстрелы.

— Комбата ко мне! — крикнул он красноармейцу, торопливо окапывавшемуся на опушке.

Старший лейтенант Байбаков вынырнул из кустов уже через минуту. На его серой гимнастерке темнели пятна крови.

— Ранены?

— Никак нет, это немца кровь.

— Почему остановились?

— Подтягиваемся.

— Сейчас же атаковать. Не давать им опомниться.

Деревенька темнела на пологом скате в полукилометре от опушки. К лесу тянулись огороды, обозначенные жидкими плетнями, на отшибе от изб стояли приземистые сараи, возле которых копошились немцы. Едва цепи красноармейцев поднялись, побежали через черную полосу выгоревшей ржи, как оттуда, от сараев, хлестнули пулеметные очереди. И снова Кузнецов увидел красивую и хорошо знакомую картину — лихо вылетевшую из леса артиллерийскую упряжку, крутой разворот ее и быструю четкую работу расчета.

Еще стучали автоматы в огородах, еще не докатилось до деревни долгое «ура», но Кузнецов уже видел: деревня взята. Даже не пригибаясь, во весь рост, убегали гитлеровцы. Угловатая крытая машина вынырнула из-за изб, сильно раскачиваясь на ухабах, помчалась через поле. Два снаряда один за другим взорвались чуть сзади нее, а третий догнал и опрокинул.

Деревня была пустой, покинутой. Лишь в двух домах из восьми уцелевших оказались люди. Глухая старуха сидела у стены на лавке, раскачиваясь в поясе, твердила монотонно: «Да святится имя твое, да приидет счастие твое, да будет воля твоя...» Две девчонки, лет пяти-шести, с затравленно-испуганными глазами выглядывали из-за косяков распахнутой двери.

— Что с людьми сделали, изверги, что сделали! — повторял пожилой красноармеец, выкладывая на порог перед детьми сахар из своего вещмешка.

Большинство домов в деревне было сожжено. Среди черных дымящих квадратов стояли закопченные печи, не привычные взгляду, почему-то напоминавшие раздетых донага женщин, обреченных стоять на виду у всех. В черном зеве одной из этих печей истошно и страшно кричала серая кошка.

Первый населенный пункт, освобожденный полком, оказался пепелищем. И было тяжело от того, что за каждого освобожденного жителя этой деревни пришлось заплатить по меньшей мере тремя жизнями. Утешало одно: потери немцев превышали наши. Было уничтожено две пушки, две автомашины. Все росло число трофейных автоматов, винтовок, гранат, сваливаемых в кучу возле плетня.

Кузнецов поднял один автомат, тяжелый, холодный, вытертый на углах до белизны. Оружие удобно лежало в руке. И не удержался, нажал на спусковой крючок, целя в склон канавы. Автомат рванулся из рук, фонтанчики пыли выскочили из канавы, побежали по полю.

— «Папаша» лучше, — сказал боец, стоявший рядом. — Это мы так ППШ зовем, пистолет-пулемет Шпагина. Простой, как валенок, а бьет — будь здоров. И магазин опять же в два раза больше.

— Правильно, товарищ боец, — сказал Кузнецов. — Только побольше бы этих «папаш».

Он проехал через деревню, увидел на выжженной окраине знакомого красноармейца Елисеева. Тот нес на плече тело пулемета и две винтовки за спиной и еще коробку с лентами в левой руке. Его помощник — маленький и кряжистый боец с тяжелой станиной поверх скатки, с коробками в обеих руках выглядел полной противоположностью своего напарника.

— Толстый и тонкий! — смеялись бойцы.

— Аники-воины! От одного вида немцы разбегутся!

Пулеметчики шли молча, никак не реагируя на шутки, даже не поднимая глаз. Лишь добравшись до перекрестка белых высохших дорог, крестом перечеркнувших выжженное поле за околицей, и скинув свои тяжести, они обернулись.

— Ты, Валя, не ерепенься, — спокойно сказал наводчик своему набычившемуся помощнику. — Поглядим на их «хи-хи», когда немец попрет.

Возле подбитой и опрокинутой вражеской машины тоже топтались красноармейцы, возбужденные легкой победой, шутили по каждому поводу.

— Курица, братцы, свежая, ощипанная!

— Повезло курице — немец не сожрал.

— И нам повезло, гляди, сколько бумаг!

— Братцы, никак стенгазета?!

На траву выволокли рулон, развернули. Поверху красивым шрифтом было напечатано: «Стенгазета для крестьян» и чуть ниже крупно — «За новую родину». Одна-единственная заметка этой стенгазеты предписывала крестьянам сохранить колхозы, сообща свозить урожай и получать за работу, что назначит немец-хозяйствовед. За неповиновение хозяйствоведу — расстрел, за плохую работу — расстрел, за хождение в лес — расстрел. Красным карандашом Кузнецов подчеркнул слово «расстрел», повторявшееся в стенгазете шестнадцать раз, показал на стену крайней избы:

— Повесьте. Пусть все знают, какую «новую родину» несут фашисты.

Он подошел к избе, похлопал по холодным серым бревнам:

— Сюда вешайте.

Вдруг за углом услышал торопливый говорок:

— Угораздило же тебя. Больно?

— Терпимо.

— До свадьбы заживет.

— До чьей свадьбы, до нашей?

— Может быть.

— Гляди, на поле боя не шутят.

— До шуток ли.

— Жив останусь — свататься приду. Пойдешь?

— Выздоровеешь, орден получишь, тогда приходи — поговорим.

— Разговаривать-то и наши деревенские девки горазды...

Красноармеец сидел на земле, привалясь спиной к срубу, и молоденькая сестра, стоя на коленях, быстро перевязывала ему голову. Увидев командира полка, улыбнулась смущенно. Это была та самая медсестра, которую Кузнецов видел вместе с лейтенантом Юрковым.

— Не дай бог, как говорится, — сказал Кузнецов, — но если меня ранит, приходи перевязывать. Больно хорошо утешаешь.

— Обязательно, товарищ майор, — медсестра озорно блеснула глазами.

— Жених не приревнует?

— Он — мой муж.

— Давно?

— Во Владимире расписались. Как раз успели.

«А жизнь берет свое», — подумал Кузнецов. И засмеялся. И медсестра тоже засмеялась, показав свои белые, безупречно ровные зубы. И раненый боец сморщился в улыбке. Когда победа, для смеха так много причин.

Кузнецову вдруг вспомнилась старая глупая примета: много смеха — к слезам. И он помрачнел, обругав себя за то, что забылся, поддался радости первой победы, как рядовой боец. Холодно кивнув медсестре, пошел к мотоциклу.

...Штабная машина стояла, где и было предусмотрено, — на опушке, плотно укутанная ветками, похожая на большой куст.

— КП в деревню? — спросил начальник штаба.

Кузнецов раскинул свою планшетку, положив ее на крыло автомашины.

— Вот сюда.

Он нарисовал треугольник далеко впереди, там, где коричневые жилки теснились друг к другу, обозначая высоты.

...Их было человек пятнадцать. Вышли из леса и встали у канавы, размахивая белым флагом.

— Ага, припекло! — обрадованно говорили бойцы, поднимаясь с земли.

Лейтенант Юрков встал, отряхнул колени, поправил гимнастерку, все-таки парламентер, и пошел к немцам, спрятав пистолет в кобуру. И весь взвод пошел за ним, все больше сминая цепь. Ни у кого не было ни страха, ни подозрительности, только доброжелательное любопытство. Когда опасность минует, проходит и злость.

Когда подошли метров на тридцать, немцы все разом упали в канаву и открыли огонь из автоматов...

Юрков плакал, рассказывая об этом командиру полка, плакал от обиды за собственный промах, от жалости к людям, которых он сам подвел под пули, от кипевшей в нем запоздалой злости.

— Отдайте меня под суд, отправьте в штрафной, — говорил он. И тут же недоуменно спрашивал: — Если сдаются, стрелять их, что ли?

Непонятно, как он уцелел в том шквале огня. Семнадцать убитых — такова плата за ошибку. А Юрков не был даже ранен. «Чудесное спасение» привлекло внимание особиста, заставившего лейтенанта подробно рисовать, где были немцы в тот момент, где каждый боец взвода и где он сам. Кузнецов понимал, зачем это нужно. Если окажется, что Юрков находился чуть в стороне, то долго ли предположить, что по нему вообще не стреляли.

— Возьмите себя в руки. Идите во взвод.

Юрков удивленно посмотрел на него.

— Идите во взвод, — повторил Кузнецов. — Если в подразделении остается даже один человек, он продолжает выполнять задачу. Идите и расскажите о вероломстве врагов.

Он сам готов был говорить и говорить о коварных повадках фашистов, чтобы скорей поняли бойцы, что перед ними не просто противник, а зверь, способный на любую жестокость, чтобы научились быть хитрыми, недоверчивыми, беспощадными.

— Что же вы? Идите, — повторил комиссар, видя, что Юрков все еще мнется. И медленно, весомо, отделяя каждое слово, добавил, обращаясь к командиру полка: — Мы из этого сделаем выводы.

Представитель особого отдела, бравый лейтенант, по молодости лет прямолинейный и непримиримый, недоуменно смотрел на старших начальников.

— Мы все сейчас, как ученики, — сказал Кузнецов, поняв его взгляд. — Много еще будет крови и ошибок, пока научимся воевать.

— У кого? У наших врагов?

Кузнецов промолчал, нахмурившись.

— Считаю своим долгом доложить, — не унимался лейтенант. — По мнению разведчиков первого батальона, трофейное оружие лучше нашего.

— Кто это сказал?

— И так видно. Они не сдали немецкие автоматы.

— Я проверю, — сказал Кузнецов. — Отложим этот разговор.

— До каких пор?

— Сейчас не до разговоров.

И, словно подтверждая его слова, издали донесся истошный крик:

— Во-озду-ух!

Самолеты ходили кругами, то удаляясь, то повисая над самой головой, и все сыпали, сыпали черные капли бомб. Потом к глухим разрывам прибавился резкий сухой треск, и Кузнецов понял: мины. Значит, немцы сосредоточились где-то близко?

Кузнецов разослал посыльных с приказом быть готовыми отразить контратаку врага и держаться во что бы то ни стало. С опушки он увидел медсестру Астафьеву, бегущую через поле. Она кидалась в дымящиеся воронки.

— Куда? — кричали ей. — Стреляют же!

Выплевывая землю, она добродушно отвечала:

— Где теперь не стреляют? Война ведь, разве не знаете?

Больше Кузнецов ничего не слышал. Вихрь огня всплеснулся перед глазами и закрутил, понес куда-то, словно сухой лист, сорванный осенним ветром...

А потом он услышал свист, тихий и ровный. С трудом приоткрыл глаза, увидел беспомощно повисшую, подрубленную верхушку березы и голые оборванные ветки.

«Куда прячутся птицы во время бомбежки?» — подумал он, оглядывая дерево.

— Очнулся! — сказал кто-то над ним и вздохнул так облегченно, словно до этого совсем не дышал, ждал.

Кузнецов скосил глаза, увидел полосатое от слез лицо медсестры Астафьевой.

— Не надо плакать... Всех жалеть — сердце разорвется... — сказал он словами своей матери — такой же печальницы за всех близких и неблизких ей людей.

— Потерпите, товарищ майор, сейчас машину подадут.

— Помогите... встать.

Он поднялся и потряс головой, чтобы прогнать муть, застилавшую глаза.

— Что у меня?

— Плечо. Осколок большой был. Это ничего, больно только, а так ничего. Месяц полечитесь — все пройдет, — торопливо говорила медсестра.

Кузнецов удивленно посмотрел на нее.

— Вы идите, Астафьева, работы у вас сегодня много...

Где-то за лесом разом ударили пулеметы, посыпались разрозненные винтовочные выстрелы и, словно огрызаясь, коротко и часто захрипели автоматные очереди. Молотами застучали взрывы гранат. И вдруг все стихло. Издали доносился только приглушенный расстоянием гул, похожий на стон.

— В штыки пошли. Гонят немца, раз автоматов не слыхать. А то бы...

Сознание вдруг обожгла мысль, что там идет бой, а он здесь со своей пустяковой раной.

— Где комиссар?

— Там.

— Начальник штаба?

— Тоже там.

Мотоцикл долго колесил по изрытому минами полю, догоняя шум боя. Батальоны, отразив контратаку, погнали гитлеровцев дальше, сбивая мелкие заслоны, не останавливаясь, опьяненные успехом.

Навстречу вразброд шли легкораненые, сверкали на солнце ослепительно белыми повязками, виновато улыбались командиру полка. Обогнув небольшой лесок, Кузнецов увидел скачущего навстречу всадника. Это был связной от первого батальона. Лихо вздыбив коня перед мотоциклом, он соскочил и шагнул к коляске, чистый и аккуратный, как на учениях, — ремешок фуражки под подбородок, пряжка ремня натерта до блеска. Он доложил, что батальон попал под неожиданно сильный огонь и залег.

— Где? — спросил Кузнецов, раскидывая планшетку с картой.

— Здесь, — связной уверенно показал коричневые зубчики небольшого овражка.

— Окопаться и ждать приказаний.

Конь потянулся губами к планшетке, уронил на карту клок пены.

— Извините, товарищ майор, он у меня такой любопытный.

Связной стал разворачивать коня, и Кузнецов не удержался, потрепал здоровой рукой вздрогнувшую скользкую шерстку, почувствовав вдруг острое желание самому вскочить в седло, помчаться без мотоциклетного треска, чтоб только стук копытный да ветер в ушах. Еще раз протянул руку, но уже не достал быстро отступившего коня...

Привыкшие к закономерностям в жизни, люди невольно ищут их и в смерти. Так рождается на фронте вера в приметы, в предчувствия. Никто в тот миг не обратил внимания на жест командира полка, на его руку, не доставшую коня. Но все запоминается. Уже через несколько дней бойцы начнут говорить об этом, как об особой проникновенности чувств, толкнувшей его к последней ласке. «Он как бы хотел проститься», — скажут бойцы. И осудят связного, поспешившего увести коня...

Быстрым красивым наметом конь уходил через поле, к дальнему лесу. Вдруг он вздрогнул, будто оступившись, повернулся, прошел несколько боком и рухнул на колени, выкинув седока далеко вперед. Кузнецов видел, как связной тотчас вскочил, перекинул из-за спины карабин и, припав на колено, стал посылать пулю за пулей в верхушку разлапистого дуба, стоявшего на опушке. Из леса выбежало несколько красноармейцев. Они тоже стали целиться в густую крону дерева, и над полем пронесся неровный перестук автоматов.

Когда Кузнецов подъехал, под дубом уже лежал на спине сухощавый немец, глядел в небо бесцветными мертвыми глазами.

— А мы как раз на «кукушек» охотимся, товарищ майор, — небрежно козырнув, доложил старшина. — Разведчики мы.

— Фамилия? — Кузнецов удивленно оглядывал эту странную команду в красноармейской форме, с советскими карабинами за спиной, с немецкими автоматами в руках и с длинными, на деревянной ручке гранатами за поясом.

— Старшина Трунов.

— Место разведчиков — в немецком тылу, а не в нашем.

— Приказ командира батальона — выловить всех «кукушек», — с неудовольствием сказал старшина. — По раненым стреляют, гады. Особенно, если в зеленых фуражках. За командиров, видать, принимают.

— За пограничников принимают. Знают, что это за люди.

Бойцы заулыбались, довольные.

— А немецкие автоматы придется сдать как трофейные.

— На кой они нам? — с готовностью отозвался старшина. — Как наши получим, так немецкие сразу же и сдадим.

Бойцы, обступившие мотоцикл, молчали, но в глазах у каждого поблескивали веселые огоньки. Радовались за находчивость своего командира.

— Вы уверены, что умеете хорошо ими пользоваться?

— А чего тут уметь?

Старшина перекинул автомат в правую руку, быстрым движением отделил и снова вставил магазин.

— А гранаты?

— А чего в них? Отвинтил крышку, выдернул вот этот шарик, и кидай.

И вдруг все примолкли и, словно по команде, разом согнулись, прячась за кусты.

— Немцы!

Вдали из-за кустарника выбегала скучившаяся частая цепь.

— Убрать мотоцикл! — сквозь зубы прошипел старшина. — И вы, товарищ майор, ложитесь, не заговоренный.

Немцев было человек двадцать, должно быть случайно оставшееся в нашем тылу подразделение. Они направлялись прямо к дубу, то ли видя в нем ближний выступ леса, то ли зная, что на этом дереве сидит свой. Когда до них оставалось метров сорок, старшина крикнул что-то хриплое, сразу же утонувшее в ровном гуле долгих очередей. И тотчас, как умолкли автоматы, замелькали в воздухе длинные ручки гранат и перед опушкой выросла стена разрывов.

Бой кончился поразительно быстро. Несколько разрозненных автоматных очередей, заглушенных взрывами, — все, чем успели ответить гитлеровцы, Когда ветер унес дым, над обожженным почерневшим полем повисла глухая тишина. Старшина выждал минуту, потом медленно встал и один настороженно пошел вперед.

Кузнецов с тревогой думал о предстоящих штыковых ударах, которые он рассматривал как свой, еще до конца не использованный резерв. И представлял себе, что может статься с подразделением, кинувшимся в штыковую атаку на зарывшегося в землю противника, у которого в достатке автоматическое оружие.

— Идите в батальон, — приказал он старшине, после того как тот, удовлетворенно улыбаясь, доложил о полном уничтожении вражеской группы их же оружием. — Сегодня ночью вам предстоит работа.

План этот родился у него внезапно. Подумалось вдруг, каким опасным может быть расчет на традиционную удаль да на «штык-молодец». Война — школа не только для нас. И немцы, несомненно, скоро поймут, что нельзя быть беспечными, надо зарываться в землю. И тогда одного полкового артдивизиона будет недостаточно, чтобы подавить огневые точки и прикрыть атакующую пехоту. Правда, командир дивизии обещал артиллерийскую поддержку и даже танки. Но хватит ли этого на много боев? А то, что их будет много, Кузнецов уже не сомневался: до Демидова далеко, а от Демидова до Смоленска еще шестьдесят километров.

— Посмотрим, как они побегут, когда все наши резервы подойдут, — не раз говорил он бойцам. А сам, как прежде, так и теперь, думал о том, что гитлеровцы будут цепляться за захваченные города и села и может не получиться панического бегства врага, как это показывали в довоенных кинофильмах, а придется многократно прогрызать оборону, насыщенную таким вот оружием, в эффективности которого он теперь сам убедился.

Фашисты применили необычную тактику, в которой главное — движение. Стало быть, и мы должны действовать каким-то непривычным для них образом. Они спят по ночам — будем бить их ночью. Они обедают с двенадцати до часу — сорвем им обед. Они ждут атаки с фронта — а мы нападем еще и с тыла. Пусть мелкие подразделения просочатся меж разрозненными, еще не занявшими плотную оборону частями врага, и нападают в момент общей атаки полка, и уничтожают их штабы, и сеют панику.

Гитлеровцы окапывались. В бинокль Кузнецов рассмотрел несколько фигурок у дальних кустов, которые ритмично наклонялись и выпрямлялись — копали. Это и обрадовало: допекли-таки, и обеспокоило: зарывшегося в землю противника трудней выбивать. Успокаивала убежденность, что они немного успеют за одну эту ночь, что утром им придется оставить позицию. «Вот так бы и воевать, — думал он. — Выбил, не дал закрепиться, снова выбил». Но понимал: так не получится. Несмотря на поступающие пополнения, силы слабели. И было ясно: через день-два враг подбросит подкрепления, сняв их с других участков фронта.

Ночь обещала быть беспокойной. Еще не стемнело, а гитлеровцы уже начали ритмичный, как бой часов, обстрел. Каждые пять минут в воздухе слышался шелест, напоминающий полет утиной стаи, и где-то в лесу рвался снаряд. Кузнецов, собравшийся вздремнуть перед завтрашним боем, вскоре понял, что это не удастся. По крайней мере, до тех пор, пока нервы не привыкнут к раздражающей монотонности взрывов. Он поднялся с выстланного сеном топчана, стоявшего под старой березой, посидел минуту, ожидая, когда уймется боль в плече.

— Чего, Игнатьич? — спросил комиссар. Он сидел рядом на траве, в слабых отблесках угасающего дня читал письма вражеских солдат, захваченные накануне.

— Пойду проверю, как уходят группы, что немцам в тыл отправляем.

— Послушай, что я тут нашел, командир. Это тебе тоже полезно.

Комиссар поворошил шуршащие хрупкие листочки, вынул один.

— «Я думал раньше, что мы будем маршировать, но за полторы недели все изменилось. Мы теперь северо-восточнее Смоленска. Русские сидят в лесах очень крепко. Мы чувствуем на себе тяжесть их артиллерийского огня. Живем, как пещерные жители. Уже целая неделя, как мы не брились, не умывались. Можешь себе представить, как мы выглядим. Горячую пищу получаем только ночью. Но главное, чтобы остались целыми кости. Русские дерутся до последнего человека, и это, конечно, стоит нам многих трупов... Ефрейтор Грубер».

— А вот еще цитатки, — продолжал комиссар, переложив несколько писем. — Ефрейтор Хефлерм сообщает, что, по его мнению, эта война — самая кровавая и продолжительная. А это рядовой Беркеньер: «Я видел солдат: бельгийских, английских, французских и черных, но так упорно, как русские, никто из них не дрался...»

— То ли еще запоют! — Кузнецов был благодарен комиссару. Поддержал.

Уже совсем стемнело, когда он вышел на поляну, где старший лейтенант Васюков осматривал группу бойцов, закутанных в маскхалаты, увешанных оружием, нашим и трофейным.

— Ты что — каменный? — нервно говорил Васюков, обращаясь к широкоплечему увальню, стоявшему впереди строя.

— Почему каменный? — удивлялся тот.

— Не волнуешься.

— Я волнуюсь.

— Ты понимаешь, куда идешь?

— Чего ж не понять?

— Повторите приказание!

— Так что пройти незаметно и перерезать дорогу.

— Ну? Что дальше?

— Действовать по обстановке.

— Я те дам «по обстановке»! Держаться до последнего.

— Само собой. Умереть, но не отступить.

— И не просто умереть, а победить. Ясно?

— Ясно, товарищ старший лейтенант, — сказал боец так, словно на сеновале беседовал с приятелем.

Даже Кузнецова пробрало это неестественное спокойствие.

— Отдайте приказ еще раз, — сказал он Васюкову, предупреждающе махнув рукой, чтобы тот не подавал команды «Смирно!».

Ротный подтянулся и заговорил довольно четко и громко:

— Приказываю: отделению старшего сержанта Малышева скрытно лесами выйти немцам в тыл, оседлать дорогу у озера и удерживать ее до подхода наших подразделений.

— Хорошо, только не так громко, — сказал Кузнецов. И повернулся к Малышеву: — Повторите приказание!

И к удивлению, старший сержант не ошибся ни на одну букву. Только повторил таким убийственно равнодушным тоном, что Кузнецову и самому захотелось спросить, почему он так спокоен. Но не спросил, сдержался. И долго смотрел, как Малышев обходил строй таких же неразговорчивых бойцов, как уводил их в серый туман мелколесья.

Они шли плотным строем, след в след, несли по две короткие, обожженные на костре доски. Когда вспыхивали ракеты, прижимались к траве, терялись на ее пестром фоне. И снова торопливо шли через поле, покрытое кочками мелких кустов. Ракеты ослепляли небо в стороне, и, когда падали, на поле обозначались длинные подвижные полосы. За этот фланг гитлеровцы не боялись: сырая луговина упиралась в болото.

Молчаливые и гибкие, как тени, бойцы ползли по зыбкой жиже, подкладывая доски одну за другой. Когда серый свет ракет, похожий на утренний сумрак, падал на болото, Малышев чуть приподнимал сноп осоки, привязанный к фуражке, и удовлетворенно чмокал уголком рта: среди болотных кочек бойцов трудно было разглядеть даже с пяти-семи шагов.

Выбравшись на берег, они небрежно сунули доски меж кочек, знали: обратно этот путь заказан, впереди или смерть, или победа.

Теперь они ползли след в след, то и дело касаясь руками каблуков ползущих впереди товарищей, чтобы не отстать, не затеряться в темноте. Гребенка леса вырисовывалась на фоне неба, казалось, совсем близко, но они все ползли и ползли к ней и никак не могли доползти: ночь скрадывала расстояние.

Когда до леса, по расчетам Малышева, оставалось не больше двухсот метров, он вдруг зацепил рукой какую-то проволоку. В тишине разнесся сухой жестяной дребезг. От леса веером трасс ударил пулемет, и близкая ракета залила луг трепетным бледным светом. Малышев лежал распластавшись, слившись с травой, и не было в нем ни страха, ни особого беспокойства. Он терпеливо ждал. И осторожно ощупывал подвернувшуюся под руку пустую жестяную банку. Думал, что теперь и он тоже не будет выбрасывать банки и проволочки: в военном деле, как в хорошем хозяйстве, все должно найти применение.

Ракеты взлетали непрерывно одна за другой, не давая поднять голову. Они погасли лишь после того, как на лугу разорвался первый снаряд. Взрывы слышались то справа, то слева, и паузы между ними были странно одинаковыми. Малышев стал считать, загибал пальцы. Когда снова в темноте плеснуло огнем и осколки прошумели над головой, он повернулся к бойцам:

— Взрывы через полторы минуты. Осколки разлетаются метров на сто. Проскочим...

Они мчались в темноте, как большие ночные птицы, не видя земли, проскакивая сквозь плотные заросли кустарника. Ракета застала их уже на опушке. Не останавливаясь и не отвечая на стук автоматов за спиной, пробежали еще метров триста. И оказались на новой опушке. Перед ними была широкая просека, за которой метрах в пятидесяти темнела стена леса. Оттуда, хорошо видные в косом свете ракет, бежали навстречу гитлеровцы.

— Огонь! — крикнул Малышев, падая за корневище старой березы. Он подумал, что все может быть не напрасно, если оттянуть сюда, к болоту, побольше сил врага, если заставить их поверить, что здесь — прорыв.

Бойцы перебегали от дерева к дереву, стреляя короткими очередями, чтобы сэкономить патроны и создать видимость своей многочисленности. Раз за разом кидались гитлеровцы через просеку, мельтешили их тени, неся перед собой частые вспышки автоматных очередей, и все пропадало, растворялось в темноте. Тишина снова опускалась на лес, наполненная неясными шорохами, стонами раненых, приглушенными криками с той стороны: «Рус, сдавайся!»

Группа стояла, закрывшись наглухо в круговой обороне. Малышеву пуля оборвала ухо. Он достал индивидуальный пакет, замотал себе голову и принялся ножом рыть корни, чтобы докопаться до земли и ею замазать белевший в темноте бинт. Заря уже подпирала восток блеклым светом, разжижая темень просеки. Малышев нервничал, понимая, что добраться до дороги теперь уже не удастся, а стало быть, приказ не будет выполнен. Нестерпимо хотелось встать и идти напролом. Но был ли в этом резон? Оставить часть людей ранеными на просеке, чтобы потом, может быть, где-то совсем рядом снова залечь в круговую оборону? Он страдал не столько от раны или сознания безвыходности положения, сколько от чувства раздвоенности, словно бы разделившего его пополам: одна половина рвалась вперед, другая приказывала лежать.

У Малышева, как и у всех бойцов, зацепившихся сейчас за этот сырой березняк, не было боевого опыта, и он еще не знал, что война — это не только бой с противником, но и частые сражения с самим собой, со страхом, с парализующим чувством самосохранения, с жалостью к близким тебе людям, даже с мстительной яростью при виде повергнутого, поднявшего руки врага.

Слева из глубины просеки послышался шум моторов. Уже были видны в сумеречной дали черные глыбы двух автомашин и бугорки касок над высокими кузовами, когда случилось что-то совсем непонятное: возле машин и прямо на них вдруг заплясали взрывы гранат, и ровный, почти непрерывный рокот автоматного и пулеметного огня разнесся по окрестности.

Малышев привстал, удивленный, и увидел, что гитлеровцы за просекой тоже зашевелились, обеспокоенные этим внезапным близким боем.

— Приготовиться! — прохрипел он, поняв, что это его единственный шанс. Он собирался крикнуть: «Бегом вперед!»

Но прежде чем он подал эту команду, услышал долетевший из-за леса тяжелый гул огневого артиллерийского вала, за которым, знал, должны были пойти атакующие батальоны...

Тяжелый танк КВ ходил по полю боя спокойно, как трактор по пашне. На броне то и дело магниево вспыхивали снаряды, а он все шел, подминал кусты и деревья, давил вражеские пушки. Залегший под сильным огнем батальон рванулся вперед, прошел через мелколесье, в котором держались гитлеровцы, вырвался в поле, пестрое от желтых неубранных хлебов с черными пятнами выгоревшей ржи, от разбросанных повсюду кустов, похожих издали на копны сена.

Накануне, узнав, что полку придается всего один танк, Кузнецов совсем было расстроился.

— Завтра увидите, — успокоил его командир танка.

И вот увидел. Подъехал к остановившейся за лесом машине, сказал выглядывавшему из люка командиру.

— Спасибо, ребята, выручили.

— Чего? — неестественно громко крикнул командир и показал себе на уши, на танкиста, ползавшего по броне и считавшего белесые опаленные вмятины.

Кузнецов понял: оглохли, как глухари-клепальщики, работающие внутри котла.

— Сколько? — крикнул он.

— Сто тридцать шесть.

— Сколько попаданий?

— Еще две. Сто тридцать восемь получается.

— Не может быть!

— Сами посчитайте.

— И ни одной пробоины?

— Ни одной.

Кузнецов оглянулся на комиссара.

— Надо всем бойцам показать. Чтоб знали, какая у нас техника.

— Пусть в бою смотрят, — крикнул командир машины. — Не изобрели немцы пушки против нашего танка.

Вдали снова вспыхнула перестрелка. Заглушая треск выстрелов, зачастила, закашляла вражеская пушка.

— По ко-оням! — весело скомандовал танкист. И кивнул в сторону боя. — Сейчас она докашляется...

Новый КП полка располагался на переднем скате пологой высотки. Впереди до затянутого дымом горизонта простирались поля и луга, перелески и отдельно стоявшие у дорог деревья. В лугах змеей извивалась небольшая речушка с хилым мостиком из жердей. Вдали чернели трубы сожженной немцами деревни и виднелся желтый глинистый берег еще одной речки.

Бой гремел где-то у этих труб. Кузнецов смотрел в бинокль, стараясь узнать маленькие фигурки бойцов и командиров, перебегавших среди кустов и подавляя в себе желание самому ринуться туда, в цепи атакующих, чтобы стрелять, схватиться в рукопашную, дать волю натянувшимся до предела нервам.

Оказывается, совсем это непросто — видеть бой со стороны. Сколько уж Кузнецов командиром, а все не перестал удивляться: до чего же трудно командовать. Командир не имеет права на личное. Настроение, эмоции, даже раны не должны отвлекать его от главного. И в то же время он обязан оставаться человеком и ничто человеческое не должно быть ему чуждо. Иначе как понять бойцов и как бойцы поймут его?

Он должен быть един в двух лицах. Как двуликий Янус. Это потом Януса назвали двуличным, а у древних греков он был божеством, умевшим смотреть и вперед и назад, одновременно видеть и прошлое и будущее. Это очень даже нужно — видеть все сразу. Особенно командиру. Особенно в бою.

В командире должны уживаться и два, и даже три человека. Один волнуется, другой спокоен, один жалеет, другой безжалостен, один страдает от ран, теряет сознание от боли, другой обязан улыбаться. Потому что спокойствие и улыбка командира в бою — это как подмога, как дополнительный пулемет на самом главном направлении.

— Товарищ майор, разрешите доложить?!

Кузнецов оглянулся, увидел забинтованное лицо старшего сержанта Малышева.

— Ваше приказание не выполнено. За болотом прижали нас немцы. И если бы не они...

Он кивнул на пятерых обросших красноармейцев, стоявших поодаль с немецкими автоматами в руках и в гимнастерках, таких изношенных, что Кузнецов сразу понял: окруженцы.

— Хотели через фронт перебираться, а тут — мы. Если бы не они, туго бы нам пришлось, — повторил Малышев с просительными нотками в голосе.

Один из окруженцев передал автомат товарищу, одернул гимнастерку, твердым шагом пошел к Кузнецову.

— Товарищ майор, — он смущенно заулыбался, поправил совсем выгоревшую фуражку, зачем-то протер пальцами кубики на петлицах. — Не узнаете, товарищ майор? Мы с вами в кавалерийской школе учились.

— Волков?

— Запамятовали. Вовкодав — моя фамилия.

— Точно. Ну, изменился.

Кузнецов обрадованно повернулся к комиссару:

— Вот ведь фамилия! В школе Волковым звали. — Вовкодав — это же Волкодав по-украински. А теперь прямо кстати.

— Точно. Четыре недели в лесах. Опыта на годы хватит.

— Вы что же, годы воевать собираетесь?

— Да уж за месяц не управиться. Прет и прет немец, а мы бежим да бежим.

— Посмотрим, как обратно попрет. Вот резервы подойдут.

— Какие резервы, товарищ майор? Главная сила была там, у границы.

— Неправда! — сурово сказал Кузнецов. — Страна на тысячи километров, везде гарнизоны. Народ поднимается. И... и я запрещаю вам не верить, запрещаю падать духом, слышите?!

Вовкодав вытянулся, словно ему скомандовали «Смирно!», радостно улыбаясь, уставился на Кузнецова.

— Извините, товарищ майор, четыре недели не слышал командирского голоса.

— Еще услышите. Идите, приведите себя в порядок. А то кубика на петлице не хватает, не бриты, в голове черт знает что. Одичали в лесах. Через час доложите как положено.

Но через час у сожженной деревни вдруг поднялась отчаянная стрельба, покатилась через перелески все ближе и ближе.

— Танки, Игнатьич!

Кузнецов насчитал девять черных коробок. От деревни доносился непрекращающийся гул боя, и было ясно, что танки прорвались одни, что пехота, шедшая за ними, отсечена и теперь лежит на луговине под огнем наших пулеметов.

Танки стремительно катились к высоте, где был КП. Наперерез им по пологому склону бежали десятки людей, которые находились при штабе. Кузнецов с удовлетворением отметил этот порыв: не от танков бегут, как было еще недавно, а навстречу.

Когда танки были уже в километре, из кустов, темневших в стороне, ударила замаскированная там батарея. Две машины сразу же задымили, остальные развернулись, и растянутый звон танковых пушек расколол шум боя. Еще одна машина закрутилась на месте, теряя перебитую гусеницу и опадая на бок. Кусты заволокло дымом, и сквозь гул разрывов можно было разобрать, что бой ведет уже только одна пушка, торопливо отхлестываясь от наседавших танков. Но вот и она умолкла, и из дымного клубка, метавшегося над кустами, слышались лишь пулеметные очереди да глухие разрывы связок гранат.

Из дыма вынырнули уже только три танка. Урча, они полезли по кочковатому склону. Кузнецов видел, как зашевелились залегшие на их пути красноармейцы, как полосами запылила земля, вспаханная пулеметными трассами. Укрывшись в воронках, за отдельными кустиками, бойцы ждали, когда танки подойдут на бросок гранаты. Но вот кто-то, оказавшийся ближе других, уже метнул тяжелую связку. Она вскинула землю перед гусеницами, но не остановила танк. И тогда этот боец встал на пути вражеской машины во весь рост. За секунду до того, как накатилась черная масса, красноармеец подался вперед и не кинул, а прямо ударил по броне двумя бутылками. Сразу же и он сам, и танк исчезли в клубке огня и дыма. Кузнецов на какое-то время забыл о других машинах, а когда опомнился, то увидел, что они на полной скорости уходят назад, боязливо обходя стороной дымящиеся кусты.

— Кто это был? — спросил он. — Выяснить. Представить к награде. Посмертно...

Погибшим смельчаком оказался один из окруженцев.

— Павлом назывался, Коробовым, — рассказывал потом Вовкодав, покачивая раненную в этом бою, перебинтованную руку. — Документов никаких, из плена бежал. У него свой счет к немцам.

— У всех один счет.

— А у него — свой, — повторил Вовкодав. — Не дай бог пережить, что ему пришлось. Рассказывал нам, когда туго приходилось. Для злости.

...Под Слуцком привели их, человек тридцать пленных, яму копать. Большую — шесть на шесть метров. Потом пригнали евреев, положили на дно и расстреляли из автоматов. Присыпали трупы песком и положили сверху еще ряд. Одну яму утрамбовали ногами, другую принялись копать. Один из пленных с ума сошел, кинулся бежать. Пристрелили, скинули в яму. Другой лопатой часового рубанул — туда же.

Копали и думали: следующая яма — для себя. А гитлеровцы вдруг говорят: кто хочет сам, пусть ложится. Никто, понятно, не лег. На другой день — новое предложение: кто хочет домой — шаг вперед. Все, понятно, шагнули. А потом фашисты пострашней удумали.

— Кто готов крикнуть «хайль Гитлер!»? — спросил офицер.

И пошел с правого фланга.

— Ты? Ну?

Минутное молчание и выстрел прямо в лицо.

— Ты?

Очередной робко поднял руку.

— Громче! Еще громче!

Следующему уже легче было кричать — все не первый. А пятый крикнул свое:

— Товарищи, они же вас вербуют!..

Выстрел оборвал голос.

Из тридцати осталось девятнадцать. «Ладно, — думал Коробов, — черт с вами. Потом рассчитаюсь».

Но это оказалось лишь началом. На другой день кричали «хайль Гитлер!» всякий раз, как выбраться из ямы. Забавлялись фашисты. А Коробов все терпел, ждал. Но гитлеровцы тоже знали: труден лишь первый шаг. Когда оставшихся доставили в бараки за колючей проволокой, где формировалась часть из русских пленных, они уже не роптали. Гитлеровцы отделили тех, у кого дом на оккупированной территории, предупредили: за побег — расстрел всей семьи. Вот когда Коробов пожалел, что сказал о своей деревне. Думал, отпустят. Бывало такое в первое время: жена в ноги офицеру, и тот отпускал, заставив подписать какую-то бумажку на немецком языке...

— Коробов дрожал, когда рассказывал, — говорил Вовкодав. — Все просил простить его за то, что кричал «хайль Гитлер!»: больно, мол, не хотелось умирать бараном бессловесным.

— Он умер героем, — сказал Кузнецов, вопросительно взглянув на комиссара Пересветова. И тот понял его.

— Листовку напишем, — сказал Пересветов. — Чтоб каждый знал, как боролся и как умер боец Павел Коробов.

Весь остаток дня над головой висели «юнкерсы», перепахивали бомбами лесные опушки. Вечером связной привез страшную весть: погиб командир дивизии. И передал его последний приказ: не останавливаться, пробиваться на Демидов и далее на Смоленск, пока противник еще не опомнился.

В сумерках Кузнецов выехал в батальоны, чтобы лично проверить готовность к наступлению. Тьма еще не сгустилась, а трепетный свет ракет уже порхал над полями, спорил с зарей, горевшей на облаках багровыми отблесками.

— Вы бы побереглись, — говорил ему командир первого батальона старший лейтенант Байбаков.

Не отвечая, Кузнецов ходил во весь рост от ячейки к ячейке. Бойцы зарывались в землю, работая попарно, сменяясь по очереди. Те, кому была пора отдыхать, спали тут же у брустверов, положив голову на скатку: ночь, как и все предыдущие, обещала быть сухой и теплой.

— Разрешите обратиться? — спросил пожилой боец, оторвавшись от пулемета. — Это правда, что придется зеленые фуражки сымать?

— Получен приказ: всем выдать пилотки.

— Извините за вопрос: а зачем это?

— Снайперы бьют, знают: фуражки командиры носят.

— Значит, нас с командирами равняют?

— Пограничник он и в пилотке — герой.

— А если мы снимем фуражки, снайперы что — стрелять перестанут?

— Хитрые у тебя бойцы, — засмеялся Кузнецов, повернувшись к командиру батальона.

— Разрешите не сымать фуражек, товарищ майор. Мы так понимаем: раз охотятся, значит, страшны им пограничники. Так пусть боятся.

— Ладно, воюйте пока. Потом разберемся.

Неподалеку разорвался снаряд, зашумел по кустам вскинутой землей, как дождем: гитлеровцы начинали обычный свой ночной обстрел.

Кузнецов выехал на дорогу на краю села и помчался в расположение третьего батальона. Когда остановился и вошел в лес, сразу услышал сердитый голос старшего лейтенанта Васюкова.

— А я спрашиваю, почему ты помогаешь врагу?

— Ничего я не помогаю. Только перевязала.

Кузнецов узнал певучий голосок медсестры Астафьевой.

— У тебя какое оружие? Бинты, вата. А ты это свое оружие отдала врагу.

— Так он же раненый.

— А ты видела, что они с нашими ранеными делают?

— И вы разве могли бы? — испуганно спросила она.

— Что?

— Так же, как они?

— Тьфу ты, черт. Баба, она баба и есть. Иди, потом поговорим. И пришли ко мне красноармейца Зотина.

— А что натворил этот Зотин? — спросил Кузнецов, выходя из кустов.

Васюков растерялся. Но только на миг. Сколько Кузнецов помнил, этот старший лейтенант никогда не пасовал перед начальством. Упрямая, не щадящая ни себя, ни других твердость характера когда-то и побудила без колебаний назначить его на роту.

— Плачет Зотин, лежит у пулемета и плачет. Сам видел.

— Ну и что?

— Невесту бомбой убило, и он в слезы. Если теперь по каждому мертвому плакать... Как ему пулемет доверять?

— Не понимаю, — удивился Кузнецов. — Вот у меня жена в Москве да пятеро детей — мал мала меньше. На время войны мне их забыть, что ли?

— Почему забыть? Я об этом не говорил.

— А я именно об этом говорю. Мне своих до слез жалко, как подумаю. И плакал бы, да, видно, разучился в разлуках.

— Я так считаю, товарищ майор, — сказал Васюков, чуть шепелявя и растягивая слова, что означало высокомерную категоричную убежденность в своей правоте. — Перед войной читал я книгу, «Три мушкетера» называется. Есть там одна строчка. Уж не помню кто кому, только говорит, что нужны-де такие мушкетеры, которые, умирая, не стонали бы «прощай жена», а кричали «да здравствует король!». Короли нам, конечно, ни к чему, но суть...

— Вот такому «мушкетеру» я бы пулемет не доверил, — перебил его Кузнецов. — Не только не то время, но и сама война, и наши цели — не те. Мушкетеры дрались за честь хозяина, мы защищаем свой дом, семью, Родину. Война для нас не повод показать себя, это — трагедия народа.

Васюков молчал, не зная возражать или соглашаться, ожидая, когда командир полка станет привычным для него — сухим и требовательным. Затевая этот разговор, он не рассчитывал на продолжение и очень удивился, когда майор вдруг с полуслова понял мысль и продолжил так, что и сказать больше было нечего. И Кузнецов тоже молчал. Он думал о том, что война не только в том, что «рвутся снаряды и пули свистят», это когда еще рвутся связи между близкими людьми, рвутся души.

Кузнецов ходил в рост, не страшась случайных пуль. И разрывы уже не беспокоили его: привык к их методичности, даже не пригибался, когда слышал над головой торопливое фырканье снаряда. Он останавливался возле ячеек, заговаривал с бойцами, устало долбившими землю отполированными до блеска маленькими лопатками.

— Задачу свою знаете?

— Так точно. Утром снова вперед.

— Ячейку-то придется бросить? — спрашивал Кузнецов с хитринкой в голосе, чтобы не подумали, что командир полка советует не копать.

Его понимали, отвечали весело:

— На всякий случай, товарищ майор.

— Береженого бог бережет.

А давно ли ему приходилось издавать строгие приказы в защиту лопаты! И каску тоже не любили — тяжела, неудобна. А теперь и ночью не снимают. Научились. Но сколько это стоило крови!

Подходя к вырытому в полный рост пулеметному окопу, Кузнецов услышал разговор:

— Представляешь, идут обычные автомашины, останавливаются, выстреливают сразу сто снарядов — и были таковы. Немцы лупят по тому месту, а там никого.

— Машины-то целы? Видел, как пушки бьют? Аж подпрыгивают, сошниками землю роют.

— Значит, у новой пушки нет никакой отдачи.

— Так не бывает. Винтовка и та вон как отдает.

— Значит, бывает. Загадочная тетенька эта пушка-Малушка.

Кузнецов остановился: было интересно узнать, что говорят бойцы о новом оружии, которое, как он слышал, недавно было применено где-то здесь, на этом фронте.

— Не Малушка, а Надюшка. Надежда, значит.

— Говорят, будто она воет, как баба, мурашки по коже.

— Раз поет, стало быть, Катюшка. Немцам теперь только и петь: «Выходила на берег Катюша».

— «Выходила — песню заводила»... Нам бы одну такую.

Чтобы не задеть больное плечо, Кузнецов боком сполз в окоп, посмотрел через прицел пулемета на прыгающие над лесом ракеты.

— Разрешите спросить, товарищ майор? Правда ли, что такое орудие по фронту ездит?

Он смотрел на них и молчал. Да и что он сам знал? Рассказать, что слышал? Надо ли? Люди верят в новое оружие, верят, что за плечами неведомое и могучее. Пусть стихийно, но это поддерживает людей. Надо ли перед завтрашней атакой гасить эту веру?

— Есть такое оружие. Появляется и исчезает, как призрак, где проходит, там немцам конец. Секретное оружие.

— Вишь, секретное, а ты мелешь, будто знаешь, — сказал боец, тыча в бок своего товарища.

И Кузнецов понял, что сказал правильно. Узнают в свое время, все узнают, а пока и знать не хотят. С верой в неиссякаемость наших сил легче продержаться и легче победить.

Вдруг он вспомнил, как сам всего лишь две недели назад сердился на смутные и путаные сводки с фронтов, публикуемые в газетах. Тогда ему казалось, что неизвестность пугает, что вакуум недоговоренности всегда заполняется слухами, которые хуже самой суровой правды. Теперь ему подумалось, что именно незнание, возможно, и помогло не расплескать по пути на фронт непоколебимость души. В любой час он готов был умереть за Родину. Но Родине нужна была его жизнь, не замутненная сомнениями.

Донесения приходили все более тревожные. Телефонная связь давно уже была перебита. Но связные, временами вырывавшиеся из громокипящего котла передовой, доносили об упорных вражеских контратаках, о непереносимом огне, под которым лежали торопливо зарывавшиеся в землю роты, о частых схватках грудь на грудь, когда исход боя решали штык и нож.

«Все-таки не зря потрачены дни на отработку штыковых атак», — думал Кузнецов. Но это было единственное его утешение. Резервы давно уже были в бою, а пополнения, которые время от времени прибывали из дивизии, таяли, как снег под дождем.

Отчаянным броском первый батальон вырвался далеко вперед и остановился, потеряв связь с отставшими соседями. И когда на КП полка наконец зазуммерил телефон, никто не ожидал, что на проводе окажется командир этого передового батальона.

— Байбаков? — переспросил Кузнецов. — Что сосед справа? Выясните, почему отстал?

Эпизодическая связь выводила из себя. Несколько раз Кузнецов порывался ехать в батальоны, но подавлял это свое желание, понимая, что его место сейчас на КП. К тому же сильно болело плечо. Когда он выходил из штабного окопа, перед глазами начинали ходить оранжевые круги и все тело охватывала такая слабость, что приходилось прислоняться к чему-нибудь, чтобы не упасть на виду у всех.

В стереотрубу Кузнецов хорошо видел, как шла в атаку рота Васюкова. Шквальный пулеметный и автоматный огонь из перелеска положил людей на пустой луговине. Когда наши артиллеристы пристреляли опушку, Васюков снова поднял роту. Не страшась пуль, он стоял во весь рост и махал пистолетом. Но цепь залегла снова, едва поднявшись. Так повторялось несколько раз. Люди поднимались все в меньшем числе, и видно было, что каждый десяток метров стоил десятка жизней.

«Куда?!» — хотелось крикнуть Кузнецову. Память подсказывала уставные аксиомы: «Пулемет недоступен для пехоты, пока есть патроны и жив хотя бы один пулеметчик». Но он вспоминал, как сам учил упорно атаковать, выходить из-под огня не назад, а только вперед. Он видел разрывы снарядов рядом с вражескими пулеметами, понимал, что разрывы слишком редки, и беспомощно кусал губы.

— Прикрой пулеметами! — шептал он, припав к стереотрубе.

— Еще рывок, ну!..

Словно услышав, Васюков вскочил, стремительно побежал к лесу и скрылся в нем. И десятка два оставшихся от роты бойцов тоже успели добежать до опушки. И задымили над подлеском разрывы гранат, и все стихло там, породив в душе еще одну тревогу за людей, за судьбу наступления.

— Старшего лейтенанта Васюкова представить к награде, — сказал он, не отрываясь от стереотрубы. — И... всех, кто с ним.

Вечер не принес тишины: вопреки обыкновению, фашисты продолжали контратаковать. Но в рукопашных схватках они были слабы, откатывались, устилая трупами поля, освещенные ракетами.

Связные докладывали результаты дня боев, сообщали о потерях в ротах, о героизме. Лейтенант Юрков в упор расстрелял минометный расчет противника и, развернув сошники, открыл огонь по фашистам, скапливавшимся для контратаки. Когда его окружили, он взорвал гранатой оставшиеся мины, погиб сам и уничтожил много гитлеровцев.

Пулеметчик Елисеев отбил четыре контратаки.

— Сколько он их намолотил! — восхищенно говорил связной. — Тысячи!

— Ну уж тысячи, — произнес Пересветов.

— Не сосчитать!..

Второй батальон сумел вырваться вперед. Но дальнейшее продвижение было остановлено упорными контратаками неприятеля. Их отбивали одну за другой. Когда совсем стемнело, связной принес еще одну печальную весть: тяжело ранен комбат первого старший лейтенант Байбаков.

Редели подразделения. Иная рота по численности не превышала взвод. И хотя не остыл еще наступательный порыв, Кузнецов приказал этой ночью зарыться в землю, чтобы быть готовым отразить завтрашний натиск врага. Было очевидно: гитлеровское командование уже подбросило подкрепления и ставило перед собой задачу не только остановить наше наступление, но, может быть, и окружить советские атакующие части, и прорваться, чтобы снова идти вперед.

Требовалось немедленно что-то предпринять, пусть небольшое, но такое, что могло бы смутить врага, внести неуверенность в его стремление. Но что предпримешь, когда в наличии только обескровленные подразделения и нет ни одного человека, который бы не падал с ног от усталости. Кузнецов торопливо перебирал в памяти академические аксиомы, но вспоминались только примеры «правильной» организации боя. А тут надо было поступить «неправильно», лишить врага уверенности в победе, не имея для этого никаких сил.

Бой в темной дали то затихал, то вспыхивал вновь по всему фронту. Проносились над полями трассы пулеметных очередей, светлячками вздрагивали автоматные вспышки, взрывы гранат выхватывали из тьмы сизые дымы над черными копнами кустов.

В минуту тишины Кузнецов услышал рядом знакомый шаркающий звук. Оглянулся и увидел комиссара за странным занятием: тот чистил сапоги бархоткой.

— Ты бы отдохнул, пока можно, — сказал он недоуменно.

— Лучший отдых — перемена деятельности, — откликнулся Пересветов учительским тоном.

— Как ты говоришь?

— Перемена дела. Усталость — от монотонности. Чтобы отдохнуть, надо заняться чем-либо другим, желанным в этот миг, интересным.

— Да, да...

Кузнецову вспомнилось вдруг одно давнее учение, когда после пятидесятикилометрового ночного марша их встретил оркестр. Как подтянулись тогда красноармейцы, входя в лагерь, как они уже через несколько часов, умывшись и переобувшись, осаждали командира роты просьбами об увольнении в город.

— Вызвать старшего лейтенанта Вовкодава и отделение старшего сержанта Малышева, — приказал он. И добавил, обращаясь к комиссару: — Займись, Сергеич, собери всех штабных, кого можно...

Вскоре в соседнем овражке стоял растянутый строй численностью не более полутора взводов — серые от гари и пыли, усталые люди.

— Ночь коротка, — сказал им Кузнецов, — Могу дать на отдых два часа. Потом получите боевую задачу.

План был не нов: просочиться в расположение противника и еще до рассвета атаковать его. И одновременно завязать бой по всему фронту, имитируя активность, готовность к наступлению. Кузнецов верил, что уставшие от обороны бойцы найдут в себе силы для смелой вылазки. И понял, что не ошибся в расчете, когда через два часа, поставив задачу, увидел оживление на лицах бойцов.

— От того, как мы сумеем напугать немцев этой ночью, зависит успех завтрашних боев, — сказал он своим обычным, строгим и чуть сухим голосом. — Командиром штурмовой группы назначаю...

Кузнецов помедлил, оглядывая строй и вспоминая только что случившийся спор в штабе. Тогда он сказал, что сам поведет группу, но комиссар решительно воспротивился, а старший лейтенант — его школьный товарищ — с неположенной горячностью и бесцеремонностью заявил, что сделает это лучше, поскольку имеет опыт «работы» во вражеских тылах.

— Командиром назначаю старшего лейтенанта Вовкодава...

Они уползли в ночь четырьмя змейками по четырем примятым дорожкам в запыленной траве. Кузнецов стоял за обрубком толстого дерева, смотрел, как замирают бойцы, распластываясь при всплесках ракет, и сам боялся пошевелиться, словно мог нарушить эту относительную тишину.

Рассвет занимался багровый и тревожный. Еще мельтешили ракеты, еще ухали там и тут разрывы беспокоящего ночного обстрела, когда в дальнем далеке обороны противника вспыхнула отчаянная перестрелка и, все усиливаясь, поползла куда-то в глубину, в леса. Мгновение фронт молчал, завороженно прислушиваясь к далекому бою, и вдруг весь, от фланга до фланга, ожил, осветился огненными дугами ракет, залился частым лаем разрывов, рассыпался винтовочным и пулеметным огнем.

Внезапный минометный налет заставил Кузнецова упасть в траву. Мины с треском молотили землю, осколки завывали, фырчали над головой, косили низкий кустарник. До окопа оставалось всего несколько шагов. Он рванулся вперед и, уже прыгая с бруствера, почувствовал режущий, с глубоким кинжальным вывертом удар в живот.

...Перед ним мелькнуло лицо военврача, говорившего с необычной страстью:

— Если красноармеец тренированный, его даже из шока выводить легче. Вы понимаете, что такое шок? Это когда человека нет, когда он без памяти от боли, все равно что мертв. А приходит в себя. Подкорка выручает, понимаете? Вы пограничник, должны понять...

Кузнецов понимал. Ему ли было не знать, как воспитывают боеготовность частые тревоги пограничья, ночные шорохи на дозорной тропе, глухая тишина секретов, когда нельзя пошевелиться, кашлянуть...

— Фуражку, фуражку захвати! — услышал он чей-то далекий голос.

— Зачем она?

— Пограничная фуражка, понимать надо!

Он открыл глаза, увидел качающееся, расцвеченное восходом облако в темно-синем, почти черном небе и поднял руку. Облако перестало качаться. Его заслонило что-то темное. Кузнецов узнал лицо комиссара. И понял, что ранен и что его несут в тыл.

— Назад! — сказал он, чувствуя, как вместе с сознанием вливается в него что-то большое, острое, нестерпимо горячее.

— Потерпи, Игнатьич. До медсанбата.

— Несите назад! — твердо повторил он. — Приказываю!..

День был долог, как вечность, и короток, как один миг. Временами Кузнецов забывал о боли, прильнув к окулярам стереотрубы, смотрел, как перекатывается по передовой огненно-дымный вихрь. Взрывы стучали вразнобой, пересыпанные частой ружейно-пулеметной трескотней. А то все затихало вдруг, и тогда ветер доносил будто бы далекое пенье. И оно тоже обрывалось. И Кузнецов знал, что это не затишье, а самое последнее — рукопашный бой.

На КП оставалось несколько человек: весь штаб, все, кто мог и не мог, были там, в обезлюдевших, умирающих ротах.

К вечеру бой утих. Пришел Пересветов с рукой на перевязи, с белыми, словно бы запыленными глазами на черном лице, посмотрел в стереотрубу, наведя ее на какую-то точку.

— Глянь, Игнатьич, окапываются.

— Ночью полезут. Ты уж проследи, комиссар: пополнение на подходе. Чтобы сразу в роты, не мешкая...

Ему показалось, что только на минуту закрыл глаза. Когда скова очнулся, увидел все тот же серый сумрак в глубине окопа.

— Ночью полезут, — повторил упрямо.

— Поспал, и ладно, — сказал Пересветов с новой интонацией в голосе.

— Что?

— Так ведь прошла ночь-то. Утро уже.

— Тихо?

— Тихо. Окапываются. Видать, выдохлись... Надо тебе к врачам, Игнатьич. Это не шутка — ранение в живот.

Кузнецов еще раз глянул в стереотрубу и слабо шевельнул рукой.

Он смотрел, как удаляются леса, за которыми остался полк, и все ждал, что вот сейчас снова заухают взрывы, и боялся, что уже не сможет вернуться.

Но фронт затих надолго. Упорство полков, загородивших дорогу на Москву, сломало планы германских штабов, и обескровленные вражеские дивизии закапывались в смоленский суглинок не на день, не на два. Фашистские генералы сами с беспокойством поглядывали на позиции этих странных русских, больше всего опасаясь неожиданных контратак.

Как потом выяснилось, германский генералитет в те дни был на грани паники. Под триумфальный трезвон фашистских радиопередач ходили разговоры о необходимости даже заключить мир с русскими. «Наступательные действия противника... свидетельствуют, что перед нами находится сильный и хорошо организованный противник», — такая запись появилась в журнале боевых действий группы армий «Центр». И это всего через две с половиной недели после того, как Гитлер заявлял о «противнике, проигравшем войну». «Общая обстановка показывает все очевиднее и яснее, что колосс Россия... был недооценен нами. Это утверждение распространяется на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и в особенности на военные моменты... Создается положение, при котором наши войска, страшно растянутые и разобщенные, все время подвержены атакам противника», — так писал начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер в начале августа. Писал в том же самом дневнике, где страницей раньше стояла запись о «кампании против России, выигранной в 14 дней».

С полной категоричностью оценят эти бои под Смоленском и прославленные советские военачальники. «Главнейшими целями нашей стратегической обороны, — скажет впоследствии Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, — в тот момент были:

задержать фашистские войска на оборонительных рубежах возможно дольше с тем, чтобы выиграть максимум времени для подтягивания сил из глубины страны и создания новых резервов, переброски их, развертывания на важнейших направлениях;

нанести врагу максимум потерь, измотать и обескровить его...»

«Армии в районе Смоленска, — напишет Маршал Советского Союза А. И. Еременко, — совершили великий подвиг, который не забудет народ. Здесь наши войска нанесли первый удар по гитлеровской стратегии «молниеносной войны», подорвали ее основу, остановили врага и заставили Гитлера изменить планы наступления».

Боль не отпускала Кузнецова ни на минуту. Временами боль становилась нестерпимой, и тогда он терял сознание. Когда приходил в себя, подзывал санитарку — молчаливую тетю Олю с затаенным страданием в маленьких глазах. Ему все казалось, что пробыл в беспамятстве слишком долго.

— А чего там — воюют, — говорила тетя Оля, мучительно улыбаясь. — Ты спи, отвоевался уж. Как Берлин возьмут, я тебя разбужу.

От ее шуток становилось тоскливо. Кузнецов не жаловался, считая, что отныне это его личный удел — терпеть все: и страдания тела, и муки души. Он и домой потому не сообщал о своем ранении — не хотел причинять боль близким.

Однажды проснулся со странным беспокойством в душе, торопливо стал оглядывать белые стены палаты.

— Чего тебе? — спросила тетя Оля.

— А где... Москва?

— Где ей быть? Стоит на своем месте.

— Нет... где она?.. В какой стороне?

— Счас сообразим.

Она оглянулась и снова наклонилась к нему.

— Березу в окне видишь? Если в ту сторону идти да идти, как раз в Москву придешь.

Кузнецов улыбнулся благодарно и зябко повел щекой: волосы тети Оли щекотно касались уха. Как когда-то волосы дочки Нелюшки, слушавшей его чтение...

Он умер 28 августа в тихий час, когда за березами в окне медленно вставала оранжевая заря.

Проживи Кузнецов хотя бы еще несколько дней, он смог бы сам прочитать в «Правде» Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении ему звания Героя Советского Союза...

Content

Владимир Рыбин
Звездный час майора Кузнецова