Сергей Самаров

Свинцовый взвод

Пролог

Два сравнительно невысоких, поросших лесом хребта стояли тесно друг к другу, образуя ущелье, из которого выпускали только небольшой ручеек с кристально чистой водой. Впрочем, вода там, как оказалось, далеко не всегда была кристально чистой. По крайней мере, в один из дней начала лета было получено сообщение, что ручей вдруг принес проходящему мимо пастуху с отарой масляные пятна. Никогда такого не было. И неоткуда было взяться в этом ущелье маслу. Но пастух был человеком серьезным, опытным, когда-то в Афгане сержантом воевал во взводе разведки минометного дивизиона. А разведка если чему-то учит, то это на всю оставшуюся жизнь. И бывший сержант разведки не оставил без внимания малозаметную вроде бы деталь, которая совсем не вписывалась в окружающий мир. Вернувшись в свое село, он позвонил участковому, предложил сходить в ущелье вверх по ручью и посмотреть на необычное явление. Участковый в Афгане не воевал, и, хотя у него был автомат, а у пастуха только двустволка, не обладал практичным здравым смыслом и позвонил в райотдел. Оттуда дали сообщение в ФСБ, и буквально через час прилетело два вертолета. Один высадил в селе взвод спецназа ГРУ под командованием старшего лейтенанта Раскатова, второй вылетел дальше, чтобы силами спецназа ФСБ и полиции перекрыть верхний выход из ущелья и вытеснять тех, кто там, возможно, прячется, на автоматы взвода спецназа ГРУ, сразу вышедшего на позицию. Однако на спецназ ГРУ через пять часов вышли только их коллеги-силовики, усилия которых по поиску оказались бесполезными.

Вытеснить никого не удалось. Но следы какой-то маслянистой жидкости нашли в ручье на камнях. Собрали, что смогли, и отправили на экспертизу в Махачкалу с одним из вертолетов. И тогда на повторные поиски выступил уже взвод спецназа ГРУ, в надежде вытеснить противника, если он объявится, вверх, на автоматы уже занявшего позицию спецназа ФСБ. То есть если раньше ущелье прочесывали сверху вниз, то теперь повторяли все в обратном порядке – снизу вверх.

Бойцы военной разведки распределились широкой цепью по обоим склонам, насколько они это позволяли. Двинулись, не слишком торопясь, прямо через ельник, местами достаточно густой, чтобы скрыть кого-то от постороннего взгляда. Шли, как обычно, стараясь ступать по корням, потому что под корень дерева невозможно незаметно установить мину или самодельное взрывное устройство. Конечно, корней для шагов каждого из почти трех десятков бойцов не хватало, все-таки корни ели, хотя и всегда растут близко к поверхности, предпочитают тянуться все же под землей, а не по земле. Там, где не было корня, чтобы на него наступить, приходилось смотреть под ноги особенно тщательно. Трава была невысокая, но густая, и скрыть мину в ней было возможно, хотя если установили ее не так давно, то трава вокруг обязательно была бы примята. Но мину могли установить и давно, еще, предположим, весной, когда трава была намного ниже или ее вообще еще не было. Была поросль, вытаявшая из-под снега, местами зеленая, а больше жухлая и ломкая. Если мину установили предположительно весной, она заросла травой, и найти ее без миноискателя или хотя бы без примитивного щупа было сложно. Но щупов на всех не напасешься, миноискателей – тем более. И потому полагаться приходилось на свои глаза и на опыт. Бойцы знали места, в которых мину установить проще и где она будет наименее заметна.

Так все и произошло.

– Есть мина! Передайте командиру!

Сообщение моментально пролетело по цепочке до ручья. Старший лейтенант Раскатов, идущий по самой кромке воды, осмотрелся, кивнул каким-то своим мыслям и дал команду:

– Не трогать! Сапера ко мне!

Команда разрядами электрического тока пробежала по человеческой цепи. Взводного сапера младшего сержанта контрактной службы Иванникова вызвали с другого склона. Младший сержант прибежал не запыхавшись – и не в гору бежал, и под ноги себе смотрел, и потому не несся сломя голову. Понимал, что такое мера предосторожности.

– Пойдем!

Объяснять младшему сержанту ситуацию необходимости не было.

По склону поднимались цепи солдат, по уже пройденному и проверенному участку, чтобы самим случайно на мину не нарваться. Старший лейтенант в своих солдатах был уверен и хорошо знал, что если они ничего не нашли, то там ничего и нет. Так и добрались до места, где солдаты обнаружили мину. Цепочка вперед пока не продвигалась. Ждали решения командира.

– Создать дистанцию! Иванников, работай не торопясь.

Старший лейтенант Раскатов сам не выносил, когда у него за спиной во время работы кто-то стоит и наблюдает. А потому не стал мешать младшему сержанту, свое дело знающему до тонкостей, работать. Отошел вместе с солдатами. Ждать пришлось недолго. Иванников выпрямился и показал вывинченный взрыватель.

Командир взвода подошел, повертел взрыватель в пальцах, отдал саперу – может, когда-то сгодится.

– СВУ? [1]

– Так точно, товарищ старший лейтенант, СВУ. Но мощно сделано. Не меньше пяти килограммов ВВ [2] . Взрыватель фабричный. Английский, старый. По моим данным, такие в последнее время используются террористами в Сирии. Только там больше пластитом [3] пользуются, а у нас, по старинке, тротилом и гексогеном. Хотя в пластите тоже много гексогена. Все остальное у нас самопальное. Упаковано в разрезанную канистру. Канистра простая, металлическая, самая дешевая. Осколки из рубленых ржавых гвоздей. И не лень кому-то было рубить их? Могли бы просто мелких болтов с шайбами и гаек купить, как другие делают. Может, чтобы ржавчина осталась? Говорят, от ржавчины гангрена бывает и столбняк. Чуть поцарапает, потом судороги начинаются. А царапину не каждый даже обрабатывать будет.

– Все может быть, – согласился командир взвода, знающий привычку сапера делать все не спеша, медленно говорить и не раздражающийся этой манерой. Саперу положено быть неторопливым в силу специфики своей службы. Иметь во взводе торопливого сапера – это то же самое, что ездить по кроссовой трассе на жестком внедорожнике и подкладывать под сиденье коробку со взрывателями. – Но мы сами понять, для чего именно ржавые гвозди используются, все одно, Иванников, не сможем. И не будем время терять на гадание. Внимание! Ищем что-нибудь поблизости. Могут быть еще мины, может быть «нора». «Нора» должна быть обязательно. Крысы в лесу всегда норы копают…

* * *

Вторую половину взвода, занятую поиском на противоположном склоне, старший лейтенант снимать не стал. Если мина на этой стороне, еще нет гарантии, что именно здесь можно найти еще что-нибудь интересное. Пусть ищут. Но уже тот факт, что мина нашлась, причем неармейская, нестандартная, которая могла бы остаться даже с любой из двух чеченских войн, отголоски которых и сюда, на приграничную с Чечней территорию Дагестана, докатывались, имел значение. Не бывало такого, чтобы птицы приносили в лес самодельные взрывные устройства. Кто-то его устанавливал, и не просто так, ради развлечения, чтобы отучить детей по лесу гулять, и не охотник в надежде медведя завалить и потом соскребать по кусочку с деревьев. Даже бандиты просто так взрывное устройство устанавливать не будут. Любая мина, любое СВУ – это сторож, перекрывающий подступ к чему-то. Надо только как следует поискать и найти – к чему.

Чем взвод и занялся. Вторая мина нашлась вскоре. Позвали уже не командира, а сразу младшего сержанта:

– Иванников! Работа для тебя! Обслужи…

Младший сержант не торопился, тем не менее обслужил быстро. И показал Раскатову второй взрыватель, извлеченный из СВУ.

– Аналог. Все, как в первый раз…

И, не дожидаясь командира, оглянулся, провел мысленную линию от одной мины к другой, определил центр этой линии и примерно показал:

– Там должна быть третья.

Старший лейтенант согласно кивнул:

– Ищи.

Он уже и сам, пока младший сержант занимался разминированием, мысленно определил расположение третьей мины. Обычно так бывает, что мысленно прочерченная линия – это только одна сторона правильного треугольника, по углам которого мины и расставляются. Определить вершину этого треугольника несложно. Кто-то разрабатывал для бандитов инструкции и методические пособия по установке мин. И они придерживались этих установок. Не всегда, но чаще придерживались, чем не придерживались. Если будет третья мина, значит, дальше должно быть еще что-то. Или заминированный схорон с оружием и боеприпасами, или «нора», в которой сидят бандиты и наблюдают сейчас за тем, как к ним подбирается спецназ.

Лес ограничивал обзорность. Ельник достаточно густой, хотя каменистых полян-проплешин на склоне немало. Найти что-то, исходя из уже найденного, можно только метров через сорок-пятьдесят. Тогда и самих спецназовцев можно будет хорошо рассмотреть, и они смогут увидеть что-нибудь из того, что ищут. И потому Раскатов загодя дал команду:

– Всем! Предельная внимательность. Здесь могут быть бандиты. Стрелять на движение, даже если это будет заяц. Потом разберемся, какой он национальности.

– Товарищ старший лейтенант, есть третья! – негромко сообщил младший сержант Иванников. – Точно там, где я и искал.

– Работай!

Геометрия минных заграждений начала выстраиваться в голове старшего лейтенанта. Одна школа, которую прошли бандиты, давала дополнительные козыри в руки разведчикам. Большинство методических пособий создавалось в Чечне под руководством ныне благополучно горящего в аду иорданца Хаттаба. Сам Хаттаб проходил обучение у талибов в Афганистане и в Пакистане. Многие из современных бандитов учились или по методическим пособиям самого Хаттаба, или же напрямую у своих южных соседей – талибов. Эти школы были по сути своей едиными. Но их методологию внимательно изучали еще в Советской армии, а потом и в Российской. В Советской – на практике боевых действий в Афганистане, в Российской – на практике боевых действий на Северном Кавказе. И теперь это изучение сгодилось. Старший лейтенант Раскатов сам не раз встречался с аналогичным расположением охранных минных полей и знал, где после минного поля искать еще схорон или бункер, обычно называемый «норой». Как правило, схороны не были приспособлены для длительного проживания в них людей. Дня два-три от силы там прожить было можно, но не более. А вот «норы» оборудовались и бетонированными стенами, и средствами наблюдения, и, о чем невозможно было забыть, запасными выходами. Это знали и все солдаты. И знали, что им следует искать.

Автоматные очереди ударили внезапно. Стреляли солдаты, и стрелять начали с пояса, о чем говорили относительно длинные первые очереди в четыре, а то и в пять патронов. Стреляли одновременно пять автоматов, что Раскатов сразу вычислил по звуку.

Обстановку командир взвода оценил сразу и правильно. Видимо, в «норе» были люди – они или услышали, или просто почувствовали движение наверху и попытались выглянуть в люк. Наверное, ожидали увидеть кого угодно, только не разведчиков-поисковиков. Но увидеть сумели, а вот рассмотреть получилось – едва ли. Не зря Раскатов предупреждал своих солдат. Он сам обучал их рассеянному взгляду. Когда взгляд сконцентрирован на какой-то конкретной точке, трудно бывает сильно активизировать периферийное зрение. Это у животных сетчатка глаза устроена так, что они одинаково видят и прямо перед собой, и боковым зрением. И только в момент наивысшего внимания или агрессии смотрят прямо. Почему и не рекомендуется, например, смотреть в глаза агрессивным неуступчивым собакам. Они видят в прямом взгляде агрессию. У людей все не так. Человеку, чтобы что-то увидеть, нужно смотреть прямо, а боковым зрением он может увидеть только движение, и то очень смазанно. При этом большинство людей умеет видеть происходящее исключительно в секторе ста шестидесяти градусов. Но это не беда. Довольно легко научиться захватывать сектор сначала в сто восемьдесят градусов, а потом и в двести. Некоторые особо талантливые «смотрельщики» и больший сектор охватывают. Конечно, такой взгляд, без концентрации, мешает проводить конкретный поиск. Тем не менее помогает контролировать ситуацию вокруг. Солдаты и проконтролировали ее. Контролировали все. Но, видимо, конфигурация местности была такова, что из всех только пять человек, должно быть, увидели, как поднялся замаскированный под почву или, скорее, под камни схорон. Кто-то высунулся, чтобы посмотреть, что происходит снаружи, или ствол оружия попытался высунуть, чтобы дать очередь по противнику, и тут же раздалось пять очередей. При той тренированности в стрельбе на опережение событий, что была у солдат взвода спецназа ГРУ, они даже с пояса, с дистанции ближнего боя, из пяти пуль три положат в цель. А когда стреляет пять человек одновременно, с разных точек, можно и не сомневаться – человек, или даже несколько человек, которые пытались высунуться, уже больше никогда не сумеют увидеть, что происходит снаружи.

Старший лейтенант сразу двинулся в сторону, куда стреляли. Когда стреляют с разных точек, определить расположение цели бывает нетрудно. Раскатов двигался так же размеренно, как и раньше, понимая, что далеко не всегда базы бандитов охраняются стандартными системами. Да и «растяжки» в дополнение к взрывным устройствам ставятся часто. Точно так же, не спеша, двигались и солдаты. Причем только те пять человек, которые стреляли, остальные, зная, что любой подземный бункер, кроме схрона, обычно имеет запасные выходы где-то неподалеку, продолжали поиск. И такая тактика себя оправдала. Еще три автомата заговорили одновременно. Опять стреляли с пояса. Значит, открылся запасной выход.

К первому выходу старший лейтенант Раскатов приблизился одновременно с солдатами.

– Что было? – спросил вполголоса.

– Люк открылся, человек высунулся.

– И что?

Командира интересовали подробности.

– Без головы остался. Никто не промахнулся, – объяснил командир второго отделения младший сержант Сыромолотов. – С пяти стволов стреляли, с разных сторон. Дистанция хорошая. Трудно промахнуться.

Вокруг люка собрались вшестером. Пять стволов приготовились. Старший лейтенант одной рукой держал свой автомат, второй подцепил неровно упавшую крышку люка, которая и показала его точное местонахождение.

Поднял глаза, проверяя готовность солдат. На каждый взгляд солдаты отвечали кивком. Конечно, мала была вероятность, что там, за люком, есть еще кто-то, кроме человека, которому пятью очередями разнесли голову. Тем не менее момент был напряженным, как любой момент проникновения в помещение, занятое противником.

Люк был сплетенным из еловых ветвей, связанных тонкими еловыми корнями [4] , поверху проложен целлофаном, а поверх целлофана был уложен дерн. Причем так плотно и умело уложен, что можно было пройти поверху и не почувствовать под ногами пустоту. Крышку удалось рассмотреть только после того, как старший лейтенант взялся за угол рукой.

С силой потянув, потому что веса в крышке было немало, Раскатов рывком отбросил ее. Автоматные стволы и солдат, и самого старшего лейтенанта сразу, словно кого-то сбивая, направились вниз, а указательные пальцы напряженно держались за спусковые крючки, готовые резко сократить мышцы, чтобы заставить ствол плеваться пулями. Но стрелять было не в кого. Внизу, на земляной площадке под люком, лежал человек, практически лишенный головы, остатки которой пули размазали по черной и уже подгнившей дощатой обшивке выхода.

Раскатов приготовил гранату, включил тактический фонарь, закрепленный чуть сзади и чуть правее подствольника, и сделал знак солдатам. Они быстро рассредоточились вокруг входа, готовые стрелять вниз со всех сторон, страхуя своего командира. Он спрыгнул, поставив одну ногу рядом с убитым бандитом – между его рукой и телом, а вторую пришлось поставить прямо на залитую кровью грудь. Луч фонаря быстро пробежал по пространству под ногами. Причем Раскатов легко определил высоту прохода и одновременно высоту человеческих глаз, если кто-то будет смотреть на него. Скорректировал высоту направления луча, чтобы при необходимости ослепить человека и не дать ему произвести прицельный выстрел. Но рядом никого не оказалось. Конечно, старший лейтенант рисковал, спрыгивая в проход. Окажись там кто-то, он вполне имел время для того, чтобы встретить незваных гостей выстрелами. Вообще-то в таких случаях обычно сначала бросается граната, и только потом происходит проникновение. Однако в этот раз что-то говорило Раскатову, что гранату бросать не следует. Может быть, интуиция, может быть, чтение сводок за последнее время. А в сводках уже дважды появлялись сведения о том, что в подобных ситуациях бандиты выставляли рядом с люками пленников или заложников, часто не брезгуя использовать женщин или детей из ближайшего села. Это делалось для того, чтобы потом поднять скандал в зарубежной прессе, неизвестно из каких источников получающей информацию о том, как федералы уничтожают женщин и детей. Точно так все оказалось и в этот раз. Едва Раскатов спрыгнул и дальше посветил фонариком туда, где должен был, по его мнению, находиться проход, как увидел крупного человека, привязанного к столбу-подпорке у земляной стены. Человек тоже, видимо, знал привычку федералов сначала обезопасить себя броском гранаты и только потом двигаться вперед. И потому истерично пытался спрятаться хотя бы одним боком за столб, к которому он был привязан, хотя тот не смог бы прикрыть даже четверть его большого тела. Окажись он в положении этого пленника, старший лейтенант попытался бы просто своротить сам столб, пользуясь тем, что он ни к чему не крепится и только вбит между двумя досками по торцам – сверху и снизу. Но пленник или не сумел этого сделать, хотя внешне выглядел сильным, или просто не догадался. Луч фонарика сразу высветил погоны с подполковничьими звездочками.

– За мной! – дал команду Раскатов.

Пятеро солдат сразу спрыгнули к нему.

– Освободите пленника.

Сам командир взвода уже нашел угол поворота и высунул за него автомат и фонарь, не высовываясь сам. Одновременно с этим откуда-то из коридора донесся звук взрыва гранаты. Нетрудно было предположить, что бойцы, обнаружившие второй выход, сначала все же бросили гранату и только потом начали спускаться. Наверное, это было правильно. И заставлять солдат рисковать своей жизнью, спускаясь так, как спускался сам Раскатов, командир взвода не имел права.

Ветер вместе с пылью пролетел по проходу, обдав старшего лейтенанта и солдат запахом пороховой гари.

Когда солдаты зашли со второй стороны, стрелять в темноту было просто опасно, чтобы не попасть в своих же.

Не получив встречную автоматную очередь на появление из-за угла луча фонаря, Раскатов обернулся к только что освобожденному пленнику. Тот, растерев еще туго стянутые срезанной веревкой кисти, сорвал со рта широкую полосу скотча. Срывал резко, хотя это было, наверное, больно, потому что скотч приклеился к бороде и усам. За время плена подполковника никто, скорее всего, не водил в парикмахерскую, чтобы побриться.

– Сколько там человек? – спросил Раскатов.

– Только двое оставалось. Остальные ушли три дня назад.

– Кто? – спросил старший лейтенант. – Командир у бандитов кто?

– Улугбеков.

– Хамид?

– Эмир Хамид. Убери фонарь. Я ослепну. Уже ослеп…

– Выходи наружу. Выходите… – добавил старший лейтенант последнее слово, исправляя свое требование, памятуя, что только что видел подполковничьи погоны. Как он сумел рассмотреть за короткое мгновение, кажется, ментовские. А старших по званию Раскатов привык уважать.

– Вперед! И крикните парням на той стороне, чтобы не стреляли, – дал команду солдатам командир взвода. – Общайтесь громко…

Пленный подполковник полез к солнечному свету, морщась и щурясь, словно крот.

Раскатов помог ему выбраться и сам выбрался следом. На свету рассмотрел, что это в самом деле был подполковник полиции с одним-единственным погоном на плече. Второй был вырван с корнем, и, видимо, давно.

– Документы ваши? – спросил старший лейтенант. – Хотя я понимаю…

– Правильно понимаешь, старлей. Документы у меня еще полгода назад забрали. Думаю, они все еще у Улугбекова. Он может как-то их использовать.

– Представьтесь, – потребовал командир взвода спецназа ГРУ, понимая, что под видом пленника может скрываться кто угодно, хотя кто угодно мог бы и не пожелать подставляться под возможный и даже вероятный бросок гранаты сверху. Никто не мог предположить, что старший лейтенант Раскатов пожелает сам спуститься, рискуя нарваться на очередь, и не бросить гранату.

Но подполковник полиции тоже ситуацию понимал и потому спокойно отнесся к недоверию старшего лейтенанта. И требование выполнил без колебаний:

– Подполковник полиции Джабраилов. Анзор Вахович меня зовут. Я уже полгода в плену у этих бандитов. Поехал сюда, в Дагестан, на свадьбу родственников. Мы целой группой ехали. Доехать не успел. Меня звонком назад отозвали. Срочное мероприятие. Я семью, она со мной была – жена, две дочери, два сына, – по другим машинам рассадил, а сам назад направился. И нарвался на бандитов. Где-то на самой границе. Может, уже и в самой Чечне. Так мне, по крайней мере, показалось. Эмир Хамид иногда и к нам заглядывал. В приграничные районы.

– Я слышал, – согласился Раскатов. – Я за этой бандой уже четыре месяца гоняюсь. Никак поймать не удается. Только следы с опозданием рассматриваю. Сегодня вот опять не удалось. Было подозрение, что это их база, и потому мой взвод по тревоге подняли. У меня есть конкретный приказ по поимке эмира Улугбекова. Оказалось, опять напрасно нас погнали. Куда они ушли?

– Мне не докладывали. Впечатление такое, что очень торопились. Они на аварском разговаривали. Я аварский плохо понимаю. А чем он так насолил вашему командованию?

– Как вам эмир свой маршрут не доложил, так и мне командование свои соображения не выкладывает. А специально влезать в интересы командования для здоровья вредно. Иногда даже небезопасно. Такая уж у нас служба.

– Наслышан. Любопытство карается.

– Так точно. По всей строгости военного времени, поскольку мы постоянно находимся на военном положении, как средства ПВО и войска стратегического назначения.

– Как и полиция.

– Возможно. Только для полиции нет разницы, военное время или нет. Хотя я мало знаком со спецификой вашей службы. Но здесь, на Северном Кавказе, вы, думается, постоянно на военном положении. Сколько человек с эмиром?

– Двенадцать. Вместе с Хамидом.

Раскатов вытащил трубку и позвонил смежникам, блокирующим верхний выход из ущелья. Там же, со своими подчиненными, был и майор Еремеенко из спецназа ФСБ, осуществляющий общее командование операцией. Старший лейтенант доложил обстановку. Предложил спускаться на место, но предупредил о наличии мин:

– Осторожнее. Три мины мы сняли. Наверняка осталось больше трех. Лучше идите по руслу ручья. Там безопаснее. И там вы уже проходили.

– Мы идем, – пообещал Еремеенко. – Как, говоришь, фамилия подполковника?

– Подполковник Джабраилов, зовут его Анзор Вахович.

– Я сейчас позвоню для проверки.

– Сразу следственную бригаду, товарищ майор, запросите. Мы только поверхностный осмотр в «норе» проведем. На случай мины-ловушки или еще какой-нибудь гадости. Чтобы «следакам» руки не поотрывало. У нас сапер опытный. Все проверит.

– Действуй, старлей. Этот пленник не знает, в какую сторону эмир Хамид направился?

– Говорит, что не знает. Бандиты, что с пленником оставались, убиты…

Глава первая

Рядом с освобожденным подполковником старший лейтенант оставил пару солдат, зная, что они и не нахамят откровенно, не станут сильно плевать в измозоленную пленом душу подполковника и не позволят Джабраилову ничего лишнего, если он пожелает власть своего единственного погона проявить. А сам позвал младшего сержанта Иванникова и спустился вместе с ним в люк.

– Полностью проверь, что проверить возможно. Хотя я и не слышал, чтобы эмир Хамид на мины-ловушки горазд был, тем не менее…

– Понял, товарищ старший лейтенант. Сделаю…

Солдат, которые, войдя с двух сторон, должны были встретиться где-то в середине коридора, командир взвода даже предупреждать не стал. Они все воспитаны казармой спецназа ГРУ, а эта казарма – особый, требовательный и жесткий воспитатель, и другого такого во всей Российской армии не найдешь. Но именно жесткость воспитательных мер и методов очень быстро отучает солдат совать руки туда, куда их совать не следует. Лежит, к примеру, свернутая трубочкой газета на подоконнике. Почему бы не взять и не посмотреть, какие очередные глупости там пишут! Берешь неразумно в руки, и тут же срабатывает установленный специалистом легкий взрывпакет. Грохот на всю казарму, испуг в лице солдата, не самые легкие и, кажется, не совсем лестные слова из уст сослуживцев. И только потом уже следуют объяснения, что в боевой обстановке взорваться может даже цветок ромашки, который вздумаешь понюхать. И после пары взрывов и двух попаданий на казарменные имитаторы «растяжек» солдат никогда уже не будет тянуть руки туда, куда его тянуть не просят, и всегда будет под ноги смотреть внимательно. Это своего рода дополнительный спецназовский «карантин», до прохождения которого солдата в бой командир просто не возьмет. В бой берут того, кто себя не подставит и товарищей не подведет желанием удовлетворить свое любопытство. И всегда будет смотреть вокруг и под ноги внимательно. А уж что под ногами следует видеть, на что следует обращать внимание и даже как ступать в местах, где возможна установка мин и «растяжек» – все это объяснят и сам командир взвода, и старшие по сроку службы солдаты. За любые неприятности, случившиеся с молодыми солдатами, спрашивают с командира взвода. Строго спрашивают, как не спрашивают за старослужащих и контрактников. А он, в свою очередь, так же строго спрашивает со старослужащих. И потому учат молодых и командир, и старослужащие. А жесткое обучение всегда и быстро дает результат. Главное, чтобы жесткое обучение не перерастало в жестокое и не вызывало внутри взвода даже неприязнь. В бой локоть о локоть должны идти близкие по духу и доверяющие друг другу люди.

Подземный бункер не имел бетонных перекрытий, какие тоже иногда встречаются. Здесь все было попроще. Вырыли, видимо, ямы для различных помещений и перехода, уложили поверху настил, а для маскировки прикрыли дерном. Перекрытия снизу подперли столбами чуть выше человеческого роста. Технология несложная и доступная. Только, видимо, лес пилили и рубили где-то вдалеке, а потом сюда доставляли, чтобы не выдать место строительства базы.

Поставив переключатель луча тактического фонаря на градацию рассеянного лунного света, старший лейтенант Раскатов обошел, освещая себе путь, все помещения, которые, как он уже понял, предварительно были осмотрены солдатами на предмет нахождения в них еще кого-то из бандитов. Раскатов, во-первых, не передал солдатам сообщение о наличии на базе всего двух бандитов, во-вторых, пленник мог и не знать о присутствии кого-то еще, в-третьих, уже после того, как пленник видел двоих, мог появиться кто-то третий и четвертый. И тогда был риск получить очередь в спину. Поэтому во взводе всегда придерживались обязательного правила – проверять лично любое подобное сообщение.

Практика показывала, что это была нелишняя безопасность. Солдаты собрались в среднем зале, самом большом из трех. Там даже восемь кроватей было выставлено в два яруса. Конечно, это были не кровати, а простые нары, но само понятие «нары» давно уже вышло из обиходного языка, и многие солдаты могли его просто не знать. И потому Раскатов оперировал всем понятными терминами.

Выслушав доклад командира отделения – младшего сержанта Тарасова, старший лейтенант задал только один вопрос:

– Еще выходы есть?

– Так точно, – сообщил командир отделения. – Только он заминирован на случай попытки вскрытия сверху.

– Хорошо. Четко отработали. Отдыхайте. Ждите, когда следственная бригада прилетит. До прилета следователей и экспертов ничего не трогать. Я пока остальные помещения осмотрю.

– Один зал остался, – сказал младший сержант. – Самый маленький. Похож на кабинет командира. Даже со своим письменным столом… Из ящиков сделан… А следователи… Товарищ старший лейтенант, там снайперская винтовка…

– Где?

– В командирском кабинете была.

– И куда ушла?

Младший сержант быстро обернулся, взял с соседних нар, оставшихся неосвещенными, снайперскую винтовку и показал командиру взвода.

– Трофей полезный… Лучше нам, чем следователям для охоты…

Старший лейтенант одобрительно кивнул:

– Передай Юровских. Пусть пока у него будет. Он умеет пользоваться с толком.

Старший сержант Юровских, заместитель командира взвода, был вообще лучшим во взводе стрелком из любого оружия. И с оптическим прицелом знаком с детства, поскольку был сыном профессионального уральского охотника.

А Раскатов двинулся по коридору дальше. Командирский кабинет находился рядом. Искать там что-то было бесполезно, потому что снайперскую винтовку солдаты уже нашли, а все остальное может заинтересовать следователей, и старший лейтенант своим любопытством мог просто вырвать нечаянно какое-то недостающее звено у следствия. А он этого делать не хотел. Но кабинет осмотреть все равно было необходимо, потому что он всегда хоть что-то говорит о своем хозяине. Старший лейтенант осмотрел все: и стол, и полки у стен. Из необычного увидел только большой запас нераспечатанных колод игральных карт и две шахматные доски. Это, как ему казалось, были атрибуты скорее арсенала пенсионеров набережной в Сухуми, чем бандитского эмира.

После осмотра «кабинета» старший лейтенант Раскатов прошел ко второму выходу, который еще не успел осмотреть. Там лежало тело второго бандита, убитого точно так же, как первый, выстрелами в голову, то есть в единственную доступную для стрельбы цель.

У убитого была неумело перевязана рука. Перевязка была старой, и бинты пропитаны кровью. Видимо, бандит был ранен раньше, и потому эмир Хамид не взял его с собой на новое «дело», оставив в качестве охранника базы и пленника.

Старший лейтенант выбрался наружу через второй выход и вернулся к первому, где на траве, не опасаясь клещей, которых в этом году было великое множество, развалился подполковник полиции Джабраилов. Солдаты стояли чуть в стороне, симметрично прислонившись плечами к стволу старой и сильной сосны. Один присматривал за подполковником, второй смотрел по сторонам, контролируя ситуацию вокруг. Позицию солдат старший лейтенант отметил издали, посчитав ее правильной в данной ситуации. Никто не знал, когда вернется банда Улугбекова, а постов у себя за спиной взвод не выставлял.

– Товарищ подполковник, что за люди с вами оставались? – спросил Раскатов.

Джабраилов лежа передернул плечами.

– Бандиты, что еще про них сказать.

– Один из них в перевязке…

– Да, его дней десять назад подстрелили. А у второго язва открылась. Потому их и оставили. Несколько раз меня вообще одного оставляли, связанного, когда уходили. Как-то три дня пролежал без еды и воды. Язык распух. В этот раз проще было.

– Что они в ручье делали сегодня? Откуда в воде масляные пятна?

Подполковник опять плечами передернул.

– Обычное дело. Бытовуха. Посуду мыли. Эмир Хамид болезненно чистоплотный человек и от своих бойцов того же требует. Он может расстрелять за грязь на кухне. Говорят, такое было с прежним поваром. Хамид вообще на поступки скор.

Со стороны послышались громкий окрик и громкий ответ. Старший лейтенант понял, что солдаты встретили спецназ ФСБ и полиции, который спешил спуститься к ним. И почти одновременно в небе над спецназом ГРУ послышался звук вертолетного двигателя. Наверное, следственная бригада прилетела. Но в узком ущелье посадить вертолет невозможно. Пусть садятся там, где садились вертолеты доставки спецназа. Идти недалеко, а светлое время закончится еще не скоро. Есть возможность успеть добраться, не ломая на камнях и корнях ног в темноте…

* * *

– Как настроение, старлей? – спросил майор Еременко, когда Раскатов вышел ему навстречу. – У вас здесь благодать, тепло. А поверху ветер боковой гуляет. Ледяной, все тело иголками прошивает.

– Какое уж тут настроение, товарищ майор, – довольно кисло отозвался командир взвода. – Комары все уши обглодали. Это все удовольствие от нашего тепла. Наверху там комаров быть не должно. Там леса нет.

– Нет там ни леса, ни комаров. – Майор шлепнул себя по щеке, с легкой истеричностью шарахаясь и отбиваясь от комара.

Внешне пощечина выглядела оплеухой. Старший лейтенант избегал таких резких движений и спокойно поймал этого самого комара, улизнувшего от ладони майора, в свою ладонь.

– Где подполковник? – спросил Еремеенко.

– Тридцать шагов вверх по склону, товарищ майор. Поднимайтесь, я пока посты в тылах выставлю. Кто знает, когда Улугбеков пожелает вернуться. На вашей дороге взрывных устройств быть не должно, но будьте на всякий случай осторожны. Мы уже семь штук сняли. И четыре «растяжки». Эмир Хамид о своей безопасности беспокоился.

– Действуй, выставляй и подходи.

Майор в сопровождении двух офицеров резко двинулся вверх по склону. Старший лейтенант Раскатов спустился к ручью, где сконцентрировались два отделения его взвода, и выслал в сторону выхода из ущелья сдвоенные посты, по три на каждый склон. Не забыл предупредить о возможном скором появлении оперативников из следственной бригады. Не хватало только своих смежников принять за бандитов и перестрелять. Но в Следственном комитете сотрудники редко носят бороды, а бандиты, напротив, редко бороды не носят. И это основное различие между ними при взгляде издали. Хотя порой в следственной бригаде встречается кто-то и в темно-синем профессиональном мундире. Это, конечно, упрощает задачу идентификации.

Следственную бригаду Раскатов приказал пропустить, не афишируя себя. Аналогичный приказ был дан и в случае приближения банды эмира Хамида. Ее следовало пропустить, предварительно сообщив, чтобы иметь возможность подготовиться к встрече. Дополнительно были выставлены и одиночные посты примерно на половине охраняемой дистанции.

И только после этого старший лейтенант пошел за майором Еремеенко. Тот уже закончил допрос освобожденного подполковника полиции и, освободив место, гостеприимным жестом пригласил Раскатова ближе:

– Если у тебя, старлей, есть вопросы к Анзору Ваховичу, он готов ответить.

– Есть.

У Раскатова не могло не быть вопросов к человеку, который целых полгода общался с Хамидом Улугбековым, бандитом, которого ему поручили поймать или уничтожить. А информация из первых рук всегда бывает самая верная…

* * *

– Что я могу тебе про него сказать? Парадоксальная личность, и никогда не знаешь, чего от него ждать. Вообще-то почти интеллигент. Бывший преподаватель истории из университета, кажется, даже какую-то ученую степень имеет. Или имел, не знаю. Но интеллигенты тоже разными бывают. Я знавал одного интеллигента у нас, в Чечне, который в Первую войну с Россией специализировался на отрезании голов живым людям. В жизни же был интеллигентнейший человек, стихи писал. А Улугбеков два месяца со мной на «вы» разговаривал. С пленником, которого убить предстоит. Потом только перешел на «ты», во время застолья, когда и меня за стол усадил, чтобы я несильно по дому скучал. Главная черта его характера – наверное, подозрительность. Хамид Улугбеков не просто подозрителен и недоверчив, он болезненно подозрителен. Может быть, даже до паранойи. Не верит никому, даже своему ближайшему окружению. И вместе с тем чего у него не отнять никакими силами, человек он с чрезвычайно развитой интуицией. Опасность начинает чувствовать за несколько дней и всегда предпринимает меры, чтобы ее избежать. Именно поэтому его так долго не могут ни захватить, ни уничтожить. Причем нельзя не заметить, что его интуиция сказывается не только при опасности. Даже в самых простых вещах. Он не просто заядлый картежник. Он за счет своей интуиции чувствует, какая карта идет из прикупа, и чаще выигрывает, чем проигрывает. Он точно так же, как карту, всегда чувствует человека, с которым общается.

Бывший пленник рассказывал о своем пленителе уважительно. Вообще этот плен подполковника Джабраилова выглядел каким-то странным. Я впервые слышал, чтобы банда держала у себя человека такой длительный срок. Обычно после двух месяцев плена, если человека не продают в рабство и не получают за него выкупа, то просто расстреливают. В рабство подполковника полиции никто продать не собирался. Это он сам сказал. И вообще в рабство обычно продают захваченных русских или других христиан, тех же самых грузин или армян, но практически никогда – мусульман. Это кавказский уровень отношений, который и не снился кичащейся своей цивилизацией Европе. Сумма, которую эмир Хамид запросил для выкупа Джабраилова, оказалась слишком большой, чтобы его семья смогла ее выплатить. Это узнал майор Еремеенко по своим каналам. Но Улугбеков по какой-то причине не стал расстреливать Анзора Ваховича, предпочитая держать его при себе. Это было непонятно еще в большей степени, чем непонятно описание эмира Хамида, прозвучавшее из уст полицейского подполковника.

– Как чувствует? – внимательно спросил старший лейтенант спецназа ГРУ. – Он чувствует от человека опасность? А если эта опасность надуманная? Или он просто телепат и чужие мысли читает?

Подполковник Джабраилов привычно уже для взгляда Раскатова передернул плечами, подчеркивая этим жестом собственную неуверенность в произнесенных словах. Он вообще в своих утверждениях уверенности не показывал даже тоном.

– Он чувствует, как я понимаю, на что человек способен и чего от него можно ждать, чувствует отношение человека к себе. И ведет себя с ним соответственно.

– К вам, товарищ подполковник, он чувствовал, как я понял, большую симпатию! Наверное, это взамен вашей симпатии к нему? – в голосе спецназовца сквозило неодобрение.

– Не забывайся, старлей! – строго прикрикнул на военного разведчика подполковник чеченской полиции. – Не пытайся почувствовать себя ровней только потому, что у тебя звездочек на погонах больше. Звездочки у тебя другого калибра. У нас с эмиром Хамидом был общий интерес. Общая страсть, я бы сказал, – преферанс. Он большой любитель «пульку» расписать. И берет к себе в отряд только игроков. Все у него играют. Ты, кстати, играешь?

– Бывает. Но игрок из меня средний. Практики мало. Хотя бывают и удачные дни. И тоже, честно говоря, играю больше за счет интуиции. – Старший лейтенант Раскатов попытался смягчить тон разговора, который сам же вывел своим вопросом на повышенные тона. Просто он ментов не любил, тем более ментов чеченских, которые сами ничуть не лучше бандитов и пришли в МВД работать после того, как побывали в бандах. – Мне все знакомые говорят, что так играть нельзя, что так не бывает, что это случайность, когда я выбираюсь, если с двумя «проколами» на руках иду на мизер. Но в итоге прикуп один «прокол» прикрывает, второй я просто «сношу» и играю чисто. Или второй «прокол» по раскладу не проигрывается. Такое тоже бывало.

– Я такие мизера не играю, – со вздохом, но категорично сознался подполковник и неодобрительно пошевелил животом, который за полгода плена, надо думать, вдвое уменьшился, тем не менее все еще являлся самой заметной частью его бесформенного тела. – Это несерьезно. Это непрофессионально, в конце концов.

– А я разве говорил, что я профессиональный картежник? – удивился Раскатов.

Джабраилов нахмурился и о чем-то задумался.

– Кроме того, он любит поговорить, пофилософствовать. Но это только в том случае, если он к человеку расположен. Интеллект у эмира мощнейший. Но ему необходимо, чтобы его слушали. Это привычка преподавателя. Мне постоянно казалось, что он на меня, как на студента, иногда прикрикнуть хочет. Но умные вещи говорит и сразу понимает, если вопрос, скажем, просто так задают, не вникая в суть сказанного. Сразу сердится и начинает человека подозревать во всех смертных грехах. Много знает, много читал когда-то. Сейчас из Интернета не выбирается. Под разными «никами» на разных форумах сидит. И на исторических, и на философских. Читает материалы, спорит там. А вообще, – вдруг вернулся мент к началу разговора, – честно говоря, я сам ломал голову над тем, почему меня держат. Думаешь, я не устал от плена? Днем за мной присматривали. На ночь связывали руки и ноги, если в карты не играли. Но насчет общей страсти, это я так… Для красного словца… Не понимаю я всей этой истории, честное слово, не понимаю…

– Я не понимаю тем более и не вижу в вашей истории зацепки, которая поможет мне поймать эмира Хамида, – сказал старший лейтенант. – И потому давайте к другой теме перейдем. За полгода, как я понимаю, эмир Хамид не однажды выходил на «дело». Сколько дней обычно длится его экспедиция?

– По-разному. Однажды почти десять дней отсутствовал. Вернулся измученный и потрепанный. Привел троих раненых. Четвертого раненого принесли. Умер потом без медицинской помощи. Ему в живот несколько пуль попало. Бронежилета на нем в момент перестрелки не оказалось. А пуля в животе, сам знаешь, плохо переваривается. Если нет врача, можно сразу живьем хоронить. Я много таких ранений видел. Не помню случая, чтобы человек без операции выжил. Обычно уходит на три-четыре дня. Однажды только за сутки обернулся. Он, мне кажется, не любит работать там, где живет.

– Этот бункер – его постоянное место пребывания?

– Нет. Здесь мы только последние три месяца находились. До этого в другом месте.

– В какую сторону он теперь двинулся, вам, я полагаю, не докладывали.

– Правильно, старлей, полагаешь. Мне не докладывали и со мной не советовались. Могу только сказать, что несколько раз я уловил слово «кровник». По-русски оно более колоритно звучит, чем на наших языках. И многие его произносят на русском. Однажды уловил разговор двух бандитов, в котором несколько раз прозвучало слово «адат», оно одинаково звучит и на вайнахском, и на аварском. Еще несколько раз звучало имя Наташа. От разных людей слышал. Кто это, я не знаю. Особенно часто имя звучало перед самым выходом. Вот, кажется, и все, что я способен предложить в качестве информации. Сам вижу, что это не много и не дает практически ничего для поиска, но, к сожалению, больше ничем обрадовать не могу…

* * *

Получив слишком мало пользы от рассказа освобожденного подполковника полиции, старший лейтенант Раскатов все же передал данные майору Еремеенко, который взялся связаться с антитеррористическим штабом республики и попытаться выяснить хоть что-то относительно возможных «кровников» Улугбекова и о том, кто такая Наташа.

Пока майор налаживал связь, старший лейтенант, включив тактический фонарь, снова спустился в подземный бункер. Просто проверить, как там себя чувствуют солдаты, дожидающиеся прибытия следственной бригады, и никого внутрь не запускающие, ни офицеров спецназа ФСБ, ни офицеров полицейского спецназа.

Солдатам уже надоело сидеть в сыроватом сумраке, где все удовольствия сводились к несравненно меньшему количеству комаров. И потому Раскатов разрешил солдатам выйти, оставив только по посту на одном и на другом проходе. Третий проход так и не открывался и сверху оставался невидимым. Вернувшись вместе с солдатами на поляну, где устроилось командование отрядов ФСБ и полиции, командир взвода увидел бегущего в их сторону солдата. Весть, видимо, была со второй линии постов. Чтобы избежать лишних обращений солдата к присутствующим старшим по званию, Раскатов сам сделал навстречу бегущему с десяток шагов.

– Идут, товарищ старший лейтенант…

– Бандиты или танки? – спросил командир взвода.

Солдат давно знал манеру командира взвода разговаривать и потому ответил без промедления и конкретно:

– Следаки идут, судя по всему. Для бандитов внешне слишком цивилизованные. По крайней мере, так кажется. Прошли мимо первых постов, чуть не по солдатским спинам. Ничего не заметили. Там маскировка хорошая.

– Их кто-то из наших сопровождает?

– Да, послали с ними рядового.

– С какой линии?

Раскатов помнил, что первой линии он приказал пропустить следственную бригаду, оставаясь невидимыми. Это не было даже предосторожностью. Это было учебой, которая в спецназе не прекращается никогда. И даже без очевидной необходимости командир всегда может усложнить задание, чтобы солдаты осваивали все трудные моменты, которые могут им встретиться в другой ситуации. Вот и в этот раз был дан приказ оставаться незамеченными. Это значило, что посты должны хорошо замаскироваться. И пусть им не было важно остаться не замеченными именно сотрудниками Следственного комитета, тем не менее Раскатов такой приказ дал, и в основном с обучающей целью. Видимо, солдаты постарались приказ выполнить на совесть.

– С нашей. С ближней.

– Хорошо. Возвращайся на пост. Со следаками постарайся не встречаться. Даже если на тебя наступят.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Я даже кусаться не буду, обещаю.

Солдат развернулся и так же бегом направился в обратную сторону. Бежал при этом правильно, поскольку светлое время суток еще позволяло это сделать: делал длинные скачки от дерева к дереву, наступая на самые толстые корни из всех, что попадались на глаза. Пусть эта территория на предмет взрывных устройств и обследована, но осторожность следует соблюдать всегда. И это тоже было учебой.

– Раскатов! – требовательно позвал майор Еремеенко.

Старший лейтенант поспешил на зов…

Глава вторая

Майор выглядел серьезным, энергичным, воодушевленным и переполненным желанием к действию. И, видимо, от этого чуть ли не радостным.

– Мне сразу дали ответ на запрос. Даже перезванивать не пришлось. В антитеррористическом комитете есть новые данные на Улугбекова, – даже голос командира отряда спецназа ФСБ выказывал чуть ли не его немедленное желание нажать на спусковой крючок.

Счастье явно было на стороне людей эмира Хамида, что их уже застрелили солдаты спецназа ГРУ. А то Еремеенко рвался в бой, и это было понятно даже по его излишне громкому голосу, готовому отдавать боевые команды.

– Слушаю, товарищ майор, – сдержанно ответил старший лейтенант Раскатов, своим спокойствием слегка охлаждая пыл майора.

– Значит, так… Начнем с этой самой Наташи. Это приемная дочь покойного младшего брата эмира Хамида, двадцатилетняя русская девушка. Удочерили ее ребенком, воспитывали по своим традициям и считали почти аваркой. Сам брат умер от рака печени три года назад. Улугбеков, говорят, время от времени помогал семье брата финансово. Крупно помогал, но нерегулярно. Насколько позволяли ему обстоятельства. Однако это только предположение, основанное на слухах и семье брата предъявить обвинения мы не можем. Да и смысла нет. Я, по крайней мере, не вижу смысла, да и поздно уже что-то предпринимать. И ловушку на основе этого материала устроить тоже сложно. Но я думаю, что он помогал.

– Возможный вариант, товарищ майор. Для Кавказа обычное явление. Здесь родственники всегда стараются в трудных обстоятельствах друг другу помогать. Даже при том, что здесь в какой-то мере почти все родственники.

– Да. Видимо, эмир Джумали Ихласов, наверное, тебе известный по кличке Парфюмер, тоже что-то слышал об определенных денежных средствах, которые приходят семье младшего Улугбекова от старшего брата…

– Эмир Джумали Парфюмер? – переспросил Раскатов. – Вот уж кого давно пора уничтожить. Этот уничтожения заслужил больше, чем Улугбеков. Это любой местный житель скажет.

Про эмира Джумали Парфюмера-Ихласова старший лейтенант Раскатов, конечно же, слышал, потому что сводки об обстановке в республике во время командировки на Северный Кавказ читал регулярно. И даже знал, что кличку свою Парфюмер получил не потому, что имеет какое-то отношение к настоящей парфюмерии, и даже не потому, что похож на героя некоторое время назад нашумевшего романа и одноименного кинофильма. Просто эмир Джумали однажды публично заявил, что считает одеколон «Цитрусовый» более вкусным напитком, чем французский и даже марочный грузинский коньяк. А уж одеколон «Тройной» всегда лучше медицинского спирта. Поговаривали, что именно из-за пристрастия к одеколону Парфюмер имеет цвет лица, позволяющий при взгляде мельком принять его за негра. А слегка циничная фраза о том, что Аллах верующим мусульманам запрещает пить вино, но не запрещает пить одеколон, настроила против эмира и духовенство, и простых верующих. Сам он, впрочем, считал себя человеком вне веры, не признавал ни законов, ни даже уголовных «понятий», хотя почти половину жизни провел в местах заключения. Понятия Парфюмера о правде отталкивали от него жителей района, где банда орудовала, и во многих селах и поселках нашлись бы желающие показать, где банда прячется. На это при поисковых мероприятиях можно было рассчитывать. Только для проведения поисковых мероприятий еще следовало получить разрешение командования.

– Все они одним миром мазаны. У Улугбекова авторитета в народе больше. Поддержка есть. Парфюмер-Ихласов опирается только на уголовную среду. Готов грабить всех подряд. Тем более у него сейчас положение такое. Ты слышал уже, старлей?

– О чем, товарищ майор?

– Ихласов влез в большие долги, чтобы закупить оружие. Желал стать значимой силой в регионе. А мы на границе перехватили идущий к нему караван. У Джумали большая банда, но добрая пятая часть его людей вооружена кое-как, от охотничьих ружей до пистолетов. И вообще, говорят, нет в банде ВВ [5] . А иметь их Джумали хочет. Он даже специалиста к себе пригласил из Пакистана. Деньги ему платит, получается, ни за что. Правда, есть у него четыре миномета «Поднос» [6] и большой боезапас к ним. Пару лет назад Парфюмер напал на армейские склады, хотел поживиться стрелковым оружием, но перепутал ангары и смог добыть только минометы и мины. Потом ко взводу охраны подоспела помощь, и эмир Джумали предпочел отступить. Даже взорвать склады у него не получилось из-за отсутствия взрывчатки. Там же, на складах, он сумел отбить у охраны АГС «Пламя» [7] . Время от времени использует. Но боезапас имеет небольшой, потому без толку гранаты не тратит. А теперь еще и долги отдавать надо, на него серьезно наезжают. По нашим данным, финансировали его уголовные авторитеты. Это, видимо, и толкнуло Парфюмера на обострение отношений с эмиром Хамидом.

– Какое обострение?

– Я тебе и рассказываю уже пять минут… – нетерпеливо махнул майор рукой. – Данные получены из аналитического центра. Косвенные, но тем не менее считающиеся почти доказанными. Мы не суд, чтобы косвенные улики отвергать. У нас свои критерии. И вот, на основе выводов аналитического отдела получена информация, что банда эмира Джумали Парфюмера-Ихласова напала на поселок Припрудный. Видимо, была информация, что Улугбеков прислал с курьером деньги для семьи брата. Банда Джумали, как вошла в поселок, сразу направилась к дому Улугбековых. Дома была одна Наташа. Над ней надругались, девушку пытали, но где лежат деньги, она не сказала. Приемная мать, когда вернулась домой, Наташу нашла уже мертвой, но деньги были на месте. Понятно, что Хамид не мог оставить это без внимания. Он сначала не знал, кто напал на поселок, и потому медлил. А когда получил данные, выступил. Думается, он знает, где искать Ихласова.

– А мы знаем? – сразу и напрямую спросил старший лейтенант.

Майор вздохнул совсем непритворно:

– К сожалению, мы знаем только приблизительный район. Точно так же, как было с самим эмиром Хамидом. Но веревочка виться долго не может. Конец у нее все равно есть.

– Это далеко? – слегка напряженно поинтересовался Раскатов.

– От нас семьдесят километров по более-менее проходимым тропам.

Раскатов долго не думал:

– Товарищ майор, мой взвод должен выступить туда. Сначала на разведку. Просто разведка и поиск, и ничего больше. Был бы день, мы бы за несколько часов добрались. Ночью идти тяжелее. Будем там только к утру.

Старший лейтенант посмотрел на него.

– Думаешь, одним взводом с задачей справишься?

– Смотря какая задача, товарищ майор, мне будет поставлена. С разведывательной задачей справлюсь. С боевой – не могу дать никаких гарантий.

– Может, твой взвод усилить моим отрядом? – Майору самому хотелось участвовать в решительных действиях.

– Два возражения. Первое. Ваши люди не обучены вести разведывательные действия. Поверьте мне, это совсем особый вид боевых действий, и, имея даже великолепную боевую подготовку, можно не справиться с разведзадачей. Второе. Большой отряд будет элементарно заметен со стороны. Кто-то же доложил в поселке Припрудном, что к вдове младшего Улугбекова приходил гонец от старшего брата. Значит, есть у Джумали осведомители в поселке. Есть, наверное, и в других местах. Составом взвода, даже разделившись, мы проскользнем через центральные улицы любого поселка незамеченными и даже не облаянными собаками. А большим составом это сделать будет невозможно.

Майор Еремеенко нахмурился. Надежды его не сбывались.

– Мне остается только согласиться. Кстати, своей властью я не могу тебя туда отправить. Я сейчас позвоню в антитеррористический комитет. Приказ должен исходить от них. А ты готовься следаков встретить. Уже мелькают вдали среди деревьев.

– Мне еще рапорт о захвате бункера нужно написать. В двух экземплярах. Один для командования, второй – для следователей. Я пока этим и займусь. И прикажу солдатам костерок развести. Все комарья будет меньше…

* * *

Рапорты писать старший лейтенант Раскатов давно научился. Писал обычно кратко, не вдаваясь в подробности, и всегда только по существу. Привычно постарался уложить все в десяток с небольшим конкретных строк. И закончил как раз к моменту, когда неподалеку разгорелся маленький костерок и около него появились посторонние люди, большинство из которых были в штатском. Отошедший в сторону для разговора со штабом антитеррористического комитета майор Еремеенко уже вернулся и встретил следственную бригаду. Майор объяснял что-то немолодому дагестанцу, который от него не отходил, тогда как другие уже готовились спуститься в подземелье и проверяли фонари. Раскатов понял, что рядом с майором стоит руководитель следственной бригады, и передал ему один экземпляр своего рапорта.

– Здравия желаю. Это, как я понимаю, вам?

– Правильно понимаешь. – Дагестанец взял лист бумаги, коротко глянул, едва ли что успев прочитать в полумраке, кивнул и убрал рапорт в папку, которую не выпускал из рук. Должно быть, майор Еремеенко его уже предупредил, чем занят командир взвода спецназа ГРУ, и руководитель следственной бригады ждал этого рапорта, как обычного и мелкого делового документа. А сам старший лейтенант вопросительно посмотрел на майора Еремеенко.

Тот, понимая, что этот взгляд значит, кивнул.

– В комитете согласны. Пойдем, я тебе карту выделю. У моего начальника штаба есть. И приблизительно место обозначу.

– Куда ты старлея отправляешь? – спросил руководитель следственной бригады у майора. – У меня могут возникнуть к нему вопросы.

Еремеенко глянул на Раскатова, и теперь уже старший лейтенант по взгляду понял, что майор не горит желанием делиться информацией с малознакомым следователем. Может быть, даже не имея к тому никаких конкретных оснований, но просто понимая, что такое соблюдение режима секретности. И ответил сам, потому что майору еще предстояло оставаться здесь с этим следователем, общаться с ним и работать, поэтому натягивать отношения в струну Еремеенко не хотелось:

– Приказ командования. Обычные поисковые мероприятия.

– Товарищ полковник… – поправил следователь. – Я – полковник Джамалов, старший следователь Следственного комитета при окружной военной прокуратуре.

– Обычные поисковые мероприятия, товарищ полковник, – согласно отозвался Раскатов, привычный к уставным отношениям со старшими офицерами.

– А в каком районе?

– Этот вопрос, товарищ полковник, задайте моему командованию. Вам объяснят, если сочтут это необходимым. Я же пока, со своей стороны, такой необходимости не вижу.

– А я тебе вопрос задаю. И отвечай старшему по званию.

Вообще-то, даже уважая звания, Раскатов не видел причин для подчинения.

– Вы, товарищ полковник, к счастью, не являетесь моим командиром, а я выполняю задание командования. И потому в ответ на ваш вопрос задам свой. Это, с вашей стороны, официальный вызов на допрос?

– Можешь и так считать.

Старший следователь выглядел традиционным местным хамом, облеченным властью. Частое явление. И давно известное старшему лейтенанту. Властный характер руководителя следственной бригады настоятельно и привычно требовал к себе отъявленного уважения, чуть ли не почитания. Но Раскатов уже многократно сталкивался с этим в Кавказских республиках. Каждый полковник здесь чувствует себя, по меньшей мере, командующим родом войск. А уж если получит по какому-то недоразумению генеральские погоны, вообще никому от него спасения не будет. Впрочем, в армии выходцам с Северного Кавказа с некоторых пор генеральские звания уже не дают. Обожглись на бывшем командующем Сухопутными войсками генерале Семенове. Лишь в различных правоохранительных структурах эта дурная традиция еще сохраняется.

– Тогда выписывайте официальную повестку и вызывайте в свой кабинет. Я не имею права отвечать, товарищ полковник, – упрямо ответил старший лейтенант, – пока вы не предъявите мне документ, подтверждающий ваш допуск к проверке действий военной разведки. Извините уж, но в нашей службе это считается нормальным. Вы, вероятно, никогда не имели дела с Главным разведывательным управлением. Иначе так не настаивали бы. И вообще, я не знаю, где пришлось бы вас потом искать, если бы вы пытались узнать все без допуска…

Последняя фраза прозвучала предупреждением и заставила полковника задуматься.

А старший лейтенант, развернувшись, двинулся дальше.

– Я к чему разговор веду, старлей, – в спину Раскатову сказал руководитель следственной бригады. – Если твой маршрут идет по следу эмира Хамида Улугбекова, то мне это необходимо знать. Улугбеков – мой личный враг. Я все его дела веду. Если поймаю, сниму с него шкуру с живого… Так что, если дело касается Хамида, держи меня в курсе.

– Обязательно, – как отмахнулся, пообещал старший лейтенант Раскатов, не собираясь, естественно, держать полковника в курсе своих дел. По традиции, следственную бригаду вызывают тогда, когда все уже завершено. Тогда и о делах пишут рапорт.

И Раскатов пошел дальше. Майор Еремеенко, молча наблюдавший сцену, пошел следом, оставив полковника ни с чем. Еремеенко, как долгое время работающий в республиканском управлении ФСБ офицер, давно уже привык к таким отношениям и не заострял на них внимания. Взял пачку карт у своего начальника штаба, нашел нужную, передал Раскатову, пальцем очертил район поиска и объяснил:

– Вот здесь предположительно. Северо-западнее поселка Припрудный. И дальше, за край имеющейся у нас в наличии карты. Если бы знать, что ты затеешь, взял бы дополнительные.

– Парфюмер может быть дальше?

– Может быть. Я просто не в курсе. И в штабе тоже не в курсе. Были бы в курсе, его давно бы уничтожили. А так – на северо-запад от Припрудного…

– А там в самом деле есть пруд? – спросил Раскатов.

– Был в шестидесятые годы прошлого века. Поселок построили пленные немцы. Они же и пруд соорудили, чтобы рыбу разводить. Потом за прудом ухаживать было некому. Пруд стал болотом, а потом и болото высохло. Вместе с рыбой. Я когда в Дагестан приехал, пруд уже не застал. А ты в поселок собрался?

– Если там пруда нет, там и делать нечего. Думал дать солдатам искупаться. Мы сегодня не успели в баню сходить, подняли по тревоге.

– А в казарме помыться невозможно?

– Во-первых, мы на базе не в казарме живем, а в палатках. В казарму только через два месяца вернемся. Во-вторых, кто знает, когда мы из этого поиска вернемся. Такой поиск, бывает, затягивается на длительное время. И это, товарищ майор, не вопрос гигиены. Просто в жаркую погоду, особенно во время продолжительного марша, солдаты потеют. От них запах идет. Хороший нос такой запах издали почует. У нас в батальоне из-за этого однажды засада сорвалась, которую два месяца готовили. Значит, это вопрос боевого обеспечения.

– Пока ничем помочь не смогу. В горах ручьев много. Только это могу посоветовать. А когда на базу вернетесь, обещаю похлопотать, чтобы вам баню вне графика предоставили.

– Тогда уже может оказаться поздно, но и на том спасибо. А ручьями мы пользоваться умеем и даже постараемся мыльной пены в воде не оставить. – Старший лейтенант убрал полученную карту в планшет. – Жалко только, что карта рано кончается. Но как-нибудь обойдемся тем, что есть. Мы привычные работать от обстановки…

Майор Еремеенко протянул ему руку.

– Будут результаты, звони напрямую мне или, если я отвечать не буду, сразу в штаб. Телефоны ты знаешь. Я постараюсь под каким-нибудь предлогом выдвинуться ближе к тебе. Чтобы в случае необходимости обеспечить оперативность действий. Твой телефон, кстати, на время этой операции поставили и под контроль на СОРМ-2 [8] .

– Зачем?

– На всякий случай. Не знаю я. Это была просьба ГРУ. Как я понял, у них что-то с одним из спутников. Неполадки технического порядка. И временами контроль твоей трубки пропадает. Попросили продублировать. Если что, запросят недостающий момент.

– Моя трубка на контроле космического управления ГРУ? – удивился старший лейтенант Раскатов.

– А ты не знал? Извини, выходит, я проболтался.

– Я слегка удивлен, признаюсь. Обычно на контроль ставят при особо важных операциях. А что у нас за операция… Не такая большая шишка этот Улугбеков.

Раскатов на прощание крепко пожал протянутую руку. Но и у майора кисть была сильной и крепкое пожатие легко выдержала…

* * *

Собрать взвод оказалось несложно. Майор Еремеенко выделил своих бойцов на смену спецназовцам в передовую линию, командир полицейского спецназа выставил своих во вторую линию, а старший лейтенант Раскатов со своими бойцами, не устраивая отдыха, поскольку отдыхать после караульно-постовой службы лучше всего в движении, сразу ушел в маршрут.

И, едва взвод вышел на нужную тропу, сразу резко, как обычно бывает в горах, стемнело. В ущелье темнота чувствовалась особенно сильно, была густой и непроглядной. Подсвечивать путь фонариком старший лейтенант не пожелал, потому что ущелье на этом участке было достаточно прямым и луч фонарика можно заметить издали. Конечно, маловероятно было, что эмир Хамид Улугбеков будет возвращаться в темноте, рискуя переломать своим бойцам ноги на подступах к своей «норе». Тем не менее нарываться на засаду по небрежению старший лейтенант Раскатов не желал. Он шел первым, старательно всматриваясь в темноту под ногами и иногда даже ощупывая почву подошвой перед тем, как поставить ногу. Это, конечно, замедляло движение взвода. Свет далеких звезд помогал мало. Но скоро выкатилась на небо большая луна, близкая к полной, и не совсем еще правильный круг тропу более-менее освещал. Раскатов резко взвинтил темп, чтобы за то время, пока луна пересекает сектор неба, ограниченный двумя лесистыми хребтами, преодолеть как можно большее расстояние. А когда луна, слишком быстро, по мнению Раскатова, преодолевающая сектор неба, была близка к тому, чтобы скрыться за хребтом, командир взвода вообще перешел на бег. И взвод покинул ущелье как раз в момент, когда снова наступила темнота. Но на сей раз она длилась недолго, потому что Раскатов вывел взвод на относительно равнинное пространство, где и луна хорошо была видна, и тропа под луной высвечивалась отчетливо. Это уже позволило передвигаться в привычном темпе, перемежая бег с быстрым ходом. А потом трава повела на траверс другого хребта, каменистого и потому не заросшего активно лесом. И там тоже путь освещала луна. Но для тех, кто носит нарукавную эмблему с изображением летучей мыши, ночные переходы не составляют чрезвычайной сложности. Летучая мышь ведет ночной образ жизни и прекрасно ориентируется в темноте. Точно так же хорошо ориентируются и спецназовцы. Да и тропа не давала им возможности потерять ориентацию.

Перед выступлением в маршрут командир взвода при свете своего тактического фонаря внимательно изучил карту. Со стороны казалось, будто он ищет, в какое условное обозначение карты лучше стрелять. Но, если фонарь укреплен на оружии, использовать его приходилось вместе с ним. Память позволяла старшему лейтенанту Раскатову не пользоваться в пути фонарем и не раскрывать планшет, чтобы посмотреть карту. Она отложилась у него в голове. И весь мысленно проложенный маршрут тоже отложился. По крайней мере, путь до района поиска, потому что дальше Раскатов планы строить не хотел. Какая обстановка будет, когда взвод прибудет в район поиска, никто предположить не мог. Но, пока не прибыли на место, идти можно было почти спокойно. «Почти» – это вовсе не значит, что взвод шел, потеряв осторожность. Как только покинули пределы ущелья, старший лейтенант вызвал и поставил вместе с собой ведущими двоих из трех имеющихся во взводе пулеметчиков. Вообще-то, согласно штатному расписанию взводу полагается один ручной пулемет и один пулеметчик к нему. Но при большинстве условий боя, имея большую подавляющую силу огня, пулемет, естественно, более выгодное оружие, нежели автомат. И потому трофейное оружие спецназовцы предпочитали оставлять во взводе. Так и оставили сначала второй, потом и третий ручные пулеметы. Командование об этом, конечно, знало, но отворачивалось в нужный момент в нужном месте, поскольку о пользе пулеметов, наверное, догадывались даже проверяющие генералы.

И эта польза нашла себе применение уже в самом конце маршрута, когда начало рассветать, но темень еще цеплялась за скалы, пряталась в урочищах, в которые сползала с освещенных хребтов. Взвод приближался к выходу из последнего ущелья, входя в район, обрисованный майором Еремеенко пальцем на карте, когда старшему лейтенанту Раскатову показалось, что где-то вдалеке среди скал мелькнул луч фонарика. Солнце на дно ущелья еще не проникло, судя по конфигурации хребтов, идущих с юго-запада на северо-восток, как определил командир взвода, и проникнет не скоро.

Стандартный знак командира, видимый, наверное, только идущим следом, тем не менее стал понятным всем, потому что идущие следом сразу выполнили приказ, а идущие следом за ними повторили действия, и так до самых замыкающих. Раскатов только поднял вверх раскрытую ладонь с растопыренными пальцами и повел кистью вправо-влево. И, когда он оглянулся для проверки, взвода позади уже не было – солдаты рассредоточились по обе стороны тропы. Сошел с тропы и сам старший лейтенант, сдвинувшийся с одним из пулеметчиков вправо, тогда как второй пулеметчик шагнул влево. Вокруг тропы лежали молодые заросли ельника и разномастные кусты перегораживали путь. Между ними пришлось петлять, тем не менее снижение скорости передвижения уже не играло решающей роли. Но благодаря предосторожности спецназовцы первыми увидели противника, когда тот еще не был готов к бою. Четверо бандитов торопились и почти бежали. Двое при этом несли на плечах нелегкий автоматический гранатомет с уже прикрепленной патронной коробкой, один тащил не плече сложенный треножник гранатомета, четвертый нес две запасные металлические коробки с гранатными лентами. Бандиты под тяжестью груза обливались потом, и ни у одного не был подготовлен на случай неожиданной встречи автомат.

Оценив ситуацию, старший лейтенант Раскатов сделал знак своему пулеметчику оставаться на месте, а сам двумя прыжками взлетел на тропу и встал, широко расставив ноги, когда до бандитов оставалось около восьми метров. Автомат командир взвода держал двумя руками параллельно телу и явно не грозил им.

– На прогулку, никак, вышли, ребята? – громко спросил Раскатов.

Его голос прозвучал для бандитов громом прямо над головой, а появление напоминало удар молнии. Они сначала даже дар речи потеряли. Но беседу поддержать не стремились, стали торопливо бросать тяжелое оружие, которое несли, и пытались добраться до своих автоматов.

– Сложить оружие хотите? Правильно! – сказал старший лейтенант и едва успел залечь под тут же раздавшуюся автоматную очередь. Она хлестко ударила по ночной тишине, и раскатами со скалы на скалу заскакало эхо. Впрочем, в преимущественно лесистых горах эхо далеко не уходит, и ельник легко и быстро глушит его. Но все же очередь оказалась даже для старшего лейтенанта неожиданной. Один из бандитов оказался шустрым и до автомата добрался быстро. Раскатов имел хорошую боевую подготовку и умел правильно реагировать на наставленный на него ствол.

Два пулемета включились в дело сразу, одновременно и с двух сторон, и попросту снесли бандитов с тропы – расстояние было мизерным, и на такой дистанции останавливающая сила пулеметной пули имеет значительный показатель. Очередь слева бросала уже пораженные, но не упавшие тела под пули справа, очередь справа делала все наоборот. И все четверо свалились за пределами тропы. Бронежилеты, что были на двух бандитах, оказались на такой дистанции не слишком надежной защитой. И сами бронежилеты были слабые, не больше чем с третьей степенью защиты, которая на короткой дистанции от пулеметных и автоматных пуль не защитит. Черная обшивка бронежилетов показывала, что они скорее всего сняты с каких-то сотрудников охраны. Об этом же говорило отсутствие даже самой короткой бронеюбки, защищающей тело человека ниже пояса.

– По ногам! – с опозданием дал команду Раскатов.

Однако по ногам стрелять уже было некому. Очереди смолкли. Бандитов на тропе не осталось. Пулеметы умеют отлично выполнять свою основную работу и легко оправдывают репутацию безжалостных механизмов.

Знак рукой снова поднял взвод, но вокруг убитых не собралась толпа. Солдаты умело перебежали и рассредоточились вокруг тропы, не желая представлять собой классическую мишень. Любопытство на войне бывает часто наказуемым. Но солдаты и командир взвода хорошо понимали – где прошла четверка бандитов, вполне могли появиться и другие.

– АГС забрать, патроны забрать! – дал команду командир взвода. – Выдвигаемся с двух сторон тропы. Вперед! Пулеметы в авангард! Я догоню.

Взвод двинулся, а сам старший лейтенант склонился поочередно над каждым из убитых и обыскал всех, забрав документы и трубки сотовой связи. Пачки с сигаретами, что были у всех четверых, не взял, хотя мысленно отметил, что все курят. Это тоже кое о чем говорило. По крайней мере, по ветру сам бы старший лейтенант определил курящего в засаде бандита на добрых тридцать метров. Такое уже случалось. Но сейчас вопрос стоял не в определении засады, а в том, кто послал в ущелье этих парней. И с какой целью послали. Спросить, из какой они банды, как хотелось старшему лейтенанту, было уже некого, поскольку люди с несколькими пулями в разных частях тела и при отсутствии сердцебиения не отличаются болтливостью. Тем не менее разрисованные татуировками руки, высвеченные тактическим фонарем, говорили сами за себя. Это были явные уголовники, отдавшие не один год жизни пребыванию в местах с охраняемым периметром. Хотя сейчас у людей, которые не могут себе позволить отличиться умственными способностями, в моде татуировки, чтобы попытаться выделиться хотя бы так глупо. Даже женщины этим грешат, уродливо пачкая свое тело. Тем не менее отличить тюремную татуировку от другой несложно. Качество ниже, и сами татуировки более конкретны. Вытатуированные перстни на пальцах говорят о количестве сроков за решеткой, а лучи, расходящиеся от этих перстней, говорят о количестве лет в каждой из «ходок». Утренний сумрак делал невозможной фотосъемку на камеру трубки. Поэтому пришлось просто отметить точное место на карте и двигаться вдогонку за взводом. Тем более что велика была вероятность встречи с новыми бандитами любой из двух банд. Конечно, напрашивался вопрос: почему четверо с гранатометом двинулись в эту сторону? Но ответ напрашивался сам собой. Парфюмер знал о приближении к нему банды эмира Хамида и готовился не просто отбить атаку, но хотел уничтожить банду полностью. И выслал на путь возможного отступления соседей эту группу. Если кто-то спасся и пожелал убежать, то попал бы под обстрел гранатомета. А автоматический гранатомет «Пламя» – еще более безжалостный механизм, чем пулемет. И вся банда Улугбекова была бы, скорее всего, обречена на уничтожение. С одной стороны – это неплохо, когда бандиты уничтожают таких же, как они, бандитов. Но Улугбеков не был столь одиозной фигурой, как Парфюмер. Эмир Хамид был скорее идейным противником нынешней власти в республике и в стране, чем просто бандитом. Его обстоятельства заставили взять в руки оружие. А Парфюмера к этому толкнуло желание «вольницы», когда под шумок можно творить свои грязные дела и чувствовать при этом себя безнаказанным. Конечно, эта безнаказанность могла продолжаться только лишь до определенного момента, но в наступление этого момента никто из бандитских эмиров никогда не желает верить. Плохое, как считает любой человек, может случиться с каждым, только не с ним самим. И это не только в Дагестане, не только в бандитских делах. Это вообще свойство всех людей…

Глава третья

Догнать взвод было несложно. Одному человеку, имеющему запас сил, это всегда легче, потому что один обычно передвигается быстрее, нежели группа. И догнать удалось еще до выхода из ущелья. Но там уже предстояло решать, как дальше вести разведку. При выходе из ущелья тропа расходилась в четыре стороны. Одна из новых троп, самая западная, отпадала для выбора сразу, потому что вела в большое чеченское село, не редкое по эту сторону административной границы между республиками, так же как и дагестанские села порой встречаются по ту сторону, в Чечне. От этой же тропы ответвление вело в поселок Припрудный, куда тоже не было смысла соваться. Оставалось три тропы, что, впрочем, не делало задачу выбора намного проще.

– Привал до рассвета. Рассредоточиться и не высовываться…

Первая команда солдатами традиционно любима. А две остальные являлись только уточняющими и предупреждающими и по большому счету не слишком и нужными, потому что старший лейтенант Раскатов свой взвод хорошо готовил и уверен был, что солдаты в любой обстановке поведут себя правильно и без подсказки сверху. Так и случилось. Командиры отделений вместе с заместителем командира взвода даже часовых самостоятельно выставили.

Звонить майору Еремеенко с докладом о захвате автоматического гранатомета и уничтожении четверых бандитов старший лейтенант хотел только после того, как определится с дальнейшими действиями. Конечно, хорошо было бы услышать от майора совет, но какой совет тот может дать, не имея под рукой никаких данных? Значит, решать и выбирать метод действий предстояло самому. Прикрывшись пологом, Раскатов долго рассматривал под лучом фонарика карту. Но карта ничего интересного не подсказывала. Любая из трех троп могла вести к противнику, точно так же, как могла и не вести. Выход в таком положении просматривался единственный. Дождаться рассвета и тогда уже искать следы. Остановившись на таком решении, Раскатов вытащил трубку и набрал номер майора Еремеенко.

– Здравия желаю, товарищ майор. Не разбудил?

– А я вообще ложился сегодня? – вопросом на вопрос ответил командир группы спецназа ФСБ. – Мы еще не закончили полный осмотр «норы». Следователи – народ дотошный. Все отпечатки пальцев собирают. Даже с ручки в туалете. Как закончим, дождемся вертолета со взрывчаткой и будем взрывать, если ты не будешь возражать.

– Буду, – категорично заявил старший лейтенант. – Звук мощного взрыва далеко уйти может. И отпугнет эмира Хамида, в случае если тот уже возвращается. Хотя у меня есть основания предполагать, что он еще не возвращается.

– Интересно. Подскажи, что за основания.

– Парфюмер выслал четверых бандитов с АГС «Пламя» для перекрытия возможных путей отхода. Кому? Я так полагаю, что банде эмира Хамида.

– Есть пленники?

– Нет. Все четверо – наповал. Но характерные уголовные татуировки имеются у всех.

– Думаешь, у Улугбекова уголовников в банде не было?

– Об этом нужно подполковника Джабраилова спросить. Татуированные перстни на пальцах. Джабраилов как мент должен знать, что они означают.

– Подождешь? Он неподалеку спит. Я спрошу.

– Если не трудно, товарищ майор. Я подожду.

Ждать пришлось больше двух минут. Даже при том, что подполковник Джабраилов спал неподалеку от Еремеенко, майор все же не стоял на его животе двумя ногами и не имел возможность разбудить, наступив каблуком на нос. Тем не менее разбудил, вопрос задал и сообщил старшему лейтенанту Раскатову ответ:

– Перстней ни у кого не было. По крайней мере, Анзор Вахович не видел, хотя общаться приходилось со всеми. Есть в банде один «расписной», Джабраилов разговаривал с ним, но тот не уголовник. Только детство его прошло в уголовной среде, и татуировки наносились «самопально» в детском возрасте. Но перстней на пальцах и у него нет. Наш подполковник в этом уверен на сто процентов.

– Значит, я был прав, и это бандиты из джамаата Ихласова. Кроме того, у эмира Хамида нет автоматического гранатомета, а у Парфюмера он был. Теперь он принадлежит моему взводу. Буду солдат обучать пользоваться.

– Прекрасно. Значит, возражения против взрыва бункера снимаешь?

– Снимаю. Хотя, на мой вкус, лучше было бы заминировать его.

– Чтобы взорвался кто-то посторонний?

– Пусть посторонний сначала попытается найти эту «нору». Не знаю, как бы мы нашли, если бы бандиты сами не высунулись.

– Мы подумаем над твоим предложением. Что делать с твоими убитыми? Сдавать их следственной бригаде?

– Они мне всю разведку испортят. Я пока оставил убитых у тропы. Забрал документы и трубки. Попробую провести анализ трубок. Может, в какой-то есть номер Парфюмера. Нет – придется искать следы живые. Когда свои действия закончу, тогда можно будет и вызывать следственную бригаду. А пока они будут только мешаться, да и охранять их придется. Сами они, я думаю, как обычно, небоеспособны.

– Действуй. Что думаешь предпринять?

– Жду рассвета. Искать следы с фонарями – это солдат под возможный обстрел подставить. Вплоть до минометного. А в этом приятного мало. Лучше уж подождем, когда рассветет достаточно. Это минут пятнадцать, не больше. Солнце еще не выйдет, но будет уже достаточно света для поиска следов. Потом выберем путь. Три тропы, как в сказке. По какой пойти, не знаю, и камня придорожного с надписью нет.

– Хорошо, Константин Валентинович. Будет что новое, сообщай. Я в любом случае, как здесь закончим, буду наготове, и группа моя тоже. И вертолет буду в готовности держать. Позвонишь – мы сразу вылетаем. Действуй пока…

* * *

Старший лейтенант Раскатов совершенно не страдал от бессонной ночи. Более того, после ночного марша он даже не слишком устал. По крайней мере, у него не возникло желания лечь и раскинуть руки и ноги крестом, чтобы отдохнуть и восстановить силы, как это делали солдаты. Константин Валентинович сам учил их этой позе, даже толком не зная, почему именно она рекомендована для полноценного и скоропалительного отдыха, почему именно крест дает телу возможность так быстро восстановиться. Так говорили те, кто учил его самого, так и он доносил эти знания до солдат, являясь только передаточным звеном.

При этом многие из солдат сразу задремали. А командир взвода знал за собой привычку не засыпать сразу после продолжительной нагрузки. Его организм требовал расслабления, без которого не давал сну сомкнуть веки. Впрочем, и из солдат многие тоже не рвались уснуть хоть на короткое мгновение. У каждого человека, как знал Раскатов, организм работает по-своему, и здесь нет общих универсальных критериев. И потому не давал, как некоторые командиры взводов, команду «Всем спать!», понимая, что закрытые глаза солдата вовсе не означают, что он уснул. Тогда зачем давать бесполезную команду!

В отношении отдыха Раскатов предпочитал рациональный подход – каждый из солдат сам знает, как ему удобнее получить полноценный отдых. Хотя о полноценном отдыхе в условиях боевой операции говорить вообще не приходится. Частицу отдыха получить – и то хорошо.

Старший лейтенант все чаще посматривал на небо, ожидая момента, когда рассвет наполнит ущелье и надолго затормозится вплоть до восхода солнца. А оно в горах восходит поздно, потому что горизонт здесь близкий и высокий.

Наконец командир взвода решил, что светлее уже долго не будет, до самого выхода солнца из-за хребта на востоке, а значит, пора выступать из ущелья. И подал негромкую команду. Негромкую потому, что после громкой в организме наступает резкий момент нервного возбуждения, а возбуждаться во время боевой операции ни к чему.

Резко и сразу поднялись все, даже те, кто спал не притворяясь. Хотя, скорее всего, не притворялся никто. Но сон, однако, никому не помешал услышать команду – человеческое подсознание лучше, чем холодный и расчетливый, интуитивно-эгоистичный ум, знает, что такое боевая операция, и всегда становится надежным будильником. Таким, который заставляет даже сквозь сон и усталость слышать все, что происходит вокруг, и реагировать на ситуацию адекватно. Более того, подсознание даже сразу выводит человека из состояния сна в состояние явственного осознания происходящего. И потому никто не потягивался, не зевал. Все сразу проснулись с ясной головой, готовые к действию.

Старший лейтенант без слов дал команду, взмахнув рукой, и сам снова занял место ведущего. Два пулеметчика тут же пристроились по бокам и на полшага сзади. Так и вышли из ущелья на перекресток четырех троп.

– Ищем свежие следы, – поставил командир взвода задачу. – Левая тропа нас не волнует. Только три оставшиеся. Где бандиты проходили? Дистанция осмотра – пятьдесят метров от перекрестка. Работаем по отделениям.

Три отделения сразу разошлись каждое по своей тропе. Начался поиск.

И уже через минуту пришел первый результат. Командир второго отделения младший сержант Локоть вышел на свободно просматриваемое место и поднял руку, не желая звать командира криком. Когда командир увидел его и ответно поднял руку, командир отделения сделал второй знак, трижды сжимая кулак и потом резко выбрасывая в стороны пальцы. Это было приглашение саперу.

– Иванников, – позвал старший лейтенант.

Младший сержант сразу шагнул к командиру, а потом и за ним. Локоть встретил командира с сапером за пять шагов от основной своей группы.

– «МОН-100» [9] в траве. Взрыватель от натяжителя. Натяжитель натянут поперек тропы.

Сапер кивнул, и, не дожидаясь приказа, пошел туда, куда показывал Локоть.

– Осторожнее! – напомнил командир взвода. – В зону поражения никому не входить.

Еще через минуту Иванников, сразу склонившийся над высокой травой, выпрямился и показал поднятую над головой трубку взрывателя противопехотной мины. Командир подошел.

– Что тут? Правда – «МОН-100»?

– Наполовину, я бы сказал. Я уже несколько раз встречался с заменой взрывателя на «самопальный». Стандартных, возможно, нет в наличии, или стандартный требует присутствия человека неподалеку. Это для бандитов не всегда приемлемо.

– Я уж тоже подумал, что если «МОН-100», то где-то должен сидеть бандит, чтобы мину активировать.

Раскатов хорошо знал, что мина «МОН-100» комплектуется электродетонатором, и взрыв обычно производится в управляемом режиме. Но самодельные взрыватели, активируемые от натяжителя или даже радиоуправляемые, активируемые с безопасного расстояния тем же наблюдателем, сидящим с биноклем, широко применялись бандитами. Однако, чтобы изготовить такой взрыватель, требуются знание теории и руки специалиста. Видимо, у бандитов таковой имеется. А это значит, что следует удвоить осторожность. Как правило, специалисты любят устраивать мины-ловушки. Причем каждый делает что-то по-своему, со своей собственной хитростью. Раскатов слышал даже про одного бандитского минера по кличке Башмачник. Тот выставлял на дорогу пару начищенных до блеска солдатских башмаков. Колонна военных или полицейских машин останавливалась, башмаки поднимали, и следовал взрыв. Да мало ли что еще можно придумать…

Сразу после обезвреживания мины второе отделение продолжило поиск. А командир попытался провести анализ, не уверенный в том, что поиск здесь может дать еще один нужный результат. Вопрос был в том, могли ли установить мину те парни, что несли автоматически гранатомет «Пламя» и нашли свою гибель рядом с тропой в ущелье? Теоретически, конечно, могли. Но зачем им это было нужно? Если бы они установили «МОН-100» на пути отступления банды эмира Хамида, то и свой гранатомет устанавливали бы где-то неподалеку, на первых скалах хребта, у входа в ущелье. Благо дистанция позволяет вести из «АГС» стрельбу прямой наводкой. И не уходили бы куда-то вдаль, разрывая момент уничтожения отступающей банды на две части. Ведь даже пьяному ежику понятно, что после взрыва «МОН-100» момент для обстрела из гранатомета весьма удобен. Слишком удобен, чтобы им пренебрегать. И скорее всего, бандиты им не пренебрегли бы. Они просто не знали про эту мину. А если и знали, если мина была установлена людьми Парфюмера раньше, то сейчас гранатометчики не остановились просто потому, что этой тропой при отступлении никто воспользоваться не должен.

– Локоть? – позвал старший лейтенант.

Младший сержант тут же оказался рядом.

– Я!

– Снимай отделение с этой тропы. Разделитесь на две группы, помогай первому и третьему отделениям. Что будет, сразу зови меня.

– Есть, товарищ старший лейтенант.

Младший сержант без суеты разделил свое отделение и очистил тропу, поиск на которой командир взвода посчитал бесперспективным…

* * *

– Товарищ старший лейтенант!

Сапер Иванников обратил внимание командира взвода на поднятую вдалеке руку солдата.

– Вижу. Пойдем, может, и тебе работа будет.

Третье отделение взвода буквально на четвереньках ползало по тропе и вокруг нее, изучая каждый квадратный дециметр почвы. Тропа здесь была давно не хоженной и сильно заросла травой. Впрочем, траве в местных лугах нужно всего несколько часов, чтобы подняться после прохождения большой группы людей с неразборчивыми и бесчувственными подошвами.

– Что здесь?

– Трава примята каблуками, – показал пальцем командир третьего отделения младший сержант Саша Тарасов. – Отчетливые отпечатки. Сидели четыре человека, отдыхали. Есть и другие отпечатки. Похоже, «АГС» наследил. Четыре окурка. Видимо, бандиты.

Раскатов сам встал на четвереньки, присмотрелся.

– Похоже на то. Похоже, наши клиенты здесь шли. Больше ничего?

– До конца прошли всю дистанцию. Ничего.

Со стороны к группе бежал, усиленно размахивая в такт шагам руками, командир первого отделения ефрейтор контрактной службы Георгий Локтионов. Раскатов, увидев его, шагнул навстречу и жестом остановил уставной доклад, предпочитая сразу перейти к делу.

– Что там?

– Прошли пятьдесят метров. Ничего интересного не нашли. Но следы есть. Несколько дней назад, похоже, там прошла группа. Два-три отчетливых отпечатка каблуков и носков. Обувь армейского образца. Направление со стороны ущелья. По нашему пути. Шли быстрым шагом.

– Хорошо. Спасибо, свободен. – Старший лейтенант Раскатов наморщил лоб и задумался, пытаясь логическим путем решить практическую задачу, раз уж практически ее разрешить не удавалось и практика поиска все только путала.

Глядя сначала куда-то вдаль, Раскатов сел на землю, развернул на коленях перед собой планшет и всмотрелся в карту, где эти тропы были обозначены тонким пунктиром. Жирный пунктир говорил бы о том, что тропа часто используется, тонкий – что она популярностью не пользуется. Да и кому было пользоваться этими тропами, кроме бандитов! Большие скотогонные тропы вели из чеченского села в другую сторону, на обширные альпийские луга. Здесь луга были слишком небольшие и интереса для чабанов не представляли. И какой вариант поиска следовало выбирать старшему лейтенанту, никто ему подсказать не мог, кроме самих бандитов. А они живыми в руки спецназа попадаться не желали. В самом деле, обнаружение мины на тропе, по которой никто, видимо, не шел, ничего непрояснило и говорило мало о чем. Это не значило, что по этой тропе никто не пойдет. Более того, на нехоженых тропах мину никто и ставить не будет. Нет причины ставить мину на такой тропе. Если она выполняла охранные функции, значит, эта тропа напрямую вела к тому, кто желал себя охранить от внезапного появления посторонних. В данном случае ее могли поставить только бандиты, но никак не местные жители. У местных жителей, судя по указаниям троп на карте, эта сторона долины вообще не пользовалась популярностью. Хотя Раскатов несколько раз сталкивался со случаями выставления минных заграждений вокруг своих сел именно мирными жителями. Но он отдавал себе отчет, что этих жителей к мирным можно отнести с громадной долей условности. Не в каждом селе имеется достаточный запас мин, хотя запас другого оружия можно найти практически в каждом. Тем не менее тропа вела не в село, а в соседние горы. И мина на этой тропе не слишком громко, но заявляла о том, что это все-таки минное заграждение. Окурки на другой тропе, как и следы, оставленные четырьмя бандитами, говорили о том, что люди, скорее всего, Парфюмера сами пользовались другой тропой, соседней с заминированной, непересекающейся и ведущей дальше в сторону. Следы прохождения большой группы на третьей, на самой левой тропе, тоже давали какую-то информацию. Логичным было бы предположить, что это прошла банда эмира Хамида Улугбекова. Но ведь Улугбеков не пошел бы по первой попавшейся тропе. У него множество осведомителей в окрестных селах, и он точно должен был знать, где находится база Парфюмера. Какую тропу следовало выбрать для преследования и поиска? Задача с тремя неизвестными оставалась пока неразрешимой. Выход был только один – воспользоваться благами современной цивилизации, то есть тем, что почти каждый солдат, если не каждый, имеет собственную трубку сотовой связи, разделить взвод на три части и двигаться по всем трем направлениям, время от времени поддерживая связь и обмениваясь информацией. А в случае необходимости спешно идти на соединение.

Распыление сил не рекомендуется только в войсковых операциях. А войсковые операции – это операции, где применяются войсковые соединения большой численности с применением техники различных родов войск. В разведывательных операциях иногда бывает выгоднее работать предельно малыми группами, с тем чтобы увеличить охват наиболее широкого сектора поиска. И Раскатов решился на такую меру.

– Командиры отделений, замкомвзвода… Ко мне!

И посмотрел по сторонам, словно глазами притягивая тех, кого позвал.

Старший сержант, два младших сержанта и один ефрейтор быстро оказались рядом. Старший лейтенант показал на землю, предлагая присесть рядом с ним, чтобы лучше слышать и видеть то, что он будет показывать на карте…

– Ставлю задачу по поиску. Прошу слушать внимательно и еще более внимательно смотреть в карту, поскольку она у нас на весь взвод одна, и я ее оставлю у себя. Итак, задача обыкновенная, разведывательная, то есть профильная для всех вас…

* * *

Взвод разделился по отделениям. В усиление первого отделения старший лейтенант Раскатов выделил еще и замкомвзвода, старшего сержанта Юрия Юровских, который считался лучшим другом командира отделения ефрейтора Локтионова. Им вдвоем работать будет проще. И трений между двумя младшими командирами не возникнет. Третье отделение в качестве усиления получило взводного сапера младшего сержанта Иванникова. Сам Раскатов пошел вместе со вторым отделением. Каждое отделение имело в наличии пулемет, следовательно, представляло собой серьезную боевую единицу. Но закон спецназа ГРУ гласил, что любой солдат или офицер спецназа уже сам по себе является самостоятельной боевой единицей, точно так же, как любое подразделение – от такого малого, как отделение, до самого крупного.

Задача была поставлена та же самая – поиск бандитов или хотя бы их следов. И приказ был категоричным: при обнаружении противника в бой не вступать, но сразу связываться с командиром, который будет принимать решение и даст приказ относительно дальнейших действий. К сожалению, не нашлось на все отделения по отдельной карте. Да и сама карта старшего лейтенанта была ограничена пространством, и тропы уходили за ее край, и потому скоро планшет уже можно будет не раскрывать и всю ориентацию вести визуально. Это, впрочем, старшего лейтенанта не сильно волновало. Главное, он вышел в район, где присутствовали две противоборствующие банды, непримиримые враги. Конечно, это хорошо, когда одни бандиты уничтожают других, но хорошо бы и спецназу успеть к финальной части боя и вступить в него до того, как «опустится занавес», то есть когда все прекратится и банды, вернее, то, что от них останется, разойдутся в разные стороны. И ищи их потом по всему Северному Кавказу. Могут и в Чечню уйти, оттуда в Ингушетию, а потом вообще неизвестно куда. Но, как был уверен старший лейтенант Раскатов, спецназ ГРУ за счет подготовленности солдат может нагнать в пути любую банду. И, если уж вцепится хваткой волкодава, то не отпустит.

Но вцепиться было проще, чем найти. Значит, предстояло активно искать…

Глава четвертая

День обещал быть жарким. Более того, даже утро пришло жаркое. После традиционно холодной горной ночи это ощущалось сильно. Но, пока солнце еще не вышло из-за хребта, жара не была изнуряющей, и потому командир взвода посоветовал всем отделениям использовать время относительной прохлады и уйти до выхода солнца как можно дальше. Впрочем, карта еще показывала участок, на котором заканчивается долина и начинаются новые горы. Среди гор, в ущельях, всегда бывает прохладнее, чем в долине.

Взвод разошелся тремя колоннами. Пошли сразу в быстром темпе, используя традиционную тактику прохождения маршрута. Темп задает ведущий, а когда сам начинает уставать, пропускает всех вперед, а сам пристраивается в конец колонны, уступая место ведущего идущему вторым. И так, постоянно меняясь, ведущие выдерживают высокий темп для всего отделения. При этом наибольшая нагрузка выпадает на пулеметчика, который обязан постоянно находиться в голове колонны, чтобы в случае внезапного появления противника подавить того огнем и дать время остальным подготовиться к бою. Можно было, конечно, менять и пулеметчика, поскольку каждый солдат спецназа умеет с пулеметом обращаться почти так же, как со своим автоматом. Но сами пулеметчики обычно не желали передавать свое оружие кому-то постороннему. Старая армейская поговорка относительно того, что доверять кому-то свое оружие – это то же самое, что сдавать напрокат жену, работала в данном моменте неукоснительно. Пулеметчики предпочитали терпеть и постоянно идти рядом с ведущим.

В долине, среди высокой травы, сильно донимали комары. И спасал от них только высокий темп передвижения. Сам Раскатов на комаров мало внимания обращал, но были во взводе солдаты, которых комары особо уважали, и сами они готовы были терпеть ранения, терпеть даже зубную боль, но не могли терпеть комариных укусов. Такие бойцы, становясь ведущими, задавали особо быстрый темп.

Отделения быстро потеряли друг друга из вида. Но виной этому было не столько расстояние, сколько профиль местности. Долина не представляла собой ровное, словно стол, пространство, но была холмистой, а тропы традиционно прокладываются так, чтобы избежать подъемов и спусков, сбивающих дыхание, и чаще петляют среди холмов, чем выводят на вершину. Здешние тропы исключением из общего правила не были.

Второе отделение, идущее во главе с командиром взвода, как и пулеметчик, не желающий уступать передовое место, вышло из долины в предгорные отроги еще до того, как вышло солнце.

– Привал, завтрак! – объявил старший лейтенант Раскатов.

– Товарищ старший лейтенант, – тут же позвал младший сержант Локоть, показывая на что-то в траве справа от тропы. – «Растяжка»…

Рядом с младшим сержантом стоял солдат, обнаруживший находку.

Раскатов подошел. То, что «растяжка» установлена не на тропе, а рядом, удивления не вызывало. Обычно только военнослужащие ходят такими тропами колонной по одному, бандиты, например, как многократно видел командир взвода, предпочитают передвигаться толпой. Как правило, эмир или кто-то из его заместителей – в центре, остальные – чуть-чуть отстав, расширяющимся сзади клином, не выдерживая при этом намеренной конфигурации и равной дистанции. При таком способе передвижения «растяжка» обязательно бы сработала. И сразу возникал вопрос: против кого «растяжка» была выставлена? Просто так, в свое удовольствие, никто ее ставить не будет. На этой же тропе уже была выставлена мина «МОН-100», теперь здесь же была найдена «растяжка». Пусть и через значительное расстояние от мины, тем не менее тропа оставалась прежней. Куда же она вела, если даже сами бандиты Парфюмера для выхода на другую сторону долины пользовались правой тропой? Может быть, потому и пользовались, так как знали о заграждениях, выставленных здесь? Значит, эта тропа – прямой путь, а правая – обходной? Но этот вопрос пока оставался открытым, и утверждать что-то категорично было невозможно. Следовало сначала пройти всю тропу и не взорваться.

– Отойдите все, – потребовал командир взвода.

Солдаты послушно выполнили приказ. Раскатов сначала зажал ладонью прижимной рычаг и только после этого отсоединил привязанную к гранате «Ф-1» зеленую толстую леску. Саму леску смотал и засунул в карман «разгрузки», надеясь, что она сгодится. Теперь нужно было что-то делать с гранатой. Вставить на место кольцо было уже невозможно, да и кольца не было. Самым безопасным было бы забросить гранату куда подальше, но, не зная, где находится противник, старший лейтенант решил, что звук взрыва может привлечь лишнее внимание и кого-то насторожить. И потому сделал знак, чтобы солдаты к нему не приближались, и аккуратно стал вывинчивать взрыватель. Эта опасная для неспециалиста операция удалась. После этого саму гранату можно было безбоязненно выбросить, что Раскатов и сделал, но сам взрыватель привлек его внимание. Тонкая трубка замедлителя имела сбоку небольшое отверстие. Кто-то не поленился, не побоялся риска потери пальцев и проковырял эту дырку. Зачем это делалось, старший лейтенант хорошо знал. Некоторые офицеры спецназа тоже так поступали, убирая большую часть пороха из трубки, чтобы уменьшить время горения запала. Обычно, если опытный боец все же наступит на «растяжку», громкий щелчок высвобождаемого прижимного рычага сообщает, что до взрыва осталось три-четыре секунды. Боец, естественно, постарается отпрыгнуть в сторону и залечь, чтобы спрятаться от осколков. И так часто многие спасаются. Но если из трубки запала отсыпан порох, то взрыв следует сразу за щелчком, и никто не успеет отпрыгнуть и спрятаться. Однако проделывать такую операцию со взрывателем может только опытный специалист. Значит, у бандитов есть и такой. Впрочем, если мину и «растяжку» ставили люди Парфюмера, то это неудивительно. Еще майор Еремеенко предупреждал, что Парфюмер выписал себе из Пакистана специалиста-минера. Видимо, этот специалист и отрабатывает деньги, которые ему платят. Отрабатывает с полной ответственностью и невзирая на собственный риск. Впрочем, минеры и саперы всегда работают с высокой долей риска. Без повышенного хладнокровия в этой военной профессии делать нечего.

Командир взвода показал отделению извлеченный из гранаты взрыватель.

– Знаете, что это такое?

– Взрыватель.

– Не просто взрыватель. Из него через дырочку отсыпан порох замедлителя. А это может сделать только очень опытный человек. Как правило, опытный человек умеет делать и какие-то хитрые мины-ловушки. И потому предупреждаю о повышенной осторожности. С тропы желательно не сходить. На самой тропе, если что встретится, никуда руки не тянуть и ничего не трогать. Если что-то внимание привлечет, сразу зовите меня.

Завтрак сухим пайком и короткий пятнадцатиминутный отдых после завтрака так и прошли на тропе. Как-никак, а трава всегда способна скрыть протянутый провод или леску, тем более что леска обычно используется одного с травой цвета. А вероятность устроить по неосторожности взрыв всегда существует даже у самого внимательного человека.

Старший лейтенант Раскатов тоже был сделан не из железа, и ему после ночного маршрута тоже требовался отдых. Хотя бы короткий, пятнадцатиминутный. Тем не менее, когда все, кроме часовых, после завтрака улеглись отдыхать, он начал обзванивать командиров отделений, чтобы узнать обстановку. Первое отделение тоже уже вышло в горы и готовилось к привалу и завтраку. Третье отделение еще только-только покидало долину и на завтрак планировало остановиться только тогда, когда войдет в горы, где будет прохладнее. Из указаний Раскатов только повторил про соблюдение осторожности в тех же тонах, в каких второму отделению все объяснял после показа взрывателя от гранаты. Взрывные устройства можно было найти на любой из троп. И поэтому осторожность, раз уж сами взрывные устройства появились, следовало соблюдать всем. И только после этого Раскатов лег прямо посреди тропы на спину, раскинув крестом руки и ноги, и сразу отключился, погрузившись в сон. Такое состояние было необходимым условием для получения отдыха, и вызывалось оно искусственно с помощью метода саморегуляции. Раскатов и сам прекрасно владел этим методом, и солдат своего взвода научил. Причем, проснувшись строго через десять минут, как приказал своему подсознанию, он чувствовал себя свежим и выспавшимся, словно отдыхал в свежей постели несколько часов подряд.

Старший лейтенант встал на ноги и, как записной аккуратист, стал стряхивать с одежды пыль. Эти движения, совсем не шумные, как показалось, разбудили и солдат отделения. Но разбудили не потому, что Раскатов специально старался будить их, а только потому, что солдаты, как и он, задали себе определенный временной режим сна и проснулись, когда подошло время. Кроме того, даже если бы время еще не подошло, подсознание все равно разбудило бы солдат, потому что оно слышит всякое движение рядом. И боец настроен просыпаться на любое движение, которое может оказаться одинаково как дружественным, так и враждебным. Уже через минуту отделение было готово выступить. Перед выходом командир взвода в последний раз взглянул на карту. Карта кончалась через пару километров пути. Дальше предстояло идти, уже основываясь на своем понимании местности и обстоятельств, на методологии ведения разведки.

– Вперед! – прозвучала команда.

Раскатов пошел первым, так как не снял с себя обязанности ведущего, но тут же и остановился, прислушиваясь. Откуда-то издалека, со стороны гор, отчетливо доносились звуки автоматной перестрелки.

Тут же раздался звонок трубки. Звонил старший сержант Юровских.

– Слушаю тебя, Юра.

Что будет докладывать замкомвзвода, было понятно и без доклада. Тем не менее командиру взвода пришлось выслушать.

– Слышим отдаленную перестрелку. Вам не слышно?

– Слышно. Мы в том же «концертном зале».

– Я только это и хотел сообщить, товарищ старший лейтенант.

– Нормально. Сообщай все. Любые мелочи. Передвигаться на предельной скорости. Я своим добавляю обороты. Советую всем делать то же. Иначе можем опоздать, и ловить их придется в горах по одному.

Не успел Раскатов трубку убрать, как раздался второй звонок. Старший лейтенант сразу догадался, что это звонит командир третьего отделения младший сержант Саша Тарасов. Так и оказалось. И с тем же самым сообщением…

* * *

Теперь уже кое-что прояснилось. По крайней мере, появился ориентир и определилось более точное направление. И хотя горные ущелья традиционно фальшивят, искажая все звуки, все же, пока еще стреляли, было можно определить, куда следует идти. Как направляющий отделения и определяющий темп передвижения, старший лейтенант Раскатов перешел на бег. Отделение, хорошо, как и весь взвод, тренированное, легко потянулось за ним. Тропа вела правильно.

Сам же старший лейтенант Раскатов на ходу пытался сообразить, так ли было слышно их стрельбу по четверке бандитов с автоматическим гранатометом в ущелье на противоположной стороне долины, как им слышно бандитскую перестрелку. Если и их было слышно так же отчетливо, то бандиты двух банд должны были быть предупреждены о появлении третьей силы. И не насторожиться они не могли. «Насторожиться» – в данной ситуации означает принять превентивные меры от атаки со спины. То есть выставить засаду или просто заслон в каком-то, скорее всего, трудном для прохождения месте. Выставлять заслон в долине на открытом месте смысла не было. Это гораздо проще организовать в горах, где множество узких проходов и крутых троп. Хотя там же больше возможностей найти себе укрытие, из-за которого проще вести ответный огонь. Но засады для того и ставятся, чтобы нанести в минимально короткое время максимальный ущерб противнику, как правило, более сильному, и установить паритет или, что еще лучше, свое преимущество. Если это удается, то засада работает уже просто на уничтожение. Если не удается, то, как правило, засада отходит в сторону, пропуская противника.

Однако решить вопрос со слышимостью старший лейтенант не сумел. Непонятно было, могли бандиты их услышать или не могли. Если банда эмира Хамида Улугбекова в сам момент уничтожения гранатометчиков Парфюмера все еще находилась в долине, то услышать стрельбу бандиты могли. Если они ушли в горы – неизвестно. Ведь спецназовцы, будучи еще в горах на противоположной стороне долины, тоже никакой стрельбы не слышали. А услышали ее, только приближаясь к горам с противоположной стороны. Но здесь следует и другой вопрос учитывать. Спецназовцы могли не слышать стрельбу просто потому, что ее еще не было. И услышали, как только перестрелка завязалась.

И опять вопросов накопилось больше, чем ответов. Но ответы на эти вопросы можно было получить, только пройдя еще полтора десятка километров. Такое расстояние, зная условия распространения звука в горных ущельях и в долинах, сам для себя определил старший лейтенант Раскатов. Для физически подготовленного взвода спецназа это сравнительно небольшое расстояние. Только вот преодолеть его требовалось как можно быстрее. И потому старший лейтенант вел взвод не в привычном ритме марш-броска, когда бег перемежается с быстрым шагом, а практически постоянно бегом.

Долина в этом месте была узкой в сравнении с тем, что было показано на карте севернее. Но скоро карта перестала показывать путь, хотя тропа по-прежнему вела в горы, кажущиеся сравнительно близкими. И по мере приближения горы становились более четко очерченными, и, хотя взвод не покидал пока еще пределы Дагестана, здешние горы уже кардинально отличались от обычных дагестанских бурых скальных образований. Здесь хребты не отличались высотой, зато стояли, богато поросшие ельником, сосняком, березняком и лиственными кустами. И даже невозможно было однозначно сказать, что труднее для прохождения, открытые скалы или дикие заросли, где нога человека ступает так же редко, как нога зверя.

В зарослях, конечно, удобнее вести разведывательные действия. Там есть где спрятаться наблюдателю. Вместе с тем эти же заросли дают возможность бандитам устраивать засады. Хотя, конечно, не в каждом ущелье водятся бандиты и не за каждым поворотом ущелья спецназ поджидает засада. Но в условиях разведывательного поиска невозможно при передвижении использовать привычную тактику последних лет, принятую неофициально спецназом. В таких ущельях, когда есть предположение, что среди кустов таится засада, командир обычно приказывает издали прошить пулеметными очередями самые подозрительные, на его взгляд, места. И эта практика многократно себя оправдала и много солдатских жизней спасла. Однако, когда идешь в разведку, нарваться на засаду рискуешь всегда. И поэтому стабильную внимательность следует превратить в предельную концентрацию внимания. И реагировать на каждое шевеление куста или высокой травы и нос, естественно, следует держать по ветру, если умеешь по-звериному чувствовать и различать запахи. Человеческому носу, конечно, далеко, скажем, до носа собачьего, тем не менее даже старшего лейтенанта Раскатова нос несколько раз, бывало, выручал. В основном в случаях, когда в рядах противника были курящие люди. Да и помимо курения у бандитов есть свой собственный специфический запах, вызванный отсутствием возможности мыться достаточно часто и проживанием там, где печь топится «по-черному», то есть без трубы.

Но пока еще говорить о возможности использовать свой нос было рано. Пока можно было использовать только уши, которые улавливали уже не звуки ожесточенного боя, а только отдельные вспышки автоматных очередей. Словно две небольшие группы нечаянно где-то встречаются и откровенно друг друга расстреливают. Но и эти звуки позволяли Раскатову выбирать правильное направление.

Так командир взвода вместе со вторым отделением добрался до первых отрогов новых хребтов, уходящих от долины в сторону юго-запада. И вынужден был остановиться. Стрельбы практически не слышно было уже около пяти минут. А тут и другая неприятность подошла. Тропа, не утоптанная, но все же стабильная, разветвлялась на три новые тропы, расходящиеся веером. Словно кто-то специально рисовал на земле ребусы, пытаясь запутать идущего. Впрочем, запутать можно было только постороннего. Те, кто тропы прокладывал, наверняка знают, куда они идут. Но в условиях боевых действий на Северном Кавказе как-то не принято брать себе проводников из местных жителей. Во-первых, такие проводники могли бы и на роль Ивана Сусанина претендовать, поскольку местные жители видели врагов одинаково и в бандитах, и в тех, кто бандитов ищет. Во-вторых, поиск проводника в определенный район уже заранее выдал бы место, где спецназ желает вести поиск. Бывало, конечно, что и с местными работали. Но не сами таковых искали, а, как правило, местные полицейские приводили людей, у которых к бандитам был свой собственный счет. Иногда приводили даже с автоматом, который спецназовцам стоило большого труда не увидеть. Иногда пришедшие просто просили автомат у бойцов спецназа. Но сейчас об этом и раздумывать не стоило, поскольку негде было и местного жителя найти, и местного полицейского тоже. И времени на такие поиски отпущено не было.

– Привал пятнадцать минут! – распорядился Раскатов.

Перед входом в ущелье солдатам следовало перевести дыхание, потому что неизвестно, когда позже представится возможность для отдыха. А путь в горах намного утомительнее бега поперек долины. И это без разницы между горами – скальными или лесистыми. Свои сложности есть и там, и там.

Сам Раскатов обзвонил сначала оба своих удаленных отделения, убедился, что первое вошло в ущелье, где тропа внезапно пропала. Так как весной здесь сходит вода, видно множество высохших сейчас русел ручьев, а на каменистом дне следов не остается. Возникло и дополнительное затруднение, тормозящее движение. Само ущелье разветвлялось на несколько отрогов, наверняка среди них есть тупиковые проходы, по дну которых тоже сходят ручьи, и солдатам пришлось наугад искать сквозной проход. Пока только один тупик проверили.

– Работайте, продолжайте поиск…

– Товарищ старший лейтенант, – сказал старший сержант Юровских, – стрельба, мне кажется, правее велась. Ближе к вам. Вот и Локтионов подсказывает. Может, нам в вашу сторону сдвинуться?

– Свою сторону мы сами просмотрим. Мы не в бой вступаем, мы только проводим разведывательный рейд. Понятно объясняю?

– Так точно. Понятно.

– Продолжай поиск…

Третье отделение до отрогов еще не добралось. Их тропа оказалась самой длинной, потому что шла полукругом и пересекала два ручья, до других троп не добегающих.

– Поторопитесь. И сразу начинайте поиск.

После этих двух разговоров старший лейтенант Раскатов набрал номер майора Еремеенко.

– Слушаю тебя, Константин Валентинович, – сразу отозвался майор на звонок, словно трубку в руках держал. – Я уже в Махачкале. Жду от тебя звонка. Держать вертолет наготове мне не разрешили, но, пока мы на машине с группой до аэродрома доберемся, вертолет будет готов. Группа у меня готова. Усиленная численно. Карты я подготовил, памятуя твои затруднения. У меня, кажется, все. Что у тебя?

– В горах шел бой. Мы выдвигались тремя тропами на звуки боя. Подошли к горам. Бой к этому времени стих. Только изредка постреливают. Не могу предположить, каков результат перестрелки. Я дал солдатам пятнадцатиминутный привал. Значит, через одиннадцать минут выступаем. Есть затруднения из-за карты. Вернее, из-за ее отсутствия. У нас тропа расходится на три рукава. Какую выбрать – не знаю пока. Хотя здесь и карта едва ли что подскажет.

– Вот, я карту развернул, смотрю. На выходе из ущелья главная тропа тоже на три рукава разделилась. Как ты пошел?

– По отделению на каждую тропу. Сам я на центральной. На ней мы сняли «МОН-100» и «растяжку». Просто так, товарищ майор, никто не будет ставить мину и «растяжку». Потому я посчитал это направление перспективным.

– Жалко, что вербально невозможно объяснить конфигурацию ущелий. Я понял, где ты сейчас находишься. Вижу, где средняя тропа снова делится. Но затрудняюсь дать подсказку. Каждая из новых троп впереди многократно делится на новые. В большинстве они уводят в сторону. Рекомендую пойти, ориентируясь не на тропы, а на звуки боя.

Только Раскатов хотел сказать, что бой совсем стих, как со стороны гор раздались подряд один за другим три выстрела из миномета с последующими взрывами. В итоге грохот слился в единое звуковое облако. Наверное, в самом ущелье грохот был такой, что услышавшему взрывы вблизи пришлось уши зажать. Если только деревья не расщепили звук. А они, скорее всего, это сделали. В дагестанских скальных горах с малой растительностью всегда по ущелью пробегает раскатистое эхо. В лесистых горах в Чечне и на приграничной с Чечней территории лесная растительность звуки смягчает, эхо глушит, и у звука есть только одна возможность для разгона – вдоль по ущелью. Что звук с удовольствием, кажется, и делает.

– Слышно, товарищ майор?

– Что? Шум какой-то отдаленный, словно жилой дом в центре города рухнул. Представляю, сколько пыли поднялось.

– Три выстрела из миномета, один за другим, и три взрыва.

– Понятно. Парфюмер резвится. У Улугбекова нет в наличии минометов, да и не потащил бы он их через горы. Тяжеловато.

– Парфюмер, думаю, тоже не потащил бы. Из этого делаю предположение, что эмир Хамид Улугбеков добрался до базы Парфюмера. Впрочем, сам могу и возразить на свое предположение. Минометы вступили в дело только сейчас. А перестрелка была раньше без применения малой артиллерии. Этот факт дает нам возможность предположить, что Парфюмер только-только подтащил к месту встречи «Подносы». Но, наверное, база его все же недалеко. Тем не менее, если идет бой, думаю, что вам, товарищ майор, уже можно вылетать на место.

– Да. Наверное. Тогда жди нас. Часа через два будем высаживаться. Оставь солдата, чтобы принял нас и привел.

– Если я оставлю солдата, куда он сможет привести вас? Я сам пока не знаю, куда пойду. Буду искать. Проще обойтись телефонной связью. Она в этих местах устойчивая.

– Добро. Жди нас. Как только вертолетчики разрешат включить трубки, я сразу позвоню…

Глава пятая

Отделение выступило сразу после команды, которую дал старший лейтенант Раскатов. Потребности в дополнительной «раскачке» после отдыха никто не испытывал. В составе отделения было девять человек плюс сам командир взвода. Учитывая, что тропа разделяется на три тропинки, Раскатов отделение разделил на три части. Ведение боя классическими тройками – это один из обязательных элементов обучения солдат, хотя обычно применяется такой метод в тактике «выдавливания» противника с какой-то территории. Тогда пространство впереди тройки делится на три части, и считается, что на каждого приходится по сектору в семьдесят градусов контроля. Причем крайние бойцы контролирует и пятиградусную часть среднего сектора, а средние, в свою очередь, посматривают в обе стороны, чтобы контролировать и пространство боковых бойцов вместе со своим собственным. При «выдавливании» тройка передвигается, уже подняв оружие к плечу, и стреляет во все, что шевелится в секторе контроля каждого. Существует и вариант разведывательных действий, выполняемых тройками. При этом сектор контроля обычно увеличивается у каждого на десять градусов. Основная разница в том, что при ведении разведывательных действий стрельба считается лишним и демаскирующим действием, и, по возможности, ее рекомендуется избегать. Назначив в каждой тройке старшего, Раскатов отправил солдат вперед и сам пошел, как и раньше, по средней тропе, только теперь уже позади солдат, чтобы не закрывать видимость центральному бойцу.

Конфигурация отрогов хребтов здесь была классическая, они расползались «куриными лапками» понизу и срастались в единый хребет по мере повышения над уровнем долины и ущелья. Правда, с одной тропы, свернув чуть-чуть в сторону, можно было бы попасть в соседние то ли ущелья, то ли тупики, с какими встретилось первое отделение. Но второму отделению было проще. Здесь не было каменистой почвы под ногами, и тропа просматривалась, хотя была и не слишком хоженная.

Раскатов старался смотреть поверх голов солдат вдаль, насколько это было возможно. И определил, что здешние горы являются некоей смесью гор чеченских и дагестанских, потому что среди лесистых склонов тут и там возвышались над деревьями бурые каменистые скалы, а среди самих деревьев часто встречались мощные монолитные валуны. В Чечне такие горы обычно встречаются только гораздо южнее, ближе к границе с Грузией. В Дагестане на юге и на востоке горы вообще имеют редкую растительность, да и то чаще кустарникового типа. Кустарнику не нужен мощный корень, способный держать тяжелый ствол. Ему хватает и той скудной земли, что образовалась из принесенной ветром пыли, забитой в расщелины скал. Но скалы представляли дополнительную опасность. Естественно, только в том случае, если на них есть удобный подъем. Во-первых, скала дает лучшую возможность обзора, нежели деревья, на которые невозможно забраться до самой верхушки, и в средней части дерева, где ствол еще крепкий, обзору мешают ветви деревьев соседних. Да и лес здесь в основном состоял из густого разлапистого ельника. А кто пробовал, знает, как трудно, если вообще возможно, взобраться на елку. Некоторую практику в этом имеют, конечно, снайперы, которые любят елки, где легко замаскироваться, обвешав себя еловыми лапами. Но у снайпера больше дня уходит на подготовку такого «гнезда». При этом на самой елке винтовой лестницей вырубаются целые ветви, мешающие подъему. Солдатам второго отделения такого времени никто не отпускал, да и штатного снайпера во взводе не было. Была трофейная винтовка, но она уже ушла вместе с первым отделением на плече старшего сержанта Юровских.

Сам старший сержант оказался легким на помине и позвонил, как только Раскатов подумал о нем. Доложил привычно неторопливо, но четко:

– Товарищ старший лейтенант, у нас пленник. Мы как раз из очередного тупика вышли, когда его заметили. Бежал с вашей стороны поперек отрогов. Из оружия только пистолет. Рукой с тряпкой зажимал рваную осколочную рану на плече. Мы его, конечно, перевязали, но он говорить не хочет. Одну фразу твердит, что по-русски не понимает.

– Мне научить тебя, как тебе заставить пленника разговаривать? Дай ему в нос, чтобы расплылся по всему лицу до ушей. Пообещай уши отрезать, чтобы не мешали носу до затылка добраться. Заговорит. Они свои носы и уши уважают больше, чем наши головы.

– Минутку, товарищ старший лейтенант. У пленника из кармана паспорт достали. Смотрю. Так… Гражданин Катара. Может русского языка не знать. А у нас никто арабского не знает. Сейчас посмотрю визы. Есть. Есть американская виза, значит, должен знать английский. Есть израильская виза. У нас никто ни на идише, ни на иврите не говорит. Есть грузинская виза. Грузинским мы тоже дружно не владеем.

– Английский… – напомнил Раскатов.

– Попробуем. Хотя больших спецов и в инглише у нас нет. Но попытаемся. Я позже перезвоню. Как будет результат. Что с пленником делать?

– Сначала узнай, где был бой. Не клади трубку. Сразу спроси.

Почти минута ушла на выяснение вопроса.

– Товарищ старший лейтенант, он в вашу сторону рукой машет. Сам он из банды эмира Хамида Улугбекова. Они отступали, но их минометами накрыли.

– И правильно сделали.

– В нашей стороне, говорит, никого нет.

– Тогда ты со своим отделением выходи на нашу тропу. Через два часа прилетит вертолет со спецназом ФСБ. Тот же майор Еремеенко, что вчера с нами был, когда базу Улугбекова искали. Оставь три человека встречать вертолет и караулить пленника. Сам с остальными выходи по нашему следу. Винтовка трофейная не потерялась?

– Как можно, товарищ старший лейтенант. У меня на плече. Берегу.

– Патроны есть?

– Три десятка.

– За глаза хватит. Нам может снайпер понадобиться.

– Минометчиков снимать?

– Я предполагаю, что они могут установить минометы на высоких скалах. Там без снайпера трудно обойтись.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Тороплюсь…

* * *

Едва старший лейтенант Раскатов убрал трубку в чехол, как увидел согнутую руку и поднятую ладонь младшего сержанта Локтя. Моментально сам командир отделения и оба солдата, идущие от него по бокам, пропали из поля зрения лейтенанта, словно в воздухе растворились. Но и сам Раскатов сумел среагировать с полусекундным опозданием и укрылся за молодой сосной, зеленые шишки на которой уже обрели твердость и начали приобретать густой, как сосновая смола, коричневый оттенок. Такая шишка висела прямо перед глазами Раскатова, и он, сначала невольно сконцентрировав взгляд на ней, перевел его дальше, сквозь негустые иглы на тропу, но ничего не увидел. Но, как хорошо знал старший лейтенант, просто так команды никто подавать не будет, а команда командира отделения была однозначной. Что-то впереди было.

Когда не видят глаза, часто выручают уши.

– Быстрее, быстрее, – донеслось из-за поворота тропы. – Они сейчас в погоню пойдут.

Голос был с сильным кавказским акцентом. Но говорил человек по-русски. Бандиты обычно общаются друг с другом на своем языке, если они одноплеменники. Но в последнее время появилась тенденция образования банд из представителей разных народов и народностей Северного Кавказа. Не зная родных языков друг друга, которые, впрочем, вовсе не обязательно являются родственными, как, например, ингушский и чеченский, бандиты предпочитают говорить на всем им понятном русском.

– Эмир где? – спросил другой голос. – Нельзя бросать.

– Миной его накрыло. На куски эмира… – ответил третий голос. – Бежать надо, не тормози…

Трое бандитов выскочили из-за поворота тропы, прикрытого густым ельником. Один из них оглядывался, то ли преследование опасаясь обнаружить, то ли ожидая, что эмир попытается их нагнать. И так все трое шагнули вперед, один по-прежнему вполоборота к самой тропе, отчего споткнулся. И только в это время старший лейтенант Раскатов увидел своих солдат. Они тенями скользнули к тропе из-за елок с двух сторон и молча нанесли каждый по удару. Двое первых бандитов, испытав своими лбами жесткость автоматных прикладов, сразу рухнули, но третий, который достался командиру отделения младшему сержанту Локтю, одному из лучших бойцов-«рукопашников» взвода, снова споткнулся, не видя удара, и потому приклад младшего сержанта только вскользь коснулся бандитского затылка. Бандит не стал снимать автомат с плеча, но резко попытался принять борцовскую стойку, чуть согнувшись и выставив впереди себя полусогнутые в локтях руки. Но Локоть выходить на боксерский ковер не собирался. Он резко подпрыгнул и нанес удар противнику коленом прямо и точно в подбородок. Этого хватило для полной «отключки».

К месту схватки выскочил и старший лейтенант Раскатов, чтобы успеть подстраховать солдат в случае ошибки или какого-то непредвиденного поворота ситуации. Но его помощь не понадобилась.

– На «бабу-ягу» [10] их. Быстро! – скомандовал командир взвода.

А сам тут же занял страховочную позицию на тропе – с поднятым автоматом, прислушиваясь и вглядываясь туда, откуда бандиты появились. Раскатов хорошо слышал, что бандиты опасались преследования. И преследование могло появиться. При этом старший лейтенант предполагал даже такой вариант, что разгром банды и преследование могла организовать какая-то из местных силовых структур, а вовсе не обязательно другая банда. До Парфюмера эмир Хамид мог и не добраться. И потому стрелять наобум Раскатов тоже не собирался. Сначала следовало рассмотреть преследователей.

Но солдаты закончили связывание пленников, которые начали приходить в себя. По крайней мере, один из поклонившихся автоматному прикладу уже глаза открыл и смотрел вокруг безумно-испуганно, не понимая, откуда что-то прилетело ему в лоб и почему после удара он вдруг стал так медленно соображать. Младший сержант Локоть сменил командира взвода на посту, чтобы Раскатов мог пообщаться с пленниками. И все это молча, с пониманием ситуации и расклада сил – взвод состоял из опытных и проверенных бойцов.

Старший лейтенант подошел к пленникам и носком башмака пошевелил подбородок ближнего. Этот явно был еще без сознания. Перешагнув через него, Раскатов шагнул ко второму, который уже глаза открыл и морщил лоб, словно морщинами пытался ощупать место удара. Обычно в таком месте сразу возникает тяжесть, и эта тяжесть, видимо, не давала бандиту покоя.

– Поговорим? – спросил Раскатов, ногой перевернул бандита на спину и наступил ему каблуком на плавающее ребро [11] .

– Пошел ты… О-о-ой!..

Последнее восклицание прозвучало с откровенным удивлением. И храбрость бандита сразу исчезла после давления каблуком на ребро. Он сразу и резко, словно некое божественное откровение ему открылось, понял, что скоро может быть намного больнее.

– Не надо!

Бандит попробовал пошевелиться, чтобы избавиться от дискомфорта давящего каблука, и слегка придушил себя веревкой, отчего зашевелился испуганнее и сильнее, и придушил тоже сильнее. И старший лейтенант сильнее надавил каблуком.

– Я же просто хотел поговорить с тобой, без грубости. А ты хамишь. Подумай о своем положении. Не ты здесь хозяин. Ты сейчас сам себе больше не принадлежишь.

– Спрашивай! – просипел бандит.

– Как зовут-то тебя, урод?

– Уродом и зови, – зло согласился бандит.

– Это общее имя для всех для вас. Или ты настолько не уважаешь своих отца и мать, что забыл имя, которое они тебе дали?

– Я уважаю своих родителей. Они назвали меня Умаром Магометовичем.

– Кто твой эмир, Умар Магометович?

– У меня нет эмира.

Каблук снова надавил на ребро. Умар Магометович моментально вспомнил, что боль имеет характер стремительного нарастания.

– О-о-ой!.. Его только что убили.

– Так-то лучше. И впредь не строй из себя героя. Я быстро докажу тебе обратное. Имя эмира! Быстро, без задержки!

– Эмир Хамид Улугбеков.

– Что же вы бросили тело своего эмира… Нехорошо. Где сейчас Парфюмер?

– Наверху, в долине.

– Откуда стреляли минометы?

– Издалека. Парфюмер их выставил на скалах.

– Сколько человек вас сюда пришло? – проверяя, спросил Раскатов.

– Одиннадцать моджахедов и эмир.

– Всех вас так вот и перебили? Кроме тебя и этих… – кивнул старший лейтенант на связанных пленников.

– Не знаю. Мы двумя группами шли. Вторая группа сразу в бой вступила. Мы заходили сбоку. Эмир Хамид думал, что это будет неожиданностью для Парфюмера, но Парфюмер боковой проход тоже перекрыл. И минометы заранее пристрелял. Мы видели ямы от разрывов. Он готовился нас встретить. Бил точно по тропе и по местам, где можно пройти. А в других местах сделал засеки [12] . Там прохода нет.

– Почему Эмир Хамид не взял с собой снайперскую винтовку? Это же очевидный способ борьбы с минометчиками.

– А кому из нее стрелять? Снайпер ранен, остался на базе. И кто знал, что Парфюмер выставит минометы на скалах? Он мог их выставить просто за поворотом ущелья, и тогда никакой снайпер не смог бы помочь. А откуда ты знаешь, что у нас есть винтовка?

– Знаю, потому что винтовка уже у меня во взводе. И базы вашей больше не существует. Ее уже должны были взорвать. Наверное, уже взорвали. Сколько человек у Парфюмера?

– Откуда я могу знать. Эмир Хамид говорил, что больше тридцати. Человек пять, наверное, мы убили в перестрелке, когда столкнулись нос к носу с ними. Но мы их раньше заметили и успели подготовиться. Они не успели. Наверняка кого-то и группа внизу тоже «положила». Сейчас, наверное, меньше тридцати. Но эмир Хамид торопился с атакой. К Парфюмеру должен прибыть из Чечни эмир Чупан со своими людьми. У того в наличии человек пятнадцать. Эмир Чупан должен прийти за долгом. Его Парфюмер вызвал, чтобы отдать. Может быть, уже пришел. До тебя сейчас доберутся. Будь готов…

– Пожелай Чупану удачно до меня не добраться, урод, – сказал Раскатов и резко надавил каблуком на плавающее ребро.

– О-о-ой!..

Самому старшему лейтенанту показалось, что пятка услышала хруст кости. Умар Магометович попытался вырваться из-под ноги, натянул веревку на горле, и чуть себя не задушил. А если учесть, что теперь мешать ему дышать будет еще и сломанное ребро, то положению пленника трудно позавидовать…

* * *

Константин Валентинович набрал номер майора Еремеенко и долго слушал длинные гудки, пока металлизированный голос компьютерного робота-женщины не сообщил равнодушно: «Аппарат абонента находится вне зоны досягаемости связи или выключен». Потом пошло построение той же фразы на для чего-то изуродованном английском языке. Видимо, майор с группой уже находился в вертолете, и пилоты, как обычно, потребовали от всех выключения систем связи, которые могут помешать навигации вертолета. А в сложных горных условиях системы навигации должны работать безупречно, иначе это чревато возможностью развесить пассажиров на просушку на деревьях любого из хребтов. Обычно только высшее командование позволяет себе не слушаться указаний пилотов. Но высшее командование и бьется чаще, чем простые военнослужащие. Вполне возможно, что и из-за этого тоже. Но хотелось надеяться, что за прошедшие полчаса после последнего разговора с майором Еремеенко успел до аэродрома с группой доехать и сесть в вертолет. Тогда его можно будет ждать уже через час. С одной бандой Парфюмера старший лейтенант Раскатов еще вступил бы в бой составом своего собранного воедино взвода и имел бы неплохие шансы на полное ее уничтожение. Однако если к Парфюмеру на помощь придет чеченский эмир Чупан, у бандитов будет значительное преимущество в личном составе, преимущество в силе подавляющего огня, если иметь в виду минометы, и, что на взгляд самого старшего лейтенанта Раскатова наиболее важно, преимущество в знании местности. Раскатов даже карты не имеет и все действия свои предпринимает наугад. Это не есть настоящий бой. Конечно, подготовка спецназа ГРУ значительно превосходит подготовку бандитов даже в том случае, если их банды более чем наполовину составлены из наемников – бойцов спецназа разных арабских стран. С такими наемниками Раскатов встречался и хорошо знал, что их уровень подготовки не достигает даже уровня подготовки российских солдат-десантников. А из спецназа ГРУ тех, кто не справляется с нагрузками, отправляют служить чаще всего не куда-нибудь, а в спецназ ВДВ, то есть в элиту десантных войск. И там бывшие солдаты спецназа ГРУ оказываются уже на лучших ролях. Там их подготовленность считается образцовой.

После попытки добраться до Еремеенко старший лейтенант, не повторяя попытки дозвона, позвонил старшему сержанту Юровских.

– Юра, ты где?

– Вышел на ваш след, товарищ старший лейтенант. Оставил перед входом в ущелье троих и пленника, с остальными стараемся вас догнать.

– Догоняй. Мы не спешим. Ты срочно нужен. Иди по средней тропе. Встретишь связанных пленников, не добивай. Но человека с ними оставь. Одного на троих хватит.

– Зачем тогда внизу троих оставил?

– Внизу могут появиться собратья твоего пленника. Там трое – норма. Предупреди своих, и верхнего и нижних, что мимо них может пройти третье отделение. Осторожнее со стрельбой.

Третий звонок последовал командиру третьего отделения младшему сержанту Тарасову:

– Саня! Срочно меня догоняй. Нужна поддержка.

Последовало объяснение, как лучше найти группу командира взвода.

– Переходим на темповой бег, товарищ старший лейтенант, – коротко и по-деловому доложил Тарасов. – Еще приказания будут?

– Только предупреждения. Перед входом в горы трое бойцов охраняют пленника и ждут вертолета. Не примите за противника. Выше по тропе один боец будет охранять троих связанных. То же самое предупреждение. Соблюдать внимательность. Пленники – как вехи…

Оставить связанных пленников без присмотра до момента появления старшего сержанта Юровских было опасно в основном для самих пленников. Опасно потому, что на них могли наткнуться преследователи. Но это уже беда самих бандитов. Собратья по банде, которые могли бы оказать помощь пленникам, скорее всего, уже не выйдут. Иначе показались бы. Половина состава группы, в том числе и сам эмир, погибли в бою, половина отступила. Нормальное соотношение для отступления. Почти почетное. В той же хваленой американской армии коэффициент потерь, допускающий отступление, считается однопроцентным. То есть если гибнет из ста солдат один, американская армия уже отступает. С одной стороны, можно принять отношение командования армии к ценности жизни каждого военнослужащего. С другой стороны, при существующей американской военной доктрине американская армия не способна, к примеру, понять принцип защитников Брестской крепости. Тогда что это за армия? Бандиты Северного Кавказа намного более боеспособны, чем американские военные профессионалы.

Оставалась вторая половина банды, двинувшаяся нижней тропой по дну ущелья. Оттуда вышел только один наемник, перехваченный первым отделением. Если еще кто-то остался в живых, его бы тоже перехватили. Отступающие всегда стараются кучковаться, потому что по одному они – травимые собаками зайцы. А вместе – они могут еще огрызаться. Объединяться их заставляет инстинкт самосохранения. Хотя здесь без исключений тоже не обходится. Но нижняя группа, если там кто-то в живых остался, на верхнюю тропу не поднимется. Что ей там искать, когда спасаться нужно?

И потому, оставив связанных пленников на тропе, старший лейтенант Раскатов решил произвести разведку, дойти хотя бы до места боя между двумя бандами и попытаться установить скалы, где выставлены минометы, чтобы сразу задать работу старшему сержанту Юровских и его снайперской винтовке. На склоне хребта было достаточно светло, чтобы можно было сфотографировать убитого эмира Хамида Улугбекова. Такая фотография явно понравится в Антитеррористическом комитете и в следственных органах.

Вперед двинулись тем же порядком, каким шли раньше. Тройка младшего сержанта Локтя, за ней старший лейтенант Раскатов. Но скоро пришлось остановиться. Впереди была мощная и обширная в основании скала, тянущаяся, как видели глаза, метров на восемьдесят. Не слишком высокая, только едва-едва поднимающаяся над верхушками деревьев, да и то не всех. Но скала эта могла бы стать прекрасным наблюдательным пунктом. Только вот взбираться по вертикальной каменной стене не умеет даже кошка. Хотя где-то, возможно, и был подъем.

Тропа в этом месте раздваивалась, огибая скалу. Возвращаться и спрашивать Умара Магометовича о том, какой тропой пользовались бандиты, верхней или нижней, не хотелось. Да и в любом случае обследовать скалу требовалось со всех сторон. При этом Раскатов не желал разбивать тройку своих солдат, действующую так слаженно и отработанно, и потому пустил тройку поверху, сам же решив в одиночестве пройти нижней тропой. Конечно, боевая подготовка офицера спецназа ГРУ на голову превосходит подготовку даже лучших из солдат. И старший лейтенант резонно представлял, что он в состоянии в одном лице стать такой же боеспособной единицей, как тройка солдат-разведчиков. Возможно, Раскатов был в чем-то прав, тем не менее один никогда не сможет одновременно нанести три удара, хотя всегда имеет возможность компенсировать эту невозможность другой возможностью.

Разошлись по тропам без рассуждений. Солдаты привыкли доверять своему командиру, и он никогда их не подводил. Раскатов шел не торопясь, соблюдая полную осторожность – ступал тихо и даже коротко посматривал под ноги, прежде чем ступить. По сторонам смотрел внимательно. И даже автомат держал уже прижатым к плечу прикладом, а предохранитель опустил в нижнее положение, на автоматический огонь. За пять минут он не преодолел и четверти пути вокруг скалы. Но считал, что тройка его бойцов, имея шесть глаз вместо его двух, видит все лучше, потому передвигается быстрее, и, обогнув скалу поверху, пойдет к командиру навстречу понизу.

Интуиция у Раскатова сработала и предупредила об опасности раньше, чем он саму опасность увидел. Вернее, чем он услышал ее…

Глава шестая

А услышал Раскатов разговор на незнакомом ему языке, причем слова, как блюдо грузинской кухни перцем, активно пересыпались отборным матом. Видимо, это был лексикон людей Парфюмера, потому что эмир Хамид сам был довольно развитым в культурном отношении человеком. Даже хвастался, что раньше в каждый свой приезд в Москву ходил обязательно в Большой театр. Причем ходил на какой-то балетный спектакль и тогда, когда уже числился во всероссийском розыске и приехал в Москву по каким-то своим финансовым делам. Сам Хамид Улугбеков не матерился и не любил, когда матерятся в его присутствии. И бандитов своих к тому же приучал. При нем подчиненные избегали грубых выражений. Об этом говорили многие свидетели.

Первой пришла мысль о том, что люди Парфюмера все же пошли на преследование убежавших с поля боя. Преследователей могло быть и много. Их должно было быть много. По крайней мере, раза в три больше, чем беглецов. И потому старший лейтенант сразу вставил в ствол «подствольника» осколочную гранату. Использовать «подствольник» на таком расстоянии, которое Раскатов определил по голосам, было, конечно, опасно. Можно себя свалить своими же осколками. Хотя по паспортным данным осколки разлетаются метров на пять, отдельные вполне могут и дальше улететь. Но в данном случае стрелять можно было прямой наводкой в человека, который своим телом поглотит большинство осколков. Кроме того, сам эффект выстрела из гранатомета с близкой дистанции имеет сильное психологическое значение, вызывает на некоторое время шок у противника. Но Раскатов, стреляя сам, шокового состояния иметь не будет. И те две-три секунды, что ему будут отпущены до момента, когда бандиты в себя придут, он постарается использовать себе во благо. А стрелять быстро, прицельно и коротко, очередями по два патрона, старший лейтенант и умел, и любил.

Но голоса не приближались, хотя Раскатов остановился на тропе, готовый к лобовому столкновению с численно превосходящим противником. И в этот момент в кармане старшего лейтенанта зазвонила трубка. Хорошо еще, что Раскатов всегда, выходя на операцию, переводил трубку в режим виброзвонка, иначе трубка выдала бы его присутствие противнику раньше, чем он сам хотел бы показаться бандитам на глаза. Но и ответить на звонок он тоже еще не мог. И, убедившись, что бандиты где-то там застряли, сам шагнул к повороту. А за поворотом ему открылась картина, как два бандита пинками избивают третьего, всего окровавленного, заставляя его подняться на ноги. Третий стоял на четвереньках, подняться пытался, но, кажется, не мог.

Старший лейтенант вышел на тропу так, что оказался за спиной у двух первых бандитов. Третьему было вообще не до контроля тропы. Следовало бы стрелять сразу, но внимание Раскатова было отвлечено звуками активной перестрелки где-то в стороне, по ту стороны скалы. Трое его бойцов пошли туда и, похоже, встретились с другими бандитами. А потом туда, за скалу, одна за другой, после недолго провисевшей в воздухе заунывной песни, легли две мины. И звуки стрельбы стихли. Если минометы к тропе пристрелялись, то минометный обстрел очень опасен. Возможно, следует идти солдатам на выручку. Эта мысль заставила Раскатова без раздумий прицелиться и дважды нажать на спусковой крючок. Хотя пара бандитов была без бронежилетов, старший лейтенант все равно стрелял в голову. Пули, выпущенные с такой короткой дистанции, сбили их с тропы. Старший лейтенант посмотрел сквозь прицел автомата на избиваемого, успел отметить, что у этого руки нетатуированные и потому его можно было отнести к людям эмира Хамида, когда внимание снова отвлек вой летящей мины. Но вой был коротким. Предугадать, куда мина летит, невозможно, как невозможно и среагировать на этот полет. Разорвалась она где-то за спиной старшего лейтенанта прямо рядом с тропой, среди елей, чудом не задев тесно стоящие стволы. И Раскатова с тропы сбросило точно так же, как перед этим его пули сбросили с нее двух бандитов. Он был еще в сознании, когда то ли увидел, то ли ощутил, что на него падает что-то тяжелое и округлое. Последняя мысль была о том, что это округлое очень жесткое…

* * *

Сознание вернулось, как показалось, вместе с возвращением дыхания. Но возможность дышать почему-то пульсировала. То получалось сделать вдох, то не получалось. Это было странно и непривычно. И потому казалось совершенно непонятным. Хотелось даже открыть рот, как рыбе, вытащенной из воды.

Попытка открыть глаза сразу тоже не удалась, каждое поднятие век было чревато яркой вспышкой, бьющей по глазам. Боль при этом проникала глубоко в голову и била по мозгу, словно разряд электрического тока. Раскатов пробовал трижды, и трижды у него не получалось ничего увидеть. Он это уже ясно осознавал, уже контролировал свое состояние, хотя и не сумел еще осознать свое место в пространстве. Но вместе с возвращением сознания вернулась и способность слышать. И, возможно, из-за невозможности смотреть слух обострился и стал острым, каким не был никогда. И этот острый слух тоже с болью, как глаза восприняли свет, воспринял звуки автоматных очередей. Казалось, что стреляли по нему. Прицельно по ушам. Так это было неприятно. А потом послышалась длинная, как показалась, радостная и торжествующая тирада, произнесенная на незнакомом языке. А еще через несколько секунд снова стало возможно дышать. Но ненадолго. Грудь опять сдавило, и воздуха явно не хватало, чтобы сделать несколько полноценных вдохов и выдохов. Новая попытка открыть глаза тоже не увенчалась успехом. Веки реагировали не на приказы человеческой воли, а на боль, идущую в голову извне, и потому не желали открываться.

Опять появилась возможность дышать.

– Вы же живы, я вижу, дышите… – сказал голос с откровенным кавказским акцентом, тем не менее правильно произносящий русские слова.

Старший лейтенант хотел что-то сказать, но сумел только промычать нечто нечленораздельное. И постарался продышаться.

– Я не могу пять лет держать это дерево. Выбирайтесь из-под него. Перекатитесь. Умеете перекатываться? Вы же военный. Перекатитесь. Простой перекат…

При общем тумане в голове, при отсутствии зрения старший лейтенант Раскатов все же сообразил, что от него требуется, понял, что без этого он не сможет полноценно дышать, собрал силы и заставил себя, как ему показалось, поднять двумя руками земной шар. Тем не менее, превозмогая боль во всем теле, он перекатился на два оборота.

– Вот так, – сказал голос. – Вы молодец…

И рядом что-то грузно, словно бы даже со стоном, упало. Уши старшего лейтенанта по-прежнему работали и за глаза, и он услышал, как увидел, что кто-то подходит к нему, приседает. А потом на лицо полилась вода. Чужие пальцы легли старшему лейтенанту на веки, протерли их, протерли переносицу и нижнюю часть лба. Просто пальцы, даже без носового платка. Раскатов открыл глаза, увидел перед собой эти окровавленные пальцы и понял, что ничего увидеть он не мог по той простой причине, что у него была рана на лбу, и рана эта сильно кровоточила, залив кровью глаза. Он сумел поднять руку и потрогать лоб.

– Это вам веткой кожу разорвало. Голова цела, не волнуйтесь, – сказал обладатель руки.

– Какой веткой? – не понял Раскатов, когда чужая рука удалилась от его лица, и он сумел рассмотреть собеседника, которого сразу узнал. Это был тот человек, которого пинали два бандита Парфюмера, когда Раскатов застрелил их. Более того, тогда старший лейтенант не видел лица избиваемого. Теперь же он увидел лицо, и его тоже узнал с первого взгляда. Помощь ему оказывал не кто-то, а сам эмир Хамид Улугбеков.

– Веткой дерева. Когда мина у вас за спиной взорвалась, вас взрывной волной с тропы сбило. А вслед вам и дерево свалило. Прямо на грудь. Сначала дерево вас спасло от осколков, на себя приняло, а потом обиделось и придавить вас хотело. Хорошо, что это елка. У елки лапы снизу начинаются. Они амортизировали удар. Иначе могли бы и убить. И ствол так удачно упал, что вы между веток оказались, иначе могло бы насквозь проколоть, как шампуром. Но по лбу вам все же досталось. Да и помимо этого, думаю, есть повреждения. Но вы везунчик, иначе не скажешь.

– Это вы везунчик, – ответил Раскатов. – Не занеси меня сюда, под скалу, вовремя, вас бы убили. А ведь я мог и поверху пойти, со своими солдатами.

– Да, сразу поблагодарю вас за спасение, – легко согласился Улугбеков. – Так это ваши солдаты по ту сторону скалы вели бой? А я уж надеялся, что кто-то из моих людей остался в живых.

– Я слышал стрельбу. Там был бой?

– Да. Парфюмер вместе с эмиром Чупаном выбили ваших людей с тропы. Я потом слышал стрельбу намного ниже. Почти у выхода из ущелья. Значит, солдаты оставили своего командира точно так же, как мои моджахеды оставили меня.

– Они не знали моего положения. Но я думаю, что они вернутся.

– Трудно. Парфюмер перекрыл ущелье уже понизу и поверху. И пристрелял минометами все возможные проходы. Трудно будет прорваться.

– Вы не пробовали пройти через засеки?

– Откуда вы знаете про засеки? Вы до них еще не дошли.

– Мне сказали ваши люди.

– Мои люди? Вы узнали меня?

– Конечно. У меня в планшете лежит лист принтерной распечатки с вашим портретом. Ориентировка для поиска. Обычно изображения в ориентировках бывают хуже. Вам повезло. Или мне… Не берусь судить.

– Вы захватили моих людей?

– Да. Троих здесь. Одного внизу. Гражданина Катара.

– Был у меня такой. Много хвастал, а в деле – никакой…

– Возможно. А здесь вроде бы все были местные. Впрочем, я документы не смотрел, а разговаривал только с одним.

– С кем?

– С Умаром Магометовичем.

– А, Умар… Он вообще-то человек неразговорчивый.

– Тем не менее рассказал мне про засеки. – Раскатов не стал говорить о том, что вызвало разговорчивость Умара Магометовича из опасения за собственные плавающие ребра.

– Куда вы их дели?

– Мы оставили их связанными на тропе.

– Значит, люди Парфюмера расстреляли их. Если только солдаты не отступали той же тропой и не освободили пленников.

– Мне неизвестно, что там произошло, – обтекаемо ответил Раскатов.

Самому старшему лейтенанту казалось, что солдаты без приказа пленных бандитов не освободят, хотя в данной ситуации те трое бандитов могли бы стать союзниками в бою с превосходящими силами других бандитов, и даже полезными союзниками, потому что уже знают местную обстановку. Ведь, похоже, сам эмир Хамид стал союзником старшего лейтенанта. Хотя бы временным. И от такого союза грех отказываться.

Голова у старшего лейтенанта Раскатова уже начала работать и просчитывать плюсы и минусы сложившейся ситуации, но сам он при этом не шевелился, всем своим видом показывая собственную неспособность к ведению боевых действий. Обычная манера поведения спецназовца. Как правило, гораздо лучше, когда противник недооценивает тебя и считает неспособным к действию, чем ситуация, в которой он тебя опасается и постоянно находится настороже. Конечно, и у этого принципа, как и у всех других, бывают исключения. Иногда следует противника запугать, чтобы поставить на место и тем самым парализовать его действия. Но пока такой момент не наступил. Кроме того, Константин Валентинович по-настоящему чувствовал благодарность к эмиру Хамиду, не бросившему его в сложной ситуации умирать под деревом. Раскатов посмотрел на ствол и удивился. Надо быть очень сильным человеком, чтобы приподнять такой ствол и позволить старшему лейтенанту выкатиться из-под дерева. Причем поднимать пришлось, видимо, так, чтобы лапы ели не мешали раненому и придавленному перекатиться в сторону. То есть, по крайней мере, до уровня груди.

Эмир Хамид Улугбеков роста был среднего, но широкоплечий и крепко сбитый, с мощными и длинными руками, наверное, достаточно сильными, обладатель мощной груди с сильными легкими. Да и не приходилось сомневаться в силе этих рук и этого тела, только взглянув на ствол упавшего дерева. При этом следовало учесть, что самого эмира только перед этим избивали ногами и наверняка нанесли ему несколько повреждений, если не переломов. Конечно, все это будет болеть потом, может быть, уже на завтрашнее утро, но пока эмир Хамид сумел со стволом справиться. А это сумел бы не каждый. Даже старший лейтенант Раскатов, несмотря на всю свою тренированность, не был уверен в своих способностях тяжелоатлета и, возможно, не сумел бы ствол приподнять на нужную высоту. Впрочем, Раскатов никогда не работал с большими тяжестями, давно усвоив для себя истину тех людей, которые его самого когда-то тренировали и готовили: лучше не браться за вес, превышающий вес твоего собственного тела. Но с этим весом, в том числе и с самим телом, нужно работать спокойно, почти без напряжения, и делать все, что в голову придет. А вес Раскатова никогда не превышал восьмидесяти килограммов, даже в самые «толстые» времена, наступающие обычно после отпуска. Свое тело старший лейтенант умел поднимать, бросать, раскручивать и вообще обращался с ним свободно. Но силы эмира Хамида были другого характера. И это подчеркивалось его фигурой.

– Я слышал, вы только что стреляли, – сказал Константин Валентинович, едва-едва приподнимая голову и отыскивая взглядом свой автомат.

Автомат стоял, прислоненный к стволу той самой ели, что едва не лишила старшего лейтенанта жизни. Но находился в недоступном для Раскатова месте, тогда как Улугбекову можно было сделать два шага и взять оружие в руки.

– Пара парней эмира Чупана вышла на нас. Они бежали и на бегу по-чеченски разговаривали. Не ждали встречи. Оружие не готово было. Но я их хорошо встретил. С трех метров стрелял. Они в бронежилетах были. Пришлось, как и вы, стрелять в головы.

– С чего вы взяли, что это парни Чупана? Это могли быть и люди Парфюмера.

– У Парфюмера в отряде только уголовники. А эти – совсем мальчишки. Не успели еще в грязи изваляться, и жизнь уже закончилась.

– У Парфюмера и наемники есть. Это не уголовники.

– Только один наемник. Он его из Пакистана «выписал». Инструктор. Обучает людей Парфюмера взрывному делу. Сам кое-что делает.

– Сколько Парфюмер сегодня людей потерял? И сколько у него осталось?

– Я не знаю.

– Умар Магометович говорил, что пятерых вы «положили» при очной встрече. Кого-то «положила» нижняя группа. Мы на выходе из гор застрелили четверых с автоматическим гранатометом, здесь я застрелил двоих, что с вами беседовали. Вы – двоих…

– Я застрелил людей Чупана.

– Это не важно. Сейчас у Чупана и Парфюмера людей все равно примерно столько, сколько было у одного Парфюмера еще сегодня утром. То есть около взвода, по армейским понятиям. И нет на вооружении «АГС». А у моего взвода есть «АГС». Тот самый, что принадлежал раньше Парфюмеру. И запас гранат на один бой, даже продолжительный. А это много. И есть кому стрелять из «АГС». В дополнение ко всему мой снайпер снимет со скал минометчиков. Пусть только они покажут себя. Одного выстрела миномета будет достаточно, чтобы снайпер засек точку.

– Что толку с того, что мы знаем! – сердито сказал эмир Хамид. – Что толку с того, что вы выберете верную тактику? Мы с вами не сможем выйти к вашему взводу, потому что люди Парфюмера и Чупана отсекают нас. Они уже заняли, думаю, оборону в местах возможного прохода и просто положат весь ваш взвод там, где взвод попытается прорваться. Ущелье слишком узкое. И является, по сути дела, нормальным укрепленным районом. Я попытался и потерял свой отряд. Теперь вы, старший лейтенант, хотите потерять свой взвод?

– Мы отсечены от своих? – кажется, до сознания Раскатова только что дошло то, что эмир раньше говорил мимоходом.

– Полностью. Вдвоем прорываться через объединенные силы двух отрядов, имея перед собой только узкое пространство, невозможно. Это похоже на героическое самоубийство. Самоубийством будет и атака на Парфюмера вашими силами. Самоубийством со стороны солдат. Если мне память не изменяет, согласно военной теории штурмовать укрепленный район можно только в том случае, если имеешь как минимум троекратное преимущество в живой силе.

– Бывали случаи и обратные, – сухо возразил старший лейтенант. – Помогите мне сесть…

Эмир Хамид шагнул ближе и приподнял плечи старшего лейтенанта. При этом чуть-чуть оттащил его и прислонил спиной к сильной лапе упавшего дерева.

– Бывали в военной истории и совсем удивительные случаи…

– Пропаганда… – отмахнулся рукой Улугбеков. – Меня еще мой покойный отец учил пропаганде не верить. С самого детства.

– А взятие дворца Амина в Кабуле? – спросил Раскатов. – Слышали про это?

– Как не слышать? Слышал. И все говорят только о тех парнях из КГБ, из которых потом группу «Альфа» создали. Да, они участвовали. А все сделали не они одни. Все сделали два мусульманских батальона спецназа ГРУ, составленных в основном из парней с Северного Кавказа. Но их везде называют просто двумя батальонами поддержки. Или мусульманскими батальонами. И нигде не говорят, что это был спецназ ГРУ. Вы, старший лейтенант, должны сами знать, какая это сила – два батальона спецназа ГРУ!

– Я знаю, что там участвовали два мусульманских батальона, до этого охранявших советское посольство и торгпредство. Но только от вас слышу впервые, что это были батальоны спецназа ГРУ. Тогда это меняет всю картину. Я знаю, что такое два батальона спецназа ГРУ. Они могли взять штурмом дворец Амина и без парней из КГБ.

– Вот я и говорю – пропаганда. Нужно было для создания «Альфы» поднять авторитет КГБ, его и подняли. На чужой крови. А любая пропаганда – это обыкновенная реклама. Но реклама всегда, как раньше, так и сейчас, зиждется на обмане. Не обманешь – не продашь. Вот я, старший лейтенант, лет на двадцать вас старше, если не больше. Вы не помните старые магазины, а я помню. Маленьким мальчишкой был, шел по улице с отцом, остановились мы у витрины булочной. А там, за стеклом, такие красивые и аппетитные пряники лежат! Я стал просить отца, чтобы купил. Просто слюни побежали от внешнего вида. Вот тогда отец и сказал мне, что вся жизнь наша, все важные моменты жизни, строятся на обмане. Тот пряник в витрине был терракотовым. Сделанным из глины, обожженным и раскрашенным. Я очень уважал своего отца, и тогда, и особенно теперь, когда его нет в живых. И сразу поверил, потому что отец никогда меня не обманывал. Он всегда видел, когда говорят неправду, и меня научил отличать искренность от лжи. И в мелочах, и в крупных делах. Даже в быту и в политике, где вообще, по большому счету, правду отыскать практически невозможно. А когда я чуть постарше стал, научил отличать ложь от заблуждения. Люди часто заблуждаются. Нам с детства, например, говорили: «Мойте руки после посещения туалета. Это гигиена». Но это заблуждение. Если говорить о гигиене, то руки следует мыть сначала перед посещением туалета, а потом уже после.

– Извините, Хамид Абдулджабарович… Я правильно произношу ваше отчество?

– Правильно. Моего отца, про которого я только что рассказывал, звали Абдулджабаром.

– Чем ваш отец занимался? Я соглашусь, что он был мудрым человеком.

– Раньше он преподавал, как и я, историю. Только в школе. Но устал учить детей лжи, которая написана в учебниках, и стал учить настоящей истории. Его из школы выгнали. После этого он занимался разведением собак. Кавказских овчарок и алабаев. Продавал для боев уже обученных собак. Не просто щенков, а подрощенный и социализированный собачий молодняк, готовый к тому, чтобы через какое-то время участвовать в испытаниях, как и тогда и сейчас называют собачьи бои. Подготовить такую собаку – это тоже наука. Но собаке, в отличие от человека, верить следует всегда. Она не умеет обманывать. Только иногда хитрит, но ее хитрость обычно бывает заметной.

– Так вот, Хамид Абдулджабарович, извините меня, но я не совсем понимаю, к чему вы завели этот разговор, когда у нас достаточно сложное общее положение. Если это просто разговор от нечего делать, то уверяю вас, что я не настолько хорошо себя чувствую, чтобы его поддерживать. Мне даже слушать трудно и трудно концентрироваться на вашей мысли. Наверное, у меня одностороннее сотрясение мозга. Мне больно смотреть влево.

– Я не склонен к излишней болтовне, если вы что-то обо мне знаете. Я просто с помощью логики пытаюсь поставить жирную точку над «i» и уберечь вас от никчемных расчетов, как отсюда, из тылов двух отрядов, управлять боем. Во-первых, я не верю, что ваш взвод сможет пробиться в ущелье и спасти нас…

– Тогда я буду вынужден сообщить вам, что уже, наверное, совершили посадку два вертолета со спецназом ФСБ, который тоже примет участие в операции. И тогда соотношение сил будет как раз такое, о котором вы говорили, упомянув классическую военную науку – три к одному.

– И вы намерены управлять боем?

– Мне хотелось бы это сделать.

– Каким образом? Мы не сможем прорваться через линию обороны ущелья.

– Управлять можно и отсюда. По телефону. Это даже выгоднее. Отсюда мне будет лучше видно слабые стороны противника, и мои подсказки будут более действенны. Как раз они смогут обеспечить победу федеральным силам и помогут избежать излишних жертв.

Эмир Хамид думал недолго:

– Тем более… Тем более… Постарайтесь понять меня правильно. Это мое «тем более» имеет отношение к тому, что я намеревался сказать дальше. Итак, во-вторых… Я, как вам хорошо известно, поскольку у вас в планшете даже ориентировка на меня имеется, нахожусь в розыске. И для меня безразлично, какая из двух сторон выйдет победителем, федералы или отряды Парфюмера с Чупаном. Я не испытываю теплых чувств ни к тем, ни к другим. Наши с вами личностные отношения – это совсем другой вопрос. Вы спасли меня. Я умею чувствовать благодарность. И не люблю быть в долгу. И я тут же с вами рассчитался. Я спас вас. Значит, мы в расчете. При этом я отдавал себе отчет, что спасаю офицера федеральных сил, который за мной охотится. Должен ли я, вам в благодарность за спасение, сдаться? Как вы считаете?

– Я не могу дать никакого совета. Каждый решает подобный вопрос самостоятельно.

– Если бы не случай, позволивший мне вас спасти, я, вероятно, чувствовал бы себя в долгу и был бы только вашим помощником в действиях против Парфюмера и Чупана. Но Аллах решил по-другому. Он предоставил мне возможность ответить равноценно. Я сразу предупрежу, что не вижу в вас, старший лейтенант, врага. Более того, я даже испытываю к вам непонятные теплые чувства. Да, я читал однажды, что, спасая человека, ты относишься к нему более тепло, чем к тому, кто спасет тебя. Это какая-то философия. Не помню даже точно, у кого это читал. И только теперь начинаю понимать автора. Есть в этом доля правды. Но в любом случае, старший лейтенант, прошу вас учесть, что я не намерен попадать в руки ни к тем, ни к другим, поскольку и те, и другие постараются уничтожить меня. При этом, как человек честный и сильный, я понимаю, что и вас бросить здесь – это обречь на смерть. Вы не в состоянии будете за себя постоять.

– Я хорошо стреляю, – сказал Раскатов убедительно.

– Я экспроприировал ваш автомат. Теперь хорошо стрелять буду я. А автоматы убитых вами и мной бандитов вместе с телами скатились под склон. Могли и на дно ущелья свалиться. Склон крутой. Пытаться их достать – опасно для жизни. Тем более для людей, не вполне здоровых физически. Вот-вот внизу разгорится бой. Если вы будете сверху помогать, федералы смогут прорваться и уничтожить людей Парфюмера и Чупана. Без вашей помощи они этого сделать не смогут. Их не пропустят минометы.

– Всегда можно вызвать эскадрилью вертолетов. НУРСы за несколько минут уничтожат всю память и о минометах, и о защитниках ущелья.

– У Чупана, я слышал, есть ПЗРК «Стингер». Вертолеты для «Стингера» – идеальная мишень. Они не успеют с минометами справиться, как Чупан справится с ними. Значит, вопрос победы или поражения федералов сводится к вашему участию. Но поражение Парфюмера с Чупаном означает и мое пленение. Отдаете себе отчет в этом?

– Да.

– Таким вот слегка замысловатым образом я подвел вас к мысли, что вы в данном случае становитесь моим попутчиком. Если хотите, пленником, заложником. При этом – вспомните первую часть сказанного – не пытайтесь меня уговорить, не пытайтесь взывать к моей совести. Все, что вы будете говорить, будет только пропагандой, которой я не верю. Чем настойчивее вы будете в попытках уговора, тем больше у меня будет оснований считать, что вы хотите обмануть меня и заманить в ловушку. И потому я сообщаю вам, что не могу вас бросить на произвол судьбы и беру с собой. Мы будем выбираться в противоположную сторону, где, если не найдем прохода, будем искать какое-то убежище, где отлежимся, пока здесь все не закончится. И только после этого будем выходить. Вы, старший лейтенант, готовы к такому развитию событий?

– Разве вы оставили мне вариант для выбора? – вопросом на вопрос ответил Раскатов.

– Похоже, договорились. Тогда, во избежание различных эксцессов и взаимного непонимания, я попрошу вас временно передать мне свою трубку сотовой связи. И пистолет тоже…

Глава седьмая

Старший лейтенант Раскатов пострадал не так сильно, как могло бы показаться со стороны. Все-таки тренированное тело с крепкими мышцами труднее вывести из боеспособности, чем тело рыхлое и не подготовленное к перегрузкам и вообще к физическому воздействию со стороны. Обычного горожанина, который, согласно этикету, за обедом вилку держит в левой руке, а в правой держит компьютерную мышь, поломало бы и взрывной волной, и уж тем более упавшим на него деревом. Старшего лейтенанта Раскатова же не поломало, а только помяло. Но помяло основательно. Тем не менее запас сил его организма был таков, что в себя он пришел быстро и даже обрел уверенность, что в случае рукопашной схватки сумеет достойно противостоять эмиру Хамиду, несмотря на то что тот тяжелее килограммов на десять с лишним и выглядит более мощным и, несомненно, физически сильнее.

Но показывать это эмиру Хамиду, который сам заявил, что Раскатов его пленник, следовательно, сам признал, что является противником, ибо союзника в плен не берут, старший лейтенант Раскатов не стал. Чтобы встать на ноги, он продемонстрировал, что ему нужна помощь. Эмир думал недолго. Из-за спины вытащил из ножен громадный охотничий нож, срубил им небольшую березку, очистил от веток и сделал посох, на который можно было опираться. С помощью этого посоха старший лейтенант с видимым трудом встал на ноги, не объясняя эмиру, что тот, отобрав автомат, практически бесполезный в ближнем бою, сам же дал взамен оружие, которое находящегося рядом противника всегда достанет и выведет из строя. Даже автомат можно было вернуть себе сразу же. А если рассматривать автомат и посох одинаково в качестве дубинки, то посох выигрывал, оказавшись в руках человека, который обучен таким оружием владеть. Впрочем, Раскатов думал, что и автомат, окажись в его руках, даже в качестве дубинки был бы более грозным оружием, чем посох в руках эмира. Но что-то предпринимать было, как показалось Константину Валентиновичу, рано. Конечно, можно было бы давать подсказки своим бойцам по телефону, но какие подсказки давать, если сам ничего пока не видишь? Лучше сначала присмотреться. Может быть, и предпринять что-то можно будет вполне конкретное, не надеясь на то, что подвернется удачный случай. Сейчас же оставалось только надеяться на случай, не зная ни местности, ни расположения противника. Да и сам эмир Хамид был бы в этой ситуации обузой, за которой следовало бы присматривать в оба глаза. По крайней мере, эффективно действовать бы он мешал. А убивать такого противника, не бросившего в беде и спасшего его самого, старший лейтенант не желал. Значит, предстояло дождаться момента более подходящего, когда обстановка станет более ясной. А уж достать Хамида Абдулджабаровича дубинкой старший лейтенант сможет всегда. Не будет же эмир идти с отставанием на пять шагов и держать Раскатова постоянно под прицелом.

Коротко посмотрев на Улугбекова, Раскатов уловил в его взгляде недоверие и сомнение. Помня о том, что говорил об эмире Хамиде подполковник полиции Джабраилов и заглушая чувствительность бандитского главаря, Раскатов постарался отвести его мысли в сторону.

– Зачем вы такой большой нож с собой таскаете? Лишняя тяжесть всегда считается помехой. А посохи для офицеров спецназа вырубать не каждый день приходится.

– Нож – это всегда оружие.

Старший лейтенант скривил лицо.

– Такой нож оружием назвать трудно. Если рассматривать его в качестве топорика, он еще относительно пригоден. Во всех других отношениях он лишний.

– Мне его подарил бывший американский спецназовец.

– Они насмотрелись своих дурных фильмов про Рэмбо. И вооружились. Хороший спецназовец свой нож, к которому рука привыкла, никому не подарит. А лишнюю тяжесть – подарит. С моей точки зрения, простой туристический топорик удобнее. Или малая саперная лопатка, как у наших солдат. Универсальное оружие.

– Это тоже оружие ближнего боя. И серьезное.

– И что вы таким серьезным оружием сможете сделать? – усмехнулся старший лейтенант.

– Все, что захочу.

– Это обманчивое мнение. Ручные гранаты из моего подсумка, которые вы почему-то не забрали, более пригодны для «рукопашки». Гранату можно зажать в кулаке и ударить ею основательно по голове. И это будет более действенно, чем нож. Посмотрите на толщину лезвия – и вы поймете, что это просто короткий меч. Раскроить им череп можно, если противник милостиво подставит его и не будет сопротивляться. Наверное, можно даже руку отрубить, если сильно размахнуться, а противник будет ждать, когда вы его ударите. Вот и все возможности вашего хваленого американского ножа. Нож для рукопашной схватки должен быть тонким и легким.

– Вы считаете, что моим ножом невозможно просто заколоть человека?

– Если человек не сможет защититься, заколоть его можно. Но если он будет не один, что тогда? Вы сразу останетесь безоружным.

– Почему? – не понял эмир.

– Такой нож, воткнув в человека, можно вытащить только двумя руками, уперевшись ногами в убитого. И то, если сил много. Человеческие мышцы обладают способностью сильно сокращаться в момент напряжения. Проникновение лезвия ножа в мышцы – это и есть момент резкого и сильного сокращения мышц. Нож с тонким лезвием еще можно вытащить сразу. Хотя тоже с усилием. Вообще боевой нож применять рекомендуется исключительно как режущее оружие, и только в крайнем случае как колющее. Даже тонкий. Я бы показал вам простейшие движения при работе с ножом, только боюсь, мне это доставит неприятности в моем нынешнем состоянии. Лучше уж как-нибудь в другой раз.

– Ловлю на слове. Надеюсь, ваше обещание не станет терракотовым пряником, – сказал эмир, посмотрел на подсумок с гранатами и опять не пожелал их забрать.

Наверное, Хамиду Абдулджабаровичу было просто лень таскать лишнюю тяжесть. Как офицер доверяет своим солдатам таскать то, что самому ему таскать не хочется, так и эмир доверил старшему лейтенанту носить этот лишний груз.

А предупреждение старшего лейтенанта о возможности использования гранаты в качестве оружия рукопашного боя Улугбеков всерьез не воспринял. А зря. Было бы время, Раскатов обязательно показал бы, как можно гранатой, не взрывая ее, расколоть человеку череп. Но пока и необходимости особой в этом не было.

При этом недоверчивый, как он сам себя представлял, эмир почему-то верил, что Раскатов физически очень слаб и не может стукнуть его ни гранатой, ни чем-то другим. И это тоже зря…

* * *

Направление движения выбирал эмир.

Он знал, куда следует идти, лучше, чем Раскатов. Но впереди себя Улугбеков пустил старшего лейтенанта Раскатова в виде живого щита на случай внезапной встречи с противником. Сам Хамид Абдулджабарович отставал шага на три и держал автомат наперевес, готовый стрелять, если ему что-то впереди не понравится. И, по ходу движения, подсказывал направление. Впрочем, подсказывать ему пришлось нечасто. Сначала тропинка разделялась на две, и эмир Хамид коротко скомандовал:

– Идем по верхней.

Потом и эта верхняя тропинка разделилась на три.

– Нижнюю выбираем, – не терпящим возражений тоном, мягко говоря, рекомендовал Улугбеков. – Средняя – опасная, про верхнюю ничего не знаю.

Совсем недалеко ухнул миномет. Мина пропела свою песню над головами спецназовца и эмира и улетела куда-то в сторону выхода из ущелья, где и разорвалась. Раскатов легко определил по звуку место, откуда выстрел был произведен, и уверенно свернул на верхнюю тропу.

– Нижнюю… – повторил эмир, но Раскатов словно бы и не слышал и продолжал движение, опираясь на свой посох.

– Куда вас несет! Там люди Парфюмера!

– Там миномет, – коротко бросил Константин Валентинович, только чуть повернув к плечу голову. – Он стреляет по моим солдатам. Как командир взвода я обязан заботиться о них.

– Вы забыли, что вы мой пленник, – с легкой угрозой в голосе сказал Хамид Абдулджабарович, не переходя, впрочем, на грубость. – И здесь я распоряжаюсь. Мне дела нет до ваших солдат, и мы пойдем туда, куда я приказываю. Иначе я буду стрелять…

– И где же это я слышал, что дагестанцы не стреляют в спину? Вы правы, эмир, никому нельзя верить. Это, должно быть, пропаганда. Реклама… Опять терракотовый пряник…

И шел, не останавливаясь.

– Я буду стрелять не в спину, а в затылок, – предупредил Улугбеков, впрочем, не останавливаясь и следуя за старшим лейтенантом. Ходить тихо эмир не был обучен.

Раскатов замедлил шаги и, зримо представляя себе ситуацию за спиной, выждал момент, когда дистанция сократится до трех шагов. И только после этого, не глядя перед началом действия, остановился, устало перевел дыхание, опершись на посох двумя руками, и, внезапно совершив резкое движение, развернул корпус и обрушил удар сверху на голову Хамида Абдулджабаровича. Посох был тяжел, а движения старшего лейтенанта настолько быстры, что эмир не успел даже спусковой крючок нажать. И упал под ноги Раскатова.

– Мне жаль вас, эмир, – сказал старший лейтенант, хотя понимал, что Улугбеков не может его слышать. После такого удара, даже если и не потеряешь сознание, то шум в голове будет такой, словно засунул ее в звонящий большой монастырский колокол.

А эмир сознание наверняка потерял. Раскатов даже пожалел, что ударил изо всей силы. Была угроза, что он убил эмира Хамида. Подойдя ближе и склонившись над безжизненным телом, Константин Валентинович приложил пальцы к горлу слева, в районе сонной артерии. Кровь пульсировала, значит, Хамид Абдулджабарович был жив. На душе стало легче, и Раскатов сам удивился тому, что переживал за жизнь эмира Хамида. Но в сознание Улугбеков мог не прийти еще долго. Пользуясь моментом, Раскатов вытащил из сжавшихся в судороге пальцев свой автомат, визуально проверил количество патронов в магазине, хотя умел по весу оружия определять примерное количество патронов, поставил автомат на предохранитель и вытащил из кармана эмира свою трубку и пистолет. Подумав, не стал лишать эмира большого и тяжелого, как топор, ножа. Все равно в рукопашной схватке это бесполезное оружие.

Отойдя в сторону, Раскатов присел на камень, наставив ствол автомата на своего нового пленника, и набрал номер майора Еремеенко.

– Наконец-то ты, Константин Валентинович, объявился. Я уже трижды тебе звонил. Ты все трубку не брал.

– Целый мешок обстоятельств, товарищ майор. Первый, видимо, ваш звонок я слышал. Но я тогда как раз подошел к месту, где двое бандитов пытались ногами добить эмира Хамида Улугбекова. Отвечать в такой обстановке было невозможно. Бандитов я пристрелил и эмира спас.

– С чем тебя и поздравляю. Или поздравлять не стоит? Голос твой мне не нравится…

– Голос с хрипотцой. Мне, кажется, несколько ребер сломало, дышу трудно. Поделом, наверное, не стоило другим ребра ломать.

– Где тебя так угораздило?

– Как только Улугбекова умудрился спасти, нам мина чуть не на голову прилетела. За спиной у меня взорвалась, среди деревьев. Меня взрывной волной с тропы сбросило, а сверху елью придавило. Хорошо, что с тропы сбросило. Тропа высокая. Там просто придавило бы.

– И как выбрался?

– Эмир Хамид спас. Сам побитый и контуженый, умудрился как-то ствол поднять, и я ему очень благодарен за спасение. Он рассчитался со мной за свое спасение сразу, недолго думая. Но, когда я выбрался и пожелал помочь своим, эмир решил, что этим я ограничу его свободу, возможно, на всю оставшуюся жизнь, и объявил, что я его пленник и он будет держать меня в качестве заложника. Тем не менее срубил мне посох, чтобы ходить было легче. И мы пошли вверх по ущелью.

– И что он – передумал?

Майор откровенно торопил Раскатова с рассказом.

– Он просто недодумал. Если он забрал мой автомат на какое-то время, это не значит, что я лишился возможности к сопротивлению. Он сам сделал мне отличную дубину. И я не замедлил ею воспользоваться.

– И где он?

– Вот, перед стволом моего автомата лежит и начинает дышать громче. Значит, скоро в себя придет. Надеюсь, он мне не помешает.

– Молодец, что справился. Свяжи его на всякий случай.

– Я надеюсь сделать из него помощника. Автомат, конечно, не доверю, свой автомат, а если добуду другой, возможно, превращу эмира хотя бы в своего союзника. Кстати, товарищ майор, я могу ему официально обещать какое-то послабление от преследований со стороны закона? Или мое мнение приниматься во внимание не будет?

– Все зависит от того, насколько он окажется тебе необходимым и полезным. Я лично не имею ничего против, если ему будет какое-то послабление. Обычно такие вещи рассматриваются на уровне договора со следствием. А после составления такого договора срок сокращается, как правило, вдвое.

– Не знаю, насколько это его устроит. И вообще сомневаюсь, что устроит. Думаю, он предпочтет свободу в очередной «норе», нежели нары на «зоне». Думаю, у него есть право выбора, товарищ майор. А просто так застрелить его я не смогу. И сдать с рук на руки следственным органам тоже. Он как-никак не бросил меня умирать, спас и уже после этого двух бандитов Чупана застрелил. Они наверняка просто добили бы меня, если бы эмир Хамид просто бросил меня, беспомощного и придавленного деревом рядом с тропой.

– Какого Чупана? – не понял Еремеенко.

– Ах, извините, товарищ майор, я не успел доложить. Банда Парфюмера объединилась с бандой эмира Чупана. Он как раз пришел к Парфюмеру за долгом и попал, что называется, «с корабля на бал». Всего бандитов, я думаю, осталось чуть меньше тридцати человек. Теперь о минометах. Минометы Парфюмер расставил на скалах. Минометчиков, если подойти, можно снимать снайперам. Однако я предполагаю, что это будет не так просто. Пройти на дистанцию прямой видимости непросто. Минометами пристреляны все тропы. Там, где троп нет, Парфюмер сделал засеки. Это завалы из деревьев. Непроходимая гуща. Выход вижу в своей активности. Я сейчас вместе с эмиром Улугбековым нахожусь неподалеку от скалы, где стоит один из минометов. Постараюсь ликвидировать его команду. Потом перейду к дальнейшему поиску. Молчание минометов будет говорить о том, что я справился. Устроит, товарищ майор, такой план?

– Понял. Меня устраивает.

– Значит, начну действовать, как только Хамид Абдулджабарович в себя придет.

– Хорошо. А то я уже подумывал было вертолеты вызвать. Они бы эти минометы быстро заставили навсегда замолчать. Но они же и тебя могут «накрыть». Значит, войсковую операцию ты нам срываешь, – бодро говорил майор. – И кроме как на тебя взвалить груз ответственности не на кого. Волей-неволей тебе придется действовать.

– Вертолеты, товарищ майор, применять опасно. У эмира Чупана есть «Стингер». В самолет из него еще попасть нужно, а вертолет – мишень полноценная. Лететь придется низко. При стрельбе с короткой дистанции никакая тепловая защита не поможет [13] .

– Хорошо, что предупредил.

– Это не я предупредил. Это эмир Хамид поделился информацией, когда мы ситуацию обсуждали.

– Спасибо эмиру. Случись что, по голове не погладили бы нас. Ну, и выходит у нас, что тебе придется постараться. Как физические кондиции? Сможешь? Или попытаться хотя бы отделению твоих парней к тебе прорваться?

– Пока могу ходить, буду ходить. Не смогу ходить, буду ползать. Но дело постараюсь сделать. Я за своих солдат в ответе и подставлять их под минометы не хочу. И отделению еще пройти нужно. А пройти здесь сложно. Если до ночи не справлюсь, пусть идут ночью. Они умеют. Во главе со старшим сержантом Юровских. А до темноты он пусть там, на месте, командует.

– Я уже познакомился с ним. Работай! И докладывай результаты.

– По мере возможности, товарищ майор. Как только эмир в сознание вернется, попробуем пойти. Я же не могу его тут бросить.

– Работай, заботливый и сердобольный.

Заботливый и сердобольный командир взвода спецназа ГРУ посмотрел на своего пленника пристальнее. Кажется, сам он оказался более недоверчивым, чем недоверчивый эмир…

* * *

Старший лейтенант Раскатов встал и сделал несколько энергичных приседаний с одновременным выбрасыванием рук вперед. Проверял свои физические кондиции.

– На сделку со следствием я не пойду ни при каких условиях! – сказал вдруг Хамид Абдулджабарович. – Можете мне даже не предлагать это. Пусть наше положение останется на прежнем уровне. Только, как я понимаю своей пробитой головой, с абсолютной переменой полюсов. Сначала вы, старший лейтенант, были моим пленником, теперь я ваш пленник. Разница в нашем положении лишь в том, что я мог рассчитывать использовать вас как заложника и торговаться, обещая убить в случае, если мои условия кому-то покажутся неприемлемыми. Вы же такой возможности лишены. Мы противостоим Парфюмеру и Чупану, а любой из них готов меня пристрелить в лучшем случае.

Раскатов не удивился тому, что Улугбеков уже в сознании, хотя тот продолжал лежать, как лежал раньше, не шевелился и глаза не открывал. Старший лейтенант еще во время телефонного разговора с майором Еремеенко несколько раз заметил, что лицо эмира, хотя внешне и находящегося в бессознательном состоянии, в действительности подвержено микромимике. Немногие знают, что глаза, даже когда они закрыты, не теряют способности и необходимости мигать. Выражается это легким подергиванием века. Это подергивание Раскатов несколько раз замечал. Были и другие признаки. Эмир сам не замечал за собой, но его лицо реагировало на слышимый разговор. Сокращались отдельные мышцы. Когда человек не общается по каким-то причинам вербально, он все же на разговор реагирует и свои слова заменяет мимикой – сокращением отдельных мышц лица. Обычно это бывает заметно. И последнее. Когда на губу эмира села муха, тот пошевелил губами, прогоняя ее. И старший лейтенант заметил это. Человек без сознания никогда не почувствует, что на него села муха, и не сможет согнать ее. Все это может происходить только с человеком, который находится в сознании. Значит, эмир разговор внимательно слушал, и некоторые слова Раскатов произносил специально для него.

– А в худшем?

– Если у них большие потери, а они, кажется, с вашей помощью и с помощью ваших солдат стали большими, они с меня с живого шкуру снимут. С вас, скорее всего, с еще большим рвением и удовольствием.

– И что с того?

– Я, видимо, неконкретно объяснил. Вы не имеете возможности объявить меня заложником. И это лишает вас многих выгодных моментов для благополучного выхода из ситуации.

– Извините, эмир, но захват заложников – это откровенно бандитские, я бы даже сказал, террористические методы. Я к ним пристрастия не имею.

– Вообще то, что вы сейчас сказали, это тоже пропаганда. Я считаю, что это просто способ обеспечения собственной безопасности. Ох, как голова болит после вашей дубины. Но она у меня крепкая. Выдержала, слава Аллаху. Итак, о чем я? Ах, о терроризме и пропаганде. По большому счету назвать терроризмом можно все что угодно. Только применение двойных стандартов позволяет властям одно считать терроризмом, другое – не считать. Засилье в городах России страха за завтрашний день почему-то не объявляется терроризмом. Та пенсия, которую получают пожилые люди, если разобраться, – тоже терроризм. Людям не хватает на то, чтобы выжить, и в душе у них поселяется страх. Это и есть терроризм. А разгуливания по вашим улицам педерастов со своими радужными флагами? При существующей в стране демографической ситуации – это и есть настоящий терроризм. Но, если разобраться, бандитизм и терроризм – это вещи разные, а вы их сводите в одно. И вообще, как я слышал, вы называете нас бандитами, но мы с этим не согласны. Слово «бандит», как я слышал, происходит от английского слова «бэнд», что переводится просто как «группа». Бандит – это член группы. Таким образом, в бандитизме можно обвинить любую группу лиц. Например, группу солдат или полицейских или любую музыкальную группу…

– Вы слышали неверные сведения. Понятие «бандитизм», согласно известным мне данным, происходит от итальянского слова «бандито», что переводится как «разбойник». Хотя и это слово тоже происходит от латинского «банд», как и английское «бэнд», и немецкое «банд». Но изначально оно означало вовсе не группу, а простой бант как отличительный знак. Банды ландскнехтов, терроризирующие в рыцарские времена Европу, чтобы отличить своих от чужих, повязывали на руку ленточку с бантом. Отсюда и происхождение слова. А непременным требованием к определению банды являются три признака. Во-первых, участие двух и более лиц, во-вторых, вооруженность хотя бы одного из них и осведомленность других об этом, в-третьих, сплоченность участников банды единой целью. Ваши отряды, как вы их называете…

– Можно назвать их джамаатами. Для нашего языка это более понятно и привычно.

– Это сути не меняет. Я слышал, что применение слова «джамаат» к банде, введенное иорданцем Хаттабом, неправомерно. Даже к музыкальному коллективу это слово подходит больше. Но не в этом суть. Ваши отряды проходят по всем трем определяющим признакам уголовного права. Следовательно, все вы – бандиты. И это есть положение вещей, которое не изменить игрой слов. Все вы являетесь людьми, преследуемыми законом.

– А мы считаем себя повстанцами.

– Это не меняет сути. Французы в Отечественную войну двенадцатого года звали русских партизан бандитами, немцы звали партизан бандитами. И во всем мире эти понятия совмещаются в одно определение уголовного права. Но я не юрист, чтобы рассуждать об этом.

Хамид Абдулджабарович ощупал свою голову, но даже покачать ею не решился. Это старшего лейтенанта не удивило. После знакомства с тяжеленной дубинкой, в дополнение к собственному весу получившей достаточную поступательную скорость, любая голова не пожелает совершать резких движений.

– Здорово вы меня огрели. Я не подумал о такой возможности, вручая вам посох. Как вы умудрились так быстро обрести силы? Вы же ходить не могли.

– У меня высокая восстанавливаемость.

– Хитрили? Прикидывались? Обманули? – с укором задал эмир сразу три вопроса.

Старший лейтенант только плечами пожал, не намереваясь вступать в объяснения. Обманщиком он себя тоже не чувствовал, потому что на войне обман, как правило, называется военной хитростью и обмана противника стыдиться не следует. И вообще обман в данном случае следовало бы, наверное, называть дезинформацией.

– Вы теряете свой авторитет, старший лейтенант.

– Хватит болтовней заниматься, – решил наконец Раскатов. – Мне уже говорили, что вы философствовать любите. Вас, я вижу, не переговоришь и не убедишь.

– Кто мог говорить обо мне?

– Некий подполковник чеченской полиции Джабраилов. Он, кстати, отзывался о вас с большим уважением. Не видел в вас откровенного врага и негодяя, хотя вы его похитили и держали в плену, даже выкупа за него не требуя.

– Где вы его нашли? Он что, сбежал?

– Нет. Он был на вашей базе, когда мой взвод нашел ее и освободил подполковника.

– Вы нашли мою базу?

– Да. И разминировали ваши минные заграждения. Кстати, и у меня, и у Джабраилова к вам вопрос. Если не трудно, разрешите его.

– Слушаю.

– Зачем вы захватили Анзора Ваховича? Почему не пытались взять за него выкуп? Или почему не расстреляли?

– Я делал только то, за что мне платили. Мне платили даже за его содержание.

– Кто платил? По какой причине? Джабраилов кому-то мешал?

– Это коммерческая тайна.

– Спасибо за ответ.

– Я разве что-то ответил?

– Конечно. Вы сказали, что это не вопрос, скажем, служебного продвижения. Что это не любовник жены постарался. Коммерческий интерес – это ответ…

Улугбеков головой качнул и только чуть-чуть поморщился. Он приходил в себя.

– Поднимайтесь. Пойдемте работать. Вы уже, кажется, в порядке…

Глава восьмая

– Что вы намерены делать? Ах, я же знаю уже, слышал, как вы какому-то майору по телефону объясняли. Вы готовы пойти на смерть и меня вместе с собой погубить?

– А вы не желаете принять бой?

– Было бы за что принимать. Ради ваших целей, ради того, чтобы отправить меня по этапу за колючую проволоку куда-нибудь в Сибирь – не желаю категорически. Я лучше здесь лежать буду и ждать, когда люди Парфюмера пристрелят меня.

– Сначала долго пинать будут, – напомнил Раскатов.

Улугбеков недовольно поморщился и пошевелился. Видимо, боль в ребрах от пинков коллег по профессиональному цеху в его теле присутствовала. Но эмир не ответил.

– Я однажды разговаривал с одним аварцем, так он мне сказал, что любой аварец всегда предпочитает погибнуть в бою, чем быть зарезанным, как овца. Наверное, это тоже была пропаганда.

– Вы мне нож оставили. Наверное, для того чтобы я смог за себя постоять?

– Чтобы вы могли дров для костра нарубить. На другое дело ваш нож не годится. Любой кусок палки более пригоден для «рукопашки».

Константин Валентинович встал, перехватил автомат из одной руки в другую, развернулся и двинулся по верхней тропе. Посох он все же не бросил и свободной рукой опирался на него. Тело сильно болело, получив удар стволом и ветвями дерева. Наверное, ветви нанесли даже больший урон, чем ствол, распределивший свой вес по плоскости бронежилета. В нескольких местах, кажется, была разорвана кожа на голове и лице. Но кровь уже запеклась и не бежала, мешая зрению. А зеркала, чтобы рассмотреть и обработать свои легкие ранения, у старшего лейтенанта не было. Да и не привык он обращать внимание на такие мелочи. Все само со временем заживет.

Пройдя пять неторопливых шагов, Раскатов почувствовал позади себя какое-то шевеление. Но оборачиваться не стал. И только еще через два шага услышал:

– Подождите, старший лейтенант, я с вами…

* * *

Тропа свернула круто вверх, и старшему лейтенанту Раскатову стало трудно идти, даже опираясь на посох. В моменты, когда приходилось высоко поднимать ногу, появлялась боль в спине. Видимо, при падении дерева был поврежден какой-то позвонок или просто мышцы потянулись. Это мешало только болевыми ощущениями, не всегда острыми, тем не менее ощущения можно было перебороть и продолжать путь. В индивидуальной аптечке у старшего лейтенанта было два шприц-тюбика пармедола, но он предпочитал пока не пользоваться этим наркотическим препаратом, снимающим боль, но сильно туманящим голову. И шел, даже задавая темп, который эмиру Хамиду Абдулджабаровичу трудно было выдержать. Особенно на крутизне подъема. Но оба они были людьми упрямыми и умели себя заставлять превозмогать и боль, и усталость. Потому быстро вышли на место, где тропа снова раздваивалась. Левая вела в сторону высокой, похожей на башню скалы, возвышающейся над лесом. Именно с этой скалы и стреляли из миномета, когда Раскатов по звуку засек место. Правая тропа вела к более близкой и более мощной скале, с более пологими стенами. Но едва Раскатов с Улугбековым свернули на левую тропу, громкий минометный выстрел раздался и с ближней скалы. Оттуда стреляли тоже в сторону входа в ущелье, и поющий надсадный рев мины проносился и растворялся среди деревьев своей нижней частью. Верхняя же часть звука продолжала сопровождение самой мины до самого момента взрыва. Звук взрыва ждать долго не пришлось.

– Давайте разделимся. Дайте мне пистолет. Я сумею взобраться на правую скалу.

Старший лейтенант отрицательно покачал головой.

– Лучше не разделяться. Не подумайте, что я просто не хочу давать вам пистолет. Я доверяю вам. Но в этой обстановке я вынужден доверять больше себе и своим боевым навыкам. Ответственность слишком велика. Если вы «провалитесь», моя повторная атака будет ожидаемой и тоже будет пресечена.

Обиделся эмир на эти слова или не обиделся, старшему лейтенанту дела не было. Он сам развернулся и прошел мимо эмира, направляясь к ближней скале. Сам этот момент в какой-то мере был проверяющим. Если бы Хамид Абдулджабарович пожелал вернуть себе прежнее положение, он должен был бы воспользоваться тем, что старший лейтенант приблизился на такую короткую дистанцию, где физическая сила эмира давала бы ему шансы на успех. Но сам Раскатов был настороже и готов был отреагировать на любую попытку атаки резким и точным ударом в нос. Удар в нос не является ударом, «отключающим» противника. Но он очень болезнен и вызывает на какое-то мгновение шоковое состояние. Это шоковое состояние длится какие-то секунды, но этих секунд подготовленному человеку обычно хватает, чтобы или развить атаку, или разорвать дистанцию.

Эмир Улугбеков посторонился, пропуская мимо себя старшего лейтенанта. И Раскатов с дистанции в десять-пятнадцать сантиметров физически ощутил, как напряглось тело Хамида Абдулджабаровича. Видимо, у того все же мелькнули мысли о возможности нападения. Но или уверенность спецназовца, или собственные какие-то соображения не позволили эмиру воспользоваться моментом. Раскатов прошел дальше и перевел дыхание только после того, как в четырех шагах позади себя услышал дыхание эмира, которому трудно дался крутой подъем тропы.

Но дальше тропа шла более полого, и Константин Валентинович даже почувствовал, что он, как это обычно называется, «расходился». Обычно человек всегда думает, что в движении у него проходит ощущение боли. В действительности же это не так. Вернее, не совсем так. Боль – это ведь не есть сама болезнь или сама травма. Боль – это только сигнал нервной системы о наличии проблемы со здоровьем. Нервная система – великолепный компьютер человеческого тела. И она сразу сигнализирует, где произошел сбой. Болью сигнализирует, как лампочкой или звуковым сигналом сигнализирует о возникшей проблеме компьютер автомобиля. Во время движения, когда человек усиленно шевелится, с одной стороны, усиливается кровоток в теле, и больные места, снабжаемые свежей кровью, быстрее приходят в норму, и в отдельные моменты даже кажется, что они восстановились. С другой стороны, при движении больные места перегружаются сверх нормы, но тело начинает привыкать к этой боли, и она уже не кажется настолько откровенной, какой была некоторое время назад. Все это вместе взятое и называется одним словом – «расходился». Такое состояние позволяет и чувствовать себя лучше, и действовать быстрее, в какие-то моменты даже с привычными нагрузками. Хотя это частично обман сознания, частично – правда.

Вот в таком состоянии и находился старший лейтенант Раскатов, когда они с эмиром Хамидом подходили к большой скале, высившейся над лесом. По высоте она была, может быть, значительно ниже той, к которой шли изначально. Но, располагаясь выше по склону, конечно же, по сверке уровней, давала больший обзор и большие возможности для прицельной стрельбы из миномета. Однако обзор этот позволял минометчикам одновременно видеть и то, что вокруг скалы происходит, потому что со стороны тропы перед скалой было около трех метров чистого каменистого пространства. Если кто-то случайно или по необходимости выглянет за край, то вполне может увидеть подходящих людей. А кто подходит, определить нетрудно – армейский камуфлированный мундир старшего лейтенанта сразу заставит бандитов ощетиниться стволами автоматов. И это было бы провалом.

– Эмир… Большая просьба… – сказал Константин Валентинович перед последним до скалы поворотом тропы. – Не подумайте, что я сомневаюсь в ваших боевых способностях. Просто я привык действовать в такой обстановке в одиночку или со своими солдатами, которые понимают меня и мои приказы без слов. А у нас с вами взаимодействие не отработано.

– И что? – спросил Улугбеков, звонкой пощечиной убивая комара на щеке. – Вы мне даете персональную команду «Отбой»?

– Я попрошу вас здесь подождать.

– Пистолет мне не оставите? Я обещаю, что не буду стрелять вам в спину.

– Не сомневаюсь даже без обещания. Но он может мне пригодиться.

Раскатов передернул затвор автомата, проверяя наличие патрона в патроннике, и сменил магазин, чтобы иметь в запасе тридцать один патрон. После этого коротко глянул на эмира, все еще стоящего на месте перед поворотом тропы.

– Вам бы, эмир, лучше в чаще спрятаться. Под елки.

Эмир послушно и молча шагнул в сторону. Но смотреть по-прежнему продолжал на старшего лейтенанта спецназа. И вдруг глаза Хамида Абдулджабаровича расширились, и он начал усиленно смотреть по сторонам. Удивиться было чему. Особенно человеку, столкнувшемуся с этим впервые. Раскатов только что был перед ним, буквально в трех метрах, и вдруг его не стало, словно он в воздухе растворился. И при этом ни одного постороннего звука до уха Улугбекова не донеслось. Ни ветка не заскрипела, ни камень из-под ноги старшего лейтенанта не вылетел. В один из моментов поиска Улугбекову показалось, что какая-то тень впереди пересекла тропу, но, сколько он ни всматривался в это место, никого обнаружить не сумел. Это даже вызывало легкий страх. Эмир никогда не видел, чтобы люди так вот сразу и резко исчезали из поля зрения…

* * *

Даже самые опытные спецназовцы время от времени ловят себя на том, что иногда расслабляются и позволяют себе в какой-то момент потерять внимательность. Происходит это не по нерадению, не по небрежности и не от самоуверенности, а только от усталости. Сложно постоянно находиться в напряжении. Старшему лейтенанту Раскатову в полном напряжении и при полном внимании находиться было труднее вдвойне, поскольку он не ощущал себя полностью здоровым, да и боль время от времени давала о себе знать острыми уколами то там, то там. Тяжелое и горячее дыхание обещало как минимум множественные ушибы ребер, если не переломы. Тем не менее Константин Валентинович старался не обращать внимания на эти отвлекающие моменты и полностью концентрировался на выполнении задуманного. Индивидуальные тренировки по концентрации внимания он проводил регулярно. Это простые, но действенные тренировки, к тому же чрезвычайно полезные. Просто смотришь на секундную стрелку часов, не думая ни о чем постороннем. Все внимание на стрелку. Говорят, кто сможет десять минут концентрироваться на стрелке, сможет концентрированным взглядом танк перевернуть. Раскатов переворачивать танки не пытался, но около четырех минут жесткой концентрации выдерживал. Конечно, во время боевых действий концентрация не бывает такой жесткой. Это и невозможно из-за продолжительности самих действий. Да и просто опасно концентрироваться на чем-то одном, когда угроза всегда может подойти с другой стороны. Точно так же, не на одном своем передвижении удерживая внимание, но на всем окружающем, и даже на том, что наверху, на скале, передвигался старший лейтенант и сейчас. Он не пошел напрямую к скале, заранее рассмотрев, что с этой стороны она имеет почти вертикальную стену, но предпочел двигаться по опушке леса, иногда даже проползая под нижними тяжелыми лапами, обойти всю скалу, чтобы найти место, где наверх поднимали миномет и мины. Эта тактика оказалась успешной, хотя потребовала дополнительного времени. За тот его промежуток, что старший лейтенант добрался до противоположной стороны скалы, где она примыкала к самому высокому месту склона, миномет выстрелил еще дважды. Но Раскатову было ясно, что это или пробные, или просто предупреждающие выстрелы. Если бы минометчики нащупали цель, они посылали бы мину за миной. И это все значило, что федеральная сторона в откровенную атаку не шла. Майор Еремеенко предпочитал ждать результата от старшего лейтенанта Раскатова и не жертвовать людьми. Что сам Раскатов одобрял, вообще считая, что без командира взвод не следует допускать до атаки, хотя уверен был в выучке своих солдат.

Как и предполагал Константин Валентинович, в банде Парфюмера не имелось в наличии ни подъемного строительного крана, ни даже грузового вертолета с лебедкой, чтобы с их помощью забросить минометы и мины на скалу. Со стороны верхнего склона скала имела достаточно пологую и даже поросшую кустами стену. Это было как раз то, что старшему лейтенанту требовалось. Впрочем, он и ожидал это встретить, потому что несколько раз знакомился с подобными скалами и видел определенную закономерность. Лесные склоны хребтов обычно плохо продуваются ветрами. Ветер в таких ущельях идет или понизу, или откровенно верховой. А чаще всего дует и там, и там. Но если внизу ветер разгоняется и летит по ущелью, только на поворотах собирая в скальных образованиях пылевые кучи, которые тоже скоро порастают кустами, то верховой имеет возможность уцепиться только за промежуток между скалами и склоном. Туда он и наметает пыль, разрушая сам склон век от века, как и стену скалы. Таким образом создается перемычка, связывающая вершину скалы и склон. Туда Раскатов и собирался попасть.

И попал. Теперь предстояло самое сложное. Необходимо было незаметно пробраться непосредственно к минометам. То, что Раскатов не знал, какой расчет держат бандиты, его не смущало. Даже в войсках с расчетом у «Подноса» встречается разница. Бывает расчет в два человека, бывает в четыре. Четверых занимают обычно тогда, когда миномет переносится вручную. Двое обслуживают, как правило, когда «Поднос» устанавливают на автомобиле. Но скорее всего в условиях боя, когда Парфюмер хорошо знает, что против него выступили немалые федеральные силы, у него должен быть на счету каждый человек. А если учесть и потери, которые понесли бандиты, тогда ситуация усугубляется. Значит, рассчитывать на четверых противников не стоит. От силы рядом с минометом будут двое. С двумя справиться, естественно, проще, чем с четырьмя, хотя и с четырьмя справиться можно, если учесть, что они будут все заняты и при этом не ожидают нападения. Неожиданность всегда приносит плоды. Первая неожиданная атака вполовину сокращает количество бойцов противостоящей стороны. Если этого не происходит, атака считается неудачной. Даже если минометчиков на скале будет четверо, старший лейтенант думал, что справится с ними. Он успеет застрелить двоих, прежде чем двое оставшихся сумеют его атаковать. А с двумя Константин Валентинович сумеет справиться и с помощью рук.

Можно было бы и пробежать те пятнадцать метров, что отделяли склон от скалы. Перемычка была достаточно широкой, и кусты росли не сплошняком. Но во время бега кто-то там, наверху, может сделать шаг в его сторону, и тогда старшего лейтенанта обнаружат раньше, чем он сумеет сориентироваться в обстановке. Если бы склон выше порос лесом, можно было бы оттуда посмотреть. Здесь же посмотреть со стороны возможно было, лишь обнаружив себя. Это было ни к чему. И Раскатов пополз по перешейку от куста к кусту. Опять дала о себе знать травмированная спина, но боль была тягучей и тупой и не мешала передвижению, как мешала бы острая боль. Несильно должна была бы она помешать и рукопашной схватке, если бы предстояло в такую ввязаться.

Подобравшись вплотную к верхней площадке тропы, Раскатов выглянул из-за куста сбоку, почти от самой земли. И с пяти метров успел все хорошо рассмотреть. Минометчиков в расчете было двое. Оба выглядели качественно оформленными уголовниками. Ближний стоял с биноклем в руках и смотрел не туда, куда следовало стрелять, а в обратную сторону. Возможно, рассматривал коллег по минометному цеху. Было бы очень удобно совершить скачок и ударом ноги сбросить этого наблюдателя со скалы. Но жалко было бинокль, который мог разбиться при падении. А бинокль, судя по внешнему виду, был дорогой, кажется, даже с тепловизором. Раскатов давно мечтал заиметь такой.

Второй минометчик разговаривал с кем-то по телефону и смотрел одновременно в оптический прицел своего миномета, производя, судя по всему, правку прицела по подсказке корректировщика. Разговор велся на незнакомом языке, и понять ничего старший лейтенант не мог.

Не воспользоваться моментом, когда его не могут увидеть, было бы просто грешно. И Раскатов решил, что он не зря тащил с собой свою дубинку-посох. Резко поднявшись, совершил два скачка и обрушил посох на голову бандита с биноклем. Успел даже придержать падающее тело, чтобы бандит завалился на спину, а не биноклем вперед. Второй минометчик на посторонние звуки не среагировал, хотя череп первого хрустнул так громко, что и мертвый должен был бы услышать. Но частичная глухота – болезнь многих минометчиков, пренебрегающих системами защиты ушей. И Раскатов решил доказать, что глухота опасна.

Он дождался, когда разговор закончится и трубка будет убрана в карман, и после этого потрогал концом дубинки минометчика по плечу. Тот нехотя обернулся и вытаращил испуганные глаза. До обрыва было два метра. Минометчик сразу срезал эту дистанцию вдвое, отскочив, чтобы успеть вытащить из поясной кобуры пистолет. Но старший лейтенант не стал дожидаться выстрела и сделал классический выпад. Конец посоха ударил бандита в лицо. Не слишком сильно, но резко. Тот взмахнул руками, отскочил скорее интуитивно, чем расчетливо, чтобы защититься. По крайней мере, не вследствие удара. Но короткая метровая дистанция до обрыва была слишком мала, чтобы можно было так рисковать. Руки – не крылья и полететь не помогут, сколько ими ни маши. И за воздух не зацепятся. Крик бандита звучал недолго. Видимо, парень был тяжелым и развил высокую скорость при падении.

Рассматривать картину «жесткой посадки» старший лейтенант не стал. Он решил времени не терять, потому что у бандитов было в запасе еще три миномета. И два из них как раз в этот момент выстрелили. Следовало и до них добраться. Чтобы не взрывать весь боезапас площадки, старший лейтенант нашел только ящик со взрывателями, которые минометчики еще не ввинтили в мины, и сбросил ящик со скалы. Взрыв прогремел, но он был ненамного сильнее взрыва пары гранат. Предосторожность Раскатова была, наверное, нелишней. Если бы он взорвал все мины, то этот взрыв был бы слышен далеко и мог насторожить минометчиков на трех других точках. Да и командиры банд могли бы послать группу для выяснения обстоятельств.

И все. Можно было уходить, чтобы заняться второй скалой и вторым минометным расчетом. Да и Хамид Абдулджабарович, наверное, уже ждать устал. Забрав с площадки автомат с запасными рожками, старший лейтенант проверил, как тот стреляет, пристрелив первого бандита, который на удивление быстро пришел в себя после полученного удара и не додумался полежать какое-то время без движения.

Автомат был исправен. А оставлять в живых бандита, который может поднять тревогу в тылах своих отрядов, было непозволительной роскошью.

Забрать с собой бинокль убитого Раскатов тоже не забыл. К сожалению, аккумулятор тепловизора был полностью разряжен. Зарядное устройство, интегрированное в футляр, было бесполезным, поскольку самой простой электрической розетки в ущелье, видимо, не нашлось.

Но старший лейтенант Раскатов не собирался в этом ущелье жить. И потому, наверное, справедливо надеялся получить вскоре возможность подзарядить аккумулятор тепловизора…

* * *

Вторая скала была не так далеко, и пошли к ней быстрым шагом. Тем более что тропа шла с легким уклоном. Конечно, старший лейтенант Раскатов рискнул, вручая в руки эмира Хамида Улугбекова автомат убитого минометчика. Но эмир выдержал первое испытание, когда старший лейтенант проходил по тропе почти вплотную от него и не попытался напасть. А два ствола всегда лучше, нежели один ствол.

– Не ожидал, честно скажу, не ожидал такого подарка, – сказал Улугбеков. – Не боитесь?

– Доверяю, – коротко ответил Раскатов. – Вы человек неподлый, как я уже убедился. А на неподлого человека всегда можно положиться.

– Но, вооружая меня, – остановился вдруг в раздумье Хамид Абдулджабарович, – вы ставите меня в неловкое положение. В неоднозначное, по крайней мере. И я не знаю, как поступить.

– В чем вы видите неоднозначность? Давайте только останавливаться не будем, а обсудим это на ходу. Нам следует действовать, пока люди Парфюмера не хватились.

Над их головами пролетели еще две мины. Видимо, шла пристрелка новых троп. Бандиты выдвинулись дальше, ко входу в ущелье, чтобы принять бой там, а те тропы, возможно, не были пристреляны. И пристрелка велась срочным порядком.

– Я уже высказывал вам свою мысль. Не помню, до конца или нет. Впрочем, если и повторюсь, ничего страшного. Короче говоря, ситуация обстоит так: мне ни при каких обстоятельствах нельзя попадать в руки следствия. «Зона» мне обеспечена в любом случае. Даже если состоится сделка со следствием. Но я здесь, на свободе, очень не дружен с теми из наших эмиров, кто вышел из уголовной среды. У меня с ними было несколько контактов и столкновений. Так уж случилось. Сначала первое столкновение. Следующее – продолжение первого. Дальше – больше. Все это переросло в устойчивую конфронтацию. Парфюмер не первый. Кое-кто обещал мне отомстить, но пока я для них недосягаем. И там, за колючей проволокой, даже в СИЗО, не дожидаясь суда, со мной разделаются. Что касается полиции, то с ними у меня такие же отношения, как с уголовниками, и вообще я не вижу между ними значительной разницы. Они не будут меня защищать и даже, напротив, сами же и подставят. Я говорил уже вам, что не соглашусь на сдачу. Правда, тогда я был с оружием в руках, а вы без оружия, тогда я был хозяином положения, а вы – пленником. Сейчас я, по сути дела, пленник. И вот вы даете мне в руки оружие. И при этом называете меня неподлым человеком. И как я должен себя вести, чтобы моя неподлость не вступила в конфронтацию с моим чувством самосохранения?

– Давайте будем пока союзниками, – предложил старший лейтенант. – Сначала разберемся с минометчиками, а потом решим. Я, в свою очередь, не могу считать пленником человека, который стоит рядом со мной с оружием в руках. Конечно, я четыре месяца по приказу командования охотился за вами. Не знаю, чем вы не угодили командованию ГРУ. Я смотрел материалы на вас. Конкретно против ГРУ вы вроде бы никогда не выступали. Тем не менее меня именно на вашу поимку готовили еще до командировки. Вы зачем-то нужны моему командованию. Но это, я ставлю ударение, не решает ничего. Я тоже, как и вы, человек неподлый. Можете быть уверены.

Это уже прозвучало как обещание. И Улугбекову трудно было не согласиться.

– Есть тут и еще один нюанс. Постарайтесь понять меня правильно. Помогая вам, я значительно усложняю свою ситуацию. Я мог бы просто уйти, оставив вас решать ваши задачи. Но меня сдерживает не только порядочность, но и то, что у нас называют адатом. Это то в первую очередь, что и привело меня в это ущелье. И я думаю с вашей помощью осуществить задуманное. Если вы не будете возражать, конечно. Но я не думаю, что вы возразите, потому что в данном случае наши конкретные цели совпадают, хотя побуждения у нас разные.

– Вас сдерживает Парфюмер, – понял старший лейтенант, вспомнив, для чего пришел в это ущелье Улугбеков.

– Да. Тут произошла такая история…

– Я знаю вашу историю. И готов помочь вам рассчитаться с Парфюмером.

– Он должен быть где-то здесь. Парфюмер никогда сам не лезет туда, где идет бой. Он со стороны командует. Не любит, когда вокруг него пули летают.

– То есть он в верхней части ущелья?

– Я не сомневаюсь в этом. И с ним обязательно несколько человек из его приближенных. Они исполняют роль телохранителей.

– Что же вы раньше не сказали! Надо было задать вопрос первым двум минометчикам.

– Раньше? Раньше между нами были другие отношения.

– Не понял. Что изменилось за пять минут?

– Вы дали мне в руки оружие. Это акт доверия. И это полностью все меняет. Если раньше я думал, как лучше на вас напасть, то теперь я эти мысли из головы выбросил. Вооружив, вы разоружили меня.

– Вы планировали напасть на меня?

– Точно так же, как вы на меня.

– А недавно, когда мы повернули на тропе, я был рядом…

– Я чувствовал, что вы готовы к отражению атаки. Это была ваша провокация?

– Это была проверка.

– Я думал, но тогда я еще не был готов. К тому же трудно напасть на человека, который готов к встречной атаке.

– Ладно, – согласился Раскатов, возвращаясь к прежнему разговору. – У нас еще три миномета в запасе. Это как минимум шесть минометчиков. Будет кого спросить…

Глава девятая

Тропа стала намного уже, и сразу с левого края начинался обрыв. Впрочем, он был не слишком крут, и ели каким-то образом цеплялись за склон и росли там густо. Но у ели корни всегда поверхностные, и им не надо глубокой почвы, за которую можно уцепиться, как, например, сосне, предпочитающей землянистые утесы, но не склоны. Тем не менее даже не все ели могли удержаться на этой крутизне. Тут и там виднелись поверженные собственной тяжестью стволы деревьев. Некоторые пытались расти даже лежа, но надолго их, видимо, не хватало. Эти поверженные стволы лежали здесь уже, похоже, много лет, потому что упавшие хвойные деревья теряют свою хвою обычно только через год или два. Здесь же сухих и гнилых стволов с облупившейся корой было множество.

Но по правую сторону тропы склон был вполне проходимым, и там можно было даже подняться при необходимости, хотя трудно было предположить, до какого уровня был возможен подъем. Лес был настолько густым, что ничего нельзя было рассмотреть дальше нескольких метров. В таких местах можно создавать идеальные засады, поскольку сверху видимость открывается, а снизу она отсутствует. Однако пока необходимости взбираться на этот склон не возникало, и старший лейтенант с эмиром шли друг за другом. Раскатов не опасался Улугбекова и, показывая свое доверие, пошел первым, считая, что стрелять ему в спину Хамид Абдулджабарович не будет.

После нескольких поворотов, повторяющих повороты самого ущелья, достаточно извилистого в этом месте, тропа выпрямилась и расширилась, левый склон стал уже не таким крутым и более безопасным, а правый не так густо заросшим. Прямые участки тропы всегда более безопасны, чем крутые частые повороты, за каждым из которых может двигаться навстречу противник, и позволяют слегка расслабиться. Но Константин Валентинович хорошо знал, что после расслабления сложно бывает сразу вернуться к предельной концентрации, и потому расслабления себе не позволил и так же шел, приложив приклад автомата к плечу и оглядывая стоящие впереди кусты через прицел. Предохранитель автомата был опущен в нижнее положение, то есть на градацию автоматического огня.

При расширении тропы Хамид Абдулджабарович догнал старшего лейтенанта и пошел рядом, подражая ему и так же выставив перед собой автомат. Но предосторожность была излишней. Никто не спешил к ним навстречу. Из-за поворота, прежде чем войти в него, выглядывал один Раскатов. И сразу увидел ту самую искомую скалу, которую уже рассматривал издали с более высокой точки.

– Кажется, пришли.

– Скала?

– Минометная точка.

Старший лейтенант, не предупреждая напарника и союзника, шагнул на склон. Здесь был как раз тот момент, когда заросший лесом склон поднимался выше верхней плоскости самой скалы, и рассмотреть минометную точку можно было из густого ельника, прячась за деревьями и не опасаясь, что сразу же станешь готовой к использованию мишенью. Дорога эта была нелегкой, тем более для не совсем физически здорового человека. Даже для здорового она представляла бы собой сложность. Дышалось тяжело из-за боли в ребрах. Каждый глубокий вздох вынуждал старшего лейтенанта Раскатова на какую-то долю секунды замирать, чтобы усилием воли перебороть боль. Наверное, и эмиру с его обязательной после знакомства с посохом-дубинкой головной болью было нелегко, но Улугбеков молча передвигался за старшим лейтенантом, придерживаясь рукой за колючие еловые лапы.

Константину Валентиновичу нравилось, что спутник держит в себе свои ощущения.

Так поднялись метров на сорок, после чего Раскатов, присмотревшись сквозь иглы деревьев, резко повернул влево. Как и предполагал старший лейтенант, их трудно рассмотреть снизу, а вот они оттуда, замаскированные хвоей, могут хорошо рассмотреть все. Осталось пройти по склону каких-то пятьдесят метров, чтобы оказаться напротив скалы с минометным расчетом. Оттуда как раз раздался выстрел. Самих минометчиков еще не было видно. И, чтобы их увидеть, пришлось идти дальше.

Горизонтальный путь по крутому склону оказался не менее трудным, чем подъем на нужный уровень. Правая нога каждый раз находила опору на сорок сантиметров более высокую, чем левая. Это однообразие правую ногу утомляло. Утешением служило то, что при горизонтальном продвижении не сбивалось дыхание. Но дыхание волновало, кажется, только старшего лейтенанта. Эмир же, кажется, дышал вполне приемлемо. Должно быть, башмаки бандитов, пинавших его, были более гуманными, чем ветви ели, упавшей на Константина Валентиновича.

Этот короткий отрезок пути пришлось преодолевать с двухминутным перерывом, который проводили стоя, прислонившись спинами к склону и уперев ноги в стволы. И, как только двинулись дальше, Раскатов опять остановился и поднял над головой руку с раскрытой ладонью. Даже не зная обычных знаков спецназа ГРУ, Хамид Абдулджабарович понял знак и замер на месте. Раскатов показал пальцем вниз, на тропу, с которой они вовремя ушли. Там шли трое вооруженных людей, курили на ходу, хотя откровенно торопились, направляясь или к скале, где был уничтожен минометный расчет, чтобы проверить там ситуацию, или же к выходу из ущелья, где заняли позицию основные силы бандитов. К скале бандитов тоже мог кто-то послать. После недавнего телефонного разговора, который прошел вполне нормально, трубка вдруг перестала отвечать. Не отвечала и трубка второго бандита, если она у него была. И послать людей для выяснения ситуации должен был бы любой командир.

Но лишних людей, когда на выходе из ущелья намечается бой, здесь, в верховьях ущелья, быть не должно было. Все силы должны быть стянуты туда, вниз. Тогда откуда они взялись, и вообще – кто они?

Появление лишних людей выставляло новые вопросы…

* * *

Пройдя остаток пути сразу после того, как трое бандитов внизу скрылись из вида, старший лейтенант Раскатов остановился там, наблюдать откуда ему показалось наиболее удобно – не прямо против скалы, а метров на десять дальше. Здесь был удобный просвет в ветвях.

На небольшой, в сравнении с первой, площадке второго миномета находились четверо. Двое возились у самого миномета, двое сидели на закрытых ящиках с минами и смотрели в карту, что-то обсуждая. В руке одного из них была трубка – необходимый в современных условиях инструмент управления боем.

Больше минуты Раскатов смотрел молча, оценивая положение и прикидывая, как лучше подобраться незаметно, чтобы атаковать. Так же молча смотрел и Улугбеков. Наконец эмир прошептал:

– Интересно, неужели он? Легок на помине, как вы, русские, говорите. Как бы вот только не ошибиться… Не дадите, старший лейтенант, мне свой бинокль?

Старший лейтенант вытащил бинокль из футляра и протянул союзнику. Тот подстроил окуляры под свое зрение и долго смотрел, практически в одну точку. Наконец бинокль опустил.

– Да, это Парфюмер. А с ним, как я думаю, эмир Чупан. Впрочем, с Чупаном я не знаком, я в Чечню всего пару раз ходил. Но по описанию похож. Насколько я слышал, Чупан при разговоре сильно жестикулирует. Посмотрите, как этот лапами размахивает. Это не то, что называется «руки на шарнирах». Это просто особенность астрологического знака Близнецы. Я сам к астрологии отношусь недоверчиво. Хотя, если честно сказать, недоверчиво я отношусь не к астрологии, а к астрологам. Большинство из них просто пользуются компьютерными астрологическими программами, сами ничего не умея. И выдают прогнозы, которые не совпадают с действительностью. Но я встречал однажды и настоящего астролога. И узнал о себе удивительные вещи. Мне рассказали даже то, что я сам от себя старался скрыть. Я так понимаю, что, как не каждый, кто пишет стихи, может называться поэтом, так и не каждый, кто составляет гороскопы, может быть астрологом. Там тоже талант нужен.

– Не будем отвлекаться, – прошептал Раскатов. – Видимо, потому здесь и людей было больше. Рядом с эмирами…

– А те трое, что внизу прошли, наверное, охранники Парфюмера. Больше послать было некого, он их и послал к первому миномету. Услышал выстрелы и взрыв и послал. Но здесь недалеко. Скоро должны вернуться.

– Значит, нам следует торопиться, – решил Раскатов и энергично перебросил из руки в руку автомат. Таким движением старший лейтенант обычно сам себя заводил на действие.

Он уже присмотрелся к местности и решил, что на эту скалу, куда ведет перешеек, более широкий, чем сама скала, они пойдут вдвоем. Правда, сам перешеек с места наблюдения просматривался плохо, и, чтобы подобрать конкретный способ перехода, требовалось спуститься ниже. Именно туда, к началу перешейка, Раскатов и направился. Для наблюдения и выбора маршрута не было необходимости выбираться на открытое место. Все видно было и между ветвями. Но это не принесло облегчения. Если первый перешеек был уровнем ниже скалы метра на два, покрыт кустами и давал возможность подобраться скрытно, то здесь же о скрытном приближении и разговора вестись не могло. Перешеек был уровнем выше скалы и сползал к ней со склона каменистым открытым языком, на котором ни одного деревца и ни одного куста не росло. Рассмотрев все это, старший лейтенант с эмиром переглянулись.

– И что делать будем? – спросил Хамид Абдулджабарович.

– Поздно уже что-то делать! Мы опоздали. Теперь возможен только открытый бой. И начинать его следует как можно быстрее.

Такое категоричное мнение спецназовца было вызвано происходящим перед его глазами. Кто-то позвонил Парфюмеру. Как понял Раскатов, звонили от той троицы охранников, отправленных на соседнюю скалу. Парфюмер, не закончив разговор, тут же дал команду. Оба минометчика и эмир Чупан среагировали без задержки, схватились за автоматы и залегли за ящики в оборонительной позиции. Естественно, не требовалось большого ума, чтобы понять, с какой стороны следует ждать атаки. Стволы смотрели строго на склон, почти прямо на Раскатова с Улугбековым, хотя никто их, естественно, не видел.

– Прицеливаются, – отметил Хамид Абдулджабарович, вставая за ствол толстой старой ели.

– Я бы на их месте, если есть запас патронов, прострелял бы все пространство перед перешейком, – сказал старший лейтенант. – Превентивный обстрел в таких обстоятельствах, наверное, даже обязателен.

– А миномет они в нашу сторону не развернут?

– Между нами дистанция меньше пятидесяти метров. У «Подноса» минимальная дальность стрельбы – восемьдесят пять метров. Если попытаются стрелять на более близкую дистанцию, я возражать не буду. В таком положении «Поднос» может послать мину вертикально вверх. Куда она в этом случае вернется? Такие случаи, я слышал, уже бывали на учебных стрельбах. Испытывали возможности миномета при стрельбе без опорной двуноги.

– Это как?

– Просто. Двунога позволяет ограничить максимальный угол стрельбы. Двуногу поднимают, закрепляют ствол подручным материалом и стреляют. Получается, что стреляют по себе. Пусть попробуют.

Старший лейтенант прицелился тщательно в дальнего минометчика, который показался ему наводчиком, а не помощником, и дал короткую очередь из двух патронов. Показалось, что обе пули угодили в голову, которую только и было видно над минным ящиком. Тут же три короткие очереди дал и эмир Хамид. Он стрелял в Парфюмера и расщепил угол ящика, за которым укрывался эмир Джумали.

– В сторону! – резко скомандовал Раскатов и сразу перебежал на несколько метров.

Перебежки на крутом склоне давались трудно, тем не менее были быстры, потому что под пулями даже инвалид без ног научится на руках бегать. И пули тотчас ударили в склон и стволы деревьев, где только что находились союзники.

– Пока не стреляем. Пусть они порезвятся, – предупредил старший лейтенант, перекрикивая звуки автоматных очередей.

– Чему нас умные люди обычно учат? – спросил Улугбеков.

– Чему? – поинтересовался старший лейтенант.

– Обычно рекомендуется поставить себя на место противника, чтобы попытаться просчитать его следующий шаг. Вы уже давали им устную подсказку, но они вас не послушали и потеряли человека. Жалко, я в Парфюмера не попал. Тем не менее, если бы вы были Парфюмером, что бы вы предприняли?

– Дождался бы возвращения охранников, потом, под прикрытием, послал бы их на склон проверить удачность своей стрельбы.

– Да не могут же они до конца дня пролежать вот так, не высовываясь из-за ящиков. Но, пока они не знают, где мы, они будут лежать.

Хамид Абдулджабарович, кажется, не был высокого мнения о храбрости Парфюмера.

– Они напуганы. Даже если бы увидели, что кого-то застрелили, все равно из-за ящиков не выбрались бы, – согласился Раскатов. – Даже если бы увидели, что мы оба упали. Они не знают, сколько нас. И даже не знают, кто в них стреляет, ваши, эмир, люди, уцелевшие после боя, или мои солдаты, успевшие просочиться сквозь их заграждения.

– А вот, кстати, скоро и проверим ваш прогноз. Бегут охранники. Стрельбу, наверное, услышали. Торопятся.

Старший лейтенант выглянул из-за дерева, мешающего ему видеть тропу. Внизу бежали трое бандитов, выставив вперед автоматы, но так неумело выставив, что стрелять из такого положения они не смогли бы. По крайней мере, стрелять прицельно. Раскатов снова приложил приклад к плечу и прицелился. Его короткая очередь слилась с очередями бандитов на скале, не прекративших обстрел склона, и была неотличима от них. Один из охранников, как бежал, наклонившись, так и упал лицом вниз. Но бандит бежал последним, и потому двое его опередивших не сразу заметили потерю товарища. А когда заметили, на секунду остановились, но не стали возвращаться и побежали дальше. Видимо, кровь, вытекающая из-под склоненной головы, показала им, что поднимать уже некого. Раскатов же хотел дать еще одну очередь в тот момент, когда бандиты остановились, но не успел, они снова побежали и скрылись под соседней скалой, небольшой по высоте, но широкой и полностью прикрывающей тропу.

– Они сейчас подниматься к своим будут, – констатировал старший лейтенант. – Я стреляю в заднего, вы – в переднего. И сразу перебегаем дальше и ниже. Там нас не будет видно.

Хамид Абдулджабарович согласно кивнул и тоже поднял автомат.

Ждать пришлось недолго. Обежав низкую скалу, бандиты еще какое-то время могли укрываться за большой скалой, но сидеть там до бесконечности они тоже не могли, а дальше им предстояло преодолеть открытое пространство, подняться рядом со скалой по открытой тропинке и пробежать по открытому перешейку. При этом они не понимали, откуда ведется по ним стрельба, и отчаянно спешили присоединиться к Парфюмеру. Но крутой подъем к самому перешейку давался бандитам с трудом. Сказывалось, видимо, курение. Они дышали, как загнанные лошади, и никак не могли ускориться. Парфюмер же с оставшимся с ним минометчиком и эмиром Чупаном продолжали обстреливать склон против перешейка, постепенно все же смещая акцент в стрельбе в ту сторону, куда перебежали эмир Хамид со старшим лейтенантом.

– Нет, мне это определенно не нравится, – сказал Улугбеков. – Возня какая-то, а не бой. Так они скоро до нас доберутся. Патроны они не считают. Следите за охранниками.

Он перевел предохранитель своего автомата на стрельбу одиночными выстрелами, прислонился стволом к дереву, чтобы ствол не «гулял», долго-долго выцеливал и плавно нажал на спусковой крючок.

– Есть! Жалко, что так… Я хотел посмотреть ему в глаза перед тем, как убью его, – сказал эмир, увидев, как ткнулся носом в ящик и сполз на камни Парфюмер.

Этот выстрел произвел на защитников скалы удручающее действие. И минометчик, и Чупан полностью спрятались за ящики и только автоматы оставили сверху, продолжая стрелять не глядя. Одна из таких очередей прошла совсем недалеко от Раскатова с Улугбековым. Эмир выстрелил еще раз, но попал только в тяжелый ящик, который даже не шелохнулся от удара пули, хотя щепки и полетели.

– Мины от моих выстрелов взорваться не могут? – спросил Улугбеков.

– Они без взрывателей. Ими можно костер топить, – отозвался Раскатов и тут же дал две короткие очереди.

Охранники наконец-то поднялись к перешейку и даже успели приготовиться перебежать его, считая себя уже почти рядом со своими. Но не знали при этом, что охранять им больше некого. Старший лейтенант позволил одному сделать только первый шаг, а второму целых три.

– Где у них ящик со взрывателями? – спросил Улугбеков.

Раскатов поднял бинокль и стал внимательно рассматривать ящики. Он увидел только маленький угол ящика меньшего размера, чуть-чуть выступающий из-за ящика с минами.

– Есть идея, эмир, – сказал старший лейтенант. – Надо торопиться. Нас еще две команды минометчиков ждут.

– Я тоже устал здесь сидеть.

Современные военные действия тем и отличаются от военных действий, скажем, полувековой давности, что позволяют более широко использовать технические средства, которых раньше не было. Появись современное оружие у любой из воюющих сторон времен Второй мировой войны, перелом наступил бы очень быстро. И, имея современное оружие, грех было его не использовать. Раскатов вставил в «подствольник» гранату и утопил ее пальцем [14] . После этого положил приклад автомата себе на плечо, прицелился. И только после этого дал инструктаж:

– Значит, так… Готовьтесь. Предохранитель опустите. Стрелять будете очередью. Можно даже длинной. Сначала я стреляю из «подствольника». Попробую отбросить взрывом ящик с минами. За ним стоит ящик со взрывателями. Если он только появится в поле вашего зрения, сразу давайте очередь. Там тонкие деревянные стенки. Внутри только картонные прокладки. Должно взорваться… Чем длиннее очередь, тем больше вероятность взрыва. Стрелять, по возможности, начинайте с левого угла ящика. У вас потащит ствол вправо, и все пули попадут в цель. Готовы?

Эмир снова приложил для устойчивости автомат к дереву.

– Готов.

Теперь тщательно прицелился старший лейтенант Раскатов. Дистанция для стрельбы прямой наводкой была почти идеальная. Прицеливался Константин Валентинович в дальний угол ящика с минами, понимая, что ящик тяжел и осколочной гранатой отбросить его в сторону сложно. А вот свернуть с места, своротить или просто пододвинуть – вполне возможно.

Гранатомет ухнул охотящимся филином. И ящик с минами не просто поддался гранате, он сдвинулся с места, развернулся, рассыпался сам и рассыпал содержимое. И тут же дал длинную очередь по ящику меньших размеров Улугбеков. Расчет был верным. Взрыватели не любят даже механического воздействия, взрыв маленького ящика был сильным, и от него взорвался соседний ящик с минами. Этого взрыва хватило на то, чтобы сбросить со скалы все. И миномет, и людей, и стоящие дальше ящики с другими минами.

Скала осталась пустой…

* * *

– Вот уж не повезло человеку, значит, не повезло… – сказал эмир Хамид, когда они спустились на тропу, и показал стволом автомата на толстую ветку сосны.

Сосны здесь на склонах не росли, для них там было слишком круто. Но вот в более пологом месте, рядом со скалой и вдоль тропы, они широко раскидывали свои мощные ветви. На ветке висел, безжизненно свесив руки и ноги, человек, заброшенный туда взрывной волной. Наверное, человек был еще жив, хотя на скале прозвучал не просто взрыв фугаса, а взрыв целого ящика осколочных противопехотных мин, и осколками, наверное, достало всех, кто в момент взрыва на скале находился.

– Мне кажется, он еще жив, – сказал Раскатов. – Шевелится. Или ветром его качает? Да и ветра-то сильного нет. Да, жив. Это эмир Чупан.

– Упадет, больно ему будет… – пожалел Улугбеков своего коллегу, поднял автомат и дал теперь уже короткую очередь.

Но пули не сбили тело на землю, хотя и заставили многократно вздрогнуть.

– Птицы покормятся или следователи снимут, – предположил старший лейтенант. – Пойдемте дальше. Две следующие скалы далеко – на противоположном склоне. А время поджимает…

Ближайшую скалу с третьим минометным расчетом они видели, когда осматривали уничтоженную позицию второго расчета, являющуюся, видимо, одновременно и штабом обороны ущелья. Бинокль и прозвучавший новый выстрел помогли определить, где она находится. И даже узнать, что там расчет состоит из двух бандитов. И теперь можно было ориентироваться даже без дополнительного поиска. Единственное, что смущало старшего лейтенанта, – близкое ко дну ущелья месторасположение третьей скалы. А им предстояло пересекать дно ущелья. И со скалы могли заметить непрошеных гостей. Заметить и обстрелять, а сами – подготовиться к обороне. Или принять какие-то иные превентивные меры. Но возможности дожидаться темноты не было. Работать нужно было быстро и срочно.

Константин Валентинович давно и хорошо знал, а сейчас еще и дополнительно убедился, что спускаться по склону бывает гораздо труднее, чем подниматься. При подъеме в основном беспокоит дыхание. С поврежденными ребрами оно беспокоит особенно. А при спуске все мышцы работают и напрягаются. К тому же следует соблюдать усиленную осторожность, чтобы не свалиться и не покатиться. Катиться, правда, здесь сложно. Обязательной при падении будет попытка сломать лбом ствол какой-нибудь ели. Но, чтобы до ствола добраться, придется еще скорость развить, чтобы раздвинуть лицом колючие еловые лапы. Короче говоря, падение обещает слишком мало приятного, чтобы к нему стремиться. И потому осторожничали. Веревки, чтобы подстраховаться на самых крутых участках, не было. Леска, которую Раскатов снял с «растяжки» и спрятал в карман своей «разгрузки», конечно, не была приспособлена для подобных целей. Запас веревок во взводе был, но он был распределен между солдатами. Офицер всегда предпочитает нести меньший груз, чем его подчиненные. Это понятно и естественно. У офицера другие задачи. И потому спускались, придерживаясь руками за лапы елей. Лапы были гибкие и колючие, но руки быстро привыкли к иголкам и не страдали от уколов. Зато торможение было плавным, без рывков, и уже к середине спуска оба, и старший лейтенант Раскатов, и эмир Хамид Улугбеков, стали действовать быстро и безошибочно. Спуск значительно ускорился…

Глава десятая

Спускались они не напрямую, а наискосок, чтобы выйти в пределы непосредственной близости к третьей минометной точке. Конечно, бандиты на третьей точке слышали звуки стрельбы и взрывы, поэтому были обеспокоены и насторожены. Была надежда на то, что они знают о способности звуков в таких ущельях носить непредсказуемый характер. Иногда слабый кашель разносится на сотни метров в обе стороны. А порой не всегда услышишь звуки близкого боя. Выходить так близко и переходить ущелье под самым носом у минометчиков решил старший лейтенант Раскатов. Рассуждал он при этом, что называется, исходя от обратного. Бандиты наверняка звуки боя слышали и насторожились. Они хотят знать, что и где происходило. Но ожидают они, как вообще свойственно человеку, лучшего для себя, а не худшего. И потому будут внимательно контролировать дальние подступы к скале, тем более в этом месте ущелье далеко просматривается. А вот ближние подступы будут под недостаточным присмотром. И здесь проскочить будет легче. Тем более что спецназовец с эмиром Хамидом очень быстро преодолели дистанцию.

Остановившись внизу и найдя подходящие кусты, Раскатов присел за ними, указав место рядом с собой Улугбекову, и принялся рассматривать саму скалу. Издали она показалась высокой, но узкой, с маленькой площадкой со стороны входа в ущелье. А за этой площадкой скала продолжалась и росла вверх еще на добрых семь-восемь метров. Но плоскости, пригодной для установки миномета и ящиков с боезапасом, не имела. С нижнего уровня наблюдения впечатление о скале не изменилось. Она в самом деле была невелика в диаметре и походила на поднятый в виде восклицательного знака палец.

Раскатов уже наметил мысленный маршрут пересечения дна ущелья, когда в кармане у него завибрировала трубка. Пока была возможность, Раскатов решил ответить. Звонил майор Еремеенко.

– Слушаю, товарищ майор.

– Что не звонишь, Константин Валентинович? Мы теряемся в догадках. Если не звонишь, всегда есть опасения, что с тобой нечто неприятное произошло.

– Я хотел позвонить, когда закончим дело.

– Шумишь ты сильно. Я думал, уже всех уничтожил, кого найти смог.

– Кого смогли найти, мы уничтожили. Семь человек, в том числе Парфюмер и эмир Чупан. Их собственноручно уничтожил Хамид Абдулджабарович. Он мне очень сильно помогает. Уничтожены два минометных расчета вместе с минометами и минами. Вообще-то, после первого расчета мины остались в целости, уничтожен только ящик со взрывателями. А после второго уничтожен только один ящик с минами, но на скале их было четыре. Один удалось взорвать вместе с ящиком со взрывателями. Опять Хамид Абдулджабарович сделал…

– Он, я вижу, молодец. А ты сам хоть что-то сделал?

– Я ему помогаю.

– Дальше что?

– Мы сейчас подходим к третьей скале. Слышу, как стреляют с четвертой. Засек местоположение по звуку, хотя звукам здесь доверять сложно. Но мы найдем. И третью, и четвертую. После уничтожения минометов рекомендую выставить трофейный автоматический гранатомет и расстрелять из него позицию бандитов у входа в ущелье.

– У меня в отряде и без трофейного «АГС» имеется.

– Тогда можно сразу двумя накрыть. И одновременно пойти вперед. Гранатометы – хорошее прикрытие. Бандитов там, по моим подсчетам, не больше двух десятков. Если и больше, то ненамного. Когда осколки гранат срежут кусты, им даже укрыться будет негде. И еще следует учесть, что там в основном уголовники, а не обученные солдаты. К тому же они потеряли своих командиров. Потеря поддержки минометов сломает их морально. Они очень на них надеялись. А автоматические гранатометы их просто разгонят. Бандиты не понимают, что при таком обстреле лучше лежать, не шевелясь. Они побегут. И их осколками побьет.

– Сделаем. Нет проблем. А ты сам с минометом справиться сможешь?

– Вообще-то меня учили. И даже практический экзамен сдал на «отлично». По крайней мере, с оптическим прицелом и с установлением углов справиться могу.

– Тогда попробуй по ущелью не бегать. Захвати один миномет и расстреляй из него второй. Сильно себе жизнь облегчишь.

– Вообще-то это мысль, товарищ майор. Не уверен, что решусь, но попробовать можно. Если обстоятельства будут тому способствовать.

– Мой знакомый священник в таких случаях говорит: если Господу будет угодно…

– Он правильно говорит.

– Может, все-таки выслать тебе в помощь группу твоих солдат со снайпером. Вот рядом со мной твой заместитель вертится. Деловой старший сержант. В минуту два новых предложения делает. Он хочет в ущелье прорваться. Говорит, что сможет под засеками проползти понизу. Медленно, но проползти обещает. И еще пару человек провести может. И солдаты, говорит, тоже в помощь тебе рвутся. Поддержка была бы хорошая.

– Я подумаю. Если сам не справлюсь, я позвоню. Тогда будем использовать снайпера. А что касается засеки, то Юровских, может быть, и сможет проползти. Он сын профессионального охотника. В тайге вырос, тайгу знает и всегда говорит, что она не чета местному лесу. Местный лес для него – парк. Если говорит, что проползет, значит, проползет. Но пока не надо. Мы вдвоем с Хамидом Абдулджабаровичем не так заметны. Если что, я позвоню.

– Тогда – работай. И докладывай, чтобы мы тут не мучились в сомнениях. А то вдруг пришлось бы к тебе на выручку идти.

– Так точно, товарищ майор. Буду докладывать. Конец связи?

– Конец связи…

Раскатов убрал в карман трубку и посмотрел на Хамида Абдулджабаровича. Тот смотрел на скалу и словно бы разговор не слушал. Но он не мог его не слушать и не мог не слышать, как старший лейтенант успех своих действий приписывал эмиру. И должен был понять, для чего это делается.

Еще раз подняв бинокль и осмотрев позицию на скале, Раскатов спрятал его в футляр и привычным движением перебросил автомат из руки в руку.

– Быстро, эмир! За мной!

Удовлетворенный увиденным, старший лейтенант большими шагами помчался наперерез ущелья. Эмир среагировал сразу и рванул за ним. Причем даже свои кусты оба покинули без обычного треска. Благо что ущелье здесь было шириной всего метров в тридцать. И уже через несколько секунд они оказались в кустах с противоположной стороны. Отсюда скала просматривалась даже сквозь деревья. И заблудиться было невозможно. Правда, просматривалась она и с другого ракурса. Во-первых, видна была только незначительная часть площадки, на которой находилась минометная точка, во-вторых, смотреть приходилось, задрав голову, что не очень удобно. И стрелять так тоже было не очень удобно. Правда, и сверху стрелять из автомата тоже не всегда и не всем удобно. Хотя можно и не стрелять, а обойтись броском ручной гранаты. Этого тоже стоит опасаться, но бросать гранату вслепую никто не будет, сначала надо посмотреть, куда бросать, а потом уже совершать бросок, и потому, когда один передвигается, второй должен страховать и стрелять в того, кто высунется.

Старший лейтенант знаками общаться умел хорошо. И солдаты его всегда понимали, как и он понимал их знаки. Но Улугбеков этому языку обучен не был, и потому Раскатову пришлось трижды повторять, чуть-чуть меняя систему знаков, чтобы объяснить эмиру расклад. Наконец тот понял, и Раскатов первым двинулся на осмотр, тогда как Хамид Абдулджабарович с поднятым автоматом страховал. Раскатов дошел до поворота скалы, поднял свой автомат и опять же знаком позвал эмира. Теперь эмир пошел. Но за поворотом уже не было необходимости в страховке, поскольку площадка с минометом и минометчиками осталась с другой стороны скалы. И дальше союзники двинулись вместе. В это время скала вздрогнула, и только потом, с небольшим опозданием, раздался звук выстрела из миномета. И тут же второй выстрел был произведен со стороны. Четвертый миномет тоже отметился.

– Что-то я ничего не пойму, – шепотом, хотя здесь их услышать сверху не могли, сказал старший лейтенант. – Скала стоит слишком далеко от склона. Как они туда забирались?

Они дошли уже до места, где скала была к склону ближе всего. И никакого перешейка, как у первых двух скал, здесь не было.

Улугбеков только плечами пожал и задрал голову. Смотрел он долго. Потом показал. Между двумя деревьями, протягиваясь в сторону скалы, были протянуты две толстые веревки с перемычками. Это не была веревочная лестница, потому что перемычки располагались одна от другой достаточно далеко. Кроме того, веревочную лестницу нет смысла вывешивать горизонтально. Да и как по такой лестнице поднять минометы? Разве что отдельными упаковочными тюками с помощью веревок. Но ящики с минами так поднимать тяжеловато. А ящик со взрывателями для мин – просто опасно. Любой удар о скалу при подъеме мог бы вызвать взрыв. Тем не менее сомневаться не приходилось, что у бандитов было какое-то приспособление, чтобы затащить миномет на скалу. А потом они это приспособление убрали. Наверное, услышали звуки боя и подстраховались.

– Там еще, кажется, и третья веревка, – Улугбеков показал, что зрение у него отличное. – Только выше.

– Я понял, – сказал старший лейтенант. – На нижние веревки кладутся настилы, верхняя веревка – вместо перил. Подвесной мостик. Рисковые парни, если таскали миномет и мины по подвесному мостику. Там и без груза не каждый пройти решится.

– Что будем делать? – спросил эмир.

– Остается одно. Стрелять со склона. Забираемся…

* * *

Опыт подъема по склону у союзников был, как и опыт спуска. Пусть и небольшой, но он уже позволял не терять время. Но этот склон отличался от предыдущего большей крутизной, и здесь взбираться было труднее. Правда, теперь уже нагрузка была не на легкие, а на руки, потому что приходилось взбираться, хватаясь руками за стволы деревьев, еловые лапы и местами торчащие наружу корни тех же самых елей. За время подъема пришлось дважды останавливаться на отдых. Просто руки не выдерживали такой длительной однотипной нагрузки, и приходилось давать им отдых. Но оба раза старший лейтенант Раскатов, идущий вторым, видел, как начинал замедляться в движении эмир Хамид, имеющий руки, несомненно, более сильные, чем у самого старшего лейтенанта, но менее выносливые, и, понимая, что эмир сам, согласно своему характеру, не предложит отдых, давал команду:

– Привал. Иначе скоро свалимся.

И говорил при этом не о своем спутнике, а о них двоих, чтобы Улугбеков не подумал, будто его жалеют. Это была естественная корректность старшего лейтенанта, и со стороны эмира она оставалась незамеченной.

Но скоро оказалось, что они напрасно тратили силы. Передвигались спецназовец с эмиром по склону наискосок, чтобы выйти на место, находящееся против площадки, приютившей миномет и минометчиков. И наткнулись на такую скальную крутизну, пересекающую сам склон снизу вверх, которую они преодолеть без специального оборудования для скалолазания не смогли бы. Причем скальное образование, помешавшее им, заросло кустами и даже местами деревьями, так что подняться в таком месте могла бы разве что обезьяна, но не человек. А с места, где они остановились, просматривался только самый краешек минометной площадки, все остальное закрывалось возвышающейся частью скалы.

– Приехали… – вздохнул Хамид Абдулджабарович. – Дальше не пройти.

– Но сами-то они как-то туда попали!

– Попробуем с другой стороны? – предложил Улугбеков.

– Пробираться с другой стороны можно только перед самой площадкой. Нас просто подстрелят, и все. Я однажды был в Германии на совместных антитеррористических учениях. В Баварии. Там тоже горы. И не хуже этих. Но разговор сейчас не об учениях. И там впервые в жизни столкнулся с таким понятием, как пивной тир. Пригласили нас. Стоят столики в подземном бункере. Официант пивные кружки и сосиски разносит. За столиками сидят пузатые любители пива и сосисок с капустой, а вдалеке стоят мишени. Глотнут пива, сделают два-три выстрела из пистолета – и за сосиски принимаются. Так и наши бандиты будут сидеть, если пиво у них есть, будут его посасывать и в нас стрелять. Но они могут и без пива, исключительно по причине того, что здесь официанта ждать придется долго.

– И что делать? – спросил эмир Хамид.

Старший лейтенант плечами пожал.

– Пойдем к последней скале. Она выше. Там должен быть перешеек от самой скалы к склону. Может, там больше повезет.

– Может быть, этих попробовать достать «подствольником», навесом? – предложил Улугбеков, вошедший во вкус уничтожения и уже не заикающийся о том, что ему для сохранения свободы невыгодно уничтожение минометных точек.

– Сможете попасть? Я не берусь, – холодно отказался Раскатов.

– Я вообще «подствольником» только пару раз пользовался. А навесом ни разу не стрелял.

– Тогда вопрос считаю закрытым. Будем выбираться отсюда.

Хамид Абдулджабарович обреченно вздохнул. И старший лейтенант подумал, что нежелание эмира уходить от неуничтоженной минометной точки связано просто с усталостью. Спуски и подъемы, беготня по склонам отняли у него слишком много сил, и он искал любую возможность для отдыха.

– Есть другой вариант, – сообщил Раскатов. – Мне его предложил майор Еремеенко. Захватить четвертую точку, расчет уничтожить, а из миномета обстрелять третью точку. Если саму точку не уничтожим, то сможем хотя бы скалу повредить. Она высокая, тонкая и внешне хрупкая. Будем надеяться, что она и в действительности такая.

* * *

Физическая усталость уже начала накапливаться в теле, и накапливалась достаточно быстро. Чувствовалось, как она давит на плечи и мешает рукам подниматься. Если раньше, еще по дороге ко второй минометной точке, было достаточно короткого отдыха, чтобы силы восстановились, то теперь, после трудного подъема на склон против третьей скалы, даже более длительный отдых давал силы только на короткое время. А потом снова приходилось идти, заставляя и пересиливая себя, мысленно угнетая желание расслабиться и махнуть на все рукой. И никто не знал, где находится предел человеческого терпения и когда это терпение, если сможет, станет таким же болезненным понятием, как усталость.

Старший лейтенант Раскатов всегда считал себя выносливым и физически превосходно подготовленным офицером. Не просто хорошо подготовленным, но именно – превосходно. Конечно, какой-то эмир банды, не имея даже возможностей для систематических тренировок, не имел и возможности тягаться в подготовке со старшим лейтенантом. Подобное сравнение было бы просто некорректным. Но уже и сам Раскатов начал чувствовать усталость, что же тогда было говорить о Хамиде Абдулджабаровиче… Тем не менее Улугбеков не ныл, он шел и терпел, терпел и шел, и ни разу не пожаловался, ни разу не попросил отдыха, и только Раскатов, поглядывая на движения эмира, сам определял, когда тому следует отдохнуть, чтобы в какой-то особо трудный и ответственный, в опасный момент не подогнулись ноги.

В этот раз они шли вдоль по склону. К счастью, дальше склон стал более покатым, может быть, даже более покатым, чем противостоящий ему. Это уже облегчало путь. Тем не менее левая нога, почти постоянно согнутая, уставала значительно больше вытянутой правой, выполняющей только опорные функции. Но поворачивать в обратную сторону, чтобы регулировать нагрузку, желания не возникало. Как не возникало даже разговора о том, чтобы спуститься и дальше двигаться дном ущелья. Оба понимали, что там они будут на виду для случайного взгляда со стороны. Мало ли кто из бандитов с любой из сторон будет проходить по тропе на правом склоне. И тогда оба союзника станут прекрасной мишенью.

Левый же склон троп не имел, зато имел множество препятствий в виде поваленных стволов и пней, оставшихся от сломанных и упавших деревьев. И ямы часто встречались. Там, где когда-то с корнем выворотило ель, образовывалась яма, зарастала травой, и, ступив в такую яму, легко было повредить ноги. Поэтому приходилось еще и осторожничать практически при каждом шаге.

И расстояние, которое по тропе преодолевалось обычно за десять минут, Раскатов с Улугбековым преодолели за два с лишним часа. И только тогда им попалась тропа, вселившая в их души чуть ли не радость. Действительно, хождение по тропе при их усталости можно было сравнить с состоянием человека, едва-едва доплывшего до берега, но все же вышедшего на береговой песок и почувствовавшего под ногами спасительную твердую почву.

– Это, наверное, напрямую к скале, – решил Раскатов. – Тропа свежая, недавно проложена. И следы продавлены глубоко. Здесь тяжести таскали. Ящики с минами.

Тропа снизу поднималась не напрямую, а зигзагами, наподобие дорожного серпантина. При переноске тяжестей это, конечно, было удобно. Все же ноги меньше устают от расстояния, чем от преодоления препятствий.

Хамид Абдулджабарович ничего не ответил, только с облегчением перевел дыхание. А оно у него стало слегка хриплым. Наверное, башмаки бандитов, пинавших его, на ребрах тоже «наследили», хотя сразу, сгоряча, Улугбеков этого, возможно, не почувствовал…

* * *

До самой скалы оказалось около восьмисот метров. Это расстояние быстро прошли почти полностью, радуясь возможности просто ходить, а не карабкаться, обдирая руки о стволы и иглы елей, выворачивая ноги в желании устоять, и только на последней полусотне метров старший лейтенант Раскатов замедлил шаги, а потом и вовсе остановился и шагнул в сторону, под ели.

– Сворачиваем? – спросил эмир. – Не рано?

– Рано. Но дыхание нужно в норму привести. Десять минут – на привал. С разбегу в бой вступать тоже не очень приятно. Через десять минут начнем работать.

Согласно кивнув, Улугбеков вытащил из внутреннего кармана плоскую фляжку из «нержавейки», сделал глоток, прополоскал рот и выплюнул воду. Пить не стал. Из этой фляжки, как помнил Раскатов, эмир поливал ему глаза и лоб, смывая кровь. Старший лейтенант протянул руку и получил флягу. Он сделал два маленьких глотка. Вода была теплая и не освежала.

Отдыхали молча, просто привалившись спинами к склону и уперев ноги, чтобы тело не сползало, в толстые еловые комли. Легкое напряжение от опоры все же мешало полностью расслабиться. Но без этого отдыхать было невозможно. А на более ровном месте на тропе или около тропы находиться в расслаблении, когда не знаешь, где и откуда может появиться противник, было опасно.

За несколько минут до окончания отдыха старший лейтенант сел, вытащил трубку и позвонил с докладом майору Еремеенко:

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Здоровались сегодня уже не однажды, но вот если разговор в самом деле идет о здравии, согласен. Здравие – это как раз то, чего мне сейчас не хватает.

– Что-то случилось, товарищ майор?

– Бандитский снайпер. Прострелил мне плечо.

– Равным по званию и по должности и младшим, товарищ майор, я в таких случаях обычно говорю, что не надо было высовываться. Это старая прописная истина. Пуля боится не только смелого, но и береженого. И кто еще береженого бережет, вы сами знаете. Вам как младший офицер такого совета не дам. Но вы уж сами решайте, как себя вести.

Майор звучно усмехнулся в трубку.

– Да, мы расслабились. Выходили смотреть позицию. Трижды причем. В последний только раз их снайпер объявился. В итоге у меня один боец убит, двое, вместе со мной, ранены. Спасибо твоему Юровских. Он этого снайпера быстро нашел. Говорит, тот не умеет маскироваться, хотя имеет хороший маскировочный халат. Маскировался под молодую елку, но молодые елки так быстро с места на место обычно не бегают.

– Да, Юровских хорошо стреляет, – согласился старший лейтенант. – А когда дело ответственное, не помню случая, чтобы он промахнулся. Но спасибо следует говорить еще и Хамиду Абдулджабаровичу. Эта винтовка найдена в его бункере. Без снайперской винтовки и Юровских был бы бессилен. Впрочем, я, со своей стороны, ему это выскажу.

– Добавь и мою благодарность. Но ты звонишь по какому-то поводу или мои дела узнать хотел? Я думаю, у тебя и своих хватает.

– Звоню с докладом. Подступиться к третьей минометной точке мы не смогли. Скала узкая, как палец. По склону подобраться невозможно ни к самой скале, ни к месту, откуда можно по ним стрелять. Есть, как я понимаю, только один проход, но он визуально контролируется самими минометчиками. К тому же со склоном скала соединялась посредством подвесного моста. Слыша недалекий бой, минометчики мост сняли. Мы не имели возможности ни на скалу вскарабкаться, ни обстрелять их.

– Понятно. Что предпринимаешь?

– Подходим к дальней точке, к четвертой. Здесь скалу еще не осматривали. Но она так стоит, что должен быть перешеек. Надеемся на это. Планирую воспользоваться вашим, товарищ майор, советом, уничтожить команду, захватить миномет и обстрелять скалу. Правда, с моей стороны саму площадку с минометом прикрывает вершина, и попасть в них можно только навесом, но здесь придется все мины бросать навесом. Может быть, и попаду. По крайней мере, если хватит запаса мин, я постараюсь третью скалу разрушить. Это возможно – слишком она тонкая и хлипкая. Нескольких удачных попаданий хватит. Для корректировки стрельбы надеюсь использовать эмира Хамида Улугбекова. Но это будет ясно после захвата миномета. Пока мы только на подходе. Главное, чтобы был перешеек и чтобы склон был неотвесным.

– Вопрос к тебе. А почему Парфюмер не устроился на такой недоступной скале, а остался на той, куда можно со стороны проникнуть?

– Вторая скала была большой в сечении. Площадка позволяла там разместиться и миномету с командой, и еще пятерым людям и не толкать друг друга локтями. Там было не тесно. Третья скала и сама в сечении маленькая, тонкая, и площадку имеет мизерную. Там просто негде было поместиться двум эмирам и охране. Но Парфюмер, похоже, изначально и не думал, что кто-то может проникнуть к этим скалам. Он чувствовал себя в безопасности и забеспокоился только после того, как потерял телефонную связь с первой скалой.

– Кстати, где тело Парфюмера? Осмотрел?

– Никак нет, товарищ майор. Тело лежало за ящиком с минами. Хамид Абдулджабарович за минуту до этого застрелил его. Ящик взорвался, и тело Парфюмера выбросило на склон. Или пробил крону и лежит где-то между елок, или висит на ветках. Эмир Чупан повис на ветке сосны рядом со скалой. Там его эмир Улугбеков и добил. Пусть тело следователи снимают. Нам не до этого было. И тело Парфюмера пусть ищут. А мы торопились к следующей точке.

– Ты и сейчас торопишься?

– Так точно, товарищ майор.

– Тогда не буду тебя задерживать. Работай. И докладывать не забывай. Привет тебе от старшего сержанта Юровских. Он неподалеку лежит. Постреливает. Уже трех бандитов «снял» с позиции. Боюсь, нам никого не оставит, пока ты нам безопасность атаки обеспечиваешь. Ладно. Работай… Мы ждем…

Глава одиннадцатая

Старший лейтенант Раскатов посмотрел на часы, встал, одернул на себе китель и «разгрузку», стряхнул с бриджей пыль и грязь. Привычка быть всегда аккуратным и показывать пример своим солдатам так прочно впиталась в натуру командира взвода, что он даже в таких сложных обстоятельствах ею не пренебрегал. Невзирая на то, что здесь с ним солдат не было. Глядя на это, поднялся и эмир Улугбеков и тоже одежду поправил. Впечатление было такое, словно они готовились пойти в последний бой. Но никто и никогда не желает считать даже самый сложный бой последним для себя. Надежда умирает последней. И, пока она не умерла вслед за человеком, человек надеется на лучшее.

– Что там про меня говорили? – спросил эмир, вопросом оттягивая необходимость снова идти. – Кто-то ругает?

– Говорят спасибо за винтовку.

– За какую винтовку? – не понял Улугбеков.

– За ту самую, что мы захватили в вашем бункере. Мой заместитель хорошо стреляет. Он из вашей винтовки застрелил снайпера Парфюмера и еще трех бандитов на позиции.

– Винтовка хорошая, – согласился Хамид Абдулджабарович. – Канадская.

– Я думал, американская.

– Нет. Канадская. Американская там только оптика. Я рад, что она сгодилась. Может, и нас выручит, если что-то не так пойдет.

– Эмир! – внезапно решился Раскатов на серьезный разговор, и вроде бы не тот, который можно вести на ходу. – Можно всерьез спросить?

– Я ждал вопроса. И готов ответить, если вы хотите спросить, что меня в горы толкнуло. Это вы хотели спросить?

– Да. Про вас говорят, что вы добрый мусульманин, но не фанатик. Значит, религиозной подоплеки в вашем поведении нет. Вы не выдвигаете лозунгов об отделении Дагестана от России. Вы не бандит, который пользуется моментом, чтобы погулять и пограбить, как Парфюмер. Но ведь какие-то цели вы преследуете? Не может же человек просто так взять в руки оружие и уйти в горы, заранее зная, что победить он не сможет и когда-то его ждет судьба того же самого Парфюмера. Должна быть причина.

– Конечно, причина должна быть. И она есть. Я пожилой человек…

– Не вижу этого.

– В данном случае я не провожу аналогию между понятиями «пожилой» и «пенсионер». Пожилой в моем понимании – это тот, кто уже пожил достаточно, чтобы жизнь знать.

– Однако некоторые наши политические деятели считают, что пожилой – это тот, кто пожил, и добавляют от себя – и хватит. Надеюсь, вы так о себе не думаете?

– Нет. Я так о себе не думаю. Но я дважды посылал статьи в газеты, и их не публиковали. Отсюда уже посылал, из гор, когда уже приобрел однозначную репутацию, как вы говорите, бандита. Казалось бы, сенсация, когда такой человек пишет статью, тем более программную. Так я и думал, что любая газета готова за это уцепиться. Однако газеты мои статьи проигнорировали. Тогда я решил выставить в Интернете тот же текст. Правда, пришлось прибегнуть к услугам одиозного сайта «Кавказ», который контролируют, как вам известно, беглые чеченские сепаратисты. И там результат был точно таким же. Меня проигнорировали. Видимо, моя позиция не вписывалась в их пропаганду. Я не видел судьбы Дагестана без России, но мне хотелось бы, чтобы Дагестан был связан с другой Россией.

– Что такое «другая Россия»? Кажется, есть такое оппозиционное политическое движение?

– Я далек от всяких политических движений. Но если заглянуть в историю, то Дагестан, даже до того, как произошло завоевание Кавказа и воссоединение с Россией, всегда был вместе с ней. Еще при Иване Грозном аварское войско входило в войско князя Михаила Воротынского, тогда как войска всех других народов Кавказа входили в турецкую орду. Это я про Молодинскую битву… [15]

– Вы же, кажется, историк? Преподавали…

– Да. И убедился, что моя наука никому не нужна. Нужны только измышления сиюминутного плана. Вся история пишется под правителей, но когда исторические факты, которые обычно объективны, тасуются, как колода карт, – это укор в сторону классика вашей исторической науки Карамзина, мне это не нравится. Отношение к истории, совершенно бесчестные, даже лживые учебники… Это тоже дало толчок моему уходу в горы. Я отчаялся что-то доказать…

– А что вы пытались доказать?

– Я пытался доказать, что Россия в данной ситуации погибает, и вместе с ней может погибнуть Дагестан. И потому требуются кардинальные меры, чтобы изменить ситуацию. Первой из мер я вижу добрую волю вашего народа. Когда русские перестанут звать всех выходцев из наших краев кавказцами, отношения между народами изменятся.

– Вообще-то, сколько я сталкивался с этой проблемой, в большинстве случаев ваши земляки ведут себя в глубинной России вызывающе и провоцируют конфликты. Сам я с такими конфликтами не сталкивался, но много о них слышал.

– Это другой вопрос, но тоже вопрос решаемый. Была бы добрая воля.

– Чья воля? – спросил старший лейтенант.

– Всех нас, без исключения. Я знаю, что вы хотите сказать, и отвечаю. Великий философ древности Гермес Трисмегист в своей книге «Изумрудная скрижаль» категорично утверждал, что подобное притягивается подобным. Я с этим сталкивался многократно. Занимаюсь какой-то определенной темой, захожу совершенно случайно в книжный магазин, и мне подворачивается книга по этой теме. Хотя я не искал ее специально. Просто одно притягивается к другому. Из той же серии – человеческая дружба. Что объединяет людей? Они подобны и потому друг к другу тянутся. Бывает, что люди друг друга дополняют, но между ними не возникает дружбы. Это уже рабочие, производственные отношения. А дружба может быть только у людей подобных. Так вот, лучшие из людей Дагестана не едут в Москву или в какой-то другой город. Они у себя нужны. А вот те, кто не нужен, самое отребье, в Москву или в какой-то другой город подаются. Как правило, это люди с криминальными интересами. А почему они там так себя ведут… Я уже рассказывал вам про то, что мой отец разводил кавказских овчарок и алабаев, готовил их для собачьих боев?

– Рассказывали.

– Так вот, тогда же отец объяснил мне, что такое характер бойца. Хорошая бойцовская собака дерется молча. Она не должна ни рычать, ни лаять. При первом оскаливании зубов, при первом лае или рычании или когда собака заскулит, ее снимают с боя, и она считается побежденной. А мы привыкли лающую, оскалившуюся, рычащую собаку считать агрессивной. Точно так же и люди. Их агрессия – это признак трусости. Агрессия – всегда признак трусости и попытка защитить себя от несуществующих, может быть, угроз. Там, в Москве, ко всем этим приезжим парням относятся враждебно. На них смотрят, как на врагов. И они защищаются агрессивно.

– Может быть. Я слышал о подобном, – согласился Раскатов.

– Теперь другой вопрос. Который я уже слегка задел. Почему едут именно туда? Потому что там обстановка такая. Она их притягивает. Подобное притягивается подобным . Криминал тянется к криминалу, любители легкой наживы стекаются туда, где живут и работают подобные, которых криминал и пытается грабить. Это процесс необратимый, и бороться с ним невозможно. И в других регионах то же самое. Какое общество, такие и приезжие. И финансовыми подачками, которые нынешние правители бросают Кавказу, проблему не решить. Надо в самой России все кардинальным образом менять. И, конечно, не допускать до власти либералов. С ними все будет только хуже. С ними все в ельцинские времена вернется. И менять нужно в первую очередь отношение людей к своей стране. Например, в США есть даже строка в законе, что любое сомнительное место в истории должно трактоваться так, чтобы поднимать патриотизм американцев. А в России все наоборот. Сами же себя люди обгаживают и такими хотят быть. А на территории России была государственность уже тогда, когда еврообезьяны еще живот почесывали и думали о том, как с дерева спуститься. А сейчас говорят, что славяне Рюрика из скандинавов пригласили, потому что сами собой управлять не могли. Как могли люди из страны, где нет государства, создать Русское государство? Россия еще при Иване Грозном намного опережала всю Европу в промышленном производстве. При Иване Грозном в России был введен суд присяжных, введено бесплатное начальное образование в церковно-приходских школах, введено местное выборное самоуправление вместо воевод, введен медицинский карантин на границах, впервые появилась регулярная армия, состоящая из стрельцов, и у них же впервые в мире введена военная форма. Царским судебником был запрещен рабский труд, введена государственная монополия на торговлю пушниной, а рост благосостояния народа за время правления Ивана Грозного вырос на несколько тысяч процентов. А вам, русским, представляют Ивана Грозного тираном и уничтожителем русского народа. И вы поверить готовы. Но за время его царствования не было ни одного казненного без суда и следствия. При этом общее число казненных не превысило четырех тысяч человек. А в дикой Европе примерно в то же время мы что видим? Мы видим Варфоломеевскую ночь. Когда людей вырезали по причине слегка иного вероисповедания. Россия пришла к демократии еще во времена Новгородской республики. И отбросила этот путь как идущий в никуда. А сейчас европейские и американские политики хотят учить Россию демократии, и Россия готова уши развешивать перед словоблудием своих врагов. И все дальше и дальше в пропасть проваливается. Но если погибнет Россия, погибнет и Дагестан. Это понимать надо. И потому я требую перемен. Я слишком громко их требовал, за что меня из университета выгнали. А потом и травить стали. Всеми возможными способами. Но я что-то слишком разговорился.

– Ничего. Я выслушал и даже согласиться со многим готов. Кроме того, естественно, что следовало брать в руки оружие.

– А если другого выхода не было?

– Выход всегда можно найти.

– Мы идем?

– Идем.

На этом разговор закончился. Как показалось старшему лейтенанту Раскатову, эмир Улугбеков не слишком хотел продолжать его, но даже после нескольких высказанных собственных мыслей задумался о чем-то. Видимо, о своей судьбе и о том, что, наверное, еще какие-то возможности жить иначе у него были. Но на спокойное возражение старшего лейтенанта о том, что выход можно найти всегда, эмир, кажется, даже слегка обиделся.

Они вернулись на узкую, но хорошо утоптанную тропу, предварительно просмотрев ее в обе стороны – не видно ли кого.

– А вы, кажется, хотели меня куда-то послать? Или я неправильно понял ваши слова?

Улугбеков точно обиделся, потому что старательно пожелал перевести разговор на другую тему. Причем на тему, предельно приближенную к настоящей действительности, следовательно, старший лейтенант уйти от ответа не мог. Да и тема эта не могла не заинтересовать Хамида Абдулджабаровича, поскольку касалась его непосредственно.

– Если все будет удачно на четвертой точке, вам придется поработать корректировщиком. Я буду стрелять из миномета, вы будете звонить мне и корректировать мои выстрелы.

– Я этого не умею.

– Нет ничего проще. Столько-то метров перелет, столько-то метров недолет. Левее на столько-то метров, правее на столько-то метров.

– Думаю, получится. В меня не попадете?

– Не подставляйтесь. Чтобы не подставиться, лучше перейдите на соседний склон и наблюдайте оттуда. В любом случае издали даже виднее и есть гарантия, что слуха не лишитесь. В момент взрыва лучше всего открывать рот. Когда взрывная волна по ушам бьет, с закрытым ртом в голове образуется закрытое пространство, и удар до мозга добирается. Могут барабанные перепонки лопнуть. С открытым ртом легче. Ударная волна через рот выходит. Это не шутки, и можете не улыбаться. Это действенные рекомендации.

– Договорились. – Эмир все же улыбнулся.

– Я сам, когда буду стрелять, тоже буду рот открывать, хотя уши обязательно закрою ладонями. Все. Сворачиваем. Обходим скалу, – скомандовал старший лейтенант, уже входя в боевой настрой и готовый действовать исходя из обстановки. Команды его стали короткими и конкретными. Не рекомендательными. – Оружие на изготовку.

Он поднял приклад автомата к плечу и первым свернул с тропы, эмир Улугбеков вздохнул, как обреченный на казнь, и последовал за старшим лейтенантом. Отдых не принес эмиру Хамиду значительного облегчения. Силы за такое короткое время восстановиться не успели. После подобных значительных нагрузок нетренированному человеку следует или сразу же продолжать нагружаться, или отдыхать, по крайней мере, неделю. На одной физической силе, сколько ни будь у человека здоровья от природы, не вытянуть. Только дыхание слегка было успокоилось. Но при новом подъеме на склон хрипы вернулись сразу же, после первого десятка метров. Наверное, и бока, отведавшие тяжелые удары, болели. Но эмир не жаловался. Он умел со своими ощущениями бороться, может быть, не хуже, чем старший лейтенант, потому что ему в этих действиях, человеку, не имеющему специальной и систематической подготовки, было, конечно, гораздо труднее, нежели Раскатову. И сил осталось меньше, чем у спецназовца…

* * *

Как и предполагал Константин Валентинович, скала с четвертой и последней минометной точкой была больше похожа на первые две скалы и не вызывала таких непреодолимых для не подготовленных технически бойцов трудностей, как третья точка. Единственная трудность состояла в том, что склон в месте, где скала соединялась с ним перешейком, был каменистым и почти голым. И проплешина эта была значительной по размеру и вытянутой по горизонтали, а пни, оставшиеся после вырубки нескольких елей, говорили об искусственном происхождении проплешины. И со стороны подобраться так, чтобы пройти незаметно на дистанцию ближнего боя, было проблематично. Раскатов почти минуту соображал, лежа среди молодых елей перед этой каменистой проплешиной склона. Потом в бинокль рассмотрел минометчиков. Даже бинокль показывал принадлежность этих людей к банде Парфюмера. Внешний вид и обилие татуировок бинокль рассмотреть позволял. Однако прицел автомата способностями сильного бинокля не обладал. Конечно, можно было бы завязать бой и уничтожить минометчиков в перестрелке. А расстояние не давало уверенности, что оба бандита будут уничтожены первыми же выстрелами. Но Раскатов ставил себе задачу не просто уничтожить минометчиков, а захватить минометы и мины. А это значило, что бандитам нельзя позволять прятаться за ящиками с минами. Случайный неудачный выстрел, и тогда все со скалы – и минометчики, и минометы, и мины – разлетится в разные стороны с ревом и грохотом. Того же результата может возжелать и кто-то из минометчиков, предпочитая взорваться и навредить противнику, чем просто получить пулю. Впрочем, это желание может появиться у бандитов только в том случае, если они поймут, что старшему лейтенанту нужны именно миномет и мины. А сам Раскатов объяснять это противнику не собирался.

– Что делать будем? – спросил Хамид Абдулджабарович, устроившийся справа от Раскатова и тоже рассматривающий каменистую проплешину в поисках возможного подхода.

Раскатов еще и сам не решил, что делать.

– Хорошо, что трава в горах зеленая, – заметил эмир. – Иначе нас давно бы уже увидели…

Минометчики на скале в самом деле вели себя настороженно. Ну, обрыв связи с первой и второй минометными точками, обрыв связи с Парфюмером – это уже само по себе не может не насторожить. А уж звуки стрельбы и взрывов, далеко уходящие по ущелью, обязательно должны были бы вызвать беспокойство. И минометчики старались хоть что-то рассмотреть там, впереди, откуда они ждали опасности. Но связь у них все же была. Видимо, с передовыми постами. Потому что за короткое время наблюдения Раскатов дважды замечал, как после звонка на трубку минометчики производили выстрел, а потом следовал новый звонок, видимо, от корректировщика. Но второй выстрел, кажется, был удачным, и звонка с требованием третьего выстрела уже не последовало.

На передовой линии тоже, видимо, не знали, что произошло с Парфюмером. И ничего не могли сообщить минометчикам четвертой точки. И потому те явно волновались. Иначе зачем бы они так пристально всматривались в ущелье? Ведь до противника было далеко, его даже видно не было, а мины летели над несколькими поворотами. И только они могли сказать, что произошло внизу. Но они сказать ничего не успевали, потому что взрывались.

– Трава, говорите, зеленая… – Старший лейтенант вытянул руку и приложил рукав своей камуфлированной куртки к траве. – Цвет вроде бы подходящий, соглашусь. Но это только здесь. А там… – он кивнул на проплешину, – в большинстве своем другой цвет. Хотя островки травы и там есть. А знаете что…

В голову Константина Валентиновича пришла единственная мысль о дальнейших действиях, но она еще не оформилась в конкретные очертания, и потому он не торопился ее высказать вслух.

– Что? – переспросил Хамид Абдулджабарович.

– Вы же хорошо стреляете? – Старший лейтенант начал разговор с вопроса-похвалы, чтобы поднять степень старания эмира. Когда человека за что-то хвалят, он, во-первых, всегда еще больше старается, а во-вторых, обретает уверенность в себе. Но похвала эта нужна была Раскатову для другого. С ее помощью он поднимал престиж того дела, которое хотел доверить Улугбекову, чтобы эмир не пожелал выполнять то, что по силам в их паре только одному спецназовцу.

– Аллах дал мне такой талант.

– Я попрошу вас соблюдать предельную внимательность и постоянно держать минометчиков под прицелом. Я попробую к ним подобраться под самой скалой, минуя перемычку. Я хорошо просмотрел место. Там можно взобраться. Хотя это дело опасное. Случайный взгляд – и меня обнаружат. А у меня, когда я двумя руками в стену вцеплюсь, не будет возможности автомат поднять. Более того, я его даже оставлю вам, чтобы мне не мешал. Все-таки лишняя тяжесть. Но вы, если минометчики попытаются посмотреть на то место, где буду находиться я, – стреляйте раньше, чем они успеют выстрелить. Здесь очень важно ни на что не отвлекаться. Даже на посторонние мысли. Жесткий контроль ситуации. Обещаете сберечь мою жизнь?

– Без разговоров, – констатировал эмир свое согласие.

– Если заберусь, я стреляю из пистолета в ближнего ко мне. Вы издали стреляете в дальнего. Постарайтесь попасть. Я видел, как вы умеете стрелять.

– Я постараюсь.

И Раскатов, недолго думая, оставил автомат прислоненным к стволу сосны, а сам стал отползать, чтобы обойти скалу стороной и не попасть в зону постоянного наблюдения минометчиков. Конечно, Хамид Абдулджабарович, если бы вздумал потягаться с командиром взвода спецназа ГРУ, пройти даже первый участок не сумел бы – слишком мало сил уже осталось у эмира. А весь этот первый участок пришлось преодолевать, по сути дела, на руках и использовать ноги только для опоры, когда требовалось дать рукам хотя бы короткий отдых. Первый участок был на спуске со склона. Причем выбрал Раскатов такое место, куда минометчики и смотреть не будут, потому что ни один нормальный человек, когда рядом есть тропа, не попытается спуститься там. Но старший лейтенант спецназа ГРУ – это уже не есть нормальный человек. И потому Раскатов спускался именно там, где его не должны были высматривать. Так он попал под скалу. Там все было уже чуть-чуть попроще. Еще сверху, рассматривая нижнюю часть самой скалы в бинокль, Константин Валентинович обратил внимание на расщелину-трещину, идущую наискосок через монолит камня. Человеку, не имеющему специальной подготовки, пробраться по этой расщелине, почти вертикальной, имеющей только небольшой уклон в сторону, такой путь показался бы вообще невозможным. Но Раскатов не зря сам многократно показывал солдатам, как выбраться из стандартного окопа на полосе препятствий, не выпуская автомата из рук. Говоря по правде, он мог бы, наверное, и автомат не оставлять и подниматься вместе с ним. Но, оставляя автомат, Раскатов возлагал большую ответственность на Улугбекова. И заставлял того тем самым сконцентрироваться на деле. Ошибки допустить было нельзя.

Добравшись до основания скалы, Раскатов сразу втиснулся в расщелину. В самом низу она была действительно настолько узкой, что пришлось втиснуться в нее, потом, не теряя времени, ухватиться за верхний неровный камень, подтянуться и поднять тело выше, туда, где уже началось расширение расщелины. А там уже начало работать все тренированное тело.

Сама методика такого подъема проста: спина упирается в одну стену, ноги – в противоположную. Работают лопатки и даже вся спина. Ноги в этом случае создают только опору. Обычно хорошей тренировкой служит и ползание на спине, чему в спецназе тоже уделяется немало внимания. В некоторых взводах, как знал Раскатов, молодые солдаты жесткие мозоли, бывало, натирали на лопатках. Но потом учились и привыкали. Движения в принципе те же самые, только работа ног иная. Но старший лейтенант с задачей справлялся даже легче, чем сам того ожидал. И только на второй половине намеченного пути появилась усталость. И не в спине, а в ногах. Ногам приходилось упираться в стену со всей силы, чтобы не дать телу соскользнуть. А простое упертое состояние всегда утомляет больше, чем движение. И потому Раскатов замедлил подъем и поочередно опускал ноги, давая им расслабиться. Но и для этого он выбрал относительно не самый крутой участок расщелины.

Передохнув таким образом, Константин Валентинович полез дальше. Сложность представляли собой последние метра четыре стены. Расщелина там кончалась, и следовало взбираться по вертикальной стене. Но помогало то, что скала была покрыта крупными трещинами, было за что уцепиться пальцами рук, было куда поставить ноги…

Глава двеннадцатая

Еще одна трудность состояла в том, чтобы найти для себя удобное место, с которого можно было одним мощным рывком выбросить тело на минометную площадку. Но здесь уж капризно выбирать не приходилось и следовало обходиться тем, что подготовила для спецназовца природа. А она подготовила не самый простой вариант. В месте, где была возможность оттолкнуться от боковой стены одновременно и руками, и ногами, приходилось за стену держаться обеими руками и никак невозможно было достать пистолет, чтобы наверху появиться уже вооруженным. Это, впрочем, несильно беспокоило Константина Валентиновича. Минометчики тоже не держали свои автоматы в руках. И, появившись на площадке, он сумеет первым достать оружие, потому что он готов к этому и тренирован на извлечение пистолета из кобуры с возможной скоростью. У бандитов такой тренированности быть не может, потому что им просто негде тренироваться и они не сделали военное дело своей профессией на всю жизнь. Они сделали своей профессией грабеж. А это дело отнюдь не схожее с военным.

Перед тем как выбраться из расщелины и повиснуть на руках, Раскатов позволил себе небольшой отдых. Однако уже через тридцать секунд пришел к выводу, что отдых при том, что ноги с силой упираются в противоположную стенку, является вовсе не отдыхом, а только нагнетанием усталости. И потому следует действовать быстрее. И Раскатов поторопился. Он полез кверху как можно быстрее, зная в дополнение ко всему, что только там, все завершив, он сумеет по-настоящему расслабиться и дать мышцам отдохнуть. Настроив себя таким образом, старший лейтенант Раскатов без остановки преодолел подъем и последним рывком выбросил тело на край минометной площадки. Он сразу оценил обстановку. Дальний от него бандит стоял к старшему лейтенанту лицом и не сразу сообразил, кто и откуда появился перед ним. Ближний вообще стоял спиной и держал в руках мину без взрывателя.

Дальний сообразил быстро и шагнул к автомату, стоящему у минного ящика. Раскатов же сразу совершил кувырок в сторону и, выходя из кувырка в боевую стойку, легко успел вытащить пистолет. Автоматная очередь со стороны прозвучала, как только дальний бандит коснулся автомата. И не позволила ему взяться за оружие, опрокинув на спину к самому краю скалы. Второй бандит, ближний, не выпуская из рук мины, повернулся с испуганным лицом и даже успел поднять мину вместо оружия, чтобы бросить ее в старшего лейтенанта. Но пистолетный выстрел прозвучал раньше, и бандит, не желая сразу падать, совершил ногами какой-то замысловатый вертлявый танец, уводящий его к обрыву, сам попытался выровняться, чтобы не упасть, но второй выстрел подтолкнул его и направил за пределы минометной площадки. Дело было сделано. Раскатов поднял руку, приглашая Хамида Абдулджабаровича. Тот вышел из кустов, держа в каждой руке по автомату – не забыл про автомат старшего лейтенанта – и стал выбираться на каменистую проплешину, с которой было удобно пройти на перемычку…

* * *

– Вот эти люди, – кивнул Хамид Абдулджабарович на тело бандита, которого он убил выстрелом с дальней дистанции, – из тех, кому все равно где жить, хоть здесь, хоть в Москве. В Москву едут в большинстве своем по внутреннему своему содержанию такие же. И они тоже, если бы смогли после разгрома джамаата Парфюмера уцелеть, убежали бы в Москву или куда-то в другой город России.

Это было продолжением предыдущего длинного разговора, который Улугбеков сам прервал и не пожелал развивать. Но мысли в голове его, видимо, роились и искали выхода. И он высказался.

– В Москве им опаснее, – возразил старший лейтенант Раскатов. – Такие люди даже внешность имеют характерную, и к ним сразу будет повышенное внимание полиции.

– В Махачкале они тоже без внимания не остаются. Но помимо откровенных уголовников, прошедших криминальные университеты, есть и масса таких, кто только-только вступил на этот путь. Уголовники здесь не стесняются. А начинающие дома еще ограничены непониманием со стороны родственников и друзей, боятся осуждения со стороны родных и близких, со стороны общества, к которому они привыкли с детства. Они еще свой внутренний «рубикон» не перешли. И потому едут туда, где близкие не увидят и не осудят их. А национализм у этих людей не имеет никакого отношения к настоящему национализму. Настоящий национализм – это гордость за свою нацию, а вовсе не желание показать, что другие нации хуже. Национализм – это по большому счету явление культуры. А культура в основе своей не может быть агрессивной, иначе она перестанет быть культурой и превратится в культурную революцию по китайскому сценарию. А у каждого народа культура собственная, собственный менталитет, который во многом из культуры и традиций складывается. А смешение менталитетов уничтожает нацию. Бывает взаимопроникновение, иногда это сказывается положительно, но далеко не всегда. Например, раньше в Америке знали только барбекю из свинины. Сейчас знают и шашлык из баранины. Это не страшно. Дело вкуса. А возьмем религию вуду. Она сложилась из проникновения шаманства африканских негров-рабов, привезенных на Гаити, с традиционными религиями индейцев-карибов, издревле населяющих этот остров. В результате получилось нечто ужасное, поднимающее мертвецов из могил и заставляющее их убивать живых людей. Что-то подобное может произойти и от взаимопроникновения различных менталитетов. И хорошее, и плохое. Кто свой народ и свой менталитет уважает, тот становится националистом. А смешение менталитетов ведет к уничтожению самоидентификации нации как понятия. В российском паспорте убрали графу «национальность». Не знаю как русских, но меня лично это оскорбляет. Любой народ, когда теряет способность к самоидентификации, вымирает. И не случайно в США стараются внушить американцам, что существует такой народ, как американцы. Они просчитали последствия и теперь усиленно формируют менталитет своего народа. А делается это через патриотизм. Национализм – это одна из сторон патриотизма. Я говорю про национализм в хорошем понимании этого слова. Кто не желает своему народу зла, тот оберегает свои традиции. Беда в том, что люди, наши люди, выходцы с Кавказа, такие вот, как этот убитый, не понимают, что свой менталитет берегут и другие народы. И не желают чужой менталитет уважать. В результате создаются взрывоопасные ситуации и конфликты. А мнение из-за отдельных отбросов нашего общества складывается о нашем народе в целом.

Старший лейтенант Раскатов сел на ящик с минами, чтобы отдохнуть после трудного подъема. Автомат, который ему несколько минут назад передал эмир, положил на колени стволом к перемычке, соединяющей скалу со склоном.

– Я понимаю вас, Хамид Абдулджабарович. Но вы называете только факты и ни словом не обмолвились, как, с вашей точки зрения, можно бороться с этими проявлениями столкновений менталитетов.

– Я историк, а не социолог и не политолог. Но, исходя из исторического опыта, мне знакомого, могу предположить, что следует полностью менять всю государственную политику. Во-первых, отказаться от глобализации. Я понимаю, насколько это сейчас трудно. Но глобализация ведет к уничтожению нации. Не только национальной промышленности, но и культуры и всего менталитета. Обратите внимание на такой факт: в сложные исторические времена сохранение менталитета удавалось легче всего малым и слабым народам. Сколько было войн, революций, режимов и прочего, а малые народы как жили, так и живут по-своему. Хотя, конечно, и их это все касается. Может быть, просто мы их национальных проблем не знаем и потому так размышляем. Не все же народы свои проблемы напоказ выставляют. Но я, наверное, сейчас имею право говорить только о проблемах своего народа А на сегодняшний день эти проблемы таковы, что все московское, все это стремление обмануть, только бы заработать, московская страсть к деньгам, все это теперь и у нас в республике цветет и пахнет. И очень дурно пахнет. Люди начинают забывать, что такое честь горца. Им уже не важно это, им важно, чтобы дом был побольше и побогаче, чтобы машина была лучше и детям всегда всего хватало. По большому счету это американизм. Для американской культуры это нормальное явление. Но это никогда не было свойственно моему народу. У нас гордый абрек всегда ставился выше купца. Сейчас все наоборот. И это разрушает мой народ. Но у власти сейчас как раз купцы, а не умные национальные политики находятся.

– Значит, вы все-таки сепаратист? – сказал старший лейтенант.

– Да нет же. Я не говорю, что нам нужно от России отделяться, и никогда такого не говорил. Я как россиянин считаю, что России нужна другая власть. Власть, которая любую индивидуальную культуру уважать будет. Это в идеале. А прийти к подобному можно только одним путем. Поднять чувство собственного достоинства русских, усилить их самоидентификацию. И если сейчас к нам из Москвы ползет дух наживы, то тогда поползет дух гордости за собственную культуру. Вот за эти высказывания меня сначала причислили к оппозиции, потом и вовсе к врагам прогресса. Да, я оппозиционер, но не самой власти, а властной политике. Я просто предлагаю существующей власти свое отношение к своему народу существенно подкорректировать. И вот за такие мысли меня отталкивала власть и меня избегала официальная оппозиция. Пытались, правда, наладить со мной контакт коммунисты. Это еще было тогда, когда я в горы не ушел. Мы имели три встречи с представителями регионального отделения. Но выяснили, что совершенно иначе смотрим на будущее. Так я и оказался в горах…

* * *

Старший лейтенант Раскатов в бинокль рассмотрел тыльную сторону скалы, на которой находилась третья минометная точка. Четвертая точка располагалась значительно выше, потому что сама скала стояла выше на склоне, и обзор был достаточным. Правда, площадка с минометом и отсюда была не видна. Она была обращена в другую сторону, к выходу из ущелья, и от четвертой точки ее скрывала вершина скалы.

– Ну что, Хамид Абдулджабарович, за работу?

– Еще бы минут пять отдохнуть. Дыхание меня начало подводить. Больно дышать.

– Вам, должно быть, ребра повредили. Но хрипы у вас не от этого. Просто нужно легкие прочищать. Есть специальные методики. Например, когда человек бросает курить…

– Я бросил еще три года назад.

– И ни разу легкие не чистили?

– Я даже не слышал про такое.

– Мне говорили, что у вас есть выход в Интернет.

– Если вы захватили мою базу, то у меня пока нет такого выхода.

– Надеюсь, будет. Посмотрите методики по холотропному дыханию. Это хорошо помогает. Есть такая гимнастика для легких по системе Стрельниковой, кажется. Тоже, я слышал, действенное средство. Попробуйте. Что-нибудь да поможет. Только ребра после пинков долго болеть будут. У меня сейчас тоже болят и тоже дыхание затрудняют. Но нам недолго осталось терпеть.

– Вам – недолго, – неожиданно резко отозвался Улугбеков. – А мне – неизвестно.

– У меня к вам вопрос, Хамид Абдулджабарович. Что вы намерены предпринять, когда мы закончим операцию?

– Это, как я понимаю, во многом от вас зависит. У меня встречный вопрос.

– Слушаю.

– В каком качестве я сейчас рядом с вами нахожусь? Пленника?

– Разве пленников вооружают? Я лично вижу в вас только союзника и помощника. И надеюсь, что вас такой статус устраивает.

– Меня он вполне устраивает, – голос Улугбекова стал мягче. Словно бы он даже стыдился за то, что только что спрашивал резко и почти грубо, хотя и без грубых слов. – Но что будет, когда все закончится? Вы сами говорили, что четыре месяца за мной охотились. И тот майор, что командует операцией…

– Майор Еремеенко из ФСБ. Неплохой, как мне кажется, человек. Он не опер, он просто командует отрядом спецназа. Не имеет особых пристрастий к кому-то. И гоняется не за именами, а за бандитами. Это его кредо. Мы с ним второй раз вместе работаем. И у меня сложилось мнение…

– Как он отреагирует на наше союзничество? Кроме того, и над ним кто-то тоже есть вышестоящий. Какова там будет реакция, наверху?

– Кстати, когда я сюда отправлялся, старший следователь Следственного комитета Окружной военной прокуратуры очень интересовался вашей личностью. Его фамилия Джамалов. Полковник Джамалов. Знаете такого? Он собирается с вас с живого шкуру спустить…

– У наших правоохранительных органов всегда были бандитские наклонности, – улыбнулся Улугбеков. – Этот полковник – одна из причин, по которым я оказался в горах и с оружием в руках. Вернее, даже не причина, а толчок. Джамалов попытался провести со мной убедительную беседу. Но я проигнорировал его вызов в Следственный комитет, прикрывшись врачебной справкой. Тогда он домой ко мне приехал, когда я больной лежал.

– Что с вами было?

– Давление.

– Гипертония?

– Гипотония. Пониженное давление. У меня раз в год бывает ухудшение самочувствия. Обычно весной. Сейчас я в порядке. Так вот, Джамалов домой ко мне приехал, чтобы взять показания после моего выступления на митинге. Санкционированном, кстати. Он хотел предъявить мне статью за разжигание межнациональной розни. Причем совершенно необоснованно. Но при нашей судебной системе это было вполне возможным обвинением. Если выдергивать только отдельные фразы из текста, который на митинге записали. Слово за слово, двое восточных мужчин разгорячились. Полковник привычно пожелал пустить в ход кулаки, забыв, что он не в своем кабинете, а у меня дома. Я ответил адекватно и долго еще не мог остановиться. Кажется, тогда у меня от возмущения давление стало нормальным. Из пониженного пришло в норму. Полковник, когда я его с лестницы спустил, из подъезда, как я слышал, вызвал полицию. То есть тогда еще она называлась милицией. Приезда ментов я ждать не стал, быстро собрался и ушел из дома. Во дворе, кстати, догнал Джамалова и отобрал у него трубку и деньги, потому что сам я тогда был в стесненных финансовых обстоятельствах. Из университета меня уволили, а работать дворником я не захотел. Унизительным это для меня показалось. Но с деньгами на первое время мне друзья помогли. Они же с нужными людьми связали. Так я и оказался в горах. Приспособился. А этот Джамалов все семью мою третировал. Пришлось ее отправить за границу. В Чехию. Я бы, честно говоря, сам с него шкуру содрал с удовольствием. Только не с живого. Я не живодер. Да вот только брезгую этими ментовскими методами. Но попадать к нему я не желаю. Хотя пленника не спрашивают, я все же надеюсь, что вы слово сдержите и не будете меня пленником объявлять.

– Я не привык слово менять, – твердо сказал Раскатов.

– Но вам могут приказать.

– Могут. Тогда я буду, честно говоря, бессилен. Но и против бессилия можно бороться. И тоже с помощью бессилия. Если создать нужную ситуацию, то и приказ может оказаться невыполнимым. Например, кончатся у меня патроны, а у вас останется полный рожок. Как я смогу удержать такого пленника? Я буду просто бессилен. Никакой приказ не может заставить меня безоружным захватывать вооруженного человека.

– Это я понимаю. И еще понимаю, чтобы вы не стали совсем бессильным в противопоставлении себя приказу, мне следует себя зарекомендовать в качестве полезного союзника. Тогда не придется и ситуации создавать. После такой ситуации на вас могут посмотреть косо. Вам это, думаю, ни к чему. И вообще, давайте не будем болтать, давайте будем работать.

– Давайте, – согласился спецназовец. – Здешний миномет, как вы сами наблюдали, я осмотрел и уверен, что без проблем справлюсь. Все, чему меня учили, вспомнилось. Позиция у меня для стрельбы почти идеальная. Думаю, обстрел будет успешным. Может быть, даже саму скалу уроню. Она хлипкая. Теперь о вашей задаче…

Старший лейтенант вытащил карту и разложил ее на коленях поверх автомата.

– Предлагаю вам выйти в эту точку. Судя по карте, это будет удобное место для наблюдения. Правда, там откровенно высовываться нельзя. От третьего миномета вас тоже могут увидеть. Но ущелье там слишком узкое. Ближе располагаться опасно. Может осколками достать. Карту я вам не дам. Она у меня одна на весь взвод. Сейчас, правда, позвоню, попрошу, чтобы мои солдаты попробовали пробраться и принести мне карту с расположением бандитов. После скалы можно и по их позициям пострелять. Мин на всех хватит. Хорошо, если бы получилось.

– Сюда пройти невозможно. Сюда возможно только с боем прорваться, со значительными потерями. А вам это нужно?

– С боем прорываться можно по тропе. А они обучены ходить без троп.

– Траверсы хребтов здесь непроходимые. Горные туристы такие зовут немаршрутными. Склоны перекрыты засеками. Там тоже не пройти.

– Большими силами пройти сложно. Но аккуратно и без стрельбы мои солдаты берутся засеки одолеть. Хотят помочь мне. Думаю, они пройдут, хотя сам я засеки не рассматривал. А вы их рассматривали?

– Сам тоже не рассматривал. Трое моих моджахедов пробовали. Не получилось продраться. Деревья навалены густо. Прохода нет.

– А почему меня не раздавило стволом ели?

– Ветви не позволили. Они самортизировали. И удара не получилось. Только прижало.

– Но в засеках стволы тоже не на земле лежат. Не плотно на земле, я хотел сказать.

– Обычно бывает так.

– Значит, мои солдаты проползут под стволами. Я понимаю, что по стволу стоящей ели сложно взбираться. Это не сосна. У ели лапы мешают. Но все же возможно. Я сам взбирался. Точно так же можно, и даже проще, пролезть близко к стволу от верхушки до корневища. Какие-то ветки можно срубить, чтобы не мешались. Но пробраться можно. И они проберутся.

– Будем надеяться, – согласился эмир с радужным вариантом. – Теперь что касается моего последнего задания. Очень и очень большая просьба. Главное, первой миной, пока я корректировку не дал, меня не накройте, если можно, конечно, – попросил Хамид Абдулджабарович.

– Я умею работать с минометным оптическим прицелом. И углы выставлять тоже умею. Не должен в вас попасть. Поправки мне говорите в метрах. Как только сделаем дело, возвращайтесь.

– Хорошо. Я пошел…

* * *

Пока Хамид Абдулджабарович спускался к тропе, старший лейтенант Раскатов не наблюдал за ним, хотя спуск был однозначно опасным. Впрочем, опасным он может показаться жителю города из середины России, но никак не человеку, рожденному в горах и знающему, как себя вести на горных тропах. И Улугбеков уже показал, что ходить в горах он в состоянии – хоть вверх, хоть вниз. Раскатов, чтобы времени не терять, вытащил трубку и позвонил майору Еремеенко:

– Старший лейтенант Раскатов. Здравия желаю. Именно здравия… Как дела, товарищ майор? Как самочувствие?

– Спасибо, Константин Валентинович, хреново плечо и дела ни шатко ни валко. Я докладывал обстановку в оперативный штаб Антитеррористического комитета. Требуют до наступления темноты закончить, поскольку твой взвод намереваются перебросить в другое место. Какие-то там осложнения на границе с Азербайджаном. Хотят этой ночью границу блокировать. А в ночных действиях твой взвод уже пару раз хорошо себя показал. Поэтому желают дать тебе возможность отличиться и в третий. Успеем?

– Уже практически успели, товарищ майор. Дееспособной осталась только третья минометная точка. Но она уже у меня под прицелом четвертого миномета. Кроме того, моя точка расположена высоко, намного выше всех остальных, поскольку она дальняя и очень удобна как раз для дальней стрельбы. И я имею возможность обстрелять позицию бандитов у входа в ущелье. Естественно, перед этим подавлю третью точку.

– А они тебе ответить успеют?

– Они физически не могут. У них за спиной скала. А я имею возможность всю их скалу уронить. Она хлипкая.

– Когда начнешь?

– Как только мой корректировщик займет свой наблюдательный пункт. Он сразу позвонит, и я приступлю. Телефонными номерами мы обменялись. Связь проверили. Сигнал устойчивый.

– Корректировщик – это эмир Хамид?

– Так точно.

– Хорошего же ты нашел себе помощника, Константин Валентинович…

– Он даже не помощник, он только союзник. Иначе я не могу его рассматривать.

Голос старшего лейтенанта звучал спокойно, но с какой-то холодной уверенностью. И майор Еремеенко эту уверенность понял правильно.

– Ты хочешь сказать, что не сможешь задержать его по завершении операции?

– Так точно. Именно это я и хочу сказать. Это вопрос и порядочности, и моего офицерского слова. Так мы с Хамидом Абдулджабаровичем договорились. А поддержку он мне оказал полную, и я ему благодарен, не говоря уже о благодарности за спасение. Короче говоря, я готов даже отвечать за свой поступок, но задерживать Улугбекова я не буду.

– Очень приятно это слышать. Значит, мне придется как-то выкручиваться. Дело в том, что мне звонил полковник Джамалов. Помнишь старшего следователя?

– Так точно, помню. Шкурник…

– В смысле?

– Обещал с Улугбекова с живого шкуру содрать.

– Да, все дела по Улугбекову ведет полковник Джамалов. Ему дали данные из оперативного штаба. Он позвонил, чтобы вопрос выяснить. И я по глупости сообщил ему, что ты захватил эмира. Радости полковника была полная трубка. Да, ладно. Что-нибудь придумаю. Кстати, мне еще и из ГРУ звонили. Ваш дежурный по диверсионному управлению. Они твою трубку прослушивают.

– Я помню, вы говорили, товарищ майор.

– Дежурный обещал вскоре тебе позвонить. Они там срочным порядком прорабатывают какой-то вариант. Меня, понятно, в известность не поставили. А ты жди звонка.

– Хорошо. Но сейчас, главное, у меня к вам просьба. Без карты с нанесением позиции бандитов я стрелять не смогу. Мне нужна срочно эта карта.

– Отправить тебе со спецсвязью? – недобро пошутил майор.

– Солдат ко мне отправьте. С картой. Вы сами, товарищ майор, говорили, что Юровских рвется пробраться через засеку. Пусть возьмет пару человек и с картой ко мне добирается. Пока он дойдет до третьей минометной точки, я ее уничтожу. Дальше пусть сразу спускается в ущелье и двигается по дну. Мимо меня не пройдет. Я увижу.

– Нет проблем. Юровских рядом. Постреливает из своей винтовки. Еще двух бандитов достал, пока ты там бегаешь, развлекаешься с бандитским эмиром. Сейчас сразу и отправлю.

– Тогда у меня все, товарищ майор. До связи…

– До связи…

Глава тринадцатая

Следующий сеанс связи был связан уже с непосредственным выполнением задания.

– Я на месте, – доложил Хамид Абдулджабарович. – Готов работать. Видимость хорошая. Миномет и минометчиков вижу, но до них далековато. Если стрелять из автомата, попасть трудно. Дистанция – метров семьсот. Это только для снайпера.

Старший лейтенант Раскатов ответил:

– Да, я видел в бинокль, как вы устраивались. Но стрельбы из автомата от вас и не требуется. Я уже прицелился из миномета и сам буду стрелять. Следите внимательно. Я от разговора не отключаюсь. Но грохот будет сильный даже через трубку, потому прошу вас трубку от уха убрать. Я сталкивался с такими ситуациями. Готовьтесь. Начинайте наблюдение и фиксацию.

– Я готов…

Старший лейтенант Раскатов положил свою трубку на ящик с минами и взял в руки мину, приготовленную для выстрела. То есть мину, в которую он уже ввинтил взрыватель. Едва Константин Валентинович разжал руки, запуская мину в ствол, как сам отскочил в сторону, зажал уши ладонями и рот, как обещал, раскрыл. И даже при таких мерах предосторожности выстрел миномета оглушил его и вызвал недоумение: как же терпят это уши самих минометчиков? Но в принципе догадаться было нетрудно, что стрельба из минометов не всегда ведется в ущельях, где звуки обретают собственные характерные особенности. Хорошо еще, что последняя скала располагалась так высоко по склону. Это значило, что звук имел возможность быстро добраться до верхнего предела хребта и перевалить через него. Вот на нижней, на третьей точке звуки наверняка бьют по ушам гораздо сильнее, несравненно сильнее. Там они долго в воздухе висят, отражаясь от склонов и прыгая от одного хребта к другому. Впрочем, деревья и там, наверное, свою звукогасящую роль играют. И не все у бандитских минометчиков с собственной стрельбой так страшно. Но вот со стрельбой в них будет страшнее.

Только дождавшись, когда гул из ушей уйдет, Раскатов взял с ящика свою трубку.

– Хамид Абдулджабарович! Слышите?

– Да. Пытаюсь услышать. Трубку я от уха убирал, но у меня впечатление было такое, что она хочет из руки выпрыгнуть. Так слышно было ваш выстрел.

– А мина как?

– Перелет. Прошла чуть выше скалы. Разорвалась на склоне.

– Как мои коллеги-минометчики отреагировали?

– Это надо было видеть. Жалко, что я здесь без бинокля и не смог в лица им заглянуть. Они прыгали и, мне показалось, плясали от возмущения. До сих пор пытаются дозвониться. Вам, видимо. Но они, похоже, номер не знают или забыли.

– Нет, не забыли, номер я им сообщить не успел. Не тот они номер набирают. А бандит, у которого трубка была, наверное, внизу звонок слушает. Я его сбросил. В карманах второго звонков нет. Насколько выше скалы мина прошла, вы, конечно, как я понимаю, увидеть не могли.

– У меня не настолько острое зрение, чтобы видеть полет мины.

– Это даже я понимаю, хотя после выстрела у меня в голове мыслей осталось мало. Все вышибло, и больше половины извилин выпрямило. Но рискну еще несколько раз выстрелить. Наблюдайте. Попадание я сам, наверное, замечу, но все равно поинтересуюсь. Связь не прерываем весь период обстрела.

Раскатов снова отложил трубку и не спеша, с аккуратностью ввинтил взрыватель в следующую мину, потом, саму мину отложив на другой ящик, подправил прицел миномета, сначала вернув орудие в прежнее положение, а потом слегка заострив угол прицела.

Второй выстрел показался почему-то не таким громким, как первый. И даже остатки мыслей из головы звуком не вышибло.

– Хамид Абдулджабарович, что там с выстрелом?

– Вы, похоже, делаете классическую «вилку». Был перелет, теперь небольшой недолет. Метров на пять до скалы не долетела. Значит, следующий выстрел должен быть точным.

– Я постараюсь быть точным. Как ваши уши?

– Грохочет сильно, но терпимо. Мины рвутся далеко от меня. Больше грохота от трубки.

– Ждите. Сейчас прицел подправлю.

Высчитать среднюю величину между двумя выстрелами было нетрудно. Такую задачу был бы в состоянии решить даже школьник младших классов. А у Раскатова было как-никак высшее образование. Он неторопливо подготовился, подправил прицел, ввинтил взрыватель в мину и запустил саму мину в ствол.

Третий выстрел был, как показалось, еще менее звучным. Хотя Раскатов снова отскакивал и уши зажимал. А после этого не за трубку сразу схватился, а за бинокль. И увидел на месте скалы с минометной точкой облако пыли. Ветра не было, и облако обещало провисеть в воздухе достаточно долго. Для прояснения ситуации с выстрелом все же лучше было бы спросить эмира Улугбекова.

– Хамид Абдулджабарович, облако пыли вижу. Больше ничего… Вы что-то еще видите?

– Видел, – отозвался эмир. – С самого начала смотрел. Было прямое попадание в скалу чуть ниже вершины. Часть вершины упала на минометную площадку. Но, кажется, ее не завалило. До того как образовалось облако, я видел, как прыгали там минометчики. Уворачивались от камней. Облако сначала вверх поднялось, сейчас опускается. Уже освобождается вершина. Верхние камни видны. Или они качаются, или воздух так разогрелся после взрыва, что там парит и искажает увиденное. Может такое быть? Вершина скалы словно плавает…

– Конечно, температура в момент взрыва поднимается. Подскажите, куда стрелять. Корректируйте, чтобы я ориентировался.

– Зачем искать добро, уходя от добра. Бейте в ту же точку.

Константин Валентинович выровнял миномет после отдачи, проверил угол и направление, легко подготовил следующую мину и сделал выстрел. И опять, когда убрал руки от ушей, схватился за миномет. Облако над скалой увеличилось чуть не вдвое.

– Хамид Абдулджабарович, что там от коллег слышно?

– Было повторное попадание. Но, кажется, ближе к углу. Выстрел оказался более полезным, мне кажется, чем предыдущий. Часть угла удалось своротить. Минометчиков снова засыпало пылью и камнями. Но из-за пылевого облака не могу рассмотреть, что там происходит. А криков мне не слышно из-за расстояния.

– Что еще делать?

– Еще бы один выстрел, а потом подождем, пока пыль уляжется. В ту же точку бейте.

– Легко сказать, в ту же точку. А миномет после выстрела на опорной плите подпрыгивает и прицел сразу сбивает. Но я снова прицелюсь…

Восстановление прицела много времени не заняло. И новая мина со рвущим слушателям душу воем полетела в скалу. Бинокль однозначно показал попадание. Новое облако пыли поднялось еще до того, как успели опуститься первые два.

– Хамид Абдулджабарович, как результат?

– Могу только одно сказать, вы – минометный снайпер. Я еще не видел, чтобы так стреляли из миномета. Даже профессионалы.

– Я профессиональный спецназовец. Следовательно, должен уметь стрелять из любого оружия. Ну, кроме высокотехнологичных ракет, управлять которыми должен только специально обученный оператор с высшим образованием. А миномет – оружие из разряда простых. Что там со скалой?

– Смотрю не отрываясь. Облако село уже ниже уровня бывшей вершины. Самой вершины не видно. Но и минометную площадку пока тоже не видно. Еще минуты две. Не отключайтесь и не стреляйте пока. Как только что-то смогу увидеть, я подскажу. Стоп… А это кто? Старший лейтенант, там человек спускается под скалу. Сверху спускается. Один. Держится за веревку. Склон слишком крут. Ага… Вот и второй идет. Они боятся, что веревка сразу не выдержит двоих. Спускаются по одному. Прямо из облака пыли. Все пылью покрытые. Серо-бурые. Их на фоне травы хорошо видно. Первый уже внизу, стряхивает с себя пыль. Автомат положил рядом.

– Хамид Абдулджабарович, вы надежно спрятались? Вас не видно?

– Едва ли с такого расстояния без бинокля можно определить человека в камуфляже, выглядывающего между елок. Я в безопасности. Кроме того, если они пойдут в мою сторону, я смогу первым дать очередь. Автомат со мной.

– Осторожнее. Но, если минометчики позицию покинули, это значит, что минометная точка перестала существовать.

– Второй спустился. Разговаривают. Что-то обсуждают. Они в вашу сторону смотрят. Так и есть, старший лейтенант, они пошли с вами «поговорить по душам».

– По дну ущелья?

– Пока – да. Но если за поворотом свернут на склон, я потеряю их из вида. До поворота от них сорок метров.

– Если пойдут по дну, я смогу их увидеть и угощу миной. Если пойдут по склону, я выйду навстречу. Они наверняка пожелают тропой воспользоваться. Что там на скале, пыль улеглась?

– Улеглась. Минометная площадка засыпана камнями, миномет раздавлен. Ящики с минами придавлены. Эх, жалко, бинокля у меня нет. А зрение начинает подводить. Кажется, сбоку от скалы на веревках висят трапы. Минометчики убирали их, и мы подойти не смогли. Но выставили, чтобы сбежать со скалы. Через облако пыли.

– Нам сейчас эти трапы уже не нужны. Главное, что точка подавлена, а минометчики сами пулю просят. Пусть идут.

– Они уже к повороту подходят. Подошли, сейчас я потеряю их из вида, а через два поворота они станут видны вам. Готовьтесь к встрече.

– Жду их с нетерпением. Вы когда будете возвращаться? Чтобы никакого эксцесса не произошло, подождите, пока я с ними познакомлюсь.

– Вам моя поддержка не нужна?

– В условиях густого леса и плохой видимости поддержку можно оказывать только со стороны моей спины. А то может так получиться, что мы начнем с двух сторон расстреливать минометчиков и расстреляем друг друга. Лучше подождите.

– Хорошо. Я тут подожду, если вам моя помощь не нужна, – согласился Улугбеков.

– Справлюсь сам.

– Не сомневаюсь…

* * *

Константин Валентинович набрал номер майора Еремеенко.

– Слушаю тебя, старлей. Сначала слушал звуки твоих выстрелов. Теперь рад и самого послушать. Как дела?

– Неплохим образом, товарищ майор. По наводке эмира Улугбекова обстрелял третью минометную точку. Свалил на миномет вершину скалы. Только сами минометчики уцелели. Спустились и сейчас идут в мою сторону. Два человека. Видимо, желают разборки устроить. Готов встретить.

– Не сомневаюсь, что встретишь. Твои парни до тебя еще, как я думаю, не добрались.

– Никак нет, товарищ майор. Им еще рано. Проползти под засекой не так просто. Это времени требует. Бегом там не пробежишь, и дистанция – не «стометровка», не прямая. Какие-то ветви наверняка придется срубать. Сколько человек вышло?

– Три солдата и старший сержант Юровских.

– Карта…

– У старшего сержанта.

– Я бы посоветовал вам чуть позже, после того как я позицию бандитов обстреляю или лучше одновременно с обстрелом, отправить еще одно или сразу два отделения моего взвода. У меня все ползать умеют. Пусть найдут проход, где Юровских прошел, и выдвигаются в тыл к бандитам. На траекторию вашей стрельбы пусть не выходят, но откуда-то сбоку ударить смогут.

В трубке раздались один за другим звуки гулких выстрелов.

– Это твой командир отделения автоматический гранатомет осваивает, – не дожидаясь вопроса и понимая, что старший лейтенант прислушивается, объяснил Еремеенко. – Ефрейтор. Не помню фамилию.

– Локтионов.

– Вот-вот. Он самый. Хорошо гранаты кладет. С дальней дистанции, километров с полутора, и точно по позиции. Думаю, уже многих задело. Двоих видно было, как вскакивали и падали. Одного подбросило на полметра над землей. Специалист он у тебя. Так он нам весь путь скоро расчистит. Пойдем в атаку, а атаковать будет некого.

– У меня много специалистов в разных областях. Так что насчет двух отделений?

– Спасибо, Константин Валентинович, за подсказку. Грешно врать, и потому сознаюсь, что сам не додумался бы. Я соображу… А ты следи, чтобы к тебе не подошли те два минометчика.

– Я нижнюю тропу контролирую. Что по дну ущелья идет. Там их пока нет. Значит, прячутся и двинулись по склону. Я сам там ходил, знаю, как трудно пройти. Но скоро они смогут на тропу выйти. А я уже там буду и их встречу. У вас у самого как дела? Я про ранение…

– Ранение, оно и есть ранение. Как закончим, тогда до госпиталя и доберусь. А пока терпеть приходится. Буду терпеть.

– Понятно. Не перегружайтесь и не подставляйтесь. Кому в атаку бежать, без вас найдется. До связи, товарищ майор…

– До связи, Константин Валентинович. За меня не переживай…

Убрав трубку, старший лейтенант еще раз внимательно осмотрел видимое пространство нижней тропы. Виден ему лучше всего был ближний прямой участок. И только частично два коротких участка дальше, за поворотами. Но если бы кто-то шел не с краю, то его видно бы не было. Однако если бы бандиты вообще там пошли, то он уже увидел бы их хотя бы на повороте. А если их там не было, значит, они крадутся по склону, как раньше крался сам Раскатов со своим союзником – эмиром Улугбековым. И уже скоро минометчики могут выйти на тропу, как на нее выходили и старший лейтенант с эмиром. Пора готовиться к конкретной встрече. Хотя к любой неожиданной встрече старший лейтенант Раскатов считал себя готовым всегда и везде, даже во время сна – готов был всегда проснуться, чтобы сразу начать действовать. Но сейчас задача стояла другая. Сейчас требовалось не подпустить бандитов к исправному миномету, чтобы его не повредили и не взорвали ящик с взрывателями для мин. А это значило, что следовало опасаться даже шальной пули. То есть требовалось перенести бой на другую территорию. Перенести и там бандитов уничтожить…

* * *

Перед тем как уйти со скалы, старший лейтенант заставил тяжелыми ящиками с минами придвинутый к камням небольшой ящик со взрывателями. Так было безопаснее. И только после этого ушел через перемычку со скалы. Если бы кто-то наблюдал за ним в этот момент, то удивился бы. Только что человек был здесь, на виду, и вдруг, как только ступил за первые кусты опушки леса, его не стало. Этому умению растворяться словно в воздухе недавно удивлялся и эмир Хамид Улугбеков, но это было отработанным на многочисленных тренировках умением спецназовцев. Посмотреть внешне, старшему лейтенанту не от кого было прятаться. Но он не знал, какими навыками обладают бандитские минометчики, насколько быстро они могут передвигаться. Если бы, предположим, они бежали там, где можно было бежать, то вполне могли бы и успеть приблизиться к скале. И не знал Раскатов, каковы навыки бандитов при передвижении по склону. Здесь, у четвертой точки, склон перед тропой был не такой крутой, как у третьей. И возможность идти там быстро при определенных навыках была. И потому Константин Валентинович предпочел «исчезнуть», чтобы не стать мишенью. Сложность ситуации для обеих сторон заключалась в том, что бандиты, скорее всего, не знали, где их противник, и даже понятия не имели, что это за противник, иначе, возможно, не спешили бы так встретиться с ним, предпочтя уйти к своим на передовую линию. Но, возможно, они получили приказ действовать против того, кто в тылу передовой линии уничтожает минометные расчеты. Да это было и не важно. Важно было то, что они пошли в эту сторону. А старший лейтенант Раскатов не знал, как и откуда бандиты появятся. Но этого было мало. Он еще должен был смотреть внимательно на дно ущелья, чтобы его солдаты во главе со старшим сержантом Юровских мимо не прошли. И из зарослей, куда заполз Константин Валентинович, чтобы контролировать тропу и другие подступы к четвертой минометной точке, дно ущелья видно не было. Таким образом, если бандиты задержатся, велика вероятность не дать знать своим, что они уже пришли, и пришли вовремя. Думая о том, как поторопить время, Раскатов вспомнил, что у Юровских есть телефонная трубка. И сразу набрал номер. Замкомвзвода ответил не сразу, но наконец ответил.

– Слушаю вас, товарищ старший лейтенант, – голос старшего сержанта звучал приглушенно и слегка натужно.

– Ты где, Юра?

– Между двух стволов застрял. Думал, пролезу, а оказалось, не получилось. Сейчас ребята стволы расклинят, выберусь. Вот… – старший сержант вздохнул с облегчением. – Мы уже близко к выходу из засеки. Пару метров осталось.

– Хорошо. Будете идти, не подстрелите около третьей минометной точки – там скала рядом будет запоминающаяся, похожая на поднятый палец, – эмира Улугбекова. Он воюет на нашей стороне. Еще где-то бродят два бандитских минометчика. Они, правда, в мою сторону двинулись, но я никак не могу их дождаться. А пора бы уже. Но вы на всякий случай будьте осторожны. От вас до меня полчаса пути обычным быстрым маршем. Надеюсь, за эти полчаса я с бандитами разберусь.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Карту мы несем.

– Хорошо.

Внезапно в голову старшему лейтенанту пришла мысль, которую воплотить было нетрудно.

– Слушай, Юра, давай поманим бандитов. Ты же как охотник знаешь, что такое «манок».

– Знаю, товарищ старший лейтенант.

– Ровно через две минуты позвони мне. Ответа не будет. Когда трубка отключится, перезвони снова. И так до тех пор, пока я не отвечу.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Хотите трубку на тропу положить?

– Правильно соображаешь. Они на звонок пойдут. Все. Ровно через две минуты…

Раскатов переключил в своей трубке режим «виброзвонка» на обыкновенный телефонный звонок, хотя сам обычно пользовался для звонка музыкальной мелодией. Быстро спустился на тропу и положил трубку под кустом. Он не успел еще до своего прежнего места добраться, когда услышал звонок. Старший сержант Юровских был человеком пунктуальным.

«Манок» сработал, в чем старший лейтенант убедился уже вскоре, когда Юровских в третий раз включил вызов. Треск кустов справа показывал приближение противника. И сразу после треска Раскатов увидел их, спешащих с автоматами чуть ли не под мышкой. Складывалось впечатление, что бандиты за стол спешат. Невольно мысль возникла, что таким звонком Парфюмер свое воинство на обед собирал.

Разговаривать с бандитами или как-то рисоваться перед ними, как в кино про спецназ любят показывать, старший лейтенант Раскатов не стал. Он вообще любил простоту во всем, в том числе и в работе. И потому автомат только поднялся к плечу, предохранитель щелкнул под большим пальцем правой руки только один раз, разрешив стрельбу одиночными выстрелами, и два выстрела прозвучали один за другим. С такого расстояния Раскатов никогда не промахивался, даже стреляя в голову.

Все было кончено. Банда Парфюмера лишилась своих минометчиков. А единственный уцелевший миномет теперь будет работать против самих бандитов. Осталось только получить из рук старшего сержанта Юровских карту, созвониться с майором Еремеенко и согласовать с ним маршрут выдвижения двух отделений, чтобы, не дай-то бог, своих минометным огнем не накрыть, и, не отключаясь от разговора, провести несколько пробных прицелочных выстрелов по позиции бандитов. В таких случаях хватает двух выстрелов из миномета. Пусть первый будет с перелетом, второй обязательно следует сделать с недолетом. Тогда наблюдатель-корректировщик скажет, насколько первая мина перелетела и насколько вторая не долетела. А высчитать точный выстрел просто. Раскатов уже продемонстрировал это всего сорок минут назад…

* * *

Но, прежде чем поговорить с майором, старший лейтенант сначала ответил на очередной звонок старшего сержанта Юровских, дал отбой звонкам, высказал замкомвзвода неофициальную благодарность, поскольку официальная выносится перед строем, а здесь строя не было, и напомнил, что ждет всю команду к себе как можно быстрее. Потом позвонил эмиру Улугбекову:

– Хамид Абдулджабарович, я закончил. Можете возвращаться.

– Как, получилось?

– Вашими молитвами…

– Было что-то интересное?

– Ваши подопечные оказались слишком любопытными и бегом побежали на телефонный звонок. Надеялись застать человека, который по телефону разговаривает, и поживиться его трубкой. А я телефон положил на тропу и попросил своего заместителя несколько раз мне позвонить. А сам караулил с автоматом выше тропы. Обыкновенная охотничья история. Возвращайтесь. Если вдруг встретите моих солдат – их трое во главе со старшим сержантом Юровских, не пугайтесь и их не пугайте. Они идут по моему вызову и несут мне карту.

– Старший лейтенант, вы на меня в обиде не будете?

– За что, Хамид Абдулджабарович? Вы меня, кажется, не обижали…

– Я тут подумал-подумал и решил, что ни к чему мне подставлять вас и заставлять нарушать приказ командования. Это для вас чревато последствиями. Я не буду к вам возвращаться. Я ухожу. Спасибо вам за все. Вы заставили меня думать о людях лучше, чем я думал о них раньше.

– Вы вольный человек, Хамид Абдулджабарович, и вольны распоряжаться своими поступками. Только позвольте задать вам вопрос. Людей у вас не осталось. Вы намерены снова в горы вернуться и заставить меня за вами охотиться?

– Нет. Я могу вам твердо обещать, что я уеду к семье в Чехию. Моя боевая эпопея завершена. Я не вижу смысла в своих действиях, потому что я не смогу перебороть систему. Раньше мне казалось, что своим примером я могу что-то сделать. Мне казалось, что я непобедим, что я все могу и со всем справлюсь. Но вот на вас посмотрел и понял, что тягаться с такими людьми – это выше моих сил. Я побежден и удаляюсь, поджав хвост. Можете записать это себе в актив. Если вам необходимо, я могу прислать куда вы скажете письменное свидетельство того, что я был побежден. Нужно вам это?

– Нет, спасибо. Но я хотел хотя бы руку вам на прощание пожать.

– Мысленно. Сделайте это мысленно…

– Делаю. Чувствуете рукопожатие?

– Чувствую. У вас крепкая рука. Прощайте, старший лейтенант. Я ухожу. Я знаю, как мне уйти. Не обижайтесь, что не сказал вам.

– Прощайте, эмир. Вы были мне хорошим союзником…

Глава четырнадцатая

Как ни странно было ему самому это осознавать, но старший лейтенант Раскатов всей душой привязался к этому бандиту и от расставания чувствовал настоящую печаль. Хотя правильнее было бы сказать, что ко вчерашнему бандиту, потому что Константин Валентинович, безусловно, поверил словам Хамида Абдулджабаровича о том, что тот не будет больше воевать. Была в Улугбекове какая-то порядочность, которая и сама сомнений не вызывает, и других людей рядом с ним заставляет быть порядочными. Те слова о хроническом и даже патологическом недоверии, что были высказаны Раскатову точно так же, видимо, как раньше они были высказаны и полковнику чеченской полиции Джабраилову, пусть остаются на вере у Джабраилова, но сам Раскатов видел совершенно иного человека. Да, о своей подозрительности сам Хамид Абдулджабарович много говорил, но никак ее не проявил. Более того, он даже проявил доверчивость, поверив в слово старшего лейтенанта. Может быть, к Джабраилову Улугбеков иначе относился. И видел разницу между полицейским офицером и офицером спецназа ГРУ. Но это все уже не имело значения.

Раскатов даже спрашивать не стал эмира Улугбекова о том, каким образом он собирается выходить из ущелья, блокированного силовиками. Наверняка часть бандитов не выдержит первого же удара, подкрепленного минометным обстрелом сзади, и будет искать спасения в бегстве. Так всегда бывает. Иногда даже сразу все бегут. И потом их придется по одному и попарно отлавливать в разных концах ущелья. Улугбеков такое положение вещей, конечно же, хорошо знает. И если говорит, что уйдет, значит, он знает дорогу и надеется уйти до того, как силовики начнут операцию сначала по прорыву, а потом и по зачистке территории.

Размышления о судьбе эмира Улугбекова пришлось прервать после того, как майор Еремеенко, не дождавшись звонка старшего лейтенанта, сам позвонил:

– Ты куда пропал, Константин Валентинович? Почему не сообщаешь о своих действиях? Другие за тебя о тебе докладывают. Непорядок, товарищ старший лейтенант!

– Только что собрался звонить, товарищ майор. Даже трубку уже в руке держал. – Трубку Раскатов просто не успел убрать после разговора с эмиром. – А кто за меня доложил? Юровских?

– Да, я от него требовал, чтобы держал меня в курсе дела обо всех перемещениях. Он и позвонил, как только они засеку прошли. И рассказал, как вы с ним «манок» выставляли. Заманил, значит, минометчиков?

– Так точно. Заманил и уничтожил. Потом с эмиром Улугбековым разговаривал.

– И что эмир?

– Поставил меня в известность, что уходит.

– То есть ты его отпустил?

– А как я мог его удержать? Он не рядом со мной находился. Он был на позиции наблюдателя у третьей минометной точки. Отработал все идеально, а после этого решил, что дело сделано, и возвращаться ко мне смысла он не увидел.

– У тебя когда командировка в наши края кончается?

– Два месяца осталось. Четыре отработали.

– Четыре месяца ты за ним гонялся, поймать не мог. Думаешь, за два сумеешь поймать?

– Хамид Абдулджабарович пообещал мне, что в горы больше не вернется и боевую историю свою завершает. Он уезжает за границу к семье. Кажется, не помню от кого слышал, она у него в Азербайджане или в Турции, – соврал Раскатов, не желая давать след для оперативного поиска Улугбекова.

– В Чехии.

Майор Еремеенко, оказывается, обладал полной информацией.

– Может быть. Я точно не знаю. Но воевать он больше не собирается. Менты и прочие, на кого он охотился, могут спать спокойно.

– Ладно. Пусть живет. Ушел, значит, нет его у нас, и весь разговор, – Еремеенко показал добродушие. – Тебе из ГРУ не звонили? Как я понял, их тоже Улугбеков интересовал. Не просто для того, чтобы уничтожить, а по какой-то иной причине. Есть эмиры, более достойные уничтожения. Но тебя натравили именно на него, и с приказом, как я понимаю, взять живым.

– Нет. Звонков не было. А приказ взять живым прозвучал невнятно. И не в письменном виде.

– Ладно. Тогда начнем работать, пока вечер не наступил.

– Как только карту принесут, я сразу позвоню. Кстати, вижу внизу группу своих солдат, товарищ майор. Сейчас приглашу их. Карту рассмотрю и вам позвоню. Чтобы время не тянуть, посылайте на позицию наблюдения корректировщика с трубкой. Мой номер ему запишите, если с разбегу не запомнит. После первого же выстрела пусть звонит.

– Жду. Ты сам не тяни время. Тебе еще к границе со взводом лететь…

* * *

Автоматная очередь, данная в склон хребта, сразу привлекла внимание солдат. Старший лейтенант встал и помахал рукой. Показал направление, по которому лучше всего было взбираться на скалу. Стрелял Раскатов в хребет потому, что не любил в принципе понятие «выстрел в воздух». Что вообще такое – выстрел в воздух? Например, полицейский перед задержанием преступника, прежде чем применить табельное оружие, обязан сделать выстрел в воздух. Но пуля любого оружия отнюдь не является космическим кораблем. Она взлетит на ту высоту, на какую сможет по своим технико-тактическим показателям, а потом будет падать. В условиях городской среды такая пуля вполне может кого-то и убить, поскольку падает она с достаточно высокой скоростью. В горах нет такой плотности населения, как в городе, но здесь уже вопрос упирался в создание привычки. И Раскатов всегда контролировал себя, стреляя при необходимости во что-то, чему не может сильно повредить его пуля или, тем более, пули.

Солдаты были, конечно, более тренированы, чем эмир Хамид Улугбеков, не были усталыми и поднялись быстро. Обычно старший лейтенант здоровался со строем взвода. А тут пожал каждому пришедшему руку. И принял от старшего сержанта Юровских карту местности, переданную майором Еремеенко. Старший лейтенант карту сразу развернул, чтобы просмотреть.

Позиция банд Парфюмера и эмира Чупана была нанесена на карту красным карандашом. Наверное, майор Еремеенко сам рисовал или его начальник штаба отряда сделал это. Но чертеж был невнятным, не имел четкого контура, как всегда бывает при обозначении позиции простым овалом.

– Юра, – позвал Раскатов старшего сержанта, который был занят рассматриванием минометного оптического прицела «МПМ-44М». – Подойди.

Старший сержант приблизился прыжком.

– Ты бандитскую позицию хорошо просматривал?

– И через бинокль, и через прицел, товарищ старший лейтенант.

– Покажи на карте, где наибольшее скопление бандитов.

– Вот здесь, – палец уперся в центр овала, – и вот здесь. А между ними цепочка залегла. Достаточно редкая. Позиция у них, как я понимаю, не заранее подготовленная. Просто пришли и залегли за камни. Кто-то специально камней натаскал и сложил бруствер. Но окопы никто не копал. Это точно. Значит, все лежат на поверхности.

– Понятно. От нас напрямую три километра с небольшим. Почти на пределе дальности [16] . Но должны достать. Мина не будет вилять, как в ущелье. Если по дну идти, это немногим меньше десяти километров. Напрямую – проще, – Раскатов говорил не объясняя, а рассуждая сам с собой, но и старшему сержанту тоже что-то показывая. – Дальнобойных мин у нас мало. Для начала дальнобойную запустим. Этот вот ящик. Потом попробуем стрелять переменным зарядом. Тоже можем достать. Должны по крайней мере. Вот ящик со взрывателями, готовь мину. Я прицел выставлю.

Выставление прицела много времени не заняло. Завершив работу и глянув на старшего сержанта Юровских, стоящего рядом с подготовленной к выстрелу миной, Раскатов набрал номер майора Еремеенко. Тот, видимо, ждал с трубкой в руке и потому ответил сразу:

– Готов, Константин Валентинович?

– Готов, товарищ майор. Вас, надеюсь, не надо предупреждать, чтобы трубку от уха убрали.

– Я отключаюсь. Тебе корректировщик звонить будет. Он уже на месте.

– Что, кстати, с моим предложением о посылке к засеке двух отделений?

– Они уже ползут под засекой. Звонили мне, доложили. Вот-вот выйдут. Но сразу соваться не будут. Я нашел им позицию. Там есть небольшой отрог, если бандиты отступать будут, они могут только мимо этого отрога проходить. Там их и «покрошат». А здесь мы с твоей помощью и сами справимся. Уже готовы. Дело за тобой. Шмаляй…

Еремеенко отключился от разговора. Раскатов убрал трубку, зажал сначала себе уши, кивком головы предложил всем сделать то же самое и приказал старшему сержанту:

– Делай!

Мина ушла в ствол, а сам Юровских успел отскочить в сторону и тоже уши прикрыть. Выстрел дальнобойной миной прозвучал очень внушительно.

Трубка послала вызов меньше чем через минуту. Старший лейтенант ответил:

– Слушаю, Раскатов.

– Товарищ старший лейтенант, прапорщик ФСБ Воронцов из отряда майора Еремеенко. Меня корректировщиком выставили.

– Я в курсе. Докладывайте.

– Перелет около двадцати метров.

– Понял. Двадцать метров перелет. Звоните после второго и третьего выстрелов.

Отключившись от разговора, старший лейтенант Раскатов сначала выровнял прицел по прежнему уровню и только потом внес поправку.

– Юровских!

Старший сержант уже ждал приказа с миной в руках.

Дальнобойная мина точно имела более звучный выстрел. Даже в голове после него шумело. Конечно, профессиональные минометчики имеют оснастку, позволяющую уши сохранить. Но недолго можно было потерпеть и так.

Прапорщик Воронцов теперь говорил обрадованным голосом:

– Товарищ старший лейтенант, точно на позицию. Я сам видел, как два тела от разрыва подлетели. Наверное, еще кого-то зацепило. Теперь чуть правее попробуйте. Там скопление бандитов. Их бы накрыть.

Едва Раскатов отключился от разговора с прапорщиком, как позвонил майор Еремеенко:

– Константин Валентинович, ты стреляешь лучше профессиональных минометчиков. Уже второй миной позицию накрыл. Продолжай обстрел вплоть до моего звонка. Мой отряд в атаку пошел. Пока ты их лупишь, им не до нас. С нашей стороны тебя дублирует ефрейтор Локтионов со своим гранатометом. Тоже хорошо лупит. Одно удовольствие – вместе со спецназом воевать!

– Что там с моими двумя отделениями?

– Три минуты назад звонили. Прошли засеку по пути, проложенному Юровских. Выходят на свою позицию. Не переживай, корректировщик знает, где твои отделения находиться будут. Он твой миномет туда не направит. Продолжай долбать позицию.

– Понял. Работаю…

Мина посылалась за миной. Опробовать мины с полным переменным зарядом на дальней дистанции Раскатов так и не успел, хотя пробовал их при расстреле третьей минометной точки.

– Товарищ старший лейтенант, – в очередной раз доложил прапорщик Воронцов, – бандиты побежали. Примерно треть личного состава вы уничтожили. Теперь нужно ближе брать. Метров на сорок. Пока прицел выставляете, они как раз эту дистанцию пройдут. Но только один-два выстрела. Дальше будет гряда, где ваши солдаты залегли. Бандиты прямо на них выходят, под кинжальный расстрел сбоку.

– Понял…

И опять вслед за прапорщиком позвонил майор Еремеенко:

– Хватит, Константин Валентинович. Хорошо отработал. Мой отряд уже в опасной близости. Бандиты отступают с большими потерями.

– Понял. Мне корректировщик дал новые координаты. По отступающим.

Разговаривая с майором, старший лейтенант Раскатов выставлял прицел. И, как только убрал трубку, дал команду:

– Юровских!

Очередная мина начала свою устрашающую песню…

* * *

Как и ожидал старший лейтенант Раскатов, пять-шесть бандитов все же смогли проскочить в глубь ущелья. В принципе предсказать такое было нетрудно, поскольку это дело обычное. После каждого боя так бывает, потому что бандиты не выдерживают нормального боя и любят только наносить удары из-за угла. И, как обычно, сразу начался поиск. Прочесывали оба склона, пользуясь тем, что было еще светло, но делали это торопливо, чтобы успеть завершить операцию до темноты. Людей у ФСБ, конечно же, не хватало, и потому майор Еремеенко своим решением привлек к поисковым действиям спецназ ГРУ, хотя и знал, что военным разведчикам предстоит еще какая-то неизвестная ночная операция, перед которой требовалось хотя бы немного отдохнуть и поспать. Ведь взвод старшего лейтенанта Раскатова, по сути дела, не спал уже больше суток. Впрочем, и отряд самого Еремеенко находился в таком же состоянии, но спецназу ФСБ никто не грозил участием в операции и в следующую ночь. Сам Раскатов вынужден был подчиниться приказу, решив, что солдаты смогут отдохнуть во время перелета, да и сам он вместе с ними.

Майор оставил на посту у входа в ущелье только четверых раненых офицеров, которые должны были встретить вертолет со следственной бригадой Окружного военного следственного комитета, а сам, несмотря на беспокоящее его ранение в плечо, участвовал в поиске. Впрочем, здраво оценивая свое состояние и понимая, что силы его не так уж и велики, по склону майор не пошел. Там физическая нагрузка предполагалась откровенно не для раненого, что Еремеенко прекрасно понимал. А перспектива свалиться где-нибудь там, наверху, с неприятной угрозой скатиться, ломая себе кости, под гору ему не слишком нравилась. Старший лейтенант Раскатов тоже полностью здоровым себя не чувствовал. После уничтожения всех минометных точек Константин Валентинович слегка расслабился, но позволил это себе он зря, как сам вскоре почувствовал. Сразу заболело все тело. В момент мобилизации всех сил организма, подсознания и ответственности офицера спецназа Раскатов не осознавал еще, насколько сильно ему досталось. А в момент расслабления осознание пришло само, даже не спросив разрешения. Возможно, у него были даже переломы ребер, хотя Раскатов и надеялся, что бронежилет распределил нагрузку еловых веток и ствола на всю плоскость своих пластин, что должно было бы уберечь от перелома, хотя и не защитить от сильных ушибов. Бронепластины сами по себе как передатчик кинетической энергии тоже могут ушибить – так бывает при попадании пули. Пластина пулю удержала, но всей своей поверхностью ударила так, что оставила громадный синяк. И сила ушиба зависит от дистанции, с которой пуля была пущена, калибра и мощности патрона. И потому командир взвода, сам взвод отправив на склон, остался рядом с майором ФСБ и еще с несколькими бойцами, в том числе еще одним легкораненым офицером ФСБ. Помимо пятерых раненых и двух убитых в наступательной операции, потерь спецназ ФСБ не понес. Но и эти потери для численно невеликого состава были значительными. Спецназ ГРУ, почти полностью вышедший в тылы бандитам, в атаке вообще не понес потерь. Два отделения, пробравшись под засекой, обстреливали бандитов в момент отступления, сами прикрытые сооруженным из камней бруствером, и почти полностью уничтожили то, что осталось от двух банд. Замкомвзвода с тремя солдатами из отделения ефрейтора Локтионова ушли к командиру взвода и в последнем бою не участвовали. Сам ефрейтор Локтионов с двумя подручными обслуживали автоматический гранатомет «Пламя». Оставалось два бойца отделения того же Локтионова. Они со спецназом ФСБ выступили в атаку, но обошлись без ранений и теперь, вместе с другими солдатами взвода, прочесывали правый склон. Левым склоном занимался спецназ ФСБ. Здесь бойцов было вдвое больше, но у спецназа ФСБ не было тех навыков в оборудовании и маскировке укрытий, какими обладал спецназ ГРУ, и потому соотношение двух групп поисковиков считалось примерно равным.

Третья группа была самой небольшой по численности – семь полностью здоровых бойцов спецназа ФСБ вместе со своим раненым командиром, раненым офицером и помятым командиром взвода спецназа ГРУ. Эта, можно сказать, инвалидная команда, не встречая значительных помех в поиске, имела возможность пройти до конца ущелья быстрее других и вернуться до того, как боковые группы до середины доберутся. Но нельзя было размыкать линию прочесывания, иначе, оторвись центральная группа от боковых, бандиты за спиной центральной группы могли бы прорваться к выходу. Это было бы не просто провалом поиска. Это ставило под угрозу жизни четверых раненых офицеров, оставленных на посту у входа в ущелье. И потому шли медленно, что тоже по-своему утомляло, рассматривали каждый камень, некоторые простукивали в поисках пустоты. Особое внимание уделяли подножиям скал, под которыми удобно было вырыть «нору». Но пока и это ничего не давало. Не было сигналов и со склонов.

Майор Еремеенко не отставал от старшего лейтенанта Раскатова с вопросами об эмире Улугбекове. Больше всего Еремеенко интересовало, куда Хамид Абдулджабарович делся. И даже не потому, что майор намеревался произвести задержание Улугбекова. Еремеенко рассуждал здраво. Если эмир вышел из ущелья, то каким путем? Если есть выход, его следует знать, потому что и бандиты, которых в данный момент искали, точно так же могли им воспользоваться. Мимо позиций федеральных сил Улугбеков пройти незамеченным не мог. И вообще выбраться из ущелья незамеченным мог разве что на аэрошюте [17] . Мотодельтаплану здесь негде было бы взять разбег. Что касается аэрошюта, это была, конечно, шутка майора. Тем не менее он все же надеялся, что Раскатов «темнит», знает, но не хочет пока сообщать, куда исчез его недавний союзник.

Но старший лейтенант, отделываясь от вопросов Еремеенко шутками, поскольку и вопросы были хотя и серьезными, но произнесенными в шутливой форме, сам с удовольствием узнал бы, куда делся Хамид Абдулджабарович. Но он не знал и сказать ничего не мог. И Еремеенко вынужден был поверить старшему лейтенанту.

Не было пройдено еще и половины ущелья, когда майору позвонили с поста и сообщили, что прилетел вертолет со следственной бригадой во главе со старшим следователем полковником Джамаловым. Сам Джамалов, как передали майору офицеры поста, требовал немедленно доставить ему эмира Улугбекова, а офицеры даже не знали, где он находится. Джамалов потребовал себе трубку, чтобы поговорить с командиром отряда.

– Сам объясняйся… – передал майор трубку Раскатову.

– Алло! Алло! – как и прежде, минувшим вечером, требовательно говорил полковник, считая всех, с кем ему приходится здесь общаться, своими подчиненными, причем подчиненными нерадивыми и достойными основательной взбучки.

– Слушаю вас, товарищ полковник, – спокойно ответил старший лейтенант.

– Кто это? Представься!

– Старший лейтенант Раскатов, командир взвода спецназа ГРУ.

– А… Это ты здесь… Рапорт написал?

– Мы еще не завершили операцию, товарищ полковник. Рапорт пишется по завершении действий. Как только завершим, я напишу и вам предоставлю. Если не успею, наверное, завтра отправлю вам с посыльным или оставлю для вас в Антитеррористическом комитете у дежурного.

– Что значит не успеешь? Вы там до утра ползать намерены, что ли?

– Может быть, и завтра с утра ползать придется, товарищ полковник, – отозвался Раскатов, глянув на небо. Светлого времени оставалось не так и много. – Когда стемнеет, искать в горах опасно. Свалиться недолго. А не успеть я могу по той причине, что за моим взводом уже вылетел, должно быть, вертолет, чтобы перебросить нас для участия в другой операции.

– Ладно. Рапорт может подождать. Пока меня интересует эмир Хамид. Прикажи, старлей, привести его ко мне под конвоем.

– Я бы с удовольствием, товарищ полковник, но не имею возможности удовлетворить вашу просьбу…

– Приказ… – поправил полковник Джамалов.

– Когда приказывают принести на завтрак кусок луны, это перестает быть приказом и становится просьбой.

– Ты опять, старлей, хамить начинаешь, – в голосе полковника послышалась угроза.

– Ни в коем случае, товарищ полковник. Но где в настоящее время находится эмир Улугбеков, я совершенно не знаю.

– Но мне же говорили… – растерянно произнес Джамалов.

– Я вам ничего не говорил.

– Но он был здесь?

– Так точно. Был. И даже помогал мне уничтожать минометные точки противника. И лично застрелил эмира Парфюмера и чеченского эмира Чупана и еще несколько простых бандитов из местных банд. А вот куда ушел, он мне не сообщил. Но он ушел.

– Как же можно было отпускать такого врага?! – возмутился полковник.

– В то время эмир Улугбеков был не врагом, а союзником и сильно помог мне, даже жизнь мне спас. Кроме того, он ушел после корректировки минного обстрела противника. Эмир находился в точке корректировки и после уничтожения последней минометной точки ко мне не вернулся. Вот и все. Подробно я все напишу в рапорте.

– Ушам своим поверить не могу! – продолжал возмущаться полковник Джамалов. – Как можно было действовать так необдуманно. Придется и мне писать на эту тему. Только уже не рапорт, а отношение с просьбой возбудить уголовное дело «о халатности».

– Вы мне мешаете работать, товарищ полковник, – холодно сказал Раскатов и отдал трубку майору Еремеенко. Но не удержался и сказал громко, чтобы в трубке было слышно, только одно слово: – Козел…

Еремеенко усмехнулся, взял трубку и стал докладывать полковнику о том, где лежат убитые бандиты, и порекомендовал пока заниматься теми телами, которые ближе к выходу из ущелья. Там большинство бандитов двух джамаатов, и там безопасно. А в ущелье посоветовал пока не входить, поскольку части бандитов удалось вырваться из-под обстрела и уйти в ущелье. Бандиты могли и на следователей напасть.

Еремеенко, давно научившийся общаться в подобных кругах, замял резкий разговор, произошедший между полковником и старшим лейтенантом. Если уж не совсем замял, то хотя бы перевел его на другое рельсы. Роль «стрелочника» Еремеенко, кажется, удалась. Полковник успокоился и никаких требований к майору не предъявлял.

В это время откуда-то из глубины ущелья раздалось несколько коротких автоматных очередей. Очевидно было, что стрелял при этом один автомат, которому сразу никто не ответил. Но ответило два автомата секунд через двадцать. То есть как раз такое время, которое необходимо для рывка с места, чтобы перестать быть мишенью, лихорадочного поиска взглядом укрытия и перемещения за это укрытие. Только после этого можно и стрелять.

Это типичная бандитская манера ведения боя. Спецназ ГРУ обычно начинает стрелять в ответ раньше, или сразу очередью в ответ на очередь, или одновременно с собственным перемещением. Но для такой стрельбы нужна подготовка. А ее бандитам не хватало.

– Стреляют… – констатировал факт один из офицеров ФСБ.

– Наших там быть не может, – сказал майор Еремеенко, убирая трубку в карман, и посмотрел на старшего лейтенанта Раскатова. – Хамид Абдулджабарович?

Раскатов только плечами пожал.

– Не могу знать, товарищ майор. Если Улугбеков с бандитами встретится, он постарается их уничтожить, иначе они уничтожат его. Это однозначно. Но кто там и в кого стрелял, я сказать не могу.

Снова заговорил первый автомат. Двумя короткими и конкретными очередями, словно точку поставил. Никто ему не ответил.

– Послать, что ли, кого-то? – спросил майор у Раскатова.

– Не вижу смысла. Мы все равно туда идем…

Эпилог

Шли тем же порядком. Раскатов не поленился и позвонил дважды своему заместителю, старшему сержанту Юровских. Поинтересовался результатами поиска. Результатов никаких не было. Подозрительные места, где могла находиться «нора», прокалывали на возможную глубину саперными щупами, предназначенными для поиска минных тел. Но почва везде каменистая. Щупы натыкаются на камни. Рыли, смотрели – просто камни, и больше ничего.

Так прошли всю долину, осмотрели тела убитых бандитов рядом с бывшими минометными точками, но до прихода в ущелье следственной бригады ничего не трогали. Неподалеку от третьей минометной точки нашли еще четыре трупа. Бандиты были убиты позже других. Раскатов предположил, что это бандиты из тех, кого они искали. Возможно, между ними произошла ссора, вылившаяся в перестрелку. Такое тоже случалось порой. Тем более между бандитами из двух разных банд, из двух разных республик. Но сказать что-то конкретное не мог никто.

Дошли до скал, образующих в конце ущелья тупик. Оттуда пошли в обратную сторону, но уже несколько в ином порядке. Спецназ ГРУ и спецназ ФСБ поменялись склонами, чтобы проконтролировать один другого и повторить поиск там, где искали смежники.

Вечерело. Около третьей минометной точки, там, где лежали тела убитых неизвестно кем бандитов, спецназовцев застала темнота. Пришлось включить фонарики и тактические фонари, у кого они были. И в этот момент старшему лейтенанту Раскатову позвонили. Номер был незнакомым. Причин не отвечать старший лейтенант не видел.

– Старший лейтенант Раскатов. Слушаю вас.

– Здравствуй, Раскатов. Полковник Мочилов беспокоит.

Константин Валентинович лично не знал командующего войсками спецназа ГРУ, но у него почему-то даже сомнений не возникло, что такая вроде бы недосягаемая для простого командира взвода величина звонит ему напрямую. И Раскатов даже остановился, чтобы вести разговор вдали от майора и его людей.

– Слушаю, товарищ полковник.

– Ты не знаешь, где сейчас искать Улугбекова? – Командующий подтвердил этим вопросом, что звонок – не розыгрыш какого-нибудь глупого шутника.

– Не знаю, товарищ полковник.

– Он в пятнадцати метрах от тебя. Спутник показывает его sim-карту. Но есть небольшая проблема. Если ты сможешь его найти, а ты это сделаешь, его нельзя сдавать местным властям. Он нам нужен. И ты должен его достать и доставить в Москву. Сам в Москву можешь не лететь. За твоим взводом вот-вот вертолет прибудет. Там будет три человека. Им и передашь эмира.

– Извините, товарищ полковник. Я дал ему слово…

– Я слышал. Я все ваши разговоры если не слышал, то читал распечатку. Ты дал ему гарантии. А я даю гарантии тебе, что вреда ему мы не причиним.

– Тогда зачем его задерживать?

– Он нам не нужен. Нам нужен его дом в Чехии. Дом, в котором живет семья Улугбекова, находится в непосредственной близости от американского радиолокационного центра. Нам нужно согласие эмира на постановку на чердаке этого дома электронной аппаратуры слежения. Может он согласиться?

– Я думаю, что может.

– Тогда ищи его.

– Я могу договориться со спецназом ФСБ? Без них я не смогу вывести эмира из ущелья.

– Не объясняя, что я тебе объяснил. Их аппаратуру подслушивания твоей трубки мы уже блокировали. Сейчас нас с тобой никто не слышит. Потому действуй по системе, которой тебя еще в училище учили: «Узнал, сделал, забыл». Понял?

– Так точно, товарищ полковник.

– Найти сможешь?

– Я сумею его уговорить ко мне выйти. Сейчас позвоню. Поговорю сначала со смежниками, потом позвоню, и он выйдет.

– Не спрашиваю, что скажешь, чтобы не сглазить. Работай!

Майор Еремеенко не зря казался старшему лейтенанту Раскатову покладистым человеком.

– Товарищ майор, дело такое… Мне сейчас звонил из Москвы наш командующий. Напрямую. Им нужен эмир Улугбеков. Для какой-то операции по линии ГРУ. Живой и невредимый и необиженный. Он в пятнадцати метрах от нас сейчас находится. И я знаю, как его выманить.

– Что от меня нужно? – просто спросил Еремеенко.

– Не мешать… По возможности блокировать полковника Джамалова. Хотя бы просто отвлечь, когда мы будем мимо в темноте проходить.

– Сейчас снимаем со склонов поисковиков. Темно. Убиться могут. Зови эмира. Пусть его окружат твои солдаты. Выводите его к вертолету. Полковника я беру на себя.

Раскатов пожал майору руку, позвонил сначала старшему сержанту Юровских с приказом спускаться на дно ущелья. И только после этого позвонил самому Улугбекову:

– Хамид Абдулджабарович, не обидитесь, если я вас расстрою?

– Попробуй, старший лейтенант.

– Вы считали, что убили Парфюмера…

– Да.

– Это не Парфюмер. Тот человек просто похож на него. Парфюмера захватили в плен. Он был в передовых рядах.

– Понял. Как мне до него добраться?

– В темноте. Я попрошу своих солдат. Вас окружат и выведут из ущелья. Мимо полковника Джамалова. Он сейчас как раз Парфюмера допрашивает. Хотя, наверное, уже закончил.

– Я готов. Я доверяю вам.

– Вы где находитесь?

– Против третьей минометной точки.

– И я там же.

– Я выхожу на середину. Минутку… Люк открою.

Старший лейтенант сам вышел на середину и направил свет тактического фонаря на свое лицо, чтобы Улугбеков сразу мог узнать его. Эмир вышел вскоре. Но шаги его были неуверенны. И, только подойдя к Раскатову, сказал:

– Зачем вы обманули меня?

– Вы о чем?

– Парфюмер никогда не бывает в первых рядах. Он свою жизнь сильно уважал. Я его убил. Но я уже вышел. И готов вас выслушать. Просто так вы не стали бы меня «сдавать».

– Я не намерен «сдавать» вас. Но просьба к вам у меня есть. Просьба моего командования. Мне ничего не известно об условиях, но обычно условия бывают такие, что с вас снимут все обвинения. А дело простое.

Раскатов объяснил. Улугбеков выслушал и кивнул:

– Я согласен. И не потому, что с меня снимут обвинения. Но потому, что эти действия сочетаются с моими убеждениями. Вся гниль, покрывшая Россию и Дагестан, пришла к нам из Европы и Америки. Я согласен…

Со склона спустились солдаты взвода и встали кругом рядом со своим командиром и эмиром Улугбековым.

– На выход, – скомандовал старший лейтенант.

Примечание

1

СВУ – самодельное взрывное устройство.

2

ВВ – взрывчатое вещество.

3

Пластит – бризантное взрывчатое вещество, обладающее пластическими качествами.

4

Тонкие и эластичные еловые корни способны выдержать значительную нагрузку. Еще викинги, не зная, что такое гвоздь, связывали ясеневые доски своих драккаров еловыми корнями, которые выдерживали самые тяжелые удары океанских волн, и совершали на таких судах длительные путешествия.

5

ВВ – взрывчатые вещества.

6

Миномет «2Б14» «Поднос», калибр 82 мм, принят на вооружение в 1983 году, предназначен для уничтожения живой силы противника и подавления огневых точек. В походном положении миномет переносится или перевозится в трех вьюках массой 17, 13,9 и 16,2 кг. Состоит из ствола, лафета-двуноги с подъемными и поворотными механизмами, опорной плиты и оптического прицела.

7

«АГС-17» «Пламя» – мощный автоматический станковый гранатомет. Стреляет гранатами «ВОГ-17» и «ВОГ-17М». Прицельная дальность при стрельбе прямой наводкой до 700 метров. Имеет оптический прицел.

8

СОРМ-2 – система прослушивания аппаратуры связи, в том числе и связи сотовой.

9

«МОН-100» – противопехотная осколочная мина направленного поражения. Входит в стандартное вооружение Российской армии вместе с минами «МОН-50», «МОН-90» (развитие мины «МОН-50») и «МОН-200».

10

«Баба-яга» – применяемый в спецназе ГРУ способ связывания пленников, когда сначала связываются за спиной руки, от рук веревка тянется к горлу, на которое набрасывается петля, а от горла та же самая веревка привязывается к лодыжке согнутой в колене и притянутой к позвоночнику ноги. При таком методе связывания любая попытка освободиться вызывает удушье у того, кто проявляет излишнюю активность.

11

Плавающее ребро – нижнее ребро грудной клетки, не имеет соединения с противоположным в области грудины и потому часто ломается при ударе или сильном давлении, вызывая болевые ощущения и затрудняя дыхание.

12

Засеки – оборонные сооружения в лесных массивах. Применялись на Руси еще в период раннего Средневековья. Большие деревья валились в определенном направлении и кронами своими, в несколько раз перекрытыми другими деревьями, не позволяли пройти неприятелю. Засеки иногда оказывались более действенным средством защиты, чем крепостные стены. Устройство засек возможно лишь в густых, и без того труднопроходимых лесах.

13

Вертолеты и самолеты в качестве защиты от переносных зенитно-ракетных комплексов обычно используют тепловые ракеты, устраивая по пути своего полета салют в воздухе. Однако это не иллюминация. Наводящаяся головка ракеты «ПЗРК» ищет своим датчиком тепло двигателя, реагирует на множественные тепловые ракеты и сбивается с курса.

14

Подствольный гранатомет «ГП-30», состоящий на вооружении в Российской армии (как и его предшественник «ГП-25»), заряжается со ствола. Граната утапливается в ствол гранатомета пальцем до щелчка фиксатора. После этого можно производить выстрел.

15

Молодинская битва – 27 июля 1572 года войско Оттоманской империи предприняло свой самый дальний континентальный поход. В войско турок входили войска Крымской и Ногайской орд, и оно представляло собой громадную и мощную силу. Русь к тому моменту была разорена совершенным годом ранее нашествием крымского хана Девлета Гирея, неудачными войнами с Литвой и с трудом смогла собрать под крыло воеводы князя Воротынского двадцать тысяч пограничников, стоявших под Коломной и Серпуховом. Воротынский сумел присоединить под свое начало украинских («каневских черкасс») и донских казаков. Кроме того, со всех сторон к князю стекались добровольцы – из Рязани, из Смоленска, из Вятки. Но главный козырь войска Воротынского был в наличии артиллерии (Русь к тому времени успешно отливала пушки и продавала их по всей Европе). Но в любом случае эти силы, как считалось, не могли сойтись в откровенном сражении с двухсоттысячным турецким войском. Но до Москвы оставалось около пятидесяти верст. И разделять участь родственных по вере Греции, Болгарии, Сербии и других Балканских стран Русь не желала. И встала грудью на защиту своей столицы. Татарское войско было не просто разгромлено, но и полностью уничтожено. А это была почти половина всех войск Оттоманской империи. Таким образом, остановилось нашествие турок в континентальные территории, и Оттоманская империя официально была вынуждена отказаться от претензий на земли, которые она считала своими владениями – Казанское и Астраханское ханства, захваченные Иваном Грозным за двадцать лет до этого. В итоге был полностью разрушен трафик рабов на Восток и Русь смогла вздохнуть чуть свободнее.

Серьезные историки ставят Молодинскую битву в один ряд с другими крупнейшими историческими сражениями – на поле Куликовом, под Полтавой, на Бородинском поле. Академик А.Г. Скрынников считает победу в Молодинской битве вообще крупнейшим историческим событием XVI века. Но либералы современности вместе с либералами прошлого, пытаясь очернить историю правления Ивана Грозного, вычеркивают из российской истории и эти славные страницы. К счастью, не все историки – либералы.

16

Миномет «Поднос» имеет максимальную дальность стрельбы 3900 метров дальнобойными минами и 3100 метров полным переменным зарядом.

17

Аэрошют – сверхлегкий летательный аппарат, представляет собой гондолу с винтовым двигателем, где вместо крыльев используется парашют. Имеет возможность взлетать и совершать посадку на ограниченном пространстве.

Content

Сергей Самаров
Свинцовый взвод

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двеннадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог