Сергей Лукьяненко, Алекс де Клемешье

Участковый

© С.В. Лукьяненко, А. Клемешов, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Часть 1

Превентивные меры

Пролог

Снега обрушились на прошлой неделе. Добротные, высокие дома Светлого Клина так охотно нахлобучили мохнатые шапки, так надежно укутались одним на всех одеялом, что отсюда, с Подкатной горки, по отдельности их было и не разглядеть, а само село с верхотуры напоминало брошенную в сугроб длинную гирлянду. Правда, сияла гирлянда кое-как: там густо – тут пусто, та лампочка едва-едва светит, а эта, похоже, перегорела. Хоть и не сказать, что время позднее – просто ложились в селе рано.

Слева, в чаще, гулко треснуло прихваченное морозом дерево. Коротко оглянувшись, Николай подул на озябшие ладони. И в тот момент, когда облачко пара поднялось над горстью, почудилось сквозь него движение – будто птица мелькнула во тьме. А может, всего лишь одна из придавленных мохнами снега еловых лап освободилась от груза, распрямилась стремительно и бесшумно. Николай замер, прислушался. Встрепенувшись и помотав головой, снова попытался отогреть дыханием пальцы. Надо же было растяпе рукавицы забыть! Вот доедет он до Катюхи – а как обнять такими ледышками?

«Ну, передохнул – и вперед!» – скомандовал он себе, перехватил лыжные палки посподручнее, оттолкнулся. Скользили лыжи неважно, не столько на езду, сколько на ходьбу по лесу были рассчитаны. Одно радовало – теперь дорога прямая, и всё вниз, вниз с Подкатной горки.

Катюха, конечно же, дуется. Такой важный для нее вечер, такое ответственное выступление, а он!.. Эх, если бы не предательски заглохший трактор, если бы не гаражный сторож Митрич, если бы не… Разумеется, он постарается объяснить Катюхе, и, разумеется, она поймет. Но так или иначе – а вечер-то испорчен! Должен бы сейчас Колька Крюков сидеть в клубе села Светлый Клин, смотреть концерт с участием колхозной молодежи, переживать, не забудет ли Катерина длинный монолог Маргариты из «Дамы с камелиями»… Не успеть. Эх, кабы не трактор, кабы не сволочной односельчанин Митрич!

Вспыхнувшая над верхушками сосен луна, казалось, расширила путь-дорогу, но еще дальше отодвинула огоньки в окнах крайних домов. И хорошо, что светит точнехонько в спину, потому что смотреть на такую луну нет никакой возможности. Так ярко бывает на передвижных лесопунктах в ночную смену, когда крепят на стволах прожектора в тысячу свечей, когда таежный воздух белеет и густеет от электрического света, когда тени сжимаются в крохотные точки и испуганно подрагивают под рев бензопил и трелевочных тракторов. Впрочем, сейчас тень была, да какая! Протянулась от Колькиных лыж через весь склон Подкатной горки аж до магазина в центре Светлого Клина. Тень кривлялась в такт Колькиным шагам, нелепо размахивала гигантскими руками, а вытянутая на добрый десяток метров голова елозила туда-сюда по далеким ступенькам магазина, будто стучалась в запертую дверь или намеревалась и вовсе высадить ее тараном.

Хоть и выглядела тень жутковато, Николай улыбнулся: «Не забыть бы рассказать Катюхе! Это через какое же расстояние я до нее дотягиваюсь!»

Чем меньше оставалось до клуба, тем больше он переживал. Не за себя, не за предстоящий разговор с обиженной девушкой и даже не за роль, которую она исполняла сегодня на сцене, – переживал за саму Катю. Каково ей не знать, где он? Каково гадать, почему он не пришел? Мечется, бедняжка, за кулисами, места не находит. А если концерт уже кончился – так, может, и плачет в уголке и прислушивается тревожно: не Колькин ли трактор взрыкивает на улице? А трактор-то… того. Гадский Митрич!

Свет в окнах клуба был, и даже музыка какая-то едва слышно доносилась, но уже шагов за двадцать Николай понял, что концерт давно окончен: в «лыжном» сугробе обочь крыльца отсутствовал всякий инвентарь. Значит, зрители уже разошлись-разъехались по домам. Николай отстегнул ремешки лыж, сграбастал их вместе с палками охапкой, но втыкать в сугроб не стал, прислонил к стене рядом с окном. Разгоряченное бегом тело щедро отдавало тепло, пот тек по лицу, от полушубка шел пар. Нельзя в таком виде перед людьми показываться, некрасиво это. Он снял шапку, отер ею лоб, слизнул капельки над верхней губой, негнущимися пальцами пригладил мокрые волосы – прихваченные морозом, они вмиг затвердели.

Сквозь двойное стекло, обрамленное изнутри слоем изморози, были видны расплывчатые силуэты. Вертясь так и этак, Николай попытался разглядеть тех, кто остался после концерта. Будучи жителем другого села, он не боялся нарваться на неприятности – местные парни дружелюбны, по уху зазря не съездят. И тем не менее: никогда не помешает прояснить расстановку сил.

Лавки, образовывавшие зрительские ряды, были уже сдвинуты к задней стене – обычно так освобождали место для танцев. Но сегодня цель была иной: в центре зала разместили несколько столов, включая спущенный со сцены «президиумный», покрытый зеленым сукном. На столах – тарелки со снедью, пузатый графин с чем-то красным и самовар. Похоже, артисты решили устроить банкет в честь удачно прошедшего концерта.

Лицом к окну сидел Мишка-гармонист, его верная тальянка примостилась на соседнем стуле – отдыхала от виртуозно исполненного чардаша, вслушиваясь в такты вальса. Справа от Мишки сидели трое знакомых парней – какой номер они исполняли на концерте, Николай не знал. Напротив них, спиной к окну, расположились девчата в народных костюмах. У «президиумного» стола восседал Петр Красилов, тракторист, хорошо читающий со сцены стихи Маяковского, – Петр, в отличие от прочих за столом не ел и не пил, с серьезным видом листал газету. Возле сдвинутых лавок, кружась, обжималась незнакомая парочка – городской хлыщ в черном костюме и коренастая девица в блестящем «буржуйском» платье. Кто они такие, можно было только догадываться: возможно, чьи-нибудь родственники, случайно попавшие на празднество; возможно, высокие гости из района – Катюха говорила, что ждут кого-то то ли из райкома комсомола, то ли из филармонии. Николай неодобрительно цыкнул зубом – парочка только делала вид, что танцует, а на деле ни в один такт не попадала. Музыка стала для них лишь поводом поприжиматься, лица танцоров были неприлично близко, а руками они беспрестанно елозили по спинам друг друга – срамота! И это называется – городская интеллигенция! Да если бы кто-нибудь из деревенских себя так повел – запозорили бы односельчане, безо всяких комсомольских собраний такой выговор впаяли бы!

Катюхи видно не было. Проведя ладонью по покрывшейся инеем щеке, Николай переместился к другому окну. Взгляду открылась пустая сцена, рядом – столик с граммофоном. Возле столика перебирали пластинки завклубом Зина и бригадир мотористов бензопил Бухаров. Зина, конечно же, планирует поставить липси, а Бухаров требует чего-нибудь поэнергичнее.

Мороз пробрался под полушубок, и Николаю вдруг захотелось оказаться в натопленном клубе, выпить стакан чая, а может, и попробовать багряное содержимое пузатого графина. Вот только повода зайти в клуб не осталось – Катерина явно не стала задерживаться на банкете.

Если она ушла домой, вызвать ее станет большой проблемой – отец уж больно строгий. И все же увидеться было необходимо. Не столько даже ради объяснений, сколько для Катюхиного успокоения – ведь переживает она из-за сегодняшнего Колькиного отсутствия, сильно переживает! Потому и не в клубе сейчас, не с друзьями-артистами. Скорее всего сидит расстроенная, сложив руки на коленях, провожает невидящими глазами стрелки часов на стене своей комнатки… Значит, надо идти.

Николай вернулся к тому окну, возле которого оставил лыжи, кинул завистливый взгляд на празднующих в тепле – да так и застыл. Натанцевавшаяся парочка как раз возвращалась за стол. Холеный франт был уверен в себе и предупредителен, золотая оправа узких очков (все же не из райкома он, видимо, а из филармонии) победно сияла на тонкой переносице, довольная улыбка растянула бледные губы, изящная, едва ли не женская рука аккуратно придерживала локоток спутницы. Спутница тоже была явно довольна – блеск в глазах, раскрасневшиеся щечки, частое от волнения дыхание. Коренастая – ну так что с того? Местные девушки все чуть-чуть коренасты. Зато красивая. И наверняка талантливая, раз уж городской франт обратил на нее внимание. И ласковая. Настолько ласковая, что не смогла дать отпор хлыщу, когда он принялся гладить ее по спине во время танца, послушно приблизилась в ответ на его движение. А может, свою роль сыграло «буржуйское» платье сценической Маргариты? Меняется одежда – меняется человек?

«Убью! – думал Николай, леденея под окном. – Убью обоих!»

А больше ни о чем не думалось. Подняв руку, он вцепился зубами в рукав полушубка. Воняло табаком, солидолом, псиной и потом – Николай вновь принялся потеть, несмотря на стужу. Горячая дрожь прошлась по телу раз, другой, а вместе с нею накатило что-то еще, незнакомое, дикое, звериное…

За спиной, закрыв на миг лунный свет, что-то мелькнуло. Рефлекторно обернувшись, Николай впился взглядом в огромный яркий диск, сияющий над Подкатной горкой. Сморгнув предательскую слезу, Колька вдруг упал на колени и, кажется, отключился.

Глава 1

Утро участкового оперуполномоченного Денисова начиналось с гимнастики. Правда, за двадцать пять лет службы комплекс упражнений серьезно подсократился, да и темп стал более щадящим. Умывание, бритье, плотный, из трех блюд, завтрак. Пятиминутный променад от дома до работы. Ровно в десять он отпирал дверь милицейского кабинета. Включал репродуктор и, внимательно слушая последние известия и «Пионерскую зорьку», подходил к окну, распахивал настежь и терпеливо ждал, пока помещение проветрится. Зимой обычно прихватывал в сенцах несколько поленьев и растапливал печку-голландку и только после этого (в Москве – 7.20, в селе – начало одиннадцатого) отправлялся на обход.

Сегодняшнее утро поначалу мало чем отличалось от прочих. Разве что на кухне хлопотала одна жена – обычно дочка помогала готовить завтрак, но вчера, видимо, задержалась с молодежью после концерта, не выспалась и к столу не вышла.

Поленья принялись охотно, зашипела, защелкала смола, потянуло дымком. Наполовину прикрыв верхнюю печную задвижку, чтобы не выпустить весь жар, Денисов запер кабинет и отправился вдоль села. Определенной цели у него не было: тут поглядеть, там послушать, пообщаться, подсказать, при необходимости – сделать внушение. Работа участкового не так уж и сложна, если изначально подошел к ней с головой. Денисова в селе уважали; может, потому и не было на участке особых нарушений. Да и как тут забалуешь, если пожилой милиционер в курсе всего происходящего, если он раньше тебя догадывается, какую железяку ты собрался спереть в колхозе или кому именно мечтаешь набить морду?

Обычно путь Денисова сперва вел на верхний конец Светлого Клина, оттуда – в обход, задами, вдоль реки, мимо фермы и рыбацких сараев – он добирался до крайних домов нижнего конца и аккурат к обеду возвращался в центр села. Однако сегодня длительной прогулки не случилось. Едва выйдя из милицейского кабинета, участковый мазнул взглядом по ближайшим домам – и неожиданно зацепился за что-то. За что именно – сначала и не понял. Райка-продавщица, обслужив первых утренних покупателей, курила в подсобке сельпо, пыхала дымом в приоткрытую форточку почище иного мужика – но тут уж ничего не попишешь, профилактические беседы с ней не возымели никакого действия. Возле колхозной конторы переругивались старик и старуха Агафоновы, но переругивались несерьезно, любя. Грыз ногти, сидя за баранкой греющегося «виллиса», председательский водитель Витька – зрелище не самое приятное, но, опять же, преступного умысла в подобном действии нет.

Лишь в третий раз обведя взглядом центральные здания села, Денисов обнаружил причину своей смутной тревоги: прислоненные к стене клуба, торчали на виду охотничьи лыжи. Казалось бы – эка невидаль? Лыжи посреди зимы в селе, где даже ребятишки в ясли на них ездят, – что странного?

Подойдя поближе, Денисов убедился: странно то, что инвентарь явно охотничий – широкая рабочая поверхность лыж подбита оленьим мехом, на таких по лесу удобно ходить, а не по деревне кататься. И какой же охотник оставит свое имущество без присмотра? Участковый огляделся, но хозяина поблизости так и не приметил. Стянув рукавицу, он провел ладонью по оленьему меху – тот был смерзшийся, стало быть, лыжи простояли долго. Возможно, всю ночь. Что же, кто-то пришел на них в клуб, примостил здесь – да в клубе и заночевал? Это вряд ли, поскольку заведующая Зина к вверенному хозяйству относится трепетно, в свое отсутствие никого внутрь не допускает. Денисов поднялся на крыльцо, удостоверился в том, что массивный замок на двери заперт, вернулся под окна, еще раз осмотрелся. На снегу аккурат под окном обнаружилась пара весьма интересных следов, но как следует разглядеть их Денисов не смог, потому что именно в этот момент его ошпарила догадка. Пришедший накануне в клуб на лыжах оставил их здесь, потому что с концерта ушел под ручку с красной девицей. А участковый знал на сей момент лишь одного человека, готового притащиться через лес из соседнего села, – человека, которого вчера, нервничая и кусая губы перед выступлением, ждала Катерина.

Денисов натянул рукавицу и бегом припустил к собственному дому. Не обметя на крыльце валенок, проскочив в два шага сени, он ворвался в заднюю комнату, огляделся. Прибравшись после завтрака, жена Людмила сидела за столом, изучала «Последнюю колонку» газеты «Труд».

– Катька тут ишшо? – с порога грозно спросил Денисов.

Людмила, настороженно глядя поверх очков, кивнула.

– Одна?

– Сдурел? – Жена, заметив движение Денисова, поднялась, загородила путь.

Отодвинув ее в сторону, участковый распахнул дверь в спальню дочери.

Катерина не спала, была, к счастью для Денисова, одета и как раз заканчивала застилать кровать. Появления отца испугалась страшно – в селе Светлый Клин, как и во всех ближайших селах, не принято врываться в спальни к взрослым дочерям, и если отец врывается-таки, значит, повод более чем серьезный. А если при этом твой отец – оперуполномоченный, то предположить можно лишь самое страшное.

Катя, так и не покрыв подушку вышитой салфеткой, осела на постель, едва слышно выговорила:

– Что с ним?

Денисов, поняв, что выводы он сделал неправильные, смутился, отвернулся, попятился:

– Катюха, выдь на час, вопросы к тебе имеются.

Дочь быстро оправилась, взяла себя в руки, вышла с гордо поднятой головой. Денисов, по-прежнему в валенках, полушубке и шапке, сидел за столом напротив жены, виновато смотрел на Катю.

– Ты уж прости, невесть что подумалось… Доброе утречко! Поздно вчера вернулась?

– Папа, давай ближе к делу? Что случилось?

Денисов уперся взглядом в натекшую с валенок лужицу, смущенно кашлянул, со вздохом вновь поднял глаза на дочь.

– Скажи, а Николай, который Крюков, который из «Светлого Пути», вчера объявлялся?

Катя медленно помотала головой.

– Не объявлялся или ты не знаешь?

– Он… был. Но мы не виделись. Мама, – она повернулась к Людмиле, – мамочка, какая же я дура!

И тут Катюху прорвало. Кинувшись к сидящей матери, вцепившись в ее колени, она ревела, как в детстве, причитала, пересказывая вчерашний вечер, свое постыдное поведение, свои переживания сегодняшней бессонной ночью.

Денисов потел и стеснялся: не должен он был видеть этой сцены, никак не должен! Дочка не ему доверяется, матери, а он тут лишний, он обязан уйти, а как уйдешь, если в курсе таких событий надо быть обязательно? Наконец в сбивчивой речи девушки послышалось важное.

– Стоп! Что за Макарский?

Катюха обернула к нему заплаканное лицо, всхлипнула.

– Я же говорю – из областной филармонии!

– В очках который? И что он?

– Я же говорю – весь вечер меня обхаживал, в город звал, место в театре обещал, общежитие…

– А ты?

– А я – дура! – Девушка вновь принялась всхлипывать. – Колька так и не приехал – ну, я и разозлилась! Подыгрывать стала, увлеклась…

– И где он ночевал?

– Кто?

– Макарский!

– Точно сдурел! – покачала головой Людмила.

– Да я почем знаю, где он ночевал? – раздосадованно произнесла Катя. – Я как из клуба вышла – сразу Колькины лыжи узнала. Значит, он был… и видел… меня с этим!

Катерина снова зарыдала, уткнувшись в колени матери. Людмила посмотрела на мужа, тот вопросительно округлил глаза, указал подбородком на дочь, пожал плечами – дескать, что происходит? Жена тихонько развела руками – дескать, что ж тут непонятного?

Не баловство, значит. Значит, любовь…

Это было плохо, это было не передать как плохо! И дело вовсе не в том, что рановато дочери о таких вещах думать – думать-то как раз самая пора. Но с кем?! Пусть бы в Петьку Красилова влюбилась – хороший парень, хоть и делает вид, что умный слишком. Или Мишка-гармонист – хоть и раздолбай временами, но тоже не самый худший кандидат. А Николай Крюков… Николай – это очень, очень плохо.

Денисов поднялся, переступил валенками в луже.

– В кабинете буду, – буркнул, ни к кому конкретно не обращаясь.

Наверное, как раз сегодня непременно нужно было совершить обход, узнать, где провели ночь Крюков и Макарский, где они сейчас. Вдруг беспокойство дочери оправданно? Вдруг один из них, а то и оба валяются где-нибудь за рыбацкими сараями с пробитыми головами или ножевыми ранениями? Однако почему-то Денисов был уверен, что основные события произойдут нынче не на окраине села, не на задах Светлого Клина. К тому же, не доходя до кабинета, он увидел Макарского. Представитель областной филармонии визгливо скандалил возле колхозной конторы. Участковый подошел, сурово глянул на ссорящихся.

– Ну? – коротко спросил у председателя.

– Доброе утро, Федор Кузьмич! Полюбуйся! – Председатель развел руками.

– В чем дело, гражданин?

– Официально заявляю! – петушился Макарский. – Меня обманом заманили в эту дыру, а теперь не хотят выпускать!

– Переведи! – попросил Денисов председателя.

Тот вздохнул.

– Вчера товарищ прибыл в колхоз с целью посетить концерт сельской молодежи. Теперь товарищ желает вернуться обратно и высказывает свое недовольство тем фактом, что рейсовый автобус пойдет в район только через три часа.

– Я, между прочим, свой законный выходной трачу! – встрял возмущенный Макарский. – Мне что обещали?

– А что вам обещали? – заинтересовался участковый.

– Мне обещали удобство, комфорт и кучу талантливых самородков! И что я получил? Бездарную деревенскую самодеятельность, невыносимый холод, жесткий топчан и отсутствие транспорта! Вы это называете комфортом?

– Тихо-тихо-тихо! – выставил ладони Денисов. – Успокойтесь. Бездарную, значит? Семен, отправил бы ты его с Витькой своим, а?

Председатель изумленно вытаращился:

– Да как же?..

– Ничего, пешком нынче походишь. Отправь-отправь! Вони на селе меньше станет.

Лицо Макарского перекосилось, но возмущение не вылилось в визгливый протест – таким тоном произнес участковый последнюю фразу, таким взглядом одарил городского, что отбил у того всякую охоту продолжать перепалку.

А Денисов уже повернулся спиной, уже неторопливо шествовал к милицейскому кабинету.

– Ишь ты! – качал головой. – Бездарная самодеятельность…

Ему, присутствовавшему вчера от и до, концерт очень понравился. И, конечно же, больше всего понравилась сцена из «Дамы с камелиями» – родная дочь разговаривала и вела себя как-то по-заграничному, превратившись из вчерашней деревенской школьницы в незнакомую, зрелую и умудренную опытом женщину. «Как в кино!» – шептала ему в ухо Людмила, и он был с нею абсолютно согласен.

– Вчера, значит, горы золотые Катьке сулил, а нынче – вона как…

Денисов обмел на крылечке валенки куцым веником, отпер и тут же плотно прикрыл за собою дверь, разделся в крохотных сенцах, переобулся в удобные разношенные туфли. Валенки внес в комнату, приткнул на просушку к голландке. Присев на корточки, отворил дверцу-заслонку, пошерудил кочергой горящие поленья. Выпрямился, обвел взглядом кабинет – массивный стул, простой стол с выдвижным ящиком, сейф в углу, карта района на оштукатуренной стене. «Голая», без абажура, лампочка под потолком. Аккурат под лампой – табурет для посетителей. Что уж говорить? Неуютный кабинет. Вроде ничего такого неприятного или угрожающего – но оказаться на табурете под лампой панически боялись все в селе. Может, не в обстановке дело, а в энергии, которая скопилась здесь за двадцать пять лет службы?

Участковый стал посреди комнаты и, вперив мрачный взор в закоптившийся потолок, произнес в пространство:

– Ну? Давайте! Начинайте уже.

Предчувствия не обманули: в окно донесся остервенелый лай. Уперев кулаки в низенький подоконник, Денисов выглянул на улицу. Казалось, все собаки Светлого Клина разом сошли с ума. К центру села приближался трактор Петра Красилова – гусеничный «ДТ-75» с экскаваторным ковшом и косым ножом для уборки снега. Зимой в обязанности Петра входило расчищать единственную дорогу в район. Участковый бросил взгляд на наручные часы – половина двенадцатого. Тридцать пять километров туда, тридцать пять обратно – слишком мало времени прошло, чтобы медлительной «дэтэшке» успеть доехать до районного центра и вернуться обратно. Стало быть, по дороге что-то стряслось. Вокруг трактора бесновалась свора – рыча, визгливо тявкая, захлебываясь лаем, яростно бросаясь на траки и испуганно поджимая хвосты, все местные собаки преследовали машину.

– Едрить твою редиску! – озадаченно выругался Денисов и побежал на крыльцо.

Очень медленно, осторожно, явно стараясь не подавить собак, Красилов повернул к кабинету милиции, остановился, не доезжая пары шагов до обледеневшего колодезного сруба.

– Что там? – ежась от холода, попытался перекричать свору участковый.

Выбравшись из кабины на гусеницу и не решаясь спрыгнуть на снег, Красилов коротко ответил:

– Труп!

Денисова бросило в жар. Неужто не зря Катерина рыдала?

– Николай?

– Какой Николай? – удивился тракторист. – Волк! Вон, в ковше лежит.

От сердца отлегло, Денисов выдохнул. Понятно, почему псы ополоумели. Непонятно, зачем Петька в село волка приволок.

– Ну? – требовательно выкрикнул участковый.

– Странный труп, Федор Кузьмич!

– Ты давай, что ли, приземляйся! В кабинете жду.

– И не посмотрите?

– Посмотрю, когда эти выдохнутся. А пока ты мне на словах опишешь. Пробирайся, тут же оглохнуть можно!

Петр вошел через пару минут, скромно замер у двери, вертя в руках кроличий треух.

– Там это, – мотнул лохматой головой в сторону улицы, – народ собирается.

– А что ж ты хотел? Такое представление устроил! Проходи, присаживайся.

– Да я лучше тут! – испуганно глянув на табурет, отказался молодой тракторист.

– Ну, тогда давай по существу.

– По существу – вот: осуществляя плановую уборку снега…

Денисов замахал руками, поморщился.

– Своими словами! Ты же не доклад на пленуме читаешь!

– Короче, где-то в девять тридцать я поднялся на Подкатную горку, а там – труп. Прям посередь дороги!

– Да ну? Прям посередь? И что?

– Я остановился, осмотрелся – крови нет! Думаю, ну, может, он от старости помер или на морозе околел. У меня знакомый в районе, он чучела делает. Думаю, отвезу ему. А что? Раз крови нет – значит не подстрелили. Раз не подстрелили – значит шкура цела.

– И что? Цела шкура?

– Какое там! – возбужденно замахал треухом Красилов. – Горло вдрызг разодрано!

– Вдрызг? А крови нет?

– Так вот и я о том же! Ни вокруг, ни под ним! А самое странное, – Петька понизил голос, – что рана светлая!

Денисов встал из-за стола, прошелся по кабинету, сцепив руки за спиной. Ему не надо было объяснять, что значит светлая рана при отсутствии крови – сотню раз видел, как свиней режут.

– Следы?

Петька отрицательно помотал головой:

– Под утро снежок, конечно, прошел, но не такой сильный, чтобы все завалить. Волчьи следы есть, да поди разбери – его или другой зверюги?

– Стало быть, убили его в другом месте, – раздумчиво проговорил участковый, – выпустили всю кровь, а потом вывезли и подбросили на Подкатную горку. Так?

Красилов отчаянно замотал головой.

– Ну?

– Вот смотрите: например, я убил волка. – Петька рубанул треухом воздух. – Как я его убил? Зубами горло перегрыз, что ли? Ну, пусть зубами. Это же браконьерство получается? Ведь если самозащита – то чего бы скрывать? Хорошо, теперь мне надо отвести от себя подозрение, избавиться от трупа. Я гружу волка в машину – в багажник, если она легковая, или в кузов, если грузовик. Вряд ли на сиденье рядом с собой положу, неприятно это, так? Теперь приехал я на место, выхожу из машины, открываю кузов или багажник, так?

Денисов заулыбался, поняв, к чему клонит тракторист.

– Не так, Петька, не так. Если бы ты вышел из машины – оставил бы следы. А следов нет, верно? Молодец! Тебе точно нужно в школу милиции поступать, хороший следователь может из тебя получиться. Только ошибку ты все же допустил: зачем забрал волка с места? Первое заглавное правило – ничего не трогать до приезда криминалиста.

– Ага, конечно! – обиделся Красилов. – А поехал бы кто да увидел? Это я такой сознательный, вам улику привез, другой бы мог, не задумавшись, домой забрать и друзьям как трофей демонстрировать!

– Тоже верно, – кивнул участковый. – Хвалю за сознательность! Ну, угомонились они там?

Собаки действительно притихли. Устав брехать да наскакивать на ковш, попадали в снег. Дышали тяжело, подрагивали настороженно, но по родным дворам разбредаться не спешили. На смену им пришли люди – человек пятнадцать односельчан, включая председателя, столпилось возле трактора. Денисов открыл сейф, достал казенный фотоаппарат в кожаном футляре и планшет с блокнотом.

– Пойдем, Петька, займемся описанием…

– А я, знаете, Федор Кузьмич… – Красилов смущенно потер нос. – Ну, когда собаки в селе взбеленились, знаете, что подумал?

– Ну?

– Что это оборотень! Глупость, правда?

Денисов внимательно на него посмотрел.

– Конечно, глупость. Оборотень после смерти обратно в человека превратился бы.

* * *

Разумеется, волк оказался обычным волком. А вот рана его – далеко не обычной. Горло было не перерезано, не проткнуто, а именно разорвано, но кто из обитателей здешних лесов мог оставить такую рану – не сказал бы даже самый бывалый охотник.

Денисов делал записи в блокноте и все больше мрачнел. Почему-то докладывать о случившемся в район не хотелось совершенно.

К часу – участковый видел в окно – вернулся отвозивший Макарского Витька, но вернулся не один: с заднего сиденья «виллиса» выбрался молодой человек в дорогом пальто, зашел вслед за шофером в контору.

«Ну и слава Богу! – облегченно подумал Денисов, угадав, что за посетитель у председателя. – Стало быть, само разрешится».

Впрочем, догадка его была верна лишь отчасти.

Минут через десять в дверь кабинета постучали.

– Федор Кузьмич, ты тут? – вежливо осведомился председатель. – Тут товарищ из райкома партии побеседовать с тобою хочет. Найдешь время?

– Здравствуйте, здравствуйте! – радушно улыбнулся Денисов, поднимаясь из-за стола и протягивая ладонь для рукопожатия. – Участковый оперуполномоченный лейтенант Денисов. Очень рад, очень рад!

– Угорь Евгений Юрьевич, – представился молодой человек.

– Располагайтесь! Разденетесь? У меня тут тепло. Впервые у нас?

«Товарищ из райкома», казалось, был несколько огорошен благодушным квохтаньем пожилого милиционера. Пальто послушно снял, оставшись в светлом костюме хорошей шерсти. «Тонковата одежка! – отметил Денисов. – Хоть и шерстяная, а нашим морозам не помеха. Впрочем, ежели его всюду на машинах доставляют…»

– Семен Семеныч, ты гостя нашей водой уже поил? Нет? Непорядок! Вам, Евгений Юрьевич, непременно следует попробовать нашу колодезную воду! Хоть чай был бы сейчас более уместен, но поверьте – вы не пожалеете! Семен Семеныч, дорогой, не в службу, а в дружбу – ведерко в сенях стоит, принеси свеженькой!

Председатель, и сам немного оторопевший от многословности участкового, вышел в сени, загремел ведром. Проводив его взглядами, оба шагнули в Сумрак.

Время ощутимо замедлилось, звуки сделались глухими и протяжными. В окошко было видно, как размытая фигура председателя плавно скользит к колодезному срубу.

– Угорь Евгений Юрьевич, – снова представился гость. – Иной, Светлый, руководитель районного Ночного Дозора.

– Третий ранг – и руководитель? – усмехнулся участковый.

Приезжий смутился.

– Туше! – с достоинством кивнул он. – Руководитель я, получается, сам себе. Месяц назад назначен на должность переводом из области. Активный состав – один сотрудник, оперативный резерв – ноль целых ноль десятых… Федор Кузьмич, я тут, конечно, по другому делу, но и этого вопроса был намерен коснуться, так что лучше сразу. Федор Кузьмич, пойдете в Дозор?

– Расширяетесь, значит?

Дозорный неопределенно пожал плечами.

Денисов отошел к окну, уперся кулаками в подоконник. Председатель едва-едва одолел расстояние до колодца, Райка-продавщица на крыльце сельпо душераздирающе-бесконечно зевала, снег пошел – вернее, пара-тройка снежинок повисла за стеклом почти без движения.

– Вам нужно подумать? – осторожно спросил Светлый маг.

– Да что тут думать? – Денисов отлип от окна, вернулся за стол. – Нечего думать. Извините, Евгений Юрьич, не мое это.

– Почему – не ваше? – удивился Угорь. – Вы четверть века занимаетесь охраной порядка как сотрудник милиции, по сути, я не предлагаю вам ничего нового. Но вы – Светлый Иной, вы могли бы принести гораздо больше пользы в этом качестве!

С улицы послышался тоскливый протяжный скрип – Семен принялся раскручивать колодезный ворот, опуская ведро.

– Гораздо? Гораздо больше? – переспросил Денисов. – И какой же пользы? Что – Темные активизировались?

– Да нет, – пожал плечами маг, – создание районного отделения Ночного Дозора – это мера, скорее, превентивная… м-м… профилактическая.

– Я знаю, что означает «превентивно», спасибо. Ну, в таком разрезе я и вовсе не вижу смысла. Здесь я на своем месте, занимаюсь реальными делами. Что предлагаете вы – сидеть в кабинете, вести учет знахаркам и ведуньям?

Давненько Денисов не ходил в Сумрак, забыл, что не стоит здесь проявлять эмоции. Чем больше волнуешься, возмущаешься, злишься – тем активнее он сосет твои силы. Участковый отдышался, привел в порядок сердцебиение, продолжил спокойно:

– Думаете, вы первый, кто предлагает мне вступить в Дозор? Ну-у, энто вы ошибаетесь. Сразу после войны, как только вернулся сюда, в тот же день предложение и поступило. И аргументы такие же – профилактика. Дескать, время тяжелое, жители ослаблены, мало ли какая нечисть забредет? И знаете, Евгений Юрьич, я ведь и впрямь задумался! Дали мне брошюрку агитационную… Сейчас, наверное, таких не печатают? А там все так правильно написано было, такими словами!.. Ну, нас, фронтовиков, знали чем зацепить. – Денисов усмехнулся. – Попросил я дополнительные материалы – и про иерархию, и про историю, и про Договор… Почитал, покумекал, а как явились ко мне за ответом, спрашиваю: «Вот, к примеру, товарищи дорогие, такая ситуация – вампир на моих глазах сосет кровь…»

Угорь вздрогнул, и это не укрылось от взгляда Денисова. Усмехнувшись, он продолжил:

– «…Как в такой ситуации должен поступить я-дозорный?» Мне отвечают – дескать, следует проверить регистрацию, лицензию… Я им: «Тоись, ежельше с документами у кровососа все в порядке – я пройду мимо, отпущу убийцу?» Они мне – да, так положено. «А ежели, – говорю, – остановлю его, то сам стану нарушителем?» Ответ положительный. И тут я заявляю: «А вот если я наткнусь на такую ситуацию, будучи не дозорным, а обычным милиционером, я имею полное право вурдалака шлепнуть! Верно? Ну и зачем тогда мне энти ваши Дозоры?»

– Вы описали примитивную, надуманную ситуацию, – медленно проговорил маг. – Будь вы обычным человеком, вы просто не увидели бы ни вампира, ни его жертву. К тому же вампиры – низшая каста. Куда большее зло исходит от тех, кто посильнее, а с ними вы едва ли справитесь при помощи табельного оружия.

Скрип колодезного ворота достиг самой пронзительной ноты.

– И много таких в нашем районе? – Денисов скривился – то ли от сарказма, то ли от невыносимости скрипа. – Я понимаю, вы тут человек новый, вам кругом нужно быть… э-э… профилактически внимательным. Но мне-то, старожилу, поверьте – Темных сколь-нибудь серьезного уровня здесь нет.

– А появятся? Сможете защититься без помощи Дозора? Раз вы не сотрудник – вам нельзя пользоваться Силой. Справитесь?

– До сих пор справлялись как-то. Бог даст – не появятся здесь монстры.

– Ну-ну… – Угорь был ужасно недоволен разговором, раздосадован упертостью старика. – А я вот почитал тут материалы – лет двадцать назад объявилась в соседнем районе банда Темных. Помните?

– Помню.

– Нейтрализовали-то ее не без помощи магов, правда? Ладно, что уж говорить…

– Действительно, – качнул головой участковый, и в этот момент прекратился скрип ворота; оба облегченно выдохнули. – Вы говорили, что пришли по другому вопросу?

– Н-да, – заторопился вдруг дозорный. – Тут вот какое дело… Прямо в тему вашей истории! – Он откашлялся в кулак. – На прошлой неделе я выдал элементарную лицензию… Не смотрите на меня так! Да, выдал лицензию! Лотерею не я придумал! По правилам, бескуд должен был зарегистрироваться…

– Бе-ескуд? – всплеснув руками, протянул Денисов; задумавшись, округлил рот, посидел так несколько секунд, встрепенулся: – Откель же вы его взяли?

– Из Туркмении. Ну, то есть мы-то его не взяли, он сам приехал. Молодой педагог из Ашхабада, в прошлом году окончил тамошний университет, попал в наши края по распределению, работает в соседнем районе учителем химии. Учитель-то он, говорят, неплохой, но… Ладно, что уж воздух сотрясать! В общем, у элементарной лицензии ограниченный срок действия. Собственно, вчера он заканчивался, но на регистрацию никто так и не явился.

– И?..

– Я поехал проверить жертву, но ее… его на месте не оказалось. Вчера вечером он отправился в Светлый Клин, с тех пор его никто не видел.

– Фамилия? – холодея, спросил Денисов.

– Крюков Николай, пятидесятого года рождения. Знакомы?

– Угу, – буркнул участковый. – Жених моей дочери.

– Что… Как?!

– Вот так, мил-человек… простите – Иной.

– Но ведь он…

– Да знаю, знаю. Я против, но девке-то не объяснишь! Эх… Столько парней в селе, а она… Постойте! – Денисов даже привстал. – Тоись вы, зная, что он потенциальный Иной, выдали на него лицензию? – Плюхнулся обратно. – Энто как же?

Законопослушным вампирам, бескудам и прочей кровососущей нечисти, которая чтит Договор и не нарушает установленных правил, периодически полагался вот такой бонус – живая человеческая жертва. Против природы не попрешь, и донорская кровь, а также кровь диких животных и домашнего скота не может полностью заменить «натурпродукт». Уж как только Ночной Дозор ни пытался добиться повсеместного сокращения или полного запрета лотереи, но Договор есть Договор, и посему Светлые вынуждены были регулярно давать «добро» – подписывать лицензии на конкретную жертву для конкретного охотника. Имя жертвы выпадало случайно из общего списка людей, проживающих на территории районных Дозоров. В список не могли быть включены дети до двенадцати лет, беременные женщины, родственники Иных первого порядка – родители, братья-сестры и так далее, плюс, конечно же, сами Иные – как уже сформировавшиеся, так и потенциальные. И вдруг в их число каким-то образом попадает Колька. Невероятно!

– Федор Кузьмич, вот вы лично как давно знаете, что собой представляет Крюков? А кому вы об этом сообщили? Вот то-то! В районе не было Дозора, информация о выявленных потенциальных Иных в областное управление поступала нерегулярно, от случая к случаю. В наших списках Крюков значился как обычный человек. И только когда уже выпал жребий…

– Ах, голова! Вот энто голова! Энто ж не голова, а прям… – Восторженно сжав кулак, Денисов весомо потряс им, подбирая слова. – Прям башка! Значится, выпадает жребий, ты проверяешь и обнаруживаешь, что жертва – будущий Иной. Причем скорее всего с вероятностью процентов девяносто – Темный Иной. С одной стороны, лотерею надо бы переиграть. Так? С другой стороны – зачем в районе лишние проблемы? Отделения тут у Темных нету, тоись, может статься, они про Крюкова имеют ту же информацию, что и твой областной Дозор. Ну, вроде как он – обычный человек. Зачем же переубеждать их и переигрывать лотерею? Нужен тебе ишшо один Темный на территории? Конечно, нет! Ну, так пусть одна нечисть у-кон-тра-пупит другую – и дело с концом! – Трудное слово сельский участковый произнес по слогам. – Зачем ждать подлянки из-за угла, когда можно ее устранить загодя? Правильно я говорю? Молодец!

Угорь даже покраснел от удовольствия. «Не понял!» – тоскливо констатировал Денисов.

– Тут ить ишшо вопрос – как устранить? – продолжил он. – Вот ежели бы по лицензии приехал вампир – он Силу-то в Николае почувствовал бы, доложил в Дневной Дозор, а уж там приложили бы максимум усилий, чтобы привлечь Крюкова на свою сторону. Бескуд – энто же другой коленкор! У бескуда во время охоты вообще мозги выносит… Молодец! Этак ловко чужими руками потенциальную угрозу ликвидировать! Превентивная мера… – Денисов встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. – На фронте энто называлось «упреждающий удар». Вот только упреждающий – он бывает в ответ на какое-то действие врага, планируемое или едва начатое. Если же с той стороны нет никакого движения, никакого намека на атаку, такой удар – провокация, а не превентивная мера. Жил-был Колька Крюков, хороший тракторист, веселый парень, влюбленный в дочку деревенского участкового… А потом пришел… р-руководитель Светлых – и пустил парня на корм. М-м?.. Хорошо вышло?

Угорь сидел потупившись, изучал собственные ботинки.

– Ты погляди в окошко-то! Здешняя жизнь – она медленная, плавная, будто ты за ней из Сумрака наблюдаешь. Здесь не качает вправо-влево, здесь если и появляются маги, то такие слабенькие, что могут всю жизнь прожить, не осознав своих отличий. Здесь Темная старушка-знахарка может быть уверена, что лечит травами, а влияние Светлой целительницы – на уровне обычного убеждения. Ты вот упреждающий удар нанес – полегчало? Сделал счастливым человечество? Может, моя дочка от счастья разрыдается, а я ей вторить стану?

– Не ошибается тот, кто сиднем сидит! – угрюмо проговорил дозорный.

– Ну? Хороши же у тебя ошибочки, Светлый!

– А я не о себе! – Угорь поднял голову, прямо посмотрел Денисову в глаза. – Этот бескуд мог еще лет сто спокойно учить детей химии в соседнем районе или вернуться и жить в своей Туркмении, пачками жрать людей по лицензии – и ничего! Я выдернул его с насиженного места, заставил прийти на незнакомую территорию – и он тут же допустил оплошность. Он не зарегистрировался, а это приравнивается к преступлению. Теперь я имею полное право… применить санкции.

– Я и говорю – провокация. Ты думаешь, ответа не последует?

– Посмотрим! Минутку!

Угорь вынырнул из Сумрака – только для того, чтобы «усыпить» вошедшего в кабинет председателя. Тот с блаженной улыбкой подвинул освободившийся табурет к голландке, открыл дверцу, зачарованно уставился на огонь. Следом из Сумрака вышел и Денисов – спешить теперь было некуда, а разговаривать проще в реальном мире.

– Ты давно ли в Дозоре, р-руководитель? – тихо спросил участковый.

– Пять лет. Начинал оперативником в областном отделе.

– Боевой маг, стало быть? Ну-ну…

– А что? – вскинулся Угорь.

– Да боевые маги по части интриг… ты только не обижайся, Евгений Юрьич! – Денисов и сам не заметил, когда и как перешел на «ты». – По части интриг боевые маги всегда были в проигрышном положении. Вот ты бескуда искать собрался – а не было тут бескуда! Вампир был.

– Как?!

– Больше скажу – молодая вампирша. Только Крюкова она не тронула.

– Откуда вы знаете? Вы ее видели?

– Саму – нет, а жертву ее – видел. И тебе бы показал, да только труп мы уже сожгли, а фотографии еще не готовы.

– Убийство без лицензии?

– Убийство, да. Только не человека – волка. Не карается. По вашим законам – не карается. Я бы мог привлечь ее за браконьерство, но ведь отбрешется, скажет, что самозащита была. Ведь не из ружья же убила, не ножом – голыми руками.

– Ничего не понимаю! – Дозорный помотал головой.

– Я думаю, раскусили твою игру, Евгений Юрьич. Прознали про то, что Колька может вырасти в полноценного Иного. Может, бескуд приехал к Крюкову, да что-то почуял и не стал трогать, сообщил кому следует. А может, в ориентировках Дневного Дозора он уже давно числился потенциальным Иным – отделения-то у них тут нету, энто верно, но сведения им местные Темные могут поставлять на общественных началах, прямиком в областной центр.

– Она… вампирша сейчас в селе?

– Скорее всего в районе. А поскольку на вверенной тебе территории зарегистрированных Темных такого уровня нет – значит, ждет авиарейса до области.

– Федор Кузьмич, мне срочно нужно туда попасть!

Участковый развел руками:

– Рейсовый автобус через час. Хочешь скорее – буди председателя.

– Вы должны поехать со мной!

– Должен? – Денисов изогнул бровь.

– Помогите мне! Во-первых, вы ее знаете…

– Я? – изумился участковый. – Да откуда же?

– Вы сами только что говорили – не вампир, а вампирша, молодая…

– А… – Денисов махнул рукой. – Так энто косвенные данные. Бескуд высасывает всю жидкость, включая лимфу и семя, – но волк не превратился в мумию. Энто раз. Рядом с трупом волка никаких следов не обнаружилось – значит, оборачивалась нетопырем и нападала с воздуха. Энто два. А вот рядом с тем местом, где предположительно появился Крюков, я обнаружил пару интересных следов – женские сапожки на высоком тонком каблуке.

– Почему вы думаете, что эти следы – не местных модниц?

– Агентура, – пожал плечами участковый. – Имея дочь и жену, можно многое узнать о привезенном в магазин товаре, о приобретениях тех, кто съездил в район… Нет, здешние красавицы даже на концерт придут в валенках – пусть не так нарядно, зато пальцы не отморозишь. Ну, что ж… давай съездим в город. Ты только не думай, что я…

– Да понял, понял! – раздраженно перебил дозорный. – Едете, чтобы проконтролировать – чтобы я дров не наломал, так?

– Верно мыслишь, р-руководитель! – улыбнулся Денисов, но тут же помрачнел. – А ишшо потому еду, что понятия не имею, куда делся Крюков.

* * *

Полтора часа спустя, вдоволь наслушавшись претензий от горячего парня Витьки, председательского водителя, второй раз за день провожающего гостей в район, пожилой милиционер и молодой дозорный вошли в здание аэровокзала.

Вампиршу Денисов вычислил сразу же, не входя в Сумрак: сидела в крохотном зале ожидания, болтала ножкой в обтягивающем сапожке тонкой кожи. Молодая, симпатичная. Спокойная абсолютно.

Зато заволновался Угорь – в углу расположилась компания туристов, ожидающих рейса: несколько молодых людей и девушек с кучей палаток и баулов со спальниками. Похоже, даже семейные пары среди них были. А один парень лет тридцати был с ребенком – наверняка сыном. И вот этот самый отец был Темным магом. Куда более опасным, чем вампирша.

Денисов с дозорным не спеша подошли к девушке, участковый, кряхтя, уселся напротив.

– Я извиняюсь, гражданочка, ваша обувь, случайно, не с подогревом будет? Если нет – то какой же это терморегуляцией нужно обладать, чтобы ночью, в самый лютый мороз, на нашей Подкатной горке не околеть?

– Здравствуй, хитрый дедушка! – Вампирша улыбнулась, иронично выгнув бровь. – Я думала, ты меня раньше отыщешь!

– Да я и не искал! – комично замахал руками Денисов. – С чего бы мне тебя искать? Разве нарушила что-то? В селе все живы-здоровы… Или ошибаюсь?

– Живы, живы, – не переставая улыбаться, кивнула девушка. – Не знаю, здоровы ли, но живы.

– Вот и я говорю – законопослушная гражданка! Но другое ведомство мне почему-то не верит.

– Как грустно! – надула губки вампирша, переводя взгляд на дозорного. – Сейчас день, Светлый, сейчас не твое время нести службу!

– Ваше имя! – потребовал маг.

– Анюта. – Она показала ослепительно-белые зубки. – Мельникова Анна, Дневной Дозор.

– Почему не зарегистрировались по прибытии в район? – нахмурился Угорь, уже почуяв неудачу.

– Оперативное задание, специальные полномочия. А что, какие-то претензии?

Темный маг, разумеется, с самого начала следивший за разговором, сказал пару слов попутчикам – видимо, попросил последить за сыном. Поднялся, потряс кистью правой руки и медленно направился к Анне, стал за ее спиной.

– Какие-то проблемы? – в тон ее вопросу мурлыкнул он.

Угорь завороженно уставился на его правую руку. Денисов не заходил в Сумрак, поэтому не мог видеть, что там происходит в ладони Темного, но по всему выходило, что ничего хорошего: Светлый дозорный напрягся.

– Что вы, что вы! – вновь замахал руками милиционер. – Энто наши местные тараканы, не обращайте внимания, отдыхайте, ожидайте посадки!

– Он мне грубит? – удивленно уточнил Темный у вампирши.

– Этот хитрый дедушка? Он никогда не грубит.

– Может, мне попросить их удалиться?

– Зачем? Мы мило беседуем…

– Ну, как скажешь. Если понадобится помощь – зови!

Вампирша развернулась к Темному всем корпусом, вытаращила глаза, прыснула в неожиданном приступе веселья.

– Тебя?! Тебя звать? Смеешься? Это же Светлый Клин! Если мне, не дай Тьма и Свет, понадобится помощь – я даже пикнуть не успею!

Буркнув извинения, Темный ретировался, оставив дозорного в изрядном удивлении, а участкового – в искреннем смущении.

– Так что ты хотел знать, Светлый? – На руководителя районного отделения Ночного Дозора девушка даже не смотрела, а вот Денисова разглядывала с интересом.

– Раз ты сама заговорила об оперативном задании… не просветишь нас, м-м?..

– Сотрудничество? – Вампирша захлопала в ладоши. – Мне премия будет полагаться? За вредность?

– А как же! – улыбнулся в ответ Денисов. – Лично в колхозе выхлопочу!

– Издеваешься, да? – надула губки. – Ну и ладно! Все равно ничего секретного за душой не имею, так что и проболтаться не жалко. Жил в соседнем от тебя колхозе парень Колька…

– Ты предысторию-то того, пропусти! – разрешил Денисов.

– Как скажешь, хитрый дедушка! – Девушка покорно сложила ладошки. – Ну, ты и сам знаешь, как ловко решил подставить Николая под клыки дозорный. За что? Только потому, что тот мог однажды стать Иным не того оттенка? Как это жестоко! Ведь у парня только-только личная жизнь начала складываться, невеста такая чудесная…

– Без подробностей, пожалуйста, красавица!

– Да как же без подробностей, если в них весь смысл? Не мне вам рассказывать, что первый шаг в Сумрак чаще всего происходит в минуту предельного выплеска эмоций – волнения, радости, страха. От того, с каким настроением потенциальный Иной сделает этот шаг, зависит – Темным он станет или Светлым. Вот ты как будущий тесть какой цвет предпочел бы?

– Как будущий тесть я предпочел бы, чтобы муж Катерины был обычным человеком.

– Ну, тут тебе не свезло! – Вампирша огорченно покачала головой. – В общем, парня надо было спасать, но спасать с выгодой для себя.

– И вы подослали Макарского, чтобы он на глазах у Николая соблазнил его невесту, м-м?.. Ну, чтоб уж наверняка, чтоб уж никакого, даже самого завалящего шанса стать Светлым у парня не осталось.

– Точно! – обрадовалась Анна.

– Хорошо. А ты-то для чего к нам поперлась?

– Проконтролировать.

– То есть, если бы Крюков ини-циа-лизировался как Светлый, ты бы его тут же и употребила?

– Ага! – Вампирша аж облизнулась.

– Стало быть, все же Темный…

– Догадался, да?

– Окажись он Светлым, тебе не понадобился бы волк.

– Верно! – Вампирша поморщилась. – Все утро псиной воняю!

– Вот видишь, Евгений Юрьич? – обернулся к магу Денисов. – Обыгрывают тебя Темные по части интриг. А вообще – вы друг друга стоите. Не противно тебе? Ладно… Николая просветила?

– А смысл?

– Родился новый Темный – у вас же праздник должен быть, нет?

– Да это у тебя должен быть праздник! Радуйся, хитрый дедушка – он в таком бешенстве был, такой негатив выпустил!.. У меня аж дух захватило, когда я увидела, сколько Силы выплеснулось зазря! Пустой он теперь, надолго пустой. Но мы же не спешим, правда?

– Едрить твою редиску, я извиняюсь! И где же он теперь?

– Нашлась добрая душа, – томно потянулась Анюта, – забрала к себе, бездыханного, отогрела, спать уложила…

– Кто? – строго спросил Денисов, и вампирша как-то сразу сообразила, что шутки закончились.

– Я почем знаю? Дом с тремя окнами напротив клуба вашего, ставни резные, маленький кедр в палисаднике растет…

– Зойка, стерва! – сообразил участковый и заторопился. – Дозорный, у тебя ишшо есть вопросы к даме?

– Н-нет…

– Ну, тогда прощай, красавица.

– Рада была познакомиться лично, Светлый Клин!

* * *

Витька грыз ногти. На панели стоял современный радиоприемник, который, едва дозорный с участковым уселись в «виллис», возвестил:

– В эфире программа «В рабочий полдень».

– Полчетвертого уже, пора нам.

– Погодите, Федор Кузьмич! Почему она вас знает? Почему называла Клином?

– Светлым Клином, – усмехнулся Денисов, – как село наше – Светлый Клин. Это соседняя деревенька Вьюшка перед войной переименовалась в колхоз «Светлый путь», а наше село испокон веков так называлось. «Клин» даже побоевитее «Пути» выглядит, верно? Даже не пришлось убеждать товарищей из райкома партии. Когда-то давным-давно, отсекая вражеское войско, вбили наши пращуры клин между востоком и западом… Та война давно закончилась, а Светлый Клин так и остался сторожить русские города от набегов с востока. Историю надо учить, дозорный!

– Вы-то тут каким боком? Вроде маг вы не такой великой силы, чтобы в одиночку противостоять… кому бы то ни было.

– Силы, может, и не великой, но есть у меня, как и у моих предков, право однажды воспользоваться воздействием первой степени – в экстренных случаях, разумеется. Ты вот сегодня помянул банду Темных, которые двадцать лет назад тут бедокурили…

– Так все же вы?..

– Не я – «Светлый Клин». А в награду за такие дела право на воздействие продлевают… много сотен лет уже продлевают.

– Теперь понятно…

– А раз понятно – не ворошил бы ты наш сонный муравейник, а? Живи себе спокойно! Обходились мы без превентивных мер – и дальше обходиться будем! Сам же видишь, что вышло…

Угорь потер переносицу, решился:

– А как вы теперь с Николаем?

– Ну, ты же слышал! – развел руками Денисов. – Любовь, что тут попишешь? Авось сдержим темноту-то его как-нибудь…

– Нам пишет инженер Ильин из Москвы, – сообщил радиоприемник приятным женским голосом. – «Недавно в эфире вашей программы слышал веселую песню про солдата в исполнении ансамбля «Машина времени». Есть ли в репертуаре этого музыкального коллектива другие композиции?» Уважаемый инженер Ильин, буквально на днях молодые музыканты из ансамбля записали на радио несколько своих песен. Одну из них мы и предлагаем вашему вниманию…

Вчера я шел домой в начале ночи,

Когда Москва затихла наконец,

И видел, как проходит через площадь

На редкость необычный продавец.

Он был одет в пурпурные одежды,

Над ним в тумане пели соловьи.

Он продавал на лучшее надежды,

И счастье, и безоблачные дни.

Денисов оторопело поморгал, посмотрел на дозорного жалобно:

– Ну вот зачем, а? Ну зачем?

И я хотел купить себе удачи,

И я полез за мелочью в карман,

Но он угрюмо буркнул: «Нету сдачи»,

И не спеша ушел в ночной туман.

– И энто тоже – превентивная мера?

– Да бросьте! Молодежь дурачится…

Сегодня я всю ночь провел в дозоре

И до утра бродил по тем местам.

И с кем угодно я готов поспорить,

Что продавца не встретить больше там[1].

– Дурачится, говоришь? – Участковый вздохнул. – Ты знаешь, сколько гадости в ответ на такое дурачество приползет на радио со стороны Темных?

– Не пропустят! – с сомнением возразил Угорь.

– Твоими бы устами… твоими устами…

* * *

В Зойкин дом Катерина ворвалась первой – отец едва поспевал за ней. Зойка оказалась в передней комнате, сидела возле постели, на которой метался Николай – красный, потный, бредящий.

– Отползи, шалава! – прошипела Катька так, как и не снилось Маргарите из «Дамы с камелиями».

Денисов стоял в дверях и с грустью думал: «Ну, как-нибудь выдюжим… как-нибудь пересилим…»

Глава 2

Евгений Угорь меланхолично жевал пирожок с капустой, стоя за высоким столиком-грибком в кафетерии при бакалейном отделе единственного в городе крупного универсама. В областном центре, где он несколько лет проработал оперативником, при отделении Ночного Дозора была собственная столовая, в которой сотрудников кормили, может, и не слишком изысканно, зато от пуза и по-домашнему вкусно. В любой момент дня и ночи – едва придя на службу или, наоборот, вернувшись после операции – можно было заглянуть в столовую и получить в зависимости от времени суток и аппетита бутерброд с чаем, миску гречневой каши с подливой или тарелку борща со сметаной. Попав руководителем нового отделения в небольшой городок районного значения, Евгений впервые в жизни столкнулся с проблемой питания. Мало того что он вынужден был заниматься одновременно административной, профилактической и оперативной работой, так еще и профессию повара, что ли, осваивать?

В центре городка, на одном пятачке с райкомом, отделением милиции и почтой, находилось сразу два заведения – «Ресторан» и «Пельменная». Правда, о наличии ресторана Угорь знал только благодаря неоновой вывеске – само помещение было на ремонте, крыльцо полностью разобрано, окна густо замазаны белой краской, но вывеска почему-то до сих пор ежевечерне включалась кем-то и ярко горела в темноте, освещая проезжую часть лучше, чем ряд фонарей. За те два месяца, что он провел здесь, никаких подвижек в ремонте замечено не было. В «Пельменной» же, несмотря на волнующее сердце любого сибиряка название, подавали всегда одно и то же – прохладные слипшиеся комки разваренного теста с редкими вкраплениями сомнительного на вид фарша. Трижды Угорь с надеждой заглядывал в «Пельменную», но попробовать фирменное блюдо на вкус не рискнул.

Он, возможно, так и перебивался бы макаронами, яйцами вкрутую и булочками-калорийками всухомятку, если бы однажды не набрел на этот универсам, который хоть и находился по местным меркам далековато и от рабочего кабинета, и от служебного жилья, зато мог похвастаться свежей и, что самое важное, сытной выпечкой. В зависимости от настроения Угорь выбирал пирожки то с картошкой, то с грибами, то затаривался ватрушками, то баловал себя огромной кулебякой с румяной корочкой и сочной начинкой. К выпечке он обычно заказывал стакан какого-нибудь сока – опять же, под настроение. Напитки тут разливали не из специальных установок с краниками, а прямиком из пузатых трехлитровых банок, которые Евгений довольно скоро привык называть на местный манер – «баллонами». Ассортимент внушал уважение: заказывая каждый день разные соки, только на третью неделю ему удалось перепробовать их все. Сегодня к пирожкам с капустой он выбрал томатный.

Продавщицы в отделе работали посменно, менялись каждые полдня. Обе довольно быстро стали узнавать своего постоянного посетителя, улыбались и даже успевали обменяться с Евгением короткими фразами – о погоде, о кино. Дородная тетя Нина обычно сокрушалась по поводу того, каким худым и изможденным выглядит молодой человек. Совсем юная Вера этого вопроса не касалась, но так и норовила и соку налить побольше, и пирожок для него выбрать покрупнее. Сейчас, глядя на то, как она, обслуживая очередного покупателя, тонкими пальчиками пытается удержать над граненым стаканом скользкий от потеков и довольно тяжелый «баллон», Евгений размышлял, имеет ли он право посодействовать универсаму в приобретении установки для розлива напитков.

Для вечера народу в магазине было немного, а в кафетерии и вовсе три-четыре покупателя, не больше. Возле соседнего столика-грибка медленно цедил абрикосовый нектар строитель в теплой рабочей спецовке, пытливо и даже бесцеремонно разглядывающий женщину из очереди. Любопытства ради Угорь присмотрелся к объекту столь пристального внимания – да, весьма и весьма симпатична. На актрису Фирсову похожа, ту, которая очень много снималась в послевоенных фильмах. Похожа настолько, что можно было запросто предположить какие-то родственные связи: женщина могла оказаться племянницей или даже дочерью известной актрисы. Евгений хмыкнул – вряд ли строителю что-то светит. Во-первых, достаточно взглянуть на дорогое пальто и изысканные английские сапожки. Во-вторых, этот изгиб бровей, эта горделивая посадка головы, этот романтично-отрешенный взгляд… Нет, тут без шансов! Впрочем… Интересно прикинуть возможные варианты развития событий – оперативник даже на отдыхе продолжает работать. Со скептической улыбкой Евгений поднял с пола свою тень и шагнул в Сумрак.

Шагнул – и остолбенел.

Женщина была ведьмой, и она прямо здесь и сейчас совершала преступление. Умело и аккуратно, мелкими «глоточками», словно молочный коктейль через трубочку, она тянула жизненные силы из стоящего перед нею в очереди мужчины. Так аккуратно, что мужчина даже не забеспокоился, хотя должен был почувствовать слабость и головокружение. Так умело, что даже Сумрак не волновался, иначе дозорный ощутил бы хоть слабое, но существующее перераспределение энергии в непосредственной близости от себя. Она никуда не торопилась, она не бездумно хапала халявные порции у всех окружающих – она, будто клещ, присосалась к единственной жертве и, судя по отсутствию охотничьего азарта в оттенках ауры, намеревалась пользоваться выбранным источником продолжительное время. Она ничего не боялась. Вообще ни грамма. И это взбесило оперативника больше всего.

– Ночной Дозор! – рявкнул он, сплетая правой рукой атакующее заклинание. – Немедленно выйти из Сумрака!

Реакция воровки оказалась странной – она не подчинилась требованию, не попыталась сбежать, не нанесла удар… Она даже не прервала свою трапезу! Обернулась на окрик, хищно оскалилась, зашипела – и все. Долбанув по отделу заклятием отторжения (похоже, придется насильственным образом вытаскивать преступницу в реальный мир, и совсем не обязательно, чтобы свидетелями этому стали продавщица и припозднившиеся покупатели, которые теперь вообще не обратят внимания, что бы ни происходило), дозорный двинулся к ведьме, с угрозой поигрывая подвешенными к ладоням «фризом» и классическим файерболом. В ответ на повторный приказ покинуть Сумрак она утробно заворчала, разворачиваясь к Евгению всем корпусом и принимая какую-то нелепую борцовскую стойку. На мгновение это смутило дозорного – так собака защищает свою косточку, но еще ни разу на веку оперативника браконьер Темный не пытался защитить свою добычу. Придержав файербол, Угорь вдарил более гуманным «фризом» – заклятием локальной заморозки времени.

А потом начался позор, о котором и вспоминать стыдно.

* * *

Незадолго до Нового года морозы набрали такую лютую силу, что на поселковом собрании было решено отменить занятия в школе (в ясли и детский садик детишки уже неделю не ходили). Колхозное правление, вдрызг переругавшись меж собою, все же постановило отпустить на вынужденные каникулы работников гаража и пилорамы – что толку выходить на работу каждое утро, если ни одну машину завести нет никакой возможности? Да что гараж – в добротных сибирских домах едва спасались от стужи, и хоть дважды за ночь Денисов вставал, чтобы подбросить в печь дров, вода в умывальнике к утру все равно замерзала.

Деревня в эти дни будто вымерла. Поутру еще можно было увидеть кого-нибудь из конторских, бойко и хрустко топающих валенками по заснеженным дорожкам, рысцой спешащих из домашнего тепла в тепло кабинета, а днем такая прозрачная, гулкая тишина придавливала все окрест, что скрипнет калитка на другом конце Светлого Клина – слышно, треснет полено в голландке у соседей – слышно.

В такие дни хорошо запереться дома и, напившись чаю, сладко щурясь от ползущего из-под печной заслонки жаркого марева, сонно листать пожелтевшие страницы читаной-перечитаной книжки про Холмса и Уотсона… Однако служба есть служба, и участковый оперуполномоченный по-прежнему дважды в день выбирался в стужу и гулкую тишину Светлого Клина – узнать новости, убедиться в том, что все в порядке на вверенной территории.

Возле конторы, почти напротив милицейского кабинета, председатель только-только закончил впрягать в сани печального каурого Грома с кудрявой от инея мордой, и Денисов не смог пройти мимо.

– Значит, Витьку своего ты бережешь, а колхозного коня – нет? – сквозь зубы спросил он.

– Я пробовал Витьку запрягать – брыкается! – также сквозь зубы ответил председатель.

В подобной манере разговора не было взаимной злобы или вражды, просто если открывать рот шире – можно хапнуть такую порцию холодного воздуха, что уже через час сляжешь с температурой.

– И куда ж ты в такую погодку собрался, Семен Семеныч?

– А у меня, Федор Кузьмич, сейчас только две заглавные проблемы. – Председатель, круглый и грузный от десятка слоев одежды под тулупом, с трудом взгромоздился на сани. – Первая – это как бы утеплить ферму, чтобы коровы не начали доиться сливочным пломбиром. Отопление не справляется, весь жар под крышу поднимается, а внизу сосульки растут. – Председатель сделал паузу, нахмурился, еще ниже надвинул на лоб пыжиковый треух. – Вторая – как людей из леса забрать.

Денисов тревожно прислушался. Передвижной лесопункт второй месяц работал за рекой. Еще неделю назад над холмом в десяти километрах от села рассерженными комарами жужжали бензопилы, взрыкивали трелевочные трактора, а если ветер дул с той стороны, то, стоя у заснеженной глади реки, можно было расслышать и остерегающие окрики мотористов, и треск валящихся кедров. Несколько дней назад бригада, споро вгрызающаяся в тайгу, перевалила через холм, и все звуки, производимые лесопунктом, исчезли. И не понять – то ли холм эти звуки скрывает, то ли и там мороз поработал над техникой.

– Ты, Семен Семеныч, не волнуйся! – попытался подбодрить председателя участковый. – Ребята молодые, сообразительные. И еды у них достаточно, и дизельный генератор есть. Совсем невмоготу станет – так у них там тайга, не чистое поле: запалят на вырубке всем кострам костер, не замерзнут…

– То-то и оно, что молодые, – с сомнением в голосе возразил председатель. – Комсомольцы, да еще и под руководством Бухарова. Если б сейчас другая бригада работала – уже дома, наверное, отдыхали бы. А бухаровцы – они же в первую очередь о перевыполнении плана думают, а не о том, почему председатель за ними транспорт не шлет! А что я пошлю? Сани? Так ведь не пройдут по вырубкам!

– Ну так снаряди вестового. На лыжах пятнадцать верст за полдня отмахать можно. Им же главное получить команду сворачиваться, верно? А обратно и пешком добегут.

– Так и собираюсь сделать. Вот если и сегодня с трактором не выйдет – пошлю Красилова на лыжах. Он сейчас с твоим Колькой как раз над трактором колдует – пытаются мотор отогреть.

– А Колька тут с какого боку? – озадачился участковый. – Ему в своем «Светлом пути» делать нечего?

– А вот этого я у него не спрашивал! – осерчал председатель. – Он нынче утром забежал в контору, предложился, а я сейчас не в том положении, чтобы от добровольной помощи отказываться!

– Ладно, поезжай, Семен Семеныч, не морозь коня. Я попозже в гараж загляну, узнаю, как и что.

– Так, может, подвезти тебя? – смягчился председатель. – Чего по холоду таскаться будешь?

Но участковый уже переключил внимание на мальчишку, вприпрыжку перемещающегося через центр села. Вглядывался-вглядывался в замотанное шарфом лицо и наконец узнал.

– Галагура, ты?

– Драсьте! – снижая скорость, приглушенно отозвался мальчик, укутанный так, что в узкой щелочке между шапкой и шарфом видны были только глаза.

– Ты продолжай движение-то, не останавливайся, застудишься. В магазин? Вот там меня и дождись, разговор к тебе есть.

Под тяжелыми валенками участкового промерзшая земля, покрытая утоптанным, укатанным снегом, гудела, будто порожняя, будто не по центру села Денисов шел, а по гулкому белому бубну, оброненному каким-нибудь шаманом из древних остяцких легенд.

В небольших сенцах магазина участковый обмел валенки стоящим тут же веником и, прежде чем войти внутрь, снял шапку и пригладил еще довольно густые седые волосы. В тепле магазина щеки с мороза моментально запылали, намокли от растаявшего инея ресницы. Десятки запахов переплелись возле стоящих буквой «Г» прилавков – продуктового и промтоварного. От продуктового, справа, доносился аромат свежего хлеба и лаврушки, жареных семечек, табака и конфет; на промтоварном прилавке лежал отрез сильно пахнущего краской ситца, на полочке вдоль стены стоял ряд галош и сапог, и запах резины был таким же резким, как и отраженный в их черных глянцевых боках свет стоваттной лампочки под потолком. И еще один аромат витал над полками с товаром, над выскобленным полом и охапкой березовых дров – аромат вроде бы уместный, но весьма и весьма подозрительный своей концентрацией…

Паренек, которого окликнул участковый на улице, уже отоварился и теперь в ожидании предстоящего разговора послушно грелся возле раскаленного бока голландки с кульком леденцов в озябших розовых ладонях. Движением мохнатых бровей поздоровавшись с продавщицей, Денисов прогудел:

– Ну, доброго дня, Павлик Галагура.

– Драсьте, Федор Кузьмич!

– Жалоба на тебя имеется, Павка! – Денисов оглянулся на Раю, убедился, что та не подслушивает, но продолжил все же шепотом: – Ты чего же грохочешь-то день-деньской?

– И вовсе я не грохочу! – возмутился мальчишка.

– Вовсе? А что же мне тогда Агафоновы говорят? Неужели клевету сочиняют? Ай-ай-ай! Придется мне с ними разобраться!

– Погодите, Федор Кузьмич! – забеспокоился мальчик. – Вы меня не так поняли. Я сказал «не грохочу», но это не значит, что…

– Что? Что у них нет повода пожаловаться?

– Ну, в общем, да, – со вздохом признал Павлик. – Вы же знаете – я барабанщик в пионерской дружине!

– Знаю, Павка, слышал, как ты барабанишь на праздниках. И ловко, надо сказать, у тебя выходит!

– Вот! Видите? Вы говорите – «ловко», а они – «грохочешь, громыхаешь»!

– Ага! – сообразил участковый. – Тоись ты хочешь сказать, что претензию тебе предъявили, когда ты репетировал?

– Ну… – Галагура оттянул край шарфа, освобождая пухлые губы и подбородок. – Если уж совсем взаправду, то я не то чтобы репетировал… То есть Тимофей Петрович говорит, что руку нужно набивать постоянно, но мне барабан еще в одном деле помогает.

– Энто в каком же? Ну, ну, не хочешь – не отвечай. – Участковый незаметно усмехнулся. – А только кажется мне, что именно для энтого дела ты и купил монпансье, нет?

Мальчишка неловко всплеснул руками, едва не высыпав из кулька леденцы, покраснел и будто ощетинился.

– Вот и папка говорит, что вы всегда наперед все знаете, когда спрашиваете! – с обидой и упреком буркнул он.

– Эх, Павка, Павка! Лучшая защита – нападение? Вот что ты чичас на меня разобиделся? Разве я тебя в чем-то обвинил? Разве я сказал что-то такое, из-за чего нужно защищаться или нападать? – Денисов сокрушенно покачал седой головой. – Ну, купил парень однокласснице конфет – что ж в энтом плохого? Я другого понять не могу – барабан-то тут при чем?

Мальчишка молчал и угрюмо сопел, обдумывая ответ. Федор Кузьмич не торопил его, понимая, что в определенном возрасте есть вопросы, сформулировать ответы на которые трудно даже для самого себя. Отпустить бы его сейчас, не мучая, да нельзя жалобу стариков Агафоновых оставлять без внимания. Кабы одно только баловство с Павкиной стороны было – пожурил бы да запретил «громыхать». Но тут у человека – причина, и что с того, что человеку всего тринадцать лет от роду? Он в свои тринадцать чувствует острее, чем иные в тридцать три. Он, может, только того пока и не понимает, что гитара или аккордеон в этом его деле куда выгоднее барабана служили бы: девушкам, кроме леденцов, нравятся песни – душевные, негромкие, протяжные. Попробуй-ка изобрази такую под барабанную дробь! Вот потому-то гармонисты и гитаристы на любой вечерке нарасхват, а такие музыканты, как Павлик, – только на смотрах пионерской дружины…

И тут Галагура огорошил участкового.

– Мне, Федор Кузьмич, иногда всякие глупости в голову лезут, – торопливо, словно боясь передумать, признался он. – Уроки делаю или по дому помогаю… или просто в окошко смотрю – а мысли все крутятся, крутятся… Глупые мысли, ненастоящие.

– Ненастоящие? Энто как же?

– Настоящий пионер о чем должен думать? – Он чуть замешкался и выпалил, как показалось Денисову, заученную строчку из учебника или из газеты: – О деле! Об открытиях, начинаниях и свершениях! Вот Денис Матвеев из второго отряда девизы придумывает – почти каждый день новый девиз. Его даже в газете напечатали! Зритнев Лешка написал письмо полярникам с нашим общим пионерским приветом и теперь собирает подписи со всех ребят, после каникул хочет отправить. Хорошо же придумал? Хорошо же? А у меня такие глупости в голове, что самому о них думать стыдно!

– Та-ак… – протянул Денисов, начиная догадываться, куда клонит мальчишка. – И?..

– И вот тогда я беру барабан и начинаю набивать ритм. Любой, даже самый простой. Ну, знаете – «бей, бара-раз, бара-два, бара-бан-щик», или другой, маршевый. Минуту бью, другую, третью – и все лишнее из мыслей будто выметается, и так ясно все становится в голове, строго, правильно!

Больше всего Денисова поразило то, каким светом сияли Пашины глаза, когда он произносил это «бара-раз, бара-два». Это надо же так любить свой инструмент! Очень часто такая искренняя увлеченность чем-либо проявляется у неинициированных Иных, но участковый слишком хорошо знал всех местных жителей, чтобы лишний раз проверять потенциальные способности Галагуры – мальчишка он, самый обычный мальчишка.

– Так что же… – Пашка свободной рукой сдвинул шапку на затылок. – Теперь совсем барабанить запретите?

– Вот что я тебе скажу, товарищ Павлик Галагура… – раздумчиво проговорил Денисов. – Ритм – великая сила! Человечеству об энтом известно ишшо с древнейших времен. Чичас кое-кто считает, что барабаны только на парадах нужны, но на самом деле… Ритм – он и одурманить может, и воодушевить, и в пляс повести, и напугать до полусмерти, и на подвиг позвать. И тут крепко надобно понимать, для чего у тебя палочки в кулаках зажаты. Слыхал когда-нибудь, как шаманы под бубен камлают? А сколько полков барабанный бой из окопов на битву поднял – представляешь? Проходили небось по истории? И как же я могу запретить тебе барабанить, ежели в твоих руках, возможно, именно такая силища, которая когда-нибудь, в нужный момент, поднимет целую армию, обратит врага в бегство? Не-ет, друг мой Павка, тебе обязательно нужно продолжать, набивать руку, как правильно говорит Тимофей Петрович, учиться управлять энтой Силой. Ты уже взрослый человек, пионер – подойди к Агафоновым, договорись с ними о времени своих репетиций… А то ить и в самом деле нехорошо получается, когда пожилые люди опосля обеда только лягут вздремнуть, а тут «бара-раз, бара-два»! Подойди, не бойся, обещаю, что они к энтому вопросу отнесутся с пониманием. Что же касается твоих… хм… незапланированных упражнений – тут сложнее. Пройдет ишшо год-другой – и ты поймешь, что ничего глупого в твоих мыслях нет, но пока мне трудно будет тебе объяснить… Скажи, – прищурился Денисов, – а как ты выходишь из ситуации, когда ненужные мысли одолевают в присутствии посторонних? Ну или, например, когда мамка с папкой в соседней комнате отдыхают?

– Никак не выхожу, – вытерев капельки пота с кончика носа, тихо ответил мальчик. – Терплю. Но не всегда получается. Сегодня вот все дома, не постучишь особо-то, ну, я и не утерпел. – Он с удивлением и даже испугом посмотрел на кулек с конфетами, будто не мог понять, как тот оказался в его руках. – Леденцов ей купил… Ну это же совсем с ума рехнуться! Я же в жизни не смогу ей эти леденцы отдать!

– Ты, я погляжу, совсем взопрел! – забеспокоился участковый. – Домой бегом помчишься, понял? Я ишшо секундочку у тебя займу. Так вот, терпеть – энто плохо, отравление мозгов приключиться может! Ежели ритм тебя выручает в трудную минуту – стучи на здоровьишко, но будь хитрее. Как говорится, не барабаном единым…

Денисов встряхнул кистью правой руки и двумя пальцами тихонечко, практически бесшумно пробарабанил на собственной рукавице замысловатую ритмовку. Улыбнулся и еще раз спросил:

– Понял?

– Понял! – улыбнулся в ответ Пашка. – Спасибо, Федор Кузьмич!

– Бегом марш!

Мальчик деловито надвинул шапку, подтянул шарф на положенное место и только после этого шагнул к выходу. У двери обернулся:

– А вы тоже барабанщиком были?

– Был, Павка, был, – и, расстегивая тулуп, пробубнил уже себе под нос: – Я кем только не был…

– А можно мне вас попросить… ну, как барабанщик барабанщика?

Денисов, угадавший намерения Галагуры, закатил глаза – дескать, вот только почтальоном мне на старости лет служить не хватало! Однако руку за кульком протянул:

– Давай уж, передам в целости и сохранности.

– А вы точно знаете, кому передать? – озабоченно нахмурился Павка.

– Да уж сообразил, не беспокойся. Бегом, я сказал, едрить твою редиску!

* * *

Продавщица, с тревогой коротко поглядывавшая на участкового, никак не могла взять в толк, что случилось с таким доброжелательным всегда Денисовым: набросился на мальчонку, отчитал его громким, но, к сожалению, неразборчивым шепотом, отобрал конфеты, еще и непедагогично ругнулся вслед. Это как же понимать? А может, не в мальчонке дело? Может, это такая демонстрация была – дескать, гляди, Раиса, что тебе сейчас предстоит! Еще, чего доброго, штрафанет за что-нибудь…

И тут пожилой милиционер окончательно напугал продавщицу, потому что медленно, плавно, будто на лыжах скользя, пошел по пустому магазину, раздумчиво оглядывая прилавки и с тихой улыбкой мурлыча под нос.

– Рая, Рая, Раечка, – мурлыкал Денисов на неизвестный мотив, – Раечка ты наша, Раиса…

– Ты что это, Федор Кузьмич, мне песни поешь? – не выдержала она, устав попеременно бледнеть и краснеть от неизвестности.

– А энто я, Раиса, не тебе пою, а себя с мыслями собираю. У меня, понимаешь ли, по причине возраста и прочих забот иная информация в голове надолго не задерживается. – Денисов смущенно потер нос. – Мне Людмила утром наказала мыла купить и даже точное название произнесла, а я, старый дурак, позабыл! Вот и мучаюсь теперь…

– Фу-ты ну-ты! – с облегчением рассмеялась Райка, поняв, что мальчишку участковый грубо выдворил из магазина, чтобы при нем не позориться. – Да ты сразу бы у меня спросил! Людмила твоя всегда «Банное» берет. А то ходишь тут, обэхаэсовским глазом зыркаешь…

– Обэхаэсовским? – хохотнул в ответ Денисов. – Так-таки? Н-да, приложила ты меня, Раиса, приложила! Да ты что ж мне один кусок-то даешь? Ты штук пять сразу заверни. Точно «Банное» всегда берет?

– Да точно, точно!

Продавщица радостно суетилась за промтоварным прилавком: сложила лоснящиеся кремовые куски столбиком, ловко плюхнула столбик набок, на стопку квадратами порезанной оберточной бумаги, шустро замельтешила руками, в один миг соорудив аккуратную плотную упаковку – в самый раз в карман сунуть. Участковый одобрительно крякнул, но расплачиваться не спешил.

– Ты мне ишшо какой-нибудь колбасы, что ли, завесь с полкило…

– Да какая колбаса, Федор Кузьмич! – замахала руками Райка. – Продуктовая машина из района четвертый день не идет, последним доторговываю.

– Что, и сыру нет?

– Сыру? – прищурилась Рая. – Сыр есть. А вы разве сыр едите?

– Ну, раз колбасы нет – должен же я чем-то завтракать?

Странной походкой – то делая резкий шаг, то замедляясь – продавщица добралась до рычащего от усердия холодильника, достала оттуда внушительный полукруг «Пошехонского», настороженно поинтересовалась:

– Целиком возьмешь?

– Да куда мне?! Осьмушку.

До половины лезвия сточенным ножом она с усилием отрезала кусок, взвесила и замерла в нерешительности. Потом, будто опомнившись, засеменила к промтоварному прилавку, вновь запорхали руки, заворачивая сыр. Не глядя на участкового, продавщица отчего-то смущенно пробормотала:

– Рупь восемьдесят шесть с тебя, Федор Кузьмич. Записать или сразу отдашь?

Денисов усмехнулся, покачал головой.

– Отдам-то я сразу, только объясни мне для начала такую загогулину. Сколь тебя помню – всегда-то в магазине порядок: там продукты, тут промтовары, там в белую бумагу заворачиваешь, тут в коричневую. Как же энто так получается, что сегодня ты мне и мыло, и сыр в одинаковой упаковке отдаешь, хотя вижу, что белая бумага для продуктов на том прилавке, где весы, имеется у тебя в достатке?

– Не у тебя у одного склероз, Федор Кузьмич! – через силу улыбнувшись, попыталась отшутиться Раиса, но как-то быстро сникла, помолчала, а затем рубанула ладонью воздух. – Да пропади все пропадом! Все равно с меня не слезешь, верно? Ну, дура-баба я, что ж поделаешь? Ведь видела же, что у него, гада такого, глаза смеются, а все равно поверила! – И уже другим тоном, утишив голос до шепота, поведала: – Я, Федор Кузьмич, шибко нечисти боюсь, а он… Ну так напужал, так напужал! – Протянула руки через прилавок. – Заарестовывай теперь! Надевай наручники!

– Ох, Рая, Рая! – отшатнулся Денисов. – Ежели б тут было куда присесть, я бы от твоих слов так и сел! За что мне тебя арестовывать?

– За порчу государственного имущества! – с отчаянной решительностью заявила продавщица.

– Ишь ты! Энто, что ли, за то, что ты продуктовую бумагу чесноком натерла? – Он ошарашенно помотал седой головой. – Да ты и впрямь дура-баба!

– Доложил уже кто-то? – глядя исподлобья, пробурчала Райка.

– Кто-то? Да аромат и доложил! Тут же от чесночного духа глаза слезятся! Вот, видишь? Павкин кулек на вытянутой руке держу, иначе никак. Леденцы, между прочим, заменить придется. За твой счет, Раиса, поняла? Но ты мне лучше другое расскажи – что энто за шутка такая с чесноком и кто надоумил пошутить?

– Да уж какие шутки?! Напужал меня до полусмерти – говорит, завелись у вас в селе упыри. Пока, говорит, только скот употребляют, потому что свои они, местные, и по такой причине пока жалеют односельчан, но нынче полнолуние – они и на людей охоту начнут. А раз из-за морозов из села выбраться нельзя – они прямо тут и устроят резню. Я говорю – брехня! А он – это ты, дескать, Фроловым и Бочкиным расскажи, у них прошлой ночью по козе обескровили.

– Да от холода околели! – возмутился Денисов, который уже был в курсе этих трагических новостей.

– Вот и он так сказал, что власти это дело замолчат, чтобы панику, значит, не устроить, и что на самом деле не от мороза околели, а от того, что всю кровушку у них высосали! И про волка обескровленного мне напомнил, которого Красилов из лесу в том месяце приволок! – разволновалась Раиса. – Я ему опять – брехня! А он – ну, мое дело, дескать, предупредить, а дальше вы тут сами. А как сами? А что сами? Церкви в селе нет, сам знаешь. Икон я дома не держу, потому как Иван мой был шибко партийный. Где еще защиты искать? К тебе бежать? К председателю сельсовета? Вы же пальцами возле лба покрутите да посмешищем выставите. Да и от кого спасаться? Ведь непонятно же, кто упырь!

– И ты решила чесноком проверить, – покивал задумчиво Денисов. – А меня, значит, проверять побоялась?

– Вот ты, товарищ участковый, сейчас смеешься надо мной, а я тебя, между прочим, шибко уважаю, потому и растерялась, в какую бумагу тебе сыр заворачивать. А теперь даже рада, что так вышло! Ты меня под арест возьмешь, в кладовке своей милицейской запрешь – ну, потому что в район меня отправить не на чем, – а сам меня сторожить будешь. Есть упыри, нет упырей – это уже без разницы. Главное, что я полнолуние под твоим присмотром пересижу.

– С энтим мы позже разберемся, – отмахнулся Денисов, – ты мне чичас другое скажи: кто энто был-то?

– Кто? – не поняла Райка.

– У которого глаза смеются, который «напужал до полусмерти», который про чеснок надоумил!

– Да как же кто? – удивилась продавщица. – Колька твой!

Екнуло в груди у пожилого милиционера. И ведь догадывался, подозревал, но все равно до последнего надеялся, что Раиса назовет другое имя.

«Н-да, вот такие шуточки у Темных, – размышлял Денисов. – Такие вот у Темных шуточки…»

Как язык против воли тянется к больному зубу, касается его, чтобы тут же отдернуться, или мусолит, раз за разом если и не причиняя боль еще большую, то как минимум не облегчая страданий, – так и Федор Кузьмич при встречах с Николаем Крюковым пытливо и робко вглядывался в лицо, пытаясь по глазам прочесть: уже знает или еще нет? И по всему выходило, что пока не знает. То есть в курс дела его не ввели. Но, видимо, наличие или отсутствие Силы роли особой не играло – первое и пока единственное посещение Сумрака уже наложило свой отпечаток. То, как ловко Колька манипулировал Раисой ради собственной забавы, было показательно.

– Да ты что ж молчишь-то, Федор Кузьмич? – плаксиво вопросила продавщица. – Ты меня сейчас заарестуешь или опосля работы?

– Арестовывать, Раиса, я тебя не стану, – будто проснувшись, встрепенулся Денисов. – Я тебя, наверное, даже штрафовать не буду, потому что стала ты по глупости своей жертвой розыгрыша. Может, ишшо и благодарность тебе вынесу за профилактику простудных заболеваний среди населения – я, когда сюда входил, носом хлюпал, а теперича от чесночного духа дышу свободно. Помолчи! Слушай первое мое распоряжение: ты натертую чесноком бумагу в сторонку убери, пусть она издаля с микробами в помещении управляется. Обслуживать покупателей будешь с чистой бумагой, поняла? Ежели кто из утренних вернется к тебе с претензией – заменишь товар бес-пре-ко-словно! На-ка вот, кстати, леденцы Павкины поменяй. Слушай второе распоряжение: оповестишь всех баб, чтобы были готовы – как только морозы отпустят, соберетесь в клубе, прочту вам лекцию о борьбе с предрассудками. И ежели я только узнаю, что ты среди них слухи об упырях распускаешь!.. Ясно? Теперь так: чтобы тебе окончательно от страху башку не снесло – а то ить ишшо чего придумаешь, окромя чеснока! – довожу до твоего сведения, что полнолуние было две ночи назад. Уразумела?

– Уразумела, Федор Кузьмич! – засуетилась обрадованная Райка, сворачивая новый кулек под монпансье. – Уразумела, родненький! Все исполню, как ты сказал.

– Настоящего виновника я знаю, где искать, – застегиваясь, пробурчал Денисов. – В котором часу он у тебя побывал?

– Да в начале девятого… Ну да, в восемь ровно они с Катериной в сельсовет зашли, а минут через двадцать…

– Куда зашли?!

– Да ты что ж зашатался-то, Федор Кузьмич? Вот я дурная баба, кто за язык дергал… Не знал ты, что ли?

Вот и снова – нельзя ведь сказать, что не знал. Мало того что Николай целую неделю отлеживался, приходил в себя в доме участкового, и уже тогда окончательно ясно стало, что поженятся они с Катериной… Мало того что, выздоровев, продолжал каждый вечер приезжать в клуб Светлого Клина и по полночи не мог проститься с любимой в сенях – так ведь и разговор у Денисова с Колькой состоялся однажды за ужином, разговор, который с натяжкой можно было назвать отцовским благословением. Единственное, о чем просил Денисов, – повременить со свадьбой. Вот летом – это пожалуйста! Тут тебе и свежие овощи, и жирные осетры, и ягодные морсы на свадебном столе, да и сами столы в хорошую погоду не в избе, а на улице накрыть можно, чтобы любой житель двух сел поприсутствовать смог. И не жался на лавке в передней, а широко гулял, с размахом, чтоб с Подкатной горки слышно было! Конечно, Федор Кузьмич таким образом время пытался выгадать – авось к лету с инициированным Колькой уже все ясно стало бы, а там, глядишь, и дочка свое мнение могла переменить. Но современная молодежь живет совсем в другом ритме – торопятся, спешат, что за столом, что в танцах, что в решениях. Самостоятельность проявляют – молчком заявление в сельсовет подавать пошли. Хорошо еще, что по советским законам сразу не расписывают: пусть месяц – но есть в запасе. И если весь этот месяц Крюков розыгрышами баловаться будет, то ведь уговор и отменить можно.

– Леденцы-то возьми, мальчонке отдай! – окликнула Райка участкового, поняв, что тот, понурившись и уже забыв о ее существовании, собрался уходить.

Денисов забрал кулек, заторможенно попытался засунуть в один карман тулупа, в другой – но там уже лежали упаковки с мылом и сыром, так что конфеты пришлось нести в руках. Раиса, которой срочно требовалось успокоить нервы, вышла в подсобку магазина, обмотав плечи мохеровой шалью и водрузив на голову мужскую ушанку, открыла форточку. Прикуривая сигарету «Новость», она еще некоторое время наблюдала за тем, как участковый убегает вдаль, на тот конец села, затем покачала головой, умело и с наслаждением затянулась горьким дымом и стала прикидывать, где поблизости растут осины, пригодные для изготовления кольев.

* * *

Если бы кто-то в этот час встретил участкового, он был бы озадачен, а то и напуган. Донельзя сердитый милиционер, не замечая ничего вокруг, целенаправленно двигался в сторону колхозного гаража, причем спешил так, словно намерен был осуществить задержание особо опасного преступника. Впрочем, как знать? Если не пресечь шалости сейчас, если не утихомирить, не приструнить, не призвать к порядку едва родившегося Темного мага, то что же будет, когда он начнет набирать силу?

Однако по причине невыносимого холода навстречу Денисову никто не попался, и уже через двадцать минут, одышливо сопя, он ворвался в гараж, размахивая кульком с леденцами, будто пистолетом. Большой ангар был пуст. Точнее, самая разнообразная техника в нем стояла плотно, едва ли не впритирку, а вот людей не было. Участковый прислушался – в кузовах и под капотами, на верстаках и в ящиках с запчастями едва уловимо поскрипывало, потрескивало, но все это были звуки, производимые окаменевшими от мороза жидкостями и сводимым судорогами металлом. А нужные Денисову звуки – сипение паяльной лампы, шмелиное гудение генератора, перестук инструментов – здесь отсутствовали. «Хорошо же они трактором занимаются!» – окончательно осерчал милиционер.

Где-то по соседству, похоже, в медпункте, раздавались приглушенные голоса. Это было странно, так как молодому фельдшеру Осипову надлежало сейчас находиться в сельском медицинском кабинете, занимавшем вторую половину того же дома, что и кабинет участкового. Смысла дежурить в медпункте при гараже, когда все механики и водители отпущены на каникулы, не было ни малейшего. Разве что…

Сидящий на смотровой банкетке Петр Красилов при появлении Денисова отвел глаза и стыдливо втянул голову в плечи. Фельдшер, кивнув участковому, продолжил заниматься руками тракториста. «Неужели с Николаем подрался? – испугался участковый, глядя на забинтованные ладони. – Неужели кулаки до крови стесал?»

Расстегнув тулуп, Денисов осмотрелся, обнаружил обочь банкетки ворох верхней одежды и кинул туда же шапку, шарф и рукавицы. Поверх всего бережно уложил Павкины конфеты. Мощный калорифер, судя по всему, был включен лишь недавно, но уже заметно согрел небольшое помещение. Выдвинув свободный стул на середину комнатки, участковый верхом уселся на него, положил локти на спинку и, следя за работой фельдшера, задумался. Бинтовал Осипов ладно, аккуратно, но размышлял Денисов не об этом, а о том, что фельдшер – человек в селе новый, всего полгода назад присланный в Светлый Клин по распределению. Стоит ли при нем задавать Красилову вопросы? С другой стороны, медлить не хотелось. Осипов, дважды в день посещавший больного Крюкова, пока тот отлеживался в доме Федора Кузьмича, показался участковому парнем неглупым – такой не станет попусту трепать языком, разнося по селу сплетни. Глубоко вздохнув, Денисов обратился сразу к обоим:

– Ну?

Первым откликнулся врач:

– Обморожение второй степени. Провел согревание, наложил теплоизолирующие повязки, дал сосудорасширяющее. – Он огорченно поджал губы. – Сейчас начнет болеть.

– Потерплю! – огрызнулся Красилов, но тут же стушевался: – Спасибо тебе, Владлен Михалыч!

– Теперь ты, – кивнул ему Денисов.

– А что я? Я с девяти часов с трактором вожусь! Возился… А там насквозь все ледяное! Пальцы-то сразу чувствительность потеряли, я на них и внимание-то перестал обращать: гаечный ключ держат – и ладно. А тут Колька ваш мне говорит: «Ты погляди! У тебя же кожа сейчас пузырями пойдет!» Ну, я и сдрейфил маленько, попросил Кольку позвонить Владлену.

– И вовремя! – вставил Осипов. – Еще бы чуть-чуть…

Денисов покивал собственным мыслям и резюмировал:

– Энто хорошо. Тоись обморожение второй степени – энто, конечно, плохо, но хорошо, что врача вовремя позвал и что травму получил не в драке.

– В какой драке?

– Ну, мало ли… Трактор, стало быть, не завели. – Последняя фраза получилась без вопросительной интонации.

– Почему это? – оскорбился Красилов. – Очень даже завели!

– Ну? Неужели? И где же он?

Гордо вскинувший было голову тракторист вновь сконфуженно сжался, заерзал на банкетке.

– Так это… Крюков на нем уехал.

– Куда?

– Туда. – Как-то нелепо, затылком Красилов указал примерно в ту сторону, где находился холм с передвижным лесопунктом.

– Один? – ахнул милиционер. – Да за рекой дороги вовсе не осталось, все ветром задуло! Туда же, почитай, неделю никто не ездит! А ежели встанет?

– Я ему так и сказал: мол, начнешь один в движке копаться – пуще меня подморозишься! Там ведь шесть километров – чисто поле, со всех сторон продувает.

– А он?

– Покидал в тележку охапки соломы, телогрейку ничейную, лыжи свои, сказал «Прорвемся!» и укатил. Что я, держать его, что ли, буду? И захотел бы – не удержал. – Красилов продемонстрировал забинтованные кисти рук.

– Да неужели во всем селе ни одного помощника не нашлось бы?

– И это я ему сказал! Говорю – хоть кого-нибудь с собой возьми, вдвоем все же не так опасно! А он на мои ладони показывает: «Вот тебе сейчас плохо, а им, в тайге, может, еще хуже! Пока я кого-нибудь разыщу, станет совсем поздно». Добавил «Прорвемся!» и укатил.

«Ничего, ничего! – успокаивал себя Денисов. – Сам же председателю советовал вестового на лыжах отправить, а Колька получше Петьки на лыжах бегает». Да только почему-то казалось участковому, что не оставит Крюков трактор, если тот встанет. До последнего будет пытаться завести.

– Солому, значит, на всякий случай взял, костер запалить?

– Нет, – помотал головой Красилов. – Чтобы лесорубам нашим на обратном пути было чем укрыться в тележке.

Снаружи просигналила машина. Денисов встрепенулся и тут же понял, что никто, кроме него, сигнала не услышал. Глянул сквозь Сумрак, убедился в верности догадки и принялся торопливо одеваться-застегиваться. Когда этот гость пожаловал в прошлый раз, с ним пожаловали и беды. Сейчас это было совершенно некстати, так что лучше разобраться поскорее.

– Ну, – обратился участковый к Красилову, – позвонишь. Расскажешь, как и что. В кабинете буду.

В морозном безмолвии снег под валенками скрипел оглушительно. «Хоть бы завьюжило, что ли! – мечтал Федор Кузьмич, направляясь к наискось приткнувшемуся за гаражом «газику». – Не сейчас, конечно, а когда люди из лесу вернутся. Когда вьюжит – и воздух мягче становится, и на душе не так тоскливо от затишья».

По осоловевшим глазам черноусого водителя Денисов понял, что руководителю районного Ночного Дозора пришлось воспользоваться специальными полномочиями. Сам Угорь, улыбаясь, махал участковому с заднего сиденья.

– Эк тебя потрепало! – вместо приветствия проговорил милиционер, забираясь в машину и пожимая протянутую руку.

– Это да, – невесело усмехнулся Угорь. – Покой нам только снится.

– В машине посидим или ко мне поедем?

– А это от вас зависит, Федор Кузьмич. Согласитесь проконсультировать – разговор может выйти долгим. Ну а не захотите помогать – обменяемся любезностями да разойдемся.

– Хитришь, Евгений Юрьич! – недовольно пробурчал Денисов. – Когда энто Светлый Светлому в помощи отказывал?

– Вы, может, удивитесь, но и такое бывало, – развел руками маг.

– Ладно уж, поехали. Печки в «газиках» завсегда неважнецкие были, да и незачем бензин зазря жечь. Стало быть, в городе транспорт бегает?

– Насилу нашел! – отмахнулся дозорный. – Ни одной машины на ходу! Викентий возит заместителя первого секретаря райкома. Гараж, сами понимаете, теплый, передвижению районного руководства морозы не должны становиться помехой. Пришлось позаимствовать автомобиль вместе с водителем.

– А своими, значит, пока не обзавелся?

Угорь сразу загрустил. Похоже, вступать в Дозор городские Светлые не спешили. Возможно, поэтому дозорный напоминал выжатый лимон – везде и всюду сам, один. Денисов сжалился:

– А давай-ка мы не в кабинет, а домой ко мне поедем, а? Время к обеду, Людмила – жена моя – горячим нас накормит. Небось соскучился по домашней еде? Или ты у себя в городе энто дело уже наладил? – Участковый тут же прикусил язык, поняв, что снова ударил по больному.

– Федор Кузьмич, давайте сперва с делами разберемся, а там видно будет. Хорошо?

– Хозяин – барин, – пожал плечами Денисов. – Ну, тогда начинай, что ж время терять…

– Сперва вы мне расскажите, как тут у вас. Этот молодой человек… У той истории были последствия?

Денисов помолчал, пошевелил раздумчиво бровями и, глядя в окошко на холм за рекой, медленно проговорил:

– Последствия такие, что сегодня энтот молодой человек с Катериной заявление на регистрацию брака подали. Через полчаса после энтого Николай так запугал продавщицу в магазине, что она принялась своими силами вычислять вурдалаков в родном селе. А ишшо через пару часов он в одиночку отправился на собственноручно починенном тракторе вызволять людей из тайги. – То ли померещилось, то ли действительно по заснеженному склону холма едва заметно ползла черная точка. – Но ты не бери в голову, р-руководитель, энто просто день сегодня такой. Обычно же молодой человек ударно работает в своем колхозе, а в нашем только вечера проводит.

– Весело! – подумав, оценил сказанное Угорь.

– Вот и я говорю, сегодня – сплошные леденцы с чесноком.

– Что?

– Да энто я так, о своем. Ну-ка, останови-ка тут! Я быстро.

Хлопнув дверцей, участковый пробежался по тропинке, ведущей к ближайшей избе, потопал на крыльце, сбивая снег с валенок, исчез в сенях, но буквально через минуту появился снова. Кулька в его руках уже не было.

– Порядок! – вернувшись, улыбнулся он. – И сразу вроде как на душе радостнее стало.

– Этот Николай… – продолжил тему дозорный. – С ним уже побеседовали?

– Темные-то? Насколько я понимаю, нет. Ты приходи на свадьбу – и сам убедишься, и я буду рад тебя видеть за столом.

– Я подумаю. Мы ведь уже приехали?

* * *

Угорь нервно прохаживался по кабинету участкового оперуполномоченного, время от времени натыкаясь на поставленную в центре табуретку. Усатый Викентий умиротворенно дрых за столом Денисова. Сам же хозяин кабинета, присев на корточки, неторопливо помешивал кочергой шкворчащие смолой поленья и внимательно слушал рассказ дозорного.

– Фирсову инициировали в прошлом году, когда ей было уже пятьдесят два. Конечно, я могу представить, каково это – понять, что ты могла сохранить молодость и красоту, если бы узнала о своих возможностях лет на двадцать раньше. Знаете, ее ведь совсем не снимали в последнее время. А раньше, сразу после войны, помните, сколько поклонников у нее было? Такие фильмы, такие роли! Даже я в то время… Впрочем, отвлекся… Она вступила в Дневной Дозор, занялась бумажной работой в областном архиве Темных, но скоро поняла, что заслужить право на магическое омоложение сможет только через пару веков – настолько малы и невостребованы ее способности. А ходить постоянно под «марафетом» или «паранджой» силенок ей не хватало. Она бы и смирилась, наверное, но тут откуда ни возьмись появляется молодой человек, влюбленный в актрису еще с тех пор, как с одноклассниками с уроков на утренние киносеансы сбегал. Причем появление его – поступок осознанный: окончил институт, прошел ординатуру и только после этого принялся разыскивать предмет обожания, чтобы, значит, предстать перед Фирсовой уже состоявшимся мужчиной, а не желторотым юнцом без образования, без профессии, без опыта. Она его поначалу-то всерьез не восприняла, даже, можно сказать, внимания на него не обратила, так как уже привыкла выбирать себе любовников сама, используя вдобавок к природной своей красоте допустимые по квоте чары. И была, следует признать, даже слишком разборчива – директор филармонии, главный конструктор станкостроительного завода, знаменитый ученый-полярник. А тут – всего лишь врач-окулист, без имени и особых перспектив. Но уж больно красиво Сергей ухаживал! Букеты, письма в стихах, билеты на концерты, черешня посреди зимы… Какой женщине это не понравится? А Фирсову еще и то покорило, что не она его соблазняла, применяя штучки из арсенала ведьм, а он ее добивался – как в те времена, когда она была молода и популярна, когда толпы поклонников не давали проходу. Так или иначе, они стали сожительствовать, но Сергею и этого было мало. Он хотел, чтобы все было как у людей. В смысле, по-людски, по-человечески, правильно: загс, штамп в паспорте, общая фамилия – короче, настоящей семьи ему хотелось…

«Ишь ты, как красиво рассказывает! Прямо как в книжке, – подумал Денисов, ожидавший от оперативника сухого, сжатого отчета, а никак не любовной истории, и вдруг сообразил: – Да ведь он его оправдывает! Досадует из-за того, что такой хороший, светлый парень сошелся с Темной ведьмой, – вот и ищет ему оправдание, вот и украшает свой рассказ ненужной романтикой!»

А Угорь и сам не понимал, отчего вдруг так разговорился. Ведь ехал сюда действительно всего лишь проконсультироваться, а принялся выкладывать все подряд… Дозорный даже проверил, не использовал ли добродушный деревенский маг против него какую-нибудь «энкавэдэшку», «Сократа» или еще что-то из списка заклятий, вызывающих непреодолимое желание выболтать все известное. Проверил – и сам же устыдился. Нет, никакого воздействия, просто, видимо, был участковый таким человеком, с которым хотелось поделиться наболевшим.

– Семья, – продолжал он, не прекращая свое нервное хождение по кабинету, – семья в планы Фирсовой никогда до этого не входила. Поездки, бурные романы на съемочной площадке, легкая жизнь вне съемок – с чего бы такой женщине обременять себя семейными обязательствами? Откладывала и откладывала на потом. А когда сказка кончилась, оказалось, что и претендентов вокруг не осталось, и детьми обзаводиться поздно. После инициализации появился шанс либо прибиться под крылышко могущественному магу, либо очаровать высокопоставленного человека – и некоторое время существовать безбедно и беззаботно. Но она, ставшая ведьмой не так давно, все еще оставалась слишком человеком, слишком бабой, чтобы забыть разницу между «жить» и «существовать», чтобы перестать мечтать о настоящих чувствах, настоящей семье… Как-то пафосно получилось, да? Ну, суть, думаю, вы уловили. Сергей не мог предложить ей роскошные апартаменты и заграничные шмотки, зато готов был пожертвовать ради нее чем угодно. И когда Фирсова привела свой последний аргумент – что она по возрасту ему не в жены, а в матери годится, – он ответил, что полжизни шел к ней, а вторую половину жизни хотел бы отдать за то, чтобы быть с нею. Ну, мужчины часто такое говорят, особо не задумываясь об истинном смысле. Но ей легко было прочитать, насколько он искренен, насколько готов действительно идти до конца. Собрав в одну кучу его слова, а также факты и заклинания, ставшие известными ей благодаря работе в архиве, Фирсова оформила все это во вполне осуществимый замысел и с готовым планом отправилась на поклон к Аесарону.

Денисов, как раз поднявшийся с корточек, чтобы размять затекшие конечности, с интересом посмотрел на дозорного.

– А что, Аесарон теперь главный в области?

– Берите выше – в трех сопредельных областях, – механически ответил Угорь, но тут же прекратил свой нервный бег и с удивлением поднял глаза на участкового: – Знакомы?

– Встречались, – уклончиво ответил Денисов. – Ты продолжай, продолжай.

Оперативник с сомнением покусал губы, затем хмыкнул, уселся на табуретку и, глядя куда-то в угол, вновь заговорил:

– Не знаю, какими правдами-неправдами… Ну, разве что накопала в архиве что-нибудь на Аесарона…

– Да проще все, проще! – снова перебил его хозяин кабинета, подходя к низенькому окну и выглядывая наружу. – Лет двадцать – двадцать пять назад Аесарон был большим любителем кино. А может, и чичас остается поклонником. У Темных тоже есть свои маленькие слабости. И сентиментальны они бывают – особенно старые маги. Рискну предположить, что он одобрил план бывшей актрисы Фирсовой, так?

– Так, – с запинкой подтвердил Угорь. – Но одобрения было мало – вмешательство такого уровня следует согласовать с Ночным Дозором. Конечно, наша сторона долго упорствовала, даже Инквизицию привлечь хотели. Все-таки это неслыханно, чтобы человека использовали как батарейку!

Денисов закашлялся, чем несказанно смутил Светлого мага.

– Конечно, – поправился он, – мы так или иначе используем людей – и как волонтеров, и на уровне чистой энергии. Но, во-первых, не так интенсивно, во-вторых, вы прекрасно знаете, что Светлый, занявший у обычного человека хоть немного Силы, должен будет возместить все чуть ли не в пятикратном размере. Иначе хоть развоплощайся. Я сейчас не рассматриваю вампиризм и охоту оборотней – вы же сами понимаете, что тут от нас ничего не зависит. Ну, кроме лицензий… В общем, для осуществления замысла требовалось объяснить все Сергею. То есть фактически раскрыться перед человеком. На первый аргумент ответила сама Фирсова: дескать, если обычный мужчина гробит свое здоровье, разгружая ночами вагоны или глотая в шахте угольную пыль, и все ради того, чтобы купить жене хорошую косметику и свозить ее на отдых в Крым, – это нормально, а если он осознанно готов пожертвовать несколькими годами своей жизни, то это уже является чудовищным преступлением? Второй аргумент парировал Аесарон: как раскроемся, так и запретим раскрываться ему. То есть ни с кем, кроме Иных, Сергей говорить на эту тему физически не сможет. Ночной Дозор долго обсуждал вопрос, искал прецеденты в прошлом, любую возможность наложить категорический запрет, но в результате вынужден был дать добро, выдвинув несколько требований. Для начала – установить предел омоложения, не то, увлекшись, Фирсова могла бы дойти до возраста юной девушки, превратив своего мужа в немощного старика. Далее – если вдруг она, получив от мужа необходимое, решит развестись, ее прежний возраст и соответствующий внешний облик ей вернут в принудительном порядке. К сожалению, обратно омолодить Сергея в этом случае уже не получится. И поскольку вся эта затея осуществима только до той поры, пока жив Сергей, в интересах Фирсовой самой контролировать и интенсивность процесса, и заботиться о состоянии здоровья своего супруга, его жизненных силах – их связь должна быть постоянной, не прерываясь ни на секунду. Ну и наконец, Светлые выторговали право на вмешательство уровня, соответствующего тому, который потребуется Темным для осуществления задуманного.

– Сергей, конечно же, был в восторге, когда ему поведали об энтом?

– Разумеется. Его слово было решающим. Если бы хоть кто-то усомнился в его желании, если бы заметили хоть след воздействия на его эмоции и поступки – достигнутая договоренность была бы мгновенно расторгнута, а попытка осуществить все это в обход Ночного Дозора приравнивалась бы к серьезному нарушению Договора. – Угорь потер кончик носа и усмехнулся. – Вот была ли в восторге сама Фирсова – не знаю. Теперь все ее силенки должны были уходить на поддержание связи, тонкой ниточки между ней и мужем. К ней жизненная энергия Сергея поступает по этому каналу, благодаря ему же Фирсова контролирует состояние супруга и общий баланс. Она даже бытовой магией пользоваться теперь не может, не говоря уже о каких-то других, более серьезных Темных делишках. Хоть какая-то выгода Ночному Дозору!

– И ведь пошла же на энто! – с уважением произнес Денисов, по-прежнему высматривающий что-то за окном. – Вона чего любовь-то делает!

– Любовь… – задумчиво проговорил дозорный. – Я очень много думал про это. Ну, то, что Темные умеют любить, сомнений не вызывает. Просто очень часто за их любовью стоит какой-то расчет: не столько дать, сколько получить. Эгоизм в чистом виде. Сложись ситуация наоборот, пожертвовала бы Фирсова десятью-пятнадцатью годами своей жизни, чтобы быть с Сергеем? Не думаю. Наоборот, предполагаю, что, не будь этого обстоятельства, она вообще не связала бы свою жизнь с обычным смертным. Зачем? Зато сейчас и выглядит она, как выглядела в конце пятидесятых, и ребенка родить может. Неплохая выгода, да? С другой стороны, она так отчаянно кинулась защищать мужа, прикрывать его собой…

– А вот про энто ты мне подробнее расскажи, – обернулся от окна Федор Кузьмич, присел на подоконник. – Я уж и сам докумекал, что у вас случилось, но ведь могу и ошибаться, верно?

– Да неразбериха у нас случилась! – с досадой махнул рукой Евгений Юрьевич. – В области никак не предполагали, что они в нашем районе окажутся, поэтому и не оповестили меня. Окулист этот – он, кстати, сейчас лет на сорок выглядит вместо двадцати пяти, так что документы у него теперь на другое имя, а вот профессия прежняя, – так вот, он в сопровождении жены летал на научную конференцию в Академгородок под Новосибирском. Обратно тоже самолетом должны были, но на конференции Сергей встретил знакомого, который предложил вернуться вместе, на его машине. По дороге решили заночевать в нашем городке, остановились в гостинице. Сами знаете, достопримечательностей у нас никаких нет, поэтому супруги решили просто прогуляться по улочкам – Фирсова же в глубинке родилась и выросла, вот и захотелось ей провинциальный антураж вспомнить. А тут я… Да все одно к одному! Она бы лучше не шипела, а печать предъявила, когда я потребовал выйти из Сумрака! Говорит, испугалась, не сориентировалась. Утверждает, кстати, что не за себя, а за мужа испугалась – из реального-то мира она его состояние контролировать не может. Ну а когда я уже «фризом» ее шарахнул – явились эти…

– Дневной Дозор?

– Ну да. Правы вы были, Федор Кузьмич, когда предупреждали, что и они в районе отделение создадут, в противовес нашему. Я с ними буквально за три дня до этого официально познакомился, и вот на тебе, вляпался… Скрутили они меня живенько – трое-то на одного! Предъявили обвинение в нападении на законопослушную Темную. Да будь дело в одной только ведьме – шут бы с ним! Но я же, получается, подверг опасности жизнь обычного человека, который с ведьмой в непосредственной связи был в момент моей атаки. В общем, схлопотал я по полной программе.

– Суд был?

– Ну, суд – не суд, но разбирательство было серьезное.

– Ты оттуда столько подробностей из их жизни знаешь?

– Ну да. Я же, как только обвинение выдвинули, сразу заподозрил провокацию. – Угорь снова заволновался, вскочил с табуретки, замахал руками. – С чего бы такой оригинальной семейной паре вдруг останавливаться в нашем городе? Да не просто переночевать в гостинице, а оказаться именно в том магазине, именно в том отделе, где я каждый день бываю, и именно в то время, когда я обычно кушаю свой вечерний пирожок! Ведь прямо напротив меня в очереди стояли, да еще и друг за другом, словно посторонние! И так далее – почему ведьма не почувствовала Иного, хотя была в Сумраке, почему так нарочито проигнорировала мои требования, почему Дневной Дозор оказался тут как тут, будто в засаде сидел?

– Действительно, похоже на подставу, – согласился Денисов.

– Вот поэтому наша сторона и потребовала снятия информационной кальки с их сознаний – для анализа.

– И позволили?

– Если бы наотрез отказались – никакого разбирательства бы не было. Но они согласились, – уныло констатировал оперативник. – Поломались, конечно, для порядка. Протесты, все такое… Но уж больно требования их были серьезны в отношении меня.

– Требовали снять с руководства?

– Снять – это само собой. Развоплотить мечтали.

– Да ладно?!

– А вы как думали, Федор Кузьмич? Несу угрозу и людям, и Иным. Превышаю полномочия, готов уничтожать невинных граждан без суда и следствия – файербол-то у меня действительно был уже заряжен. Просто маньяк какой-то, а не дозорный! Калька меня несколько реабилитировала: во-первых, они – с их-то особым случаем! – просто обязаны были зарегистрироваться у меня во избежание как раз таких инцидентов, но даже не подумали этого сделать. Во-вторых, память ведьмы прекрасно зафиксировала то, что я дважды потребовал покинуть Сумрак, прежде чем нанес удар. Все по инструкции, и уже не сошлешься на то, что не слышала, не разобрала, не успела. Кстати, у Фирсовой-то претензий ко мне и не было, это Дневной Дозор настаивал.

Денисов помолчал, обдумывая услышанное. Угорь, поняв, что сейчас лучше не мешать участковому, отошел проверить на всякий случай спящего Викентия: тот, как любой порядочный личный шофер, умело использовал для сна каждую свободную минуту, его даже не пришлось «уговаривать» специальными средствами.

– Чего же они добились? – наконец прервал молчание Денисов.

– Да, по сути, ничего! – раздраженно ответил Угорь. – Поскольку никакого ущерба здоровью этой парочки я не нанес – «фриз» зацепил обоих, так что их связь не прервалась, канал оказался внутри локального временно́го кокона, – и поскольку действовал строго по инструкции, обвинения были сняты. Выговор мне, конечно, впаяли, но, скорее, для профилактики, да чтобы Темные уже отвязались. Так что потрепали нам нервы, отвлекли на несколько дней от работы – ну и все. Вот чего они добивались, чего на самом деле хотели – это другой вопрос. Ну, ведь глупо было с их стороны надеяться, что все претензии областной Ночной Дозор примет на веру, что снимет меня по одному только необоснованному требованию! Подорвать мой авторитет в глазах руководства и всех районных Светлых? Дискредитировать Дозор? Заставить меня в будущем перестраховываться, сомневаться в правильности оперативных действий?

– Все может быть, – раздумчиво пропел Денисов, – все может быть…

Он вернулся к голландке, подбросил пару поленьев, крутанулся на месте и пристально посмотрел на оперативника.

– А что, Евгений Юрьич, удалось им тебя напугать? Не начал ты сомневаться и перестраховываться?

– Да как вам сказать, Федор Кузьмич… – Маг вновь смущенно потер кончик носа. – Напугать – это вряд ли, но действовать стараюсь с оглядкой. Тут ведь вдогонку еще история приключилась. Из той же серии или из другой – определить пока сложно. Недели с того случая не прошло – приезжает в город потомственный кетский шаман.

– Темный?

– Да, Темный. Из этих, кстати, мест, хоть и кет.

– Похоже, я знаю, о ком ты говоришь.

– Ну, тем лучше, – кивнул Угорь. – Я на него совершенно случайно наткнулся, когда он с автовокзала на аэродром спешил. Уж что за дела у него такие в области наметились, я понятия не имею, но вот понадобилось ему туда съездить. А на руках у него – сильный артефакт – «Всадник в красном». На самом деле – обычный солдатик, детская оловянная игрушка с облупившейся эмалью, попавшая в их племя еще до революции. Но вы же знаете, как остяки[2] относятся к изображениям и статуэткам всадников? Дед этого шамана стал игрушку вытаскивать во время камланий, излишки Силы на нее сливал. Потом отец, потом и сам он проделывали то же самое. Понимаете, да? Заряжена вещица под завязку. Выпускать его с такой бомбой я права не имел. Спрашиваю: зачем тебе «Всадник» в области? Да не нужен, говорит, просто дома оставлять опасно. Мол, преемник подрастает, осваивает ремесло, но опыта пока никакого, так что может натворить бед, если решит с артефактом поэкспериментировать.

– Сознательный подход! – одобрил участковый.

– По отношению к ученику – да. Но вы же понимаете, что носить такой артефакт в кармане – это все равно как поехать в гости на «Катюше»!

«До́жил! – развеселился вдруг Денисов. – Ведь это он специально такой пример привел, чтобы мне, старику, понятнее было!»

– Я ему говорю: «В городе есть отделение Дневного Дозора, обратись к ним, оставь на хранение!», а он отвечает, что у него рейс меньше чем через час, а где отделение расположено – он понятия не имеет. Пока найдет, пока объяснит, пока оформит…

– И ты, разумеется, вызвался помочь, – предположил участковый.

– Ну, если можно назвать помощью конфискацию… Изъял артефакт на время поездки, написал расписку, подвесил экземпляр в Сумраке – чтобы претензий со стороны Темных не было. Саму вещицу доставил в свой кабинет – он у меня на окраине, в здании администрации бумфабрики.

– Там же людей полно! Не мешают… деятельности?

– У меня отдельный вход с торца здания. Рабочие через проходную ходят, служащие – через центральный подъезд. Моя дверца видна только в Сумраке, так что случайных посетителей у меня быть не может. Ну, то есть я был в этом уверен. В общем, положил «Всадника» в сейф – вот в такой же, как у вас. Запечатал «кольцом Шааба».

– Чем-чем?!

– «Кольцом Шааба»… – растерялся Угорь.

– Какое-то импортное заклинание?

– Ой, да как будто вам на фронте не приходилось из трофейного оружия стрелять, Федор Кузьмич! Ну, да, заклинание из арсенала Темных, но штука-то надежная!

– Надежная? Хм… Ладно, запомню. И что дальше?

– Ну, что… Собрался уходить – и буквально на пороге столкнулся с нашей старой знакомой. Анну Мельникову помните?

– Девочка-вампирша? Ну как же!

– Пришла регистрироваться.

– Опять оперативное задание?

– Да нет, – Угорь покусал губу, – сказала, что по личному делу. С подружкой повидаться, погостить пару дней. Не поверил я ей, – поморщился он с досадой, – а может, и надо было поверить. Поставил регистрационную метку, дал отойти метров на сто, а сам – за ней. Мельникова и сама не скрывалась, и меня вроде не заметила. Битый час шаталась по городу – к кинотеатру сходила узнать, какой фильм вечером, потом в один магазин, в другой, накупила продуктов и вина. Наконец добралась до дома своей знакомой. Я еще с полчаса под окнами погулял, но, судя по всему, застолье там намечалось продолжительное… Федор Кузьмич, вы меня слышите? Вы где сейчас вообще?

Денисов действительно имел такой вид, словно был погружен в себя или в Сумрак – то ли прислушивался к чему-то, то ли каким-то иным способом получал информацию из пространства. Вопрос дозорного заставил его встрепенуться.

– Извини, Евгений Юрьич, почудилось. Ежели с трактором все в порядке, ежели Крюков добрался до лесопункта, то, по всем раскладам, должен бы уже назад… Ладно, ишшо подождем… – И тут же вернулся в разговор: – Подруга – тоже вампирша?

– Нет, обычный человек. Я так понял, они вместе в школе учились, а несколько лет назад подружка замуж вышла за местного, переехала сюда. Время от времени навещают друг друга.

– Обычная девушка и низшая Темная? – Денисов скептически поджал губы. – Нетипично как-то. Ну, разве что дружба их длилась годами, а укусили нашу Анюту совсем недавно. Узнавал?

– Нет, не интересовался. Но пришел к такому же выводу: Мельникова по инерции продолжает поддерживать отношения, хотя общих интересов у них уже быть не может. Или – как вариант – время от времени Анна использует свою старую знакомую для… для разных целей.

– Например?

– Например, просит ее появиться там, где к Иным особо пристальное внимание, где присутствие вампира вызовет нежелательную реакцию. Или использует в качестве прикрытия, отвлекающего маневра.

– Энто как так?

Угорь замялся, провел ладонью по шершавой стене, безразлично посмотрел на испачканные побелкой пальцы.

– Ваши слова о том, что Темные сильны по части интриг и обязательно нанесут ответный удар – помните? – так вот те слова и события последних недель сделали меня отчасти параноиком. Если на минуту предположить, что Мельникова меня просчитала, если она с самого начала была убеждена, что я не поверю ей и пойду следом… Ведь нужна ей в этом случае достоверная причина, не относящаяся к работе, но объясняющая ее приезд? А бывшая одноклассница – куда уж достовернее. Алиби стопроцентное, не придерешься.

– А ей понадобилось алиби? – удивленно шевельнул бровями Денисов.

– Ну, скажем так: доказательство непричастности. Федор Кузьмич, вы помните здание администрации бумфабрики? Постройка, если не ошибаюсь, двадцатых годов, большинство стен – глинолитка[3]. Я оставил охранные заклинания на окнах и двери, при попытке вторжения сработала бы выведенная на меня сигнализация, я бы в любой точке города и окрестностей «услышал», если бы кто-то попробовал нейтрализовать защиту на входе или разбить стекло – оно бы, кстати, не разбилось. Шкаф с документацией и сейф вообще упакованы «кольцами Шааба», их замки не взломать даже магу первого ранга – мое руководство расщедрилось на амулеты с соответствующим уровнем… Когда я, проследив за Мельниковой, вернулся, сейфа в кабинете уже не было. Кто-то примитивно, кувалдой проломил ветхую глинолитку и выволок его в дыру.

– Ишь ты! – покрутил головой восхищенный дерзостью похитителей Денисов.

– Понимаете, да? – с нажимом сказал Угорь. – Все охранные заклятия на месте, окна и дверь нетронуты, но я даже предположить не мог, что кто-то решится пробить стену! И «кольцо Шааба», я думаю, до сих пор взведено, поскольку вскрыть сейф не пытались – его просто увезли. То есть, похоже, кому-то было важно не столько содержимое, сколько сам факт кражи из-под носа руководителя Ночного Дозора. И, кстати, содержимого там – кот наплакал: амулеты я держу либо при себе, либо дома, либо в ящике рабочего стола, так что внутри валялась какая-то мелочовка и конфискованный «Всадник», который один стоит практически всего моего арсенала. Наводит на мысли, да? Дальше еще интереснее! Вы не поверите, но я не обнаружил никаких следов Иного! Как ни маскируй свое присутствие, как ни заметай следы, как ни подчищай за собой, а все равно останется хоть ниточка, хоть пятнышко, хоть какой-то отголосок возмущения Сумрака, если в него входили, если пользовались Силой. И у Дозора есть средства, чтобы разыскать эти крохи. А тут – вообще ничего!

– Вообще? – с иронией переспросил участковый оперуполномоченный.

– Ну, я имею в виду – по моей части, – стушевался Угорь. – Получается, что действовал либо обычный человек, либо Иной, который намеренно не использовал свои способности, чтобы не быть обнаруженным. Но обычный человек не увидел бы отдельного входа, через окно сейф не разглядеть, он под столом стоит, а интерьер кабинета вряд ли кого-нибудь заинтересовал бы, нет там ничего такого, ради чего стоило бы рисковать и буквально при свете дня проламывать стену. Стандартная чиновничья контора, каких в городе десятки: тут и профсоюз мог бы размещаться, и отдел кадров, и кабинет технолога. Если кувалдой и орудовал человек, то явно с подачи Иного, потому что знал, за чем лезет. Снаружи натоптано, отпечаток шин на снегу имеется, среди обломков стены – обрывок веревки или, скорее, каната, при помощи которого выволакивали сейф…

– Да, тут, скорее, уже по моей части, – задумчиво покивал Денисов. – Так тебе в этом помощь моя требуется?

– Нет, ну что вы! Я местную, городскую милицию вызвал. Все тщательно осмотрели, записали, сфотографировали. Ищут, – маг пожал плечами, – успокаивают, что, мол, сейф – не шкатулка, спрятать трудно, где-нибудь да обнаружится. Пришлось, правда, немножко простимулировать их заклинанием усердия – на всякий случай.

Выговорившись, Угорь заметно успокоился – перестал нервно вышагивать по кабинету участкового, придвинул табурет поближе к голландке, сел, прислонившись спиной к ее горячему боку, с блаженством вытянул ноги. Денисов же, наоборот, чем дальше – тем явственнее проявлял беспокойство, поминутно выглядывал в окно, морщился, тер лоб, мучительно прислушивался. Тихо и безлюдно было в центре села. И телефон не звонил.

– Ты руководству-то доложил? – чтобы хоть как-то заполнить паузу, спросил милиционер.

– Разумеется, сразу же. Там тоже свое расследование начали. Ждут, не сработает ли где «кольцо Шааба», не всплывет ли «Всадник в красном». Думаю, и Мельникову как-нибудь допросят, и кетского шамана.

– А он не вернулся еще?

– Пока нет. Вот вернется, да как предъявит мою расписку, как потребует реликвию – это ж Дневной Дозор опять меня начнет изводить претензиями! Шутка ли – такой мощной вещицы их лишил! Поэтому лучше бы разобраться побыстрее – либо сейф с артефактом найти, либо связь Мельниковой с похитителями.

– А ты все-таки думаешь, что она с этим связана… – Денисов пятерней провел по седым волосам. – Ну, возможно, возможно. А с другой стороны – зачем такие сложности? Ты же не безвылазно в кабинете сидишь? Ты уходишь домой, ты патрулируешь улицы, сейчас вот вообще в городе отсутствуешь – почему бы им не выждать? Зачем обязательно выманивать тебя?

– Ну как же? – немного растерянно отозвался Угорь, завозился, подобрал ноги. – Во-первых, кража состоялась буквально в течение часа после того, как я убрал в сейф «Всадника», – это можно будет рассматривать как пример того, что Ночному Дозору даже на час нельзя доверить ничего ценного. Во-вторых, за Мельниковой я пошел без особых оснований – это можно расценить как предвзятое отношение к законопослушной Темной, дискриминацию и преследование… Ой, да мало ли! С них станется, они любую мелочь против меня используют! Уж если взялись извести – так не отстанут.

– Паранойя, говоришь? – криво улыбнулся Денисов, думая о чем-то своем.

– Ага! – удовлетворенно кивнул дозорный. – И вы, Федор Кузьмич, изрядно в этом поспособствовали. Мне теперь везде заговоры мерещатся.

– Хочешь, чтобы я виноватым себя почувствовал? – удивленно изогнул брови участковый.

– Да нет, Федор Кузьмич. – Голос Светлого мага стал неожиданно твердым. – Это вы почему-то считаете, что я за собой вину ощущаю – за Николая вашего. Оттого так демонстративно за него и переживаете, чтобы я понял, что вы к нему как к родному относитесь, будто бы ничего с ним и не случилось. Оттого и зовете на свадьбу, чтобы я убедился, что ничего катастрофического не натворил, ненароком подписав парню приговор. Знаете, Федор Кузьмич, иногда я жалею, что совершенно не соответствую своей фамилии. Угорь – создание скользкое, изворотливое, а я прямолинеен и бесхитростен. Зато и у моей прямоты есть свои преимущества. Так вот, поверьте: никаких угрызений совести у меня насчет Николая нет, я по-прежнему считаю, что мои действия были оправданны. План не сработал – жаль, но корить себя, беспокоиться о будущем вашего зятя я и не собирался. Беспокоиться, кстати, и вам советую перестать – через четыре минуты трактор будет здесь, в селе.

Участковый вздернул подбородок, закаменел лицом.

– Не сто́ит, Федор Кузьмич, не сто́ит! – неопределенно шевельнул кистью левой руки дозорный, отметая возражения. – Ваша жалость ко мне легко читается. Но я не малый ребенок, мне жалость не требуется, а ваши попытки примирить меня с моими мнимыми ошибками и просчетами вряд ли принесут пользу. Вот за что я действительно был бы вам благодарен – так это за консультацию. – Угорь полез в карман брюк. – Через три с половиной минуты вернется ваш будущий зять, и вам станет не до моих проблем, поэтому я постараюсь побыстрее. Вот! – Он продемонстрировал на раскрытой ладони вещицу, выглядящую как обычное украшение, – крупный камень красного цвета на длинном и тонком кожаном шнурке. – Один Светлый приобрел в городе на барахолке. Продавец понятия не имел, что это заряженный амулет, и откуда он у него взялся – вспомнить не смог. Светлый оказался сознательным – принес эту штуку в Дозор. Можете определить, что это такое?

Участковый, оторопевший от нежданной отповеди и все еще переживающий из-за столь неприятного кульбита их беседы, взял амулет, скорее, по инерции. Ему бы возмутиться произнесенным словам, поставить на место наглеца, к которому отнесся со всей душой и пониманием, но… В упреках дозорного была доля правды, и доля изрядная. Но ведь не зря сам Угорь первым делом захотел узнать, чем та история закончилась? Значит, она его волнует. Значит, он придает ей большее значение, нежели пытался сейчас показать. В конце концов, он же сам допускает, что лицензия, выданная на потенциального Иного Крюкова, стала причиной вереницы неприятностей, свалившихся на районный Дозор! И что же выходит? Хотел Федор Кузьмич сделать как лучше, сгладить углы, познакомить несостоявшегося палача с живой, здоровой и благополучной жертвой, а получилось черт-те что?

Впрочем, уже в следующий момент Денисов забыл о неловком эпизоде, поскольку глянул на амулет сквозь Сумрак. Не поверил, глянул внимательнее, а потом непонимающе уставился на дозорного.

– Согласитесь, в этом есть какая-то ирония, насмешка, – серьезным тоном произнес Угорь. – Вместо пропавшего могучего артефакта Темных мне подсовывают вот эту фитюльку. Баш на баш, так сказать. Но я теперь уже не могу не придавать значения совпадениям и мелочам. Так что скажете?

– Темный амулет, очень слабенький…

– Для чего он?

– Так сразу-то и не сообразить, – пожал плечами Денисов. – Да и стоит ли соображать? В моем фотоаппарате магии больше, чем в этой штуковине.

– А вот не скажите! – усмехнулся Угорь. – Во-первых, амулету, по самым скромным подсчетам, лет пятьдесят. Во-вторых, его заряда хватит еще на столько же. Да-да, я несколько раз перепроверил! Кому и для чего мог понадобиться кулон, силы которого не хватит один раз мух из комнаты выгнать, но при этом не разряжающийся целую сотню лет? Время от времени – или, вернее, в зависимости от местонахождения – камень начинает светиться, то есть рискну предположить, что это индикатор, датчик. Но что он фиксирует? Иных? Тогда бы у меня в руках постоянно светил. Только потенциальных? Или только оборотней? Или, может, наличие проклятий? Магических предметов? Девственниц? Новорожденных? Вариантов может быть тысяча. В городе я обнаружил пару мест, где он едва-едва мерцает, и одно место, где горит довольно ярко. И, кстати, километрах в пяти отсюда, посреди дороги через кедровую рощу, он вдруг вспыхнул разочек. У вас там ведьма, случайно, не живет? Или шаман какой-нибудь?

– Нет, не знаю, что это такое, – еще раз осмотрев кулон со всех сторон, задумчиво проговорил Денисов. – Что тебе твое руководство посоветовало?

– Ну, после случая с сейфом я, честно говоря, побаиваюсь к руководству обращаться, – с невеселой улыбкой развел руками Светлый маг. – Было бы что-то сильное и потенциально опасное – попросили бы прислать на экспертизу. А эту вещицу, вероятнее всего, порекомендуют разрядить безо всякого сожаления.

– И я бы то же посоветовал, – согласно кивнул участковый. – Тебе есть чем заняться, а эта ерунда только отвлекает. Может, Темные для этой цели тебе ее и подсунули – чтобы ты отвлекся от чего-то более важного.

– Как и Анну Мельникову? Неужели у них фантазии не хватает, если они дважды один и тот же прием используют?

– В первый-то раз прием сработал, верно? – напомнил Денисов. – Зачем изобретать велосипед, когда и самокат годится?

– Ну, собственно, именно поэтому я к вам и обратился, – признался Угорь. – Хотелось бы, чтобы вы помогли мне узнать, что это такое на самом деле, для чего служит, кем кулон был заряжен полсотни лет назад и так далее. Наверняка ведь на вашем участке есть… те, кто может быть в курсе? Если это отвлекающий маневр, то вы меня очень выручите, взяв на себя эти расспросы. Ну а вдруг окажется чем-то интересным, полезным? Все, Федор Кузьмич, – заторопился он, – я бужу Викентия, и мы исчезаем. Пожалуйста, оставьте амулет у себя, заеду к вам… скажем, через неделю-другую. Хорошо?

– Ежели через неделю – это аккурат к новогоднему столу. Буду очень рад!

– Опять вы за свое! – нахмурил брови Евгений Юрьевич, но тут же рассмеялся. – Ладно… Заранее спасибо, Федор Кузьмич! Счастливо вам оставаться!

Каким образом Угорь будил райкомовского водителя, как им удалось так тихонечко одеться и ретироваться, Денисов не заметил, поскольку сразу же после слов дозорного жадно прилип к окну. По единственной улице Светлого Клина полз красиловский «ДТ-75», за рычагами которого сидел тракторист из другого села. Полз трактор медленно, будто торжественно, ревом мотора и лязгающими гусеницами в клочья распарывая белое студеное безмолвие. К медицинскому кабинету не свернул, и Федор Кузьмич облегченно выдохнул. Время от времени копенка сена в скрипучей тележке начинала пошевеливаться, из-под нее выбирался кто-нибудь из бригады Бухарова, дожидался, пока трактор поравняется с родным домом, спрыгивал на ходу и припускал к крыльцу. Кто-то был серьезен, кто-то радостно улыбался, и все на бегу махали руками – односельчанам, прилипшим к окнам так же, как участковый, продавщице Райке, разумеется, курящей возле магазина, вернувшемуся в контору председателю Семену Семеновичу, но более всего – Кольке Крюкову, герою сегодняшнего дня. Парню, который рисковал собою ради них. Темному Иному, спасшему горстку обычных людей, замерзавших в тайге.

Глава 3

Домишко у Матрены Воропаевой был аккуратный, даром что крайний: крыша ладная, ставенки подновлены и покрашены в один тон с наличниками, крылечко крепкое, тропинка через палисадник не только лопатой почищена, но и метлой выметена, вплоть до серой от стылости земли. Ежели идти от центра Светлого Клина к околице да посмотреть на избушку из низинки – совсем красота получается: она, избушка эта, на фоне вековых заснеженных сосен, с ровненьким забором и вьющимся над трубою дымком кажется невсамделишной картинкой. Ну вот открытка и открытка, хоть сейчас по почте посылай!

Примерно так думал участковый Денисов, а сам все маялся, все топтался на месте, потому как заходить в домишко ему не хотелось совершенно. Уж он и налево посмотрел, вдоль села, и направо, за околицу, и даже вверх, на прозрачные облачка глянул, но не было в селе и окрестностях хоть каких-нибудь нарушений, требующих его немедленного вмешательства. Значит, отложить визит не получится. Да и в самом-то деле – сколько можно оттягивать? Хоть и не обещал он ничего такого дозорному, а все же неудобно, ждет человек…

Двери в селе отродясь никто не запирал, стучаться и ждать на крыльце тоже было не принято. Заходишь в сени – подаешь голос: хозяева, дескать, где вы тут? Встречайте гостей! Однако горланить лейтенанту милиции было не к лицу, поэтому он все же стукнул пару раз в дверь, ведущую из сеней в переднюю. И, не дожидаясь ответа, потянул на себя ручку.

По причине ранних сумерек в комнате горел свет, и все в этой комнате было ярким, светлым, радостным – кружевные салфетки на подушках, веселые занавески на окнах и печке, сверкающие медовым лаком ходики, ковер с оленями на стене, пестрые домотканые «дорожки» на полу. Никаких тебе пучков трав по углам, никаких склянок с зельями на полках, никакой паутины, крыльев нетопырей и кожи болотных жаб. Хотя казалось бы…

– Темная вещица у тебя при себе, Светлый, – откуда-то из-за печки сообщила Денисову Матрена. – На кой ляд?

– И тебе не хворать, хозяюшка! – усмехнулся участковый, комично поклонившись пустой комнате. – Не шибко занята? Можно войти-то?

Матрена вышла из-за печки, старательно вытирая о передник перепачканные мукой ладони. Росту она была маленького, одета по-домашнему, но опрятно. Крупные натруженные руки, улыбчивое лицо с тысячей мелких морщинок. Добрая деревенская бабушка.

– Отчего же не войти, касатик? – внимательно глядя в глаза участковому, наконец отозвалась Матрена. – Чем я могу быть занята? Мое дело пенсионерское. Вот, пироги затеяла. Лицо-то не в муке у меня, что ль?

– Все у тебя с лицом в порядке, хозяйка. И в доме – ты погляди какой порядок! И убрано, и чисто, и панно с оленями – ну, просто образцово-показательное панно!

– Ты мне голову не морочь и зубы не заговаривай! – отрезала старушка, поправляя тугой пучок седых волос на затылке. – Сколько лет мы с тобой без реверансов обходились – может, и сейчас без них сдюжим?

– Вот про «сдюжим» и «касатик» – ничего плохого сказать не могу, их ты очень… – Денисов поискал слово, – гармонично употребила. А про «реверансы»… Ты, гляди, в селе-то про них не ляпни! У нас народ простой, у нас такие слова только молодежь знает из книжек. Катька моя, к примеру, или Колька Крюков.

– Слыхала новости, слыхала, – покивала Воропаева. – Поздравлять?

– Да ну тебя! – отмахнулся участковый. – Что ишшо слыхала? Или, может, видала?

– Надысь по радио сказывали, советские хоккеисты опять приз «Известий»[4] получили. А американцы шестой раз на Луне высадились[5] – правда, что ль?

– Теперь, я погляжу, ты мне голову морочить взялась! – с недовольством в голосе пробурчал Денисов.

– Да ты спроси – я отвечу. Самой-то мне как угадать, про что ты знать хочешь?!

Денисов вздохнул и, демонстрируя безграничное терпение, без спросу сел на старенький скрипучий стул. Положил шапку на колени, расстегнул верхние пуговицы тулупа, поерзал – устроился удобно и надолго.

– Хочу я знать про все на свете, – доверчиво тараща глаза, признался он. – Только всего на свете ты и сама не знаешь, и потому придется мне довольствоваться малым.

Матрена, с веселым удивлением наблюдавшая за участковым, всплеснула руками – дескать, посмотрите-ка на него! – обошла стол и уселась напротив. Покопавшись в кармане, Денисов выудил амулет на кожаном шнурке, подержал на весу, полюбовался на то, как, крутясь и покачиваясь, сверкает в свете электрической лампочки большой красный камень, затем положил его на середину стола.

– Экая безделушка чудна́я! – с любопытством глядя на амулет, прокомментировала старушка.

– Так-таки? – вздернул брови Федор Кузьмич. – Я ишшо войти сюда не успел, а ты энту вещицу уже почуяла! И теперича сказываешь мне, что безделушка?

– А как иначе сказать? – Матрена с искренним изумлением пожала плечами. – Амулет не стоит твоих вопросов, выкинь и забудь!

– Я выкину, а ты подберешь?

– Да на кой мне?! Экий ты… недоверчивый, касатик. Ну, не хочешь выкинуть – в музей снеси. Там больше проку будет.

– Ты вот про прок мне поподробнее, пожалуйста! Очень хочется в суть вникнуть, прежде чем в музей сдавать! Опять же, не для себя стараюсь, меня хороший человек попросил узнать. Он, человек энтот, вообще очень многим интересовался, а я, ты понимаешь, покривил душой, наврал ему, что в наших краях сильных Иных совсем нету…

– Не посмеешь! – вдруг выпрямилась, вытянулась в струнку маленькая Матрена. – Ты обещал забыть!..

– И забыл, – согласился с нею Денисов, – на много лет забыл и не вспоминал до прошлой недели, а тут все одно к одному. – Он вдруг озабоченно пожевал губами, цыкнул зубом. – Слыхала, кто теперь в области главный у ваших?

– Кто? – беззвучно выдохнула Воропаева, испуганно сверкая глазами.

– Да он, он, ты уж, верно, и сама угадала. – Участковый помолчал, потом презрительно фыркнул. – Распорядился в районе отделение создать, чтоб, значит, в противовес Ночному Дозору! Так что ты тут аккуратнее – как начнут по деревням ездить, перепись вести, на учет ставить… Ты пойми, старая, мне самому выгоды никакой, чтоб тебя тут обнаружили! Они сколько лет эту вашу… предводительницу Конклава найти не могут, а тут вдруг у меня под носом, в родном, можно сказать, селе, ее правая рука живет, не тужит! Я хоть и не в Дозоре, а по головке меня не погладят, ежели про тебя выяснится. А уж кто выяснит – наши или ваши, – разницы никакой. А посему я предлагаю жизнь привычную продолжить без сурьезных изменений – ты никаких козней не строишь, ничем таким не промышляешь, а я тебя будто бы и не замечаю. Такой ведь уговор был? Только сейчас поперек нашего уговора вот энта безделушка вклинилась. Вижу, что знаешь ты о ней и, выходит, молчанием своим препятствуешь следствию. Вдруг энто бомба такая? Вдруг ты намеренно от меня скрывать удумала? Стало быть – как есть козни твои вражеские!

– Какие козни, дурной? Какая бомба, какое следствие? – запричитала Матрена. – Сам не видишь, что ль? Такой бомбой разве что клопа взорвать!

– А я вижу и не вижу! – отрезал Денисов и поднялся с места. Шумно втянул носом воздух – пахло дрожжами, печным дымком и яблочной начинкой для пирогов, но сказал он о другом: – Неужели ты не чуешь? Нехорошее что-то надвигается, и все события, все мелочи, любая безделушка – все может иметь значение. Про бомбу для клопа ты верно заметила. Я и сам не дурак вроде. Не тянет энта финтифлюшка ни на бомбу, ни на мину, ни на гранату. А вот на миноискатель – вполне. Что скажешь?

Матрена посидела молча, сцепив под столом руки. Потом, не поднимая глаз, медленно помотала головой.

– Мои слова, Светлый, слышнее, чем твои. Понимаешь?

Участковый сосредоточенно кивнул.

– Я тебе скажу – мне аукнется. И это понимаешь?

– И энто понимаю, Матрена, и энто.

– За предупреждение спасибо, я запомнила… этот жест. – Она наконец подняла глаза в отчетливой сеточке морщин. Денисов затаил дыхание. – Не знаю, поверишь ли ты, но мне жаль, что я не могу помочь тебе в ответ. Ты, конечно, можешь найти в этом и козни, и препятствие следствию, и нарушение уговора… При желании можно найти что угодно. Куда сложнее найти то, чего нет. Понимаешь? А дальше – воля твоя, можешь шепнуть кому следует, сдать меня…

– Тесто! – торопливо перебил ее Денисов. – Отвлек я тебя, хозяюшка, тесто-то совсем поднялось!

Они оба зашевелились, задвигались, Матрена поспешила за печку, участковый сгреб со стола амулет, нахлобучил шапку, проковылял к двери.

– Счастливо оставаться, Матрена!

– И тебе счастливо, касатик!

* * *

В сельских клубах Угорь не бывал давным-давно. Он бы и сегодня не попал, но нигде не мог найти участкового оперуполномоченного лейтенанта милиции Денисова. Кабинет был закрыт, да Угорь и не рассчитывал, что Федор Кузьмич до позднего часа сидит на работе. И дома его не оказалось. Супруга Денисова Людмила, беспечно, на взгляд Евгения, отнесясь к расспросам постороннего человека, сообщила, что вроде бы планировал участковый заглянуть в клуб, где нынче собиралась по какому-то поводу сельская молодежь.

Приведя себя в порядок в «предбаннике» – то есть сбив снег с ботинок и пригладив волосы, – Угорь потянул дверь, из-за которой доносились возбужденные радостные голоса. Кажется, уговаривали кого-то спеть, а тот – не кривляясь, а действительно смущаясь – отказывался. В ту самую минуту, когда Евгений возник на пороге, молодой человек наконец сдался и принял гитару, провел по струнам, вслушиваясь в звучание, и даже воздуху в грудь набрал, но, заметив в дверях незнакомца, замер. Навстречу дозорному поднялась славная шустрая девушка, хотела что-то сказать или спросить, но Угорь прижал палец к губам, другой рукой показывая: потом, все потом, вы же видите – человек выступает! Девушка все же подбежала к нему, задорно стуча каблуками лакированных туфелек по свежеокрашенному дощатому полу, встала рядом, плечом к плечу, лицом к собравшимся, и едва слышно шепнула:

– Здравствуйте! Я Зина, заведующая клубом. Вы по делу, товарищ?

Заверив ее, что он вовсе не по делу, Угорь жестом предложил послушать гитариста. Тот, внимательно проследив за общением Зины с Евгением и поняв, что может продолжать, вновь провел пальцами по струнам и запел. Правда, оперативник был уверен, что минутой ранее парень планировал исполнить совсем другую песню, а теперь вдруг передумал. Он начал медленно, вполголоса и так, будто решил поведать всем крайне интересную историю:

Один солдат… на свете жил…

И, брякнув по струнам чуть сильнее, чем следовало, продолжил озорно и ритмично:

Красивый и отважный,

Но он игрушкой детской был —

Ведь был солдат бумажный.

Он переделать мир хотел,

Чтоб был счастливым каждый,

А сам на ниточке висел —

Ведь был солдат бумажный.

Он был бы рад – в огонь и в дым,

За вас погибнуть дважды,

Но потешались вы над ним —

Ведь был солдат бумажный.

Не доверяли вы ему

Своих секретов важных.

А почему? А потому,

Что был солдат бумажный.

А он, судьбу свою кляня,

Не тихой жизни жаждал

И все просил: «Огня, огня!» —

Забыв, что он бумажный.

В огонь? Ну что ж, иди! Идешь?

И он шагнул однажды.

И там погиб он ни за грош —

Ведь был солдат бумажный.[6]

Вокруг все захлопали, загомонили, и Евгений не сразу понял, что ему, наверное, тоже нужно аплодировать – для конспирации. Песня произвела на него большое и не слишком приятное впечатление. Вернее, не сама песня – ее он знал и любил, много раз слышал и в авторском исполнении – на грампластинке, и на дружеских посиделках с другими оперативниками в области. Его поразило то, какие интонации использовал нынешний исполнитель: поначалу легкомысленные, потом настороженные, тревожные, затем досадливые, надрывные – все как полагается. Но чем дальше, тем больше ощущалось Евгением некое презрение, подтрунивание, издевка…

«Вот ты какой, Николай Крюков! – оторопело думал Угорь, разглядывая парня. – Стало быть, понял, кто я такой? И, поняв, вот такое ко мне отношение выразил?!»

Крюков так же открыто оценивал дозорного, прищурившись и едва заметно улыбаясь.

– Вам понравилось? – ревниво уточнила у оперативника Зина. – Здорово, правда? Что же вы стоите? Проходите, садитесь! А вы из… – Она примолкла, предлагая Евгению самому закончить, из какой организации он прибыл с визитом в сельский клуб Светлого Клина.

– Да я тут по личному делу, не обращайте внимания! – постарался оправдаться Евгений, смущенный количеством пытливых глаз.

– Вы из райкома! Верно? – вспомнил председательский водитель Витька. – Вы к нам с месяц назад приезжали, я подвозил. Только Семен Семеныча тут нет!

– Вообще-то я не к нему, а к Федору Кузьмичу.

– Зачем вам папа? – подала голос крепенькая шатенка, встревоженно распахнув невероятно красивые глаза.

– Да вы не беспокойтесь! Я же говорю – у меня личное дело, к его службе отношения не имеющее. Я здесь не как представитель райкома… и зовут меня, между прочим, Евгением, Женей. Вы лучше расскажите мне, что это у вас тут за мероприятие? Вроде Новый год только послезавтра…

– А у нас репетиция! Катьку пропиваем! Кольке бригадира дали! – заголосили все одновременно.

Угорь растерянно заморгал, а славная девушка Зина славно улыбнулась и виновато развела руками:

– Видите, как много у нас поводов! Ваня Бухаров со своей бригадой перевыполнил план – это раз. Николай Крюков в самый мороз совершил героический рейд в тайгу и вывез наших парней – это два. Его там, в «Светлом пути», за это бригадиром назначили.

– Да не за это, а вообще! – поправил кто-то, но на него зашикали, и Зина необидно отмахнулась:

– И вообще, и за это тоже. А еще у Коли с Катей скоро бракосочетание, вот!

– Молодцы! – одобрил Угорь, косясь на Крюкова. – Ладно, я не буду вам мешать…

– Что вы, Женя?! Оставайтесь! У нас весело, и вообще…

– Папа, может, сюда зайдет! – добавила Катерина. – Не бегать же вам по всей деревне, его разыскивая? Здесь тепло…

– Тепло, – признал Евгений и решил ненадолго задержаться. Снял пальто, встряхнул, сбрасывая на пол последние капельки обратившегося в воду снега, повесил на свободный крючок у двери – там же, где, входя, оставил шапку. Шарф – роскошный, настоящий шотландский, в разноцветную клетку, по давней, детской еще привычке запихнул в рукав пальто.

– Садитесь рядом, товарищ Угорь, – позвал Крюков, улыбаясь с теплотой, показавшейся Евгению насквозь фальшивой. Но делать было нечего, на маленькой сцене уже выступали два паренька – видимо, комический номер, потому что зал начал смеяться даже раньше, чем они успели хоть что-то сказать.

Угорь сел по правую руку от Крюкова, с демонстративным любопытством посмотрел на сцену. И вздрогнул, услышав в самое ухо тихий шепот:

– Не ко мне ли вы приехали, товарищ?

– Не волнуйтесь, Николай, я не по вашу душу, – как можно дружелюбнее ответил Евгений.

– Души нет, это ученые доказали! – тем же приглушенным шепотом сказал Николай.

– Какие ученые? – растерялся Угорь. – Ваши… Темные?

– Что еще за темные? – удивился Крюков. – Наши! Советские!

«Да он же издевается надо мной, – растерянно подумал Угорь. – Самым натуральным образом. Будто я не полномочный представитель Ночного Дозора, а… бюрократ какой-то…»

Он повернулся, левой ладонью слегка развернул голову Николаю – и сам прошептал ему на ухо:

– Души нет у вампиров. Так принято считать. У остальных есть. Даже у тебя, полагаю.

Крюков насупился, глядя в глаза Евгению. Потом спросил, вроде уже не паясничая:

– Что тебе нужно? От меня?

– Да ничего. – Светлый маг пожал плечами. – От тебя – уже ничего.

И посмотрел на Николая сквозь Сумрак.

Увы, много увидеть он не успел. Аура Темного Иного, конечно, была на месте. А вот ни уровня Силы, ни даже специализации Угорь понять не успел – его крепко схватили за плечи, приподняли, развернули…

– Евгений Юрьич! – радостным полушепотом воскликнул Денисов. – Какими судьбами! Пойдем, пойдем… уж прости, что мешаю выступление досмотреть!

Был участковый в полушубке, в шапке и даже снег с валенок не отряхнул. Видать, очень торопился к гостю с улицы.

– Ну, бывай, Николай… – сказал раздосадованно Угорь. Набросил пальто, вышел в сени вслед за Денисовым. Потер глаза – когда резко прерывают сумеречный взгляд, глазные яблоки начинают болеть, будто их распирает изнутри.

Участковому хватило совести выглядеть смущенным.

– Уж извини, Евгений Юрьич, не хочу я, чтобы ты на парня смотрел… так смотрел…

– С чего вдруг? – насторожился Угорь.

– Суеверие у меня есть. Когда на свежеобращенного Темного часто Светлые сквозь Сумрак смотрят – он быстрей злобу набирает.

– Чего? – поразился Угорь. – Кто?

– Злобу быстрее набирает. Он. Темный, а не Сумрак, – зачем-то уточнил участковый и развел руками: – Суеверие такое у меня. Основанное на личном опыте.

– Если на личном – то уже не суеверие, а примета, – поправил Угорь и досадливо махнул рукой. – Да как хотите, Федор Кузьмич. Если вы за ним приглядываете – мне этого достаточно, не буду смотреть. Я не ради Николая приехал. Можно мне поговорить с вами… по душам?

– Так айда ко мне, Евгений Юрьич, – пожал плечами Денисов. – Только пальтишко-то застегни, морозно.

* * *

Угорь не стал спешить – дождался вскипевшего чайника, немедленно поставленного Денисовым на плитку, выпил две чашки чая (и впрямь отогрелся с мороза), на невзначай продемонстрированную Федором Кузьмичом бутылочку из-под болгарского бренди (сейчас в ней была какая-то домашняя настойка солнечно-желтого цвета) не отреагировал – не настолько замерз, чтоб среди бела дня пить.

И лишь после второй кружки чая Евгений завел разговор, ради которого и приехал.

– Странная история у меня приключилась, Федор Кузьмич. Вы местные нравы лучше знаете… может, подскажете чего?

– Расскажи – попробую подсказать, – кивнул участковый.

– Вчера мне запрос пришел. – Угорь вздохнул, запустил руку во внутренний карман пиджака и достал аккуратно сложенный вдвое тетрадный листок. – Все как положено, по форме «шестнадцать цэ»…

Денисов удивленно приподнял бровь.

* * *

…Угорь держал в руках листок в косую линейку, аккуратно вырванный из тетради для первоклашек, и не верил своим глазам. Все было на месте: и «шапка» в верхнем правом углу: «Областному управлению Ночного Дозора…», и подпись внизу, и сам текст, написанный тем ужасным бюрократическим канцеляритом, что одинаков и у людей, и у Иных.

И текст был правильный – прям как из учебника «Основы делопроизводства Ночного и Дневного Дозоров». Совершенно четкий и разумный текст:

«Я, Варварина Полина Фердинандовна («бабка Варвара»), Темная Иная, ведьма, четвертый уровень Силы, в соответствии с Великим Договором и поддоговорными актами, прошу у Ночного Дозора право на магическое действие пятого шестого уровня. В качестве положенной компенсации предоставляю Ночному Дозору право на магическое действие четвертого уровня. Детали готова уточнить в личном порядке».

Во-первых, не вязался в голове Евгения этот запрос и листочек, на котором ожидаешь увидеть неловким детским почерком выведенное «Мама мыла раму».

Во-вторых, никогда Евгений подобные запросы не получал и никого, получавшего такие, не встречал. Была у него твердая убежденность, что запросы на применение магии обитали только в учебниках.

Ну и в-третьих, с какой это стати рядовая ведьма четвертого уровня (не слабая, ну так не сказать, что и сильная) просит у него право на воздействие шестого уровня – а отдариваться готова четвертым? Она вообще на это право имеет? Ей свое же начальство голову оторвет!

В общем, Угорь пролистал картотеку – нашел там скудную информацию о «бабке Варваре», по сути – три листка на машинке. Была Полина Фердинандовна ведьмой немолодой, за двести ей всяко перевалило, звезд с неба она никогда не хватала, в картотеке вообще числилась пятым уровнем. Характеризовали ее, в общем и целом, довольно положительно. Может, она по молодости лет и куролесила – кто уж теперь упомнит времена наполеоновского вторжения, кто скажет, не сходила ли внезапно красота с ее соседок, не пропадали ли в лесу малые дети, не кисло ли молоко у коров в вымени… Но последние сто лет Полина Фердинандовна вела жизнь тихую, спокойную, пестовала прапраправнуков (или какое там у нее поколение уже росло?), осторожно морочила соседям и родственникам головы, чтобы те не задавались вопросом, сколько же уже лет «бабке Варваре». Получала она пенсию, причем повышенную, как ветеран труда и участница партизанского движения, но то ли для приработка, то ли от скуки – помаленьку колдовала. Шли к ней жены, у которых мужья стали больно часто прикладываться к бутылке, шли зареванные девицы, от которых ушли женихи, родители вели детей, страдающих от заикания или энуреза… Все как обычно. И все настолько банальное и в общем-то ни к Тьме, ни к Свету отношения не имеющее, что ни Дневной, ни Ночной Дозоры ведьмой не интересовались.

И ведьма ответного интереса не проявляла. Ничего не просила. Ни на что не жаловалась. Проблемы свои решала либо мелкой магией, либо беря измором человеческие власти – Полина Фердинандовна и в обкоме, и в собесе, и в облздравотделе слыла ужасной склочницей, так что все требуемое получала быстро и легко: и путевку в Варну, на Черное море, и льготную очередь на автомобиль «Запорожец», и доступ в спецраспределитель, ко всякому дефициту.

В общем, никакой нужды просить у Ночного Дозора право на воздействие шестого уровня у Полины Фердинандовны не было. Сотворила бы свою магию тишком – никто бы и не заметил. И расплачиваться не надо…

Угорь рассеянно потер переносицу, глядя то в досье, то на письмо ведьмы. А потом, пожав плечами, встал из-за стола и пошел к двери. Видимо, стоило пообщаться с Полиной Фердинандовной…

* * *

– Врет она все, бабка Варвара… – сказал Денисов. – Нет у нее никакого четвертого уровня. Пятый. Едва-едва пятый!

– Дневной Дозор подтвердил четвертый, – заметил Угорь.

Денисов снова включил плитку и водрузил на нее чайник. Махнул сокрушенно рукой:

– Энто же ведьмы, Евгений Юрьич! У них все по-другому. Сумела артефакт сотворить четвертого уровня – стало быть, и сама четвертого… А она, может, энтот артефакт нашла. Или купила у другой ведьмы, посильнее. Или сто лет Силой накачивала… Наши ярлычки для ведьм не годятся. У них своя табель о рангах, свой счет Силы есть… только не расскажут. С тех пор, как Конклав Ведьм разогнали, не любят они ни Светлых, ни Темных…

– Разогнали Конклав за дело, – заметил Угорь. – Но зачем ведьме пыжиться, стараться выглядеть сильнее, чем есть? Это просто неумно! И даже опасно!

Денисов рассмеялся.

– Ох, молод ты ишшо, р-руководитель… Они же во вторую очередь ведьмы! А в первую – женщины! Красотой ведьмам не помериться, сам знаешь, живут они долго, но и стареют быстро, как люди. И омолодиться не могут, не работают у них те заклинания, что у волшебниц. Вот и меряются силой.

– Допустим, – согласился Угорь. – Но мне эта «Варвара» показалась женщиной и не глупой, и не слабой. И если уж на то пошло – симпатичной.

* * *

…По какой такой причине они не могли продлить свою молодость – никто не знал. В том числе и сами ведьмы, хотя им, конечно, этот вопрос был ох как важен! Но любая мало-мальски сильная волшебница могла продлить не только свою жизнь, но и молодость, оставаясь красивой и соблазнительной и в двести, и в пятьсот лет. По большому счету, женщины-Иные старели лишь тогда, когда их разум входил в полное противоречие с телом, и они уже не хотели выглядеть слишком молодыми. У ведьм было иначе – и это как раз стало корнем всех проблем, случавшихся с ними. То и дело появлялась очередная «первооткрывательница», уверенная, что ванна из крови красивых девушек (или бульон из них же) вернет ей молодость. Молодость, конечно, все равно не возвращалась, а вот Инквизиции – как человеческая, так и Иная – работали вовсю.

Полина Фердинандовна Варварина не пыталась прятаться за «паранджой» или другими заклинаниями красоты, это Угорь понял сразу. Но выглядела она… скажем так – прилично. Пожилой, но не старой, сохранившей обаяние и даже женскую привлекательность. Поймав любопытный взгляд Евгения, ведьма мимолетно глянула в зеркало, поправила прическу. Спросила:

– Я не выгляжу на свои годы?

– Да, – признался Угорь. – И… это ведь не магия?

Они сидели и беседовали за круглым полированным столом в гостиной. Квартира у ведьмы была просторная, уютная, никогда и не подумаешь, кому принадлежит. В центре стола на белой кружевной салфетке стоял горшок с цветущим розовым кустом – и это среди зимы! Угорь вспомнил сказку «Снежная королева» и почувствовал себя не в своей тарелке – будто не ведьму пришел по долгу службы расспрашивать, а добрую бабушку обижать. А тут еще в углу комнаты валялся детский портфельчик, и Угорь понял, что бумагу для «формы шестнадцать цэ» просительница позаимствовала у одного из прапраправнуков. Ну что тут поделать – добрая старушка, хоть и ведьма…

– Магия не помогает, – вздохнула Полина Фердинандовна. – Это натурпродукт. Мази. Сыворотки. Отвары из трав, вытяжки из некоторых… – Она замолчала на мгновение, потом закончила: – Биологических вещей. Вы не беспокойтесь, ничего запретного. У меня внучка работает на фабрике «Невская косметика»…

– Внучка?

– Ну, праправнучка… – «Бабка Варвара» поморщилась. – Не называть же ее так? Вот я ей кое-что подсказываю, она в производство пускает, мне привозит… Из Франции друг кой-чего шлет, из самого Парижа. Я ему рецепт крема из лютичного чистяка подсказала… они во Франции самую лучшую косметику делают, а знаешь почему?

– Почему?

– Потому что француженки – самые страшные женщины в мире! – таинственным шепотом сказала ведьма. – Не повезло им, бедненьким… Но они не сдались, они научились за собой ухаживать, мужчин соблазнять – и весь мир их полюбил! Правда-правда!

– Очень занимательно, – сказал раздосадованный Угорь. Похоже было, что ведьма просто морочит ему голову. Надо же такое ляпнуть… самые страшные женщины! Евгению очень нравилась Анни Жирардо… – Так что там у вас с магическим воздействием? К кому вы его хотите применить?

– Сергей Викторович Капустин, сорока восьми лет, – бодро затараторила ведьма. – Главный инженер деревообрабатывающей фабрики. Ушел из семьи после двадцати пяти лет брака, свадьбу серебряную отгулял – и ушел… засранец! К медсестричке с фабрики. И все бы ладно – да у них с женой недавно ребенок родился, поздненький, три года всего, старшие-то уже выросли… Видать, не выдержал снова пеленок-колясок, у мужиков это бывает…

Угорь поморщился. Все ведьмы были в этом похожи – в неприязни к мужской натуре, к тому, что «гуляют», «уходят», «бросают». У них даже интонации становились одинаковыми, когда начинали говорить о делах семейных. И на свой странный, ведьминский лад все они стояли за крепость брака и верную любовь. Даже когда продавали привороты и отвороты. Даже когда сами гуляли налево и направо…

– В партком ходить не пробовали? – спросил дозорный.

– Беспартийный он, хоть и главный инженер, – пояснила ведьма. – Да и объяснил ей все, дескать, нажалуешься на меня, дура, так меня же уволят, уйду в дворники, и будешь ты получать не алименты, а слезы горькие…

– И жена пришла к вам, – кивнул Евгений. – Так. А к чему тут воздействие шестого уровня? Не жирно ли будет?

– Нет, не жирно, – покачала головой «бабка Варвара». – Любовь там, Светлый. Настоящая. И у гулены этого, и у медсестрички евойной. С одной стороны – жена верная, сынок маленький… С другой – любовь беззаветная. Тут аккуратно все делать надо, будто по минному полю идешь, да еще под прицелом…

Оперативник некстати вспомнил, что «бабка Варвара» на самом деле партизанила и ходила «под прицелом», а может, и по минному полю. Поежился. Вздохнул.

– У Ночного Дозора нет принципиальных претензий к предлагаемому вмешательству, – сказал он. – Но с компенсацией, разумеется.

– Как обещала, Светлый, – кивнула ведьма, протягивая лист плотной бумаги. Да, это был не тетрадочный листок… по всем правилам оформленное разрешение Дневного Дозора, признающее право ведьмы Полины Фердинандовны Варвариной передать любому желающему право на использование магии четвертого уровня… Имелись и подписи, и печати. Выправлено разрешение было два дня назад.

– Очень все запутанно и странно, – сказал Угорь, разглядывая листок. – Скажите, баба Варвара, а с чего такая щедрость?

– Может, у меня личные причины есть? – вопросом ответила ведьма. – Совсем личные?

– Жена этого… инженера… кем она вам приходится? – вдруг спросил Светлый маг.

– А это не твое дело, – резко ответила ведьма. – Ну что, соглашаешься или нет?

Угорь колебался недолго. Объяснение, внезапно пришедшее в голову, было таким простым и логичным! Единственно верным. Старая ведьма бдительно следила за своей семьей, особенно – лицами женского пола. И не давала их в обиду. Отсюда и неожиданная щедрость.

– Хорошо, – кивнул он. – Ночной Дозор дает вам право на магическое воздействие шестого уровня в отношении Сергея Викторовича Капустина…

– И его близких! – напомнила ведьма.

– И его близких, имеющее своей целью возвращение Сергея Викторовича Капустина в семью, при условии минимизации страданий и переживаний других лиц.

– Годится, – кивнула ведьма. – Ну а я тебе, Светлый, даю право на вмешательство четвертого уровня.

Она резко встала.

– Заболталась я с тобой! А мне обед надо готовить, сейчас внучка из школы придет…

Угорь в задумчивости вышел и отправился на работу. А на следующий день не утерпел – произвел кое-какое расследование о Капустине, его жене и медсестре-разлучнице… После чего кинулся к Денисову.

* * *

– Понимаю, – сказал участковый, стоя у окна. – Никакого отношения к ведьме ни жена Капустина, ни сам Капустин, ни подруга его не имеют?

– Совершенно верно, – сказал Угорь. Со стыдом добавил: – Попался, как мальчишка… ведьма меня просто подвела к той мысли, что она хочет по-семейному помочь своим… оттого и щедрая такая. Не обманывала, не колдовала – позволила самому себя обмануть.

Сделав такое признание, Евгений отвел глаза. Конечно, Федор Кузьмич – не родное руководство, которое за подобные оплошности по головке не погладит, и даже более того: может и выговор впаять, и надолго запомнить, чтобы при случае ненавязчиво этак попенять – дескать, смотри, служивый, чтобы тебя снова Темные вокруг пальца не обвели. Не смертельно, но неприятно. Федор Кузьмич – это другое дело, он свой, он – хотелось надеяться – и посочувствует, и подскажет, и выручит. Ну, пожурит, возможно. И все равно – кому приятно признаваться в собственной недоработке? Тем более признаваться тому, кто загодя предупреждал о возможных провокациях и необходимости везде и всюду быть начеку. Вот и отвернулся Угорь, прикинувшись, будто разглядывает фотографии, по деревенской традиции кучно приколотые к обоям на стене, на самом видном месте. Тут было десятка два разнокалиберных черно-белых прямоугольничков, частично пожелтевших, потрескавшихся и хрупких от старости, а частично – новеньких, глянцевых. Прикинуться-то Евгений прикинулся, но уже через секунду рассматривал снимки с неподдельным интересом. Вот это – Катя, ее он нынче видел в клубе. Вот она же, только в школьной форме, с пионерским галстуком – класс пятый-шестой, наверное. Тут она еще младше, с опаской глядит на самодельные качели… Дальше шли многочисленные родственники – родители Федора Кузьмича и его супруги, а может, и не родители, но кто-то явно очень близкий, поскольку снимки были древними, начала века, наверное, и успели так сильно пожелтеть, что лица почти сливались с фоном, но карточки продолжали висеть на почетном месте горницы. Значит, эти полустершиеся лица в семье Денисовых любили, уважали, хотели помнить и видеть постоянно.

А на двух фотографиях был сам Федор Кузьмич. Худой, можно сказать – осунувшийся, но браво глядящий молодой мужчина в военной форме с двумя рядами орденов и медалей. В уголке дата – 1946 год. Другой снимок, видимо, свадебный – тот же молодой мужчина, только в гражданском костюме, рядом – празднично одетая и затейливо причесанная Людмила, совсем юная и счастливая.

Потрясенный Угорь не мог оторвать взгляда от этих двух карточек. Молодой! Федор Кузьмич – молодой! Не мальчишка, конечно, не юноша – мужчина лет тридцати или чуть старше.

Оперативник не задумывался раньше, да и дома у участкового до нынешнего дня не бывал. А тут все сразу – и разговор о ведьмах, и фотографии на стене… Евгений вспомнил, как Денисов рассказывал, что впервые ему предложили вступить в Ночной Дозор сразу после войны. Значит, Иным он к тому времени уже был. Значит, мог, продлевая свою молодость, оставаться таким, каким вернулся с фронта, – тридцатилетним мужиком! Ведь он-то – не ведьмак, а самый натуральный маг! Пусть не великой силы, но даже с шестым рангом Иные по двести-триста лет живут, не старясь. Значит, и он мог бы! Но почему-то отказался от этого права, от этой возможности, от этого дара. Угорь по-новому взглянул на старика. Вон оно как! Конечно, Федор Кузьмич, ежели ничего страшного не случится, переживет и свою жену, и дочь, и, возможно, внуков-правнуков. Грустно все это, но Иные рано или поздно свыкаются с неизбежным. Но тогда, после войны, Денисов свыкаться ни с чем не собирался, он сделал выбор в пользу своей любви, в пользу счастья и благополучия своей супруги – обычной женщины. Он четверть века жил вместе с ней, растил дочь вместе с ней и вместе с ней старился. Намеренно. Осознанно. Иначе у них не было бы возможности быть вместе. С ума рехнуться, как выражаются в деревне…

– Страшного-то ничего не произошло, – меж тем рассуждал вслух Денисов. – Тут ведь и впрямь – и так плохо, и так нехорошо. То ли жена с дитем страдать будут, то ли подруга молодая. Как я считаю – нехорошо из семьи уходить, если там дите малое, а жена уже в годах и вряд ли кого себе найдет. Выходит, все верно ты сделал. Энто мое такое мнение.

– Так-то оно так… – еще разок оглянувшись на фотографии, вздохнул Угорь.

– Смущает ее щедрость, – продолжал участковый. – Право на воздействие четвертой степени? Да с чего бы вдруг? Должна в энтом быть какая-то хитрость, но какая – понять я не могу.

– Вот и я тоже, – рассеянно крутя в руках пустую чашку, сказал Угорь. – Уж простите, что побеспокоил… думал, вдруг вам со стороны виднее.

Денисов помолчал, размышляя. Потом сказал:

– Мое мнение вот какое, Евгений Юрьич. Дело не в инженере энтом или семье его. Дело в том, что Темные зачем-то тебе решили право на магию дать. На сильную магию, четвертого уровня! Как энто можно во зло обратить – не знаю. Но советую… кажный раз, когда тебе захочется правом своим воспользоваться и магию применить, – трижды подумай! Не в энтом ли их замысел состоял?

Лицо Угря пошло красными пятнами.

– Я так и думал, если честно. Ночь не спал, все головоломку эту решал… и до того же самого додумался. Потому что иначе никакого смысла в ее поступке нет, а не бывает такой ведьмы, чтобы без умысла подарки делала!

– Даже обычных женщин таких не бывает, – усмехнулся Денисов.

– А я вот что сделаю, – резко сказал Угорь. – Ход конем… то, чего они не ждут. Держите, Федор Кузьмич!

Он открыл портфель, достал картонную папку и протянул участковому.

– Тут это самое разрешение на магию. Оно без имени, захотите – можете сами использовать.

– Ты энто брось… – начал было Денисов, но Угорь уже отступил на шаг, заложил руки за спину и энергично замотал головой:

– Нет, Федор Кузьмич, это вы бросьте! И я чувствую, и вы понимаете, что Темные мне какую-то ловушку подстроили. Какую – понять мы не можем, а вот не вступить в нее – в нашей силе. Забирайте разрешение! Используйте, не используйте, в печке сожгите – ваше право! А мне им пользоваться не стоит, сами же сказали…

Денисов постоял, глядя на кипящий чайник. Пар шел к окну, оседал на стекле влажными узорами.

– Прав ты, Евгений Юрьич, – неохотно признал он. – Прав. Но мне энто очень не нравится!

– И мне тоже, – кивнул Угорь.

Глава 4

Аесарон прибыл ровно в полдень. Самое смешное, что визит Высшего Темного мог бы и вовсе остаться незамеченным – будь на то воля руководителя Дневного Дозора аж трех сопредельных областей. Как ни крути, а маг такого ранга запросто найдет способ замаскироваться, обвести вокруг пальца оперативника уровня Евгения, прикинувшись более слабым, незначительным, а то и вовсе не обладающим Силой Иного. Уж афишировать свои перемещения Темные точно не любили – скорее, наоборот, всячески старались избежать регистрации и каких-либо пересечений со Светлыми вообще. Однако Аесарон предпочел явиться с фанфарами.

Угорь читал книгу, полулежа на диване – теперь, после вынужденного переезда из здания администрации бумфабрики, у Ночного Дозора был кабинет, в котором помещались не только стол и шкаф. В новом кабинете было два шкафа и два стола, потому что – о, счастье! – в районном Дозоре наконец-то появился еще один сотрудник. Правда, сотрудник приходящий. Или, вернее, приезжающий – Евгению было обещано, что ведунья Танечка будет не реже двух раз в неделю наведываться из областного центра, помогать с отчетами, рапортами, архивом и прочей бухгалтерией, а также подменять оперативника, когда тому понадобится надолго отлучиться по делам или просто отоспаться. Угорь прекрасно понимал, чем обязан столь щедрому подарку. Впрочем, Танечка, какие бы указания областного начальства ни выполняла, работать не мешала. Ну, докладывает она вышестоящему руководству о текучке, делах и планах Евгения – и пусть докладывает, ему скрывать нечего. А сумеет подстраховать в трудную минуту – так спасибо ей будет огроменное.

На шпиона или контролера Танюша не походила совершенно – была впечатлительна и смешлива, обожала Сергея Есенина и Муслима Магомаева, таинственные истории и древние легенды. Собственно, книжка, которую начал читать Евгений, была ее. Таня продемонстрировала томик в первый же свой приезд, сопроводив демонстрацию словами: «Вот! Раз уж мне предстоит работать с туземцами, хочу узнать о них как можно больше!» Желание было похвальное, тем более что сам Угорь изучить подробности истории и быта остяков пока так и не удосужился. Встречался с ними, знакомился, вел записи в картотеке, а вот так, чтобы копнуть поглубже, руки не доходили.

Разумеется, уезжая, Танечка забыла книжку. Вряд ли намеренно оставила – скорее, просто отвлеклась на что-нибудь, замечталась. А Евгений, наткнувшись на томик, интереса ради повертел его в руках – обычное издание, человеческое, и вполне современное, – полистал-полистал, да и увлекся легендами и мифами народов Сибири, собранными под одной обложкой. Старенький кожаный диван, широкий и даже не слишком продавленный, оказался весьма кстати. Угорь как раз дошел до раздела, в котором были представлены разные версии происхождения Млечного Пути. Например, кеты считали, что это дорога Первого шамана Дога, по которой тот ходил по небу. Дозорный мысленно поставил себе галочку – узнать, что в результате стало с мифическим Догом. Ходил он по небу или нет – не суть важно; даже если и пытался, то точно не по Млечному Пути. А вот то, что, судя по легендам, чароплетом он был невероятной силы, сомнений не вызывало. Если в сборнике и был ответ на вопрос, чем закончилось полное сражений и подвигов земное существование Дога, да и закончилось ли, Евгений до этого момента пока не добрался.

Что же касается Млечного Пути – куда интереснее была другая легенда: два брата-шамана поссорились, один решил навсегда уйти из племени, а другой в сердцах кинул ему в спину топор. Собственно, по одной из версий, след от этого топора мы и наблюдаем на небе в ясные безоблачные ночи. Глупость, конечно. Но некоторые представители народов Сибири, с чьих слов записаны легенды, искренне в это верят. А это значит, что когда-то в здешних местах проходили нешуточные баталии Иных. И, видимо, такие энергии были задействованы, такие масштабы, что даже гигантский виток Галактики казался обычным людям всего лишь искрами, оставшимися от тех пожаров.

И вот как раз когда Евгений, полулежа на диване, знакомился с наследием остяков и в красках представлял себе сражения древних шаманов, грянули фанфары. Почему-то на ум сразу пришли слова услышанной недавно песни: «Он был одет в пурпурные одежды, над ним в тумане пели соловьи…»

Появление в городе Высшего Темного дозорный обязан уметь просчитывать заранее. Однако Угорь, по долгу службы и чисто механически ежечасно перебиравший вероятностные нити, о предстоящем визите Аесарона даже не догадывался. Получается, глава Дневного Дозора до поры до времени держал свои планы в таком секрете, что даже Сумрак не колыхался, а уже попав на место – заявил о себе во всеуслышание. Впрочем, линии вероятностей и теперь не сулили ничего скверного. Стало быть, внезапное появление Темного мага не вызвано чем-то экстраординарным и серьезных последствий иметь не будет. Визит такой персоны тем не менее не следовало оставлять без внимания. Антипатии антипатиями, а ради сохранения хотя бы видимости перемирия приходилось быть вежливым. Надев пальто и намотав на шею длинный клетчатый шарф, подпоясавшись терпением и охранными амулетами, руководитель районного Ночного Дозора отправился «выказывать почтение и обозначать присутствие».

Путь Аесарона легко читался. Неторопливо пройдя переулком, Угорь обогнул закрытый на ремонт ресторан и вывернул на площадь перед райкомом партии. Наверное, в каком-нибудь крупном городе подобное место и за площадь не считалось бы. Пятачок – он и есть пятачок. Но в центре, как и положено, прямо напротив райкомовского фасада высился единственный в городке памятник – Владимиру Ильичу, а обочь имелись две скамейки с цветником и фонтанчиком, едва угадываемыми сейчас по причине сугробов. Все мало-мальски официальные мероприятия проходили именно здесь, между зданием Комитета партии и фонтаном, возле массивного кубического постамента, и именовать это место кроме как центральной площадью было вроде даже неловко.

Иные подходили к памятнику с противоположных сторон. Припорошенный снегом Ленин стоял на пьедестале в своей самой известной, классической позе: левая ладонь сжата на отвороте пальто, правая рука вытянута вперед и, вместе со взглядом, направленным по-над крышами домов в дали дальние, должна была, по замыслу скульптора, символизировать направление к светлому будущему. Однако сейчас Евгению казалось, что жест вождя адресован исключительно Темным – дескать, явились? А теперь проваливайте туда, откуда пришли! Жаль, Аесарон подобного символизма не замечал.

Глава Дневного Дозора был в чрезвычайно благодушном настроении. Евгению вновь вспомнилась песня: «Он продавал на лучшее надежды, и счастье, и безоблачные дни». Только в отличие от героя этих строк Аесарон всем своим видом показывал, что готов не продавать, а раздать даром. Да и с пурпурными одеждами промашка вышла – шел навстречу Евгению обычный чиновник в хорошем черном пальто и каракулевой шапке-«пирожке», точно в такой, в какой обычно товарищ Брежнев приветствовал с трибуны Мавзолея трудящихся, собравшихся на Красной площади по случаю ноябрьских праздников. Был Аесарон маленьким, кругленьким, но весьма подвижным мужчиной лет шестидесяти на вид. К тому же длинное пальто весьма удачно скрывало его полноту. В чертах лица угадывалась восточная (Евгений знал – бурятская) кровь. Сбоку и чуть сзади вышагивал сопровождающий – молодой и, судя по оттенкам ауры, совершенно безбашенный оборотень, не то охранник, не то специалист по мелким поручениям, «шестерка». Зачем Высшему телохранитель, догадаться легко – он, как и каракулевый генсековский головной убор, был элементом статуса, деталькой, штришком, придающим визуальный вес хозяину. Поговаривали, что в свое время Аесарон прошел через лагеря, и вполне возможно, что его любовь к декору повелась оттуда, с зоны. Правда, сам Угорь в этом эпизоде биографии Темного сомневался: неужели маг такого уровня позволил бы себя арестовать и не вырвался бы на свободу при первой возможности, до или после вынесения приговора? Да заморочить одних, отвести глаза другим, усыпить третьих – делов-то! В обиходе у Темных есть и куда менее гуманные способы избежать неприятностей и расправиться с обидчиками. Ну, разве что ссылка была ему нужна для каких-то неведомых целей…

– Женька!!! – радостно, будто давнему, хорошему знакомому, замахал руками Аесарон. – Привет!

Евгений поморщился. Ну да, конечно, такая вот неожиданная встреча. Конечно, до сего момента Аесарон и не предполагал, и не чувствовал, и не видел направляющегося в его сторону дозорного. Конечно, он так скучал и так обрадовался, что вопит на всю площадь… Ну зачем этот фарс? Оставалось надеяться, что Темный не полезет с объятиями. Остановившись в двух шагах от руководителя Дневного Дозора, Угорь учтиво кивнул.

– Добро пожаловать, – без эмоций поприветствовал он Высшего мага. – Могу я поинтересоваться, чем вызван ваш визит к нам, Аесарон?

– Жень, – обиженно шевельнул пухлыми губами Темный, – к чему такой официоз?

Внутренне подобравшись, дозорный решил не поддаваться.

– А к чему такие фамильярности? – вопросом на вопрос сухо ответил он. – Я все же официальное лицо, хоть и не при исполнении в настоящий момент. Вы знаете правила, Аесарон: регистрироваться и отчитываться передо мной вы не обязаны, но можете по доброй воле сообщить о цели своего визита.

– По доброй воле, по доброй воле… – проворчал Аесарон, с театральным раздражением пародируя Евгения. – Вам сообщай – не сообщай, вы все равно шпика приставите. А?

«Это он на историю с Мельниковой намекает, – сообразил Угорь. – Уж не за «Всадником» ли пожаловал?»

– Ладно, ладно, не напрягайся, – прищурившись, благодушно махнул рукой Темный. – Я бы на твоем месте тоже распорядился глаз не спускать… Впрочем, тебе и распоряжаться-то некем. А?

Оборотень, безразлично глядя по сторонам, довольно хмыкнул. Угорь молча ждал.

– Ну, фиксируй, – вздохнув, продолжил Аесарон. – Прибыл я с внезапной инспекцией. Отделение у нас тут совсем новое, так? Надо же мне посмотреть, как они здесь обустроились, проверить, чем заняты в рабочее время… Чего ты?

Услышав про инспекцию, Угорь недоверчиво глянул сквозь Сумрак: аура Темного мага семафорила во всех диапазонах – тут тебе и сирена, и мигалки, и гигантский кумачовый плакат с оповещением «Я уже прибыл!». Хороша внезапная проверка, если и свои, и чужие о ней знают уже четверть часа, не меньше.

– Ах, это! – поняв, чем вызвано повышенное внимание оперативника к ауре, улыбнулся руководитель Дневного Дозора. – А ты прикинь, в какой они сейчас панике! Как мечутся, как хвосты подчищают, как в порядок все приводят! – Аесарон захихикал, мелко подрагивая румяными щеками и потирая ладони. – Это же куда интереснее, чем просто нагрянуть, без предупреждения! Ну, тебе пока не понять. Вот будут у тебя свои сотрудники – тогда, может, и распробуешь вкус. А?

– И долго продлится ваша проверка? – не обращая внимания на очередную подначку, спросил Угорь.

– До вечера, – торопливо ответил Аесарон. – До полуночи, не меньше. И не больше. Но вот, скажем, если тебе есть что обсудить со мной… Официально, разумеется! Претензию, там, предъявить по работе или, наоборот, помощи попросить… – Оборотень, с отсутствующим видом вертящий головой, вновь хмыкнул – теперь уже презрительно. – В общем, если что – я могу и задержаться. А?

Евгений вдруг пожалел, что у него нет милицейской фуражки – почему-то захотелось этак небрежно приложить ладонь к козырьку и барским жестом отпустить их, словно нашкодившую, но в целом безобидную шпану. Но фуражки у дозорного не имелось, да и «шпана» была не так безобидна, как хотела казаться.

– Хорошо, – подвел он итог встрече. – Я надеюсь, мне не нужно напоминать вам о том, что мы рады всем гостям, если они не нарушают порядок.

– Если ты на это надеешься – зачем же напоминаешь? Есть на твоем участке какие-то особые правила, о которых нам стоит знать? – серьезным тоном уточнил Высший.

– Да бросьте! – поморщился Угорь. – Правила везде одинаковы, и вы их должны знать получше меня, Аесарон. Не шумите после двадцати двух ноль-ноль и собачку на газонах не выгуливайте. – Оборотень, услышав про собачку, дрогнул уголком рта – похоже, хотел ухмыльнуться, но не очень-то вышло. – Удачной вам инспекции и скорейшего счастливого возвращения домой.

– Да где ж тут газоны? – комично закрутился на месте Темный маг. – В твоей дыре, гражданин начальник, и летом-то газонов не сыщешь, а уж по зиме-то…

Угорь усмехнулся этой – еще одной! – слабенькой попытке уколоть его самолюбие и собирался уже ретироваться, когда его негромко окликнули:

– Евгений, здравствуйте!

Все трое удивленно вытаращились на незаметно подошедшую девушку. С трудом и только после того, как мысленно размотал толстый вязаный платок, закрывающий нижнюю часть лица девушки, Угорь признал ее – продавщица из гастронома. В голове почему-то вертелось – Нина, хотя дозорный прекрасно знал, что Ниной зовут вторую, пожилую и полную продавщицу, но вспомнить имя этой, совсем юной и худенькой, никак не мог. Ситуация складывалась нелепейшая – Евгений молчал, Темные с интересом разглядывали подошедшую, девушка смущенно топталась на месте. По всем правилам приличия, Угорь должен был представить ее своим собеседникам, а их – ей, но у него не было ни малейшего желания знакомить ее с Аесароном и его прихвостнем. Говоря откровенно, ему вообще не хотелось, чтобы она видела его в их компании, чтобы у нее сложилось впечатление, будто его может хоть что-то связывать с такими… такими… Да и как представить, если имя из головы вылетело?

– А я на почту ходила, – сообщила продавщица, – смотрю – вы стоите. Вы зайдете? У нас сегодня пироги с вишней, ваши любимые… Зайдете?

Аесарон расплылся в улыбке – мол, поня-атненько, дозорный времени зря не теряет! Оборотень забавно дернул кончиком носа и похабно оскалился.

– В общем, я искренне надеюсь, что могу рассчитывать на вашу цивилизованность, товарищи, – полуобернувшись к Темным, проговорил Угорь, чтобы хоть что-то сказать. – Во всяком случае, на цивилизованность того, кто отдает команды…

Ему очень хотелось добавить «зверушкам» или «зоопарку», но Евгений заставил себя сдержаться. Впрочем, оборотень по его тону прекрасно понял недосказанное, многообещающе сверкнул глазами и вновь дернул носом. «Да он же принюхивается! – с омерзением подумал дозорный и вдруг испугался: – Он нюхает ее!»

– Пойдемте, Вера…

Вера! Ну конечно же, Вера! Взяв девушку под руку, Евгений быстрым шагом повел ее подальше от площади.

– Ох, молодежь! – кинул ему вслед Аесарон насмешливым тоном. – Совсем страх потеряли, никакого уважения к старшим. А? Верно я говорю, Палтус?

Угорь даже не поинтересовался у Веры, на работу она направляется с почты или домой, – он просто шел в сторону универсама, твердой рукой прижимая к себе локоть девушки, шел быстро, практически таща ее за собой, но она не возражала. За всю дорогу оба не проронили ни слова, хотя Евгений буквально физически ощущал распирающее ее любопытство. Во-первых, кто же такой этот молодой человек, постоянно покупающий у них в отделе пирожки с соком? Кем он работает, раз так строго и назидательно разговаривает с человеком, который, если судить по внешнему виду, не самое последнее лицо в районе, а может, даже в Комитете партии? Во-вторых, он что же – провожает ее? То есть он идет с ней через полгорода под ручку, на глазах у всех, не скрываясь – это что-то означает?

Наконец впереди показалась пожарная часть, от которой было рукой подать до магазина.

– Вера, в котором часу вы сегодня заканчиваете?

Она мгновенно вспыхнула, и Угорь беззвучно застонал от досады – она уже что-то напридумывала себе, да в таких красках, что теперь любое его слово, любое действие будет рассматривать на предмет подтверждения собственных догадок. Разубеждать ее сейчас в чем-либо не было ни времени, ни смысла. Конечно, можно заставить девушку забыть его вопрос, можно заставить вообще выкинуть из головы всю примечтавшуюся романтическую ерунду, но это будет вмешательством, воздействием самого минимального уровня, и, окажись поблизости кто-нибудь из Дневного Дозора, Темные заставят Евгения заплатить за необдуманное действие – то есть застолбят за собой право на подобное вмешательство в будущем. Минимальный уровень – это, конечно, не так уж страшно, но как знать, в какой момент и при каких обстоятельствах Темные потребуют вернуть должок?

Дозорный ослабил руку, отпустил Верин локоть и, не глядя на нее, буркнул:

– Извините!

После чего развернулся на сто восемьдесят градусов и с прежней скоростью двинулся обратно, в центральную часть города, поближе к конторе, дивану, книжке с легендами и мифами. Оставшаяся за спиной реальность негромко проинформировала вослед:

– Магазин закрывается в восемь.

* * *

Вернувшись в кабинет, Евгений на всякий случай позвонил в область, доложил руководству о прибытии в районный центр «дорогого гостя». Вообще телефоном он пользовался крайне редко – с кем общаться, если знакомых в городе практически нет? Разве что в универсаме справляться, завезли ли свежую выпечку…

Угорь чертыхнулся – универсам! Опять универсам. Смутное беспокойство не оставляло его. Как любой маг, не являющийся чистым предсказателем, Евгений умел предугадывать ключевые события – иногда лучше, иногда хуже; как дозорный-оперативник обладал необходимым набором инструментов для распутывания вероятностных нитей. Однако ни собственные возможности, ни рабочие амулеты не помогли ему сегодня предсказать появление Аесарона. Означает ли это, что его надежды на тишь да гладь в ближайшем будущем также не имеют оснований?

Евгению очень не понравился спутник руководителя областного Дневного Дозора. Не понравилось то, с каким превосходством он хмыкал, реагируя на шутки хозяина. Не понравился взгляд, который он постоянно прятал и которым напоследок многообещающе уколол Светлого мага. Не понравилось то, как он принюхивался, запоминая запах Веры.

Посмеет ли оборотень пойти на преступление на чужой территории? Так ли чувствительно задел его Угорь? Жажда мести у них сильна, гораздо сильнее, чем желание поквитаться у Светлых: там, где Светлый терпеливо и молча переживет обиду, Темный, особенно низший Темный, обязательно постарается напакостить обидчику, отомстить при первой же возможности. Если верить Аесарону, город они покинут сегодня же, еще до полуночи, поэтому ближайший и, вероятно, единственный шанс может появиться у оборотня с дурацкой кличкой Палтус только этим вечером, когда Вера будет возвращаться с работы домой. Но вот решится ли он? Присутствие непосредственного руководителя и недвусмысленное предупреждение Ночного Дозора – достаточные ли это сдерживающие факторы? Случись подобный инцидент в областном центре или в любом другом крупном городе, с полноценными Дозорами и добросовестным исполнением пунктов Договора, Евгений был бы уверен: достаточные. Но здесь, в глубокой провинции, посреди вековой дремучей тайги, при отсутствии надлежащего контроля на тысячи километров вокруг, не возникнет ли у оборотня желания порезвиться на воле?

Угорь вертел сегодняшний Верин прогноз так и этак, сам толком не понимая, с чего он взял, что опасность угрожает именно этой девушке. Напакостить оборотень мог каким-то другим образом, для этого не обязательно нападать на человека, тем более – на какого-то конкретного человека. Ну, понюхал он ее. Собаки и их дикие предки вообще любят нюхать всех подряд, особенно при знакомстве. Прогноз был совершенно безоблачный, но беспокойство дозорного почему-то не покидало. Порывшись в ящике стола, Евгений выудил из его недр и положил в карман брюк амулет с «серым волком» – простенькое и потому, наверное, безотказное средство против вервольфов. На всякий случай.

Зазвонил телефон. Абонента на том конце провода он не чувствовал.

– Ыыыыы! – жалобно проныл Аесарон, едва оперативник снял трубку. – Женька, ты не представляешь, какой тут бардак! Только не вздумай злорадствовать, это недостойно Светлого!

– Да я и не собирался, – пожал плечами опешивший дозорный.

– Вот скажи, у тебя же данные где-то фиксируются?

– К-какие данные?

– Разные. Вы же бюрократы! Ты только не обижайся, я в хорошем смысле. У моих оболтусов в документах значится, что… сейчас… «Василий Вершков, потенциальный Иной, инициализирован двадцать девятого декабря сотрудником Дневного Дозора Харламовым с согласия районного отделения Ночного Дозора…» А?

– Ну, было дело, давал я согласие, – подтвердил Угорь.

– Я знаю, что давал. Вопрос – когда давал? Если верить записям моих крючкотворов, то тридцатого. А?

– Ну, может, и тридцатого.

– Да как же? – раздраженной скороговоркой произнес Аесарон. – Как же тридцатого? Они сначала инициировали, а потом у тебя согласие получили? А?

Евгений подумал.

– Нет, – твердо ответил он. – Сначала я дал согласие.

– Тридцатого?

– Ну, может, и тридцатого.

– А инициировали его тогда когда?

– Когда – тогда?

– Ыыыыыы! – взвыл руководитель Темных. – Женя, ну хоть ты-то не издевайся! Ты же можешь посмотреть в своих записях, какого числа ты дал добро, а какого числа инициировали… этого… как его?.. Вершкова!

– Могу, – подумав, согласился Угорь.

– Ну так посмотри! – в отчаянии вскричал Высший маг. – И мне скажи!

– Хорошо, – послушно ответил Евгений, аккуратно положил трубку на край стола, направился было к шкафу, но вернулся, снова прижал трубку к уху, несколько секунд вслушивался в возбужденное сопение Аесарона и наконец спросил: – А это так важно?

Вместо ответа он примерно минуту слушал отборные бурятские ругательства. Когда отдельные слова начали повторяться, он все же решил поискать в шкафу нужные данные.

Аесарон звонил еще трижды – уточнял, сверялся и негодовал. Евгения удивляло, что могло помешать руководителю Дневного Дозора трех сопредельных областей прислать или привезти с собой какую-нибудь ведьмочку из областного архива, которая собаку съела на бланках, отчетах, сметах, формулярах и прочих бюрократических штучках. Вот, например, Танюша мгновенно привела документы Евгения в порядок и соответствие, теперь ему никакая инспекция не страшна. И, кстати сказать, ни разу не связалась с Дневным Дозором, чтобы что-то там уточнить и сверить. Почему же Аесарон копается в бумагах лично? Что он ищет?

– Жень, я дурею! – уныло признался глава Темных, позвонив в очередной раз. – Разгоню, на хрен, этих, наберу других. А?

– Что теперь? – усталым голосом поинтересовался Угорь, который уже собирался потихоньку выдвигаться на улицы города. Днем ему поспать не удалось, теперь снова придется патрулировать, стимулируя себя специальными заклинаниями.

– Остыган Сулемхай. Он действительно покинул район?

– А кто это? – озадачился Евгений.

– Кетский шаман.

– Его так зовут? – перепугался дозорный, поняв, о ком идет речь. – Минуту!

Он добежал до шкафа, нашел нужную папку, вернулся к телефону.

– Мне он представился Флегонтом Бочкиным. Соврал?

– Остыган Сулемхай – это по-кетски, – терпеливо объяснил Темный. – Суломайский[7] остяк. Если дословно, то «Дикий с Красной горы». А по паспорту – да, Бочкин. Раз, как ты говоришь, он тебе представился, значит, побывал здесь. Куда он уехал?

«Похоже, о «Всаднике в красном» он пока не знает!» – сообразил Евгений, тщательно пряча свои мысли от того, кто ждал ответа на другом конце телефонного провода.

– Без понятия! – совершенно искренне пожал плечами оперативник. – Он даже не регистрировался. Знаю только, что очень спешил на самолет. Но до трапа я его не провожал.

– Значит, мог улететь, а мог и остаться… – задумчиво пробормотал Аесарон. – Ладно, разберемся. Спасибо! – внезапно поблагодарил он Евгения, хотя во время предыдущих звонков обходился без этого. Ничего удивительного – в рабочем порядке Угорь и сам предпочитал сотрудничать с Темными без реверансов.

Натягивая пальто и наматывая шарф, Светлый маг мысленно строил сегодняшний маршрут. Сначала нужно будет пройтись мимо автовокзала – в семь вечера возвращаются последние рейсы из окрестных сел. Мало ли кого занесет на ночь глядя? После этого он обычно прогуливался до аэродрома – в двадцать один тридцать прибывал самолет из области, а без четверти полночь он же отправлялся обратно. Хотелось бы, чтобы именно этим рейсом восвояси вернулся Аесарон со своей «шестеркой». Но времени до самолета еще о-го-го сколько, да и маршрут нынче придется скорректировать. Благодаря внезапной инспекции у Темных Угорь остался без пирожков с вишней, однако к универсаму так или иначе надо будет попасть – для спокойствия души. Магазин закрывается в восемь, он проследит, чтобы Вера без приключений добралась до дома, а потом можно и на аэродром. Пошарив в кармане брюк, он нащупал амулет, заряженный против вервольфа, хмыкнул и продолжил сборы.

Звонок застал его уже на пороге. Захотелось от всей души послать надоевшего главу Темных подальше. Но что поделать? Служба есть служба.

– Жень, – голосом совершенно опустошенного человека выговорил Аесарон, – у тебя в последнее время ничего не пропадало?

Евгений замер. Что он имеет в виду? Если сейф, то… О краже сейфа Угорь доложил своему руководству. Разумеется, озвучил и свои подозрения о причастности Темных. Руководство обещало разобраться, допросить кого следует. В первую очередь – Мельникову. А она – сотрудница областного Дневного Дозора, ее нельзя допрашивать без ведома ее непосредственного начальства. В какой бы форме ни происходила беседа с Анной, содержание наверняка стало бы известно Аесарону. Что же получается? Руководство до сих пор не предприняло никаких действий? А если предприняло, и Аесарон в курсе кражи, то зачем он спрашивает?

– Да ты не напрягайся, – почувствовал Темный смятение Евгения. – Тут мои оболтусы одну штуковину притащили… Тяжелую. Казенную. Мне почему-то кажется, что она твоя. А?

– Возможно, – выдавил из себя Евгений, лихорадочно соображая, что может последовать дальше.

– Ну, так приезжай, забирай, – устало, пытаясь подавить зевок, выговорил Аесарон и повесил трубку.

Евгений помедлил. Ловушка? Что-то как-то все одно к одному. Сначала про кетского шамана вопросы задавал, теперь вдруг сейф нашелся. А в сейфе – «Всадник в красном» товарища Бочкина. Да даже если бы там пусто было – стали бы Темные возвращать имущество Ночного Дозора? «Притащили штуковину…» Притащили ли? Или она все это время простояла в их резиденции? Держали-держали – может, вскрыть пытались, может, просто забавлялись собственной проделкой, – а теперь наскучило, или Аесарон по шапке настучал за самодеятельность, велел вернуть… Знают они о том, что внутри? Догадываются? Или понятия не имеют?

Если знают, то позволение забрать – это точно ловушка. Не бывает так, чтобы Темный упустил возможность прижать Светлого. Что обычно происходит, когда человек является в бюро находок за утерянным кошельком? Его просят: «Опишите, что именно у вас там лежало, сколько денег, какие личные вещи, фотографии?» Что он ответит Дневному Дозору, доказывая принадлежность сейфа? Впрочем, доказательств они могут потребовать, даже если сейчас и не догадываются о «Всаднике».

А с учетом последних событий… Ну да, это самый легкий способ окончательно избавиться от Евгения. Что им это даст? Ну, снимут его с поста руководителя, пришлют другого. Дальше-то что? Начнут и под него копать? И под третьего, четвертого? Зачем? Или именно Угорь поперек горла им стал? Неужели все еще мстят за тот случай, за провокацию с лицензией на Крюкова? Бред какой-то…

Впрочем, вариантов у Евгения все равно нет – идти придется, а подстраховать некому.

Оперативник выдвинул ящик стола, оглядел свой арсенал – амулеты и боевые жезлы, заряженные как собственноручно, так и более могучими магами. Нет, это лишнее. Все необходимое для патрулирования у него с собой. Если он явится в резиденцию Темных вооруженным сверх меры, Аесарон почувствует, а это вызовет ненужные подозрения, повышенный интерес, внимание к мелочам, которых иначе бы просто не заметили. Впрочем… «Всадник в красном» – хороша мелочь! Невесело усмехнувшись, Евгений задвинул ящик на место, твердым шагом прошел к двери и подвесил охранные заклятья, закрывая все помещение целиком от любого проникновения – научили, ироды, спасибо вам!

* * *

Отделение Дневного Дозора размещалось в здании райкома партии. Так всегда получалось: в какой город ни загляни, Ночной Дозор будет располагаться в помещении неприметной конторы, за неказистой вывеской, на окраине, а Темные непременно найдут себе местечко посолиднее, пороскошнее, покомфортнее. И обязательно поближе к сильным мира человеческого. И не понять, почему так. Вроде в средствах не ограничены оба Дозора, на ответственных постах «свои» Иные есть и у тех, и у других… Угорь вовсе не завидовал имеющимся у Темных благам – ему, с его-то аскетизмом, излишеством казалось все, что не относилось к работе и элементарному бытовому обустройству. Но размещаться в центре города – это просто удобнее. Автовокзал и аэропорт отсюда равноудалены, все ключевые точки – почта, отделение милиции, сберкасса – под боком. Это сейчас кабинет Евгения в десяти минутах ходьбы от площади с памятником, а от бумфабрики он топал бы сюда не менее получаса. А Темным, чтобы оказаться в центре, достаточно просто спуститься по ступенькам.

Милиционер, дежуривший на входе в райком, был, очевидно, «предупрежден» о визите дозорного – он его попросту не увидел. Поднявшись на второй этаж по лестнице, устланной красной с зеленой каймой ковровой дорожкой, Угорь оказался в длинном коридоре со множеством одинаковых дверей из полированного орехового дерева. На каждой двери имелась черная с золотом табличка. Разглядывая сияющие фамилии в сияющих рамках, он поймал себя на нелепой ассоциации – «Помним, скорбим…». После всех посещенных в этом городке учреждений, заведений и прочих общественных мест райкомовский коридор казался удивительно чистым. Даже синий мох, паразит, обитающий на первом слое Сумрака, здесь был аккуратно выморожен сотрудниками Дневного Дозора. Евгений впервые попал в их резиденцию – до этого все встречи проходили на нейтральной территории. Наверное, он еще долго расхаживал бы по коридору, вертя головой в поисках какой-нибудь особой таблички, но тут в самом дальнем конце открылась дверь, из-за нее выглянул бородатый ведьмак Харламов и, ни слова не говоря, махнул рукой.

Районным Дозором руководил боевой маг третьего ранга Качашкин. Собственно, на табличке – Угорь не постеснялся вернуться и еще раз перечитать – так и значилось: «Л. И. Качашкин», и ниже, крупно: «Специальная комиссия». Нагло. Разумно. Специальных комиссий посетители-люди сторонились. А для Иных, конечно же, в Сумраке пылала иная вывеска. Кабинет у мага был хорош: высокие потолки, ореховые панели в полстены, тяжелые бордовые шторы с кистями, массивные шкафы, сверкающие начищенной медью финтифлюшки. Большущий стол с тремя телефонными аппаратами. Правда, сию секунду хозяин кабинета всем этим великолепием наслаждаться не мог, поскольку с потерянным видом сидел сбоку от стола, на стуле для посетителей. Хозяйское же кресло занимал Аесарон: уперев локти в лакированную столешницу, ладонями он обхватил голову, запустив пальцы в шевелюру так, что жесткие черные волосы встали торчком. Буквально перед его лицом высилась весьма солидная стопка бумаг. Вид у него был изможденный.

– Ну и сволочь же этот ваш Гесер! – сквозь зубы процедил он, глядя не на Евгения, а на стопку документов. Складывалось впечатление, что именно упомянутый Гесер, руководитель Ночного Дозора Москвы и негласно – всей Российской Федерации, прислал эту гору бумаг Аесарону лично. Угорь промолчал.

Наверное, прав участковый Денисов, говоря про сонное царство. По слухам, в Москве – нескончаемое противостояние Светлых и Темных, непримиримая борьба, ежедневные стычки, сражения не на жизнь, а на развоплощение. Настоящий фронт. В областном центре, где Угорь долгое время занимался оперативной работой, стычек тоже хватало, но масштаб совсем не тот. Там Иные разных оттенков не столько задирались, сколько с подчеркнутым высокомерием старались не замечать друг друга. Нет, случалось всякое – время от времени кто-то срывался, кто-то ошибался, кто-то нарушал Договор, сознательно – открыто или тайком – шел на преступление. Время от времени руководство того или иного Дозора отдавало приказ занять лидирующие позиции, но, наверное, какому-нибудь столичному дозорному все это больше напоминало бы игру, нежели реальную битву Тьмы и Света. А здесь, в глухом районе, Угорь и вовсе мог позволить себе проконсультировать по телефону противника, а потом прийти в самое логово Темных, и при этом не чувствовал по отношению к себе ни ненависти, ни даже особой неприязни. Не враги – всего лишь соперники. Правда, только до того момента, пока одна из сторон не подставится, не проколется. Сейчас в роли такой стороны был Евгений, но оставалась надежда, что Дневному Дозору об этом ничего пока не было известно.

– Да ты присаживайся! – Аесарон подбородком указал на свободный стул. – А?

Евгений заставил себя встрепенуться. Он слишком расслабился. Необъяснимо расслабился. Непозволительно расслабился. Между прочим, трое из находящихся здесь брали его тогда, в универсаме. И после требовали развоплощения и вообще делали все возможное, чтобы жизнь ему сахаром не казалась.

– Спасибо, но я заступил на дежурство, – развел он руками: дескать, рад бы посидеть с вами, но пора на улицы, полные опасностей.

Он даже изобразил виноватую улыбку, по очереди оглядывая всех присутствующих. Качашкин на него не смотрел, сомнамбулически покачиваясь на стуле вперед-назад. Угрюмый ведьмак Харламов составлял со стола на поднос чашки-блюдца. Третий Темный дозорный, абсолютно лысый вампир Гущин, оккупировал маленький столик в углу – место секретаря или стенографистки того, кто раньше занимал этот кабинет; рядом стояла печатная машинка, но Гущин строчил что-то от руки – видимо, очередной отчет или недостающий рапорт.

Неполный состав.

– А где же ваш этот… Палтус? – благодушно осведомился Евгений.

– Как? – переспросил, приподняв голову, Аесарон. – Кто?

– Ну, Палтус, тот, кто с вами днем был, – любезно разъяснил Угорь.

После внушительной, зловещей паузы вдруг грянул хохот. Евгений реально испугался – он впервые видел задыхающегося ведьмака, икающих магов и рыдающего от смеха вампира. Вид последнего, надо сказать, был страшнее всего. Упал поднос с грязными чашками, сполз со стула очнувшийся Качашкин, рухнул грудью на стопку документов Высший Темный. Они захлебывались, колотили кулаками и ладонями по всему, до чего дотягивались кулаки и ладони, они катались, хватались за животы, а Угорь понятия не имел, что вызвало такую реакцию и как ему теперь быть – потому что все это, наверное, надо было как-то останавливать…

Открылась дверца, которую Евгений до сего момента считал дверцей самого дальнего шкафа. Оказалось, что кабинет соседствует с другой комнатой – видимо, служащей для отдыха хозяина. Оттуда показался позеленевший от злости спутник Аесарона. Казалось, еще секунда – и он кинется на оперативника, попытается задушить или перегрызть горло, даже не трансформируясь. Но тут его заметил Аесарон. Отдышавшись, он ткнул пальцем в сторону оборотня:

– Палтус!.. – И, дважды всхлипнув, снова ткнул: – Нарекаю тебя!..

Истерика возобновилась с удвоенной силой.

Оборотень молча развернулся и скрылся в комнате, шарахнув полированной дверцей так, что под потолком закачалась тяжеленная люстра.

Угорь понимал только то, что невольно умудрился каким-то образом оскорбить низшего Темного в присутствии остальных. Чем же? Ведь он сам слышал, как руководитель Дневного Дозора называл свою «шестерку» этой кличкой! Может, все дело в этом? Может, эта кличка не для посторонних ушей? То, что нормально на зоне или из уст босса, неприемлемо при непосвященных?

Если бы Евгений догадался в этот момент проверить прогноз, он увидел бы массу изменений в сравнении с тем, что было час назад. Но он находился в резиденции неприятеля, ему предстояло решать куда более насущную проблему с украденным и внезапно найденным сейфом с мощнейшим артефактом внутри, и посему проверить прогноз он не догадался.

Постепенно все успокаивались: Харламов принялся собирать с пола осколки посуды, Качашкин поправлял галстук, Гущин носовым платком-простыней вытирал слезы, Аесарон приглаживал волосы и шмыгал носом.

– Ух, Женька, ух, релаксатор! А? – Слово было Евгению незнакомо, но интуитивно он догадался, что Темный не пытается его обидеть, скорее, наоборот, делает ему этакий комплимент, благодарит за веселую шутку. – Чаю хочешь? Или коньяку?

Коньяку действительно хотелось, Угорь нервничал сейчас сильнее, чем вначале, когда только вошел в кабинет, но он заставил себя помотать головой.

– Извини, кофию не предлагаю, его мои обормоты еще днем выдули. Ты чего пришел-то? Ах да! – увидев, как изумленно вытаращился дозорный, вспомнил Аесарон. – Сейф! А? Это как же ты умудрился? Из кармана он у тебя, что ли, выпал? Бывает, бывает. Внизу он стоит, за шторкой, возле мента. Защиту я сниму, можешь забирать. Ты машину подогнал?

Узнав, что Угорь вообще без машины, изумился уже глава Темных.

– А как же ты его попрешь? Он же, наверное, пудов шесть весит. Харламов, ты как его сюда пер?

– Грузовичок словил подле рынка. – Харламов, похоже, был откуда-то с Поволжья, поскольку ощутимо окал.

– А в «жигуленок» ваш он полезет?

– Это навряд, – подумав, ответил ведьмак. – Тут ить как: в багажник точно не войдет, а на сиденья Леонид Иваныч не позволит – углы у ево острые, пошкрябает обивочку-то. – Он еще подумал. – Да и так-то навряд войдет.

Аесарон прищурился.

– Жень, могу одолжить тебе один амулетик, очень он чудесно с гравитацией взаимодействует – обвяжешь сейф веревочкой и понесешь, как воздушный шарик. А? Одолжить?

Угорь выставил руку ладонью вперед, покачал головой, отказываясь от предложения. Подобные заклинания были и в его арсенале, но энергия, затрачиваемая на их применение, выходила за рамки обычной бытовой магии. Соответственно, он будет вынужден расплатиться с Темными разрешением на использование магии того же уровня. Ему-то всего лишь сейф до кабинета дотащить, а они, чего доброго, мотоцикл какой-нибудь перевернут или десяток кирпичей из-под крыши на тротуар столкнут…

– Есть у вас телефонный справочник? – обратился он к Качашкину. – Вызову грузовое такси.

На местном автокомбинате долго юлили – дескать, все машины в разъездах, и вообще заявку надо было заранее подавать и оплату производить через сберкассу заблаговременно. Похоже, набивали цену, намекали на наличные и двойной тариф. Но, узнав, что грузовик следует подать к райкому, и свободный «зилок» сразу отыскали, и пообещали прислать квитанцию, которую «оплатите, когда будет удобно».

Евгению не верилось, что все может закончиться так быстро и без последствий. Конечно, он еще не проверял сейф. Возможно, «Всадника» там уже нет: все-таки Аесарон Высший маг, а «кольцо Шааба» и прочие охранные заклятья обезвредить и обойти хоть и чрезвычайно сложно, но теоретически выполнимо – если наверняка знать, что серьезный даже для Высшего риск и невероятные усилия будут вознаграждены. А возможно, Темные, не сумев взломать сейф, вплели в его защиту пару-тройку незаметных паразитных заклинаний – прослушивающих, разрушающих содержимое или блокирующих механизм замка. Пусть не сейчас и даже не завтра, но однажды такое заклинание может сработать и… и случится какая-нибудь неприятность. Угорь, конечно, не дурак, он избавится от сейфа, как только извлечет оттуда все самое ценное, а из ценного там – лишь древний шаманский артефакт, который так или иначе придется возвращать владельцу-Темному.

Оставаться в кабинете не хотелось – похоже, Аесарон все дела таки завершил, на столе появилась бутылка армянского коньяка, Харламов звенел бокалами, доставая их из недр шкафа. Если задержаться в тепле и роскоши, можно снова расслабиться, а там пойдут душевные разговоры, жалобы на собачью работу, воспоминания… Приятного в этом было мало, да и по сути – это уже не перемирие, не поддержание терпимых отношений, не вынужденная толерантность, а какое-то непотребство. Наверняка какой-нибудь столичный Светлый вообще расценил бы подобное застолье с Темными как предательство.

– Пойду встречать машину. Всего хорошего! – Евгений направился к двери, остановился. – Аесарон, у нас ведь нет взаимных претензий?

– Жень, обижаешь! – возмущенно надул и без того пухлые губы руководитель Дневного Дозора. – Ты сегодня здорово мне помог с этой гадской бюрократией, я в ответ подсобил тебе с утерянным имуществом. – Он широко развел руки. – Мы в расчете.

Угорь коротко кивнул, соглашаясь, и вышел в коридор.

Сейф, как и сказал Аесарон, стоял внизу, в холле, за плотной шторой или, скорее, занавесом, отгораживающим служебный гардероб. Шагнув в Сумрак, Угорь бегло осмотрел его на предмет магических воздействий. Разумеется, сейф «щупали», проверяли, но вскрыть вроде не пытались. Кажется, обошлось.

Размышляя о том, смогут ли они вдвоем с водителем грузового такси вытащить тяжеленный металлический ящик из холла и поставить в кузов, Евгений вышел на крыльцо и закурил. Вообще курил он крайне редко, в свое время совсем бросил, но потом сигареты как-то скромно и почти незаметно вернулись в его жизнь. Сейчас хорошая затяжка оказалась весьма кстати.

Жуткие морозы отступили, дышалось легко и привольно, и пар после каждого выдоха уже не окутывал лицо почти непроницаемым облачком, не оседал густым инеем на бровях и ресницах. Зима все еще оставалась зимою, со снегопадами, метелями, обледеневшими тротуарами и ростовыми сугробами вдоль дорог, но лютый холод, острый, оглушающий, сводящий с ума, остался в прошлом году. Даже Угорь, освоивший терморегуляцию еще в незапамятные времена, был просто счастлив от подобного климатического демарша, что уж говорить об обычных людях.

«Ява» дотлела до фильтра, машина все не шла, да и вообще на улице было тихо и пусто. Светилась вывеска неработающего ресторана, бросала фиолетовый химический отблеск на пьедестал и пальто вождя. Далеко-далеко, на грани слуха, угадывалась мелодия – где-то слушали современные пластинки. Евгений потянулся за музыкой, отыскал окно, из которого она доносилась.

…Облако тебя трогает,

Хочет от меня закрыть.

Чистая моя, строгая,

Как же я хочу рядом быть!

Поздно мы с тобой поняли,

Что вдвоем вдвойне веселей

Даже проплывать по небу,

А не то что жить на земле.

Знаю, для тебя я не Бог,

Крылья, говорят, не те —

Мне нельзя к тебе на небо

Прилететь…[8]

Голос был удивительно чистым и сильным (исполнителя Евгений не признал), мелодия приятной и запоминающейся, слова банальными – и вместе с тем совсем не банальными. Ведь по сути, если разобраться, эта песня – крик души обычного мужчины, обращенный к женщине-Иной. Сколь часто на своем веку Угорь становился свидетелем тому, как распадаются давно уже вроде бы сложившиеся пары! Встречаются парень с девушкой, в кино ходят, целуются, мечтают, женятся, а потом вдруг один из них (или, как в песне, одна) обнаруживает в себе дремавшие способности и, распахнув глаза, начинает познавать новую жизнь, новые возможности, новый мир – мир Иных. И очень скоро все привычное становится неинтересным, старые друзья и возлюбленные – скучными, былые мечтания и впечатления – примитивными… Мало кто умудряется сохранить брак, потому что это очень трудно – пытаться делать вид, что ничего не произошло, что все по-прежнему, оказаться без вины виноватым перед собой в том, что ты не такой, мириться с ущербностью супруга или супруги, закрывать глаза на то, что ему или ей никогда не будут доступны те краски, звуки и ощущения, которые доступны тебе, прощать случайно «подслушанные» мысли и эмоции… Вот участковый Денисов как-то умудрился. Сколько он женат? Четверть века? Дольше? Но тут случай вообще особый – Денисов практически отказался от использования своего дара. Бывает. Для Евгения подобный отказ был равносилен тому, как если бы человек добровольно завязал себе глаза, перестал пользоваться правой рукой, да еще и туфли надевал на три размера меньше – неудобно, неестественно, неприятно до боли. Никакой свободы, одна лишь гнетущая тяжесть, постоянная досада на то, что мог бы летать, а вынужден ползать… Вот и большинство Иных, вероятно, чувствовали то же самое и потому делали выбор в пользу невероятных возможностей, а не скучной жизни среди обычных людей. Некоторые старались держаться, какое-то время оставались в семье, но потом, рано или поздно, все равно сдавались. Может, это и малодушие, но Угорь считал, что лучше, когда рано, иначе ты обрекаешь себя на то, чтобы постоянно видеть, как стареет любимый человек – а ты ничего не можешь с этим поделать. Его постепенно одолевают болезни и страх – а ты ничего не можешь с этим поделать. Ты видишь изумление и невольный немой укор в его глазах, потому что ты все еще молодой и здоровый, а он уже нет, – и ничего не можешь с этим поделать.

Вот правда – лучше вовремя уйти. Это проще и действительно необходимо. Как подросший ребенок однажды перестает нуждаться в постоянной опеке родителей и выскальзывает из материнских объятий, чтобы начать самостоятельную жизнь, так и человек, обнаруживший в себе способности Иного, должен вырваться из привычного людского круга с тем, чтобы попасть в иной круг – себе подобных.

Но с Иными-то все понятно, а что должен чувствовать человек, которого оставили, покинули, бросили? Если бы ему была известна настоящая причина – он, наверное, думал бы и говорил примерно такими словами, как в песне. Что для него Сумрак? Облако, которое хочет забрать любимую. Почему ему нельзя с ней? Крылья, говорят, не те. В общем, неожиданный смысл открывается у песни.

Впрочем, был и другой смысл – более очевидный, «в лоб». Угорь давно уже ни к кому не привязывался и, собственно, никому не мог бы посвятить фразу «Как же я хочу рядом быть», но когда-то… Да, в этом «когда-то» и облако было, зловонное огненное облако, и была веселая и чистая девочка-Иная, которая не справилась со всепожирающим косматым сгустком пламени, а он, совсем еще юный боевой маг, просто не успел прикрыть ее. Потом долго с тоской и досадой вспоминал, корил себя за то, что не решился представиться ей раньше. Получилось бы что-нибудь у них? Возможно. Тогда, вполне вероятно, и жизнь сложилась бы иначе, и в том бою он был бы ближе к ней, плечом к плечу, и внимателен был бы за двоих, и яростнее в десять раз… «Поздно мы с тобой поняли…»

Где-то за углом, слева, раздался приглушенный шлепок – снег съехал с крыши и стукнул мягкой лапой о тротуар. Очарованность песней и навеянными ею воспоминаниями пропала. Машины все не было. Угорь спустился с крыльца, вышел на проезжую часть, посмотрел в один конец улицы, в другой – пусто. Редкий порыв ветра качнул фонарь неподалеку – заколыхались тени, проступили и вновь исчезли в темноте мелкие детали: штакетник, скамейка, голый куст. Забавно: как будто на секундочку включили и сразу же выключили телевизор, и все, что так реалистично смотрелось на экране, пропало, перестало существовать.

Вновь подул ветер, хлопнула фрамуга, и этот звук показался Евгению совершенно неуместным. Он задрал голову. На райкомовском фасаде светилось всего два окна – второй этаж, самый крайний кабинет. Партийные чиновники давно разошлись-разъехались по домам, и только «Специальная комиссия» заседает, запивая ценные указания руководителя хорошим коньяком. Абсолютно все окна закрыты, да и вряд ли кому-то придет в голову посреди зимы оставить проветриваться комнату на всю ночь. Угорь сделал несколько шагов в сторону, заглянул за угол. Сюда не доставал свет фонарей и ресторанной вывески, и, напрягая зрение, он тщательно осмотрел торцовую стену райкома. Может быть, почудилось, но одна из оконных створок едва заметно выделялась на залитой чернильным мраком стене. Вроде бы чуть-чуть приоткрыта. Или не до конца закрыта. Второй этаж. Комната, примыкающая к кабинету Дневного Дозора. Оборотень Палтус.

Угорь стал под самым окном, осмотрелся. В ближайшем сугробе обнаружилась вмятина – будто кто-то с размаху упал. Или спрыгнул со второго этажа. Спрыгнул – и исчез? Вокруг сугроба не было ни единого следа, лишь метрах в пяти обнаружилось несколько отпечатков лап крупного животного. Высоко вздымая колени, Угорь пошел по снежной целине, вертя головой, выискивая следующие отметины. Потом побежал. Потом на ходу нырнул в Сумрак и помчался что есть мочи. Как давно он услышал «падение снега с крыши»? Какова фора у оборотня?

Тратить столько сил в Сумраке было неразумно, Евгений это прекрасно понимал. Но понимал он и то, что нагнать вервольфа может только так, только проламываясь сквозь вязкий серый туман, отдавая ему так много, что потом не сразу и возместишь. Оборотни – единственные маги, которые могут воплощать свой сумеречный облик в реальном мире. Не принимать образ, не навешивать маскарадный костюм, не транслировать картинку в сознания окружающих, а по-настоящему перестраивать свое тело со всеми вытекающими бонусами. По этой причине Палтусу нет нужды сейчас находиться в Сумраке: он и так уже страшен, чудовищно силен, практически неуязвим и по-волчьи стремителен – вон какие прыжки, едва ли не по пять метров!

Угорь на бегу взглянул на часы. Начало девятого, универсам уже закрылся, Вера, наверное, только что переоделась и вот-вот выйдет… или уже вышла. Для Евгения время в человеческом мире практически замерло, он добежит до места и вынырнет из Сумрака раньше, чем минутная стрелка сместится на пару делений. Если в тот момент, когда он стартовал от торцовой стены райкома, Вера надевала шубку, то к моменту его прибытия она только-только успеет застегнуть все пуговицы. Но если она уже вышла, если добралась до какого-нибудь поворота… Черт возьми, ведь он понятия не имеет, где она живет, какой дорогой ходит! Ему сделалось страшно.

Как некстати привязалась подслушанная песня, как некстати всколыхнула воспоминания! Та девочка-Иная – она умела защитить себя, умела сражаться, это было ее профессией и долгом, и лишь однажды она не смогла справиться, а он не успел ей помочь. Вера не была Иной, она едва удерживала баллон с соком тонкими пальчиками, она вообще ничего не поймет и ничего не сможет поделать, когда встретится лицом к лицу с опасностью. И потому он обязан успеть.

Пожарная часть. Универсам. Закрыто. Никаких следов оборотня в Сумраке, никаких девушек в реальном мире на добрую сотню метров вокруг. Три переулка. В который из них она свернула? Ни одного фонаря. Зыбкий свет проливается из окон, но натыкается на сугробы и, посрамленный, не в силах пробить их туши, остается ночевать в снегу, во дворах, невольно превращая проезжие части по эту сторону штакетников в наполненные гудроном желоба.

Подобного отчаяния Евгений не испытывал уже давно. Он заметался, не в состоянии выбрать правильный переулок. Дома здесь были в основном деревянные, одноэтажные, лишь изредка попадались длинные каменные, на три-четыре квартиры. Вообще этот городской район отличался от обычной деревни лишь тем, что дома стояли плотнее, вокруг них не было огородов, только кое-где палисадники с унылыми от холода деревцами и напоминающими торчащие из сугробов метлы кустами. Будь тут огороды – участки бы насквозь просматривались, и фигурка девушки, спешащей с работы по одной из соседних улочек, хоть раз, да мелькнула бы меж домов. Здесь же, сквозь нагромождение высоких заборов, столбов, надворных построек, стволов яблонь, поленниц и прочего, разглядеть что-либо было просто невозможно. Угорь вновь нырнул в Сумрак в попытке нащупать, обнаружить огонек ее ауры – и вновь с досадой отступился. Вечер, все сидят дома – за чашкой чая, за книгой, у телевизора или радиолы, никто еще не спит, моют после ужина посуду хозяйки, ходят из комнаты в комнату старики, собираются на прогулку молодожены, шушукаются в укромном уголке подружки. Радость, усталость, апатия, надежда, злость, уныние… Клубящееся месиво эмоций, брожение, мельтешение цветных пятен, поди угадай в одном из них ауру Веры! Он никогда ею особо не интересовался, он не смог бы с уверенностью сказать, какого цвета глаза у юной продавщицы, носит ли она сережки и много ли золотистых или зеленых оттенков в ее ауре. А у оборотня есть ее запах. Запах, который в такую погоду – легкий морозец, слабый ветерок – слышится издалека.

Пронзительно и тонко крикнула птица, и Угорь рванулся в ту сторону, еще толком не распознав звук, но твердо зная, что не может быть в этих краях в это время года такой птицы, что в темноте кричала бы так пронзительно и тонко. Пару раз споткнувшись, он проскочил переулок, завертел головой, напрягая разом все органы чувств. Вроде вон там, за сугробом, скользнула тень…

Улочка, на которую его вывел гудронный желоб, была освещена гораздо лучше, но оказалась настолько извилистой, что просматривалась буквально на два десятка метров, и всякий раз, добежав до очередного изгиба, Евгений был уверен, что краем глаза ухватил стремительное движение впереди. Рывок, еще рывок! Оскальзываясь, спотыкаясь, нелепо взмахивая руками, совершенно запутавшись в хитрой сетке переулков, он старался не отстать, не упустить, и зажатый в кулаке «серый волк» ощутимо пульсировал, ритмично впивался в ладонь раскаленными иглами, будто подбадривал: «Вот сейчас, сейчас!» Угорь измотал себя, поминутно входя в Сумрак, и, выныривая оттуда, на бегу хватал широко раскрытым ртом холодный воздух.

Ускользающая тень вновь круто свернула влево, и Евгения одолели сомнения – существует ли то, за чем он гонится? Или он все себе придумал? Мало того что он по-прежнему ни разу отчетливо не увидел оборотня, по-прежнему не нагнал Веру, так еще и бегает, похоже, кругами – будто тот, кто впереди, петляет, путает следы. А если там, впереди, никого нет – значит, Евгения кто-то водит, морочит? Или он сам сходит с ума? Он остановился – и буквально через секунду повторился давешний птичий крик. «Да что же это? – жарко стучало в голове. – Заманивают меня, что ли? Куда?» Он огляделся. Если пойти вот так наискосок – через пять минут попадешь обратно к пожарной части. Если свернуть правее – выйдешь к пустырю за рынком. Только идиот мог бы поверить в то, что проделанный Евгением путь – это обычный маршрут Веры. Захотелось прогуляться, побродить по окрестностям перед сном? Забыла что-то важное на работе и решила вернуться окольными путями? Смешно. Так может быть, она тут вовсе ни при чем? Может, она давно уже дома, а вся эта беготня по вечерним заснеженным улицам – лишь забава Палтуса? А что? Заставил оперативника-Светлого поверить в готовящееся нападение, помотал его полчаса по району, довел до отчаяния – разве это не весело? И преступления не совершил, и вроде как отомстил.

Угорь выдохнул. Очередная провокация, чтоб ее!

Там, возле райкома, матерящийся водитель «зилка» уже небось хлопнул дверцей и газанул от всей души, так и не дождавшись заказчика. Найдет ли Угорь сейф на прежнем месте, за занавесом? Позволят ли ему теперь его забрать? Или вся эта история продумана заранее, совместно сотрудниками районного и областного Дозоров, и дружеское расположение Аесарона – это всего лишь такая загогулина, благодаря которой щелчок по носу кажется еще обиднее?

Наверное, в другое время Угорь рассвирепел бы, но сейчас он слишком устал. Если пойти правее, пересечь пустырь, обогнуть территорию рынка, то до кабинета будет рукой подать. До дома гораздо дальше. Нужно отлежаться, отдышаться. Возможно, к полуночи он оклемается и доберется до аэродрома – проводить главу Темных. А сейчас – доползти бы до дивана.

Если бы Евгений сделал еще несколько шагов в сторону, он наверняка заметил бы две цепочки следов, пересекающие заснеженную площадку на задворках колхозного рынка. Одну оставили женские сапожки с невысоким каблучком. Другую нарисовали легкие лапы дикого зверя. Начинались эти следы в нескольких метрах друг от друга, постепенно и неумолимо сходясь где-то за углом огораживающего рынок решетчатого забора. И невдомек было Евгению, что именно там, за углом, в полусотне метров от него, привалившись плечом к металлической решетке, готова расплакаться та, ради кого он и устроил эту погоню.

* * *

Вере было очень, очень плохо.

Поначалу, выйдя с работы, она честно выполняла данное себе обещание не грустить и вообще выкинуть из головы всякую чушь. Она и не грустила, но чушь из головы никак не выкидывалась, и Вера чувствовала себя… ну, наверное, озадаченной. Что она не так сказала? Что она не так сделала?

Молодой и явно одинокий мужчина… «Женя! – поправила она себя. – Его зовут Женя». Так вот: молодой и одинокий Евгений на протяжении нескольких недель едва ли не каждый вечер заходит к ним в магазин. Не просто в магазин, а именно в ее, Верин, отдел. Смущаясь, заказывает трогательный холостяцкий ужин – стакан сока и пару каких-нибудь пирожков. Иногда просит завернуть выпечку «с собой». Растерянно хлопает длинными ресницами, отвечает невпопад и неотрывно смотрит на ее, Верины, руки. Это что-то значит? Какое-то время Вера убеждала себя, что – нет, ничего это не значит. Мало их, что ли, постоянных покупателей? Но потом насела сменщица тетя Нина, которой взбрело в голову непременно выдать девушку замуж: дескать, смотри, девка, какой парень – и опрятный, и скромный, и здоровается всегда, и разговаривает грамотно, и на тебя поглядывает благосклонно, с интересом. Чем не пара? «Глупости!» – решительно обрывала ее Вера, а сама на следующий вечер украдкой перепроверяла – действительно, опрятный; действительно, благосклонно. Если Евгений появлялся раньше привычного времени – например, когда они с девчонками перекусывали, чай пили, – Светка из молочного отдела пихала Веру острым локтем в бок и, посмеиваясь, шептала: «Гляди, гляди! Твой пришел!»

Конечно, никакой он не ее. И до сегодняшнего дня она вообще не могла для себя решить, хочется ли ей, чтобы он стал ее. Он… странный. Не просто скромный, а робкий, словно школьник. Такой и в кино-то никогда не позовет, а она сама в жизни не станет навязываться, ни за что первая не сделает шаг! Еще он рассеянный какой-то – то вроде улыбается, беседу поддерживает, а то вдруг становится отрешенным, будто задумывается о чем-то так глубоко, что перестает замечать все вокруг. И глаза у него воспаленные – то ли болеет постоянно, то ли ночами не спит. Кто он? Поэт, ученый? А вдруг действительно чем-то серьезным болен? Да и нужен ли ей такой нерешительный кавалер? Мужчина должен быть мужчиной – сильным, храбрым, ответственным, надежным. Подкаблучников и маменькиных сынков Вера презирала со всей комсомольской искренностью.

И вдруг сегодня, отпросившись перед обедом на почту, чтобы не попасть там в перерыв, она встретила совсем другого Евгения. Этот Евгений ничуть не робел, он очень жестко и даже с некоторой угрозой сказал тем двоим, чтобы они не шумели после двадцати двух часов, и сказал так, что сразу чувствовалось – он имеет на это право. Те двое – они ведь тоже что-то собой представляли, тоже знали себе цену, но он перед ними не пасовал, не мямлил, не хлопал длинными ресницами. А когда Вера подошла, его глаза перестали метать молнии и вновь сделались растерянными. Значит, это она на него так действует? Значит, за пределами магазина он строг и решителен? И никакой он не подкаблучник и не маменькин сынок? Не инфантильный поэт и не странноватый ученый, а самый что ни на есть сильный и храбрый мужчина?

Это новое знание требовало осмысления, тщательного обдумывания и взвешивания. Но тогда, днем, Евгений не дал ей шанса – он, оставаясь нежданно сильным и решительным, буквально протащил ее через полгорода, держа под руку, на виду у всех, и она всю дорогу молчала, ощущая себя почему-то маленькой и глупой, и думалось ей как-то врастопырку, и его вопрос о том, во сколько она заканчивает работу, показался самым страшным из всех возможных вопросов. Потом, ближе к вечеру, выяснилось, что куда страшнее вопроса оказалось ожидание. Он придет, этот новый Евгений, и закажет… неужели он опять закажет пирожки и сок? Или переосмысленный мужчина теперь и вести себя станет по-другому, по-новому? И ведь ей нужно будет смотреть ему в глаза! Как она сможет посмотреть ему в глаза после того, что сегодня выяснила о нем?

Теперь уже она волновалась, как школьница, была взбудоражена и испугана, и в какой-то момент ей подумалось: «Уж скорей бы!»

А он все не шел и не шел…

Обреченность, с которой она ждала встречи с Евгением, сменилась паникой из-за его отсутствия. Почему? Почему его до сих пор нет? Конечно, и раньше случались дни, когда он не заглядывал в универсам, но те дни были ничего не значащими, обычными, незаметными. А сегодня… Да он никакого права не имеет не появиться сегодня – после того, как она увидела его другим, после того, как он крепко ухватил ее за руку и проводил до работы, после всего, что она тут передумала!

Потом она сообразила: ведь не зря же он спрашивал, во сколько закрывается магазин! Значит, будет ждать ее снаружи, после окончания рабочего дня.

Но и снаружи Евгения не оказалось. Уставшие девчонки разбегались по домам, заведующая гасила свет в отделах, и Вера замешкалась на ступеньках всего на секунду. Ну уж нет! Ни за что на свете она не будет задерживаться! Ни за что на свете не даст ему понять, что ждет его! Ни за что на свете она не покажет окружающим, как важно для нее увидеться с ним!

Окружающим было совершенно безразлично, они ни о чем не догадывались, они спешили домой, они думали и мечтали о своем и гордо вздернутого Вериного подбородка не заметили, не оценили. А подбородок, стоило Вере свернуть в переулок, где уже никто из знакомых не мог ее увидеть, сам собой опустился, спрятался в складках шарфа. Повесив нос, девушка поплелась в сторону дома, уговаривая себя не грустить. Ну, не вышло и не вышло. Знать, не судьба. Но почему?! Что она такого сказала или сделала? Чем напугала храброго и решительного мужчину? Чем обидела?..

Неладное она заподозрила, обнаружив себя на улочке, на которой никак не должна была оказаться. Точнее, в первый момент она отнеслась к этому с иронией – вот, дескать, замечталась девка, задумалась! А дальше началось страшное. Вера всю жизнь прожила в этом городке, в детстве с друзьями-подругами излазила все закоулки и подворотни, ей не составляло труда мгновенно сориентироваться, определить, где именно она находится, и проложить кратчайший маршрут до дома. Или, при желании, не кратчайший, а наиболее удобный. Собственно, она сегодня попробовала и так, и этак. И все шло хорошо до первого нужного поворота, а дальше приключалась какая-то ерунда – девушка на секундочку отвлекалась, и ноги сами несли ее обратно, к пустырю за рынком. Оказавшись в том же месте в третий раз, она от страха едва не лишилась чувств. Что с ней такое? Сходит с ума?

Отдышавшись и не дав панике завладеть собой, Вера принялась контролировать каждый свой шаг. «Сейчас я вдоль забора дойду до угла и поверну направо, – проговаривала она шепотом и только после этого начинала движение. – Я дошла и повернула. Вижу пожарную часть. Теперь мне нужно за домом, где раньше жила Наташка Баева, повернуть налево». И она доходила, и поворачивала, и намечала новые ориентиры. Ее руки подрагивали от напряжения или нервного возбуждения, по вискам под платком стекали холодные капельки пота, сердце колотилось, глаза были расширены, шея словно закаменела, и еще Вера сильно топала – почему-то ей казалось, что, если она будет сильно топать, она точно не собьется с пути. Раз за разом она перепроверяла свои решения, убеждалась в правильном выборе направления, и дело сдвинулось с мертвой точки, и пошло веселее, и до дома осталось всего ничего – на перекрестке налево и потом все время прямо! И только выйдя к пустырю, Вера, заледеневшая от непонимания, стыда и ужаса, «вспомнила», что не налево нужно было поворачивать, а аккурат в противоположную сторону. Сомнения отпали – она ненормальная. Ее исключат из комсомола, уволят с работы, и девочки в обеденный перерыв будут с сочувствием обсуждать, как и из-за чего повредился ее рассудок, ее положат в психушку, и мама станет плакать, родные и друзья постараются обходить в разговорах «стыдную» тему, и еще Вера так и не узнает, решился бы Евгений пригласить ее в кино или нет…

Только бы никто не увидел! Потому что если кто-то со стороны наблюдает, как она уже в четвертый или пятый раз возвращается на одно и то же место, как при этом тяжело дышит и поскуливает от страха, этот кто-то точно вызовет санитаров! Как только Вера подумала об этом, в ней тут же возникла уверенность, что она ощущает чей-то пристальный взгляд. Взгляд холодил затылок, вонзался острой ледышкой между лопаток, касался ее щеки. Она завертелась на месте, судорожно оглядывая окрестности, затем не выдержала, взвизгнула и понеслась через пустырь напрямик, по глубокому нехоженому снегу.

Добежав до решетчатого рыночного забора, она привалилась к нему плечом, закрыла глаза и замерла. Ощущение чужого взгляда покинуло ее, никто не гнался следом, но легче от этого не стало: она не понимала, что с ней происходит, ей плохо, она напугана, устала, в сапогах полно снега, и очень-очень хочется домой, а домой-то как раз ее что-то не пускает! Всхлипнув, она вытерла слезы и пот со лба, украдкой осмотрелась еще разок – тихо, пусто. Нужно пройти вдоль решетки, возле входа на рынок оживленная улица, она попросит кого-нибудь, чтобы ее проводили или подвезли до дома. Раз она не справляется сама – нужно попросить помощи, всего-то и делов!

Но для начала необходимо было вытряхнуть набившийся в сапожки снег. Одной рукой держась за решетку, другой Вера сосредоточенно выгребала из-за голенища подтаявшие комки и потому не сразу заметила пар от дыхания. Облачка просачивались сквозь частокол прутьев со стороны рынка и рассеивались на уровне Вериных коленей, буквально в сантиметрах от нее. Вздрогнув, девушка отодвинулась от решетки. Наверняка с той стороны была собака, охраняющая рынок по ночам, но то ли было слишком темно, то ли слезы мешали разглядеть – так или иначе, создавалось впечатление, что за решеткой нет никого и ничего, только в отдалении на фоне отсвета тусклых фонарей чернела стена мясного павильона. Вера не видела силуэта собаки, не слышала ее дыхания и скрипа снега под лапами, однако пар вырывался сильными размеренными толчками, и казалось, что сейчас меж прутьев просунется лохматая морда.

Вера заторопилась. Пусть забор и высокий – встреча со сторожевой собакой никак не входила в ее планы, рычание и громкий лай всегда действовали на нее ужасно, а уж в такой невыносимый вечер… К тому же ей показалось, что через пустырь кто-то медленно движется в ее сторону. К черту снег в сапогах, ноги все равно уже намокли! Скорее, скорее на людную улицу!

* * *

Девушку и оборотня Угорь увидел одновременно.

Вера быстро удалялась прочь, а оборотень как раз перемахивал двухметровый решетчатый забор: узкое длинное тело вытянулось в струнку и на миг зависло на фоне ночного неба. Не волк, а… борзая, что ли? Буквально рухнув в собственную тень, оперативник выхватил амулет и ринулся туда, где должен был оказаться Палтус после прыжка.

– Ночной Дозор! Выйти из Сумрака! – завопил он, уже понимая, что вопит в пустоту – на первом слое оборотня не было.

Не смог он его обнаружить и в реальном мире. Хитрая тварь, будто видя его перемещения в Сумраке, уже успела скользнуть за сугробы слева. Прикинув, откуда Палтусу будет удобнее всего выйти на позицию для атаки – а какую именно жертву он намеревается атаковать, сомнений уже не вызывало, – Евгений метнулся наперерез. До Веры оставалось шагов двадцать, когда она услышала топот дозорного, обернулась и, округлив глаза, в ужасе прижала ладони ко рту. Слева сзади мелькнуло песочно-рыжее, яркое и слишком заметное на снегу тело зверя, и тут Угорь ошибся: он был уверен, что оборотень прямиком бросится на Веру, и готов был перехватить этот бросок, но тварь вдруг вильнула, стремительно ушла в сторону и напала на самого Евгения. Удар пришелся в плечо и спину, вскользь, но от этого не потерял всей своей мощи – дозорного подбросило вверх, развернуло и впечатало в решетку забора. Краем глаза он успел заметить, как гибко извернулась на излете прыжка псина, приземлилась на все лапы и мгновенно скакнула вбок, уходя от ответного удара. Оперативник наугад разрядил амулет, заклятье беспрепятственно прошило сугроб и на секунду окрасило тьму багряным – попал! Раздался давешний птичий вскрик, и тут же узкая тень метнулась из-за сугроба в подворотню. Невероятно! Он точно не промахнулся, багряная вспышка означала, что «серый волк» соприкоснулся с объектом, сработал, заклятье должно было обездвижить оборотня и начать принудительную обратную трансформацию. Не получилось? Почему?

В подворотне сверкнули зеленые глаза, зверь повел мордой справа налево и обратно, словно решая, кого первым выбрать в качестве жертвы – беззащитного человека или раненого Иного. И тут у Евгения в голове моментально сложилось все. Не волк и даже не борзая – собаке тоже сильно поплохело бы после воздействия заклятья. Гибкое тело, песочный окрас, стремительные, едва уловимые перемещения и то, как зверь контролирует перемещения дозорного в Сумраке, сам в нем не находясь, – все это говорило о том, что оборотень был из породы кошачьих. Это кошки видят на всех слоях Сумрака, это они падают на все четыре лапы, это против них бессилен «серый волк». Угадать, что именно за кошка прячется в темноте, было уже легче – длинное узкое тело, мяв, напоминающий птичий крик, плюс кличка: не Палтус, как послышалось Евгению, а Пардус! Гепард.

Нельзя сказать, что Угорь растерялся или как-то особенно испугался. Да, ему не приходилось сталкиваться с оборотнями-гепардами в открытом бою, но оперативником он был опытным, со стажем, и умел использовать знания, полученные при обучении в области, а учеником он был когда-то весьма прилежным. Он наконец отлепился от решетки, поднялся на ноги и сделал шаг вперед. Его шатнуло, левое плечо пронзила острая боль, с ободранного о металлический прут лица закапало на снег. Скверно, но не смертельно.

Гепарды не обладают полноценным ночным зрением, в сумерках и полной темноте видят чуть лучше человека и потому охотятся только днем. Гепарды не привычны к морозу и снегу, скакать по сугробам для них, видимо, та еще мука. Гепарды стремительны и невероятно сильны, но отнюдь не выносливы – догнав и убив свою добычу, они по полчаса отдыхают, не в состоянии приступить к трапезе от усталости. Стало быть, у Евгения один путь: не дать Пардусу начать с Веры, измотать его до беспамятства, и даже если оборотень в конце концов одержит верх, у девушки будет целых полчаса, чтобы добежать до дома и запереться на все замки.

Он сделал еще несколько скользящих шагов, двигаясь так, чтобы оказаться между тварью и девушкой. Оборотень, приподнявшись на длинных тонких лапах, внимательно следил за ним, бесшумно вдыхая и выдыхая стылый воздух. В арсенале у оперативника было еще кое-что, кроме амулета против вервольфа, кое-что, способное попортить жизнь низшему Темному, и Пардус это чуял, а потому не спешил нападать, выжидал.

«Неужели я так сильно его задел своими словами? – меж тем думал Евгений, плавно двигаясь вбок, все время так, чтобы видеть сверкающие в темноте глаза. – Он идет ва-банк, он не может не понимать, что наказания ему не избежать при любом раскладе. Так какого черта?!»

– Хватит, Пардус! – негромко сказал Угорь. – Пошалил – и хватит. Возвращайся к хозяину, иначе он будет очень недоволен! Если ты немедленно уйдешь, я обещаю…

Гепард ринулся в атаку.

– Женя!!! – вскрикнула за спиной Вера, но дозорному было точно не до нее.

Сжав в ладони до отказа заряженный жезл, он использовал «пресс» – удар чистой энергией Сумрака. Гепард чуть сместился, но «пресс» все же зацепил его. Задев бедро оперативника хвостом – будто оглоблей врезал! – оборотень по инерции пронесся еще несколько шагов, развернулся и вновь приготовился к прыжку. Теперь получалось так, что он стоит очень опасно – между Евгением и Верой, но повернуться спиной к дозорному, чтобы напасть на девушку, он все же не рискнул. Светлый маг скатал в ладонях «снежок» файербола, гепард оскалился, вздыбил шерсть на загривке, и тут в проулке появился четвертый персонаж.

– Добрый вечерочек, товарищи Иные! Добрый вечерочек, гражданочка! – голосом лейтенанта милиции Денисова произнесла темная фигура, возникшая со стороны оживленной улицы, куда так стремилась попасть Вера.

От неожиданности Угорь промазал, файербол зашипел в снегу правее цели. Гепард, приседая на задние лапы, попятился, занимая такую позицию, чтобы держать в поле зрения обоих Светлых.

– Ну-ну, киска, не дури! – спокойно, с некоторым укором произнес Денисов. – Гражданочка, вы свободны. – Потом, будто опомнившись, торопливо проговорил: – Чудесная у вас вышла сегодня прогулка с Евгением Юрьевичем, да? И снежок такой приятный пошел, и звезды – ну алмазы и алмазы! – и собеседник Женя интересный, а что на чай он к вам домой не заглянул, хоть вы и приглашали, так энто не его вина. Служба, что ж поделаешь? Он завтра к вам зайдет, не сомневайтесь!

Вера, вытаращив глаза, замедленно кивнула и улыбнулась. Лицо ее расслабилось, кулачки разжались. Похоже, в ее воспоминаниях о сегодняшнем вечере теперь останется только то, о чем сказал деревенский участковый.

– До свидания, Женя, до завтра! – смущенно сказала она и, к радости дозорного, покинула поле боя.

– Не дури, кисонька, – раздумчиво повторил Денисов, – да и ты не торопись, р-руководитель. Нам лишние жертвы не нужны. Потом объясняться, рапорты писать, ответ держать перед областным начальством… К чему все энто?

Евгений знал, что оборотень сейчас понимает человеческую речь через слово. Он чует угрозу, он видит перед собой двух ненавистных Светлых, испытывает ярость хищника, разгорячен охотой и стычкой, взбудоражен запахом крови, капающей на снег, он готов обороняться, но все же осознает и то, что пожилой незнакомец не хочет сражаться. Значит, он слаб. Значит, нужно напасть первому.

– Ты чичас в моей власти, киса. Я могу раздавить тебя, как букашку, а могу отпустить на все четыре стороны, – скучным казенным тоном продолжал участковый. – Не веришь? Я лишил тебя всех сил, а ты, дурачок, и не заметил! Ну-ка, попробуй войти в Сумрак!

Евгений видел, как напрягся Пардус. Гепард показал клыки и мотнул вытянутой, почти собачьей мордой, будто стряхивая с нее что-то. Можно было поклясться, что он озадачен, но все еще готов к бою.

– Я тебе больше скажу, киса: ты теперича и человеком стать обратно не сможешь, пока я не позволю. Слышал ли ты, Евгений Юрьич, что придумывают про себя вервольфы? Они, мол, не люди, обращающиеся волками, а волки, которые изредка перекидываются в людей. Не знаю, есть ли такие же легенды у пардусов, но у энтого нашего друга будет возможность подтвердить легенду вервольфов, ибо останется он в таком облике на веки вечные… Что, киса, не получается?

Угорь был уверен, что участковый намеренно провоцирует оборотня: сейчас тот решит проверить, перекинется в человека – тут-то они его и схватят! Но, к его изумлению, Пардус лишь жалобно взмявкнул и затрясся, поджав хвост меж крепких задних лап.

– Не выходит! – убежденно кивнул Денисов и пошевелил густыми бровями. – Ступай, киса, и в другой раз с Ночным Дозором не связывайся. Уразумела? Я тут случайно вовлечен оказался, а со мною шутки плохи, ты запомни. Да и некогда нам скоро станет такой мелочью заниматься, провокации друг другу устраивать… Ступай, киса, надоела ты мне, едрить твою редиску! Евгений Юрьич, пропусти!

Угорь посторонился, и гепард, подрагивая песочной шкурой на боку, прошмыгнул мимо него. Они взглядами проводили оборотня до пустыря, и лишь после этого дозорный плюхнулся в сугроб, а участковый отер взопревший лоб.

– Что это было, Федор Кузьмич? – вопросил оперативник сипло. – Откуда вы здесь взялись? Почему отпустили Пардуса?

– Много вопросов, Евгений Юрьич, а подрал он тебя, между прочим, знатно. Давай-ка держись за руку, да поковыляем потихоньку, а как подлечим тебя в конторе твоей – вот тогда и спрашивать начнешь. А я, стало быть, отвечу.

Глава 5

Денисов поднял с пола пальто Евгения, расправил на весу, сокрушенно поцыкал зубом – дорогой серый кашемир в районе левого плеча был изодран в клочья.

– Выбрасывать придется, – прокомментировал он и потряс пальто. – Потом не забудь в карманах проверить, вдруг что ценное завалялось… Жаль вещицу, нарядная… Ну, да будь у тебя даже жена-рукодельница, и то навряд спасла бы, а так…

Угорь, смирно лежащий голым животом на кожаном диване в кабинете, покосился на него.

– Федор Кузьмич, а что это вы там говорили про свидание, про чай, про то, что завтра я к Вере в гости загляну? Ничего подобного у меня и в мыслях не было!

– Ну, у кого не было, а у кого и было. – Денисов, сопя, прошелся по кабинету, пошевелил бровями, затем широко улыбнулся. – Так вот, значит, какой вопрос тебя больше всего интересует!

– Да просто к слову пришлось! – попытался оправдаться дозорный, но участковый, казалось, его не услышал.

– Хорошая девочка, не испорченная, добрая, – сказал он так, будто похвалил выбор, которого Евгений и не думал делать. Или думал?

– Давайте лучше к делу перейдем! – попросил Угорь, поерзав на диване.

Лицо и верхняя часть спины горели изрядно – хоть Евгений и использовал заживляющие заклинания, деревенский участковый настоял на том, что раны необходимо обработать перекисью и зеленкой, которые вместе с бинтами неожиданно нашлись в одном из шкафов. Поза, состояние и подсыхающая спина веселенького цвета казались оперативнику несколько унизительными, но сопротивляться бывалому, умудренному житейским опытом, искренне готовому помогать и ухаживать пожилому человеку он не смел. На более серьезные восстановительные меры у дозорного просто не было сил: наступил тот самый откат – расплата за беготню по Сумраку и схватку с Темным.

– К делу? Можно и перейти, – согласился Денисов, пожав широкими плечами. Мимоходом он взял книжку с мифами и легендами, раскрыл на середине, внимательно прочел пару строк. – Ишь ты! «Поднял камень, прожевал его до искры…» Впечатляет. Так что ты спрашивал-то, Евгений Юрьич?

– Как вы здесь оказались?

– Оказался? В городе? – удивился участковый. – Так я в райотдел приезжал, бумажки разные привозил – отчеты, рапорты, протокола́. Я тут кажный месяц – как штык! Вообще-то кажную неделю полагается отчитываться, но мне скидку делают по причине возраста и образцовости участка.

– А что, райотдел круглосуточно работает? Или вы в дежурную часть свои бумажки сдали? А как обратно добираться планировали? Рейсовые-то уже не ходят!

– Да ты меня допрашиваешь, что ли? – осерчал Денисов. – Так тогда ты неправильные вопросы задаешь!

– А у меня слишком много вопросов, – буркнул в ответ Угорь. – Теряюсь, с каких начать.

Они помолчали, думая каждый о своем. Оперативник с досадой вспоминал свой не самый лучший в жизни бой и беготню, которая ему предшествовала. Неизвестно, как все повернулось бы, не явись Денисов в самый ответственный момент. С другой стороны, появление это действительно было слишком подозрительным, да и преступнику он позволил беспрепятственно уйти, а Угорь его почему-то послушался. Федор Кузьмич же думал о том, что оперативник и впрямь абсолютно не соответствует фамилии – слишком прямолинеен, совсем не гибок и мир воспринимает так, будто, кроме Темных и Светлых, в нем, в этом мире, ничего больше нет. А ведь это только кажется, что, разделив на черное и белое, заживешь проще. Ничуть не проще, ежели тебе для того, чтобы что-то понять, нужно сперва подозревать и мучиться, а после – чтобы еще и разжевали, и в рот положили, и по головке погладили.

– В город я приехал ишшо днем, – неторопливо заговорил Денисов. – Разобрался со своими делами, обратно хотел с последним рейсом отправляться. Времени ишшо было достаточно, ну, я и решил походить по рынку. Тем более что Людмила просила… Да не важно! Гляжу, рядом с рынком суетится Темный, из сугроба что-то тяжелое выволакивает, ящик какой-то железный. Заинтересовался я, поглядел через Сумрак – а от ящика Светлыми заклятьями так и фонит, так и семафорит! Вспомнил я про твой сейф – ну, думаю, совсем интересно!

– Погодите! – Евгений, шипя от боли в спине, зашевелился, кое-как поднялся и сел. – Значит, сейф действительно был в сугробе? Впрочем, это ничего не значит… Может, они в своей резиденции держать его побоялись – вдруг кто прознает? – вот и спрятали там до поры до времени.

– Может, и так, – согласился участковый, – да только ведьмак уж больно озадаченным выглядел. Похоже, находка энта была для него неожиданной, и что делать с ней, он долго соображал, все вокруг ходил, затылок чесал. Посмотрел я издалека, что он предпримет, – он грузовичок поймал, мужиков с рынка попросил, чтобы подсобили в кузов поставить, да и отбыл в сторону райкома партии.

– А вы?

– А я решил на месте покрутиться, следы поискать. Ить кто-то же притащил сейф к рынку!

– Нашли что-то?

– Из следов-то? Нет, ничего. Времени много прошло, и снегопады были, и затоптали вокруг. Примечательно, наверное, только то, что сейф явно скинули второпях. Не сняли и поставили, а выпихнули. Он углом упал, потом уж плашмя под собственной тяжестью улегся. – Участковый подумал, пожевал губами. – Ничего удивительного, наверное. Выкрали его у тебя, попытались вскрыть, а как поняли, что не выйдет, – избавились наскоро.

– А в Сумраке что?

– А вот энто – самое интересное, р-руководитель! – Денисов отчего-то развеселился, хотя Евгению его веселость показалась напускной. – Нету там Сумрака, друг ты мой ситный, нету!

Угорь тряхнул головой и вновь зашипел – плечу и спине не нравились резкие движения.

– Что это за глупости?

– Да вот и я так поначалу подумал – ерундистика какая-то. – Милиционер надолго замолчал, и Евгений наконец-то понял, чем вызвана повышенная веселость Денисова: он боялся, он маскировал свой испуг, и все это было доказательством того, что обнаруженное им – никакие не глупости.

– Давайте-ка поподробнее, Федор Кузьмич. Что там произошло, что вы нашли?

– Я, мил человек, в своей жизни много с чем сталкивался. Бывало, сил не хватало в Сумрак шагнуть – это ежели очень уставший или вот, как ты, подраненный. Бывало, что выход в Сумрак блокировали маги рангом повыше. Свои и чужие. Для соблюдения секретности аль ишшо для каких целей. Вот я и тут сперва решил, что кто-то что-то заблокировал – ну, чтобы сейф твой можно было обнаружить только в реальном мире, только наткнувшись на него. Глупо, конечно, такие сурьезные заклинания использовать, ну да кто знает? – Денисов прошелся по кабинету, устроился на стуле, повертелся – неудобно, пересел на диван, рядом с Евгением. – Я походил там, покумекал, поглядел так и этак. Получается, в трех метрах от того места, где сейф лежал, выйти в Сумрак можно, а на энтом пятачке – никак, тень просто не поднимается. На первом слое энто место выглядит как пузырь – пустота там внутри, в пузыре-то, и зайти туда я побоялся. Мало ли, вдруг выбраться не смогу?

– Это вы правильно побоялись, рисковать не стоит. А на втором слое что?

– А на втором слое, Евгений Юрьич, – прищурился участковый, – я бывал всего два раза́ в жизни, да и то с большим трудом туда проник и обратно едва выкарабкался. Ты силы-то наши соизмеряй, прежде чем такие вопросы задавать! Ну так вот… Стал я изучать и кумекать дальше. Заклятья на пятачке не работают, амулеты бездействуют почти все, кроме тех, что Силой заряжены. Ну, вроде как в доме все электричество вырубили – ни свет включить, ни телевизор посмотреть, а работает только транзистор, который на батарейках. Ну, ты уж и сам, верно, угадал, какую вещицу я имею в виду.

– Неужели? – вздернул брови Угорь.

– Вот именно. – Денисов покопался в кармане, вынул красный камень на кожаном шнурке, положил сбоку, между собой и дозорным. – Мне давеча намекнули, но я тогда не до конца понял: дескать, найти можно что угодно, кроме того, чего нет. Амулет начинает светиться на подступах, сначала слабенько этак, потом сильнее, а уж на том месте, где лежал твой сейф, то есть – где Сумрака нет, сверкает так, что глазу больно!

– Индикатор, – шепнул дозорный, лихорадочно соображая, что бы это могло значить и как с этим быть.

– Я его миноискателем называю, – смущенно признался милиционер. – Хотя индикатор, конечно, правильнее будет, потому что какая же там мина? Там, можно сказать, наоборот, всякое ее отсутствие.

– Значит, кто-то окружил сейф пузырем пустоты, – начал вслух размышлять Угорь, – чтобы до него невозможно было добраться по первому слою Сумрака… Так?

Денисов покосился на него, шевельнул бровями, устроил ногу на ногу.

– Я сперва так же рассуждал. Но согласись, Евгений Юрьич, идиотизм энто – создать такой пузырь на первом слое, а о реальном мире не озаботиться! Разве есть такие Иные, что живут только в Сумраке, а в реальный мир не выбираются? Ить тут-то добраться до сейфа никаких трудов не составляло! Ведьмак его обнаружил, из сугроба выколупал, мужичков созвал – они подняли и унесли. А пузырь между тем на месте остался.

– И что, по-вашему, это значит? – после паузы уточнил Угорь, который пока не мог понять, куда клонит пожилой Светлый маг.

– Что ты, Евгений Юрьич, не под тем углом на проблему смотришь. Конечно, я могу ошибаться, но мое объяснение кажется вполне логичным. Вот послушай. – Он снова поднялся с места, прошелся по кабинету, выглянул в окно, затем устроился на подоконнике напротив оперативника. – Ты видал когда-нибудь, как пасут телят, которым рано ишшо в стадо? Выбирают полянку, где травка погуще да посочнее, вбивают колышек, а к колышку на длинной веревке привязывают теленка. Ходит он вокруг колышка и пасется, ходит и пасется. День-другой-третий – и его на новое место перевязывают. А почему?

– Так, наверное, съедает всю траву? – пожал плечами Угорь.

– Правильно мыслишь, р-руководитель! – насмешливо одобрил Денисов. – Ежели не перевязать – теленок до земли все ощиплет, до самых корешков, а новая трава растет не так скоро, как у него аппетит разыгрывается. И получается вокруг того колышка совсем голая площадка.

– Погодите-ка! – Угорь помотал головой, скривился от боли. – Вы Сумрак с травой, что ли, сравниваете?

– А чем тебе такое сравнение плохо? – развел ладони участковый. – Ты разве знаешь, что такое Сумрак? Разве кто-то изучил его и учебник с разъяснениями выпустил? Мы пользуемся Сумраком, мы привыкли к нему, а ведь толком и не знаем, что энто такое. Ну, вот как раньше люди про воздух ничего не знали – жили, дышали, ветер на себя работать заставляли, а ведь понятия не имели, что такое воздух, из чего он состоит, почему паруса надуваются и мельницы крутятся. А ты представь, что Сумрак – как атмосфера или как трава: есть почти везде, на всех континентах, есть и в городах, и в самом дремучем лесу…

– В Антарктиде травы нет! – мрачно заметил Угорь.

– А Сумрак там есть? – парировал Денисов. – Ты проверял? И в океанах травы нет, разве что водоросли какие-нибудь, ну так опять же – многие ли пробовали посередь океана в Сумрак шагать? Ты, конечно, проконсультируйся со своим областным начальством – может, имеются у них такие данные. Может, действительно изучался энтот вопрос – мало ли среди Иных ученых, физиков, там, или химиков? Может, есть уже предположения, что такое Сумрак по сути своей. Только кажется мне, что однозначного ответа нет даже у ученых.

– Значит, трава… Бред какой-то!

– А ты допусти, допусти! – настойчиво предложил участковый. – И вот тогда многое сойдется. Трава где-то гуще растет, а где-то едва-едва между камнями пробивается, где-то луга целые нехожены, а где-то и пастбища, и покосы. И ежели в одном и том же месте все время то пасти телят, то косить… Может, у нас тут как раз место такое, где слой очень тонкий, где «луг» не успевает восстанавливаться, где «трава» обновляется медленнее, чем мы ее щиплем…

– И именно в таком месте почему-то оставили сейф, – покивал Угорь, саркастически улыбаясь.

– Да ты шуткуешь, что ли?! – рассердился Денисов. – Или и впрямь сообразить не можешь? На твоем сейфе сколько заклинаний подвязано? Одна «петля Шааба» прорву Силы из Сумрака тянет! Да еще и «Всадник в красном» внутри – кто знает, как его хозяин настроил? Может, он постоянно подпитывается, сосет потихоньку энергию-то!

– То есть вы хотите сказать, что мой сейф, как тот теленок, выел всю траву на поляне? Что пузырь пустоты образовался из-за того, что охранные заклятья высосали всю энергию первого слоя Сумрака в радиусе пяти метров?

– Примерно так, – понурился Денисов, которого ирония в словах дозорного вновь заставила сомневаться в собственных выводах. – Другого объяснения у меня нет. Ежели энто Темные какие-то неизвестные чары использовали, то кто именно? Ведьмак из Дневного Дозора был удивлен, когда обнаружил сейф. Стало быть, не районное отделение. Гепард нынешний аккурат посередь пятака оказался и в сторону отойти не догадался – стало быть, и не Аесарона проделки…

– Минуточку! – вдруг сообразил Евгений. – Так это снова не «Светлый Клин» был? Ну, когда вы сказали, что лишили Пардуса всех сил, что он теперь ни в Сумрак войти, ни в человеческий облик вернуться не сможет – это на самом деле не вы устроили?

– Да нет, конечно же! – с досадой воскликнул Федор Кузьмич. – Я пошел тебя искать, чтобы рассказать про аномалию и своими мыслями поделиться. Энто уже вечерело. На рейсовый я рукой махнул, тут дела поважнее наметились. Я как раз площадь пересекал, гляжу – ты в здание райкома по ступенькам поднимаешься. Ну, думаю, обратно совсем интересно! Остался ждать – мало ли, подстраховать тебя придется? Я же Аесарона ишшо днем почувствовал и потому догадался, что у тебя с ним какие-то сурьезные переговоры в их конторе. Когда ты на крылечко-то вышел, я уж было хотел тебя окликнуть, а потом… Ну, хочешь, чутьем энто назови… или интуицией… В общем, поспешил я туда, где все события потом и развернулись. Ты будто по заказу загнал оборотня на пятак, а уж дальше и я со своей проверкой вылез. И получилось, что подручный Аесарона не только про энто конкретное место не знал, но и вообще про такие аномалии не ведал! Иначе не перепугался бы до полусмерти. Согласен?

– Ну, – задумчиво протянул Угорь, – одними Дозорами Иные не ограничиваются. Может, пузырь – дело рук какого-нибудь шамана. Какое-нибудь древнее, забытое всеми заклятье. Выполз из тайги…

Денисов устало махнул рукой.

– Упертый ты, Евгений Юрьич, трудно с тобою.

– Уж извините, Федор Кузьмич, но в неизвестную магию мне куда проще поверить, чем в то, о чем вы говорите! Сейф простоял в том, первом кабинете почти месяц, почему же там никаких пузырей не образовалось? Хотите сказать, «трава» там гуще?

– Может, гуще, а может, потому, что «Всадник в красном» и «петля Шааба» там всего лишь час вместе пробыли, покуда сейф из кабинета не похитили.

– Вас послушать – так вокруг каждого, кто мощные чары использует, подобный пузырь должен образовываться, а я что-то о таком впервые слышу!

– Все когда-то происходит впервые, – напомнил участковый. – И моря пересыхают. Ежели все же допустить, что слой Сумрака неравномерен, что где-то – например, в больших городах – он толще, а в такой глуши, как наша, совсем тоненький… Ежели допустить, что нельзя из одного места постоянно брать и брать, не давая при энтом слою восстановиться… Вот помяни мое слово – через день-другой, а может, через месяц от пузыря возле рынка и следа не останется! И не потому, что чары рассеются, а потому, что рана заживет, затянется.

– Ладно, я не буду с вами спорить. Завтра пройдусь по тем местам, где амулет светился, проверю, как там сейчас, возможно ли войти в Сумрак, и вообще. Если подозрения ваши подтвердятся – пошлю запрос в область. Не может такого быть, чтобы никто о подобном раньше не слышал.

– А ведь кто-то точно слышал! – раздумчиво проговорил Денисов.

– Кто же?

– Тот, кто создал амулет…

Присутствие Темного они почуяли одновременно, переглянулись, и участковый шевельнул рукой, показывая, чтобы оперативник покамест оставался на диване. В дверь негромко постучали, Денисов через весь кабинет отправился открывать.

На улице шел легкий снежок – вероятно, тот самый, о котором Федор Кузьмич говорил Вере еще вечером. На крыльце стоял массивный сейф, на нем, подставив бородатое лицо летящим снежинкам, восседал ведьмак Харламов. Увидев в дверях Денисова, совсем не удивился, вежливо поздоровался. Напрягая слух, Угорь пытался не упустить ни одного слова из беседы двух Иных. Харламов, немилосердно о́кая и вообще коверкая слова, старательно проговаривал заученный текст:

– Аесарон просили передать, что извиняются за ин-цин-ден и благодарствуют за предупрежжение. Ежли Ночному Дозору требуется моральна компенсация, надобно сообщить им немедля, посколь через час оне отбывають с аэродрому. Ну и вот – сейф я вам доставил, получитя-распишитися.

– Ты погляди-ка, Евгений Юрьич, какой у нас нынче идеологический противник благородный стал! – через плечо кинул Денисов. – Даже доставку твоей пропажи организовали! Будешь компенсацию-то требовать?

– Чего? – изумился Угорь.

– Я бы потребовал! Ты ж в своем праве, тем более – предлагают.

– Чего? – тупо повторил Евгений. Шутливый тон участкового сбивал его с толку, отвлекал от того важного, что послышалось в сообщении, переданном через Харламова.

– Ну-у, заладил! Ты вот что, – доверительно сказал Денисов ведьмаку, – ты ящичек-то занеси, на место поставь… Где тут место-то его, Евгений Юрьич? Под столом, что ли? Ну, вот вроде и в расчете, вроде и компенсировали вы нам моральный ущерб. Чаем напоить тебя, Темный? Или ты на аэродром поспешаешь? Ну, бывай, бывай, Темный…

– Федор Кузьмич! – Евгений почему-то чувствовал себя обманутым и от этого сердился. – За какое предупреждение благодарил Аесарон?

– Ну как же? – бодрым тоном ответил Денисов, усердно разглядывая сейф, который минутой ранее ведьмак одним движением переместил с крыльца под стол. – Я же просил кису передать, что со мною шутки плохи!

– Чепуху не мелите! – с досадой воскликнул Угорь. – Я-то тоже подумал было, что вы отпустили Пардуса, чтобы он своему хозяину доложил о нашем преимуществе – дескать, лучше с Ночным Дозором не связываться, потому как и сил лишить могут, и доступ в Сумрак блокируют. Но за такие предупреждения не благодарят!

– Энто ты чичас чепуху несешь! – раздраженно откликнулся участковый. – То, что я тебе помог пару раз, ишшо не значит, что я в Дозор вступил!

– То есть, когда вы так вовремя подоспели и вступили в схватку, у вас была собственная цель? И какая же? Дайте угадаю! – Евгений поднялся с дивана, скрипнул зубами, почувствовав, как трескается на спине поджившая кожа. – Вы же, запугав Пардуса до полусмерти, будто пометили это место! Аесарон, заинтересовавшись рассказом своего подчиненного, должен был посетить проулок возле рынка и обнаружить этот ваш «пузырь»! Так?

Дозорный пытался сохранить спокойствие, но в висках жестоко стучало, да еще и куплет из песни вспомнился – из той, которую пел в клубе Крюков:

Не доверяли вы ему

Своих секретов важных.

А почему? Да потому,

Что был солдат бумажный…

– Я думал, вы на моей стороне, Федор Кузьмич! А вы, выходит, за дурилку картонную меня держите?! Они, значит, устраивают мне подставы и провокации, а вы с ними информацией делитесь?! Преимущества меня лишаете?!

Забыв о том, что еще днем сам «сотрудничал» и «делился информацией», Угорь, уперев руки в боки, наступал на деревенского участкового, но тот – странное дело! – и не думал отступать, стоял посреди кабинета и смотрел на Евгения не то с сочувствием, не то с жалостью.

– Что? – заставив себя сбавить обороты, остановился дозорный.

– Понять никак не могу, Евгений Юрьич. Вроде и немолод ты, вроде и неглуп. Горяч, что ли, чересчур? Какое, едрить твою редиску, преимущество, ежели проблема у нас? И у тебя, и у меня, и у Дневного Дозора – всем проблемам проблема! – Денисов достал из одежного шкафа свой тулуп, принялся неловко его натягивать. – Ты думаешь, я краски сгущаю? Ну, хорошо бы, кабы так. Ты правильно сказал: походи завтра, посмотри, у тебя теперь вон какой… индикатор. И с областным руководством свяжись, доложи о том, что увидишь. А насчет провокаций ты больше не переживай. Аесарон, конечно, злодей ишшо тот, но мелочиться он не любит и в энто ваше соцсоревнование, у кого преимущество больше, играться не станет и подчиненным своим не даст. За сегодняшнюю информацию они тебе, ты уж поверь, лицензию-то ту с лихвой простят. Работай спокойно. И помяни мое слово – скоро всем не до подстав будет. Считай, пора превентивных мер закончилась.

– Вы… куда, Федор Кузьмич? – почувствовав себя неловко, спросил дозорный. – Ночь на дворе!

– Ты за меня не беспокойся. – Денисов сокрушенно качнул головой. – Жениться бы тебе, Евгений Юрьич. Может, уравновесила бы жена твой нрав горячий, а? Да и не дело энто, когда спину зеленкой некому помазать! Ну, бывай!

Дверь за участковым закрылась, а по пояс голый Угорь все стоял и стоял посреди кабинета. Было нехорошо из-за того, что наорал на пожилого человека, на бывалого Иного, который действительно неоднократно его выручал…

И тут еще одна догадка внезапно обожгла дозорного, да так, что мурашки по всему телу побежали! Что заставило Веру, кружа и петляя, выйти к нужному месту? К тому самому месту, где Денисов устроил проверку оборотню? Ведь не сам же Пардус себя загонял в ловушку?

– Едрить твою редиску! – вытаращив глаза, нараспев произнес Угорь.

Он с минуту покачался с носков на пятки, невнятно пробормотал нечто, похожее на «провокатор хренов», а потом от души расхохотался.

Часть 2

Шесть капель сквозняка перед едой

Пролог

Вырвавшись из густонаселенных районов, я большую часть дня мчал куда глаза глядят, с удовольствием притапливая до упора педаль газа там, где это было возможно. Под колеса мне попеременно бросались асфальтированные шоссе и грунтовки, пейзажи сменялись со скоростью полос дорожной разметки – вроде только что мелькали ровными рядами белоствольные березки, а вот уже обочь и чернявые осокори врассыпную. Пересушенная, пахучая, взрывающаяся позади дымным облаком серая пыль подолгу висела в воздухе. Смесь ароматов сена, яблок, хвои, навоза и печного дыма постепенно вытесняла из салона запах кожаной обивки и нитролака – и столь же постепенно боль и вполне конкретная злоба сменились беспредметной обидой, затем неясной какой-то досадой и тоской, а после и вовсе сделалось пусто-пусто в мыслях и в душе. Я уже не бежал без оглядки, я просто ехал.

По накатанному гравию объездной дороги я обогнул очередной неказистый районный центр, километров через десять остановился по нужде, а вернувшись из кустов – не смог завести машину. Приличия ради открыл капот и пошевелил все примеченные контакты. Собственно, это было все, что мне когда-либо хотелось знать о технической стороне. Раз дело не в отошедшем проводе – пусть далее разбирается специалист. В поисках такового я огляделся. Райцентр остался далеко позади за пологим холмом, прямо по курсу – сверлящая лес трасса. Слева-справа за придорожным кустарником – зреющее и колосящееся. Посреди поля, в низинке, как раз на полпути между мной и горизонтом, выгибал крытую железом полукруглую спину высоченный то ли амбар, то ли ангар.

Высыпав в рот остатки хрустящего картофеля из пачки, я впервые за время несанкционированного путешествия достал атлас. С минуту тупо пялился на обложку, затем, прижав страницы большим пальцем, быстро-быстро пролистнул и со спокойной душой кинул обратно в «бардачок» – я понятия не имел, в какую степь умчался, и абсолютно не помнил названий последних населенных пунктов, попавшихся на пути. Можно было пешком вернуться в райцентр. Можно было пешком же дойти до следующего по ходу селения, поискать подмоги там. Но кусачее послеобеденное солнышко не располагало к променаду. Распахнув дверцу, я уселся на порожке. Если здесь есть дорога, по ней рано или поздно кто-нибудь проедет.

Через добрый час наблюдения за жарким маревом над вершиной холма и на подступах к лесу я разуверился в последнем тезисе. Возможно, мне с самого начала следовало поискать счастья в металлическом амбаре-ангаре, и я, размяв конечности, сделал пару шагов сквозь посещенные уже однажды кустики, как вдруг со стороны райцентра послышался долгожданный гул мотора. Над полями разнеслось лихое клаксонное «фау-фау-ваааа!», а пятью секундами позднее по-над маревом, вроде даже не цепляясь шинами за плавящийся асфальт, показалось чудо чудное. Я едва удержался от того, чтобы протереть глаза: в мою сторону стремительно двигался полицейский автомобиль. Обычная черно-белая машина из обычного заграничного детектива, сияя проблесковым маячком, неслась по обычной российской трассе районного значения. От удивления я даже забыл поднять руку; впрочем, раззявленный капот моей «Волги» наверняка выглядел красноречивее жестов. Однако чудо скорости не снижало, только в обоих окошках справа синхронно показались вихрастые головы.

– Поставь на сквозняк, придурок! – крикнул один из пассажиров, когда автомобиль на мгновение поравнялся со мною. На белой дверце голубой краской было написано «GENDARMERIE». Подлетая к лесу, собственность Национальной жандармерии Франции издевательски провопила «фау-фау-ваааа!» и скрылась за деревьями.

Пацаны, всего лишь местные пацаны, насмотревшиеся фильмов с Луи де Фюнесом, изрядно поработавшие над старенькой «Победой» и играющие в жандармов. Неважно играющие, между прочим, ненатурально – настоящие полицейские обязательно остановились бы. А эти, поддельные, ограничились дурацкой рекомендацией. Что они там кричали? Поставить на ручник? На обочину? Идиоты… Я искренне надеялся, что им хватит ума сообщить на какую-нибудь местную МТС[9] о застрявшем посреди полей. Может, хоть трактор пришлют…

И трактор появился буквально через пять минут. Ехал он, гремя пустым прицепом-тележкой, тоже со стороны райцентра. Его порядком кидало со своей полосы на встречную и обратно, тележка послушно повторяла синусоиды. Возникшее желание оттолкать свою новенькую ГАЗ-24 в кусты я осуществить никак не успевал, оставалось лишь уповать на то, что очередной зигзаг потрепанной «Беларуси» придется на противоположный край трассы.

– Алкаши провинциальные!.. – Сделав шаг вперед, я отважно закрыл подступы к своей машине грудью и что есть мочи замахал руками в попытке привлечь внимание.

Через секунду я понял: водитель, возможно, и рад бы следить за дорогой, да что-то внутри кабины ему здорово мешает, и это что-то – отнюдь не алкогольное опьянение. Мельтешение тонких рук, туфелек на завидной длины каблуках, хищных наманикюренных коготков – похоже, кто-то был чрезвычайно настойчив в банальном «дай порулить». Или наоборот – требовал немедленной остановки единственным оставшимся способом. Завороженным взглядом я проводил трактор, даже забыв перекреститься, когда тот благополучно миновал нас с «Волгой». Впрочем, недалеко уехал: взревев двигателем так, что звери-птицы окрест озадаченно примолкли, он, будто уткнувшись во что-то, резко остановился. Прицеп еще тоскливо жаловался проржавевшими бортами, а из кабины уже выпрыгнуло крайне разъяренное шипящее существо с мелкой «химией» на голове. Отскочив за «Волгу», существо развернулось и приняло защитную стойку ногтями вперед. Следом с подножки спрыгнул мускулистый парень в побуревшей от солидола майке, сделал два порывистых шага и замер, уперев кулаки в бока, с недобрым прищуром глядя на девицу с хищным маникюром. Немая сцена затянулась, и я, решив разрядить обстановку, осторожно вмешался:

– Уважаемый, далеко ли до селения? Может, возьмете на буксир? Мне б до мехучастка какого-нибудь, а то вот… то ли аккумулятор, то ли стартер…

Тракторист перевел на меня тяжелый взгляд. Похоже, разрядить обстановку не вышло.

– …ать тебя некому, и мне некогда! – безапелляционно заявил он и, круто повернувшись, полез в кабину. – На сквозняк поставь…

Я растерянно оглянулся на беглянку – та самозабвенно, обеими руками попеременно показывала спине тракториста кукиши под разными углами. Сумасшедший дом на прогулке. «Беларусь» вздрогнула, лязгнула нутром и покатила к лесу, смешно подкидывая причитающую тележку на выбоинах в асфальте. Девица мгновенно сдулась отслужившим свое воздушным шариком, закрыла лицо ладошками, опустилась на корточки, всхлипнула раз, другой… Худая спина под тонким летним костюмчиком а-ля Эдита Пьеха, неравномерно загоревшие, облупившиеся кое-где плечи, даже дурацкая «химия» – все это крайне трогательно тряслось в почти беззвучных рыданиях. Однако, все еще помня, как эта комсомолка минуту назад шипела и плевалась, всерьез намереваясь дать по морде могучему и грубому механизатору, я начал издалека:

– Послушайте… Эй! Могу я чем-то помочь? Вы меня слышите? Садитесь-ка в машину. У меня там есть вода…

Мне все же пришлось приблизиться, поднять и довести ее до пассажирского сиденья. Кинув на острые коленки носовой платок, я оставил ее, ревущую обиженно и горько, в духоте салона, а сам с сигаретой примостился обочь на солнцепеке. Покивал собственным мыслям: сейчас закончатся рыдания, и понесется извечное «все мужики – сволочи». Самое смешное, что вот так начинаешь сравнивать колхозника за баранкой какой-нибудь «Беларуси», горожанина за рулем «Победы» и чиновника на «Волге» с персональным водителем – ну ничего общего! А послушать любую барышню в слезах да соплях – все мы полорогие парнокопытные.

– Вот гад! – взвизгнуло в салоне. – Чулки порвал, сволочь!

Ну, ситуация понятная: наверняка взялся подбросить с ветерком, а тут жара, юбочка в облипочку, коленки острые, чулочки-туфельки… Представил себя на его месте – нет, все-таки мне так башку не сносит.

– Простите, пожалуйста! – донеслось вежливое из «Волги». – Вы ведь в Загарино едете? Мож, подвезете? Я заплачу, у меня есть немного денег.

Помаду стерла, а тушь, похоже, сама на ладошки стекла. Глаза красные, губы надутые, нос распух, но если не придавать значения – вполне себе мила. Уж для сельской местности – так тем более, и даже «химия» в общем-то к месту. Мою задержку с ответом растолковала как неохоту, полезла из машины, забубнила:

– Просто рейсовый только через три часа, а пешком девять кило́метров…

– Юная леди, да я бы с удовольствием! – театрально прижал я руки к груди. – Но, как изволите видеть, я сам застрял здесь в нелепейшем положении! – Оценив распахнутые глазищи без тени понимания, со вздохом вернулся к нормальной речи: – Можно попытаться завести с толкача…

– С толкача?

– Если вы мне поможете, мы растолкаем машину под уклон, потом я на ходу запрыгну и… В общем, должно завестись.

Городской девчонке я бы такого не предложил, а эта наверняка же привыкла к тяжелому физическому труду – дрова-вилы-коромысло. В конце концов, это ей неохота топать по жаре девять километров… Хех, кило́метров!

* * *

– Что ж у вас народ такой негостеприимный, Алена?

– У нас – негостеприимный? – искренне изумилась она.

– Ну, неотзывчивый. – Я криво усмехнулся, подруливая одной рукой. – Или у вас тут только мужчины – ксенофобы? Давеча промчались мимо полисмены… И куда только ваш участковый смотрит? Мало того что нашу родную «Победу» обезобразили иностранной надписью, так еще и помощи не предложили! А ведь наверняка комсомольцы. Доложить бы куда следует…

– А, Лешики!.. – тепло улыбнулась она. – Лешики хорошие. Просто спешили куда-то, наверно. Представляете, три друга – три Алешки! Строев, Паньков и Энгельс, только Энгельс – это не фамилия, а прозвище, и даже не Лешкино, а евойного деда – уж больно тот бородат был. Потом к Лешкиному отцу перелипло, а потом и к Лешке. Я с йим в этом годе по весне ходила, хороший он.

– Спешили, значит… Ну а тракторист этот? Тоже спешил?

По лицу девушки пробежала тучка, но Алена тут же стряхнула ее мелкими кудряшками:

– Не знаю, что на Ваську нашло. Он обычно спокойный, даж когда белой выпьет. Мы с йим всю весну гуляли, ни разу рук не распустил, а тут…

– Погоди, ты же говорила – с Лешиком по весне гуляла?!

– Да вы что?! – Она возмущенно захлопала ресницами. – Чай, я не потаскуха – с двумя гулять! С Лешиком я ходила, а гуляла с Васей!

Поняв, что разбираться с запутанной местной терминологией у меня нет ни малейшего желания, я переменил тему:

– Леса какие дремучие! Не хотелось бы мне заночевать тут. Спасибо за подмогу, без тебя я вряд ли растолкал бы свою колымагу!

– А не проще было на сквозняк поставить?

Вот тут я впервые психанул:

– Да что вы все с этим сквозняком?! Ну не технарь я, не механик! Знаю, что такое «прикурить», знаю, как завести «с толкача», но понятия не имею, что такое «поставить на сквозняк»! И хватит об этом, ладно?

Она испуганно сжалась от моего крика – о да! в последнее время я научился и даже, к сожалению, привык орать. Поняв, что ненароком переборщил, я буркнул извинения и, дабы загладить вину, попытался расслабить попутчицу анекдотами. Впрочем, быстро сообразил, что мое настроение далеко от того, каким принято делиться, и благоразумно заткнулся. Действительно, с чего бы это мне чувствовать себя обязанным поддерживать беседу? Почему вообще считается, что в дороге полагается болтать с попутчиками? У Алены свои проблемы, у меня – свои; мы настолько разные, что даже попытка найти взаимопонимание выглядела бы смешной. Гуляла с одним, ходила с другим, миловалась с пятым – о чем тут вообще говорить?! Механизатор Вася в пропотевшей майке – вот ее лучший собеседник, с ним ей понятно, комфортно, они свой французский в одной школе изучали. В Загарино или Загарине мне обещан мастер на все руки, а до той поры помолчим, полюбуемся вечномогучим хвойно-дубовым по обе стороны дороги.

– А можно музыку включить?

– Что? – дернулся я. – А, приемник… Да, конечно.

– Приемник здесь навряд ловит, – усомнилась Алена и оказалась права. Полуобернувшись к заднему сиденью, она бесхитростно поинтересовалась. – А это что, разве не музыка?

Я дернулся вторично. Да, на заднем сиденье лежала портативная «Яуза» с заряженной катушкой. Катушку надо было разломать и выкинуть еще на рассвете в Томске, но малодушен я, малодушен… Напротив, батарейками для «Яузы» закупился до конца жизни, чтобы, значит, продлить агонию. Как бы тебе ответить, девочка, чтобы снова не сорваться? А впрочем, усмехнулся я, почему бы нет? Посмотрим, что ты скажешь, посмотрим…

– Музыка, музыка. И включить можно, только сразу предупреждаю – там отнюдь не липси.

Она серьезно кивнула, перегнулась через спинку и очень аккуратно нажала «пуск». Пронзительно чисто зазвенели первые аккорды увертюры к «Седьмому комиссару».

– Начало похоже на Брамса, только это не Брамс…

Я внимательно на нее посмотрел – во-первых, не люблю, когда под музыку разговаривают; во-вторых – ишь ты! Брамса знает…

Семь с небольшим минут Алена молчала, покусывая губу, а я косился на нее, ловя отклик, эмоции, реакцию. На последних тактах увертюры она потянулась к магнитофону. «Ага! – со злорадством мазохиста подумал я. – Ненадолго тебя хватило!» Но девушка нажала не на «стоп», а на «паузу». Развернулась ко мне.

– Странная музыка…

– Чем же странная? В пляс не зовет?

– Не смейтесь. – Она с вызовом тряхнула барашковой челкой. – Не могу понять… мелодия такая красивая… Но… Неправильная? Искусственная? Неестественная? Да, вот! Неестественная!

– Ну-ну, – усмехнулся я, – продолжай!

– А можно я еще послушаю?

– Да ради Бога!.. Здесь прямо или правее?

– Правее… Уж, чай, скоро. Вон видите указатель?

Она вновь погрузилась в «Седьмого комиссара». Да-да, именно погрузилась! Или сделала вид. Не так уж часто в наше время найдешь любителей симфонической музыки, а встретить такого в глубинке – вообще нонсенс! Впрочем, тут я кривлю душой – до сего момента мне не приходилось бывать в глубинке, но отчего-то я был убежден, что в сельских клубах на гармошках играют отнюдь не Скрябина с Вагнером. Алене удалось заслужить мое уважение, хотя эти ее рассуждения о странности и искусственности… Смешно, право слово! И лицо такое умное делает!

– Это вы сочинили? – внезапно озадачила она меня.

– С чего ты взяла? – медленно произнес я, сворачивая с трассы в сторону показавшихся в пролеске двускатных крыш. – Да и разве это имеет какое-то значение?

– Никакого. – Она пожала облупившимися плечами. – Так, подумалось… Но я бы хотела познакомиться с композитором.

– Ну, многие девушки мечтают познакомиться со всякими композиторами, – снисходительно улыбнулся я.

– Я – не со всякими, я – вот с этим. – Для убедительности она постучала коготком по спинке своего сиденья.

– Что ж в нем такого особенного?

– А вот это я бы и хотела узнать. Интересно же, какой в жизни человек, сочиняющий такие симфонии…

– Во-первых, симфонии не сочиняют, это тебе не частушки. Симфонии пишут. Во-вторых, какие – такие?

– Вот туда поворачивайте. Да не сюда – туда! Вон контора возле фермы, видите? Где транспарант натянут. А мехучасток – сразу за ей. Нелепые.

Я не сразу понял, что последнее слово – ответ на мой вопрос, а когда понял – пороть паршивку было поздно, она уже выпорхнула из машины с зычным:

– Дядь Митяй! Дядь Митяй, что ли! Ты тута или домой пошел?

Меня еще потряхивало от злости, когда перед капотом возник по глаза заросший курчавым волосом мастер в пилотке из газетного листа и с обрывком лопуха на переносице. Алена скороговоркой выпалила собственную интерпретацию проблемы, я половины слов не понял.

– Да ну? – удивленно взметнул косматые брови бородач.

Девушка закивала, для достоверности демонстрируя расшатавшийся во время нашего забега каблук.

– А что ж вы… Там, чай, Сергунин амбар недалече, как раз в низинке, чтоб проще докатить было. Там же вроде сквозняки что надо!

Коротко оглянувшись на меня, Алена зашептала что-то в бородатую щеку – выше не дотягивалась.

– Да ну? – снова удивился механик, покачал головой. – М-да, тяжелый случа́й… Ну, гражданин, здоров будешь, показывай технику!

– День добрый. Знакома конструкция? – спросил я недоверчиво.

– А куды ж она денется, ми-лай!

Пару минут он осматривал внутренности «Волги», попросил завести, но и на этот раз не схватилось.

– Поня-атненько… Так, тады кати ее туды, – он махнул рукой себе за спину, – возле стенки приспособь и отдыхай с полчаса. Ленка, егоза, квасу принеси товарищу!

Жестом отказавшись от кваса, я кое-как дотолкал машину до указанного места и рысцой вернулся обратно в надежде, что Алена не успела сбежать. Не сбежала, сидела на бревнышке, целомудренно сжав острые коленки. Поднялась при моем приближении, виновато спрятала глаза.

– Пойду я, – почти шепнула. – Спасибо вам. – И уже громче: – Дядь Митяй, ты с йих денег не бери, они меня бесплатно довезли!

– Поучи ышшо! – донеслось из-под навеса с токарным станком, верстаком и кучей разнокалиберных железяк.

– Ку-да? – процедил я. – Мы ведь, кажется, не договорили!

– Об чем? – Алена беспомощно оглянулась на навес и слегка попятилась, но только слегка – дальше бревно не пустило.

– О симфонии. Да не пугайся ты! Мне просто интересно узнать твое мнение. Вернее, мнение я уже узнал. Хех, «нелепая»! – Я еще раз прокатил во рту слово: – Нелепая… Теперь хочу услышать аргументы. Присаживайся!

Она послушно плюхнулась на бревно, захлопала ресницами.

– В чем же, на твой взгляд, нелепость «Седьмого комиссара»?

Алена, опустив голову, помолчала, собираясь с мыслями. Если там, конечно, было с чем собираться. Уж если в городах полно снобов, глубокомысленно рассуждающих о том, в чем ни черта не смыслят, то почему бы им не быть и в глуши? Решила девчонка произвести впечатление на проезжего, показать, что она – не самая обычная деревенская дурочка с идиотской «химией» на башке, а индивид с претензией на музыкальный вкус. Так мы этот ее порыв сейчас быстренько!..

И тут она с невероятной точностью пропела основную тему увертюры. Я плюхнулся рядом. Пока подкуривал сигарету, она уже начала приводить аргументы.

– Вот тута нелогично, – вышло у нее почти «нелохишно». – Вот зачем тута так резко? Ведь просится переход в ре минор… Вот слушайте! – И она напела, как, по ее мнению, должна была выглядеть музыкальная фраза. – Чувствуете? Вот чувствуете? А композитор этого не чувствует! Он будто доказать нам что-то хочет, в каждой фразе, в каждой фразе! Как будто бьет нас. Как будто что-то втолковывает, а непонятливых – розгой, розгой! А музыка – она не такая. Музыка – она… это когда началась мелодия, а ты тут же подхватил, а потом еще удивился – как это ты сам такую не сочинил?.. То есть не написал… Музыка – она родная, а тут будто наперекор… Вот верите, что мне вдруг подумалось? Ну, когда услышала первые ноты? Мне подумалось, что любая музыка уже есть – в душе, в воздухе, в мире, а композиторы – это те, кто для нас ее записывает. Кто-то хорошо записывает, кто-то хуже. Услышал, запомнил – записал. А этот – не из воздуха, не из души. Складно, красиво, но он, когда ноты записывал, не слышал их, а располагал по какому-то порядку. Неестественно. И жирная точка в конце… Почто? Такая жирная, что просто клякса! Грубая. Коробит. А нужно мягче, мягче…

Ее голос доносился словно издалека. До меня долетали какие-то обрывки фраз, обломки смысла. В них не было любви, в них не было признания или понимания, не было надежды. В них был укор, упрек, насмешка, презрение, приговор. Очередная критикесса, отличающаяся от прежних произношением слов «пошто» и «мяхше», ругала мое лучшее творение, ругала меня, брошенного, беглого, одинокого, застывшего, замороженного собственной болью и бессилием, оглушенного новой несправедливостью, переполненного праведным гневом, вынужденного пережигать в себе свое бешенство, удерживаться от естественного желания наказать, покарать глухих, слепых, бесталанных, никчемных людишек! Если однажды ледяная корка, покрывающая меня в такие минуты, хрустко лопнет…

– Ленка, егоза! – нарочито громко прозвучало совсем рядом.

Очнувшись, я в недоумении закрутил головой – стою, нависнув над побледневшей Аленой, тяну руки (к ее шее?!), а сзади сбоку, буквально в шаге, – бородатый механик.

– Ленка! – повторил мастер, глядя почему-то мне в глаза. – А вот у меня в крохсфорде слово трудное попалось: «Советский композитор, основоположник современного суггестивно-трансового направления в симфонической музыке». Девять букв.

Прежде чем до меня дошел смысл формулировки, я поразился, с какой чистотой она была произнесена – ни намека на местный говорок! Издеваются они надо мною, что ли? Между тем буравящий взгляд пожилого механика буквально телеграфировал мне: «Не балуй!»

– Михальчук, – едва слышно отозвалась Алена, затем рывком поднялась с бревна, коротко посмотрела на меня, вновь отвела взгляд. – Пойду я. Вы извините…

Бочком протиснулась мимо, шмыгнула за угол пристройки, едва не столкнувшись с мужчиной средних лет в голубой панаме и мокрой от пота рубашке-тенниске.

– Точно, Михальчук! Подходит! – заулыбался мастер, огрызком химического карандаша малюя в сложенной в несколько раз, порядком замусоленной газете, мягко отшагнул и практически исчез в густой тени навеса. – Вот егоза! Все знает!

– Доброго здоровья, товарищ! – важно кивнул мне не замеченный механиком мужчина в тенниске. – Петрович, выдь на час!

– Жарко! – донеслось из-под навеса. – Сам сюды ныряй!

Мужчина, стесняясь, вынул скомканный носовой платок, промокнул блестящий лоб.

– А вы почто на солнцепеке?

Я вяло отмахнулся и вернулся на бревно. По единственной загаринской улице прогрохотал гусеничный трактор. Почему-то, даже не оборачиваясь, я был уверен, что это гусеничный, а не какой-нибудь «К-700». За пристройкой умиротворенно многоголосо кудахтало. Под навес со спасительной тенью попыталась сунуться вислоухая дворняга с грустными глазами – наверняка у нее под токарным станком была выкопана прохладная яма, – но на полушаге обнаружила, что место в массе своей занято людьми, и бочком-бочком свинтила, не обратив на меня ни малейшего внимания. Меня слегка лихорадило, но наибольший дискомфорт доставляла привязавшаяся мелодия, напетая Аленой. Моя – и не моя. С переходом в ре минор. На душе было еще тоскливее, еще гаже, чем в тот момент, когда я решил покинуть крупный областной центр нашей необъятной.

Объективно – ее вариант мелодии был лучше. Я мог с уверенностью сказать об этом и как профессионал, и как потребитель. Однако, приступая к «Комиссару», я знал и то, что отпущенное нам количество гениальной музыки не бесконечно. Математически. Неизбежные повторы, компиляции – вот удел современных авторов. Все написано до нас. Нет, не так – все гениальное написано до нас. Нам остается, по возможности, быть не слишком похожими на классиков. Быть аккуратными, дабы наши слушатели не ткнули мордой в ноты полуторавековой давности. Быть хорошистами, но не отличниками. Или быть оригинальными. Нарочито оригинальными. «Читатель ждет уж рифмы «розы»?» – а вот выкусите!!! Не будет вам перехода в ре минор! Слушатель считает, что его ожидания обмануты? А мы подберем такой ритм, который заставит слушателя забыть об обманутых ожиданиях, отключиться от нехороших мыслей… вообще отключиться…

Долгие годы я подбирал ритмовки и созвучия, формируя суггестивный[10] подход к потребителю, но… Бывает так, что одна мелодия на целый день привязывается десятку людей. А бывает – не привязывается. Или не десятку. Или не на целый день. Или не одна. Как бы я ни анализировал, как бы ни структурировал, как бы ни старался писать оригинальные мелодии, которые бы понравились всем, обязательно на один восторженный отзыв приходилось два-три негативных. И реакция Алены средь прочих была еще довольно мягкой… Хех, «мяхше»!.. Чем больше я пытался воздействовать на психику слушателя посредством каносуггестии[11], тем больше противников собственного творчества обнаруживал в итоге.

Доходило до смешного! Мой старый добрый друг, режиссер-постановщик в томском студенческом театре, видя, какие трудности (в том числе и финансовые) я испытываю, поддержки ради предложил мне написать легкую, запоминающуюся, зовущую на трудовой подвиг мелодию для его спектакля о хлеборобах. Казалось бы, чего проще? Что может быть примитивнее музычки для аудитории, состоящей преимущественно из работяг и студентов? Труппе понравилось безоговорочно. Режиссер рискнул единственный раз. После шквала звонков разъяренных зрителей в администрацию театра и нескольких писем в горком он виновато произнес что-то типа «старик-это-не-то-что-мы-ожидали» и исчез. Похоже, навсегда.

Вот Алена сказала: «Напрашивается переход в ре минор». А моей задачей было как раз обратное – поразить слушателя тогда, когда он этого не ждет. И убедить, что только так – лучше.

На Алену мои убеждения не подействовали. Как и на многих других, кто удостоился чести прослушать «Седьмого комиссара». Не подействовали… А вот ее вариант никак не отвязывался!!! У меня уже ныли зубы, ломило виски… Впрочем, это, возможно, из-за солнца. Похоже, мне действительно следовало перебраться в тень.

Подняв глаза, я едва не вскрикнул – чуть поодаль стоял древний старик с окровавленным шерстяным кулем в руках и тяжело и хрипло дышал. Мокро, натужно откашлявшись и сплюнув в прокаленную пыль, он крикнул в сторону навеса:

– Фрол Кузьмич! Ты тута, что ли? Аль у Анисьи?

– Ту-ут, – донеслось гулкое, – занят я!

– Ну да, ну да… А у меня беда, Фрол Кузьмич! Лешики, нехристи, ягненка сбили! Чуть живой! Ты уж выручай, Фрол Кузьмич!

Под навесом завозились, на солнце высунулся край голубой панамы.

– Ох, матушки!.. Дела-а… Давно говорил – выдрать Лешиков надобно!

– Делать-то что? – плаксиво вопросил старик, протягивая к панаме руки с окровавленным кулем.

– Ты постой, постой, не торопи! Совсем мозги зажарились, никак не соображу… Петрович, полнолуние не нонче ли?

– Ну!

– Ты вот что, дед, ты не переживай! Вынесешь на луну – оклемается.

– Ну да, ну да… Да как же на луну? Не дотянет до ночи-то!

Панама спряталась под навес, забубнили приглушенно два голоса, затем мужчина в тенниске вынырнул на свет целиком.

– У тебя ж, дед, огород на северной стороне? Ну вот! Прикопай до вечера, а там уж и луна появится, вынесешь тогда.

– Ну да, ну да… Ягненка?

– Ягненка, – убедительно кивнула панама.

– До вечера? Прикопать в огороде?

– Ой я дурак! – схватился за голову мужчина. – Прости, дед! Щас ышшо придумаю чего-нибудь!..

– Да что вы его слушаете? – не вытерпел я. – К ветеринару нужно срочно! Есть ветеринар в селе?

– Ветеринара нету, зоотехник есть, – удивленно обернулся ко мне старик.

– Да это почти одно и то же! Тащите немедленно к нему!

– Так ить… – пуще прежнего опешил дед и указал щетинистым подбородком на панаму: – От же оне!

Я возвел очи горе. Сумасшедший дом, придурок на придурке! Махнул рукой:

– Тогда только на шашлык. Пока не протух заживо.

– Да ты погодь пужать, ми-лай! – степенно вышел из-под навеса механик с газетой в руке. – Здоров будешь, дед! Дай-ка посмотрю твою животину…

Я собирался снова махнуть рукой, да вдруг сообразил: «Волга» моя как стала возле стеночки – так и стоит, а мастер кроссворды разгадывает!

– Уважаемый! – окликнул я его чуть громче, нежели требовалось. – Может, вы лучше мою машину наконец посмотрите?

Он цыкнул правой стороной бороды, глянул, щурясь, на солнце, затем на часы.

– Пять минут тебе ышшо обождать придется!

И принял с рук старика трепыхающееся месиво. Брезгливо отвернувшись, я не стал пока возражать. Пять минут подожду. Троица зашебуршала в двух метрах от меня. То и дело доносилось: «Родниковая? Точно? Теперь пыль сыпь… Лупу вот так держи! Прижигай. Репей, репей подсовывай! Ну-ка, дунь! Да сильнее дунь! Тенью его, тенью…» Маразм. Коллективный. Может, оттолкать машину куда подальше, пока не поздно?

А в голове все крутилась, крутилась мелодия, напетая Аленой. Кажется, она была бесподобна. До безобразия проста и предсказуема, из разряда тех, что мигом подхватываешь… И удивляешься, как это ты сам до такого не додумался…

Внезапно послышалось тонкое блеяние. Встрепенувшись, я через плечо обернулся на звук: по выложенным тропинкой серым от дождей и солнца доскам, ненадолго превращенным в операционный стол, бодро цокал копытами ягненок. Я помотал головой, зажмурился. Наверняка это был другой ягненок. Это обязан быть другой ягненок!!! Тот кровью истекал, у того кость белела на содранном лбу! Но трое местных с таким умилением смотрели на него, что сердце у меня зашлось. Я поднялся и на ватных ногах пошел к «Волге», стараясь не поворачиваться спиной к этим… этим…

– Да-да, хозяин! – кивнул мне механик, добродушно усмехаясь. – Как раз время. Забирай аппарат и… ну, извиняй, коль что не так!

«Он к ней даже не притрагивался! – шумело в голове, пока я трясущимися руками открывал дверцу, а сквозняк взбивал и так вставшие дыбом волосы. – Даже не притрагивался! Не ставил аккумулятор заряжаться, не менял свечи, не зачищал контакты, не вытаскивал предохранители!.. Она не заведется!!!»

Но «Волга» завелась с полоборота. Тем не менее я не сразу тронулся – я в ужасе пялился на приборную панель. Страшно было не то, что у меня заканчивался бензин, а то, что вот эта самая лампочка стояночного тормоза, благополучно и прочно сдохшая через пару дней после покупки машины еще месяц назад, теперь сияла как новая.

Дав по газам, я разнес самодельную, сбитую из трех досок скамейку, подпрыгнул на какой-то внушительной железяке, процарапал бок о тоскливый остов комбайна – и вырвался с мехучастка на улицу! Возле конторы с развевающимся над крышей флагом и кумачовым транспарантом над входом, перекрывая мне ближайший путь к трассе, стоял знакомый трактор с прицепом-тележкой. Недолго думая – вернее, вообще не думая, – я вывернул руль в противоположную сторону. Залитая тяжелым солнцем деревенская улица была пуста, если не считать копошащихся в пыли кур. Заполошно колотя крыльями, они прыскали в стороны буквально из-под колес, но, кажется, я не стал виновником гибели ни одной из них. Промчавшись с километр, я наконец выдохнул и сбавил скорость. Чего я, в самом деле? Тихая, мирная деревня, погони за мною не наблюдается. Сейчас миную те дома – и!..

Вдоль улицы с сетчатой авоськой в руке шла Алена.

Ругаясь на себя последними словами, я пристроился рядом с ней, опустил стекло. Глянула коротко, спрятала глаза. Потом хихикнула, доверчиво продемонстрировала пустую авоську:

– За хлебом пошла, дура, а мага́зин закрыт уже. Я, знаете, об чем думала? Бабка рассказывала. Мой дед в этом годе на посевной был. Ну, она ему завсегда обед наготовит, компоту холодного из подпола поднимет. Стол накроет – сама встречает. А тут наварила щей, стоят они в печи, томятся. Подняла компот – а крышка-то и вздута! Ну, она второй раз в подпол, а спорченную-то банку на лавке оставила. А старенька же – пока спустилась, пока развернулась в подполе-то… Долго ли, коротко ли – дед уже обедать пришел. А на столе – только хлеба краюха да банка на лавке. Ему б заслонку отодвинуть да в печь заглянуть, да как же ему к заслонке-то докоснуться? Вдруг тетенькой станет? – Мотнула барашковой челкой, засмеялась. – Он компот забродивший-то и навернул с краюхой. И что? После обеда такого сел на трактор – да и разнес до самого тла сарай бригадира Панькова. – Она остановилась, посмотрела прямо в глаза. – А надо было всего лишь отодвинуть заслонку.

Мне сделалось зябко.

– Алена, вы… ты меня извини, бога ради! Давай я тебя до дома довезу?

– Да что ж довозить-то? Вот он, дом.

– Алена, мне неловко просить… – Чтобы хоть чем-то занять руки, я заглушил двигатель. – Ты не могла бы чуть-чуть побыть со мною, поговорить о чем-нибудь? Мне крайне неуютно, у меня все мысли в смятении… Здесь такое творится, а у меня бензин кончается, и вообще…

– Бензин – это проблема, – серьезно кивнула она. – Колька-бензовоз только утром из райцентра привозит.

– Только утром?.. Да к черту бензин! Мне бы мысли в порядок привести! Поможешь?

Она задумалась.

– В машину не сяду – у нас тут сплетни быстро придумываются.

Я с готовностью выскочил из «Волги». Алена покусывала губу, будто сомневалась в чем-то.

– Бензин у Дуськи-кривой может быть. Айдате за мной.

* * *

Бензина у Дуськи не оказалось. Вместо него здешняя самогонщица выставила литровую бутыль первача и заплетающимся языком безапелляционно заявила, что я всенепременно должен его попробовать. В другой раз я непременно бы спросил, слышали ли здесь про указ, запрещающий самогоноварение, и куда смотрит председатель сельсовета, и почему жители не доложат участковому, но… ситуация была не та. Отогнав машину к реке, я в условленном месте тенистого берега расстелил плед. Там и попробовал. А через какое-то время под осокори пришла переодевшаяся в ситцевый сарафан Алена. Приняв от меня маленькую дорожную рюмку, пригубила, заулыбалась:

– Васька узнает – убьет! С чужим мужиком белую на речке пью!

Я попробовал вторично, и мне послышалось, как заскрежетала, сдвигаясь с места, моя приржавевшая заслонка.

– Алена, кто ты? Кто вы все тут?

– Люди, – она просто пожала плечами.

– Полчаса назад сквозняк починил мою машину, а репей и увеличительное стекло вернули к жизни ягненка – его даже не понадобилось выносить на луну, хотя как раз сегодня полнолуние! Алена, это колдовство?

– Ну вас, вы все шуткуете!

– Да какие уж тут шутки?! Я напуган, я буквально схожу с ума!

– А чего сходить-то? Чай, везде так.

– Нет, Алена, не так! – Я налил по новой и, не дожидаясь девушки, залпом выпил. – Не так! В большом мире есть тестеры, гаечные ключи и хирургические скальпели! Нельзя подзарядить аккумулятор от сквозняка! Нельзя вылечить животное лунным светом!

Она поправила подол, посмотрела на солнечные блики на воде, вдохнула всей грудью, светло заулыбалась. Глянула искоса, хитро:

– Вы ж, чай, под ультрафиолетовой лампой загораете?

– Ну… в общем, да, если время есть.

– И что? Теперь на солнышке загорать нельзя? А мясо небось на электрической плите готовите? И что? Костер теперь вам бифштекс не прожарит? А вода из города Ессентуки никому не вылечит гастрит?

Голова пошла кругом. Меня дурачили. Разумеется, меня дурачили! Но где, на каком этапе правда переплеталась с ложью? Наверное, я мог напрячься, вспомнить что-нибудь из забытого курса физики и химии, но Алене мои доказательства не требовались. То ли ей так промыли мозги, то ли… то ли… В конце концов, машина-то заработала, да и ягненок… того… ожил… Она светло смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и впервые за много-много лет я почувствовал… участие?

– Просто там, в городах, вы обо всем позабыли… Напридумывали штучек… А я бы хотела попасть в город, поглядеть. В райцентре – что глядеть? А вот в Москве… да хоть бы и в Томске! Чай, интересно там у вас, шумно, людно.

Мотнув головой, я вновь выпил. Зашумело в ушах.

– А музыка? Что ты сделала с моей музыкой?

– Я правильно ее услышала.

– Погоди… Брамс, ре минор… Откуда здесь, в глуши, такие познания?

Она надула губки, но не столько обиженно, сколько эту обиду обозначая.

– Вот вы все издеваетесь – мол, дикие мы тут! А мой второй дедушка учителем музыки был. У него столько пластинок, что ой! А евойная жена, бабушка моя, – цыганка, у нее такой слух был, такой голос! Я у йих многому научилась, а потом и сама…

Пошатываясь, я дошел до машины. Боковое зеркальце пальнуло в глаза красным закатным лучом. Зажмурившись, я наугад ткнул кнопки магнитолы. «Седьмой комиссар», часть третья, аллегро. Взмахивая в такт указательным пальцем, вернулся на плед. Алена морщилась, даже не пытаясь скрыть этого.

– Ну, рассказывай, певунья, что здесь нужно исправить?

На секунду задумавшись, она склонилась ко мне и пропела на ухо. Меня затрясло. Да, целый день в дороге, жара, алкоголь неведомой крепости… Но, вероятно, дело было не в этом. Описать собственные впечатления от ее импровизации я бы, наверное, не рискнул.

Гениально? Божественно?

Мой язык уже порядком заплетался, когда я задавал следующий вопрос:

– И ты так с любой мелодией можешь?

До полуночи мы экспериментировали со всем, что приходило на ум. Захмелевшая, она замахнулась на Моцарта. Хех, на Моцарта!!! Тем не менее мне нравилось все, что она творила. Даже если не брать в расчет, что к тому моменту я был безбожно пьян. И я уже знал, что буду со всем этим делать.

Разведя костер, мы расположились по разные стороны от огня.

– Ты поедешь со мной?

– Куда? – смеялась она.

– В Москву, конечно! К черту Томск, мы поедем в Москву и покорим всех! Вместе. Мы ведь поедем?

– Да! Да! – Она ложилась на спину и любовалась звездами; она казалась счастливой.

А я с идиотской улыбкой наблюдал за кружением черных осокорей в черном небе и упивался предстоящим триумфом.

* * *

Ближе к рассвету меня зазнобило от пришедшей с реки свежести, но вставать к потухшему костру или перебираться в машину было невыносимо, и я лишь перекатился по росе на другой бок, сжался калачиком. Сквозь сон послышалось знакомое «фау-фау-вааа!», потом неподалеку рокотнула «Беларусь»…

Проснулся я с первым лучом, но не он стал причиной пробуждения, а буквально готовый лопнуть мочевой пузырь. Почему-то мы с Аленой находились по одну сторону от костра, на пледе, который я благородно уступил накануне. Став для начала на четвереньки, я краем глаза уловил что-то пульсирующее на белом фоне сарафана, но в тот момент мне было гораздо важнее добраться до кустиков. Я был все еще пьян, пьян тяжело и болезненно, поэтому, вытягивая из кустов шею, долго не мог понять, что это такое густое и черное затухающими толчками выплескивается на плед из-под воткнутого в грудь ножа.

Разумеется, я, как в самых дурацких книжках, бросился к ней и мгновенно перепачкался в крови. Трудно сказать, была ли она еще жива – не смотрела, не стонала, да и не дышала вроде. Я мало что соображал, но и этого хватало, чтобы понять – полчаса или даже пять минут кровь так фонтанировать не может, а значит – ее убили за миг до моего пробуждения. Или?.. Да, нож был тем самым – я лично вчера доставал его из сумки с инструментами, чтобы настрогать щепок для костра. Я смотрел на залитые кровью, трясущиеся руки и вспоминал, как тянул их днем к ее горлу.

Петрович! Дядя Митяй!

Торопясь, я перенес ее и неловко уложил на заднем сиденье. Хвала сквознякам, «Волга» завелась мгновенно, до конторы домчалась быстро. Мои надежды на то, что деревня просыпается с рассветом, оправдались – мастер был уже на мехучастке.

– Помогите! – всхлипывал я, осторожно вытаскивая Алену из машины.

Бородач не мигая смотрел на меня.

– Это не я! – замотал я головой. – Это или Вася, или Лешики, они там были, я слышал! Да не стойте же! Помогите! Что нужно сделать? Не молчите! Куда положить? На сквозняк? На луч рассветный? Где родниковая вода?

– Остынь, – тихо проговорил механик. – Поздно. Не получится.

– Как поздно? Почему не получится? Все получится! Я же вчера сам видел, как вы того ягненка!..

– Он был жив, – раздумчиво сказал мастер, – а она уж упокоилась.

– Здесь есть больница? Какой я дурак, какой дурак!.. Где больница, тварь ты этакая?..

Глава 1

По весне деревенька Вьюшка принялась разрастаться, словно куст клубники сорта «Виктория» в огороде у хорошей хозяйки: во все стороны от центральной – когда-то единственной – улицы выстрелили «усики» коротеньких, в два-три двора, улочек. Целыми днями там бодро взрыкивали трактора и экскаваторы, солидно цокали по теплому шершавому дереву топоры, взвизгивали отчаянные пилы, веселой барабанной дробью взрывались десятки молотков. Никогда так шумно и людно не бывает в деревнях, как в апреле: снег едва-едва наметился сходить, ледоход еще не начался, но ночами со стороны реки уже раздавался угрожающий треск, на дорогах распутица, очередную вахту с передвижным лесопунктом в тайгу не зашлешь, о посевной пока рано говорить, а ремонт и профилактика техники закончены еще в марте. Зато самое время озаботиться строительством.

Местные мужики, комсомольские бригады и заезжие шабашники – толпы, настоящие толпы перемещаются по Вьюшке от одного новенького сруба к другому! Блестят от пота белые после зимы, еще не обласканные солнцем плечи, спины, животы, длинно и непонятно хрипит транзистор, а потом и вовсе умолкает, и взмывает над деревней боевая, задорная песня, ее подхватывают на соседней площадке, а через два дома считают, что их хор и репертуар куда лучше, – и наперекор первой песне раздается вторая, третья…

Девчата, которые в эту пору свою работу в колхозе заканчивают куда раньше строителей, стремглав мчатся домой, чтобы привести себя в порядок, приодеться – причепуриться, как говорят на селе, – достают из сундуков и комодов свои лучшие капроновые чулки и нарядные, цветастые платки, от которых весной веет сильнее, чем от разбухшей влагой тайги, где снег пролежит под слоем опавшей хвои до середины, а то и до конца мая. Собираются девчата беспокойными смешливыми стайками и принимаются, щелкая кедровые орешки, прогуливаться туда-сюда, а то, что все время мимо стройплощадок, – так это случайно! Их, разумеется, абсолютно, ни капельки не интересуют мускулистые работящие парни, они совершенно не прислушиваются к задорным песням и шуткам со стороны растущих домов, и, конечно же, они совсем-совсем не обсуждают молодых людей, приехавших во Вьюшку, почитай, со всей области, а то и со всего Союза.

И запахи – такие запахи царят апрельскими вечерами, что просто с ума рехнуться можно, как выражаются старики. Запах вскрывшейся из-под зимней корки живой земли и черемуховых почек, густой дух насквозь мокрых деревьев в ближайшем кедраче, теплые оплеухи южного алтайского ветра с дальних холмов и самые главные ароматы на пиршестве пилы и топора – ароматы смолы и щепы. Голова идет кругом – и от ожидания, и от нетерпения, и от предвкушения, и от уверенности в завтрашнем дне! Оттого и песни звучат так бодро, оттого и девчата смеются так радостно, оттого и местные жители улыбаются мечтательно и благодушно – завтра, почти уже завтра новые дома будут готовы, и к осени ближе въедут в них молодожены, и заведут собственное хозяйство, и затопочут вскоре по ладным доскам лиственничных полов босые пятки малышей, и наполнятся ребячьим гвалтом улочки-усики… Завтра, почти уже завтра.

Катерина, положив ладони на чуть заметно выросший животик, насмешливо поглядывала из окошка на девчат – чудные! Вид отчаянный и независимый, а глазки с затаенной надеждой и интересом так и стреляют по сторонам, и у каждой сердечко в груди, наверное, так и колотится, так и подскакивает! Возможно, когда-то и Катерина выглядела такой чудной и глупой – от молодости и нетерпения, от жажды жизни, от весны и неопределенности. И хотя она была вряд ли старше девчат за окошком, ей казалось, что те времена прошли давным-давно. Ей повезло: ее жизнь стала именно такой, о какой мечталось, у нее есть любимый муж, она ждет ребенка, она хозяйка в собственном огромном доме.

Дом этот, воздвигнутый еще прошлой осенью, будто специально дожидался каких-то особенных жильцов. Председатель колхоза «Светлый путь», знать не зная по осени о грядущей женитьбе Николая с Катериной, по неведомой причине никому это новенькое жилье не отдал, не пообещал, не намекнул даже, какую именно семью планирует заселить в простор пяти комнат. Складывалось впечатление, что председатель и сам толком не ведает, кому из нуждающихся в расширении жилплощади отдать предпочтение. Но отгуляла, отшумела, отхороводила свадьба, объединившая гостей из двух сел, пронеслись по морозцу тройки с лентами и бубенцами, и сомнения, если и были, сами собой отпали. Невеста – дочь уважаемого человека, пусть тот и из соседнего села, жених – передовик, бригадир, активист и, по общему мнению колхозного правления, «очень перспективный парень». Негоже таким молодоженам ютиться в небольшом домишке бок о бок с мамками-тятьками! К тому же, по имеющимся у председателя сведениям, в семействе Крюковых в этом году намечалось прибавление, а подобным фактом во Вьюшке никто больше похвастаться пока не мог.

Осторожно, затаив дыхание, на цыпочках, кончиками пальцев обживала Катя свой новый дом. Конечно, и свекровь помогала постоянно, и мама из Светлого Клина приезжала по мере возможностей, и Николай старался изо всех сил – тут гвоздь вбить, здесь шкаф собрать, там полочку повесить. Однако ответственной за создание уюта Катерина назначила себя. Трюмо в углу, кружевные салфетки на подушках, беленькие мадаполамовые занавесочки на окнах и вырезанные из журнала «Советский экран» фотографии артистов на стене – это еще не уют. Если ей удастся почувствовать дом, сродниться с ним – вот тогда будут и тепло, и защита, и запах чистоты и выпечки, и счастливый детский смех. А не примет дом новоселов, откажется стать для них родным – так и получишь в итоге сквозняки из щелей, скрипучие половицы да плесень по углам. Посмеиваясь, Колька убеждал ее, что с подобной ерундой справится и сам, но Катя была свято уверена, что домашнее хозяйство – это исключительно ее, женская обязанность. Всю сознательную жизнь у нее перед глазами был пример матери, оградившей отца практически ото всех бытовых хлопот и проблем. «Я буду хорошей хозяйкой!» – успокоенно думала Катерина, еще не зная, что готовит ей жизнь во Вьюшке.

Сделав погромче музыку, передаваемую по радио, она ополоснула руки и принялась нарезать хлеб – толстыми ломтями, как любил Колька. Горячий ужин дожидался на чугунной печной плите, столовые приборы посверкивали на чистой скатерке. Мимо окон кухни сновали то строители, то девчата, то те и другие вперемешку; наконец в отдалении показалась фигура мужа – шел он вразвалочку, не спеша, степенно кивал налево и направо, здороваясь с односельчанами. Стоило подойти поближе, как его тут же окружила стайка Катиных ровесниц в капроновых чулках и цветастых платках, защебетала в три раза громче, принялась угощать кедровыми орешками. Катерине очень не нравились их ужимки, их возбужденный смех, и она в который раз с досадой подумала, что, по сути, ничего не знает о жизни мужа во Вьюшке. Она и в деревеньке-то этой ни разу не была, все только мимо проезжала по трассе на рейсовом автобусе по пути в райцентр. До той поры, пока сама сюда не попала, она попросту не задумывалась, какие у Николая тут друзья, как он коротал вечера, если не наезжал в Светлый Клин, с кем танцевал в местном клубе под модные кубинские пластинки…

Будто подслушав ее мысли, из репродуктора зазвучала песня Аиды Ведищевой:

Мне говорят, что тебя видали

Один раз с Любкой, другой раз – с Галей.

Где ж тут любовь, если пока —

Лишь арифметика?..

И так грустно сделалось от этих слов, что Катерина заставила себя отвернуться от окошка, чтобы не видеть, как Николай снисходительно и важно отвечает своим знакомым девицам, как пуще прежнего замедляет шаг и смеется над их шутками, как тайком косится на дом – не наблюдает ли за ним родная жена?

* * *

– Семушка, кто это был?

Семен Модестович Дягиль, агроном колхоза «Светлый путь», приглушенно чертыхнулся. Как ни старался он утишивать своего позднего гостя, как ни шептался с ним почти беззвучно в боковой комнатушке, а дверная щеколда напоследок все-таки звякнула, разбудив мать. «Сказать, что послышалось ей? – размышлял он, неторопливо входя в горницу, настырно пахнущую лекарствами. – Нельзя, обидится».

– Это ко мне, мама, по работе, – нехотя соврал он. – Как ты себя чувствуешь?

– Не врач был разве? – с сомнением уточнила она. – По походке вроде врач.

– Тебе показалось, – с терпеливой улыбкой ответил он, прилаживаясь на табуретке возле ее постели.

С подушки на него внимательно смотрели большие влажные глаза, и самая страшная мука заключалась в том, что глаза эти все понимали, все знали. Насколько проще жилось Семену Модестовичу, когда мать от слабости или под воздействием препаратов впадала в забытье! Каким малодушным он себе казался, когда украдкой вздыхал от облегчения, едва мать засыпала без стонов и метаний! Он сильный вообще-то, сильный и терпеливый, он готов сражаться с ее немощью, с ее болью, он все сделает, во всем поддержит, и только вынести взгляд больших умных глаз с каждым разом становилось все труднее.

Тусклый электрический свет неожиданно ярко отражался от стеклянных боков разнокалиберных пузырьков и бутылочек, шприцов и ампул, его желтизна разлитым подсолнечным маслом пропитала пододеяльник и наволочку, беленую стенку печки и страницы раскрытой книги.

– Почитать тебе? – встрепенулся Семен Модестович, схватившись за книжку, будто за спасительную соломинку: уткнуться в мелкий шрифт, увлечься сюжетом – лишь бы был повод не смотреть в глаза матери!

– Семушка, ты только не обижайся! – прошелестел слабый голос. – Ты, пожалуйста, сделай, как я прошу.

Пошла волной гладь одеяла, нарушая связь с реальностью. Лежала на подушке голова: выпуклый белый лоб, завиток волос, прилипший к щеке, бисеринки пота над верхней губой, сильный подбородок. Ниже, под одеялом, фигура матери истоньшалась настолько, что казалось, будто там и нет ничего, будто некогда сильное, женственное тело уже растаяло, будто голова – это все, что осталось. И когда гладь начинала шевелиться и встопорщиваться, всякий раз Семен Модестович ощущал мгновенный укол ужаса.

Выпростав тонкую прозрачную руку, мать извернулась и вытащила из-под подушки скомканную засаленную четвертушку тетрадного листочка в клеточку. Семен Модестович порывисто встал, опрокинув пару звякнувших пузырьков.

– Опять! – с ненавистью воскликнул он, не стыдясь своего шумного гнева.

– Семушка!

– Мама, ну, ты же современный человек! Ты образованный человек, учитель! Как ты можешь?! И я… Вот за что ты меня так опозорить хочешь? Я уважаемый специалист, профессиональный исследователь, в некотором роде – ученый! Я, в конце концов, кандидат в члены партии! И ты хочешь, чтобы я потакал какому-то деревенскому, дремучему мракобесию?!

– Семушка!

Он тяжело дышал, она беззвучно плакала, отвернув лицо к стене и обессиленно уронив руку на пододеяльник.

– Кто только тебе это дал?! – в пятый, наверное, раз с тоской вопросил он, выдернул записку из слабых пальцев и вышел из занавешенного закутка.

Пружинисто прошелся по комнате, не глядя швырнул листок в печурку – на растопку сгодится! – похлопал себя по карманам, выудил пачку сигарет «BT». Вернулся к голландке, приоткрыл задвижку, чтобы дым вытягивало в трубу, уселся по-турецки, чиркнул спичкой, подкурил. Сизая струйка, будто живая, зазмеилась, потекла в теплое черное нутро печки. Семен Модестович прекрасно понимал, почему так бесится, почему сейчас сердит на весь мир, а сердце в груди так и переворачивается от жалости и нежности. Может, давно уже следовало уступить матери – да хотя бы для ее же успокоения! Но поступить так значило признать бессилие – и собственное, и медицины.

Впрочем, медицина устами местного докторишки десятью минутами ранее во всем уже призналась сама.

Еще полгода назад, до морозов, когда мать старалась казаться бодрой, но во всем уже ощущалось беспощадное наступление болезни, он заставил ее лечь в городскую больницу на обследование. Диагноз не утешал, но лекарства, прописанные уверенной рукой, вселяли надежду, разноцветные бумажные и картонные упаковки радовали глаз мудреными названиями и легкомысленной леденцовостью содержимого. А потом мать сдала как-то сразу и безоговорочно, и перевозить ее куда-либо – например, в областную клинику, – стало опасно.

Местный докторишка разводил руками, но под напором «уважаемого специалиста» делал все новые и новые назначения. Семен Модестович даже в соседнее село ездил за тамошним медицинским работником – пусть тот всего лишь фельдшер, но парень, по слухам, толковый и молодой. Вдруг молодежь как-то по-другому сейчас обучают? Вдруг он знает какой-то такой факт или метод, который неизвестен врачу, окончившему институт лет пятнадцать назад? Все оказалось бесполезно. Молодой и толковый Владлен Михайлович, хотя ему и на своем участке наверняка забот хватало, собрался мгновенно и без лишних слов, всю дорогу терпеливо сносил неуютность машины агронома, холод, колдобины и ямы. Потом долго осматривал мать и еще дольше изучал историю болезни и опробованные способы борьбы с недугом, подробно зафиксированные в медицинской карточке. Увы, все, что смог посоветовать фельдшер, – это повторно сдать анализы, чтобы понять, насколько быстро и неумолимо меняется ситуация.

Три дня назад местный врач приходил, чтобы взять кровь, потом сам отвозил пробирку в райцентр, а сегодня ездил за результатами, о которых сообщил Семену Модестовичу десять минут назад.

Он никогда не мирился с поражениями. В любой, даже бытовой ситуации искал обходной путь, если прямой не позволял добиться нужного результата. Он и в работе шел до конца: разве кто-нибудь еще пару лет назад верил в его питомник? Смеялись над чудным новым агрономом, чуть ли не пальцем у виска крутили – а вот, пожалуйте! Из горстки с трудом добытых семян он вырастил особый вид быстрорастущих сосен, которые отродясь в этих местах не приживались! Лет через десять питомник превратится в настоящий хвойный лес – будет чем засеивать вырубки там, где тайга не смогла справиться с самообновлением. Вот и мать он во что бы то ни стало поставит на ноги! Из любви к ней, из упрямства, из привычки бороться до конца.

Но что делать, если предел уже наступил? Все средства испробованы, все обходные пути пройдены не по разу… Перелета до Москвы мать не переживет, приглашать какого-нибудь профессора бессмысленно, поскольку вместе с ним нужно будет везти целый самолет с оборудованием и персоналом…

Семен Модестович сунул руку в печурку, достал смятый листок, расправил на коленке. Кривым стариковским почерком с миллионом ошибок там была написана настоящая инструкция – обстоятельная, подробная, нелепая до судорог. Пойди туда-то, найди такое-то дерево, постучи три раза, положи в дупло вещицу больного, трижды поклонись и уходи, не оборачиваясь. На другой день будет тебе весточка, когда и где встречать остяцкого шамана. Он-де, шаман этот, многие сотни людей от смерти спас. Появится – не жадничай, расщедрись. К приходу его приготовь л’ам – низенький березовый столик – и алэл – фигурку старухи, покровительницы очага…

Бред какой! Вера в народную медицину у Семена Модестовича заканчивалась примерно на подорожнике, листья которого прикладывают к ранке, а уж камлание казалось чем-то чудовищным, языческим, еще более стыдным, чем быстрый шепот бабок-богомолиц в церкви.

Где он возьмет алэл? Заменит ли л’ам обычная скамейка? Расщедрись – это сколько? Он готов по достоинству оплатить представление, если оно вернет матери настроение, если укрепит ее надежду на выздоровление. Но что значит – не жадничай? Стоимость похода в областной театр – это достаточно? Или шаман берет плату в том же размере, что и столичный специалист, приехавший на дом с консультацией?

Семен Модестович усмехнулся и тряхнул головой – вот он уже и торгуется!

Одно хорошо – место, указанное в записке, ему знакомо: в прошлом году неподалеку оттуда валили лес, Семен Модестович дважды приезжал на вырубку. В первый раз – в начале вахты, когда лесопункт только перебрался на новый участок. Агроном долго ходил по кедрачу, выбирая семенник – дерево, которое обязательно нужно оставить нетронутым, самое крепкое, самое здоровое, богатое на шишки. От него через несколько лет родятся такие же крепкие кедры, и зарастет вырубка, затянется рана, восстановится тайга. Второй раз он приезжал, когда участок уже был отработан, – проверял, не задели ли семенник при трелевке, не понадобится ли здесь пересадка сосенок из питомника.

Это хорошо, это просто отлично! Он уже представлял себе всякие ужасы – как поедет в лес среди ночи, чтобы никто из деревенских не заметил, не догадался; как будет блуждать в темноте, по уши в грязи, по пояс в снегу… Теперь у него есть повод съездить в те края днем, не вызывая подозрений. Ну, мало ли что могло за зиму произойти с одиноким могучим кедром?

Утром, едва дождавшись медсестру-сиделку, он потеплее оделся и рванул к указанному месту. Гребня, тайком взятого у матери, ему показалось мало – он не верил в сказки. Поэтому к гребню прилагалась записка с адресом, фамилией, возрастом больной и, на всякий случай, диагнозом. «Газик» пришлось оставить примерно за километр. И так-то дороги почти не оказалось, а на холмах зима с ее сугробами была все еще в разгаре. Впрочем, нет – промозгло было среди тайги, сугробы напоминали до отказа напитавшуюся влагой губку, сырой туман цеплялся живыми шевелящимися клубами за нижние лапы елей. Поплутав полчаса на снегоступах, Семен Модестович нашел дерево, вполне подходящее по описанию. Достал и перечитал инструкцию, зло сплюнул и огляделся – не подглядывает ли кто? Постучал три раза, аккуратно просунул в дупло руку, положил на мягкую труху и слежавшуюся хвою бумажный сверток с гребнем и запиской. Долго думал, стоит ли кланяться, затем махнул рукой: он и так уже совершил ужасную глупость, приехав сюда, так что нелепостью больше, нелепостью меньше…

День тянулся невероятно долго, мысли Семена Модестовича напоминали увиденный утром живой клубящийся туман – густо, жирно, объемно и ни черта не понять! Он уже жалел о содеянном, ругал себя за слабость и оправдывался только тем, что, возможно, матери станет лучше. Ну, не то чтобы лучше – он не верил в сказки! – но, возможно, ей станет повеселее, полегче… Однако весточки от шамана все не было. Он извелся, готовя ужин и читая матери, он выкурил на десяток сигарет больше, чем обычно позволял себе, и только когда он уже расстилал себе постель, раздался твердый одиночный стук в окно. Семен Модестович распахнул створку, выглянул и обнаружил перед домом темный силуэт. Лица было не разглядеть, голос не показался знакомым, но он почувствовал облегчение, потому что человек произнес именно те слова, ожидание которых не давало покоя весь день:

– В полночь. Сами не зайдем, выйдешь встречать.

– Сколько денег? – шепнул он вдогонку.

– После!

Деревня привычно засыпала рано, не гуляли по причине непогоды парочки, не бузили шабашники, только собаки перебрехивались от скуки. Тревожно вслушиваясь в частое дыхание матери, Семен Модестович – тоже от скуки и еще немножко от страха – размышлял о том, что непонятность выходит с этими собаками. Почему-то днем он по голосу любую псину во Вьюшке мог опознать, но стоило наступить темноте – их лай непостижимым образом менялся, и соседского Джека уже не отличишь от Нагана с того конца деревни… А уж выть начинают – так совсем жуть берет, потому что днем ни одной знакомой воющей собаки агроном никогда не видел.

К полуночи он весь был на шарнирах и иголках, не мог ни сидеть, ни стоять, ходил по комнате в толстых вязаных носках, косился то на часы, то в окно. Если кто-нибудь застукает его, когда он выйдет встречать шамана, – это будет конец! Тут уже не отшутишься, не отделаешься небылицей, не прикинешься дурачком. Дойдет слух до кого следует, вызовут на бюро: «А не вы ли, товарищ Дягиль, кандидат в члены КПСС, недавно прибегли к услугам антиобщественного, антисоветского элемента, именуемого в фольклоре шаманом?» Глупость, глупость, какая же глупость!!!

Не одеваясь, сунул ноги в кирзовые сапоги, выбежал на улицу. Темно, тихо, пусто… Шелестели, скребли по невидимой на фоне беззвездного неба крыше голые ветки липы, подвывал где-то вдалеке, тянул протяжно тоскливые ноты не то Джек, не то Наган, не то еще какая-то псина, но эти звуки, как всегда бывает в деревнях, не нарушали тишину, а будто бы подчеркивали ее. Тревожно было Семену Модестовичу, тревожно и зябко. Похлопал себя по карманам, достал пачку сигарет, потом вспомнил, что спички остались дома, и окончательно приуныл.

Две бесформенные фигуры словно выросли из-под земли, соткались из мрака, отделились от теней, отбрасываемых осокорем. Семен Модестович придушенно ойкнул и попятился. Силуэты плавно надвигались на него, пугающе медленно и беззвучно. Наконец они вплыли в пятно света, процеженного через тюль на окне, и он смог разобрать хоть какие-то детали.

– Доброй ночи, хозяин! – негромко сказал тот, что выглядел помоложе. Похоже, именно он стучал в окно вечером. – Веди в дом.

Нелепо кивая и совершая руками ненужные жесты, Семен Модестович отступал к калитке. Первый с таинственной улыбкой шел за ним, нес на плече увесистый баул. Второй поотстал, поминутно оглядываясь на дом молодых Крюковых – что-то ему там явно не давало покоя.

– Меня Ленькой звать, – сообщил первый в сенях. – Как зовут шамана – не скажу, посколь тебе без надобности.

– А как же мне к нему обращаться? – удивился Семен Модестович, открывая дверь в горницу и широким жестом приглашая гостей внутрь.

– А на кой тебе к нему обрашшацца? – содрав с ног галоши, шагнул через порог молодой. – Он все одно не ответит.

– Почему?

– А он с людями как-то не очень, все больше с духами разговариват.

Наконец Семен Модестович смог в подробностях рассмотреть обоих. Ленька был самым обыкновенным сельским парнем, с озябшим курносым носом, мозолистыми ладонями, в галифе и ватнике. Агроному даже показалось, что он встречал его в колхозе – не то шабашник, не то матрос с одного из доставлявших грузы пароходов. Второй был настолько колоритен, что впору рот раскрыть от изумления. Разуться шаман не удосужился, вошел в комнату в лаптях из окрашенного в ярко-синий цвет лыка. Отсутствие грязи на плетеной обуви вызывало подозрение – не переоделся ли он в свой маскарадный костюм где-нибудь за углом? Над лаптями до колен шли расшитые бисером онучи из грубой материи, штаны мешала оценить длинная порга из оленьих шкур мехом наружу. Широкий пояс украшен орнаментом из тонких меховых полосок и бусин. На откинутый капюшон выплеснулась волна длинных угольно-черных волос, часть из них была сплетена в две косички, внутри каждой просверкивала красная нить. Узкоглазое лицо, несмотря на отсутствие седины в волосах, явно принадлежало глубокому старику и было почти коричневым, изрядно поездивший по округе и встречавший разных людей агроном таких и не видывал никогда.

Пройдя, шаман бесцеремонно сдвинул занавеску, замер у постели матери.

– Сейчас разбужу! – потянулся в ту сторону Семен Модестович, но его схватил за локоть Ленька.

– На кой? – строго сказал он. – Вишь, оне уже обшаюцца, не мешай.

Это никак не входило в планы Семена Модестовича. Мать должна была увидеть шамана, поверить в то, что он может совершить чудо, следить за его действиями, участвовать в процессе, настраиваться на исцеление! Кажется, это называлось самовнушением. Иначе все не имело смысла!

Шаман продолжал молча пялиться в ее измученное лицо. Семен Модестович уже собирался прервать затянувшуюся паузу, как вдруг с дрожью осознал, что мать совсем перестала дышать, зато глаза ее под тонкими пергаментными веками зажили какой-то своей, необъяснимой жизнью – глазные яблоки быстро двигались, вращались, ресницы трепетали, и кожа на скулах подергивалась и натягивалась, будто кто-то массировал лицо невидимыми пальцами. Наконец она легко вздохнула и будто бы даже улыбнулась во сне.

– Вишь? – расплылся Ленька в довольной щербатой ухмылке. – Хорошо обшаюцца, споро! А ты мешать вздумал. Лучче подмогни-ка мне!

Он опустил на пол баул, ослабил стягивающие горловину тесемки.

– Я нынче ночью по профессии нетоц, – хмыкнув, пояснил он и принялся вынимать из баула разные предметы и свертки. – Это навроде подмастерья или оруженосца. Чичас облаченье приготовим и зачнем.

– Я не смог найти л’ам и алэл! – шепотом признался Семен Модестович.

– Че-го? – вылупился на него Ленька. – Хозяин, я бы тут прям так и сел, ежельше б ты мне алэл вдруг вынул да поло́жил! В русских домах их отродясь не держат.

– И как же быть?

– Условности, – отмахнулся оруженосец. – Лавку двигай ближеме. Миска эмалирована имецца? Становь туды, я в ей травку запалю. Ишшо нужон платочек беленький. Найдешь?

Семен Модестович заметался по дому – лавка, миска, платочек… При этом он то и дело заглядывал в закуток, чтобы снова с замиранием сердца убедиться в жутковатой пляске закрытых глаз матери.

– Ты не пужайся, хозяин, – успокаивал его Ленька. – Шаман чичас узнает, где именно беда приключилась. Ежельше вред какой в тело попал – это одно дело. Ежельше с ул’вей трагедия – то это совсем другой коленкор.

– С чем трагедия? – тупо переспросил Семен Модестович, рассматривая в руках подмастерья нечто, напоминающее фартук.

– Ул’вей – это второе, невидимое тело, оно у каждого имеецца. Как бы… – Он незатейливо почесал в затылке. – Как бы отражение человека на первом небе. Быват, что с самим человеком все в полном ажуре, а ул’вей обессилел совсем, занемог, или злые духи на него напали, помяли. Ну, тут уж и человеку плохо становицца, а отчего-почему – ни один дохтур тебе не разберет, потому как причина не здесь, а на первом небе. Усек?

Семен Модестович не мог решить, кто из присутствующих его пугает больше – шаман своим непонятным молчанием или говорливый Ленька обыденностью действий и пояснений. Сказки так не рассказывают! У актеров областного ТЮЗа и у гадалок на привокзальной площади была одна общая черта: текст они декламировали напевно, адресно, щедро приправляя его прочувствованностью и таинственностью интонаций. «В одном темном-темном лесу» и «Ай, золотой, вижу беду на твоем пути» для Семена Модестовича звучали практически одинаково. Это даже если не брать в расчет то, что в обоих случаях произносимый текст был хорошо подготовленной и отрепетированной ролью. Молодой же подмастерье шамана комментировал мимоходом, бесхитростно смешивая в одну кучу ажур, коленкор, духов и некое отражение на первом небе. Такое начало сказки не интриговало, а ошеломляло. Если это актеры, шарлатаны, призванные играть на публику, то гнать их в шею за недостоверность! Но на актера деловитый Ленька походил меньше всего. Складывалось впечатление, что он абсолютно серьезно относится к происходящему, что подготовка и предстоящий ритуал действительно имеют для него смысл, отличный от того, в который верилось Семену Модестовичу. Так плотник готовит свои инструменты, так рыбак налаживает снасти, и обоим им глубоко плевать, насколько достоверными выглядят их действия в глазах наблюдателей, – уж они-то знают, как надо плотничать и рыбачить, а если публика разочарована – так ничего с этим не поделаешь.

– Ты токма эти вешши руками не трогай, хозяин. Смотреть смотри, а трогать без дела токма я могу, потому как я нынче нетоц.

Честно говоря, прикасаться к предметам у Дягиля не было ни малейшего желания. Наверное, в каком-нибудь этнографическом музее пришли бы в восторг при виде бубна или загадочного фартука, но для него это были всего лишь чужие ветхие, грязные, засаленные вещи. Да, древние, занятные и по-своему красивые, но трогать их… Незамысловатый рисунок на бубне практически совпадал с вышивкой на фартуке: солнце и месяц в верхней части, символические фигурки людей в нижней. В центре – карикатурное изображение то ли распластанной ящерицы, то ли пляшущего вприсядку человечка: кружок обозначал голову, овал – живот, руки-палки широко расставлены, ноги-палки согнуты, пальцы растопырены, черточки-волосы торчат в стороны и вверх.

– Почему у него волосы дыбом стоят? – поинтересовался Семен Модестович, будто это было самым важным сейчас.

Ленька оглянулся, проследил за взглядом агронома, понял, о чем он спрашивает.

– Это не волосы, это мысли! – с некоторой обидой в голосе ответил он. – Вишь, тут семь слоев неба, а это – Дог, Первый шаман. Тоись он как бы между простыми шаманами и небесами. А мысли его как бы пронзають весь мир. Дальше первого неба простые шаманы обыкновенно не ходють, трудно туды добрацца, да и надобность редко быват, но ежельше нужда случаецца – просят Дога, чтобы он подмогнул, чтобы сам дальше сходил и разобрался.

– Божество, что ли, такое?

– Да ну какое божество, хозяин? – снисходительно улыбнулся Ленька. – Боги – оне в верхнем и нижнем мире обитають, а Дог – шаман. Не простой, конечно, а особливый. Сильный очень. Великий. На седьмое небо ходил, научился жить среди духов. С богами, кстати сказать, спорил, кой-кому даже пи…лей навалял.

Оттого что час был поздним, да еще из-за усталости, вызванной нервным напряжением, из-за обсуждения каких-то потусторонних вещей и особенно почему-то из-за покоробившего матерного слова Семен Модестович как-то вдруг отрешился от реальности происходящего. Пусть все идет своим чередом, а он вот тут присядет, передохнет немножко…

Шаман меж тем зашевелился, неуловимым движением развязал пояс, скинул поргу на руки подскочившего «оруженосца». Мгновение спустя Ленька поднес тяжелый халат, запахивающийся сзади. Сверху-донизу халат был испещрен изображениями ящериц, волков, оленей, гагар и орлов, рукава перевиты тонкими веревочками с узелками, цепочками, узкими ленточками с нанизанными кое-где бусинами, камешками и медвежьими когтями. Шаман протянул руки, как обычно это делают хирурги, когда на них надевают стерильную одежду. Подмастерье шустро продел его руки в рукава, обернул халат, затянул сзади кожаные шнурки. Поверх Ленька приладил «фартук», осторожно опустил на голову шамана металлический обод с закрепленными по кругу перьями, сверкающими висюльками и соболиным хвостом. Вмиг старец из коренного жителя Крайнего Севера превратился в вождя или жреца племени индейцев из кино с Гойко Митичем в главной роли.

Задымился пучок травы в эмалированной миске, рядом на лавке возникла деревянная фигурка гагары с черным пером, тут же Ленька аккуратно разложил ситцевый носовой платочек, еще раньше принесенный Семеном Модестовичем.

С первым ударом колотушки о бубен реальность дрогнула – словно на миллиметр-другой сдвинулась невидимая пленка, покрывающая стены, пол и каждый предмет в доме. В комнате будто бы сделалось темнее, дым все плотнее заполнял пространство, его горький запах дурманил, ритмичные звуки бубна доносились словно издалека… Контуры расплывались, вещи меняли свои очертания, углы кривились, потолок вдруг оказался высоким-высоким, сухой холодный ветер обжег лицо, гигантский нетоц в галифе и ватнике прошел мимо, нагнулся к гигантской голландке, зачерпнул горсть золы – какую горсть?! Целую тачку, тракторную тележку, самосвал золы зачерпнула ладонь размером с сельсовет!

– Ей бы самой надобно золу-то взять, – оглушительно пророкотали небеса Ленькиным голосом, – ну да раз ситуяция критическая, я, надо быть, сам…

Зола с грохотом просыпалась на простыню, поляну, футбольное поле носового платка, затем чьи-то кривые коричневые пальцы связали углы хитрым узлом. Ленька стащил с матери одеяло.

«Если нетоц стаскивает одеяло, а шаман завязывает золу в платочек, – пытался рассуждать Семен Модестович, ощущавший себя крепко выпившим, – то кто же стучит в бубен?»

Ритм, производимый невесть кем и раздающийся непонятно откуда, ощутимо отдавался в грудной клетке, в зубах, в висках; ритм, бесконечно ускоряясь, пропитывал все насквозь, теснился вместе с дымом в каждой щелочке, входил в горло и легкие с каждым вдохом. И уже когда казалось, что сердце выпрыгнет из груди, загнанное бешеным темпом, рокот смолк, предметы обрели свои привычные размеры, стены перестали вертеться и изгибаться, и только виделось по-прежнему будто бы сквозь дымку. «Э-я, э-я, э-я, э-я…» – негромко, монотонно напевал шаман, прохаживаясь вдоль постели. Держа за узел мешочек, получившийся из платка с золой, он легонько обстукивал им спящую или, скорее, находящуюся в беспамятстве мать. Мельчайшая черная пыль, проникая сквозь ситец, оседала на белой ночной рубашке, на голых плечах, руках и шее матери.

Закончив камлание, шаман, все так же при помощи подмастерья, разоблачился, натянул через голову поргу, подпоясался и застыл возле двери. Ленька заторопился, уложил одежду и атрибуты в баул, затем подозвал Семена Модестовича. Развернув платочек, продемонстрировал твердый шарик размером с грецкий орех, в который превратилась оставшаяся внутри зола.

– Вишь, хозяин, вот туточки и заключена таперича хворь. Могешь не волноваться, поправится твоя матушка.

– А что мне с этим делать? – со страхом глядя на шарик, спросил агроном.

– А что хошь! Спрячь или на видно место поставь, на полочку – токма разрушать не нужно, иначе хворь на свободу вырвется. Ишшо лучче – стаканом накрой, чтобы ненароком не раздавить. Ну, бывай, хозяин! За оплатой через три дня зайду, как ты уже уверисся, что все позади.

Оставив пугающий идеально круглый комок золы на лавке, Семен Модестович на ватных ногах поплелся провожать гостей.

– Да ты уж не отсвечивай, хозяин, – смилостивился Ленька, – мало ли кто по улице пройдеть…

– Постойте, еще вопрос! – опомнился Дягиль и, стесняясь, уточнил: – А гребень и… записка – они при вас?

– Это что ишшо? – изумился Ленька.

– Ну, это те вещи, которые я в дупле оставлял. Ценности в гребне, конечно, никакой, но мне не хотелось бы, чтобы записка попала к кому-нибудь… Понимаете?

– Понимаю, токма мы тех вешшей не трогали, не видали их даже. Надо быть, там, в дупле, оне и лежать.

– А как же вы… Вы же как-то узнали, что матери требуется… помощь!

– Как узнали – это ты не бери в голову, хозяин. Что в дупло поло́жил, как велено было, – это ты правильно сделал, токма нам доставать оттудова что-нибудь – без надобности, нам и так все понятно, без записок. Усек?

Семен Модестович мелко закивал и прикрыл калитку. Ленька плавно двинулся в темноту, жуткий бессловесный шаман какое-то время постоял напротив дома молодых Крюковых, внимательно вглядываясь в черноту их окон, будто сквозь мрак, занавески и стены мог видеть что-то внутри, и вдруг, переломившись в поясе, низко поклонился.

* * *

Вновь, едва дождавшись медсестру, агроном вскочил в свой «газик» и рванул на холмы. Конечно, два дня подряд ездить в тайгу, да еще в одном и том же направлении, – это подозрительно, но куда хуже оставить на месте улику. Ах, какая это была улика! Адрес, фамилия, название болезни – и все это почерком Семена Модестовича! Ушлый человечек, найдя такую записку и сопоставив с местом, в которое она положена, без сомнения, обо всем догадается. А уж как он распорядится имеющимся фактом – можно только предполагать.

Теперь, зная дорогу к дереву, времени он потратил в четыре раза меньше. Все так же клубился туман, клонились к земле под сырой тяжестью воздуха могучие еловые лапищи, дышали влагой сугробы. Семен Модестович не был охотником, но человеком был осторожным, особенно когда дело касалось собственного благополучия, поэтому, радуясь и с облегчением вздыхая, когда гребень с запиской обнаружились на месте и переместились в карман, он все же обратил внимание на странность: вокруг дерева были следы только его снегоступов. Вот вчерашние, с оплывшими, подтаявшими краями – петляющая дорожка сюда, более прямая – отсюда. Вот под небольшим углом к вчерашним – следы сегодняшние. А больше никаких. Ночью он, конечно же, не поверил Леньке: догадаться, вернее, предугадать и вообще представить, что атеист и без пяти минут член партии Дягиль пригласит домой шамана, невозможно, а значит, возле дупла кто-то побывал. Этот кто-то прочел адрес и положил записку обратно, как будто и не трогал – для пущей загадочности, для того, чтобы произвести еще большее впечатление, реши автор записки проверить дупло. Но снег! Глубокий, рыхлый, мокрый снег обмануть нельзя! Как же этот кто-то попал к дереву?!

Поежившись, Семен Модестович поспешил покинуть тайгу.

Мать шла на поправку так явно, что докторишка только головой восхищенно покачивал да руками разводил. Сам Семен Модестович к переменам в состоянии относился настороженно, без излишних восторгов. Он вполне допускал, что дым от горящих трав, или странная процедура с золой и постукиванием (точечный массаж?), или и то, и другое вместе могли обладать временным обезболивающим эффектом. Раньше тоже случались дни, когда матери становилось легче – от нового лекарства или просто от весеннего солнышка, заглянувшего в окно. Но разница между ремиссией и выздоровлением все же велика.

Тем не менее на третий день агроном колхоза «Светлый путь» Дягиль съездил в райцентр: по официальной версии – для того, чтобы договориться о поставке удобрений, а на самом деле – в сберкассу. Он долго и мучительно вычислял, какую сумму ему снять с книжки, в итоге решил, что трехсот рублей будет более чем достаточно. Триста рублей – это даже для московского профессора о-го-го! Правда, по дороге, буквально на выезде из города, он заглянул в универсам возле пожарной части, где приобрел торт «Полет» и легкое марочное вино, которое нравилось маме, еще когда они жили в Томске. Быть может, не самые полезные продукты, учитывая ее состояние, но уж очень хотелось порадовать ее, устроить пусть небольшой, но праздник. Слишком долгой и трудной выдалась эта зима. Также в киоске Семен Модестович прикупил апрельский «Огонек» с луноходом на обложке – из всей прессы мама предпочитала именно этот журнал. Итого, после незапланированных трат, у него все еще оставалось больше двухсот восьмидесяти рублей.

К его возвращению мать уже не лежала, а сидела, подложив под худую спину сразу три подушки. Медсестру она отпустила пораньше: «У бедной девочки из-за меня совсем никакой личной жизни! Я прогнала ее к парикмахеру!» Она с энтузиазмом взялась за журнал, после легкого ужина с удовольствием съела кусочек торта, правда, от вина отказалась – дескать, потерплю, пока совсем не поправлюсь. Ее щеки перестали напоминать тонкий измятый пергамент, порозовели; исчезли тени под глазами. К ней вернулась способность шутить и делать сыну замечания – отличный показатель! Она настаивала на том, что следует отблагодарить фельдшера Осипова – пусть и не помог, но откликнулся сразу, поспешил на помощь, оставив все дела! – и не переставала нахваливать местного докторишку, который наконец-то подобрал такое чудодейственное сочетание лекарств, от которого она готова хоть в пляс, хоть по Луне верхом на луноходе! Еще мама, чего уже давно с ней не случалось, принялась планировать свою поездку в Томск: «Не век же мне тут куковать! Это у тебя работа по распределению, любимый питомник и угрюмые друзья в должности инспекторов леснадзора, а я пенсионерка вольная, отчасти легкомысленная и охочая до разгульной жизни!» Семен Модестович хохотал, потому что эпитет «легкомысленная» при всем желании не мог применить по отношению к своей матери, ушедшей на пенсию прямиком с поста директора томской школы, а уж про разгульную жизнь и говорить нечего.

Потихонечку от сердца отлегло: возвращались прежние времена – с умными разговорами на тему прочитанных книг, с тонкими замечаниями относительно передовиц в газетах, с уютным семейным молчанием за чашкой вечернего чая, молчанием, о необходимости которого могут знать только самые близкие, по-настоящему любящие люди. Это не та тишина, которая придавливает тебя запахом лекарств, заставляет передвигаться на цыпочках и прислушиваться к неровному дыханию в закутке за занавеской, это другое, это такая тишина, которая равна полнейшему умиротворению.

Налив себе второй бокал вина, Семен Модестович размышлял о том, что, вероятно, мать права – докторишка, не вызывавший в агрономе ничего, кроме презрения, в конце концов методом проб и ошибок, случайно или интуитивно мог нащупать удачную комбинацию медикаментов. Он долго и, без сомнения, очень упорно сражался с болезнью, он так добросовестно пытался вытащить мать, поставить ее на ноги, что его старания рано или поздно должны были дать плоды. То, что улучшение наступило сразу после посещения шамана, – это, разумеется, совпадение. Если бы еще мать, так надеявшаяся на дурацкий ритуал, находилась в тот момент в сознании, Семен Модестович мог бы поверить в волшебную силу самовнушения. Но мать спала, и он оказался единственным, для кого в итоге было разыграно представление. Что же, ночным гостям удалось его смутить и произвести некоторое впечатление. Конечно же, их труды достойны вознаграждения, но… Двести восемьдесят рублей?! Да он с ума рехнулся, как выражаются деревенские жители. Сто пятьдесят – отличная цифра. В самом деле отличная! Если разобраться – месячная зарплата тракториста или матроса, без премиальных и надбавок, но все же. Пусть даже они эту сумму поделят на двоих – плохо ли за час-то работы? Ладно, если Ленька станет ломаться, он накинет им червонец-другой. Не спорить же с человеком? А то вдруг решит отомстить – разнесет по селу сплетни? Разумеется, ему никто не поверит, однако лишние разговоры ни к чему.

Дочитав «Огонек» до последней страницы, мать сняла очки и заявила, что она, пожалуй, утомилась. На завтра она запланировала совершить марш-бросок до голландки и обратно, а для этого следовало выспаться, набраться сил. Семен Модестович взбил ей подушку, подоткнул одеяло, поцеловал и, пожелав спокойной ночи, подсел поближе к окну, чтобы не пропустить момент появления Леньки: ему не очень-то хотелось, чтобы мать была разбужена стуком и стала задавать вопросы.

Подмастерье все не шел и не шел, и Семен Модестович уже начал злиться, поскольку час был поздний, вино подействовало расслабляюще, и глаза натуральным образом слипались. «Шиш тебе с маслом, а не сто пятьдесят рублей!» – сердито бурчал он, не рискуя пересесть от окна к голландке, чтобы покурить. Если как следует подумать, то и сто рублей – деньги просто громадные! На что им, аборигенам, тратить-то? А водки на сотню получится изрядное количество, весьма изрядное.

Как и в прошлый раз, ночной гость возник внезапно: вроде не было, не было, и вдруг – вот он, в двух шагах от палисадника! Махнув рукой – мол, вижу! – Семен Модестович потихоньку пересек комнату, обулся и вышел наружу. Холодный ветер трепал волосы, глухо лаял соседский Джек, сплошная туча делала темное небо совсем низким, а пространство – окончательно и бесповоротно замкнутым.

– Доброй ночи, хозяин! – поздоровался вежливый Ленька, шмыгая носом. – Ух, и погодка! Как здоровьице матушки?

– Спасибо, все хорошо, – сухо ответил Дягиль, вытаскивая деньги из заднего кармана брюк – он предусмотрительно разложил в разные карманы основную сумму и возможную добавочную. – Вот, получите.

На протянутую Ленькину ладонь одна за одной легли четыре хрустящие банкноты по двадцать пять рублей.

– Опаньки-и! – восторженно протянул парень, и Семен Модестович с досадой понял, что здорово переплатил. – Сто рублев! Тоись вон оно как… – Ленька задумчиво почесал затылок, ведя какие-то нехитрые подсчеты, причмокнул пухлыми губами. – Тоись, имея на сберкнижке пять тыщ с гаком, жизть своей матушки ты оцениваешь в сто рублев. Ага…

Агроном вздрогнул – оруженосец шамана никак не мог, не должен был знать о сумме, которую удалось скопить за годы работы в Томске и здесь, во Вьюшке. Семен Модестович сомневался, что даже мать знает точную цифру, поскольку денежные вопросы в их семье не считались достойными обсуждения.

– Пять тыщ с гаком – это новая «Волга»… как ее?.. ГАЗ двадцать четыре! – продолжал рассуждать Ленька. – Это, канешна, большой вопрос, что важнее, тут я тебя, хозяин, обратно всенепременно понимаю.

– Вы что, любезный?! – пришел в себя Семен Модестович и не на шутку взъярился. – Вы у меня пять тысяч вымогаете?!

– Не-е, хозяин! – улыбнулся Ленька. – Мы никогда не вымогаем. Как можно? Мы, надо быть, с благодарствием принимаем любую плату, в котору нашу работу оценют. Токма и результат, могет стать, изменицца сообразно.

– Ты мне угрожаешь, что ли? Пугаешь? – сдвинув брови, шагнул к пареньку агроном.

– Не-не-не! – попятился Ленька, по-прежнему улыбаясь.

– Ну и иди к черту!

– Как скажешь, хозяин! Как скажешь…

Глава 2

Без чего-то десять, как раз когда участковый оперуполномоченный Денисов направлялся на работу, в колхозной конторе аккурат напротив милицейского кабинета распахнулось настежь окно, в окне показался взъерошенный председатель колхоза «Светлый Клин». Строго попросив старика и старуху Агафоновых, занятых привычной утренней перебранкой, сдвинуться левее, Семен Семенович энергичными жестами привлек внимание Федора Кузьмича. Ежели судить по жестам, то Денисова звали к телефону, а ежели по взъерошенности председателя – то дело, по которому звали, образовалось нехорошее. Поразмыслив над этим секундочку, участковый вздохнул. Центр села, еще недавно гудевший под ногами от монолитной твердости, нынче напоминал шоколадное мороженое, полчаса простоявшее в вазочке вне холодильника: остроугольными холмиками вздымались самые неподатливые ледяные комья, а вокруг – жижа. Уж и опилками ее засыпали, и щебенкой, и доски крест-накрест клали, но стоило пройти паре тяжелых тракторов – и не видать ни досок, ни щебня.

Оскальзываясь и рискуя оставить сапоги в хлюпающей грязи, участковый кое-как перебрался на другую сторону, остановился возле окна и, бровями поздоровавшись с конторскими, протянул руку внутрь. Кто-то услужливо вложил в его ладонь трубку на длинном шнуре.

– У аппарата! – пробасил Денисов, заранее недовольно сопя.

– Здравия желаю, Федор Кузьмич! Гаврилов беспокоит! – раздался в трубке бодрый голос вьюшкинского участкового. – В кабинет к тебе не дозвонился, пришлось колхоз побеспокоить.

– И тебе не хворать, друг ты мой сердечный! – пробурчал в ответ Денисов. – Чем огорошишь с утра пораньше?

– А может, и не огорошу, – откликнулся Гаврилов. – Вдруг ты наперед мне все расскажешь?

– Ну?

– Скажи-ка мне, Федор Кузьмич, не ведет ли кто у вас в селе масштабного строительства? Не завозились ли вчера-сегодня материалы? Или, может, отгружался кто-нибудь на вашей пристани?

Денисов чуть-чуть подумал, потом участливо спросил:

– Много свистнули?

– Порядочно, – неохотно признал Гаврилов. – Полторы тонны кирпича, двадцать кубов строевого леса, ну и так, по мелочи…

Денисов еще немного подумал.

– Пилорама с утра молчит.

– Уже хорошо, – согласился участковый из соседней деревни. – Про остальное узнаешь?

– Узнаю. Отзвоню.

Участок лейтенанта Гаврилова включал в себя два населенных пункта, отстоящих друг от друга всего лишь на три километра, что по сибирским меркам и за расстояние-то не считается. В одном из них, деревеньке Кедровке, участковый жил, в другом – собственно, во Вьюшке, – располагалось служебное помещение милицейского инспектора. Логичным было предположить, что Гаврилов, прежде чем звонить Денисову, успел и на стройке побывать, откуда украдены материалы, и проехаться по окрестностям, и опросить возможных свидетелей. Хоть и был он едва ли не вдвое младше Денисова, а дело свое знал, и раз уж обратился с подобными вопросами – стало быть, не нашел на вверенной территории никаких следов и ниточек.

Федор Кузьмич был уверен, что выводы его коллега сделал примерно те же, что и он сам. Двадцать кубометров строевого леса – это не кошелек, в карман не положишь. Чем занимался сторож – напился ли ночью, или сбежал к жене под теплый бочок, – это пусть Гаврилов разбирается, но украсть такое количество бревен – только треть дела, их нужно еще где-то спрятать или куда-то переправить. Где проще всего спрятать? Там, где стройматериалы ни у кого не вызовут удивления. Например, там, где возводится что-то монументальное, где день-деньской фырчат моторы, крутятся цепкие руки кранов, регулярно подвозятся и разгружаются тонны кирпича, шифера, листового железа, досок и прочего. Где ушлый прораб втихаря купит за полцены дефицитный материал. Однако в Светлом Клине этой весной не столько строились, сколько подновляли. Не брать же в расчет Баевых, которые над летней верандой всем семейством трудятся? Или Галагуру, который решил перенести баню от реки поближе к дому, а заодно и полы в ней перестелить?

Про пилораму Федор Кузьмич тоже не просто так вспомнил: пустить строевой лес как пиловочник – это, конечно, кощунство, зато поди потом докажи происхождение досок. Только делать это нужно было быстро, пока никто не хватился, но пилорама с утра молчала.

Оставался вариант с переправкой ворованного леса куда-нибудь подальше. А сделать это можно двумя путями. По суше – рискованно, поскольку дороги развезло, тяжело груженная машина пойдет медленно, да еще и, чего доброго, завязнет в какой-нибудь заболоченной низинке. Опять же, достать лесовоз с прицепом-роспуском для длинномерных грузов – не так-то просто. Одно дело – воспользоваться своим, колхозным транспортом, доставить груз, к примеру, в соседнюю деревню и вернуть машину на место, другое дело – отправить лесовоз в дальнюю дорогу с липовой накладной или и вовсе без сопроводительных документов. Сомнительно.

Оставалась река.

Неделю назад, в час, когда все голубое густеет до фиолетового, а прочие цвета – до черноты, далеко за домами раздался такой могучий треск, какой случается каждой весной и тем не менее всякий раз вызывает дрожь. Это лопнула зимняя речная броня, и зашипело, задышало, забурлило, заклокотало освобожденно, и поутру глаз, привыкший за полгода к неподвижности на задах Светлого Клина, за огородами, вдруг с удивлением обнаружил движение – тронулся лед! Поначалу его было много, льдины сталкивались, становились торчком, звенели от напряжения, переворачивались, ломались напополам, со скрежетом протискивались, пихались и взрывались от чудовищного напора. За три дня поток их успел значительно уменьшиться, река же, наоборот, увеличилась в размерах, разлилась привольно – ну, море и море! Еще через три дня и вода немного спала, и проплывающие в сторону Северного Ледовитого обломки зимнего панциря можно стало пересчитать по пальцам. До официального начала навигации нужно было еще потерпеть, но находились смельчаки, готовые с риском лавировать в опасной воде на катерах и буксирах. Вот они-то и могли подрядиться перевезти несколько тонн груза.

– Федор Кузьмич! – прервал размышления Денисова председатель. – Ты, конечно, стой, сколь тебе требуется, но, как соберешься опять ходить, трубку оставь, будь любезен! Я уж по твоему виду догадываюсь, что ты не просто ходить – бежать навострился. Отдай, а?

Денисов с удивлением обнаружил телефонную трубку на длинном шнуре в своей руке. Видимо, поговорив с Гавриловым, настолько крепко задумался, что так бы и забыл про нее, если бы не напомнили. Протягивая ее обратно в окно, он угрюмо уточнил:

– Семен Семеныч, на пристани у тебя дежурит кто-нить?

– А чего дежурить, когда навигации нет? – пожал плечами председатель. – Думаешь, там, что ли, лес переправляли?

– Ты покамест того… не распространяйся! – Денисов понизил голос до шепота. – Хочется верить, что тут без наших обошлось. А ежели и поучаствовал кто-то в энтой авантюре, так незачем ему раньше времени предупрежденным быть. В свете энтого мне нет резону на пристани рисоваться. Ты, будь другом, пошли пацаненка какого-нить поглазастее с поручением – дескать, уровень воды надобно проверить или ишшо какую ерунду. Только сам пошли, не от моего имени. А заодно пущай посмотрит, нет ли следов недавней погрузки. Договорились? Мне тут по адресочку сбегать нужно, так я через час в кабинет вернусь. Управишься?

Участковый не спеша пошел по деревне в направлении, противоположном тому, в котором двигался раньше – пускай все думают, что он, как всегда, послушав «Пионерскую зорьку», совершает ежедневный обход. Если Мишка-гармонист дома и если он во вменяемом состоянии, то в деле могла появиться зацепка. В случайных, залетных гастролеров, навестивших Вьюшку посреди ночи, Денисову не верилось – слишком много всего было задействовано. Тут нужна предварительная подготовка и слаженные действия нескольких человек. Знать, где материалы лежат, – это раз. Сторожа напоить или как-то еще нейтрализовать – это два. Краном-погрузчиком воспользоваться – это три. Лесовоз организовать – четыре. Одному провернуть не под силу. Это если даже не брать в расчет команду речного буксира, который то ли был, то ли не был.

После смерти матери Мишка искренне старался содержать дом в чистоте и порядке, но получалось у него, мягко говоря, неважно. Да и вообще – вроде никаких старых вещей не выбросил, никаких новых не приобрел, все оставил, как было при матери, а зайдешь в комнату – и сразу ясно, что попал в жилище холостяка. Казалось, дом растерян исчезновением хозяйки не меньше, чем сам обитатель. Женою Мишка пока не обзавелся, наслаждался, так сказать, свободой, хотя разгульных вечеринок и попоек в своем доме никогда не допускал. Иногда мнилось, что веселее человека в Светлом Клине не сыскать: именины, свадьбы, проводы в армию – он тут как тут со своей гармонью, попросишь – будет играть плясовую, пока гости от усталости не попадают; концерт в клубе к празднику готовят – Мишка в обязательной программе; летнею порой гуляет молодежь до самых соловьев – гитары в первую очередь сдаются, а гармонист держится, пока девчата все известные песни не споют. Да только помнил Денисов, что пять лет назад было у Мишки совсем другое прозвище. Тогда, отслужив в армии, окончив летное училище, приезжал он на побывку в такой форме, что закачаешься, и по селу ходил с видом серьезным и многозначительным. Федор Кузьмич лично читал статью в областной газете, где черным по белому было пропечатано, что таких летчиков – искать и не найти, настоящий ас! Уж чего только не прочили Михаилу Колобокову – и испытатели его к себе звали, и отряд космонавтов вроде ждал! Но закончилось все переломом ноги в банальной ситуации, с самолетами никак не связанной, – поскользнулся зимой на ступеньках казармы. Кость срасталась медленно и мучительно, дважды за полгода делали повторные операции, и все же легкая хромота так и осталась. Из армии его, разумеется, комиссовали. Нет, не было ни тяжелых запоев, ни причитаний – дескать, дня без неба прожить не могу! Он принял изменения в своей судьбе, как и подобает: мужественно, немножко философски и – напоказ – с юмором. Вот тогда-то он и перестал быть Мишкой-летчиком, став Мишкой-гармонистом.

Нынче он предстал перед Денисовым в слегка разобранном состоянии.

– Погоди, дядь Федь, я хоть умоюсь! – стыдливо отводя красные глаза, попросил он и в одних трусах и майке выбежал на двор, к ведерному рукомойнику.

Участковый подсел к столу, покрытому клетчатой изрезанной клеенкой со свернувшимися в трубочку углами, осмотрел комнату. Одеяло на топчане выглядело так, будто Мишка не укрывался, а всю ночь жестоко с ним боролся. На спинке стула с протертым почти до поролона сиденьем – вельветовая куртка и рубаха, брюки комом валялись на полу. Возле порога – ящик с плотницким инструментом. На серванте – паспорт, копеечная мелочь, разные бумажки, среди которых – билетик с рейсового автобуса. На подоконнике – початая, вернее, уполовиненная бутылка коньяка.

Вернулся Мишка; теперь он прятал глаза, делая вид, что досконально, насухо вытирает лицо полотенцем.

– Ты вот что, Михаил… – Денисов помолчал раздумчиво, затем причмокнул губами. – Ты опохмелись. Я отвернусь.

– Вот еще! – осерчал гармонист. – Я в норме.

Участковый внимательно на него посмотрел, затем медленно кивнул, соглашаясь.

– Стало быть, вчера вернулся? – без какой-либо последовательности задал он вопрос.

Михаил, подобрав брюки, скрылся за печкой.

– Ну да, – ответил он оттуда, – вторым рейсом и прикатил.

– Хорошо продвинулись-то?

Мишка, ничем не занятый в родном колхозе по причине распутицы и разлива реки, две недели назад подрядился шабашить на вьюшкинском строительстве. Парнем он был рукастым, отец еще в юности научил его плотничать и класть печи.

– Да неплохо продвинулись. До Дня Победы, конечно, не закончить, но к лету уже внутренней отделкой можно будет заняться. Чаю хочешь, дядь Федь?

– Чаю? Не откажусь. А что ж так рано уехал оттудова, раз работы ишшо так много, что и до праздника не переделать?

Мишка загремел посудой, затем показался из-за печки, поставил на стол заварочный чайник и чашки.

– Подустал малость, – признался он. – Я свою часть на одном объекте закончил, а на другой переходить не стал. Ежели на Первомай отдохну как следует, может, и вернусь еще. Варенья нет, только сахар. Будешь?

– Можно и сахар. Ты мне вот что скажи: как там обстановка-то? Не шибко шалят строители? Ссоры, драки?

– Да спокойно, – пожал плечами бывший летчик. – Там хоть и разный народец собрался, а особо-то не забалуешь – Гаврилов по пять раз в день инспектирует, это не считая всяких прорабов-бригадиров.

– Ну, днем-то понятно, а ночью что? Чем добрая сотня молодых свободных мужиков ночами занимается? Кто их контролирует?

– Я так понимаю, дядь Федь, – улыбнулся Михаил, – ты за Катюху с Колькой переживаешь. Могу сказать только то, что при мне никаких стычек приезжих с деревенскими не случалось. Кино в клуб привозили, на танцы я два раза заходил, но, честно скажу, за день так устанешь, что ни до чего дела нету. Ну, книжку почитать еще можно, поболтать с мужиками – и на боковую. Так что ты не беспокойся, дядь Федь.

– Пьянствуют много?

– Не-е, это себе дороже выходит, потому что бригадиры в нетрезвом виде до работы не допускают, за опоздание или невыход по причине похмелья – штрафы серьезные. Я так считаю: приехал деньги зарабатывать – работай, не расслабляйся, а отдыхать будешь, когда дело закончишь. Верно?

– Эх, Мишка, верно-то оно верно, кабы все так считали, как ты, – сокрушенно покачал головой пожилой милиционер. – Но тут тогда другой вопрос встает: куда ж ты деньги-то дел, ежели не пропил?

Бывший летчик вздрогнул так, что пролил на клеенку кипяток из чайника, снятого с электроплитки. Подержав чайник на весу и так и не наполнив чашки, он отставил его в сторонку, сел напротив Федора Кузьмича, положил руки на колени, как прилежный ученик перед учителем, задумчиво посмотрел куда-то в угол, затем спросил:

– А как ты про деньги узнал?

– Стал бы ты часы свои закладывать…

– Ну а про это-то откуда?! – вскричал несчастный Мишка.

– Откуда, откуда… – сердито передразнил его Денисов. – Ты за дурака-то меня не держи, я все ж таки оперуполномоченный с больши-им стажем работы! Я тебя, Мишка, почитай, ни разу после летного училища без твоих «Штурманских» не видел. Перед баней ты их, может, и снимаешь, а перед сном – навряд. Ну, допустим, снял. Ни возле топчана, ни на столе, ни на серванте их не видать, зато торчит в паспорте краешек квитанции из комиссионного магазина, который у нас один, да и тот в райцентре. Ты вчера почему вторым рейсом в Светлый Клин приехал? Да потому, что первым рейсом прямиком из Вьюшки ездил в райцентр, я так думаю. Идем дальше. Есть свидетели, которые лицезрели тебя днем: в одной руке – ящик с инструментами, в другой – сетчатая авоська с двумя бутылками азербайджанского вина «Агдам» и тремя бутылками коньяка «Юбилейный» из солнечной Армении. Ну а что такого? Человек две недели вкалывал на стройке, заработал деньгу, имеет право проставиться перед друзьями-односельчанами… Я пока нигде не напутал? Дальше мне видится следующее: почему-то вышло так, что проставиться тебе оказалось не на что. Вернуться в родное село без денег – стыдно. Ну, может, пообещал уже… кому там?.. Зойке, Витьке и Анюте, пообещал, что угостишь их, когда закончишь шабашить. Вы же вчера у Зойки распивали, вчетвером? Ну, вот. Пропить во Вьюшке заработанное ты не мог – сам сказал, что с энтим там строго. Ежели б обчистили тебя – ты бы наверняка к Гаврилову обратился и уж точно не расписывал мне, какие на стройке замечательные мужики собрались. Остается что? Потерял зарплату? Проиграл? Задолжал кому-то? И вот чтобы скрыть энтот факт, ты утречком, не заезжая домой, помчался в комиссионку, сдал туда самое ценное, что было с собой, купил дорогой алкоголь и со счастливым и гордым лицом честного труженика вернулся сюда. Ну что? Будем квитанцию проверять?

– Не будем! – угрюмо отозвался Мишка. – Я их обязательно обратно выкуплю, дядь Федь!

– Знаю, – согласился Денисов. – Такими часами не бросаются. Их ведь в магазине не купишь, их ведь, ежели не ошибаюсь, только выпускникам летных училищ дарят? А еще, ежели обратно не ошибаюсь, в таких же «Штурманских» или почти в таких Гагарин был, когда на нашу Землю-матушку с орбиты глядел.

Мишка мелко-мелко заморгал, провел ладонью по бледному лицу.

– Не позорь меня, дядь Федь, самому тошно. – С трудом, в три приема вдохнул, резко выдохнул, выговорил, сжав зубы: – Все ты правильно сказал: не мог я пустым вернуться, когда меня друзья богачом ждали. Стыдно. Главное, на сберкнижке-то деньги есть, но она тут, дома была… А часы я выкуплю. Я в комиссионном договорился, что они три дня их «под прилавком» подержат, не будут на продажу выставлять. Съезжу, сниму деньги с книжки, выкуплю…

– Энто все понятно, Мишань, – ласково проговорил Денисов. – Я другого понять не могу: как же так случилось, что, отработав две недели на стройке, ты не только деньгой не разжился, но ишшо и с книжки своей должен снять то, что заработал раньше? Энто что такое получается?

– Это получается – дурость моя.

– Дурость! – всплеснул руками Федор Кузьмич. – Энто как же? Потому что ежели ты там себе зазнобу нашел, да головы лишился, да подарок ей дорогущий купил, а она, скажем, замужней оказалась, – энто одна дурость. А вот ежели тебя втянули в какую-нить махинацию, вложил ты деньги в рискованное предприятие, скажем, зафрахтовал буксир до начала навигации…

– Да какой буксир, дядь Федь? – с досадой отмахнулся Мишка. – В карты я проигрался, в карты! Доволен?

– В карты? – опешил участковый, будто не сам несколько минут назад предположил возможный проигрыш. – Ты же не азартный совсем!

– Не азартный, – с тоской подтвердил гармонист. – У меня другой азарт был, дядь Федь. В училище из всех наук я больше к математике был способный. А тут такое дело… Я в одном бараке с шабашниками жил. После работы – я уж тебе говорил – возьму книжку, валяюсь на койке, а они по соседству картишками балуются. Особо-то я не приглядывался, но слышно же, когда кто-то крупно выигрывает. И вот замечаю – есть среди них один везунчик, в какую игру ни зарядятся – он везде первый! Даже если кон-другой проиграет, в конце все равно в плюсе оказывается, и чаще – в очень даже большом плюсе. Заинтересовался я, думаю: тут наверняка какая-то система есть! Стал издаля посматривать – ничего не понял. А тут и он мой интерес просек. Что ж ты, говорит, мы тут зрителя не приглашали! Ежельше, говорит, на шулерстве меня споймать хочешь, так это дохлый номер, а коли следить за картой взялся, так садись, ставь рублики да играй, мож, научишься, говорит, пока я добрый!

– На слабо тебя взял, короче говоря!

– Ну, это как сказать, дядь Федь. По теории вероятности, не может одному человеку всегда везти, а другим – никогда. Думаю, если парень не шулер, то секрет – в его мастерстве, а мастерство в игре – это умение думать, просчитывать варианты, помнить вышедшую карту и так далее. Нешто, думаю, я со своим образованием, со склонностью к математическому анализу не осилю человека, который семь классов навряд окончил?!

– И, стало быть, не осилил, – с грустью покивал Денисов.

– Не осилил, дядь Федь! Такого монстра никому не осилить, я таких и не видывал никогда. Он будто бы все карты насквозь знал, не только те, что на руках, а и те, что в колоде – какая сверху, какая в середке, какая последняя лежит. Будто рентгеном просвечивал! Я, дядь Федь, из-за него взаправду в фарт поверил, потому что везение у него не только в картах – он любой спор выигрывал. Вот было один раз, – оживился Мишка, свернув с собственной оплошности на другую, более легкую тему, – заспорили Витек из Ивантеевки и Аркаша Манучаров откуда-то с Кавказа, с кем из них после кино леспромхозовская учетчица Глаша гулять пойдет. Ленька просто мимо проходил – обломись, говорит, ребяты, Глафиру нынче до дома Валерка провожать будет.

– И что? – заинтересовался Денисов. – Проводил Валерка учетчицу?

– А то! – усмехнулся Мишка. – А самое чудное знаешь что? Что Витек с Аркашей возле Глаши три дня увивались, а Валерка до того вечера с ней вообще знаком не был!

– Так, может, подговорил их Ленька, чтобы познакомились да ради смеха позволили ему пари выиграть?

– Не-е, дядь Федь! Я уж к тому времени внимательно за ним наблюдал. Ничего такого не было, ни шулерства, ни договоров. Просто фартовый он, этот Ленька.

– Фартовый… – задумчиво повторил за Мишкой Денисов, поднялся с места, прошелся по комнате. – А чей он будет, откель такой?

– Да из соседнего района! Загаринский вроде, но это я точно не вспомню.

Денисов еще походил туда-сюда, округлив рот и собрав на лбу складки, потом поправил, сам того не заметив, рубашку на спинке стула, развернулся лицом к хозяину.

– Вот ведь как выходит, Мишань: я сюда пришел про воровство узнать, а ты мне, похоже, профессионального картежника удружил.

– Какое воровство? – встрепенулся гармонист. – Впервые слышу. Вроде при мне ничего такого не было!

– А ты и не мог покамест слышать. Ты вот вчера уехал из Вьюшки, а нынче ночью со стройплощадки кирпича и бревен умыкнули вагон и маленькую тележку. У тебя-то алиби стопроцентное – ты в энто время в Зойкиной горнице коньяк за двенадцать рублей двадцать копеек употреблял. Но я, скажу честно, надеялся, что ты мне хоть чем-нить поможешь. Вдруг обсуждали при тебе что-то, вдруг отрывочек беседы интересной застал, вдруг кто-нить подозрительный среди шабашников шастал?

– Что-то ты меня огорошил, дядь Федь… От какого сруба-то хоть украли?

– Таких подробностей у меня нет. А энто может иметь значение?

– Кто его знает? – Мишка почесал в затылке. – На каждой площадке своя бригада работает, с некоторыми я и не пересекался ни разу. Я сейчас начну себе голову ломать, вспоминать, что да как, а кража, может, совсем на другом конце деревни случилась.

– Ну, голову ломать точно не след! – улыбнулся участковый. – Вспомнишь что-то дельное – приходи. Мне, наверное, придется во Вьюшку съездить, сориентироваться на месте… Ладно, Мишань, чаю я у тебя в другой раз выпью, а сейчас пойду.

* * *

Гаврилов, увидев в коридорчике старшего товарища, взметнул брови так высоко, что Денисову почудилось, будто фуражка участкового инспектора сама собой поползла на затылок.

– Здра-авия жела-аю… – озадаченно поприветствовал он Федора Кузьмича.

– Ты, друг мой сердечный, сердитым глазом не зыркай и подозрительно на меня не косись тоже! Дело твое я присваивать не намерен, а что я тут внезапно оказался – так энто по другому поводу. Да и повод так себе – я, можно сказать, придумал себе причину, чтобы во Вьюшку съездить, дочку повидать. Ты же понимаешь, ежели часто в гости заезжать – так энто только зятю глаза мозолить, – со смехом объяснял Денисов, входя следом за Гавриловым в кабинет. – Долго ли он назойливого тестя терпеть будет? А так – весьма уважительная отговорка. Я бы и к тебе не зашел, да уж по пути получилось. А раз получилось, то вот тебе информация: с причала Светлого Клина никто с прошлого года не отгружался. Побеседовал я и с возможным свидетелем, который тут у вас подрабатывал. То есть свидетелем вывоза материалов он не мог быть по той причине, что энтой ночью отмечал свое возвращение с друзьями. Но я надеялся, что он застал момент организации и подготовки кражи. Увы, тут тоже пусто.

В кабинете было пыльно и солнечно, мебель почти вся такая же, насквозь казенная, но главным отличием от служебного помещения, в котором размещался Денисов, было наличие свисающих отовсюду липких лент с насмерть приклеившимися к ним мухами. То ли насекомые во Вьюшке оживали после зимы уже в апреле, то ли ленты остались с прошлого лета. Гаврилов расположился за столом, снял фуражку, покатал в ладонях карандаш.

– Да ты присаживайся, Федор Кузьмич! – спохватился он. – Что ты передо мною грудь выпячиваешь, словно рапортуешь? За информацию спасибо. С Колобоковым твоим – а ведь ты его имеешь в виду? – я и сам пообщаться хотел, да сегодня не до него было, слишком много народу опросить пришлось. Так что и тут ты мне помог, облегчил задачу. Ладно, буду копать дальше. Чую, придется следователя из района вызывать, потому как собственными силами могу и не справиться.

– Никаких зацепок?

– Вот веришь? Никаких! Все спали, никто ничего не видел, не слышал, с девками у околицы не целовался, по нужде среди ночи на двор не выходил. Деревенские все на месте, никто не исчез, не засобирался срочненько. Сегодня утром один только Тихон Городецкий и уехал, но он еще за неделю всем на уши присел – дескать, в Москву собираюсь, у племянника Антохи день рождения, пять лет пацану исполняется, а я его, дескать, еще ни разу не видел! Надоел хуже горькой редьки!.. Строители вроде тоже в полном комплекте.

– Это, кстати, хорошо, что в полном. Мне бы, друг мой ситный, пообщаться с некоторыми… Да погоди ты возражать! Я тебе ишшо раз говорю, что на чужой каравай рот не разеваю, хоть ты сам признался, что один не управишься.

– Ты, Федор Кузьмич, чужих слов мне не приписывай! – возмутился молодой инспектор, откладывая карандаш. – Что ты из меня собственника и карьериста делаешь? У меня и в мыслях не было жадничать да с тобой соревноваться, кто больше дел раскроет. А возразить я действительно хотел, потому как прораб Аникеев меня натурально убьет, если я сегодня еще раз его рабочих отвлеку! Я и так, почитай, полдня с ними валандался, воров так и не нашел, материалы пропавшие – тоже, а работа стоит! Ты меня спроси – может, я вместо них на твой вопрос отвечу.

– Мне с ними поговорить по другому поводу надобно. Есть подозрение, что кое-кто организовал у тебя под носом игровой притон. А тебе до притона ли сейчас? К тому же пострадал человек с моего участка, так что справки навести имею полное право, и никуда твой Аникеев не денется!

– Насчет притона – это точно? – напрягся участковый инспектор. – Мне никаких таких сигналов не поступало!

– Думается мне, что не станет Мишка врать. Ежели подтвердится – вместе покумекаем, что с энтим делать. А нет – так и не нужно тебе отвлекаться. Согласен?

Гаврилов посмотрел на часы, досадливо скривился:

– Незадача, Федор Кузьмич! Через десять минут у строителей обед начинается, самое время их для разговора выловить, чтобы прораба лишний раз не нервировать…

– Отлично!

– …А я как раз на это время народ для дачи письменных показаний вызвал! Один пойдешь?

– Пойду, чего не пойти? Ты мне только направление задай в ту сторону, где стройплощадка моего Колобокова была.

Стараясь раньше времени не глазеть на дом Катерины и Николая, Денисов, перешагивая лужицы и кучки строительного мусора, добрался до нужной площадки. Полностью законченный сруб здесь выглядел пока чужеродным – без оконных рам, наличников, крыльца, забора, ворот и прочих необходимых элементов, которые превращают некий сооружаемый объект в добротный жилой дом. Бывшая Мишкина бригада расположилась на солнышке, на бревнах. Колхозные строители питались в орсовской столовой[12], а шабашники свой обед приносили с собой: краюха свежего хлеба, яйца вкрутую, блестящие от подтаявшего жира кружочки полукопченой колбасы, шматочек сала с розовыми прожилками, литровая баночка молока или магазинный кефир. Некоторые бригады нанимали себе поварих из числа неработающих деревенских баб, и тогда можно было среди дня рассчитывать на горячий суп и кусок отварного мяса, но финансовые дела Мишкиных товарищей, похоже, серьезно пошатнулись, и участковый догадывался, кто был тому виной. Двое грызли сухари с таким остервенением, с каким голодная дворняга терзает найденную кость, еще двое задумчиво мусолили луковицы, склонившись над магнитной шахматной доской; пятый член бригады, худосочный парнишка с синими от щетины щеками, тихонько наигрывал на гитаре, напевал с едва уловимым акцентом, скорее, для себя, чем для слушателей:

…А моя людская участь —

Жить, борясь, любя и мучась,

Слыша горе, радость видя,

Жить, гордясь и ненавидя,

На планете жить суровой,

Плыть от бури к буре новой,

Быть всю жизнь седым мальчишкой…[13]

Денисов замер, дослушал до конца, покачал головой: «Ишь ты! Быть всю жизнь седым мальчишкой!» Что мог молоденький Аркаша с Кавказа знать о людской участи Иного? Он о ней даже не догадывался, но пел выразительно, с душой, и слова Денисову понравились. Иным исполнитель не был, а вот автор слов – как знать? Уж больно точным было попадание в эмоциональное состояние Светлого мага, в его мысленное описание собственной жизни, в его предощущение бури после минутной передышки…

– О-о-о, это опять по наши души! – вскинул вихрастую голову один из шахматистов. – Мы же Гаврилову уже все рассказали!

– Здравствуйте, товарищи строители! – нарочито бодрым голосом поприветствовал шабашников пожилой милиционер. – От имени и по поручению Михаила Колобокова желаю вам всяческих трудовых успехов!

– Ну и ему не хворать! – сверкнув золотым зубом, растянул губы в вежливой улыбке самый старший из рабочих – судя по Мишкиному описанию, бригадир Швец. – Натворил он что-то? Или на нас пожаловался?

– Что вы, что вы?! – потешно замахал руками Денисов. – Никаких жалоб, никаких нарушений! Просил он одному товарищу кое-что передать, а я его тут не вижу. А? Где мне Леньку вашего найти?

– Леньку? – в задумчивости нахмурил брови бригадир. – Это которого же Леньку?

– Да вот из вашей бригады который!

– Тю! Чего это Мишка его вспомнил? Он уж, почитай, дней десять как уехал! Аркаш, дней десять же?

– Это у которого молоток с наборной ручкой? Ну, да, примерно так.

– Да не-е! – встрял ивантеевский Витек. – Молоток у молдаванина был, а его Петром звали. Это Мишаня, верно, того в виду имет, что с чубчиком и в веснушках по всей роже!

– В веснушках точно не Ленькой звали! – отрезал Валерка, который за учетчицей Глашей теперь ухаживал. – Как угодно его звали, только не Ленькой!

– Ну, тогда я вапче не знай, об ком речь! – обиженно поджал губы Витек. – У нас в бригаде кто ишшо был? Этот, здоровый, в наколках – он вапче всего два дня отработал. Мишка его застал, что ли?

– Застал, наверно, только он обратно не Ленька был, а вовсе даже Василий Степаныч!

У Денисова голова пошла кругом.

– Стойте, братцы! – взмолился он. – Я по Мишкиному рассказу решил так, что Ленька энтот до вчерашнего дня работал!

Рабочие непонимающе переглянулись между собой.

– Вы извиняйте, товарищ лейтенант, но чего-то тут Мишаня напутал! – твердо выговорил Швец. – Если до вчерашнего дня, то с нами только он работал, а больше никого в бригаде не было. Может, в другой какой бригаде, у соседей?

– А в бараке вы все в одном живете? А с вами кто ишшо?

– Да никого больше! – пожал плечами Валерка. – Бригадир вообще комнату у учительши снимает, а в бараке мы вчетвером. Если с Мишкой считать, то пятеро было.

До милиционера наконец стало доходить, что случилось.

– Та-ак… – раздумчиво протянул он. – И в картишки вы теперь, значит, вчетвером режетесь.

– Да мы как-то больше в шахматы… – растерянно ответил Валерка, но легкая тень, отголосок, затухающая рябь воспоминания так явно пробежала по лицам строителей, что Денисов окончательно перестал сомневаться.

Вряд ли Ленька был сильным и опытным магом, раз занимался такой мелочовкой, как азартные игры. С другой стороны, память своих товарищей по бригаде он подчистил и подкорректировал довольно качественно – Денисов с ходу не смог обнаружить в сознании парней ни намека на образ того, кто еще накануне выигрывал у них в карты. Балбесы, наверное, извелись, пытаясь вспомнить, куда потратили все свои деньги, а виновника и след простыл. Можно ли было связать исчезновение Леньки с кражей материалов? Запросто! Уж больно подозрительное совпадение по времени. Впрочем, Ленька мог никуда и не исчезать – присоседился к другой бригаде, внушил другим строителям, что уже неделю-другую вместе с ними вкалывает…

– А кто здесь наймом занимается? – уточнил милиционер. – Колхозная контора или прораб?

– Аникеев, – подтвердил Швец. – Он вроде к Гаврилову перед обедом собирался. Письменные показания давать, что ли?

Попрощавшись, Денисов отправился в обратный путь, провожаемый недоуменными взглядами рабочих, облапошенных Темным Иным.

* * *

В коридорчике перед дверью участкового инспектора, на коричневой дерматиновой банкетке, с разной степенью удобства и в разном настроении расположились три человека. Одного из них, самого сердитого, Денисов определил как прораба Аникеева. Другой, душераздирающе несчастный, будто и не сидящий, а торчащий из самого краешка банкетки вбитым гвоздем, являлся, как нетрудно было догадаться, незадачливым сторожем. Кем был третий, растерянный и раздраженный поровну мужчина средних лет, милиционер с первого взгляда назвать не смог бы. К сторожу у Денисова вопросов не было – пусть их Гаврилов задает, ежели у него имеются. К Аникееву вопрос был единственный: помнит ли прораб недавно работавшего на одном из объектов молодого человека по имени Леонид, предположительно родом из села Загарино соседнего района? Издерганный прораб не столько ответил, сколько огрызнулся в том плане, что у него больше сотни строителей, которые регулярно приезжают-уезжают – где их всех упомнить? Не успел Денисов поинтересоваться, у кого хранятся документы о приеме на работу, как его потянул за рукав не определенный по внешнему виду третий:

– Ленька? Вы тоже Леньку ищете?

Из кабинета выглянул Гаврилов.

– Федор Кузьмич, ты никак уже отстрелялся? Быстренько ты, однако! Есть какая-то информация? Товарищ Дягиль, прекратите дергать за рукав представителя власти! Вот что вы здесь сидите, уважаемый Семен Модестович, от работы всех отвлекаете? Федор Кузьмич, ты уж извини! Дягиль, туды-сюды через колено! Я уже сказал, что заявлений на сказочных персонажей мы не принимаем! Представляешь, Федор Кузьмич, у человека третьего дня мать скончалась после продолжительной болезни, так он, вместо того чтобы похоронами и поминками заниматься, меня осаждает, уверяет, что какой-то лесной колдун ее сначала вылечил, а потом обратно порчу навел! – Гаврилов обращался попеременно то к одному, то к другому, испуганный сторож и притихший прораб послушно переводили вытаращенные глаза слева направо и наоборот. – Не стыдно вам, Семен Модестович? Вы же человек рассудочный, с высшим образованием! Какая, туды-сюды, порча?! Любого доктора спроси, каждый подтвердит: старушка была не-из-ле-чи-ма! Я, конечно, вам очень сочувствую, но надо же себя в руках держать!

– Не тарахти! – поморщился Денисов. – Давай по порядку. Информация не подтвердилась, можешь спать спокойно. Ежели сейчас показания снимешь, а там что-то стоящее обнаружится, ты дай мне знать, я до третьего рейса у дочки побуду. Людей-то не задерживай, вишь, товарищ Аникеев как психует! А я, с твоего позволения, парой слов с товарищем Дягилем перекинусь. Семен Модестович – вас ведь так звать? – пойдемте вот за тот столик, пошепчемся.

Гаврилов проводил их округлившимися глазами, разве что пальцем у виска не покрутил, затем пригласил в кабинет прораба.

В конце коридора стоял покрытый оргстеклом столик. Под стеклом, а также над столом на стене находилось изрядное количество образцов заявлений, объяснительных записок и прочих документов. На самом столе стояла чернильница с торчащей из нее перьевой ручкой. Денисов, оглядев такое богатство, восхищенно покачал головой – ничего подобного у себя в Светлом Клине он разложить и развесить не догадался. Возможно, потому, что жалобы и заявления поступали к нему редко и в основном в устной форме, а может быть, потому, что возле его кабинета не было никакого коридора, а были только темные сени. Семен Модестович, перехватив его взгляд, нервно усмехнулся, продемонстрировал свернутый в трубочку и уже порядком измятый от волнения лист бумаги.

– Я уж и по этой форме заявление составлял, и по той, что сбоку. – Он поднял на участкового измученные глаза и снова отвел их. – Я ведь понимаю, как нелепо выгляжу с этой своей историей!

На самом деле выглядел он не нелепо, а откровенно жалко – чувство вины, стыда и страха окутывало его почти ощутимым облаком. Где-то там внутри, в мешанине самобичевания и нерешительности, мелькали ярость и жажда возмездия, но попытки добиться нужной реакции от Гаврилова покрыли эти сильные эмоции толстым слоем растерянности. Один страх – прийти сюда – Дягиль смог преодолеть, со всем остальным справиться был не в силах.

– О-хо-хонюшки… – вздохнул Денисов и повел рукой. – Присаживайтесь, Семен Модестович, и давайте-ка мы с вами без заявлений, протоколов, но зато с подробностями побеседуем. Итак, что за колдун и как он связан с Ленькой?

Губы Дягиля неожиданно задрожали, он затравленно втянул голову в плечи, но все же переборол себя, решился и начал рассказ. И чем дольше слушал его Денисов, тем острее понимал необходимость вызывать сюда Ночной Дозор.

* * *

На взгорочке, в пятидесяти шагах от дома Катерины и Николая, неслышно причитая, истово отвешивала поясные поклоны неопрятная старуха.

– Ен-то что иш-шо? – раздельно от удивления произнес Денисов и остановился. Удостоверившись, что кланяется старуха именно дому молодых Крюковых, он, повысив голос, прикрикнул: – Эй! Темная! Ты что тут?!

Ведьма обернула к нему испуганное лицо, разглядела, злобно дернула дряблой щекой и выставила ладонь – дескать, охолонись, Светлый. После чего шустро засеменила прочь, в сторону леса.

– С ума рехнуться! – озадаченно буркнул участковый. – Катерина, что энто за цирк тут у вас?

– Папа? – появилась на крылечке дочь. – Ой, привет! А ты как тут? Ты к нам или по делу?

– Был по делу, а теперь уж к вам… Я говорю, что энто за богомолица тут сейчас представление устраивала?

– Ой, пап, я не знаю. Уж не первый раз замечаю – встанут вон там и чего-то шепчут, шепчут. Страшно, честное слово!

– А чего ж молчала? – недовольно спросил Денисов.

– Почему молчала? Я Коле сказала, он обещал с ними разобраться.

– Погоди, что значит – с ними? Она не одна приходит, что ли?

– Разные приходят, то старики, то старухи, то помоложе… Да ты не беспокойся, пап! Они же ничего не делают, только смотрят и как будто молятся. Ты заходи, заходи! Я так рада, что ты приехал! Я в следующий раз у свекрови спрошу – может, когда-то на этом месте церковь стояла. Тебя покормить? Я сейчас согрею. Колька вот только-только на обед прибегал, но, наверное, уже остыло…

Денисов прошел в переднюю, осмотрелся. Если раньше он все пытался по лицу Николая Крюкова угадать, знает ли он, кем стал, то теперь нужды в этом не было: неумелые, но аккуратно, добросовестно выполненные охранные заклятья, подвешенные в Сумраке, сполна отвечали на волнующий вопрос. Знает. Пользуется.

– Ты почему не в тапочках, пап, почему босиком? Там же, в сенях, специально для тебя поставлены роскошные шлепки самого большого размера, какой только удалось найти в сельпо! – Она чмокнула отца в щеку.

– Вот ишшо! – засмущался Денисов. – Чай, мы не в городе, чтобы в тапочках-то…

– Привыкай! – Катя, смеясь, потрепала его по седой шевелюре. – Прогресс не стоит на месте, мой старомодный папка! Скоро и здесь будет, как в городе: паровое отопление, телефоны в каждом доме, телевизоры и репродукторы – по два на семью, чтобы вы, мужики, когда свой футбол смотрите или международные новости слушаете, не мешали нам, женщинам, культурно просвещаться!

– Я разве футболом увлекаюсь? – совсем размяк отец от ласкового воркования дочери.

– А как же? Ну, вот как ни зайдешь в комнату, все там какая-нибудь ворошиловградская «Заря» громит московское «Динамо»! Как будто ты всерьез за кого-то болеешь! И Колька такой же. Скука! А малышу, – понизила она голос, гладя себя по животу, – полезно слушать хорошую музыку, Чайковского, Глинку, Моцарта в исполнении Большого симфонического оркестра, а вовсе не… Пойдем, налью тебе щей!

Денисов пропустил ее вперед, сам застрял в передней, осмотрелся еще раз и едва удержался от того, чтобы не добавить заклятьям Силы. Он мог бы и что-то посерьезнее подвесить из арсенала Светлых, мог Колькины экзерсисы поправить, но решил, что зятю это точно будет не по нраву. В этом доме он хозяин, он защитник. Если уж Денисов так хочет помочь – нужно эту помощь сперва предложить, а уж дальше только от хозяина будет зависеть, принять предложение или отказаться. Ах, как озадачили участкового эти богомолицы и богомольцы! Похлеще случая с агрономом озадачили. Там вполне конкретное преступление, а тут – сплошная непонятность.

– Ты кушай, папа, а я на тебя молча посмотрю, ладно? Соскучила-ась! Как там мама, зачем ты ее с собой не взял? Ты ей скажи, чтобы подзоры на постели мне не присылала, мы с Колей хотим в райцентре клетчатые покрывала заказать, «шотландка» называется, сейчас очень модно. А нам председатель обещал двух поросят дать – одного на откорм, чтобы осенью в колхоз сдать по весу, а второго в личное пользование! Я же тут обленилась совсем, поскольку скотины у меня нет никакой. Непривычно! Хотела хоть кур завести – свекровь ругается, мол, и так все есть, и корова, и птица домашняя, и нечего мне, мол, спину гнуть. Но раз председатель дает – не станем же мы отказываться, правда? Ой, папка, я же обещала молча сидеть, а сама трещу, как сорока! Это от неожиданности просто, такой ты мне сюрприз устроил!

Денисов доел щи, аккуратно отложил ложку и напрямик спросил:

– Плохо?

Катерина оторопела, даже отшатнулась:

– Что – плохо?

– Плохо тебе, Катюх?

– Да с чего ты взял?!

– Ты ведь многословная такая, чтобы меня заболтать. Я же вижу, что не о том ты говоришь, о чем думаешь.

Катерина легко соскочила с табуретки, пробежала три шага, приняла со стола грязную посуду, умчалась за занавеску в кухоньку.

– Глу-пос-ти ты го-во-ришь! – пропела оттуда.

– Не прячься, Катерина! – устало попросил Денисов. – Не маленькая же. Мне уж скоро ехать, а что я дома матери скажу? Ты учти, я врать ей не умею! Раз заметил, что у тебя нескладно что-то, так теперь и буду мучиться. А уж она и вовсе спать перестанет.

– Шантажист! – с отчаянием крикнула дочь, все еще оставаясь за занавеской.

– Ты давай, признавайся, что стряслось! Со здоровьем нелады, с ребеночком? Или Николай обижает?

– Ой, да вот еще – обижает! – Она наконец вернулась в обеденную комнату с пунцовыми щеками и растрепанной челкой, будто только что прятала лицо в ладонях. – И со здоровьем все в порядке, не выдумывай себе!

– Так что тогда?

Она прошла вокруг стола, медленная и тихая от задумчивости, такая юная и такая взрослая, что Денисову захотелось плакать. Катя добралась до кресла, устроилась в нем с ногами, отвернула голову к окну, заинтересовавшись то ли готовящейся зацвести черемухой, то ли клонящимся к западу солнцем. Посидела так, повертела пальцами пуговку на халате, покусала нижнюю губу.

– Я, оказывается, не очень хорошо знаю своего мужа, – заговорила она, и Светлый маг вздрогнул. – Это никоим образом не его вина, это исключительно моя ошибка, что я совсем не интересовалась его жизнью. Ты только ничего не подумай! Он очень заботливый, веселый, во всем меня поддерживает, помогает. Вечерами – представляешь? – на прогулку меня выводит! Не так, как до свадьбы, когда мы все укромные местечки после танцев искали, – она засмеялась, – нет, теперь мы по-другому гуляем, под ручку, чинно, важно, раскланиваясь налево и направо. Я говорю – зачем?! Он объясняет, что мне свежий воздух полезен. Ох, Господи, да как будто тут не везде свежий воздух! Окошко откроешь – уже, считай, тайгой дышишь. Вот от этих наших прогулок – все мои проблемы. – Она впервые посмотрела отцу в глаза. – Он ведь, оказывается, очень популярный, мой Коля-то! Ты знал об этом? Я – нет. Я думала, что он в Светлый Клин таскается, потому что во Вьюшке приличных девчат нету. Или замужем все, или старые, или страшные. – Она скривила лицо, выпятила челюсть, скосила глаза, демонстрируя отцу, какими страшными, по ее мнению, могли быть местные девушки. – А все оказалось не так. Девчат тут как раз пруд пруди, и все как на подбор – комсомолки, активистки, красавицы! Чуть попозже высыпятся под окно, как мошкара, сам увидишь. И вот когда идем мы с ним на прогулку, мне все кажется, что они это воспринимают как вызов. Вроде как дразню я их… Ты только не думай, Коля никуда не шастает! Просто…

– Просто он чичас заметный стал, – подсказал отец приглушенно. – Мало того что бригадиром назначен, по комсомольской линии его двигают, так еще и свадьбу совсем недавно сыграл, а жену взял в другой деревне…

– Вот-вот! – подхватила Катя. – В другой деревне! Я понимаю, тут обида должна быть, ревность какая-то, что ли… Такой завидный жених – и предпочел чужачку! Может, если бы женился на своей, остальные от него отстали бы, успокоились быстренько. А так – проходу не дают. Но это ладно, а вот то, что я за столько месяцев так и осталась чужачкой, – действительно обидно и трудно. Подруг у меня здесь нет, весь день одна и одна, а выйду в магазин – сразу и шепот за спиной, и шуточки, и злые взгляды. Ты бы слышал, как со мной продавщица в промтоварном отделе разговаривает! Шипит так, словно ужалить хочет. Я Кольку спросила, за что она меня не любит, а он признался: в школе, в восьмом классе, она ему нравилась. Как-то он ее на вечерку позвал, а она и отказала, и осмеяла, и всем в деревне про это рассказала – ославила его. Ну, нет так нет, он и думать про нее со временем забыл, а тут она вдруг… воспылала! У самой муж, а она при виде Кольки просто тает! Ты только… – вдруг спохватилась она, молитвенно прижала руки к груди, – ты с ним не говори про это, я очень тебя прошу! Он-то ни в чем не виноват! А я справлюсь. Ребеночек появится – так мне вообще не до них станет. Папа, что ты молчишь? Мы договорились?

А что еще оставалось делать Денисову, как не согласиться с дочерью? Не объяснять же ей, что популярность ее супруга вряд ли раньше нынешней зимы возникла? Иные почти все обладают поистине мистическим обаянием, могут, практически не прикладывая усилий, пленить, очаровать кого угодно. А уж если намеренно начнут свой шарм использовать!.. Ко всему прочему Николай был Темным Иным, а значит – эгоистом. Ему эти девицы, что сейчас вдруг сохнуть по нему стали, может быть, и вовсе не нужны, но внимание их приятно, и популярность свою он считает вполне заслуженной. А кого-то, как, например, замужнюю продавщицу промтоварного отдела, отказавшую ему в свидании еще в школьную пору, считает себя вправе проучить, наказать таким жестоким способом. Дескать, опомнилась? Вот и мучайся теперь!

Ах, какая гладкая жизнь сейчас началась у Николая! Все почти само в руки идет! Огромный дом, должность в колхозе, солидные премиальные, два поросенка от председателя… при желании – куча ласковых зазнобушек на любой вкус, на каждый день недели. Оставалось только надеяться, что желания такого у Николая не возникнет, а также что найдется Иной, который объяснит молодому Темному, предостережет его, научит, как не заиграться, не переступить грань, за которой начнутся претензии со стороны Ночного Дозора.

Глава 3

Евгений Юрьевич Угорь, Светлый маг третьего ранга, смотрел на солнечный диск, падающий в ложбинку между холмами, будто «двушка» в приемную прорезь телефона-автомата. Волнами пробегал розовый отсвет по бархатистой ткани тайги, плоские верхушки голубых кедров поблизости казались аккуратно обведенными по контуру нежно-оранжевой краской, ветер утишивался в кронах и пах почему-то черемухой, и сердце было не на месте. Вовсе не из-за предстоящей работы – к ней он был давно привычен. Вовсе не из-за странного соседства Темных – это было не раз обговорено и согласовано. Наверное, так действовала весна – когда толком не понимаешь, что бередит тебе душу, куда тебя тянет, куда зовет. Возможно, туда, где когда-то видел подобный роскошный закат в апреле… Домой?

Домой сейчас было нельзя, да и не осталось уже того местечка, которое с чистой совестью, без натяжек можно было бы назвать домом – за много-много лет все изменилось, перестроилось, и ходят незнакомыми улицами незнакомые люди…

Солнце наконец провалилось за холмы, и, как всегда в этих краях, стремительно, практически без сумерек истек вечер, исчезло все дальнее, придвинулось к земле небо, мгновенно сгустилась темнота, став такой же материальной, как черный ствол осокоря. Качашкин подал знак, и бесшумные тени скользнули слева и справа. Двинулся вперед и Евгений. Харламов так подробно описал местность, что Угорь, наверное, добрался бы до лагеря даже в одиночку. Другой вопрос – смог бы он один хоть что-то предпринять?

Неделю назад оба Дозора были потрясены двойным убийством в их районе, в глухой тайге в восьмидесяти километрах от города. Лесничий и охотинспектор проводили совместный рейд по поимке браконьеров, зачастивших в эти места, – собственно, браконьеров-то они и обнаружили, только были их тела изуродованы, обезображены практически до неузнаваемости какой-то мелкой живностью. Если бы пираньи вдруг оказались сухопутными – подобное можно было бы приписать их зубам. Однако в тайге нет мелких хищников, способных атаковать столь яростно и беспощадно. Лесная куница, соболь, горностай – все это охотники-одиночки, но даже если бы они охотились целыми стаями, трудно представить, что два здоровых мужика, вооруженных и готовых ко встрече с медведем, не сумели убежать от пушных зверьков, которым весьма затруднительно передвигаться по рыхлому подтаявшему снегу, не совладали хоть с парочкой из числа нападавших. Тем не менее вокруг не было найдено ни одного трупика, ни одной тушки.

Обескровленные и полуобглоданные тела браконьеров вертолетом доставили в райцентр, и из милицейских сводок о них практически одновременно стало известно и Дневному, и Ночному Дозору. Элементарная проверка установила, что несчастные охотники стали жертвами нетопырей – вернее, признать этот факт не рискнул бы ни один медэксперт, поскольку рукокрылые хоть и обитают до самых северных границ тайги, среди них нет ни одного вида плотоядных-кровососущих, способных причинить серьезный вред человеку. Что уж указали в своих окончательных отчетах патологоанатомы, Евгения мало интересовало, поскольку ему-то все было ясно.

Стараясь предупредить скандал, Качашкин самолично связался с отделением Ночного Дозора и официально объявил о том, что понятия не имеет, кто именно причастен к убийству двух людей, и постарается сделать все возможное, чтобы найти и нейтрализовать виновных. Не успели Дозоры приступить к поискам, как появились новые жертвы: на этот раз ими стали туристы с Урала, проводившие отпуск в зимовье в тридцати километрах от города.

Областное руководство прислало ведунью Танечку с четким письменным распоряжением: отложить все текущие дела, заняться обезумевшими вурдалаками вплотную. Какие указания были даны районному Дневному Дозору вышестоящим начальством, неизвестно, но последовавшие панические метания троих сотрудников намекали на то, что Аесарон в бешенстве.

Впечатлительная Танечка, еще в области прознавшая подробности, привезла с собой очередную книжку, на сей раз посвященную нетопырям. С благоговейным ужасом она вслух прочла оттуда высказывание одного натуралиста. Оперативнику запомнились отрывки: «Летучая мышь – это химера, чудовищное невозможное существо, символ грез, кошмаров, призраков, больного воображения… Всеобщая неправильность и чудовищность, замеченная в организме летучей мыши, безобразные аномалии в устройстве чувств, допускающие гадкому животному слышать носом и видеть ушами, – все это как будто нарочно приноровлено к тому, чтобы летучая мышь была символом душевного расстройства и безумия». Туссенель[14] и сам не ведал, насколько он близок к истине и насколько далек от нее в своем описании существ, в которых предпочитают оборачиваться вампиры.

Колония низших Темных в дремучем лесу, группа безумных, неуправляемых чудовищ, разведавших путь к утолению извечного голода, распробовавших вкус теплой человеческой крови, почувствовавших свою безнаказанность и вседозволенность, – что может быть страшнее?

Вампиры, как и плотоядные летучие мыши, не были исконными обитателями этих мест. Кровососы предпочитали города, причем по большей части европейские, с их особой культурой и респектабельностью, с их многовековыми традициями, старинными особняками и замками, сухим и теплым климатом. Что могло им понадобиться, что могло заинтересовать их в Западной Сибири, где восемь-девять месяцев в году лежит снег, где холодно настолько, что настоящие рукокрылые впадают в спячку на всю зиму, где расстояния между человеческими жилищами измеряются десятками, сотнями километров? Логичным было предположить, что какая-то нужда заставила приехать сюда одного, а дальше… дальше ситуация вышла из-под контроля, вампир, вместо того чтобы потихоньку время от времени пить кровь заблудившихся грибников и охотников – мало ли людей ежегодно бесследно пропадает в тайге? – инициировал своих жертв, снова и снова, еще и еще. И вот где-то неподалеку от города образовалось поселение – заимка? зимовье? охотничий домик? небольшая деревенька? – каждый житель которого, по сути, был нежитью. Такое поселение и пытались найти, вычислить сотрудники обоих Дозоров. В итоге ровно сутки назад, на закате, Харламов обнаружил лагерь геологов. К всеобщему удивлению, геологи – всего-то шесть человек! – оказались не вампирами, а оборотнями, но такого необычного вида, с каким не сталкивался никто из дозорных. Как и предполагал Угорь, ведьмак, выйдя на лагерь, вместо того чтобы сразу доложить в контору, сперва попытался выяснить, что да как, вразумить разошедшихся низших, приструнить и припугнуть грозящими санкциями. За совершенные преступления оборотни подлежали уничтожению, но какой же Темный не попытается спасти, защитить своих, предупредив, снабдив информацией и сокрыв этот факт от Светлых?

В результате Харламов едва унес ноги, потому что ни о каких Иных геологи знать не знали, и знать не хотели, и на Великий Договор плевали с высокого кедра, и вообще считали себя единственными и неповторимыми, а в ответ на предупреждение ведьмака набросились на него всем скопом.

В то время, пока областное руководство Дозоров выясняло отношения и пыталось прийти к согласию, летучие мыши, раздразненные неудавшейся охотой на Харламова, напали еще дважды. Следующей по очереди жертвой стал Темный шаман, живший в лесной чаще последние лет сорок. Шаман, по слухам, был слабенький, но дикие звери и агрессивные борцы с предрассудками из числа людей все сорок лет послушно обходили стороной его землянку. А тут вот такая незадача: ни охранные заклятья, развешанные вокруг буквально на каждой сосне, не уберегли его, ни поспешное бегство в Сумрак. Той же ночью, видимо, не насытившись, оборотни атаковали медицинский автомобиль, направлявшийся в одну из деревень по случаю острого приступа аппендицита. Водитель и врач погибли, не проехав и половины пути, и произошло это так близко от города, что волосы вставали дыбом: если оборотни разведают, протопчут дорожку до густонаселенных районов, жертв станет гораздо, гораздо больше.

Произошло это прошлой ночью, подробности стали известны к полудню, и действовать было решено незамедлительно, не дожидаясь подкрепления из области.

В тайге, казалось, было градусов на десять холоднее. Ветер шипел в высоких кронах кедров, шершавые стволы поскрипывали, ухала вдалеке ночная птица, и вместе это все складывалось в какую-то дикую древнюю песню, которая испокон веков заставляет людей поеживаться, затравленно озираться или застывать от первобытного ужаса перед дремучим лесом. Там, в дебрях, в самой чаще, неведомой силы гораздо больше, чем можно подумать, потому-то и старается простой человек держаться подальше от ночной тайги, инстинкты подсовывают ему не образы волков и медведей, а ощущение чего-то еще более опасного, таящегося среди вековых деревьев, чего-то настолько ужасного, что не под силу осознать разумом. В поисках этой силы уходят в леса шаманы и ведьмы – кто-то находит, а кто-то бесследно исчезает.

Под ногами чавкал все тот же холодный кисель, что и на подходе к лесу, однако разглядеть его здесь было нельзя – по земле стелился густой туман, и Евгению, лавировавшему меж стволов, уворачивавшемуся от тяжелых лап елей, приходилось ступать наугад. Наверное, только Харламов чувствовал себя здесь более или менее комфортно: ведьмовская сила – она от земли, от природы, от тумана и болот, от живых, дышащих деревьев, от переплетенных корней и талой воды. Евгению, как бы комично и нелепо это ни звучало, было жутковато, и он с еще более нелепым мстительным удовольствием думал о том, что Качашкину вряд ли приходится легче.

До поляны, на которой геологи разбили лагерь, было не более километра, но путь по ночному лесу показался едва ли не впятеро длиннее. Метров за сто потянуло дымом от костра: оборотни не любят открытого огня, но, покуда находятся в человеческом обличье, совсем обойтись без него не могут, а уж в условиях, когда блага цивилизации недоступны, и подавно. В какой-то момент донесся жизнерадостный женский смех, и Угорь напрягся: он не помнил, чтобы Харламов упоминал о наличии среди геологов женщин. Может, вообще не счел нужным уточнять пол, оборотни – они и есть оборотни, так какая разница? А может быть, на территории лагеря – посторонние, которых туда заманили… с вполне определенной целью, и это означало большие проблемы, для руководителя Ночного Дозора – в первую очередь. Темные довольно часто пренебрегали вероятностью «случайных потерь среди гражданского населения», соответственно, ему придется быть втрое внимательнее.

Наконец Иные вышли к нужному месту, замерли на самой кромке леса. Евгений не видел ни вампира, ни ведьмака, он только в Сумраке мог ощущать их присутствие – слева и справа, метрах в двадцати каждый. Качашкина он слышал и в реальном мире, поскольку тот, будучи городским жителем, испытывал явные трудности – пыхтел позади, но ветками изо всех сил старался не трещать.

Поляна была громадной, метров пятидесяти в диаметре. Земля довольно ровная, относительно сухая, покрытая бурой прошлогодней травой и опавшей хвоей. Почти в центре стояли жилые палатки и тенты, под которыми угадывался инструмент и аппаратура. Возле одного из тентов крутился темный силуэт с фонариком. «Они что же, – с удивлением подумал Угорь, – действительно занимаются геологоразведкой? До сих пор? Или аппаратура лежит мертвым грузом с тех пор, как с ними случилось… то, что случилось?» Четверка сидела вокруг костра, негромко переговаривалась, среди них – та самая женщина, обладательница жизнерадостного смеха. От сердца немного отлегло – все же оборотень. Шестой геолог находился в палатке и, судя по оттенкам ауры, крепко спал. Все в сборе. Евгений задержал дыхание, сосредоточился.

То ли ветер изменил направление, то ли очередная ветка под ногой руководителя районного Дневного Дозора хрустнула особенно громко – так или иначе, сидящие у костра одновременно, как по команде, повернули головы в сторону подкрадывающихся Иных. Секунду или две ничего не происходило, потом один из оборотней поднялся, сделал шаг, другой…

– Пошли! – коротко бросил Качашкин.

Первым из зарослей выступил Гущин. Воздев руки на уровень головы или чуть выше, он заворчал, и вышло это совсем не страшно и даже комично – лысый дядечка вышел поиграть с трехлетним ребенком: «У-у, напугаю, напугаю!» Однако в тот же миг, на ходу, он начал трансформацию; клыков Евгению отсюда было не разглядеть, а вот когти буквально на глазах вытянулись и стали чуть ли не длиннее пальцев. Оборотни были явно озадачены, они уже все оказались на ногах, но как реагировать на вампира, если человеческая память ничего подобного им предложить не может, а обострившееся звериное чутье подсказывает, что вот это, движущееся к ним, живым не является? Не прогнали бы Харламова, послушали бы его хоть пять минут – глядишь, были бы готовы к тому, что существует такая вот нежить. Впрочем, первый из поднявшихся мешкал лишь мгновение, сориентировался и пулей рванулся навстречу Гущину. Был момент, когда казалось, что они столкнутся лоб в лоб, но за шаг до контакта произошло то, о чем предупреждал Харламов и во что верилось не до конца. Тело геолога вдруг брызнуло во все стороны, будто его в клочья разорвало гранатой или заклятьем, однако частички не попадали на землю, а затрепыхались в воздухе, словно большие черные бабочки. Взвыв, Гущин широко махнул руками, будто хотел обнять разом все порхающие клочки, но они юрко скользнули слева, справа и сверху, обогнули вампира и сгруппировались за его спиной в стаю… или рой? Возле костра и у тентов произошло движение, с заполошным хлопаньем крыльев в черное небо взметнулись еще четыре таких же роя.

Оперативник вышел из укрытия с подвязанными на обе ладони «Катюшами», древними заклятьями, получившими новое имя после Великой Отечественной: всем, кто прошел войну, маленькие светящиеся шарики, срывающиеся с пальцев один за одним, напоминали миниатюрную модель реактивного миномета. Но при всей несерьезности размеров, особенно если сравнивать с классическим файерболом, магическая «Катюша» могла произвести не меньшие разрушения, нежели легендарное оружие. Разве что шума при ее использовании неизмеримо меньше.

Будто в ответ на эту мысль слева оглушительно грохнул выстрел. Трепещущие на фоне темного леса и беззвездного неба рои бабочек отпрянули. Угорь коротко глянул влево, затем посмотрел внимательнее. Будь ситуация иной, он бы расхохотался – из подлеска выдрался Харламов с огромным светящимся сачком на замахе. Логично: раз есть бабочки – должен быть и сачок. Впрочем, уже в следующую секунду Евгений понял, что ошибся: в руках у ведьмака был кнут, который он так раскрутил над головой, что на конце его гибкого искрящегося тела образовалось кольцо, принятое с первого взгляда за обод сачка. Харламов дернул кистью, метнулась к земле молния, и вновь раздался оглушительный звук, похожий на выстрел. Оказывается, так щелкал кнут бородатого дедка с Поволжья. От подобного щелчка, наверное, овцы должны падать замертво, а коровы становиться на задние копыта и пускаться в пляс – не исключено, что такого уровня мастерства в обращении с кнутом Харламов достиг, будучи деревенским пастухом лет сто или двести назад.

Первый рой, едва не столкнувшийся с Гущиным в самом начале, по пологой дуге отлетел ближе к центру поляны, но Евгений уже успел как следует рассмотреть его. Нет, конечно же, не бабочки и не птички колибри. Летучие мыши, мелкие, свинорылые нетопыри. Угорь не представлял, как такое возможно, но каждый геолог «распался» примерно на три десятка тварей. Оперативник не раз видел, как оборотень или вампир превращается в ворона или летучую мышь размером с дога – закон сохранения массы, никуда не денешься. Видел он также и то, как маги-перевертыши при трансформации наращивают массу, из семидесяти-восьмидесятикилограммового человека превращаясь в полутонного медведя-гризли. Но вот чтобы из одного крупного существа получилось хотя бы два помельче, а уж тем более тридцать крохотных!

Оставив ненавистный, слепящий огонь костра «за спиною», мельтешащие ночные твари выстроились роями в одну линию, напротив Светлого и Темных дозорных. Шестой геолог таился в палатке, но и Качашкин пока не спешил показываться из чащи – как любой Темный руководитель, он предпочитал сперва отправить на передовую своих подчиненных, а уж после сориентироваться по обстановке. Угорь, которому было плевать на субординацию в Дневном Дозоре, с усмешкой подумал, что сейчас, наверное, в глазах окружающих он и сам выглядит солдатом, вышедшим сражаться по приказу генерала Качашкина, наблюдающего за расстановкой сил из импровизированного штаба. Что ж, пусть потешит свое самолюбие. Оборотни могли его чуять, а могли и нет, но это, по сути, ничего не меняло. Два соперника стояли лицом к лицу, две маленькие армии, готовые ринуться в бой. И все же Евгений был уверен, что необходимо предоставить шанс.

– Ночной Дозор! Требую немедленно выйти из Сумрака и принять естественную форму! Любое ваше действие, кроме этого, будет расценено как неподчинение. Любая агрессия будет караться прекращением существования.

– Дневной Дозор! – эхом отозвался Харламов, раскручивая над головой искрящийся кнут, и повторил за Евгением всю фразу – здесь, в Сумраке, его поволжский говорок практически исчез.

Очень хотелось надеяться, что оборотни сдадутся. Хотелось познакомиться с их феноменальной формой трансформации, узнать, как и откуда появились здесь эти монстры – приехали в экспедицию уже такими или были инициированы в тайге? Но было похоже, что ответы на эти вопросы так и останутся тайной: либо низшие Темные, ощутимо тупеющие после метаморфозы, не понимали, чего от них требуют наглые незнакомцы, либо считали, что численный перевес на их стороне и, соответственно, глупо подчиняться потенциальной пище. Рои ринулись в атаку одновременно. Ведьмаку и Светлому магу досталось по два, один напал на вампира. Мгновенно поляна заполнилась тонким писком, больше похожим на свист, хлопаньем сотен крыльев, истошным воплем Гущина, шипящими росчерками кнута, глухим зуммером слетающих с ладони шариков «Катюши», оглушительными хлопками и вспышками.

Очень скоро стало заметно, что каждый рой ведет себя как отдельное существо: особи разных стай если и смешивались случайно, то стремились как можно быстрее вернуться в свой строй. Формы роев менялись, но вовсе не хаотично – нетопыри вели себя слаженно, то вытягиваясь во фронт, то группируясь, то раздувая объем до размеров небольшого облака, то сжимаясь в плотный кулак. Угорь слышал, как справа от него с омерзительным чавкающим звуком когти вампира входят в плоть атакующих мышей, видел, как слева взмахи светящегося кнута отсекают летунам крылья, разрывают их напополам. Он и сам, шараша с обеих рук, несколько раз попал в самую гущу нападавших – трепыхающиеся тельца вспыхивали на лету и сгорали дотла, не успев упасть в сухую траву. Но было совершенно непонятно, так ли серьезен урон – рои, лишившись нескольких особей, не потеряли маневренности и яростной нацеленности на врага. Более того: если вначале им явно недоставало практики ведения боя, поскольку все их прошлые жертвы особо не сопротивлялись, то теперь они уже сообразили, как подстроиться под особенности противостоящих им Иных. Вампир движется стремительно, размазываясь в тень, но удобнее всего ему сражаться с противником, соответствующим ему в росте, – значит, этот рой будет держаться чуть ли не на уровне коленей. Кнут ведьмака беспощаден, но им невозможно хлестнуть себе за спину – значит, рои возьмут его в кольцо и будут атаковать одновременно со всех направлений. «Катюша» Евгения скорострельна, но слишком велик риск выпустить пару шариков в сторону союзников – значит, твари расположатся именно так, чтобы риск возрос на порядок.

Скорости им было не занимать, а большая численность позволяла наносить удары исподтишка. Стоило отвлечься на основную группу, слаженно, будто косяк мелкой рыбешки, меняющую направление, резко уходящую вверх, «раскачивающую» дозорного влево-вправо, стоило прицелиться, как тут же из темноты с неожиданной стороны возникала особь, мчащаяся прямо в лицо или чиркающая по рукам и плечам острыми, словно рыболовные, крючками, торчащими из передней кромки крыльев. Несколько раз Евгения задело по щекам и лбу, внешняя сторона ладоней была исполосована гораздо серьезнее, а один из нетопырей умудрился впиться зубами в бедро, прокусив брюки. Плотная куртка уже зияла многочисленными прорехами. Кровь капала с ладоней и заливала глаза, и это, казалось, доводило оборотней до исступления. Тряпичными лоскутками, полоскаемыми сильным ветром, взмывали они вверх, ловя отсвет костра кожистыми крыльями, зависали там на мгновение и обрушивались вниз. Их крохотные глазки блестели, возвращая отраженные вспышки кнута и файерболов, и казалось, что сотни звезд одновременно решили упасть на землю. Харламову приходилось так же туго, а что касается Гущина – вряд ли он чувствовал боль от царапин и укусов, но и с задачей справлялся хреново.

Навалилась усталость, а попытки роев сломить вторгшихся чужаков не прекращались. Оружие, изначально показавшееся Евгению таким удачным для кучных мишеней, себя не оправдывало, рваный, дерганый полет каждой твари лишал большинство выстрелов точности. Скольких из шести десятков, напавших на него персонально, Угорь обратил в пепел? Пятнадцать? Двадцать? Несоизмеримо мало в сравнении с тем, сколько энергии он затратил! Знать бы еще, как действуют на оборотней потери. В какой момент чудовище прекратит существование? Когда в рое останется меньше половины особей? Или когда не останется ни одной? С привычными, «нормальными» оборотнями таких вопросов не возникало: отрубил вервольфу переднюю лапу – стало быть, и в человеческом облике он соответствующей руки лишился. Руку он, конечно, снова отрастит, но в текущем бою будет действовать без нее. Или сдастся, если, скажем, с обеими лапами попрощается. А уж если голову с плеч, то и гадать не нужно. А тут-то что происходит? Если сейчас оборотни, противостоящие Евгению, примут свою реальную, человеческую форму, как будут выглядеть раны, повреждения? Вот эта, с пронзительным писком вспыхнувшая тварь – какой частью тела своего хозяина являлась? Или никакого соответствия искать не нужно, и даже из одной летучей мыши после обратного превращения получится целый – в смысле, полноценный – человек, только чрезвычайно изможденный, измордованный до полусмерти? Ах, как бы хотелось знать! Только раньше у Евгения это желание было исключительно из любопытства, в целях пополнения личного опыта, расширения кругозора и накопления полезной для других информации. Сейчас о подобной ерунде ему не думалось, он отмахивался, отстреливался, уворачивался и мечтал, чтобы все это поскорее прекратилось. Потому что «Катюша» выжала его силы почти без остатка, и скоро «боеприпасы» закончатся, и ничего более подходящего в его арсенале нет, и знает он только один способ, как завершить бой. Но способ этот был настолько жестоким, что прибегнуть к нему Светлый мог бы только в самом крайнем случае.

Метался по поляне вампир; раздраженно взвизгивая, он скользил, почти летал над самой травой параллельно земле, потому что только так мог достать смекалистый рой. От души ухая, рассекал темноту бичом Харламов. «А ведь они сейчас убивают своих! – вдруг осознал Евгений. – Низших, потерявших контроль, нарушивших закон, съехавших с катушек, напавших первыми – но своих! Каково это?» Он не представлял себе, что в его привычном мире однажды могла бы возникнуть ситуация, когда один Светлый будет убивать другого Светлого, и делать это будет самозабвенно, до верного, молодецки ухая и раздражаясь из-за промахов.

Качашкин, про которого он совершенно забыл, вдруг мелькнул у палатки. Хитрая и умная попытка. Тот оборотень, что до сих пор не показал носа, мог быть старшим, мог быть трусом, мог быть «засадным полком» или иметь какие-то другие веские основания не вступать в бой – его можно было попробовать взять живьем. Наверное, у руководителя Дневного Дозора все получилось бы, но оборотни вдруг изменили тактику – они разом напали на Харламова, все пять роев. Как бы ни были они потрепаны, Темный дозорный тоже намахался до упаду, и такой неожиданный мгновенный перевес не сулил ему ничего хорошего. В том месте, где он только что стоял, образовался темный бурлящий шар из сотен омерзительных тварей. Ведьмак дико заорал.

– Убери Гущина! – крикнул Угорь, сплетая заклинание.

Качашкин быстро сообразил, что собирается сотворить Евгений. Убирать вампира с поляны он, разумеется, не стал, зато шустро накрыл его непроницаемым щитом. На свою беду, воспользовавшись тем, что Качашкин отвлекся, последний оборотень перекинулся и брызнул из-под полога еще одним роем. Темный вдогонку запустил «фриз», но клочки подхваченной ветром измятой черной копирки были уже далеко от него. Угорь сплел «отрицание чуждого» и со всей дури врезал по трепыхающемуся шару, в сердцевине которого корчился ведьмак. И – из-за спешки, конечно, потому что Харламова нужно было выручать немедленно, – немножко перестарался. Совсем чуть-чуть, но заклинание зацепило и последний, спешащий на подмогу рой. Нетопырей сдуло – и из реального мира, и из Сумрака. Никаких раненых, никаких пленных, никакой информации. Дозорный плюхнулся на задницу. Все.

* * *

Пока «жигуленок» Качашкина, буксуя, чихая, задыхаясь и не застревая намертво исключительно благодаря парочке хитрых шоферских заклинаний, вез оба Дозора в сторону города, Угорь пытался поймать за хвост ускользающее воспоминание. На злосчастной поляне ему почудилось, что кто-то наблюдает за дракой сквозь Сумрак. Тогда, в горячке боя, он мельком решил, что это мог быть либо Качашкин, либо прятавшийся в палатке оборотень. Подобное казалось очевидным. Теперь Евгений сомневался. Слишком холодным было любопытство наблюдателя, без вовлеченности, без мандража перед возможным исходом сражения. Обладает ли руководитель Темных такой выдержкой? В состоянии ли был оборотень интересоваться реальной схваткой, будто скучным кинофильмом? Тому и другому вот-вот предстояло вступить в битву, так был ли смысл разыгрывать равнодушие? Не-ет, там явно был кто-то еще! Может, не так близко, как показалось, и все же внимание постороннего существовало не только в воображении оперативника.

– Птица, – почти беззвучно выговорил он, колотясь головой о боковое стекло – так немилосердно швыряло «жигуленок» в выбоинах. – Ведь там была птица?

Наверняка в ночном лесу вокруг поляны было немало всяких птиц…

– А то! – вдруг откликнулся Харламов, хотя казалось, что он не в состоянии вообще что-либо видеть, слышать и ощущать.

Качашкин вел машину, Гущин сидел на переднем пассажирском сиденье. Оба выглядели вполне бодро. Правда, вампиру пришлось вкатить какой-то магической дряни из арсенала Темных: теперь он не чуял запаха крови, еще недавно щедро лившейся из союзников-Иных. Голод эта штука не отбивала, но рецепторы под ее воздействием не раздражались. Во всяком случае, кровосос перестал мечтательно коситься на ведьмака и мага. Больше всех досталось Харламову. Возможно, он и не выжил бы, если бы рядом не оказалось свежего, не растратившего силы начальника. И даже после прямого вмешательства, после нескольких разных процедур дедка грузили на заднее сиденье, будто мешок с картошкой. А тут вдруг ожил, расслышал шепот Светлого.

– Высо-оконько летала, почти и не видать, – развил мысль Харламов.

– Я вроде заметил крылья… но их сегодня так много было, крыльев этих, что я решил – померещилось.

– Глазастый, – одобрил ведьмак и пригорюнился: – Не до нее было, не успел задать вопроса.

Угорь, не дождавшись пояснений, перевел это так: Харламов не смог определить, что это за птица. Не в смысле рода, вида и отряда, разумеется. Не так давно в оставленном Танечкой сборнике легенд и мифов Евгений вычитал, что практически все остяцкие шаманы предпочитают оборачиваться птицами, если им надлежит преодолеть большое расстояние. Чаще всего выбор падает на орлов и гагар. Сегодня в ночном небе скорее всего парил орел. Вот, значит, как…

* * *

Танечка, почувствовавшая возвращение руководителя задолго до того, как «Жигули» притормозили у входа, едва не брякнулась в обморок при его появлении на пороге. Вроде и подлечился Угорь по дороге, и состояние его ведунья оценила на расстоянии, но сам вид товарища поверг ее в такой ужас, что эмоции перехлестнули через край. Царапины-то зажили, более серьезные раны затягивались, а вот с насквозь пропитавшейся кровью, на лоскуты порезанной одеждой Евгений ничего сделать не догадался. В результате и не понять, кто кому здоровье поправлял. Но чай с травками милая девочка заварила сама. В Сибири вообще много полезных таежных травок, а уж если знать, что с чем смешивать да как заваривать… В общем, на то она и ведунья, чтобы знать. Оперативнику было вкусно и до безобразия спокойно. Лениво и сонно. Почему-то вспомнился участковый Денисов – как он мазал Евгению спину зеленкой после стычки с Пардусом. Потом вспомнилось, как при первой встрече деревенский милиционер утверждал, что жизнь здесь, в районе, тихая, под сурдинку, без эксцессов. Ну да, как же! Размеренная, неторопливая – может быть. В Светлом Клине – охотно верится. Но в целом районе… За полгода чего только не произошло! «Без эксцессов» – ага, куда там!

– Тебе три раза звонил Светлый маг Федор Денисов, – успокоившись, принялась отчитываться Танечка. – Это который работает участковым оперуполномоченным…

Угорь поперхнулся чаем. Совпаденьице! Сколько они уже не виделись, не созванивались? Пару месяцев? Или даже больше? И вдруг, стоило вспомнить, нате вам!

– Три раза звонил? – переспросил Евгений, прокашлявшись. – Что-то случилось?

– Он не сказал, – обиженно поджала губки ведунья. – Шифруется туземец! В первый раз просто тебя спросил. Через час перезвонил и уточнил, во сколько ты бываешь на месте. Я сказала, что обычно в это время и бываешь, просто сегодня на выезде и вряд ли вернешься раньше полуночи. Почти угадала! А два часа назад он попросил передать, чтобы ты его звонка после полуночи не ждал. – Она прыснула в ладошку. – У них там в районе Вьюшки какая-то миграция гагар, и он хочет последить… Что?

Евгений поднялся из-за стола и заходил по кабинету. Действительно, что? Чего он всполошился? Ну, позвонил старый знакомый, хотел пообщаться. Затем сообщил, что позднее перезвонить не сможет. Что такого? И все-таки в душе почему-то случился раздрай. Почему-то хотелось немедленно помчаться во Вьюшку. Почему-то казалось, что повод для этого есть. Только какой?

– Танюш, это все, что он просил передать?

– Ну, Жень, – пожала плечами девушка, – ну, честное слово, все. Мне, конечно, показалось, что он сомневается, можно ли мне оставлять конфиденциальную информацию. Но, в конце-то концов, я такой же сотрудник Ночного Дозора, как и ты, только рангом пониже и профиля другого. Если речь идет о каких-то нарушениях, о чем-то серьезном, то он не просто может – он обязан сообщить об этом любому доступному сотруднику! Ведь так? В области вообще напрямую с оперативником связаться невозможно, только через контору. Звонят, оставляют вызов или информацию, а уж в конторе определяют, кого направить по вызову или как распорядиться информацией…

Она что-то еще говорила, но Угорь не особо вслушивался. Зачем-то он понадобился Денисову. Зачем? Вряд ли произошло что-то по-настоящему серьезное. Во-первых, в таком случае он действительно не стал бы таить это от ведуньи. Во-вторых, имеющийся у него артефакт в состоянии решить любую проблему. Почти любую. Или, наоборот, не почти, а даже такую, какую дозорный себе и вообразить не может – все же он слабо представлял себе, на что способен древний «Светлый Клин». А если проблема не слишком глобальная, так в запасе есть еще и подкинутое «бабкой Варварой» вмешательство четвертого уровня. Ладно, хорошо, надо исходить из того, что проблема несерьезная, но Денисову понадобилась помощь Дозора. Почему бы просто не сказать в трубку – дескать, пускай ваш сотрудник завтра подъедет к нам! Или хотя бы попросить перезвонить в Светлый Клин в рабочее время. Почему? Потому что дело слишком личное, и участковый не хочет впутывать сюда Дозор? Вроде как – дружку шепну, а официально, для протокола, молчать буду? Или творится что-то настолько непонятное, что пожилой маг сомневается, стоит ли нагружать этим и без того недосыпающего оперативника? Вроде тех аномальных зон, из которых невозможно выйти в Сумрак, – казалось бы, и важно, и вместе с тем не горит.

– Да что ж я как со стенкой-то?! – возмутилась Танечка, вклиниваясь в его мысленные рассуждения. – Угорь, если ты мне не будешь поддакивать, я завтра же пожалуюсь Вере!

– Я должен был поддакивать? – удивился Евгений.

– А как же?! Я тут, понимаешь ли, регламент обращений и алгоритм обратной связи с общественностью обкатываю, а ты!..

– Зачем – Вере? – испугался Евгений, до которого наконец дошел смысл и второй части ее фразы.

Танечка мстительно улыбнулась и демонстративно отвернулась.

Как-то раз, еще в марте, ведунья, разыскивая руководителя по пустячному поводу, нашла его гуляющим с девушкой. В общем-то что такого? Гулял он в свободное время, а как и с кем – было исключительно его личным делом. Однако Евгений оказался страшно смущен тем, что его так банально застукали. Попался с поличным! Таню это почему-то безумно развеселило – и то, что Угорь и Вера шли абсолютно молча на пионерском расстоянии, и то, что у девушки был с собой кулек с пирожками, которые она захватила явно для кавалера, и то, как Светлый маг третьего ранга выпучил глаза при виде своей сотрудницы, и то, как инстинктивно попытался спрятаться в Сумраке, но вовремя опомнился. С тех пор ведунья ему припоминала не одно, так другое. Частенько, как сейчас, свирепо угрожала пожаловаться Вере, вступить с ней в конфронтацию и вдвоем добиться от Евгения требуемого, как то: купить в кабинет проигрыватель и пластинку Муслима Магомаева, начать дружественную переписку с Иными Северного Вьетнама, уговорить руководство, чтобы то уговорило свое руководство, чтобы то поднажало на руководство Центра управления полетами и добилось включения в состав космического экипажа Светлого Иного, и так далее. Разумеется, ничего подобного она с Верой обсуждать бы не стала, за исключением, может быть, Магомаева, но Угорь все равно терялся, смущался и страдал. Вот и сейчас упоминание о Вере выбило из его головы все прочие мысли, а ведь как минимум одна из них казалась важной…

– Вот что, дружок, – смилостивилась Татьяна и нахмурилась, заподозрив неладное, – я так понимаю, тебе звонок покоя не дает. Прогноз посмотрел? Ничего экстраординарного? Ну, вот и не гоношись. Поехать туда я тебе все одно не дам. Тебе сейчас баиньки нужно. Если к утру восстановишься – так и быть, отпущу в эту самую Вьюшку. Угорь, ты хоть теперь-то меня слышишь? Поддакни!

Евгений серьезно кивнул.

Уже засыпая на кожаном диване под воздействием Танечкиных расслабляющих заклинаний, он вспомнил, что больше всего насторожило его в сообщении Федора Кузьмича – миграция гагар. Зимовали эти птицы на Черном море, а домой возвращались, если Евгению не изменяла память, как-то хитро, окольными путями, с остановками на Балтийском и Белом морях. Конец апреля – не рановато ли для миграции в районе Вьюшки? Или это какой-то другой вид гагар? Или речь шла вовсе не о птицах?

* * *

– А то ишшо знаешь, как говорят? Ежели шаман заденет зайца по ушам, то кончики у них – у ушей тоись – почернеют.

– И что это значит, Федор Кузьмич?

– Ничего не значит, враки сплошные. Только я в энтом годе встретил уже штук двадцать зайцев с черными пятнышками на кончиках ушей.

– Вы меня совсем запутали! – рассердился Угорь, на ходу сорвал тонкую веточку, прикусил зубами, почувствовал горький сок. – Эти вафы прифлые фаманы, когда не летают гагарами, ходят и бьют по уфам вайцев – так, фто ли?!

Участковый раздумчиво молчал рядом, сбивая сапогами остатние клочья тумана с невысокой еще, но прыткой весенней травы, затем задал интересный вопрос:

– Вот ты, Евгений Юрьич, когда легенды в книжке читаешь, всему веришь, что написано? Или, может, наоборот, совсем ни во что из энтого не веришь?

Поначалу, когда только обнаружился в кабинете оставленный Танечкой сборник, отнесся к нему Угорь скептически. Ну, фольклор. Ну, наследие коренных остяков. Изучал их Угорь не для каких-то сопоставлений, не из желания уличить в излишней фантазии, а ради того, чтобы понимать местное население, если вдруг столкнешься с чем-нибудь настолько дремучим, что современным языком не объяснишь, современными мерками не измеришь. Как говорится, сказка – ложь, да в ней намек. В конечном итоге легендами он неожиданно увлекся, даже попросил Танечку привезти из области еще что-нибудь в этом роде. И вышло так, что мифы северных народов разбились для него на три части: откровенный вымысел, достоверная информация и то, что оперативник не смог с ходу отнести к тому либо другому, то, что требовало осмысления и проверки. К первой части в основном относились всевозможные подвиги, деяния и заведомо неправдоподобные события. Скажем, то, как Дог сотворил сушу из кусочка земли, принесенной гагарой со дна моря. Или то, что взял замуж Солнце, а духам это не понравилось, схватили они Дога, а Солнце с другой стороны вцепилось, стали они тянуть и разорвали шамана – ну, жуть! Большая половина его тела осталась в нашем мире, а меньшая превратилась в месяц. Просто-таки научная теория об образовании Солнечной системы и отдельно взятых планет на народный лад!

К достоверным фактам относились по большей части обстоятельства. То, что для обычных читателей было сказочным антуражем, для Иного оказывалось весьма точным описанием вещей и мест, с которыми сталкиваешься постоянно. Например, в легендах регулярно упоминалось, что на каждом из небес, за исключением первых двух, стоит Шаманское дерево, где на ветвях сидят духи, которые по просьбе шамана, если тот сам не в состоянии подняться на следующее небо, поднимаются дальше и узнают все нужное шаману. И как тут поспоришь с народным творчеством, если Угорь бывал на «третьем небе» – третьем слое Сумрака – и лично видел дерево? Возле него, на ветвях и у подножия, клубились легкие, колеблющиеся облачка, складывающиеся в размытые человеческие силуэты – тени павших, призраки Иных, упокоившихся в Сумраке. Оперативник не раз слышал от знакомых, что время от времени «духи» сами пытаются вступить в контакт с Иными, путешествующими по глубоким слоям, предостеречь от чего-либо или подсказать что-то важное. Не всегда павших можно было понять, не всегда их предостережения оказывались полезными. Еще реже знакомые слышали о том, чтобы призраки отвечали тем, кто к ним обращается. Сам-то ты можешь сколько угодно хотеть с ними поговорить, но вот пожелают ли они? Впрочем, и тут бы Угорь спорить не стал: все же у шаманов магия несколько отличается от традиционной, в ней есть немного от ведьмовства, немного от чародейства, а есть что-то такое, исконно сибирское, северное, что нигде больше не встречается и не используется. Возможно, в их арсенале действительно имеются магические механизмы воздействия на призраков, заставляющие тех отвечать и выполнять какие-то поручения. Ведь недаром же павшие собираются возле деревьев, называемых именно шаманскими?

Третья категория состояла из мифов, частично сомнений не вызывающих, а частично – бездоказательных. Угорь, будучи руководителем районного Дозора, имел доступ к разным данным, документам и архивам, но его допуск был не полным, в архивах имелись разделы, пользоваться которыми имели право маги только более высоких рангов. Некоторые сведения были абсолютно секретными, некоторые – записанными с чужих слов, некоторые выужены из старинных фолиантов, к которым отношение могло быть всяким – и как к неоспоримым свидетельствам, и как к сборникам небылиц. Например, по одной из кетских легенд, однажды в стародавние времена решил Дог помочь племени, страдающему от голода. Он поднялся на последнее, седьмое, небо, принес оттуда бубен, наполненный рыбой, сказал людям: «Зачем вам жить здесь, на земле, если на седьмом небе тоже есть еда?» – после чего перенес желающих через все небеса в неведомый край. Как относиться к подобному мифу? С одной стороны, Угорь прекрасно знал о многослойной структуре Сумрака. С другой стороны, он понятия не имел, сколько всего слоев насчитывает Сумрак, существует ли седьмой слой и можно ли считать его последним. Если существует, действительно ли он так разительно отличается от второго и третьего слоев, безжизненных и опасных, действительно ли пригоден для жизни обычных людей и изобилует едой? Может быть, выражение «на седьмом небе от счастья» – не просто так? Может быть, седьмое небо, седьмой слой – это рай? Оперативник сомневался, что руководство без видимой причины, только ради удовлетворения любопытства сотрудника, поделится с ним такой информацией, предоставит доступ к закрытым, секретным разделам архивов. Да и заглядывал ли еще кто-нибудь, кроме шамана из легенды, на последний слой, хватило ли еще хоть у кого-нибудь Силы и умений? Ведь если то путешествие было единственным, вряд ли в архиве найдутся документы, хоть как-то это подтверждающие.

Вот и выходило, что отношение Евгения к легендам можно было описать выражением «тут верю, тут не верю». А если в общем и целом, то… то прав, получается, участковый: ты можешь изначально не принимать того, что кончики заячьих ушей чернеют от прикосновения шамана, но когда ты постоянно встречаешь этих зайцев там, где творится что-то непонятное, так или иначе тоже связанное с шаманами, то ты волей-неволей призадумаешься.

– Федор Кузьмич, вот честное слово, даже не знаю, как и чем могу вам помочь, – выкинув искусанную веточку, признался Угорь. – Мне понятны ваши опасения, вот только… Помните, я когда-то предлагал вам вступить в Дозор? Вы отказались. И все, кому я в этом районе сделал подобное предложение, тоже не воспылали идеей и перспективами. Сочувствующих много, а оперативного резерва у меня как не было, так и нет. Будь у меня хоть пара сотрудников, я бы оставил здесь, во Вьюшке, наблюдателя. Будь десяток – организовал бы оцепление вокруг дома вашей дочери и зятя. Будь сотня – еще бы и проследил, откуда приходят старушки, куда улетают гагары, где скачут зайцы и так далее, и тому подобное. Но, к сожалению, такими возможностями и ресурсами я не обладаю, а проводить здесь дни и ночи напролет мне никто не позволит – в районе полно работы. В конце-то концов, ну, приходят они, ну, кланяются – заклинаний при этом не плетут, Силу не используют, так в чем нарушение? Как могу я, представитель Дозора, вмешиваться в то, что отношения к моей службе не имеет? Как могу я запретить им то, в чем нет состава преступления? Если бы они угрожали, запугивали, шантажировали, жить мешали, проходу не давали… ну хоть что-то делали бы!

– Да я понимаю, – вздохнул участковый. – Я потому и не решался вызвать официально. Тут все как и в моей работе: ежели народ возле клуба собрался – это ишшо не нарушение. Вот ежели водку пить начнут – тут стоит подойти, побеседовать, но опять же – не арестовывать же их за водку? По-настоящему-то я только тогда и могу вмешаться, ежели драка начнется.

– Вот-вот! – Угорь помолчал, осмотрелся – с Подкатной горки был виден и Светлый Клин, и крайние дома Вьюшки. – Что касается стройматериалов и шулерства…

– И опять понимаю! – оживился участковый. – Тут все же больше по моей части, потому как воздействие на людей было произведено минимальное. Мне его, шулера и вора, по людским законам, по Уголовному кодексу проще прищучить будет, нежели тебе его магическое вмешательство доказать. Поскольку энтот Ленька предположительно из села Загарино, у меня нет возможности напрямую связаться с их участковым – не положено так. Я составил запрос в свой райотдел, они должны будут подписать его и перенаправить в райотдел милиции соседнего района, а уж оттуда спустить загаринскому участковому распоряжение разобраться. Вот как только он такое распоряжение получит – тогда и я смогу подключиться.

– Ну, что ж, желаю удачи! – кивнул Угорь. – Таким образом, у нас с вами остается только одно по-настоящему серьезное преступление, подлежащее вмешательству Ночного Дозора. Описание шамана, проводившего обряд, я отправлю в областной отдел, постараюсь и у Темных вытребовать информацию и, возможно, содействие в задержании. Вот тут можете быть более или менее спокойны – найдем шамана, никуда не денется!

Угорь прижал ладонь к карману новенькой куртки – в кармане лежала в пакетике горстка золы, оставшаяся от шарика, образовавшегося во время камлания. Шарик, казавшийся, по словам агронома, твердым, распался сразу после того, как ему не удалось – или не захотелось – договориться с Ленькой о цене. Сохраненные золой следы магии можно было использовать как улику.

Глава 4

Теплым майским вечером председатель Семен Семенович, возвращаясь с работы, проходил мимо дома участкового. Шел он тяжело, грузно, хотя полным человеком в селе не считался. Заметив на крыльце Денисова, председатель подумал несколько секунд и сообщил:

– Присяду!

После чего опустился на ступеньки и стал смотреть туда же, куда и Денисов. Наискосок от них располагался центр села – с клубом, в котором нынче намечался поздний киносеанс, магазином, давно закрытым Райкой на поперечную металлическую перекладину с амбарным замком, с колхозной конторой, из которой Семен Семенович вышел пять минут назад. По ту сторону зданий проходила насыпная дорога, ведущая в поля, – по ней во время посевной и уборочной беспрестанно двигалась колхозная техника. За дорогой виднелось гигантское открытое пространство – угодья, занятые под озимую кормовую вику. Сейчас из тайги на поле медленно наползал туман, и густой лес, находящийся, почитай, в трех километрах от дороги, сквозь дымку выглядел сизой меховой полоской, которой оторочили край белого пухового одеяла. Над лесом висела черная тучка, упрятавшая солнце ненадолго и ненадежно – контуры тучки были такими яркими, что больно смотреть, а косые лучи, сейчас особенно заметные, били во всех направлениях. Было так тихо, что слышался ленивый плеск речной воды из-за домов и лодочных сараев.

Федор Кузьмич и Семен Семенович, в полном согласии друг с другом, с тишиной и спокойным вечером, сидели, глядя на туман, на тайгу, на постепенно выдвигающееся за край тучки солнце, и каждый молчал о своем. Председатель думал о том, что посевная наконец-таки завершена, и мысленно пытался как-нибудь приятно ответить на вопрос, удастся ли в этом году добиться вожделенной цифры – двадцать пять центнеров кукурузы с гектара. Участковый, которому туман за дорогой напоминал снежные сугробы, думал про то, что всего несколько месяцев назад меж таких же сугробов промчались тройки с бубенцами, увозя в соседнее село Катерину. Денисов тогда, несмотря на мороз, долго-долго не уходил с крыльца, хотя и гости уже разбрелись, и звон бубенцов давно исчез. Ему казалось, что пока он не ушел – ничего не кончилось, и жизнь не изменилась, и дочка по-прежнему рядом, стряпает что-нибудь возле печки вместе с Людмилой, а стоит зайти в дом – и все изменится уже окончательно и безвозвратно. Устав обманывать себя самого, он только часа через три все же позволил жене увести себя, продрогшего и сдавшегося. Но и внутри все напоминало о недавнем Катином присутствии. Вот ее спальня. Вот здесь она обычно сидела за обедом. Тут выглядывала в окно, когда подружки звали на улицу. А вон там рыдала, уткнувшись в колени матери, – в то утро, когда Денисов осознал, как сильно дочка любит Крюкова. В этом углу – почему-то именно в этом – Катерина с Николаем обычно ссорились, и Федор Кузьмич про себя называл такие перепалки спектаклями. Как только чувствовалось, что назревает что-то подобное, он старался усесться поудобнее и с интересом внимал. Ругались жених с невестой исключительно по пустякам, и выходило у них это настолько комично, что Денисов уже заранее начинал посмеиваться.

– Бурбон! – уперев кулаки в бока, кричала Катя с озорным блеском в глазах.

– Вахлачка! – сдвигая брови, отвечал ей Коля с потаенной улыбкой.

– Охламон!

– Теха!

Обычно на этом уже никто не мог сдержать смеха, молодые хватались за руки и, стесняясь отцовских глаз, выскакивали в сени, где, конечно же, жарко и долго целовались.

Один знакомый пожилой кет называл такие воспоминания «кэнамей» – светлые острова. Правильно называл.

– Пойду! – минут через десять сообщил председатель, довольный произведенным совместным молчанием даже больше, чем иной плодотворной беседой.

Не успел Денисов кивнуть в ответ, как оба насторожились. По насыпной дороге со стороны полей медленно двигалась странная процессия. В туманной дымке, в умягчившихся и порозовевших закатных лучах она и вовсе казалась фантасмагорией: плыли вдоль села, будто бы и не касаясь земли, две кибитки и ярко-красный «Запорожец». Именно плыли, поскольку легкий и какой-то вьющийся ветерок с реки уносил все звуки в сторону, и не было слышно ни усталого стука копыт, ни скрипа больших колес, ни стрекота мотора.

– Цыгане, – задумчиво констатировал Семен Семенович.

– Едрить твою редиску, – грустно согласился Федор Кузьмич.

– Пойдешь?

– А смысл? – Участковый пожал плечами. – Они теперича все ученые. Я тебе наперед скажу, что у них на руках целая кипа документов, подтверждающих, что они не кочуют, а едут в гости к родственникам. В отпуск, например. Или на свадьбу.

– Ну какие у них тут родственники, а?

– У них везде родственники найдутся.

Председатель, сдвинув кепку на лоб, почесал в затылке.

– И ничего нельзя сделать?

Участковый подумал, пошевелил губами и вздохнул.

– Пока они не нарушают закон – ничего. Ежели табор встанет где-то поблизости, я, конечно, схожу, предупрежу, обозначу свое присутствие. Но сам знаешь, – неопределенно повращав ладонью, заключил он, – вряд ли они послушают.

– Ну-у, теперь держи курей! Как думаешь, скольких недосчитаемся?

– Да погоди ты, они ишшо не встали! Может, ишшо пронесет, дальше уедут.

Теперь, по мере приближения, стало слышно тарахтение «Запорожца» и перекрывающая этот звук пронзительная тоскливая песня.

– Пущай бы мимо, пущай бы дальше, – прошептал председатель, словно молясь. – Пойду предупрежу на всякий случай, кого встречу, чтобы ворота и двери запирали.

Денисов кивнул. Цыгане были здесь редкими гостями, предпочитая кочевать в краях более теплых и благодатных – от Черноземья до Кубани, от заливных лугов Поволжья до раздольных степей Украины и Молдавии. Однако время от времени и сюда докатывались колеса кибиток, везших на продажу диковинные украшения, цветастые платки с бахромой, конскую упряжь, подковы и вилы. Еще вместе с ними являлись берущие за душу песни и зажигательные пляски, огни ночных костров у подножия холма за рекой, долгие рассказы о неведомых краях, пыль чужих дорог, бешеные скачки на лошадях и пахнущее дымом и степными ветрами ощущение безграничной свободы.

В здешних местах у цыган был известный интерес – рыба, копченная и вяленная по остяцким традициям, и, конечно же, пушнина. Интерес, само собой, опасный, поскольку шкурки и рыбу можно было купить или выменять только у браконьеров, а перевозка незаконно добытых сибирских мехов и деликатесов – риск еще тот. Потому и не частили сюда цыгане. Впрочем, была и еще одна причина их редких наездов в таежные селения: людская память. Зачастую табор оставлял после себя столько обид и обманов, столько не сбывшихся и при этом хорошо оплаченных предсказаний, столько обворованных домов и разрушенных семей, что требовалось значительное время, прежде чем воспоминания поблекнут.

Пожилой милиционер, проводив взглядом заспешившего председателя, вновь насторожился: в одной из кибиток распознавалось средоточие Силы. Колдунья. Как минимум третьего ранга. Скорее, Светлая, но исконная цыганская магия настолько своеобразна, что понятия Тьмы и Света в ней могут иметь вовсе не те значения, к которым привычны нынешние цивилизованные Иные. Колдунья также почувствовала Денисова и… поздоровалась, что ли? Будто ладошкой взмахнула, как приветствуют давнего знакомого – не слишком близкого, но и не совсем уж безразличного. Интересно.

Возможно, Светлый маг и вспомнил бы, где и когда пересекался с той, что путешествовала с цыганами, но внезапно оказался потрясен другой гостьей – с дальнего конца села, со стороны Подкатной горки, с чемоданчиком в руке по Светлому Клину шла Катерина.

* * *

Лиля, чей сон был прерван внезапным вниманием со стороны смутно знакомого мага, потянулась, оправила индыраку[15] и поползла к сидящему на вожжах Егору. Дно брички было завалено тюками, ползти было мягко и неудобно, к тому же захныкал кто-то из потревоженных детей.

– Тшшшш, тшшшш, тшшшш… – совершенно неосознанно, автоматически, баюкающим шепотом прошелестела Лиля и высунулась наружу. – Стой, рома[16]!

Егор натянул вожжи, бричка качнулась и остановилась. Девушка выбралась из мешанины тюков, спрыгнула на дорогу, огляделась и, заведя руки за голову, с наслаждением потянулась еще раз. На лице появилась улыбка, зазвенели мериклэ[17].

– Что? – грубовато осведомился возничий, уставший и отнюдь не разделявший радости молодой цыганки.

– Рисиям кхэрэ[18], – серьезно ответила она.

Бричку обогнал «Запорожец», затормозил рядом, с пассажирского места спросили:

– Здесь?

– Нет, чуть дальше. Видишь горку? Поднимемся, спустимся, по ту сторону еще одна деревенька будет.

– А эта деревня чем плоха?

– Там хороший мост, переедем на другой берег, потом разберемся.

– Темнеет! – озабоченно констатировали из машины.

– Аи, чячё[19]. Ничего, успеем.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Не-а! – легкомысленно ответила цыганка и засмеялась. – Постой-ка…

Улыбка сама собой угасла. Лиля еще раз огляделась, потом прикрыла глаза и будто бы вдохнула полной грудью. На лбу образовалась тревожная складка.

– Егор! – окликнула она возничего. – Отвяжи-ка верхового.

– Ты куда собралась, женщина?

– Не я. Но кое-кто соберется скоро. Надо помочь.

– Ты хочешь оставить здесь коня?!

– Так надо. Егор, что ты смотришь, будто кнутом меня охаживаешь? Ты же знаешь, мои кони всегда дорогу в табор находят. Отвяжи верхового, я ему на ушко слово шепну, да и поедем уже! Солнце вечно ждать тебя не станет.

* * *

Накапав жене успокоительного и уложив ее в постель не без помощи небольшого вмешательства, Денисов вернулся в переднюю, где обочь стола сидела Катерина, закинув ногу на ногу и небрежно покачивая в руке чашку с остатками чая. Она старалась казаться независимой и безразличной, но обида и стыд слишком явно проступали сквозь маску.

– Из-за чего поругались? – негромко уточнил Федор Кузьмич.

– Мне обязательно отчитываться, папа? – вздернула она бровь.

– Не перегибай, – с напевной мягкостью в голосе попросил он. – Врагов у тебя тут нету, и попрекать никто не станет, но ежели проблему как-то можно решить – давай вместе кумекать. Бывают же случаи, когда мне как мужчине проще произнесть претензию твоему супругу, хоть ты и жена его.

– Ах, папа, – сердито взмахнула свободной рукой Катя, – тут такая претензия, что ты уж точно не сможешь ее высказать!

– Это почему же? – удивился Денисов.

– Ты понимаешь… На самом деле накопилось много всего, о чем я молчала-молчала, а надо было сразу говорить. Но последней каплей стало его отношение к нам… к моей семье. Я ему уже две недели твержу, что надо бы тебе помочь покрыть сарай рубероидом! Он сначала хоть поддакивал, а потом вообще отвечать перестал – как будто так и надо!

– Катя…

– Ах, папа, я прекрасно знаю, что тебе здесь любой поможет – хоть сосед, хоть председатель. Но зачем просить чужих людей, если у своих руки на месте?

– Катя!

– В конце концов, он тебе кое-чем обязан, разве нет? – затараторила Катерина, распаляясь. – Я ведь знаю, что ты был… не очень доволен, когда я выбрала его. Но ты не запретил нам встречаться, ты даже оставил его здесь, когда он воспаление подхватил, чтобы я могла за ним ухаживать! Что ему стоило хотя бы из благодарности, из уважения к моей семье, из любви ко мне, в конце концов, уделить всего один вечер?! Я сегодня утром за завтраком ему еще раз сказала – давай, мол, после работы съездим в Светлый Клин? Он промычал что-то невразумительное, поулыбался. Я в обед снова – едем или нет? Он глазищами луп-луп, улыбается и снова мычит. Вечером приходит – я ему и ужин, и сорочку свежую, а он поел – и на тахту с книжкой! Ну, тут уж я…

– Катюх! – осторожно, но настойчиво перебил Денисов дочку. – Николай намедни приезжал – и коровник покрыл, и сарай.

Катя замолчала, будто в стену врезалась, отец с тревогой смотрел, как отливает кровь от ее щек. Она отставила чашку, тряхнула головой, села, словно школьница-первоклассница, положив руки на колени, посидела так, непонимающе глядя перед собой.

– Как же это? – спросила едва слышно то ли у отца, то ли у себя самой.

– Ты уверена, что правильно поняла Николая, когда он… мычал? Может, он как раз и объяснял тебе, что все уже сделал?

– Ах, папа, ну что ты такое придумываешь?! Я ему сцену закатила час назад – что ж он молчал-то? Ну, допустим, утром я его не поняла – а в обед? А вечером? Чего ж он улыбался, вместо того чтобы просто сказать?! А когда я вещи собирала, когда просила соседа, чтобы сюда подвез, – почему не остановил?! – Она схватилась ладонями за щеки. – Какой кошмар…

– Что ль капель тебе материных накапать? – с сомнением предложил Денисов.

Катерина, не слыша его, поднялась, зашагала по комнате, не отнимая ладоней от лица.

– Зачем ему понадобилось со мною ссориться? Он видел, как я из-за этого переживаю, но не успокоил, не сказал правду… Почему?

«О-хо-хонюшки, дочка, – думал Федор Кузьмич, не позволяя сердцу, скрученному жалостью в тугой жгут, окончательно сбиться с ритма, – у тебя сейчас в голове сплошное «любит – не любит», а ведь все наверняка гораздо проще. Николаю потребовалось нынче остаться одному. Может, к нему кто прийти должен, может, сам он куда-то сходить навострился. А ты мешала, вот и допустил он скандал, потому что иначе бы ты или гостя его увидала, или самого Кольку не пустила бы в ночь. Ведь ежели начать вспоминать, то наверняка обнаружится, что он тебе пару раз аккуратненько предлагал съездить домой, погостить день-другой у родителей. Ведь так, дочка? Точно предлагал. Но ты отмахнулась, отшутилась, не придала значения, вот и создал он конфликтную ситуевину. Куды ж тебе бежать после ссоры, как не в родительский дом?»

– Господи! – выдохнула Катерина, и ее ощутимо затрясло. – Да он же с Иркой хочет встретиться!

Денисов поднял с пола свою тень, погрузился в Сумрак, дотянулся до ауры дочери, «погладил» ее нежно, залатывая прорехи, вызванные стрессом, посылая успокаивающий импульс ей и ребенку. Плод был хорошо виден в Сумраке, и оказался он куда крупнее, чем предполагал маг. Стало быть, зачат был задолго до свадьбы. Неужели когда Николай восстанавливался в соседней комнате? Или еще раньше, еще до того, как из потенциального Иного Крюкова родился Темный? Скверно: односельчане складывать и вычитать умеют, а заводить ребеночка до свадьбы в здешних местах считается верхом неприличия. И пусть Катерина теперь уже вышла замуж – разговоров и пересудов не избежать. С другой стороны, это даже хорошо, что ребенок был зачат до того, как Николай стал Темным. То есть, по правде говоря, для будущего внука разницы никакой – у Иных редко рождаются дети-Иные. Но само то, что причиной близости стало не обаяние Темного, не внушение, не соблазнение девушки пусть слабеньким, но магом, а самая обычная, настоящая, человеческая любовь, не могло Денисова не радовать.

– Что ишшо за Ирка? – поинтересовался он.

– Я тебе говорила – эта, из промтоварного, бывшая Колькина неразделенная любовь!

После действий Светлого девушке стало полегче, но праведный гнев все еще полыхал в ее глазах. Федор Кузьмич понимал, что сейчас не поможет ни заботливый тон, ни уверения в том, что сказанное ею – глупость несусветная. Если она за минуту оказалась до предела измучена неожиданным подозрением – значит, это неспроста, значит, в один момент и не переубедишь. Надо принять как данность то, что ее внезапное недоверие к мужу имеет причину.

– И что энта Ирка натворила?

– Да не она! Он! Он натворил! – Катерина наконец не выдержала и разревелась.

Денисов дал ей немного поплакать, благодаря капли и нехитрое заклинание, из-за которых Людмила сейчас спала и не видела дочь в полном расстройстве чувств. Когда горькие рыдания перешли в тихие всхлипы, он шумно придвинул стул поближе и строгим отцовским тоном распорядился:

– Рассказывай!

Катя очень хотела коляску. В деревне ее наверняка сочли бы ненормальной – ну где здесь младенца катать? В доме – люлька, потом кроватка. Если нужно куда-то сходить с маленьким – его просто несли на руках или приматывали к себе большим платком. На дальних покосах или огромных колхозных полях этот платок расстилали на траве – и пусть мелюзга копошится себе, пока мамка занята! А научится ползать – так весь двор в его распоряжении, от ворот и собачьей конуры до огорода и курятника. Но Катерина, наезжая в юности в Томск, видела другое: дюжины счастливых родителей катили по аллеям городского парка разноцветные коляски, украшенные шариками или погремушками, весело агукали и умилялись, заглядывая внутрь, а оттуда им навстречу высовывались то пяточки, то животик, то смешная ладошка или плотно сжатый кулачок с ноготками настолько крошечными, что они казались нарисованными легким прикосновением тонкой кисточки. Коляски были разные – с марлевыми занавесочками от солнца и мух, с прозрачными целлофановыми чехлами от дождя, с большими дутыми или тонкими каучуковыми колесами, с боковыми окошечками и тисненым орнаментом. Катя мечтала, что однажды и они с Колей вот так пройдутся по Вьюшке: традиционная уже вечерняя прогулка, только с определенной поры не вдвоем, а втроем. Они будут важно раскланиваться с сидящими на лавках и завалинках односельчанами, со значением улыбаться всем встречным-поперечным, а те станут останавливать их и низко наклоняться, чтобы полюбоваться малышом, с комфортом путешествующим по родной деревне. И к реке его можно будет свозить, и по тропинке вдоль леса побродить, чтобы хвойный дух насквозь пропитал ребячий транспорт. В общем, Катерина коляску хотела очень-очень.

Проблема была в том, что ни во Вьюшке, ни в Светлом Клине, ни в других окрестных селах коляски не продавались. В райцентре, в детском отделе универмага, стояло всего две-три модели, но это было совсем не то – громоздкие, грубые, невообразимо унылых расцветок. Когда Катя показала продавцу фотографию в журнале – веселую, легкую, изящную конструкцию на колесах с блестящими спицами, – тот снисходительно улыбнулся:

– Это ж гэдээровская! Такие только в Москве купить можно. Ну, может, еще в Томске.

Катерина, конечно, расстроилась, но потом кто-то из односельчан ненароком подсказал ей выход. Когда она в очередной раз зашла в магазин, средних лет пара диктовала продавщице Ирине заказ – швейная машинка с ножным приводом, четыре мягких стула с высокими спинками и транзисторный приемник с хорошей антенной. Катя заинтересовалась, прислушалась.

– Ну, я этот заказ должна офо-ормить, отпра-авить, – с ленцой объясняла Ира, – а уж как быстро в Томске скомплектуют – это я сказать не могу. Машина может и через месяц прийти, и через два, и через три. Будете ждать?

Катерина быстренько прикинула: если она тоже закажет прямо сейчас, то даже через три месяца – это будет в самый раз. Дождавшись, пока пара обсудит с продавщицей детали, она решительно подошла к прилавку. Правда, школьная возлюбленная ее мужа смерила Катю таким взглядом, что решимости поубавилось. Тем не менее она все же смогла объяснить, что ей требуется. Ирина сначала таращила глаза, затем фыркнула и язвительно ответила:

– Нету там такого!

Катя знала, что есть. А если и нет – как об этом заранее могла знать местная продавщица, если никто во Вьюшке еще ни разу колясок не заказывал? Хоть бы пообещала для приличия, что позвонит, выяснит, пошлет запрос… Было обидно, но спорить и настаивать Катерина не стала.

Дома Николай, конечно же, заметил ее поджатые губы и рассеянный взгляд, и хотя Катя решила ни за что не рассказывать мужу об этом случае, он был так настойчив, что долго сопротивляться она не смогла. Выложила все и даже какое-то противненькое злорадство испытала – дескать, смотри, как мне приходится мучиться из-за твоих прежних подружек! Вроде всего лишь поделилась с супругом по его же настоянию, а вышло так, словно пожаловалась, наябедничала. Николай выслушал, пожал плечами, сказал, что случившееся – не повод портить себе настроение, а коляску они обязательно раздобудут, раз уж счастье его любимой без коляски невозможно. Посмеялись и забыли. Вернее, Катя думала, что муж забыл. Но однажды он вбежал в дом и с видом заговорщика предложил Катерине досчитать до тридцати, а потом выйти на крыльцо. Она догадывалась, что на улице ее ждет сюрприз, но и представить себе не могла, какой именно. Видимо, в тот день Ирка относила обед своему мужу, у которого во время посевной не было ни секундочки, чтобы оставить мехучасток и забежать домой перекусить. Теперь ее, возвращавшуюся оттуда, перехватил по дороге Николай. Выйдя на крыльцо, Катерина увидела его спину и коротко стриженный затылок. В его объятиях тихо млела продавщица промтоварного отдела, он что-то нежно шептал ей на ушко, а потом крепко прижался к ее накрашенным губам. Молодая Крюкова остолбенела. Ей даже в голову не пришло уйти с крыльца, сбежать, спрятаться, чтобы не видеть происходящего, чтобы не дотягивать ситуацию до того мига, когда придется посмотреть мужу в глаза. О том, чтобы начать скандалить, речи вообще не шло. Было невыносимо стыдно и больно. Сбилось дыхание, ноги стали тряпичными, Катерину качнуло, и в этот момент ее заметила Ирка. Только потом Катя осознала, какой ужас отразился в глазах соперницы при виде законной жены, стоящей в пяти шагах в домашнем халатике, с кухонным полотенчиком на плече. Тут, в палисаднике, обжимающуюся парочку трудно было заметить с улицы, но если хозяйка поднимет крик… Ирка шмыгнула наружу, словно кошка, не раз потрепанная собаками и обнаружившая в непосредственной близости от себя еще одну, уже скалящую зубы и готовую к прыжку. Нет, оттаскать шалаву за волосы и расцарапать ей лицо Катерина все равно бы не смогла – не так была воспитана, но бывшая Колькина одноклассница об этом не догадывалась. Николай обернулся, демонстрируя всему миру свою довольную физиономию, затем улыбка сменилась крайней степенью удивления:

– Катюх, ты чего?

Она молча развернулась и ушла в дом, полуобморочно представляя, как станет сейчас собирать вещи, как дождется рейсового автобуса на остановке, как будет отводить взгляд от живого, ощутимого, шевелящегося и раздевающего любопытства односельчан, как будет придумывать идиотские причины своего возвращения, чтобы не сказать родителям о причинах истинных, как станет жить с этим позором…

– Катюх! – Он схватил ее за локоть, она вырвалась, но он схватил снова, он был сильным и настойчивым, и уже через секунду она оказалась в его объятиях. – Дуреха, ты чего подумала?!

Она затрепыхалась, пытаясь вывернуться, выскользнуть, выкручивая шею так, чтобы он никак не мог дотянуться до ее лица.

– Не смей меня целовать!!! – наконец прошипела она, сверкая белыми от ненависти глазами. – У тебя на губах ее помада!

– Катюх, – вдруг рассмеялся Николай, – ну, она-то глупенькая, это ладно. А ты-то? Неужели не поняла? Я для чего тебя на крыльцо вызвал? Неужели я, по-твоему, такой дурак, чтобы перед благоверной подставляться? Мне ведь не просто так было нужно, чтобы ты нас застукала!

– Ты своего добился, я вас застукала. – Она снова начала выдираться из плена. – И не просто так, а с последствиями: отпусти меня, я уезжаю к маме!

В ответ он только крепче сжал ее, так крепко, что она придушенно пискнула, запустил ладонь в волосы, прижал ее щекой к своей груди.

– А теперь послушай меня, – прошептал он, перебирая пальцами ее волосы на затылке. – Ты прекрасно знаешь, что мне никто, кроме тебя, не интересен. Только ты мне и нужна с тех пор, как я тебя увидел. Ты – моя жена, мое счастье, ты мать моего будущего ребенка. Катюха, я люблю тебя так, что сам себе иногда не верю, потому что никто из моих знакомых никогда так сильно не любил. Неужели, по-твоему, я могу все это променять на какую-то Ирку? Я был уверен, что ты догадаешься и подыграешь, я даже не предполагал, что ты воспримешь это всерьез! Да если бы я только мог представить, что для тебя это станет такой мукой, я бы ни в жисть…

Она захлюпала, слезы мгновенно намочили его рубашку на груди.

– Тогда зачем?.. – простонала она невнятно – из-за того, что он очень крепко прижимал ее к себе.

Он помедлил, ослабил хватку, погладил ее по вздрагивающей спине.

– Как ты думаешь, каково сейчас ей? – неожиданно спросил Коля и, прежде чем она смогла возмутиться, сам же и ответил: – Хреново ей сейчас! Она знает, что ты нас видела, но понятия не имеет, что ты предпримешь. Пожалуешься отцу? Сообщишь в райком комсомола? Расскажешь бабам в магазине? Пойдешь прямиком к ее муженьку? Она сейчас так боится, как, может быть, никогда в жизни не боялась! И она, поверь, готова сделать все, чтобы ты молчала, иначе придется Ирке после общения с Васькой недельку на больничном посидеть, да и потом еще долго освещать пути-дорожки фонарями известного происхождения. Хочешь ты коляску – будет тебе коляска, стоит только еще разок спросить. Она не то что в Томске – она тебе ее в самой ГДР закажет!

– Коль, – несмело отстранившись и заглянув ему в глаза, проговорила она, – но ведь это… нехорошо? Зачем ты с ней так?

– А где ее мозги были? Она же средь бела дня, в нашем палисаднике!.. И ведь даже не попыталась меня остановить!

– Это жестоко.

– Это справедливо. Она как к тебе относилась? Ты же сама мне говорила! Вот и поделом теперь.

– Все равно я не смогу подойти к ней, попросить…

– Почему это? – искренне удивился он.

– Стыдно, – шепнула она и снова спрятала лицо в мокрых складках его рубашки.

– Катюх, тебе-то чего стыдиться? Это она попалась с чужим мужиком, а не ты. Или ты думаешь, что она из-за стыда завтра же из магазина уволится, чтобы с тобой не встречаться? Как бы не так! У тебя сейчас такое преимущество перед нею, что глупо будет им не воспользоваться! Что ж я, зря, что ли, в помаде ее марался? Зря ты, что ли, такое потрясение пережила?

Катерина еще пару дней внутри себя не соглашалась с правильностью содеянного. То и дело перед глазами возникал образ млеющей продавщицы и целующего ее Николая. А потом Катя подумала: какого черта? Ведь заказать коляску – это не преступление, на которое она подтолкнет Ирку, это как раз и есть ее работа! Что ж, если пряники работать не помогают, не пора ли продемонстрировать кнут? Она даже настроилась, собралась, но так и не смогла себя заставить пойти в промтоварный отдел. Как себя ни убеждай, что другой поступил дурно, а все же это не дает тебе права поступать еще дурнее, опускаться до шантажа, становиться на одну ступенечку с высокомерной шалавой. Пусть ее. Не успела Катерина придумать, каким еще способом можно раздобыть вожделенное транспортное средство для будущего малыша – как назло, никто в Томск в ближайшее время не собирался! – как вдруг на третий день после инцидента ее с улицы окликнул незнакомый мальчишка.

– Тетя Кать! Тетя Ка-ать!

Она не сразу поняла, что обращаются к ней, а поняв – оторопела: ее еще никто никогда не называл тетей! Пораженная, она выглянула в окно.

– Теть Кать, меня тетя Ира к вам пошлала! Энто же вы коляшку шпрашивали импоршную? – отчаянно шепелявя, кричал из-за забора мальчуган от силы лет семи. – Ежельше не передумали, то она велела передать, что вше ужнала: можно жаказать под жаказ. Чего шказать-то ей – надобно вам энту импоршную али как? Васильковую али цвета беж?

Вечером она долго допытывалась, не приложил ли свою руку муж к подобной заботе, но Николай клялся, что с тех пор Ирину не видел, не общался.

Денисов, слушая дочку, прекрасно понимал, что все так и было: и видов на Ирку Николай не имел, и никаких дополнительных воздействий на нее не оказывал. Постепенно, может быть, и сам того не замечая, превращался Крюков в хитрого стратега, интригана, расчетливого и безжалостного к недругам Темного – далеко пойдет, если, скажем, решит когда-нибудь вступить в Дневной Дозор. А возможно, он выберет иной путь – власть в мире людей.

Разумеется, Федор Кузьмич интересовался успехами зятя. Вскоре после кражи стройматериалов Николай Крюков предложил комсомольцам создать народную дружину. «Если бы мы с вами ночами не по теплым домам сидели, если бы не шарахались вдоль деревни по кустам с гитарами да девками, глядишь, и не было бы у воров возможности вывезти колхозное добро!» – сказал он на неофициальном собрании ячейки. Предложение его было принято единогласно, парторг «Светлого пути», которому стало об этом известно, поставил в уме галочку. Наверняка Николай догадывался, каким образом на самом деле были похищены материалы. Наверняка он понимал, что других краж в ближайшие ночи не последует. Однако дружина была собрана, парни и девчата в красных нарукавных повязках с важным видом патрулировали Вьюшку и окрестности, повторных исчезновений материалов со стройки не случилось, и, разумеется, это достижение приписали инициативе Крюкова. На какое-то время людская молва вновь сделала из него героя. И посему не было ничего удивительного в том, что на внеочередном отчетно-выборном комсомольском собрании (парень, бывший секретарем до того момента, обратился с просьбой досрочно освободить его от занимаемой должности в связи с решением после посевной поступать в областной лесозаготовительный институт), когда рассматривались кандидатуры, Колькина фамилия прозвучала первой. Парторг кандидатуру одобрил, райком утвердил.

Денисов буквально видел, как, умело манипулируя односельчанами, Николай Крюков вскорости может стать либо председателем колхоза, либо продвинуться еще дальше по партийной линии, стать кандидатом, а потом и членом КПСС, переехать в район или даже в область, сделать головокружительный взлет в горкоме… Все это могло бы быть, и участковый пока не видел причин воспрепятствовать удачам зятя: никаких преступлений тот не совершал, по головам не ступал, а что до того, как он обошелся с продавщицей Иркой или с той же Катериной, – все это вопросы совести, а не закона. Денисову подобные методы могли сколь угодно не нравиться, но на то он и Светлый, и, отдавая дочку замуж за Темного, прекрасно понимал, что рано или поздно столкнется с чем-то таким. Пусть уж лучше дружина и всеобщая любовь, большой дом и поросята от председателя, пусть уж лучше бригадир трактористов и секретарь сельского комитета комсомольской организации – лишь бы ничего незаконного, гадкого, подлого, лишь бы не употребление Силы в ненадлежащих целях, лишь бы дочь была счастлива, а будущий внук – под надежной защитой любящего отца.

* * *

Каждому Иному, не состоящему в Дозорах, в год полагалось строго определенное количество магических действий разного уровня в зависимости от ранга. За один сегодняшний вечер Денисов уже трижды прибегал к магии – легкие, незначительные вмешательства, посильные даже начинающим магам. Заклинания подобного уровня участковый использовал для примирения подравшихся односельчан, для вывода из внезапного запоя, для стимуляции нерадивых работников колхоза и тому подобной рутины, если вдруг слова обычного убеждения и строгая форма представителя власти не действовали. Сегодня он растерялся – слишком неожиданным оказалось возвращение дочери, слишком сложной задачей оказалось успокоить своих женщин без применения магии. Причем если жену было достаточно просто погрузить в сон, то с Катей такая же штука пройти не могла, поскольку Денисову была нужна информация. В итоге лимит полагающихся воздействий пошатнулся. Если бы дело касалось только обязанностей участкового, Федор Кузьмич не особенно бы переживал – со своей работой он как-нибудь справится. Но что-то слишком зачастили в эти края Иные всех оттенков, гагары туда-сюда летают, нынче цыгане пожаловали, да и с зятем, выходит, надо держать ухо востро. Как знать, где понадобится простенькое заклинание? Как знать, где может впоследствии не хватить элементарного воздействия? К тому же Иной Денисов буквально физически ощущал возникшее напряжение, грозящее в скором времени разразиться бурей. Он пока не понимал, где и как, но однажды что-то грянет. Как там в песне-то пелось? «На планете жить суровой, плыть от бури к буре новой, быть всю жизнь седым мальчишкой…»

Уложив Катерину, пожилой милиционер вышел на крыльцо. Поздний киносеанс закончился, жители разбрелись по домам, Светлый Клин был погружен в темноту, если не считать цепочки редких фонарей. Где-то тренькала гитара, где-то раздавался девичий смех, доносился из-за лодочных сараев плеск весел – молодежь, обрадованная первым настоящим теплом, торопилась в лето.

Нужно было обдумать все, что он узнал от Катерины. И даже не столько то, что она рассказала, сколько то, что за этим рассказом пряталось.

Итак, Николай Крюков не спешит использовать Силу налево и направо или делает это слишком аккуратно, незаметно. Впрочем, некоторые его поступки убеждают в том, что он готов обходиться без магии вообще. Что ему стоило, скажем, чуть-чуть «надавить» на продавщицу Ирку, чтобы она заказала коляску без этой отвратительной сцены в палисаднике? Но нет – Николай предпочитает людские методы. Спас парней из тайги – назначили бригадиром, предложил создать народную дружину – выбрали секретарем ячейки. Стал бы кто-нибудь осуждать такое рвение и расчетливость, если бы Крюков был обычным человеком? Стал бы осуждать его действия сам Денисов, если бы не знал о том, что зять – Темный Иной? Или столь пристальное внимание к персоне Крюкова, внутренняя придирчивость к любому его шагу, опаска и постоянное ожидание подвоха – не более чем предубеждение, реакция на прилепленный Сумраком ярлык? Достойно ли Светлого искать негатив в любом поступке Темного? Будучи участковым милиционером, Денисов чего только не насмотрелся, с какой только человеческой грязью не столкнулся – стал ли он после этого во всех людях видеть в первую очередь преступников? С другой стороны, может ли отец непредвзято относиться к мужу своей дочери, будь то Иной или обычный человек?

Впрочем, все это извечные философские дебри, на которые сию минуту времени тратить нет смысла.

Возвращаясь к поведению Николая, можно вспомнить тот факт, что к магии он все же прибегал – дом во Вьюшке нес отпечатки множественных охранных заклятий. Боялся ли он чего-то конкретного или перестраховывался, беспокоясь о безопасности и благополучии своей семьи? Так или иначе, Темный маг проявлял заботу о жене. Почему же сегодня ему понадобился конфликт? Да, Денисов уже решил для себя, что Крюкову нынче потребовалось с кем-то встретиться. С кем-то, кого не должна была увидеть супруга. Любовницу отметаем сразу, но даже если бы это была любовница – не проще ли усыпить Катерину, как это только что проделал сам Федор Кузьмич? Он ни за что не поверит, что Николаю недоступны такие простые магические действия! Уложил жену в спальне – и встречайся, пожалуйста, сколько влезет!

Значит, тут что-то другое.

А что, если наоборот? Если не Катя не должна была увидеть гостя, а гость – Катю? Охранные заклинания – это, конечно, хорошо, но Денисов и сам заметил, насколько они несовершенны. Если гость значительно превосходит в силе Николая, ему такая защита – словно паутина для ястреба, словно занавеска для волка, словно оконное стекло для пули. Мог ли посетитель быть угрозой для Катерины? Предположим, что мог. Вот тогда все становится на свои места, вот тогда действия Николая понятны и логичны: не сумев убедить жену съездить в гости к родителям, он решился на скандал, поскольку принуждать ее магическим способом не считал для себя возможным. Интересно, кстати, почему? Здесь вопрос этики, уважительного и трепетного отношения к любимой? Или страх перед тем, что тесть без труда обнаружит воздействие? Как бы то ни было, Крюков посчитал, что Денисов в отличие от него самого защитить дочь точно сумеет, что у родителей она будет в большей безопасности. Хорошо, допустим. Но не глупостью ли с его стороны было предполагать, что Катя не расскажет отцу о причинах ссоры? А причина эта настолько высосана из пальца, так вопиюще, так душераздирающе надумана, что… Стоп!

«Я снова оцениваю ситуацию как Иной! – Соскочив с крыльца, Денисов забегал туда-сюда вдоль штакетника, огораживающего палисадник. – Николай еще совсем неопытный Темный, он редко пользуется Силой, предпочитая более простые, проверенные и привычные способы. Он ведет себя больше как человек. И, возможно, ждет от меня такой же реакции. Что сделал бы любой отец, ежели дочь ушла бы от мужа при таких идиотских обстоятельствах? Разумеется, любой отец поехал бы разбираться, выяснять отношения с зятем. И трудно представить себе зятя, который бы об энтом не догадывался. Что же получается: Николай фактически позвал меня?»

Как понять, что имел в виду Крюков? Как определить, что сейчас важнее – остаться здесь, чтобы защитить дочь от неведомой опасности, или помчаться во Вьюшку, чтобы разобраться с происходящим там? Да и что значит – помчаться? Личного транспорта у Денисова не было; будить кого-то из соседей, просить помощи у председателя – как объяснить срочность? Идти пешком двенадцать километров? В его возрасте меньше чем за два часа вряд ли управишься. А время… Денисов взглянул на наручные часы – близилась полночь. Вторя тиканью секундной стрелки, слева раздался посторонний звук: в темноте по укатанной щебенке ритмично цокали копыта.

– Гром? – удивился Денисов.

Но вышедший из темноты конь был не из колхозной конюшни. Преодолев бодрой рысью оставшиеся метры, он остановился напротив Денисова и оглушительно фыркнул.

– А вот и личный транспорт! – буркнул участковый, подозрительно оглядывая коня.

Жеребец, похоже, был верховым – таких здесь никто не держал. Раньше, еще лет двадцать назад, на лошадях передвигались многие – от парторга и проверяющих из района до председателя и агронома. Даже сам Денисов, участок которого после войны включал в себя несколько сел, объезжал подведомственную территорию на смирной, но быстроногой Пчелке. Сейчас лошадей в основном запрягали в телеги и сани для перевозки небольших грузов, но и их постепенно сменяла техника.

– Цыганский ты, что ли? – раздумчиво пробормотал Денисов и глянул на коня через Сумрак. – Едрить твою редиску!

Если в человеческом мире бесседельный конь казался заблудившимся, сбежавшим с пастбища, хотя никаких пастбищ в мае, конечно же, еще нет, то в Сумраке перед Денисовым стоял настоящий вороной калистрат[20] в полном «обмундировании»: упряжь, высокое седло, тонкая плетка приторочена сбоку. Такое своевременное появление готового к скачке жеребца казалось даже не странным, а попросту опасным. Сначала в сторону Вьюшки проезжает цыганский табор, теперь полностью снаряженный не по цыганским обычаям цыганский конь будто бы предлагает отвезти Светлого мага туда же. Совпадение? Смешно. Ловушка? Вероятно. Но если предположить, что именно цыган ждет сегодня ночью Крюков… Что ж, раз уж и зять, и колдунья из табора хотят от Денисова одного и того же – посетить Вьюшку, – то почему бы не воспользоваться предложением?

Не выходя из Сумрака, Федор Кузьмич вскочил в седло. От езды верхом он давно отвык, да и, опять же, возраст, но уж на один непродолжительный заезд его навыков должно было хватить. Жеребец встрепенулся, замотал головой, почувствовав на себе вес всадника и предвкушая скачку. Денисов оглянулся на дом, проверил собственные охранные заклятья, влил в них еще Силы и только после этого ударил каблуками по бокам коня.

Войти в Сумрак может каждый Иной. Протащить с собою кого-то или что-то – вопрос имеющихся в запасе Силы и умения. Держать в Сумраке снаряженного коня – вопрос о-очень большого расхода Силы и о-очень большого умения. Кто-то серьезно потратился, расщедрился неизвестно для каких целей. Или участковый недооценил ранг цыганской колдуньи? Возможно, там не третий уровень, а гораздо, гораздо выше? Но зачем колдунье, обладающей такой Силой, мог понадобиться едва оперившийся маг Крюков и куда более опытный, но весьма средний маг Денисов? Федор Кузьмич знал всего одну ценную вещицу, которой владел и за обладание которой Темные отдали бы многое, – «Светлый Клин». Но вот проблема – использовать артефакт мог только назначенный владелец или Иной, которому прежний владелец делегирует свои полномочия, призвав в свидетели изначальный Свет. Артефакт – при определенных обстоятельствах и приложив усилия, соизмеримые с возможностями «Светлого Клина», – можно украсть, отобрать и даже уничтожить, но им нельзя воспользоваться, если ты не наделен полномочиями, а получить их угрозами и силой тоже не вариант – лепесток изначального Света попросту не вспыхнет на ладони, если ты кривишь душой, если слова призыва произносишь по принуждению, под давлением. Да и какое же это может быть принуждение, если на руках у тебя артефакт, способный разом уничтожить или обратить в бегство целую вражескую армию? Силы, заключенные в нем, могут исцелить от неведомой эпидемии огромный город, могут накрыть непроницаемым колпаком целый район, если на него грозит обрушиться ядерный удар. Этих сил вполне достаточно, чтобы обезопасить жителей от наводнений и лесных пожаров, – и их будет более чем достаточно, чтобы справиться с тем, кто захочет принудить владельца расстаться с артефактом.

Еще можно спровоцировать на неправомерное использование «Светлого Клина» – к примеру, если Денисов вознамерится задействовать артефакт без настоящей, весомой причины, без непосредственной угрозы жителям района или с пользой для себя. Скажем, нельзя просто уничтожить дивизию солдат, дислоцирующихся где-нибудь в Южном Вьетнаме, нельзя заставить сдетонировать на безопасной высоте заряд бомбы, летящей на дружественное государство или даже на соседнюю область, а также, разумеется, нельзя применять артефакт против мальчишек, ворующих у тебя огурцы с грядки. Это оружие защиты ближнего боя, и за пределами реальной опасности и вверенной территории оно недействительно. Случись подобное – что Вьетнам, что мальчишки, – и право использовать «Светлый Клин» не вернется уже никогда. Поэтому в провокации, краже или уничтожении есть всего один прок – лишить местных жителей защиты, а Светлых – определенного преимущества в районе. С учетом того, что довелось Федору Кузьмичу наблюдать в последние дни, такой расклад был вполне вероятен.

Наверное, сейчас был весьма убедительный повод позвонить в отделение Ночного Дозора, но Денисов снова не смог бы вразумительно объяснить, что происходит. Собственно, именно для того, чтобы понять происходящее, он и мчался сейчас во Вьюшку.

Галоп в Сумраке мало чем отличался от галопа в реальном мире. Первый слой Сумрака – самый близкий к реальности, здесь были все те же дома, деревья и дороги, правда, более тусклые, сероватые. В мгновение ока жеребец, понукаемый участковым, проскочил село, ферму и гараж, углубился в тайгу за околицей. На вершине Подкатной горки асфальтированная трасса обратилась накатанной проселочной дорогой. Не снижая скорости, вороной ринулся по ней вниз, к подножию.

…Более всего это напоминало удар кувалдой и удаление аппендикса без наркоза одновременно. Денисов вскрикнул и едва не вывалился из седла, конь, чудом не рухнув, заспотыкался и застонал почти по-человечески. Боль была невыносимой, но исчезла практически сразу. Придя в себя, пожилой милиционер огляделся. Вокруг был лес – и ни единой живой души. Попытавшись осмотреться сквозь Сумрак, Федор Кузьмич понял, что случилось. Нет, никто на него не нападал, никто не устраивал засаду, просто они с конем на полном скаку влетели в очередную аномалию, прореху, проплешину, из которой невозможно шагнуть в Сумрак по причине локального отсутствия такового. Их вышвырнуло в реальность против желания и воли, без предупреждения и подготовки, на чудовищной по меркам человеческого мира скорости. Переход отсюда туда довольно прост, переход обратно всегда сопровождается неприятными ощущениями, для каждого – разными, иногда вполне терпимыми, иногда весьма болезненными. Сейчас и перехода-то как такового не было – всадника на коне не выпустили в неудобный, но привычный выход, а выдрали сквозь закрытые створки двери.

Уняв сердцебиение, усмирив дыхание и чуть-чуть успокоив жеребца, Денисов осторожно тронул его с места. Шаг, другой, третий – вот, собственно, и граница проплешины. Не такая уж и большая аномалия, но еще недавно здесь и ее не было. Что ж происходит-то в районе?! Гагары летают, цыгане кочуют, прорехи растут как грибы… Или все это связано? Или это звенья одной цепочки?

Насыпная дорога на Вьюшку уходила вправо от трассы у самого подножия Подкатной горки. На первом слое это был даже не проселок, а узкая извилистая тропинка. Давая коню идти где шагом, где рысью, Денисов оглядывал окрестности сквозь Сумрак. Сейчас, при свете двух лун, в сумеречном лесу было не так темно, как в настоящем. Стволы кедров вдоль тропки были густо покрыты синим мхом – обитателем первого слоя. Видимо, шоферы, трактористы, пассажиры рейсового автобуса и прочие путешественники не слишком скрывали свои эмоции, и питающийся отголосками людского счастья или горя мох чувствовал себя у дороги прекрасно. Метрах в десяти поглубже его уже не было видно. Временами среди деревьев в Сумраке вспыхивали искорки мелкой живности. Никто крупнее лисы в кедраче не прятался, никто не поджидал участкового в чащобе, никто не подкрадывался во мраке, а стало быть, если и есть засада – то не здесь, а в самой Вьюшке.

Деревня спала, лишь в нескольких домах светились ночники, и только окна дома Крюковых были ярко освещены. Спешившись чуть поодаль, участковый расслабленно похлопал коня по горячей шее, шепнул ласково: «Ты ведь меня дождешься, дру́жка?» – после чего напружинился, сосредоточился и к жилищу Николая и Катерины уже подходил, напоминая эскадренный миноносец: курс выбран, а локатор меж тем крутится, досконально изучая не цель, а все окружающее пространство, выискивая опасность не в той стороне, куда движется корабль, а вокруг себя – с воздуха, с поверхности воды и из ее глубин. Мирно спали соседи, их ауры едва заметно светились слева и справа по улице. Оказавшись у калитки, Денисов заглянул и на второй слой Сумрака – именно заглянул, напряженно и прищуренно, как, бывает, пытаются рассмотреть с берега дно озера под мутной водой. В высоком шалаше из серых ивовых прутьев, в который на втором слое превратился новый дом, сидел всего один Иной – Николай. Никаких гостей ни внутри, ни снаружи не наблюдалось. Погромыхав для порядка каблуками на крыльце, Федор Кузьмич, не разуваясь – мало ли что? – прошел через сени, открыл дверь в горницу и сунулся внутрь. Зять сидел за столом, сцепив ладони перед собой, вид имел подавленный и растерянный, но на тестя глянул с некоторым вызовом.

– Добрая ночка, сынок! – помедлив, спокойно проговорил Денисов и остался в ожидании на пороге.

– Здравствуйте, папа, – принял подачу Николай и, поднимаясь из-за стола, шевельнул подбородком, – проходите, присаживайтесь.

Денисов переступил через порог, плотно затворил дверь, дошел до середины комнаты и еще раз осмотрелся. Он по-прежнему не ощущал ничьего присутствия, но было бы глупым предполагать, что подавлен и растерян Николай из-за ссоры с Катериной. Неужели Денисов опоздал, тугодум этакий? Неужели гости были, да ушли? Пожилой милиционер даже в окно выглянул – нет ли там кого-то, спешащего прочь? Но на улице было пусто, перебирала мелкими чешуйками листвы рябина, лунный свет, пропущенный сквозь штакетник, ровными белыми полосками лежал в палисаднике, напоминая фортепьянные клавиши. Где-то неподалеку редко охал сыч и вдруг, когда Денисов уже отворачивался, зашелся в долгом приступе хохота, напуганный чем-то до истерики. В комнате будто потемнело, и, обернувшись, участковый с изумлением увидел ноги, торчащие вверху, возле самой люстры: кто-то выходил из Сумрака, одновременно опускаясь с чердака прямиком через потолок.

Ноги были обуты в простые резиновые сапоги, в голенища которых были плотно заправлены коричневые вельветовые брюки. Постепенно появилась и верхняя часть туловища – клетчатая рубашка-ковбойка, кургузый серый пиджачишко и натянутая поверх брезентовая охотничья штормовка. Сбоку на кожаном брючном ремне ладно сидели потемневшие от времени деревянные ножны с выжженным изображением шамана Дога, из ножен торчала рукоять большого «медвежьего» ножа. В руках опадающий с потолка Иной держал почтительно снятую с головы кепку. Наконец стало видно и его лицо – простое, деревенское, остяцкое: широкие обветренные скулы, редкие седые волосинки, торчащие на подбородке и над верхней губой, впалые щеки, глубокие складки, клином расходящиеся от носа к уголкам губ, глаза-щелочки, бугристые заломы морщин на лбу, жесткие неопрятно остриженные волосы. Спланировав на пол, утвердившись на ногах, гость низко поклонился и с достоинством проговорил:

– Драствуйтя! Бывайтя здоровехоньки, Светлый Клин!

Оправившись от изумления, Денисов также низко склонил голову. Даже если бы он никогда раньше не встречал этого Иного, не узнать его было невозможно, поскольку отпечатки аур магов такого уровня хранились в памяти и передавались по цепочке, будто фотографические карточки закадычных друзей и злейших врагов, будто изображения народных вождей и тиранов настоящего и минувших времен, будто рассказы о событиях, в которых ты сам не участвовал, но о которых можешь поведать другим во всех или почти во всех подробностях. Скромно теребящего в руках кепку шамана знали все, кто хоть сколь-нибудь ощутимо пожил на этом свете в качестве Иного. Изумление Денисова было вызвано не тем, что в доме оказался маг Высшего ранга – поскольку участковый понятия не имел, с кем придется встретиться, он был готов увидеть кого угодно, – и уж конечно, не тем, каким способом явился простецки выглядевший шаман. Однако Федор Кузьмич никак не мог связать вот этого конкретного Иного с Николаем или Катериной. Анюту Мельникову мог, знакомую незнакомку в цыганской кибитке мог, Аесарона и Качашкина мог и даже Матрене Воропаевой не слишком удивился бы. Но этот Темный давным-давно уединился в такой глухой чаще, так накрепко отрекся от суеты, таким барьером оградил себя, что подобный выход в свет мог быть вызван только событием исключительным, а ничего особенного, кроме непонятных аномалий в Сумраке, пока не наблюдалось. Но как с ними связан Николай? И не является ли приход отшельника первой весточкой бури, которую предчувствовал Денисов?

– И тебе доброго здоровья, Химригон. – Чуть помешкав и пожевав губами, он заметил: – Не ожидал тебя здесь увидать.

Высший шаман захихикал, закивал мелко:

– Я и сам спервоначалу не сбиралси! Ты же знашь, Федор, я не шибко желаючий до большого обчества. Захаживаю в мир-то, токма за-ради речь родну не забыть. За-ради этого следоват упражнение давать хучь изредка.

– А от меня ты спрятался от стеснения, что все-таки забыл родную речь? – с вежливой иронией поинтересовался Денисов. – Я ведь глянул на второй слой – не было там никого. Глубоко схоронился! На третьем, что ли?

Николай, почтительно стоящий в сторонке и внимательно слушающий разговор двух старших магов, одному из которых, по самым скромным подсчетам, было лет четыреста, при упоминании третьего слоя оторопело выпучил глаза – не знал еще о существовании такого, видать.

– Разве ж я от тебя хоронилси? – удивился шаман. – Мы с Колей-Миколашей как раз обсужжали, што ты не один явисси, а со своим дружком новым, с городским Светлым любивцем сказочек. Наслышаны, наслышаны… Ну, што одинешенек прискакал – честь и хвала, а как учуял бы Высшего в горнице – мабуть, и не зашел бы, а?

Шаман снова захихикал, Денисов серьезно помотал головой:

– Зашел бы, не сомневайся. Я ведь не издаля полюбоваться сюда скакал, я зятю на выручку спешил.

Улыбка сошла с лица Химригона. Вытянулось лицо и у Николая, брови поднялись домиком – не ждал, что Светлый может помчаться Темному помощь оказывать, думал, что тестем другие причины движут? Стратег…

– Миколаша с меня вреда без пользы не имал, не придумывайтя, некого тут выручать. Ты сядай, Федор, сядай, разговор, мабуть, длиннехонький приключится.

Садясь на стул, вроде и не сделал ничего Химригон, но комната вдруг оказалась накрыта таким непроницаемым колпаком, что Денисов вообще перестал ощущать пространство за ее пределами – как будто их троих перенесло в подземный бункер, в глухую пещеру внутри скалы, вморозило, будто мамонтов, в огромную глыбу льда. Во что превратилась горница для стороннего наблюдателя, если бы таковой имелся, оставалось только догадываться.

– Может, чаю скипятить? – робко предложил молодой Темный, но шаман одарил его таким выразительным колючим взглядом, что Николай замолк и быстренько плюхнулся на свое место.

Присел и Денисов. Химригон, единственный Высший из шаманов, с которыми ему доводилось общаться, единственный из шаманов, кому за последние сто лет было даровано право пользоваться персональным Темным именем, вынул из внутреннего кармана пиджака длинную тонкую курительную трубку. Вставив ее меж зубов, он окончательно сделался похож на охотника-селькупа Кульманакова из деревеньки Кедровки, ютящейся за рекой, в трех километрах от Вьюшки. Денисову стало интересно, носил ли Химригон в миру ту же фамилию, являлся ли родоначальником селькупского семейства, или Кульманаков был плодом утоленной однажды шаманской страсти? Впрочем, о таких вещах не спрашивают. Иногда знать о них вредно и даже опасно.

Шаман посидел, вперив взгляд в потолок, выпустил туда же несколько струек вонючего дыма, встрепенулся, зашевелился, машинальным движением смел со скатерти невидимую крошку и наконец заговорил:

– А мабуть, и жаль, што любивец сказочек отсутствоват, посколь заметно антиресну и поучительну сторию буду говореть. Што он там в книжке читат – это ить не стории, это ить одно надругательство! А я чичас буду сказывать, как на самом деле образовалося. Ты слухай, Федор, слухай, тебе потом вывод делать случай будет. – Он пожевал мундштук, переместил его из одного уголка рта в другой, пыхнул дымом и начал напевно: – Один раз состоялси такой момент, што Дог со своим сыном ходил по третьему небу – ну, вы смекаитя, какое такое третье небо в виду имецца. Откель ни возьмись напали на йих семь чудовищ-громов. Шестерых Дог победил, а седьмой, самый манинькой, оказалси мамкой тех шестерых. И така ярость обуяла седьмого грома, што стал Дог иметь соображение: мабуть, осилит он иё, мамку-то, а мабуть, не осилит, и тогда она до йиво сына доберетси. Не стал он ждать, штоб так стало, и обратил сына в гагару с черным пером и напутствовал, как лететь обратно, на берег родной реки, где знакомые шаманы примуть сына, и обратять опять в человека, и защитять, коли нужда така придется. Полетел сын, да молод был, нетерпелив, не все услыхал из отцовских слов, не все понял. Попал он не на свой берег, а на чужой, где про шаманов не ведали. Увидали те люди гагару – и давай за йей гоняться! Сын кричить, што он не птица, а оне йиво не разумеють. Споймали, конешно. Шею свернули, ощипали, зажарили и съели. Наутро все беременные стали – и мужики, кто гагару ел, и бабы. Мужики в мучениях скончалися, а бабы произвели на свет шаманов, которы разошлися по тайге и научили других людей, што нельзя трогать гагару, особливо ежели у йей черно перо на горле.

Химригон замолчал, оглядел слушателей, проверяя, произвел ли на них впечатление его рассказ. Денисов округлил рот, подвигал бровями, легко вздохнул и раздумчиво промолвил:

– М-да… Ужасные ты вещи рассказываешь, Химригон. Просто в дрожь бросает. Жаль пацана! Только вот никак я не могу докумекать, какой вывод должон сделать из энтой поучительной истории? Нельзя гулять с детьми по третьему слою Сумрака?

– А для вывода ты ранний момент выбрал, Федор! – с укоризной произнес шаман. – Чичас, ты сам знашь, возля Вьюшки разный народец крутицца – хороший, плохой, а то и вовсе непонятный. И всем йим одно подавай, и тут оченно важно ошибку не дать!

– О чем ты, Химригон? – помедлив, уточнил Денисов.

– Мое предложение, поди, хорошее! – вынув трубку изо рта, собрав на лбу морщины, твердо проговорил шаман. – Я за-ради того и пришел к Миколаше, за-ради того и тебя до беседы допустил, штоб уговориться полюбовно.

– Да о чем ты речь-то ведешь? – раздраженно повысил голос участковый. – О чем уговориться?

– Как же? – удивился шаман. – Да я же про сына йиво толкую, про внучка тваво!

Сердце подпрыгнуло и понеслось вскачь. Денисов затравленно глянул на Крюкова – тот побледнел, опустил глаза в пол, и только желваки ходили ходуном под молодой упругой кожей.

– А что с моим внуком?

– Как же? – пуще прежнего удивился Химригон. – В обучение хочу взять!

– В какое обучение? – простонал Денисов, окончательно переставая понимать суть происходящего.

– Хочу сделать из йиво настояшчего шамана! – важно произнес Химригон. – А вот таперича давай вывод, Федор! Ну? Не всегда отец может правильно объяснить сыну, куды следоват лететь! А от этих причин много бед произвестись может, которы я раньше сказывал в разрезе былины.

– Что-то я не возьму в толк, Химригон! – очумело помотал головой Денисов. – Ребенок ишшо не родился. Энто первое. Родится ли он Иным – большой вопрос. Что за радость тебе заранее уговариваться с нами, ежели ишшо неясно, расположен ли он будет шаманить? Энто второе. А третье…

Милиционер умолк, прерванный тонким смехом Высшего Темного.

– Тебе, Федор, надыть книжку-то от городского Светлого попросить! Там хучь и ересь разна местами пропечатана, но ить и правдень имецца!

– Говори! – попросил Денисов.

– Говорю! – согласился Химригон. – Така выкрутась нечасто образуется, штоб дед – Светлый, а отец – Темный. От таких предков ребятенок мо́гущ и хрустенек получацца! Такому ребятенку направление задать – там не то что Высший, там Великий до берега долетить!

– И ты хочешь, чтобы я самолично дозволил соорудить из собственного внука Великого Темного?!

– А это предопределено, Светлый Клин! – неожиданно взгрустнул Химригон, будто сама мысль о какой бы то ни было предопределенности печалила его. – Тут ить тока тот вопросительный разрез, в чьи руки попадеть мальчонка. Мабуть, в добрые, мабуть, в худые, мабуть, в никчемные, мабуть, в умелые. Даже тебе, Светлый Клин, не перелицувать йиво в Светлого, коли на роду писано другое. А меня ты знашь – я баловством не заимаюсь. У меня чичас столько сил, што я могу все! – заносчиво сказал он. – Но ить дурниной не пру, чароплетством не пробавляюсь, людишек не мучаю, под себя не подминаю. Живу себе потихоньку да помаленьку в такой глуши, што даже медведи меня за сваво разумеють. А попадеть дите к Аесарону? Што думашь? Думашь, он свою пользу упустит? Думашь, он йиво к Дозору не подключит? Думашь, не заставит победокурить?

У Денисова разболелась голова. То, о чем говорил Высший шаман, требовало проверки и осмысления. Сборник легенд и мифов, о котором он упоминал, не может считаться сколь-нибудь надежным источником информации, но ведь наверняка есть в архивах Ночного Дозора какие-либо упоминания о гипотетической силе ребенка, чей отец является Темным Иным, а дед – Светлым. Федор Кузьмич ни о чем подобном никогда не слышал, но Химригон прожил на свете на триста с лишним лет дольше… Правда, есть поговорка, согласно которой человеку можно верить наполовину, Светлому – на четверть, Темному – никогда.

– Вот, значит, чем вызвано столпотворение у ворот дома… – пробормотал Денисов.

– Рази ж это столпотворение? Почтение свое выражають. То ли ишшо будет, ну а так – да. – И Химригон, подтверждая свои слова, солидно, с достоинством кивнул. – А ишшо ты вот о чем подумай, Федор… – Шаман вновь закурил, шумно выпустил дым к потолку. – Аесарон – не самое страшное, што может произвестись. Аесарон, хучь и ловок, хучь и рьян, а связан по рукам Договором. Разойдецца не в меру с обучением Великого – так йиво Инквизиция, поди, приструнит. И цыганочка, что конякой тебя нонче выручила, тожить не страшна – ну, скрадеть пацаненка, ну, обучит йиво какой цыганской премудрости, так ить отышчут ие, потому как хорониться она не мастачка, тока ездить-кочевать сподобна. А вот надысь до меня приходил рекрутер – кто таков, откедова? Я бы покопалси в йем, да нужды и любопытства тады не было, а чичас уж поздно горевать. Предлагал мне вступить в секретну обшчину. Што думашь? Ты вот слыхал про таку секретну обшчину? Чем заимаица, из каво состоит, кто в йей барствоват? Прикинь себе на ум, што станет с внуком твоим, ежели он в таку обшчину попадеть, котора ни Договора не чтит, ни подчиняцца никому не желат. Чему йиво там научуть?

– Ты меня покамест не пужай. Дай отдышаться, Химригон! Озадачил ты меня, едрить твою редиску… Коля, – встрепенулся Денисов, развернулся лицом к зятю, – а ты-то что про все про энто думаешь?

Бледный, какой-то измученный зять нервно поднял голову, мельком глянул на тестя и вновь уставился в пол.

– Мы с вами потом об этом поговорим, папа, – сквозь зубы выцедил он и снова застыл.

– А вот и верно! – обрадовался вдруг Химригон. – Дело это ваше, семейныя, вы обсудитя, обсудитя! Я торопкости допускать не намеренный, я чичас уйду, а вы подумыйтя. Срок ишшо дальний, успеитя ишшо прийтить к согласию. А уж я почую, как и што…

Дальнейший разговор не клеился. Колпак с горницы был убран, Николай налил гостям травяного чаю, и, прихлебывая его вприкуску с комковым сахаром, Иные старательно вели светскую беседу, но самое важное уже было сказано. Такое важное, что холод взял Денисова за сердце и не отпускал, и такая жуть временами накатывала, что просто сознание меркло. Как же так? Родной внук – и вон что? Родная кровиночка, не родившийся пока сынок Катерины – и еще до появления на свет обречен быть темнее ночи? Что там сил у Николая? Плюнуть и растереть! Лет через сто, ежели стараться будет, вырастет до четвертого-третьего ранга. А Высший шаман, да обученный другим Высшим шаманом, – это страсть как худо! Это такая пропасть, что ни смириться, ни преодолеть. А что уж говорить, если вдруг действительно не просто Высший, а Великий…

Впрочем, любопытные моменты в разговоре тоже были. Когда внезапно вторично коснулись неведомого рекрутера, на сумеречной картинке, любезно вынутой Химригоном из собственной памяти, Денисов увидел Леньку, которым интересовался еще с момента исчезновения стройматериалов. Денисов продемонстрировал другую картинку – выуженный из сознания агронома Семена Модестовича образ кетского шамана, что приходил с Ленькой к постели умирающей.

– Амос Бочкин! – уверенно назвал Химригон. – Оне с Флегонтом сродственники, который Остыган Сулемхай. Ну, Флегонту-то он не чета, хучь и сродственник, но кой-чиво умет, это правдень.

– Слыхал я, что исчез Флегонт. Не в твою ли глушь подался? Не к тебе ли присоседился?

Химригон поерзал на стуле, крепко задумавшись, потом покачал головой:

– Не, я бы Остыгана почуял. Он мушчина правильный в разрезе воспитания, он бы сперва у старшего – у меня тоись – дозволения попросил. Раз уж этакий разворот с твоим Ленькой возник, который с Амосом таперича дела ведет, я бы чичас предположение дал, что раньшее рекрутер к Флегонту подгребал. Мабуть, Остыган нонче в той секретной обшчине обитат, куда меня Ленька звал.

– Интересно… – озадачился Денисов.

– А жизня, Федор, – оживился шаман, – жизня – она вапче таперича антиресная повелась! Ты слыхивал ли, што людишки до звезд добрались? Я вот помню, манинькой был, так меня наставляли: Млечный Путь – это дорога Дога, темно пятно на Луне – это девка с ведром, котору Дог туды в сердцах закинул. Ну, я-то как подрос да сил набралси, штоб по второму небу гулять, я сразу уразумел, где правдень, а где сказочки. Мабуть, и докинул Дог девку до Луны, но пятно не от нее образовалося. Я и про космос много разного смекнул, но объяснить никак не мог. А тут полетел Гагарин… – Фамилию космонавта Высший шаман произнес с восторженным придыханием. – Полетел – и все разглядел, как я и придумал себе в голове! Я вот вашу Советску власть токма за это и уважаю, што летать человека научили.

– А за другое, стало быть, не уважаешь? – усмехнулся милиционер. – Чем же она тебе так не угодила?

– Во-первы́х сказать – дороги, – с готовностью пустился в объяснения Химригон. – Уж вы мне этими дорогами таку дулю завернули, што просто язва-холера!

– Что ль не гладкие?

– Не с таво боку, не с таво! – возбужденно замахал руками шаман. – Аль не помнишь, Федор, как раньшее с городу сюды добирались? Токма водой, токма по реке! Бывалыча, пароходишко чап-чап, чап-чап, издаля его слыхать, да все по расписанию, раз в месяц. И высыпають на пристань всем народонаселением что Вьюшка, что Светлый Клин – за новостями, за письмами, за разговорами, за приежжими людями. Рази кто чужой за просто так сюды наведалси бы? И свои не стремилися уехать. Уж ежели кто собралси в город – так это цельное событие, к нему полгода готовятся, неделю на проводах гуляють! А таперича катаются кому не лень – туды-сюды, туды-сюды… Не-е, Федор! Вот оттого и спокойство раньшее было в жителях. Зайдешь в тайгу – сплошна красотень и спокойство! Ляжешь на бережку – обратно красотень и успокоение! Кажну птаху слыхать, кажну травинку видать. А нонче что? Нарубили просек, нарезали дыр в лесу, залили гудроном щебень – и коптят с утра до ночи, и коптят! Ни тишины тебе, ни приволья. По грибы пойдешь – аккурат на трактор наткнесси, под куст по нужде присядешь – а там уж кто-то незнакомый с городу сидит! Рази доброе это дело – дороги? Не-ет, Федор, я тебе точно говорю. Во-вторых сказать, из этого разреза и другой разворот деетси. Ты коллехтивизацию застал ли? Во-от! Ты ж знашь, я большого обчества страсть как не уважаю, потому как к природе лаской направленный. Ну и на кой ляд меня в колхоз загонять?! Свое хозяйство я и без посторонней помошчи тянул, а чужого хозяйства мне не надоть, хучь йиво и народным назвали! Все эти собрания, бригады, ячейки-сельсоветы, крик, шум, гам – така язва, Федор, така холера! Вот и ушел я глубехонько, вот и укрылси в тайге через эти ваши дороги и Советску власть! – Он перегнулся через стол и доверительным тоном поведал: – Я ить и рекрутеру по той причине отказал, што обратно коллехтивизация получацца!

– А вот Николай работает в колхозе – и ничего, и ударно! – на секундочку развеселился Денисов.

– А я приду поглядать на йиво лет через писят! – возмущенно возразил шаман. – Думашь, он все ишшо в колхозе горбатиться будет? Ой ли? – Химригон снова поерзал, пошевелил жидкими бровями, размышляя, выпустил струйку табачного дыма. – Да и не продержится, поди, Советска власть ишшо писят лет.

* * *

– А ить ты узнал Леньку-то! – с утвердительной интонацией произнес участковый, когда шаман покинул дом. – Не знаю, приметил ли энто Химригон, а я уж наверняка приметил.

– Узнал, конечно, – легко согласился Николай.

– Он и тебе предлагал в секретное сообщество вступить?

– И мне. Он тут для того и был, чтобы искать таких… как мы с вами. Иных.

– Для энтого? Разве? А я вот слышал, что он картами промышлял, агронома вашего за недоплату наказал, стройматериалы похитил. Энто как же?

– Маленький жадный глупыш! – улыбнулся Крюков с оттенком презрения. – Ему серьезное дело доверили, а он решил заодно заработать. Если бы мне такое дело доверили…

– Ну, так ты бы согласился в общину вступить – глядишь, и доверили бы, – скучным тоном сделал подачу Денисов.

– Был бы один – согласился бы, – снова спокойно и просто признался Николай. – Но у меня теперь семья, мне не до шуток, не до экспериментов. Как же я Катюху-то оставлю? Мне без нее жизнь не мила станет.

– Энто точно? – прищурился пожилой отец.

– Точно, точно, – устало отмахнулся зять.

– И не пожалеешь?

– Как знать? – рассудительно пожал плечами Николай. – Мож, когда-нибудь и пожалею, а сейчас думать об этом даже не хочу. У меня другие заботы – хозяйство свое поднять, супругу всем нужным обеспечить, сына вырастить…

Он осекся и взглянул на Денисова то ли с тревогой, то ли с надеждой. И снова наплыла на сердце холодная вязкая жуть, и снова дыхание застряло посередь горла.

– Ты на энтот счет пока не волнуйся, – успокоил зятя Федор Кузьмич. – Я про энту проблему поподробнее постараюсь узнать, посоветуюсь… ну, ты уж и сам знаешь, с кем я посоветуюсь.

– Забрать не позволю! – вдруг взбрыкнул Николай, и Денисов увидел, как напряглись его кулаки, как вздулись жилы на шее, как заиграли желваки.

– Что забрать? – не понял участковый.

– Не что, а кого! Сына забрать не позволю! Знаю я вас, Светлых! Изолируете ребенка, свяжете его своими заклинаниями, чтобы Силу нарастить не смог…

– О-хо-хонюшки… И откель же ты нас, Светлых, так хорошо знаешь? Сына у тебя забрать, а как же… Вот дурной!

* * *

Легкой рысью возвращаясь на цыганском коне в Светлый Клин, Денисов снова прокручивал в голове разговор с Николаем. Лукавства в молодом трактористе не было ни малейшего – переживал он, шибко переживал, настолько, что рискнул поругаться с законной женой, лишь бы убрать ее с глаз Химригона. Конечно, на Кощея древний шаман походил мало, ну да мало ли что ему на ум взбредет? Похитит Катерину Прекрасную, уволочет ее в свою чащобу и там под защитой вековых друзей-кедров да свирепых друзей-медведей станет дожидаться рождения будущего Великого шамана. Ну а почему нет? Ежели Николай о Светлых подобное мнение сложил, то уж о Темных в этом смысле ему еще проще придумать.

Вера Крюкова в то, что у отца Катя находится в большей безопасности, была наивна и преувеличенна. Даже вдвоем с руководителем районного Ночного Дозора участковый вряд ли смог бы одолеть Химригона, вздумай тот выкрасть дочку из родительского дома. И вот здесь Николай вел себя уже не как обычный человек, а как среднестатистический Темный – спихнул проблему на другого. Ты, папа, дескать, умный, взрослый, твое участие закономерно, твоя неуступчивость в данном вопросе предсказуема – вот и флаг тебе в руки! Впрочем, Николай, слабо пока разбирающийся в иерархии, возможностях и силе Иных, наверняка держал в уме артефакт, которым владеет тесть, вещицу, которая заставляет трепетать тех, кто рангом пожиже, и позволяет Денисову с тем же Химригоном общаться практически на равных. Не понимает молодой Темный, что не грозное оружие заставляет Иных с уважением относиться друг к другу, а долгая история их жизни и факты, в этой истории присутствующие. Скажем, Высший шаман мог благосклонно относиться к Светлому не потому, что тот двадцать лет назад задействовал «Светлый Клин» против банды Темных, а потому, что не задействовал его двадцать три года или семнадцать лет назад, хотя повод оба раза был. Ведь если есть возможность решить все дело пусть и не миром, но вполне гуманными, человеческими средствами, то надо расшибиться, а решить именно так.

Мысли участкового свернули, переключились: вот если бы, уже владея полученной сегодня информацией, он, Денисов, попытался защитить дочь и ее будущего ребенка от гипотетического нападения Темных, планирующих превратить его внука в Великого шамана… Если бы, зная об их планах, он задействовал бы «Светлый Клин», как бы это было воспринято? Считалось бы это предотвращением угрозы? Или Свет и Тьма нашли бы в этом личную выгоду Денисова? Как он сможет сделать различие и принять верное решение, если однажды ему, не приведи судьбинушка, случится оказаться в такой ситуации?

Какое-то время он думал об этом, не замечая дороги, не видя ничего вокруг. Потом встрепенулся, сморщился, вспомнив о предложении Химригона, поежился и решил, что утро ночи мудренее. Завтра он вызовет дозорного. Или сам отправится в райцентр.

«А реакция у Кольки все же человеческая! – с удовольствием отметил Денисов. – Вот ежели бы побыл он хоть десяток лет Иным – он бы сейчас до потолка от радости прыгал, узнав, что сын его таким же Иным будет. Ежели бы Крюков окончательно Темным стал – он бы сейчас от гордости раздулся бы индюком. Энто ить сказка для Темного: сын – будущий Великий! К его дому уже чичас на поклон идут, а он такого внимания не одобряет, опасается. За супругу беспокоится. Сына защищать намерен. Ну, пущай бы так и дальше шло!»

И было Денисову интересно, как же так получилось, что какие-то старики и старухи, которых он знать не знал, богомольцы и богомолицы эти нездешние, раньше его самого оказались в курсе дела? Кто им донес, кто сообщил про ребенка Крюковых?

Глава 5

Весь июль стояла жаркая погода, в полдень без особой нужды носу из дома не высунуть, поэтому в магазин Катя предпочитала ходить по холодку, рано утром. Передвигаться ей было уже тяжеловато, в лютый зной – тем более, но не сидеть же весь день в горнице? До вечера, когда Николай поведет ее на прогулку, далеко, дела домашние переделаны, да и что там дел-то? Всю тяжелую работу на себя свекровь взяла, стирать и убираться не позволяет, вот и ходит Катя день-деньской, салфеточки кружевные на трюмо поправляет, пылинки с полочек сдувает. А магазин – все же хоть какое-то разнообразие, поэтому покупки Катерина совершала не по необходимости, а развлечения ради. То запасную зубную щетку купит, то батарейки для фонарика, то косынку нарядную свекрови в подарок, то сорочку мужу присмотрит.

Переваливаясь с боку на бок, самой себе напоминая неповоротливую утку, шла Катя по Вьюшке, улыбаясь и помахивая авоськой. Местные жители улыбались в ответ, вежливо здоровались. В деревне сколько раз на дню ни пройди по улице – столько раз и поздороваешься с каждым встречным, пусть даже трижды с ним уже раскланивался.

Строительство в боковых улочках-усиках уже было завершено, только кое-где еще работали маляры-штукатуры, приводя новые дома в надлежащий порядок. В одном из таких отростков играла гитара, и Катя приостановилась, прислушалась.

Меня зажали слева,

Меня толкают справа,

Иду вперед без гнева,

Без веры и без славы.

Пряма моя дорога,

Без выступов и рытвин,

Но кровоточат ноги —

Иду по грани бритвы.

Я балансирую на лезвии ножа,

На самой ниточке, коротенькой и тонкой.

Я балансирую на лезвии ножа,

Пляшу марионеточным чертенком.

Знакомый, родной голос. Знакомая, почему-то ставшая любимой у Николая в последнее время, мрачная, надрывная песня. Ему сейчас полагалось быть на работе. Похоже, привез материалы для внутренней отделки – вон и трактор его стоит. Но отчего-то не спешит он отцепить груженную известью тележку, не спешит вернуться в гараж за новым заданием. Для чего-то зашел внутрь, поет, старается. Подражая известному исполнителю, пытается пропеть согласные, узнаваемо хрипит в припеве…

Мне вбок не сделать шагу,

Назад мне путь заказан —

Иду по краю шпаги

Без горя, без экстаза.

И вырваться нет проку

Из этого мученья,

И кровоточат ноги,

И нет им излеченья.

Я балансирую на лезвии ножа,

Иду по ниточке, коротенькой и тонкой,

Я балансирую на лезвии ножа,

Кручусь марионеточным чертенком.

Внутри зааплодировали, принялись пискляво восторгаться, один особенно жеманный голос выделился в общем хоре:

– Ах, Николай, какой же вы… лапочка! Куда там Высоцкому!

– Дура ты! – беззлобно ответил Колька. – Ну, девоньки, что бы еще вам такого спеть? Умные вещи не пошли – давайте про любовь, что ли?

Катерина вспыхнула, отвернулась, заторопилась прочь. Магазин проскочила – даже не заметила. Слезы застилали глаза, и, хлюпая носом, она снова и снова шептала:

– Ну, сколько можно, а? Ну сколько же можно? Сколько же так можно?..

Сама не поняла, как оказалась на мосту через реку, а осознав себя тут – испугалась. Что она здесь делает? Когда успела дойти до реки? Зачем? Не топиться же она собралась?

С того берега доносилось конское ржание, настырно тянулся в чистое небо дымок невидимого за кустарником костра. «Там табор!» – вспомнила Катерина. Не отдавая себе отчета, она шагнула по мосту еще дальше от деревни, еще ближе к той стороне реки. Почему-то ей захотелось непременно увидеть, как выглядит табор, какие люди ходят там меж костров и кибиток…

– Драствуйтя! – теребя подол длинного цветастого платья, поздоровалась с ней маленькая цыганочка, возникшая на том берегу будто по волшебству. – Вам погадать аль чегой?

– Здравствуй, – рассеянно улыбнулась ей в ответ Катя, которой в голову внезапно пришла мысль – неожиданная, смелая, если не сказать – безумная. – А скажи-ка мне: в вашем таборе только гадают? Или, может, есть у вас настоящая колдунья?

* * *

– Проходи, красивая, не стесняйся! – пригласила Лиля, с интересом рассматривая нерешительно замершую на пороге шатра беременную девушку. – Я и ждала тебя, и не ждала…

– Как это? – спросила Катя, которая действительно была сильно смущена – и из-за недавних слез, и из-за своего поступка, и из-за откровенного, бесцеремонного любопытства, которым встретила ее Лиля.

Цыганка была молода и хороша собой, так хороша, что Катерина моментально поверила в деревенские страшилки о том, как парни теряют головы, как бросают жен и детей ради вот таких красавиц, как уходят в ночь, в степь, в горы, в тайгу – вслед за табором. Неотразимая женщина. Роковая женщина. Колдунья.

Тряхнув роскошными волосами, цыганка рассмеялась:

– А вот так! Однажды мы бы с тобой встретились – это правда, изумрудная моя. Но не сейчас, а когда у тебя другого пути не останется… Не увидела я этой нашей встречи. Как же ты, золотая, не испугалась прийти ко мне? Как же отпустили тебя?

– Я не отпрашивалась! – ответила Катя и тут же пожалела об излишней резкости, с которой произнесла эти слова. – И вообще – я вроде бы не маленькая, чтобы цыган бояться.

Лиля кивнула. Поднялась тонкая рука, звякнули многочисленные браслеты, сверкнули в полумраке монетки мериклэ.

– Ты проходи, Катюша, садись, где тебе удобно.

Под пологом шатра было мрачно и довольно пыльно – ветром наносило мелкий песок с берега реки. Повсюду валялись тюки и баулы с тряпьем. Выбрав более или менее чистый сорок[21], Катерина присела, смяла в ладонях пустую авоську.

– Я разве представилась? Или вы про всех местных жителей справки навели, чтобы при случае поражать своими способностями ясновидящей?

– Ах, крапива, ах, кусачка! – снова рассмеялась Лиля, усаживаясь напротив. – Мне нет нужды доказывать, есть ли у меня способности. Впечатление произвести пусть пытаются те, к кому доверия нету. А раз ты сюда пришла – значит, веришь, что я могу помочь.

– Я и сама не знаю, почему сюда пришла, – тихонько призналась Катя.

– Аи, чячё. Правду говоришь, красивая! Если бы ты заранее знала, что сюда соберешься, тебя быстренько бы переубедили – ты бы и не заметила. А вообще это даже смешно: при таком отце да при таком муже – к цыганке идти!

– Что это значит? Вы знакомы с папой и Николаем?

– С папой твоим, драгоценная, – да, была когда-то знакома. С Николаем видеться не приходилось, но кое-что о нем слышала.

– И почему же вы считаете, что при такой родне – смешно ходить к цыганке?

– Не бери в голову, алмазная моя! Как самочувствие твое сапфировое? Как Данилка? Не слишком озорничает?

Вот тут Катя испугалась по-настоящему. Хотела все же произвести на нее впечатление молодая цыганская колдунья, или само у нее вырвалось – кто знает, но о том, как они назовут будущего ребеночка, Катерина с мужем шептались в одиночестве, никого в свои планы не посвящая. Если будет девочка – назовут Людмилой, в честь Катиной мамы. Если мальчик – Данилкой. Вот ни с того ни с сего: Данилка – и все тут! Даже отцу Катерина об этом не рассказывала, даже матери пока не раскрывала секрета! И как же про имя стало известно Лиле? Или муж проболтался? Неужели он и сюда добрался? Мало ему девок в селе – он и к цыганкам заглядывает?!

– Никуда он не добрался, – вдруг оставив свой напевный и несколько вульгарный цыганский говорок с бесконечными ювелирными эпитетами, устало произнесла Лиля. – Я же сказала тебе – не знакома я с твоим супругом! Можешь не опасаться, не сумели бы мы друг другу понравиться – ни я ему, ни он мне. Что же касается девок…

– Я что – вслух об этом говорила?!

– Что же касается девок – уймись ты, успокойся! Никто ему, кроме тебя, не нужен. Бедная девочка!.. Ты сейчас потому такая нервная, что в чужой деревне обитаешь, где многое тебе непривычно, непонятно, неведомо, и оттого – обидно и подозрительно. Я тоже такой была. Этот табор – не родной мне. Когда сюда попала, мне все недруги вокруг мерещились, везде измены мужнины чудились. А как прижилась да пригляделась – поняла, какой глупой была, когда кнутом размахивала да соперниц своих несуществующих наказать жаждала. Не накручивай себя, не придумывай, нет у тебя сейчас повода для страданий! Ступай себе домой, за мужа не переживай, верный он тебе. И впредь верным будет. И зелье приворотное, за которым ты ко мне пожаловала, я тебе не дам. Без надобности оно тебе, Екатерина Федоровна. Любите друг друга, раз любится, ждите ребеночка. Авось все у вас будет хорошо.

* * *

Давненько Федор Кузьмич не ощущал призыва, а уж ведьминского – тем более. Потому не сразу и сообразил, что происходит. Стоял себе у окошка, проветривал кабинет, внимательно слушал «Последние известия», и вдруг посреди рассказа диктора о том, какой урожай зерновых ожидается в этом году в Белоруссии, кольнуло легонько сердце. Прикрыл участковый створки окна, звякнул шпингалетом, уселся за стол, с недоумением прислушиваясь к ощущениям – вроде не жаловался никогда ни на сердце, ни на самочувствие вообще. Да и какие могут быть болезни у Иного? Насморк разве что. Да и то – до той лишь поры, пока не удосужишься нехитрое заклинание сотворить. Утром он, как всегда, сделал комплекс упражнений с гантелями, плотно позавтракал, с охотой подышал свежим ветерком по дороге на работу – к полудню обещали жару несусветную, а пока можно было еще наслаждаться погодой. То есть, проще говоря, ничего необычного утром не случилось, нигде он не перенапрягся и не переволновался. Откуда же иголка, вошедшая в грудь слева? Впрочем, кольнуло – и перестало, зато поселилась в том же районе тревожка. Маятно сделалось пожилому милиционеру, неуютно. Из-за сердца? Глупости! Из-за Катерины? Так он о ней подумать пока не успел. Вернее, мысли о дочери, ее браке с Темным и скором рождении внука из головы не шли даже во сне, но их Федор Кузьмич до поры до времени отодвигал на второй план. Сперва – работа, дела текущие, а погоревать о судьбе да придумать решение семейной проблемы – для этого свой час отведен будет. Тревожка меж тем раскачивалась в груди, раскручивалась, требуя от Денисова каких-то действий – куда-то бежать, что-то предпринимать, не медлить ни секунды. Будь участковый обычным человеком, уже подхватился бы, стремглав выскочил… куда только?

В кабинете происходило странное: задребезжало оконное стекло, подталкиваемый внезапным сквозняком, задвигался, зашуршал и съехал-таки со стола чистый листок писчей бумаги, приготовленный Денисовым для составления еженедельного отчета в райотдел милиции. Закачалась под потолком лампочка без абажура, завыло на чердаке, с гулким грохотом обрушилось что-то в сенях. Ураган, натуральный ураган! Там, за окошком, светило солнце, на противоположной стороне улицы, возле конторы, с удовольствием подставляя лица набирающим силу теплым лучам, душевно скандалили старик и старуха Агафоновы, смешно пыталась управиться с большим велосипедом пятилетняя сестренка Павки Галагуры, по причине хорошей погоды одетая в одни трусишки. Там, над трассой, уже поднималось жаркое марево. Там, на колхозных полях, уже истекали потом посланные на поливку и прополку бабы. Река двигалась нехотя, словно густой поток расплавленного олова, и мелкая рябь на ее поверхности переливалась пронзительными, больными для глаза бликами. Вот какое лето было на улице, а в кабинете чудилось, что на дворе разгулялась метель, что ветер без перерывов и послаблений давит мощным плечом на оконные створки, и поскрипывают под его натиском толстые лиственничные стены, и подрагивает пол, и звенит ложечка в стакане, будто ты не в доме находишься, а в вагоне поезда.

– Ну, сильна-а, чертовка, едрить твою редиску! – выпучив глаза и округлив губы, зачарованно покачал головой участковый. – Хорош, Матрена, перестань! Понял я, понял, иду уже!

«Ураган» мгновенно прекратился. Денисов фыркнул: ох уж эти ведьмы! Да с такой силищей – что мешало Матрене Воропаевой через Сумрак написать на стене кабинета крупными буквами? Дескать, так и так, зайди на минутку, дело есть. Нет же, нужно катаклизм устроить!

Собственно, почему он сразу не догадался, что покалывание в груди – результат чьего-то воздействия? Может, кто-то и сказал бы, что засиделся пожилой маг, размяк от бездействия и окружающей благости, так ведь неправдой это было бы! Наоборот, чем дальше – тем большее напряжение чувствовал Денисов, с большей сторожкостью относился к любому мало-мальски заметному событию. Но, чего уж греха таить, привык считать свой дом и рабочий кабинет этакими крепостями, куда чужакам ход заказан. Четверть века сплетал и переплетал наново, расширял, укреплял и подкачивал Силой охранные заклятья, густой паутиной опутывающие оба здания. Не о собственной безопасности думал, а о том, что, случись неладное, Темные в первую очередь захотят нейтрализовать «Светлый Клин». На улице, во время ежедневного милицейского обхода, сделать это будет крайне затруднительно, а вот в замкнутом помещении – в самый раз. Получится, не получится – это другой вопрос, но дать гипотетическому врагу шанс и тем самым оставить без защиты местных жителей, оказавшись заблокированным в родных стенах, Денисов не хотел, да и права такого не имел, по сути.

Вот и вышло, что пронадеялся он на собственные охранные заклятья, а Матрена все их хитрости разгадала, все «мышеловки» и «капканы» обошла. Сильна, чертовка!

Конечно, Денисов поспешил на зов, потому как понимал, что за просто так не стала бы ведьма расходовать Силу. Но понимал он и то, что уговору их, видимо, пришел конец. Перемирие, заключенное давным-давно, держалось на клятвенном обещании одной из самых могущественных представительниц разогнанного Конклава Ведьм не использовать свои истинные возможности. Бытовая магия – не в счет, но никаких серьезных вмешательств, никакой ворожбы, никаких отворотов-приворотов, наведения порчи и прочей ерундистики, иначе о присутствии Матрены в Светлом Клине станет известно Ночному Дозору. Уровень магии, использованной для призыва и пробившей охранную систему Денисова, был значительно, несоизмеримо выше бытового. Что же могло стрястись такого ужасного или неотложного, что Воропаева решила пойти на риск?

Матрену, как и в прошлый раз, участковый застал за печкой. Только теперь отнюдь не пироги она затеяла. Несмотря на то что за окнами наливался прозрачным зноем летний день, за печной заслонкой бушевало пламя. Ни слова не говоря Денисову, хозяйка убрала заслонку, демонстрируя пышущий жаром зев русской печи. Языки огня расступились, и наружу сам собой выехал чугунок. Матрена кивнула на бурлящее варево. Маг посмотрел и ничего не понял. То есть абсолютно ничего. Старушка с досадой всплеснула руками.

– Да ты слепой, что ли?! Видишь? Едет!

– Чугунок? – помедлив, уточнил Денисов. – Едет, вижу.

– Аесарон! – чуть не плача, страшным шепотом произнесла Матрена.

– А ты уж испужалась, старая! – внутренне подбираясь, усмехнулся участковый. – И вместо того чтобы притихнуть, словно мышка, чародействовать принялась по второму рангу. Ну, нормально! Или он тебя уже так точнехонько выследил, что и прятаться поздно?

– Не выследил пока, касатик, ох, не выследил! Но ведь так близехонько он еще и не был!

Денисов не знал и разузнать не пытался, чем когда-то давно насолила ведьма теперешнему руководителю Дневного Дозора. Но насолила крепко, это уж как пить дать. И вину за собой, видимо, чувствовала, и о каре, которая ее постигнет, догадывалась. Надежда у Матрены была только на то, что не сумеет отыскать ее Аесарон в ближайшие пятьдесят-сто лет в сибирской глуши, а потом, может, и забудется ее проступок. Но пока складывалось с точностью до наоборот: хитрый и весьма талантливый в делах Темных бурят стал главой Дозора, да не где-нибудь на Алтае или Дальнем Востоке, а здесь, в этой самой области и еще в двух сопредельных. Ладно, и этот страх она пережила, но теперь-то все ближе подбирался Аесарон! Зимой в райцентр зачем-то приезжал, а сейчас сюда намылился!

Впрочем, все это были личные кошмары Матрены. Денисову же был известен еще один интерес, который мог привести Аесарона в эти края.

– Ты, старая, ишшо разок внимательно погляди на энтот свой… компот, да скажи мне вразумительно, куда он едет.

– Я, касатик, еще на рассвете неладное почуяла! – суетливо двигаясь, зачастила ведьма. – Уже тогда поняла, что он где-то рядышком. Терпела-терпела, да чуть со страху не окочурилась. Вот, травок заварила, чтобы путь его посмотреть. Тут ведь не всякая травка годится, да не во всякий час…

– И что путь? – настойчиво перебил Денисов кудахтающую Матрену.

– Он только до Подкатной горки читается, а дальше… Ой!

У страха, как известно, глаза велики. Любая овца в стаде, обложенном волками, уверена, что охота ведется именно за ней. Вот и у старушки, видать, инстинкты сработали быстрее разума, а теперь, когда немножко отпустило, начала она соображать, оттого и ойкнула, оттого и замерла, прикрыв губы уголком косынки.

– А ведь, может статься, он и не по мою душу, а? – медленно разворачиваясь к Денисову, предположила она.

Участковый нахмурился. Если даже ведьма, насмерть перепуганная грядущим возмездием, пришла к тому же выводу, что и он, то дело может обернуться неприятностью. Рожать Катерине через месяц, а желающих познакомиться поближе да заручиться поддержкой ее мужа становится все больше. Какова наглость?! Средь бела дня!..

– Где он сейчас? – грозно спросил Денисов.

– В машину сел, – глянув в чугунок, охотно поведала Матрена. – В машине еще трое… нет, четвертый подходит!

– Всем составом, стало быть…

Худо, ой как худо! Денисов резво направился к выходу, в дверях остановился.

– Матрена, а чего ты меня-то звала? Нешто думала, что я за тебя вступлюсь?

– А как же?! – удивилась старушка. – Ты у нас – представитель власти, а я – законопослушная пенсионерка. Моя милиция меня беречь должна!

Возвращаться в кабинет в центре Светлого Клина времени уже не было – Матренин дом был крайним в селе, после него – только гараж и ферма. Вот в гаражную-то контору Денисов и забежал.

* * *

Евгений Юрьевич Угорь, обложившись книгами, подшивками отпечатанных на машинке страниц и отдельными рукописными листочками, самому себе напоминал студента накануне экзамена – вроде все материалы под рукой, прочитаны и вызубрены, а в голове – сумбур, и задачка никак не решается. Проштудировал Евгений все доступные легенды – кетские, селькупские, юганские, даже в бурятский и якутский эпосы заглянул. Потом сравнил мифы с документацией по разным делам, ведшимся в области с незапамятных времен, где так или иначе был упомянут Великий шаман. Получалось, что остяки действительно ожидали прихода некоего Ворожея. Вроде как тысячу лет уже ожидали, готовились. И вроде как действительно вот-вот он должен был явиться.

Чего Евгений не мог уловить, так это оттенка Ворожея. Упоминали о нем и Светлые, и Темные, а кем или, вернее, каким будет сам Ворожей – тайна, покрытая мраком. Также не удалось найти подтверждения, что Великий шаман родится в семье, где дед – Светлый, а отец – Темный. Смущало еще и то, что, судя по легендам, действовать Ворожей начнет сразу после появления. Если Химригон и прочие считают, что Великим шаманом должен стать будущий внук Денисова, то как может Ворожей уже ближайшей осенью «привести все воды в движение»? Это грудной-то младенец?! Сомнительно. Или Ворожей и Великий шаман – это два разных Иных? Или будущий внук Федора Кузьмича не имеет никакого отношения ни к тому, ни к другому? Могут ли Темные, устроившие паломничество во Вьюшку, дружно ошибаться? И почему такое странное затишье в стане Ночного Дозора? Темные, значит, готовятся к каким-то глобальным переменам, а непосредственному руководству Евгения на это наплевать? Или оно – руководство – ни сном ни духом? Дважды сомнительно!

Тогда что же? Снова провокация?

Зимой, после памятной встречи с оборотнем Пардусом, Денисов практически убедил оперативника, что игры закончились, что не станут Темные больше подставлять Ночной Дозор в лице его руководителя. Но это было всего лишь мнение мага, да – куда более опытного по части интриг, да – знающего местные нравы куда лучше присланного сотрудника, и да – вероятнее всего, куда более мудрого в житейском плане. И все же – разве его мнение может считаться гарантией? Конечно, полгода длилось затишье в противостоянии Дозоров, они даже совместную операцию провели – это хороший показатель. Но означает ли все это, что длиться так будет вечно? Глупости. Угорь, скорее, склонен был поверить в то, что Темным просто понадобилась передышка – поднакопить сил, усыпить бдительность, подготовиться. Возможно, как раз сейчас начался новый виток противостояния, и бурление вокруг Вьюшки, слухи о рождении Великого – это… А собственно, что это может быть? Отвлекающий маневр? Или ловушка? Разница-то колоссальная, между прочим! Если целью, как и раньше, является сам Угорь, если Темным снова стало необходимо дискредитировать Ночной Дозор, подставить руководителя и, как следствие, избавиться от него – пусть временно, пусть только до назначения нового руководителя, – тогда история с не родившимся пока шаманом является ловушкой. Где-то там, в районе Вьюшки, вырыта охотничья яма с острыми кольями на дне, и Евгений, на радость противнику, медленно, но верно движется в ее направлении.

Однако не меньшей была вероятность отвлекающего маневра. Темные сделали почти все для того, чтобы внимание Евгения оказалось приковано к событиям во Вьюшке. Тысячелетнее ожидание, внук Светлого – сын Темного, высочайший ранг будущего шамана, то, се… Разумеется, Ночной Дозор обязан все силы кинуть на проверку и предотвращение. А поскольку в районе сил у Ночного Дозора – только он один и есть, то его всецелая занятость данной проблемой автоматически оголяет тылы. Конечно, «на хозяйстве» остается Танечка, но хватит ли ей опыта и сообразительности вовремя распознать истинную проблему, истинную цель, ради которой Дневной Дозор устраивает столь масштабное представление?

Накануне Евгений отправил с ведуньей отчет областному начальству, где позволил себе описать собственную озабоченность событиями и слухами, предварительные выводы и возможные последствия. В качестве мер по предотвращению дальнейшего и крайне нежелательного развития двусмысленной ситуации Угорь предложил – фактически попросил – прислать экспертную группу для проведения полноценных следственных мероприятий. Язык себе сломал, когда попытался вслух перечитать вынужденно использованный канцелярит, но самое главное – бумага была составлена, и текст ее выглядел вполне официальным.

Теперь оставалось ждать решения областного руководства.

Голова потяжелела, глаза начали слипаться. После дежурства Евгений даже не прилег, и теперь организм протестовал. Все, спать, спать, спать! К головоломке он вернется вечером… Или нет! Вечером он планировал погулять с Верой. Молоденькая продавщица, кажется, уже привыкла к нетрадиционным и подчас совершенно неожиданным маршрутам их прогулок – автовокзал, аэродром, железнодорожная станция, заброшенный склад… Впрочем, лишних вопросов она никогда не задавала, а к Евгению по-прежнему относилась как к представителю каких-то секретных, но очень властных силовых структур – с уважением и чисто женской гордостью. Разубеждать ее Угорь не стал, тем более что, по сути, действительно принадлежал структуре и секретной, и отчасти силовой… Значит, вечером он встретится с Верой, затем дежурство, а вот потом, под утро, можно будет снова заняться легендами, мифами и прочей чертовщиной.

Стоило подняться из-за стола – затрезвонил телефонный аппарат. Вообще-то смена уже закончилась, и Угорь имел полное право сделать вид, что давным-давно отдыхает дома. Но этот номер знали немногие, звонки были редкостью, и если кому-то понадобилось связаться с кабинетом Дозора, значит, на то есть веские причины.

– Что Аесарон в районе – энто ты и так наверняка знаешь, – без предисловий заговорил в трубке Денисов. – В настоящий момент он со всей своей кодлой выезжает из города в нашу сторону. Имеются у меня опасения, что к Катерине. И, может статься, не просто к ней, а за ней. Смекаешь?

– Вы это серьезно, Федор Кузьмич? – с недоверием откликнулся Угорь. – Вы действительно считаете, что они могут выкрасть вашу дочь?

– Нет, едрить твою редиску! Я считаю, что они всем составом чаю к ней попить едут! В общем, так: я чичас в Светлом Клине, выдвигаюсь им навстречу, попробую перехватить посередь дороги. Но я не знаю, как быстро они поедут, понимаешь меня? Мне бы хоть чуть-чуть времени выгадать, рекогносцировку произвесть. Выручи, Евгений Юрьич, задержи их как-нибудь хоть на полчасика!

– Федор Кузьмич, смена-то закончилась, я не при исполнении, а они – как раз наоборот! Как же я их задержу?! – Послушав тишину в трубке, Угорь вздохнул: – Хорошо, Федор Кузьмич, я постараюсь.

Денисов мог ошибаться, но как отказать ему в помощи? Сколько раз он выручал Евгения, сколько раз руководитель Ночного Дозора спихивал на участкового милиционера свои заботы? А тот, в свою очередь, всего лишь раз обратился – когда почувствовал угрозу в паломничестве Темных к дому его дочери и зятя, когда Химригон открыто заявил о своих намерениях. И что на это ответил ему оперативник? Вот то-то. Нет, он, конечно, все свободное время тратит на то, чтобы связать отголоски древних предсказаний с нынешними событиями, пытается вычленить из сказок реальную информацию, но все это помощь уровня канцелярских крыс, а он как-никак – оперативник! И деревенскому Светлому сейчас требуется поддержка боевого мага. И пусть Денисов ошибается, пусть стычка, возможно, так и не состоится, пусть похищение, вероятно, Темными даже не планируется, но поддержку Ночного Дозора он должен ощутить непременно. Иначе ведь и наворотить дел может…

Через дом от здания, в котором размещался кабинет Евгения, жил молодой человек – кажется, технолог с бумфабрики. Вечерами он любил погонять на мотоцикле, а в остальное время довольно новый «Чезет» стоял в сараюшке. Скоростное средство передвижения и место его стоянки Угорь приметил уже давно – как раз для таких вот ситуаций. Рассовав по карманам жезлы и амулеты, Евгений запер кабинет, добежал до сарая и, нырнув в Сумрак, прошел сквозь закрытую дверь. Вынырнул, осмотрелся. Открутив крышку на бачке, проверил уровень бензина. Молодой человек оказался хорошим хозяином – аппарат содержал в порядке, полностью готовым к поездке. Заведя двигатель, Угорь поднял с пола свою тень, напрягся и перенесся на первый слой Сумрака вместе с мотоциклом. Если в тот момент, когда Денисов звонил Евгению, Дневной Дозор только трогался от своей резиденции в центре городка, то у оперативника были все шансы догнать «жигуленок» Качашкина еще до того, как тот проедет половину пути.

Да, разумеется, мчась по сумеречным улицам, а кое-где и напрямик, сквозь здания, Угорь размышлял и о том, что, возможно, мчится как раз в ту ловушку, о которой думал десятью минутами ранее. Конечно же, Темные легко могли рассчитать, что Денисов позовет на подмогу руководителя Ночного Дозора. Поэтому необходимо быть очень, очень внимательным, не допускать необдуманных поступков – как своих, так и со стороны деревенского мага. Если дать шанс подловить себя на каком-то нарушении – Аесарон этим шансом непременно воспользуется.

Впрочем, куда больше его занимал вопрос, каким образом он сможет задержать пятерых Темных дозорных, один из которых примерно равен ему по силе, а еще один – неизмеримо сильнее. На шею, чтобы в случае чего удобнее было воспользоваться на полном ходу, Евгений повесил «гремлина», амулет – как выразился бы Федор Кузьмич – с «импортным» заклинанием, способным в считаные секунды изящно раскурочить любой двигатель. Но это крайняя мера, за которую потом придется ответить – Темные, конечно же, быстренько изобразят, что Угорь сорвал им какую-нибудь липовую спецоперацию, а объяснений своему вмешательству у Евгения не будет, поскольку домыслы Денисова на доказательство не тянут.

Значит, придется придумывать по ходу действия. Главное – заставить их остановиться. В конце концов, Денисов просил не нейтрализовать Темных, а всего лишь выгадать для него немного времени. Можно начать нести откровенную чепуху – минут пять они его послушают, никуда не денутся. Можно потребовать, чтобы его захватили с собой в качестве наблюдающего от Ночного Дозора. Куда захватили? Для чего? На каком основании? Вот на эти препирательства тоже какое-то время уйдет. А дальше – извиниться, посыпать голову пеплом, отпустить их и потихонечку проследовать за «жигуленком» до конечной цели путешествия. Уж как там успеет подготовиться Денисов – вывезет из Вьюшки беременную дочь, спрячет ее в укромном месте или накроет весь дом каким-нибудь мистическим, непроницаемым для Высшего Темного куполом (бывают ли такие, интересно?), – не суть важно. Важно понять, что на самом деле задумали Аесарон и компания, действительно ли нацелились на то, чтобы заполучить в свое распоряжение не родившегося сына Катерины Крюковой вместе с его будущей мамой, не едут ли всем составом на природу, на пикник, по бабам.

Главное – чтобы сейчас они остановились.

«Кодлу» он почувствовал издалека. Расстояние между автомобилем и мотоциклом сокращалось так стремительно, что Евгений едва успел нажать на тормоз, пронесся по инерции – которая в Сумраке была несколько иной, но все же была, – добрую сотню метров и наконец остановился. Вышел в реальный мир. Оторопело поморгал. «Жигули» приткнулись на обочине трассы, ведущей в Светлый Клин. Внутри, за рулем, остался Харламов, остальные находились снаружи и, насколько мог судить Угорь, никуда не торопились. Присев на капот, сцепив пухлые пальчики и уютно разместив руки на округлом животике, щурился на солнце Аесарон. Взгляд его был направлен по-над елями на дальние холмы, мимолетная улыбка трогала губы – Высший маг любовался красотами природы. На появление Евгения он никак не отреагировал. Зато, не сговариваясь, к мотоциклу одновременно двинулись остальные – Качашкин немного впереди, Гущин и Пардус чуть сзади и по бокам. Неприятно засосало под ложечкой. Вот оно!

– Евгений Угорь, Иной, Светлый, маг Ночного Дозора, – еще за десять метров начал Качашкин, чтобы у оперативника не возникло искушения воспользоваться своим арсеналом, приняв стандартную процедуру за разбойное нападение, – вы арестованы!

– Основание? – хладнокровно уточнил Евгений.

– Убийство шестерых низших Темных в апреле нынешнего года.

– Погодите-ка… – с трудом сообразил Угорь. – Это вы про нетопырей, что ли? Качашкин, ты с дуба рухнул?! Мы же все вместе там были! В конце концов, если бы не я, Харламов бы сейчас баранку не крутил!

– То есть своей причастности к убийству вы не отрицаете? – вежливо улыбнулся руководитель районного Дневного Дозора. – Тем лучше.

– Это было не убийство, – сквозь зубы упрямо выговорил Евгений, поверх голов глядя на Аесарона, – это была операция по ликвидации банды особо опасных преступников. И вам это прекрасно известно.

– До выяснения всех обстоятельств вы будете препровождены в изолятор Дневного Дозора, – отчеканил Качашкин. – Разумеется, ваше руководство будет поставлено в известность и сможет прислать своих представителей – как для временного исполнения ваших непосредственных обязанностей, так и для участия в разбирательствах по данному делу.

Аесарон, даже не повернувший головы, не оторвавший взгляда от холмов, едва заметно кивнул, будто бы подтверждая сказанное.

– Мы сопроводим вас, – закончил Качашкин и протянул руку. – Во избежание разного рода эксцессов соблаговолите сдать мне боевые и прочие амулеты.

Любое противодействие со стороны Евгения закончилось бы плачевно. И дело даже не в том, что впятером они бы его по асфальту размазали тонким слоем. То, что сейчас происходило, было заранее спланировано, Темные готовились к появлению оперативника, ждали его. И это сейчас играло на них, в их пользу. Посмотреть со стороны – ситуация выглядит так, будто обвиняемый в убийстве низших Темных решил сбежать от правосудия, угнал «Чезет», ломанулся в глухие леса, обвешанный смертельно опасными вещицами. Доблестным сотрудникам Дневного Дозора удалось опередить предполагаемого преступника, устроить ему на дороге засаду. И если вдруг при задержании возникнет конфликт, то это станет еще одним доказательством – если и не вины Евгения, то правоты дозорных. Неподчинение требованиям сотрудников при исполнении – это ой как плохо!

– Не оказываю сопротивления, – с трудом выговорил Угорь и поднял руки, давая приблизившемуся Гущину вытащить из карманов боевые и охранные жезлы и амулеты, затем повысил голос: – Аесарон! Могу я узнать, куда и с какой целью вы так дружно направились?

Темный маг пощурился на солнышко, уголки его губ дрогнули, затем, все так же не поворачивая головы, он ответил:

– Не-а! Не можешь, Жень.

* * *

Перевалив через Подкатную горку на позаимствованном в гараже грузовичке, на котором обычно развозили на поля обеды, Федор Кузьмич затормозил. Конечно, он рассчитывал, что Угорь выиграет для него немного времени, но рисковать и ехать во Вьюшку сейчас… Во-первых, Катерина может быть не дома, а в магазине, на прогулке или у доктора на плановом осмотре. Во-вторых, вот так устроишь оборонительные редуты возле дома молодых Крюковых, а Аесарон со товарищи и впрямь в Светлый Клин направляются, по Матренину душу, ежели у нее душа, конечно, имеется. Хоть ведьма и Темная, хоть и попортила наверняка людям жизнь в свое время, а права она была утром: Денисов в первую очередь милиционер – он сам такой выбор сделал. Хорошие жители на его участке или плохие, не его это дело – сортировать людей, когда на них кто-то покушается. Его дело – защищать да следить, чтобы не ущемлялись их права, чтобы соблюдался закон. Его дело – предотвращать преступление, против кого бы оно ни было направлено. Во Вьюшке – его родная дочь, которой может угрожать опасность. В Светлом Клине – пенсионерка, четверть века не нарушавшая человеческих законов, четверть века прячущаяся и страшащаяся возмездия за былые выходки. Разве имеет право Денисов делать выбор? Как Светлый – да, наверное. Как отец – безусловно. А как участковый оперуполномоченный? Вот потому и остановился он у подножия Подкатной горки, аккурат на развилке.

Вообще-то была и еще одна причина, из-за которой он выбрал именно это место, и сейчас он торопливо проверял, что и насколько изменилось на склоне горки. Отсчитал шаги в одну сторону, в другую, поставил грузовик поперек дороги, ведущей в Светлый Клин, оставляя свободным для проезда только поворот на Вьюшку, и все равно казался страшно недовольным. Пересчитал шаги, изменил направление и пересчитал снова. Отыскал на обочине, перетащил и пристроил меж наезженных колей насыпной трассы камень в полпуда весом. Услышав далекое гудение легкового автомобиля, перестал суетиться, присел перед камнем на корточки, поправил фуражку, прикрыл глаза и, вынув из внутреннего кармана кителя похожую на карандаш палочку, с хрустом переломил ее пополам. По окружавшим развилку деревьям прошелся шумливый ветер, примолкли птицы окрест.

Минут через пять хлопнули дверцы подъехавших «Жигулей». Наверное, вышедшим из машины Денисов казался человеком, вздумавшим развести костер посреди дороги. Тем более над камнем действительно закучерявился легкий дымок, потом по его шероховатой поверхности, будто судорога, пробежало багровое кольцо такой высокой температуры, что Денисову пришлось отшатнуться, закрыв лицо рукавом кителя; кустарник в радиусе полутора метров пожух, а та трава, что росла в непосредственной близости, кое-где обуглилась. Осыпалась окалина, и камень засиял, будто огромная, неправильной формы капля стекла.

– Федька, здоро́во! – радостно завопил Аесарон.

Федор Кузьмич поморщился. Неужели Высший Темный и впрямь до сих пор считает, что такое приветствие, ставшее притчей во языцех, смущает и сбивает с толку? Зеленого салажонка – возможно, да и то лишь на первый раз.

– Здорово, мужики, – кивнул Денисов, поднимаясь с корточек и отряхивая с форменных брюк приставшую кое-где паутину.

– А что это за баррикада, а? – тыча указательным пальцем в грузовик, весело поинтересовался глава областного Дозора. – Это что за перегородка такая, а?

– Хреновый из меня водитель, Аесарон, – развел руками участковый. – Хотел развернуться, да переднее колесо в колдобине застряло. Поможете оттолкать в сторонку – проедете. Или вам не туда?

Аесарон захихикал и погрозил Денисову тем же пальцем, каким только что указывал на препятствие.

– Вот скажи мне, Светлый Клин, отчего это всем сегодня непременно хочется знать, куда мы едем? А?

– Даже не представляю себе, Аесарон! – округлив глаза в показном замешательстве, ответил Федор Кузьмич. – Но могу узнать, если хочешь.

– Это как так? – удивился Темный и оглянулся на свою гвардию.

Гвардия – Харламов и старый знакомый оборотень-гепард – безмолвствовала. Стало быть, двоих Евгению Юрьевичу удалось взять на себя. Ну, что ж, отлично.

– Видишь ли, Аесарон, я тут, пока в застрявшем виде хоть какого-нибудь тягача дожидался, от безделья оракула соорудил. Правда, он пока в режиме самонастройки, но, думаю, вскоре заработает. Уж на простенький-то вопрос точно ответит!

Руководитель Дневного Дозора с интересом уставился на стеклянную каменюку.

– Федор, а, Федор, – раздумчиво пропел он, – а скажи-ка мне, откуда это у тебя столько силушки взялось, чтобы оракула соорудить? А? Или еще лучше: скажи-ка мне, кто дал тебе разрешение на магию третьего уровня?

– Обижаешь, Аесарон! – Участковый возмущенно выпятил губу. – Тебе ли не знать, что силушка – дело наживное?! Давеча ее не было, нынче есть, а завтра снова вся потратится. Но ежели с умом копить… Ты вспомни, как двадцать лет назад дела обстояли! Я тогда целую банду обезвредил, по первому уровню сработал. А ты, ежели не ошибаюсь, в тот момент со своим третьим рангом на посылках у позапрошлого главы Дневного Дозора был.

– Я был не на посылках! – сверкнув побелевшими от гнева глазами, прошипел Темный. – Я тогда был официальным наблюдателем на процессе!

– Верно! – миролюбиво согласился Денисов. – Поскольку вина банды не требовала доказательств, не потребовался ее членам и защитник, поэтому от Дневного Дозора на процесс прислали всего лишь наблюдателя. Да ты не кипятись, я, можно сказать, комплимент тебе делаю: такая карьера всего за каких-то два десятка лет! Энто ж с ума рехнуться можно! От бессловесной декорации до главы целых трех областей!

Аесарон втянул носом воздух, задержал его в легких, секунду помедлил и расхохотался.

– Забавно! А?! Ты зачем-то хочешь вывести меня из себя. Зачем? Федька, тебе других проблем мало? Я же сейчас скомандую своим хлопцам, арестуют они тебя на фиг. Я-то ладно, я не обидчивый, но ведь порядок есть порядок! А? Ты куда со своим шестым рангом на третий уровень замахиваешься? Ты какого рожна мне зубы заговариваешь, когда под ногами у тебя целый оракул в качестве улики?

Участковый с сомнением поглядел на «улику», потом снова на Темных.

– Мужики, а как мы его уровень замерять будем, когда он ишшо не заработал? По моим расчетам, должон бы четвертого уровня получиться, но энто на пике, недельки через полторы. А чичас, в ненастроенном состоянии, – от силы пятого.

– Ну и?..

– Ну а на четвертый уровень у меня разрешение есть.

– Кем выдано?

– Качашкиным. Вернее, тут такая запутанная ситуевина, – с охотой пустился в объяснения милиционер, обмахиваясь фуражкой, словно веером, – бабка Варвара – ты ее не знаешь – полгода назад выправила энто разрешение у Качашкина для обмена на необходимое ей вмешательство. Обменом занимался Угорь, подробности можете уточнить у него. А посколь разрешение было оформлено на предъявителя, без указания имен-фамилий, Угорь передал его мне.

Аесарон оглянулся на Харламова, тот утвердительно кивнул и тут же пожал плечами – дескать, было дело, но как и что – это к начальнику.

– За какие же такие заслуги он тебе разрешение презентовал? – хмуро полюбопытствовал Темный.

– На день рождения подарил. Такой ответ устроит?

Аесарон снова вздохнул – на этот раз устало – и посмотрел на Денисова так, как смотрят на котенка или щенка: с ним было забавно повозиться полчасика, но теперь надоел – мочи нет!

– Ладно, Федор, сиди, жди тягач, настраивай оракула. Только посторонись маленько, нам в ту сторону.

– А ты постой ишшо секундочку, Аесарон, я при тебе его испытаю.

Отмахнувшись, Высший Темный вернулся к машине, туда же поспешила и его свита.

– Скажи-и мне-е, о, ораку-ул, – дурным голосом, с подвываниями завопил Денисов, – увидятся ли нынче Аесарон с Химригоном?

Уже открыв дверцу «жигуленка», Аесарон замер. Послушно остались снаружи и Харламов с Пардусом.

– Удастся ли им переспорить друг друга, кому взять на воспитание Великого шамана? Оракул, скажи-и мне-е! – Перестав вдруг орать на весь лес, Денисов наклонился над камнем, посмотрел на него так и этак. – Ни хрена не работает.

– Вы внимания на него не обращайте, – доверительным тоном обратился Аесарон к спутникам, – издевается человек, нравится ему издеваться.

– А ведь должон работать! – задумчиво склонив голову набок, вслух размышлял Денисов, затем принялся озираться: – Флюиды тут, наверное, не те. Место такое!

– Федь, уйди с глаз долой! – сердечно попросил Аесарон. – Мы же все равно проедем! А?

– Не, мужики, – серьезно ответил участковый и расстегнул кобуру, – не проедете.

Аесарон вытаращился с радостным любопытством.

– Ыыыыы! Какая пукалка! А?! – Он захлопнул дверцу, постоял, выпятив пузико и уперев руки в бока. – Ну, Федор, как знаешь, я предупреждал. Пардус, разберись!

Но оборотень с места не двинулся. Побледнев и выпучив глаза, он неотрывно глядел на Денисова, потом проскулил:

– Опять!.. Второй раз!..

Участковый, держа под прицелом Аесарона, сосредоточенно кивнул.

– Опять, киса, опять, – негромко подтвердил он. – Отсутствие Сумрака дает мне возможность перещелкать вас, как зайцев, пискнуть не успеете.

– Как ты это сделал? А? – Самообладания Аесарону было не занимать. А может, просто привык к тому, что практически неуязвим, и теперь в его сознании не укладывалось, что сию секунду он – обычный смертный. – Я ждал от тебя подобного фокуса, поэтому проверил – был Сумрак!

– Был, – снова согласился пожилой милиционер. – Я бы, может, и повременил раскрывать тебе энтот секрет, но ты умный, ты сам быстренько сообразишь.

– Движущаяся аномалия? – предположил Темный. – Она здесь уже была, но немного в стороне. Так? Пока мы с тобой болтали, она сдвинулась, и мы оказались внутри прорехи. А?

– Гений! – похвалил его Денисов.

Догадывался ли руководитель Дневного Дозора, что прорехи возникают в результате задействования мощных артефактов? Представлял ли он себе, сколько энергии Сумрака потребляет оракул в режиме самонастройки? Аномалия здесь действительно была и раньше, и действительно – немного в стороне, выше по склону Подкатной горки. В нее Денисов влетел на полном скаку, когда спешил к зятю в ночь его встречи с Химригоном. Фактически, активируя артефакт четвертого уровня, Светлый маг не создал никаких новых аномалий, а попросту расширил границы уже имеющейся. Потому так переживал, потому так тщательно высчитывал шагами расстояние – не был уверен, что площадь не окажется слишком большой для воплощения задумки. Расчеты оказались верны, а по-хорошему – Денисову просто повезло. «Жигули» сейчас стояли на самой границе проплешины, любому из Темных было достаточно сделать пару шагов в сторону, чтобы получить возможность выхода в Сумрак. Но Аесарон об этом не знал. Заставит ли он рискнуть кого-нибудь из своих подчиненных?

– То есть, если эта пакость блуждает в произвольных направлениях, – продолжал вслух рассуждать глава Темных, – нам достаточно подождать, пока она снова сместится, и тогда ситуация снова поменяется, а?

– Ну, давай подождем.

– Ага, раз ты так спокоен – значит, долго ждать придется. Хорошо, рассмотрим другие варианты. А?

– Ну, давай рассмотрим.

– Получается, что мы сейчас – не Иные, – помолчав с минуту, прищурив и без того узкие глаза, проговорил Аесарон. – Получается, что мы сейчас – обычные люди, и на мушке нас держит обычный милиционер. За что же ты нас задерживаешь, гражданин начальник? По человеческим законам мы ничего не нарушали, ехали себе… в гости, и вдруг посреди тайги – человек в форме и при пушке. Не боишься, что мы в райотдел милиции пожалуемся на тебя, как на нерадивого сотрудника, превысившего полномочия и проведшего неправомерный арест? А?

– Мелко, Аесарон, мелко! – поморщился Денисов, лихорадочно соображая, что ему делать дальше. Бесконечно держать их под прицелом все равно не получится. – Неужели ты думаешь, что в машине Качашкина не найдется чего-нибудь, что можно будет и-ден-ти-фи-цировать как оружие? Вот тебе и официальный повод для задержания. А не обнаружится оружия – так я же знаю, чья машина-то! И где хозяин? Уж не угнали ли вы энти «Жигули»?

– Хорошо, Федор, допустим. А дальше-то что? – Темный руководитель уже не ерничал, внимательно изучал лицо участкового. – Пристрелить ты нас за просто так не пристрелишь, даже если и впрямь в багажнике какой-нибудь тесак найдешь. Не таков ты. Что тогда остается? Наручники наденешь? В тюрьму повезешь? Так через двадцать, тридцать, ну, пусть через сто метров закончится эта пакость, и мы опять местами поменяемся. А? Что ты делать будешь, когда снова станешь хиленьким Иным, а я – Высшим магом? Патовая ситуация-то! А?! Или ты помощь от кого-то ждешь? Может, ты на оперативника из Ночного Дозора надеешься? Так не прискачет кавалерия, не спасет, не обольщайся понапрасну! Что молчишь?

– Тебя покамест слушаю.

– Я закончил. Теперь что скажешь?

– Ты не знаешь, где границы прорехи, Аесарон, а я знаю. С чего-то ты вдруг решил, что я тоже внутри аномалии нахожусь. А ежели энто не так? Может статься, что моих хилых магических ручонок вполне хватит, чтобы вас, обессиленных, в бараний рог скрутить. – Аесарон задумался, затем кивнул, признавая возможную правоту Денисова и предлагая продолжить. – А посему и наручники, которые я на вас надену, будут совсем иного свойства. Такие, что любую темную магию не только заблокируют, но и против вас самих обратят. Слыхал про самозатягивающиеся силки? Чем больше животинка трепыхается, тем сильнее ее петля душит. А теперь ответь, Аесарон! Не хочешь мне – так хотя бы себе ответь: нужен тебе такой позор, чтобы тебя хиленький Иной под арест взял да под конвоем в город сопроводил? Кроме энтих двоих, свидетелей будет предостаточно.

– Чего ж ты тогда так долго ждешь? – пожал плечами Аесарон. – Давно бы уж напялил на нас свои хитроумные кандалы, а потом бы разговоры разговаривал. А? Нет, Федь, мнится мне, что ты блефуешь.

– А ты проверь, – легко предложил Денисов, шевельнув стволом пистолета.

Наступил самый ответственный момент. Какою бы ни была цель поездки во Вьюшку – предварительная беседа с Николаем, заключение сделки, принуждение или похищение Катерины, – дураком Аесарон не был и потому должен был понять, что такие сложности ему ни к чему. Не получилось сегодня – можно попробовать завтра. Или через неделю – срок позволяет. Зачем сейчас с боем прорываться через выставленный пикет в виде решительно настроенного отца, если позднее его можно будет нейтрализовать, отвлечь, обмануть?

Наконец Денисов ощутил перелом.

– Хорошо, Светлый. – Аесарон выдохнул и отступил на полшага. – Что ты предлагаешь?

– Предлагаю разойтись с миром.

– Как ты себе это представляешь?

– Элементарно: вы садитесь в «Жигули» и возвращаетесь в город.

– И ты нас просто так отпускаешь? А если мы вон за тем бугорком развернемся – да обратно, через Сумрак?

– Да как же ты сможешь, ежели сейчас пообещаешь мне энтого не делать?

– А я пообещаю?

– Поклянешься, Аесарон, поклянешься!

– И клятву не нарушу? – на всякий случай переспросил Высший Темный.

– Там такие слова будут, что не посмеешь. Ты повторяй за мной, повторяй! Я, Аесарон, Иной, Темный, маг Высшего ранга…

– Я, Аесарон…

Казалось, глава Дневного Дозора способен получать удовольствие в любых обстоятельствах. Сейчас он просто-таки светился от счастья, играя в новую, смешную, нелепую игру с глупым Светлым. Клятва, не подкрепленная изначальной Тьмой, действительной не является. А изначальная Тьма не возникнет черным шариком на ладони взывающего к ней, если взывающий вне Сумрака.

Однако очень скоро его настроение испортилось, потому что слова, которые приходилось произносить вслед за Денисовым, перестали быть пустым обещанием.

– …Клянусь не пытаться проникнуть на территорию двух сел – Вьюшки и Светлого Клина – без согласования с Ночным Дозором или Светлым магом Денисовым, клянусь не воздействовать лично или через своих представителей на любого из жителей этих сел посредством магии любого уровня, поскольку мне известно, что отныне подобное проникновение и любое воздействие будет расцениваться как непосредственная угроза жизни и благополучию жителей. Мне также известно, что при непосредственной угрозе жизни и благополучию людей на вверенной Светлому магу Денисову территории против меня или моих представителей будет применен… Федор, ты офонарел?! Ты Великий Договор вообще помнишь?

– А у нас с тобой сейчас другой договор, более узкий, личного характера, в силу создавшегося в районе чрезвычайного положения. Ты заканчивай фразу-то!

– …будет применен артефакт «Светлый Клин».

– Вот спасибочки! – улыбнулся Федор Кузьмич, опуская пистолет и отступая на несколько шагов. Теперь он действительно при необходимости мог бы нырнуть в Сумрак. – Аесарон, я прекрасно понимаю, что для тебя наш уговор – ерунда на палочке, ты потому так легко и поклялся, что считаешь клятву недействительной. Так вот: ты-то можешь считать как угодно, а мне твоих слов вполне достаточно. Я тебя предупредил – и ты дал понять, что услышал. У меня теперича руки развязаны.

– Да не посмеешь ты, – отмахнулся Аесарон.

– А ты проверь, – вновь легко предложил участковый.

Проводив глазами удаляющиеся «Жигули», Федор Кузьмич посопел угрюмо, потаращился на оракула посреди дороги, яростно почесал укушенное комаром ухо и наконец сказал:

– Я извиняюсь, граждане и гражданки! Может, где билеты на спектакль продавались, а я не в курсе был? Что ль не нагляделись ишшо, товарищи зрители?

Вроде всего секунду назад в лесу не было никого, а вот уже мелькнуло вдалеке за деревьями цыганское платье, похожий на охотника Кульманакова грибник сердито плюнул в сторону застрявшего поперек дороги грузовика, плавно скользнула под ногами тень высоко пролетевшей птицы.

– Здравствуй, сынок, – неожиданно ссутулившись, бросил Денисов себе за спину.

– Здравствуйте, папа.

– С Катюхой все в порядке?

– Разумеется. – Николай помолчал, потоптался на месте. – А ведь не простит вас Аесарон, козни строить станет.

– Много их таких было, Коль, которые прощать не желали…

– А Катерина с ребенком? Их-то он больше не тронет?

– А вот на энтот вопрос… Ох, едрить твою редиску!

Участковый едва успел отскочить в сторону – яркой вспышкой света наметился, замерцал, расширяясь, и наконец в полный рост развернулся посреди дороги издалека провешенный портал.

– Кто это? – подбираясь, негромко спросил у тестя Николай. – Что это за клоун?

– Кавалерия, Коль, кавалерия.

Глава 6

Прасковью Курсукову вся детвора во Вьюшке называла старухой председательшей. И вот странная вещь: подрастало очередное беспорточное поколение – и становилось ему понятно, что ни старухой, ни председательшей Прасковья не является, а новое поколение уже вовсю пользовалось обидным прозвищем. Впрочем, сама Курсукова уже давно ни на кого не обижалась.

Окончив до войны школу-семилетку во Вьюшке, перебралась она в райцентр, чтобы продолжить образование по настоянию отца. А математику в райцентре преподавал совсем молодой, сам буквально накануне окончивший институт чернобровый красавец Эдик Акопянц. Чтобы хоть как-то отличаться внешне от своих учеников, многие из которых были едва ли не его ровесниками, носил Эдик смешную бородку, которую современники Николая и Катерины Крюковых назвали бы «как у молодого Фиделя Кастро». Но в те времена Фидель Кастро и сам только готовился к поступлению в иезуитский колледж, бороды не носил и даже бриться еще не начал.

Разговаривал Эдик напевно, и это была не напевность сибирской глубинки, это было что-то совсем экзотическое для местного уха. Начнет диктовать домашнее задание – заслушаешься! И если раньше Паша с математикой справлялась вполне успешно, то теперь в ее тетрадке вместо формул и задач частенько появлялись чернильные ромашки и краешек луны, поплавком торчащий из родной речки. И как-то так получилось, что к концу первого же года обучения Параскева, как шутливо называли ее на старинный манер подружки, превратилась в Парандзем[22].

– Парандзем, шелковая моя! – шептал ей на ушко Эдик, провожая в женское общежитие после кино, и добавлял что-то еще на чарующе непонятном армянском языке.

Свадьбу сыграли тем же августом, а еще через год, сдав майские экзамены, уехала Прасковья с мужем в Нагорный Карабах – провести лето в его отчем доме, с его родственниками.

В июне грянула война. Через месяц горная деревушка опустела, ушли на фронт все мужики Гадрутского района, способные держать оружие. А мать Эдика от переживаний за троих сыновей и мужа сделалась совсем плоха. Не смогла ее оставить Паша, не уехала во Вьюшку от лежачей свекрови.

В конце лета, когда стало понятно, что война не закончится ни сегодня, ни завтра, ужас обуял стариков и старух горного селения. Многие помнили последствия Империалистической и Гражданской войн, и бандитский разгул, и гибнущий урожай, и голод. С каким трудом тогда ставили на ноги тех, кто нынче воюет под Херсоном и Смоленском! Годы Советской власти приучили жителей к порядку, к твердой руке, управляющей колхозом и деревенскими делами, но где теперь взять такую руку – не мог подсказать никто, включая райком партии в Гадруте. Собравшись в центре села и посовещавшись, старожилы решили выбрать председателем Прасковью Курсукову, то есть – Парандзем Акопянц: девочка она умненькая, не чужая, ответственная, жена учителя, да и сама городское образование имеет. Одна беда – ей еще и девятнадцати нет, а председателем колхоза избираться можно только с двадцати одного.

Вот так и вышло, что приписали ей в бумагах три лишних года. Всего лишь три, а по весу, свалившемуся на плечи юной сибирячки, – все тридцать. Она выдержала. Она все организовала как надо. И урожай был собран, и на другой год, и на третий тоже. И шли с обозами на запад посылки с вязаными вещами, где в графе «Получатель» значилось всего одно слово – «ФРОНТ», а в графе «Отправитель» – «Коллективное хозяйство села Замзур Гадрутского района». И политинформацию Паша проводила, и военному делу обучала по распоряжению районного руководства – на ломаном карабахском наречии, щедро приправленном русскими словами, рассказывала старухам в национальной одежде, какие бывают бомбы и как стрелять из винтовки. Однажды мимо площади, где председатель колхоза товарищ Парандзем объясняла собравшимся бабкам, чем гаубица отличается от зенитки, ковылял одноногий ветеран революции дедушка Акоп. «Что ты их байками травишь?! Ты их по-пластунски ползать учи!» – расхохотался революционный дед. Представлять старух, ползающих по-пластунски в национальных костюмах, было смешно, но смеяться сил не было.

Она справилась. Единственный раз, когда возник конфликт председателя с местными жителями, случился в сорок третьем. Бабки начали роптать: «Мы вяжем-вяжем, отправляем-отправляем, и все без адреса, и все без фамилии, а доходят ли до солдат наши носки да варежки? А вдруг их по пути разбирают-разворовывают?» У Паши не было ни малейших доказательств того, что посылки попадают по назначению, была лишь святая уверенность, но для дела этого оказалось недостаточно, и впервые обоз ушел в Гадрут без теплых вещей. А через месяц-другой пришло письмо от внука деда Акопа. «Доставили в нашу часть подводу с коробками и ящиками, на которых мелом и краской написан лозунг «Все для фронта, все для победы!», вечером командир наш собрал всех, стал коробки вскрывать. Это, говорит, нам прислали из казахского аула – вату, марлю и один портсигар. Низкий поклон жителям казахского аула! Это, говорит, посылка из города Иваново – пять комплектов нижнего белья и дюжина портянок. Большое спасибо товарищам из Иваново! А это, говорит, из села Замзур, которое в Нагорном Карабахе, – вязаные шапочки и теплые носки. Как я прыгал, как плясал! Меня едва угомонили!» В тот же вечер бабки притащили в колхозную контору в два раза больше, чем обычно, последнее с себя готовы были снять старики…

Не вернулся с фронта чернобровый красавец Эдик, а мать его Паша похоронила еще в сорок четвертом. Закончилась война, лишней ощутила себя в горном Замзуре товарищ Парандзем. И чувство такое поспело, что она и сама воевала все четыре года, а теперь время подошло возвращаться домой.

Во Вьюшке встретили ее с распростертыми объятиями, поскольку рук тогда всюду не хватало, а Пашины руки сделались ох какими работящими. Погоревали односельчане над не сложившейся девчонкиной судьбой, ну да у многих тогда было о чем погоревать. Да и не выглядела она убитой горем девочкой – ранние морщины на прокопченном горным солнцем лице, прямая спина, губы всегда сомкнуты до ниточки, голос командный, слова жесткие, с чужим акцентом. Такую, пожалуй, и не пожалеешь, и не приголубишь. Прасковья вызвалась работать на тракторе, и было это так чудно́, так необычно для сибирской глубинки, что местные окончательно перестали воспринимать молодую вдову как женщину. Мужнина фамилия позабылась почти сразу, снова стала Паша Курсуковой, но куда чаще слышалось вслед: «Вона председательша пошла! Ишь, шкандыбат, как жердю проглотила, обратно до полночи в моторах копатьси будет!», а когда на тридцать первом году жизни из-под кожаной фуражки трактористки стала виднеться седина, к «председательше» устами босоногой послевоенной детворы добавилось несправедливое «старуха». Притерпелась, свыклась, не обижалась, прямой спиной отвечая брошенным вслед дразнилкам.

Сейчас ей не было пятидесяти, хотя по документам выходило, что уже почти пятьдесят три. Семьей она так и не обзавелась – мужчин после войны было совсем мало, а кто ж возьмет ее замуж, такую-то? – и до последнего времени работала в колхозном гараже. А полгода назад, в самые лютые морозы, прострелило болью позвоночник, да так, что не разогнуться. А что это за председательша, если всегда прямая спина скрючена пополам, если всегда сомкнутые губы от боли размякли да раззявились? Старая развалина. Обратилась Прасковья и к местному врачу, и к районному. Оба, не сговариваясь, рекомендовали оперироваться в области. Операций Паша боялась панически и потому, уверенная, что всего лишь застудила спину, решила подождать до тепла. Прикладывала водочные компрессы и травяные отвары на хлебном мякише, мазалась кедровым маслом, рыбьим жиром и пометом чаек. А шишка посреди спины все росла.

Не раз и не два сердобольные соседи советовали позвать шамана из остяков, даже инструкции подробные написали, как это сделать: шаманов в округе обитало с десяток, и ко всякому требовался свой подход. Председательша в ответ смеялась сквозь слезы: «Не стыдно вам в сказки-то верить?! Это ведь вы меня к тем посылаете, у кого сердце шерстью обросло? К тем, которые ладонью разрезают замерзшее мясо? К тем, чьи черепа после смерти каждую ночь катаются к озеру, чтобы напиться?» Соседи обиженно поджимали губы, но что поделаешь? Историям про шаманов Прасковья не верила абсолютно.

И потому решила пойти к цыганам.

Не сразу решила, конечно. Долго, мучительно взвешивала – и как со стороны будет выглядеть, и что скажет цыганке-знахарке, и как жить станет, если такой серьезный шаг не поможет. Даже вроде передумала. А еще – очень сильно надеялась, что табор уедет до того, как она таки соберется. Но табор, как назло, расположившись за рекой аж в мае, до самого августа с места не трогался.

Собственно, почему цыгане? Потому что в отличие от шаманов они однажды действительно помогли. Года через два после войны у Пашиной школьной подружки родился сын. Пригожий розовый пацаненок, орущий или хнычущий почти не переставая из-за пупочной грыжи. И к докторам обращались, и к шаманам – все без толку. А летом, вот как сей год, встал за рекой табор. Спустя какое-то время стало известно, что в таборе есть старуха-знахарка, которая пупочную грыжу за минуту заговаривает. Подружке страшно было идти туда одной, вот и уговорила она Прасковью Курсукову и Марусю Бухарову – двух своих бывших одноклассниц – составить ей компанию. Говоря откровенно, Паша согласилась пойти только для того, чтобы подружку не ободрали как липку, пудря мозги и обещая невыполнимое.

Старуха оказалась страшной – вылитая ведьма! И смотрела почему-то не столько на ребенка, сколько на Марусю – видно, понравилась ей девка. Потом, кстати, так и оказалось: ведьма – то ли мать, то ли бабка, то ли тетка лихого, отчаянного Егора Романова – присоветовала ему обратить внимание на сибирячку. И охмурил он Марусю, да так, что та босиком из родительского дома сбежала, когда табор таки тронулся с места. Но это потом, а в тот день старуха сухими тонкими пальцами грубо потыкала живот младенца, достала обычный медный пятак, поплевала на него, пошептала, прижала решкой к пупку – и, собственно, все, не стало грыжи. Прасковья была поражена, подружка плакала от счастья, ребенок, впервые прекратив орать и хныкать, улыбался и пускал пузыри.

Остался тот случай в памяти, вот потому и решилась Прасковья пойти в табор. Правда, в этом году за знахарку была молодая цыганка. Может, многого она и не умеет, но вдруг?

Передвигалась Курсукова теперь, как сама выражалась, на четырех конечностях – тело согнуто под прямым углом, и, чтоб хоть как-то себя уравновесить, приходилось пользоваться сразу двумя палочками. Шла она медленно и потому, проходя через Вьюшку, много разговоров успела послушать, хоть и не задавалась целью. К примеру, застала такой отрывок: мать милиционера Гаврилова рассказывала той самой Пашиной подружке, как сама слыхала слова председателя «Светлого пути» про Кольку Крюкова. Шибко ругался председатель – дескать, совсем этот Колька от рук отбился! Раньше передовиком был, ударником, а теперь, посреди уборочной, когда самая жара на полях, самая кипучая работа, он вдруг целую неделю на трактор не садится, целую неделю из дому не показывается! Подумаешь – сын родился! Так ежели все, у кого дети рождаются, на работу выходить не будут, что же от народного богатства останется?! Молодого Крюкова Прасковья знала прекрасно – в одном гараже работали – и потому словам Гавриловой не поверила. Сплетни, враки! Не такой парень Николай, чтобы свой трактор посреди страды оставить, не такой он комсомолец, чтобы свою бригаду подвести. Покачала головой старуха председательша, досадуя на людскую глупость и длинные языки, да и пошла дальше.

За рекою пахло непривычно – не луговыми травами, а лошадиным потом и кострами, ухой и бензином от цыганского красного «Запорожца». Задранными вверх оглоблями пронзали синее небо освобожденные брички; снятые с них брезентовые пологи образовывали теперь купола шатров. Было так людно, что становилось совсем непонятно, где помещались все эти цыгане, когда кочевали в двух кибитках и одной маленькой машине.

– Драствуйтя, бабушка! – лучезарно улыбнулась чернявая девчонка лет семи, теребя подол своего длинного цветастого платья. – Вам погадать аль чегой?

– Гадать мне уж поздно, – с трудом изогнула в ответ губы Прасковья, измученная длинной дорогой, которой еще год назад просто не заметила бы.

– Порчу снять? – деловито осведомилась девчушка, переводя взгляд на Прасковьину шишку на спине.

– Полечиться бы.

– Эт можно! – серьезно кивнула цыганочка и взмахнула рукой. – Эт вам к Лиле! Мишка, проводи!

Сопровождаемая юношей Прасковья доползла до шатра, нырнула в душное и темное нутро. Повсюду валялись спальники и баулы с тряпьем, а может, с соболиными шкурками. Подвешенные к деревянным распоркам, сушились травы и мелкая рыбешка. Менее загроможденная часть шатра была отгорожена занавеской, оттуда донеслось звонкое:

– Эй, сюда проходи!

И едва Прасковья доковыляла дотуда, тот же голос произнес уже негромко:

– Здравствуй, Паш!

Старухе председательше пришлось вывернуть шею, чтобы с изумлением уставиться на стоящую перед ней цыганку. Откуда она узнала, как ее зовут? Впрочем, наверняка из Вьюшки в табор за лето много людей переходило, вот и рассказали про согбенную жительницу…

– Привет тебе, товарищ Парандзем! – Цыганка, дурачась, по-военному отдала честь и рассмеялась. – Да ты не узна́ешь меня никак, что ли? Пашка, ну чего ты?!

– Маруся?

Произнести имя было сложнее всего. Цыганка казалась молодой – они все одинаково молодо выглядят, когда им от пятнадцати до двадцати пяти, а потом почти все очень быстро увядают, дурнеют лицом и фигурой. Маруся Бухарова цыганкой не была, но и она не могла не состариться за прошедшие два с лишним десятка лет! Девушка, стоящая перед Прасковьей, могла бы быть дочерью Маруси. К тому же ее называли Лилей. Почему же тогда она ведет себя, будто старая и близкая знакомая?

– Не знаю даже, что тебе предложить – лечь? Сесть? – С озабоченным лицом знахарка подбежала, осмотрела горбящуюся спину, дотронулась нежно. – Больно, видать? Потерпи, родная! Все сделаю, все поправлю!

– Маруся, это ты? – снизу, выкручивая шею, спросила Прасковья.

– Ну конечно, я! – не переставая озабоченно приглядываться к шишке, раздраженно отмахнулась цыганка. – Стой смирно, не вертись, аки кобылка!

Дернуло холодом, потемнело в глазах, поплыли брезентовые стены шатра. Охнув, Прасковья стала заваливаться вбок, знахарка поддержала ее, помогла пройти два шага до лежака, осторожно опустила ее на матрас.

– Пять минут еще молчи, не шевелись. Дай мне поколдовать, потом наговоримся!

И она действительно колдовала, шепча и подвывая, растирая в пальцах сухие травы и водя ладонью вдоль позвоночника. И вот странность – до спины она больше не дотрагивалась, а Прасковья ощущала то жар, то холод, то мгновенные уколы в тех местах, над которыми двигалась ладонь.

– Вот так, родная, вот так! – приговаривала цыганка, когда переставала шептать слова на неведомом языке. – Теперь отдыхай, Пашенька, все будет хорошо. Опухоль еще дня три подержится, но мучить перестанет. Ты у меня отсюда уже выйдешь с такой пряменькой спинкой, что молодки ваши обзавидуются!

– Маруся, как же так?..

– Про что ты сейчас? – Убрав с лица жалостливое выражение, девушка отодвинулась немного, задумалась. – Про годы, которых для меня вроде как не было, если по лицу судить? Про руки, которые больных исцеляют? Про табор, в котором жить привыкла? Про что? И уверена ли ты, что действительно хочешь об этом знать?

Прасковья помотала головой – поняла, что знать об этом не хочет.

– А почему Лиля-то? – наконец спросила она.

– Нет, ну как ты себе это видишь – цыганка Маруся?! – Колдунья фыркнула. – Надо соответствовать выбранной легенде! Раз муж цыган, раз кочую с цыганами, то и язык должна знать, и обычаи, и звать меня должны Азой, Радой, Шелоро или Лилей. Разве нет? Тебя саму-то как звали, когда ты в горах колхозом руководила? Вот то-то!

– Ты теперь снова уедешь? Не останешься?

– Потом-то уеду, – помрачнела знахарка, – а пока останусь. Забота у меня тут такая, что всем заботам забота. С какого краю к ней подойти, да и в какой час – не знаю, вот и выжидаю пока…

Из табора Прасковья вышла уже под вечер. И впрямь наговорились досыта, вспомнив и школьную пору, и послевоенные годы. Познакомила Маруся со своим мужем – второй раз познакомились, получается. Лихой, отчаянный Егор превратился теперь в покорного хмурого дядьку, и если помнился он со злым кнутом за голенищем сапога, то нынче управлялся вялыми вожжами. Оба они – и Егор, и Прасковья – сильно отстали от своей бывшей ровесницы. Она, молодая и красивая, казалось, только жить начинала, в каждом слове, в каждом жесте бежала, мчалась вперед, жадная до жизни, а они уже с тоской смотрели на закатывающееся за холмы солнце.

Снова шла старуха председательша так, будто жердь проглотила, спина была прямой и легкой, и, наблюдая за ползущими по полям комбайнами, намечала Прасковья-трактористка себе на завтрашний день фронт работ – не умела сидеть без дела, когда здоровье позволяло. А оно – здоровье – после посещения цыганки позволяло летать.

На мосту столкнулась со спешащей Катериной Крюковой. Подивилась, что могло понадобиться молодой женщине за рекой. Впрочем, не ее это ума дело.

* * *

С отчетами в райцентр Федор Кузьмич отправился со вторым рейсом. Несмотря на то что, кроме получения инструкций и новых ориентировок, он то тут, то там останавливался поговорить со знакомыми из районного отдела милиции и участковыми из разных сел, освободился он довольно рано. До автобуса оставалось чуть больше часа, посему Денисов решил заглянуть в резиденцию Ночного Дозора.

Оба дозорных спали: Сибиряк – плашмя, лицом вниз, на кожаном диване; Угорь – прямо за столом, сидя на тонконогом стульчике и уронив голову на руки. При появлении Денисова областной руководитель проснулся мгновенно, как обычно просыпаются в сибирских селах, – сразу оказался на ногах.

Федор Кузьмич смутился: отдыхали себе люди, отсыпались после тяжелой трудовой ночи или наоборот – набирались сил перед очередным дежурством, а тут он пожаловал, потревожил. И ладно бы, ежели б дело какое, а то просто так ведь заглянул, повидаться, новостями обменяться. К примеру, об аресте и освобождении руководителя районного Дозора Денисову было известно, а подробности уточнить все как-то возможности не представлялось. Вроде бы Сибиряк сразу после памятной встречи Денисова с Аесароном возле оракула, после своего эффектного, но несколько запоздалого появления отправился в контору Темных. Вроде бы провел в здании райкома всего три минуты. Вроде бы вывел оттуда своего подчиненного едва ли не за ручку. Но что и как происходило в конторе в эти три минуты – загадка. Не то чтобы участковый милиционер был излишне любопытным… Просто как-то так само собой сложилось, что и судьба молодого оперативника была ему небезразлична, и все, происходящее с ним, Федор Кузьмич стал принимать довольно близко к сердцу, да и просто пообщаться с дозорным было интересно и приятно. А вот на встречу с Сибиряком он не рассчитывал, думал, что Угорь в кабинете один, что им удастся спокойно пообщаться до рейса в Светлый Клин. Само то, что областной начальник так надолго задержался в районе, вызывало определенное беспокойство и наводило на нехорошие мысли.

«Буря! Скоро грянет буря!»[23] – мысленно процитировал Денисов и пожал протянутую узкую ладонь.

Прозвище, закрепившееся за главой Ночного Дозора области давным-давно, кому-то могло бы показаться издевательским. Сибиряка молодой мужчина напоминал меньше всего. Тут ведь как? Ассоциации, связанные с этим словом, конечно, разные, но чаще всего сибиряками называют либо коренных жителей – якутов, бурят, нанайцев, хантов, чукчей и многих других, либо здоровенных крепких русских мужиков. Ни к тем, ни к другим руководитель не относился. Русским-то он, возможно, и был, но крепким его назвать язык бы не повернулся. Сейчас, стоя перед Денисовым, больше всего Сибиряк напоминал студента-физика: был тонок, взъерошен, близоруко щурил глаза и рассеянно шарил по карманам. Могло показаться, что он такой спросонья, но Федор Кузьмич знал, что Сибиряк такой всегда. Карманы давно уже стали предметом нескончаемых гипотез и шуток: что именно искал в них руководитель, в какую бы одежду ни был одет, оставалось неизвестным, поскольку никто никогда не видел, чтобы он хоть что-нибудь вынул хоть из одного. Пальцы суетливо бегали, скрывались за тонкой или плотной тканью, производили там ощупывающие движения, словно хозяин хотел удостовериться, что не забыл положить носовой платок, документы, сигаретную пачку или шпаргалку по математике. Как ни странно, движения эти не раздражали, а, скорее, завораживали. Через пять минут обычно уже скулы сводило – до того было любопытно узнать, удается ли Сибиряку нащупать то важное, ради чего он беспрестанно запускает пальцы то в нагрудный карман, то во внутренний, то в задний брючный, то еще в какой-нибудь. Через десять минут невыносимо хотелось предложить свою помощь в поисках. Через полчаса ты привыкал и успокаивался – те миры, что расположены в карманах, под надежным неусыпным контролем, их жители эволюционируют в соответствии с планом, прогресс карманных цивилизаций движется в нужном направлении. А через пару дней после знакомства ты уже твердо знал, что наша Вселенная существует только до той поры, пока шарят по собственным карманам руки Сибиряка.

Странно было смотреть на него – рассеянного, щуплого, с соломенными волосами, делающими его похожим на Шурика из кинокомедии «Кавказская пленница», – смотреть и понимать, что перед тобой – один из сильнейших магов Советского Союза. И лет Сибиряку было порядка пятисот. Во всяком случае, первые упоминания о нем находили в средневековых манускриптах – и русских, и европейских. И даже в одном японском эпосе Сибиряк встречался – победил, дескать, добрую сотню самураев за один присест, орудуя всего лишь булавой и коротким кинжалом. В общем, этакий былинный Илья Муромец. Умом ты это понимал, а с внешним видом сопоставить никак не мог, все хотелось обнаружить хитрое заклинание, при помощи которого Сибиряк маскируется, скрывает свой истинный облик. За пятьсот лет вполне можно научиться идеальной маскировке. Впрочем, и булавой махать за тот же срок можно научиться при любом телосложении.

В разных странах и в разные времена его знали под десятком имен, Сибиряком же прозвали в начале этого века. В 1884 году пароходом из Одессы он прибыл во Владивостокское военное губернаторство, некоторое время сотрудничал с первой научной организацией на Дальнем Востоке России – Обществом изучения Амурского края, затем в составе научной экспедиции отправился в путешествие по Приморью. Экспедиция вернулась в положенный срок, а один из ее членов исчез, пропал без вести во время одного из длинных переходов через сопки. Вновь появился он только тридцать лет спустя, аккурат перед революцией, и появился со стороны болот в районе города Томска. Пять с лишним тысяч километров сибирской тайги он преодолел пешим порядком, в одиночку, лишь изредка заходя в селения, где покупал одежду и обувь, однако чем занимался в лесах все эти годы – оставалось тайной. Может, медитировал, может, напитывался древней, дикой, загадочной силой, а может, снова упражнялся с булавой. Так или иначе, в тайге он чувствовал себя как дома, обычаи коренных народов знал получше многих специалистов, а уровень его поднялся до таких немыслимых высот, что вскоре он вполне заслуженно занял место руководителя областного Ночного Дозора. И прозвище – после того, как пешком пересек всю Сибирь-то! – закрепилось за ним тоже вполне заслуженно.

До сего момента Федор Кузьмич виделся с Сибиряком трижды. Во-первых, он был одним из тех, кто в сорок шестом предложил Денисову вступить в Дозор. Во-вторых, участковому пришлось довольно долго общаться с ним во время судебного процесса после инцидента с бандой Темных, которую Денисов обезвредил при помощи «Светлого Клина». Третья встреча произошла совсем недавно – именно во время нее Николай Крюков неосмотрительно назвал выбирающегося из портала очкастого и взъерошенного студента-физика клоуном.

– Федор Кузьмич? – проснулся Угорь. – Вы тут какими судьбами? Случилось что-то?

– Доброго вечера, Евгений Юрьич! Я извиняюсь, что потревожил…

– Здравствуйте, здравствуйте, – оперативник торопливо поднялся, пригладил волосы, виновато глянул на начальника, – ну, давайте!

– Что? – не понял его Денисов.

– Вы же папку принесли. Или это не нам?

– А! – Участковый смутился еще больше, спрятал папку за спину. – Нет, энто наши тараканы. Был в райотделе, выдали фотографии пропавших без вести – часть во Вьюшку передать, часть у себя повесить. К дозорным делам энто отношения не имеет. Вы уж простите повторно, я ведь просто так зашел, безо всякого дела…

Угорь и Сибиряк многозначительно переглянулись, оперативник задумчиво хмыкнул, руководитель пару секунд поискал что-то в кармане помятой тенниски.

– И хорошо, что заглянули, уважаемый Федор Кузьмич. Располагайтесь. Евгений нас сейчас чаем напоит. А что без повода зашли – так это даже к лучшему, верно? В нашей с вами ситуации отсутствие повода – штука прекрасная! Означает она, что на вашем участке все более или менее спокойно, противник не шалит, не провоцирует, на конфликт не идет. Верно?

– Ну, в общем, да, – стесняясь, ответил участковый.

Радостную новость о рождении внука он сообщил дозорному по телефону. Сейчас, при встрече, хотелось снова поделиться радостью, рассказать, каков малыш, как он смешно чмокает, сколько кушает, как трогательно шевелится на руках у деда, как счастливы они с Людмилой, а уж про дочку – и говорить нечего, как внимателен и предупредителен зять, какую кроватку он соорудил, какую коляску из Томска доставили! Но разве расскажешь это все в присутствии постороннего, да еще начальника, да еще такого древнего и сильного мага? Он небось столько рождений застал, стольких младенцев на руках подержал за пятьсот лет, да и вообще… Интересно ли ему слушать о людских радостях? Будь ребенок и впрямь потенциальным Иным – Сибиряк, может, и проявил бы интерес. Вот и сидел Федор Кузьмич на краешке дивана, с тоской обозревая интерьер. В окно пролез нахальный солнечный луч, преломился в гранях пустой стеклянной чернильницы и растопырился на потолке жуком-плавунцом, под столом сверкнул фабричной краской новый сейф – а больше и не на чем было задержать взгляд.

– Вы чувствуете, какой запах, дорогой Федор Кузьмич?! Это Евгений по Танюшиному рецепту чай заваривает, не иначе! – Сибиряк мечтательно закатил глаза, пошарил в кармане брюк и без перехода спросил: – Много пропавших-то в районе?

– Ну, много, не много, а у нас завсегда не без энтого. – Участковый наконец устроился на диване поудобнее, папку положил рядом с собой, принял из рук дозорного чашку исходящего паром травяного напитка, напрасно названного чаем, поскольку традиционная заварка в нем отсутствовала. – Бывает, что и местные умудряются в тайге заплутать. Зимой опасно – и зверь голодный, и морозы, и припасы быстро кончаются. Летом, конечно, в тайге выжить проще… Да что я вам-то рассказываю?! Сами небось знаете… Но летом у нас другая специфика – очень много городских приезжает, турпоходы всякие, сезонные лагеря, слияние с природой. Едрить твою редиску. Городской человек – он ведь неприспособленный. Ему стоит двести метров в сторону от тропинки отойти – все, почитай, уже заблудился.

– И что же? – заинтересовался Сибиряк. – Поисковые отряды собираете, местность прочесываете?

– Ну, нас-то редко привлекают. Разве что кто-то из своих, из деревенских пропал. Тогда да, собираемся всем миром, что называется. А для приезжих у нас специальное триединство – лесничество, охотинспекция и рыбнадзор. Совсем тяжелый случай образуется – солдатиков присылают для прочесывания местности. Ориентировки с приметами, фотографии – энто ведь так, на случай, ежели пропавшие из лесу к нашему шалашу выползут в полубессознательном виде. Ну или ежели какой-нибудь охотник из тутошних наткнется…

– А сейчас? Ну, скажем, в последние полгода-год – не увеличилось число пропавших?

Участковый помолчал, пошевелил раздумчиво бровями.

– Я ведь так понимаю, – наконец медленно проговорил он, – что энти вопросы неспроста. М?.. Думается мне, что в энти полгода-год, о которых вы спрашиваете, кто-то важный исчез. Из Иных – я только об Остыгане слыхал. Ишшо были пропавшие?

Сунув и позабыв ладонь в заднем кармане брюк, Сибиряк заходил по кабинету, поминутно натыкаясь на углы столов и шкафов.

– Меня интересует, так сказать, – повращал он в воздухе свободной рукой, – так сказать, общая статистика. Да, вы правы, любезный Федор Кузьмич, помимо Остыгана Сулемхая пропало еще некоторое количество Иных. В больших городах тоже ведь всякое случается – ну, надоела кому-то суета, решил отдохнуть на лоне природы, а предупредить, зарегистрироваться позабыл или намеренно не стал ставить в известность, чтобы уж наверняка не побеспокоили. Бывает, целый год от Иного ни слуху ни духу, а потом возвращается, посвежевший и набравшийся новых знаний-умений. Некоторые вообще предпочитают жить в полном уединении, в такой глуши, что нельзя бывает сразу сказать, здесь он еще, или на другой континент уже перебрался, или и вовсе – не справился с каким-нибудь хищным зверем. Но это все… – Теперь он повращал рукой в обратную сторону. – Это все – единичные случаи. А вот так, чтобы массово, – для этого серьезный повод нужен, не находите? – Он налетел со всего маху на край стола, механически потер бедро и поменял руки – теперь левая была на свободе, а правая спряталась в карман. – Последнее на моей памяти массовое исчезновение вполне объяснимо – это когда Конклав Ведьм разогнали. Очень многих ведь тогда найти не смогли. Разбежались, попрятались в норы. Но сейчас… Сейчас-то ведь ничего подобного не происходит, никаких облав, арестов и репрессий, однако… И это, дорогой мой Федор Кузьмич, наводит на тревожные мысли. Так?

Участковый мрачно посопел, почесал кончик носа.

– Так – да и не так. Я, конечно, всей картины не вижу, наверняка у вас информации больше. Но по мне – мало что меняется. Исчез Остыган – появился Химригон. Вот по зиме у меня с Евгением Юрьичем разговор был, я его тогда убеждал, что сильных Темных в наших краях нету. Евгений Юрьич, ты помнишь ли? Ну, вот. И ведь нельзя сказать, что обманывал его. Вы верно заметили – иногда отшельник так запрячется, что через десяток-другой лет о нем уж и забудешь, а он – нате вам, вылез из берлоги! Так и Химригон – я давненько уж решил, что он отседова перебрался в другие какие места, а он туточки, снова нарисовался. Или вон Маруся Бухарова – в конце сороковых с цыганским табором ушла. Знахарка, что тогда в таборе обитала, почуяла Марусину потенциальную силу, ну и… В общем, сколько лет-то прошло? Кто Бухарову ждал-то обратно? И вдруг – раз! Целительница неслыханной силы вернулась в родные места. Да ишшо и под другим именем. Вроде погостить, а там – кто знает? А ить ишшо год назад в районе отделений Ночного и Дневного Дозоров не было; приехала бы она прошлым летом – где ей тут регистрироваться? Вот и выходит, что человек и не думал исчезать, живет, не скрываясь, а где-то его вполне могли потерять. Мало ли в нашей необъятной стране таких заповедных мест, где ни почты, ни телефона, ни вообще какой-нибудь цивилизации?

Сибиряк со страстью сунул сразу обе руки в карманы тенниски; одну тут же вынул, другая закопошилась внутри.

– Вы правы, многоуважаемый Федор Кузьмич! Такой вариант вполне возможен. Но я как руководитель не должен рассматривать проблему только с одной стороны. С таким-то противником! Я должен быть параноиком, я должен подозревать, выслеживать и, как вы удачно выразились, видеть картину целиком! – Свободной рукой он поправил очки на переносице, поморгал отчего-то растерянно. – И если я каких-то кусочков холста не вижу – я становлюсь еще более подозрительным. Скажем, для чего могут скрываться законопослушные Темные? С чего бы им дружно прятаться, если они пока ничего не натворили? Разумеется, ради осуществления какого-то замысла. Возможно, преступного. Значит, нужно их найти и не дать осуществить задуманное. Верно? Вам ясна моя логика?

– Ясна, – пожал плечами Денисов. Дескать, что ж тут непонятного?

– Тогда скажите мне как следователь…

– Я не следователь, я оперуполномоченный!

– Ну, не важно… Вот если бы я вам, любезный Федор Кузьмич, сообщил, что за прошедший год бесследно, без каких-либо видимых причин и предпосылок, пропали, например, двадцать Темных и, допустим, восемь Светлых магов разного ранга и специализации, какая версия первой пришла бы вам на ум?

Денисов пуще прежнего нахмурился, пожевал губами, решительно отставил чашку.

– Первой? Ежели руководствоваться вашей логикой, то Темные спрятались сами, устроили заговор, организовали банду с целью методичного уничтожения Светлых.

– А если руководствоваться не моей логикой, а вашей?

– Ежели моей, то… Я бы не стал делать никаких выводов до той поры, пока не узнал бы, как ведут себя оставшиеся Темные – и Дневной Дозор, и не состоящие в Дозоре, но проживающие на той же территории.

– Та-ак… – Сибиряк остановил свой бег, уселся на краешке стола, загородив собой Евгения, и с любопытством уставился на Денисова.

– Ежели бы выяснилось, что Дневной Дозор также ведет поиски своих исчезнувших подопечных, стало быть – на той стороне тоже проблемы.

– Ну, не обязательно ведь, чтобы те, кто намеревается спрятаться от нас, вводили в курс дела свой Дозор, – из-за спины руководителя подал голос Угорь.

– Есть такое понятие – презумпция невиновности. Да вы энто и без меня прекрасно знаете! – Сибиряк размашисто кивнул, соглашаясь с Денисовым, и поправил съехавшие очки. Участковый продолжил: – Пока вина Темных не доказана, я бы относился к ним так же, как к Светлым. Тоись – не как к преступникам, а как к исчезнувшим, похищенным, пропавшим без вести.

– И?..

– И искал бы третью сторону, повинную в массовом исчезновении.

– Та-ак, – с удовольствием протянул Сибиряк и оглянулся на Евгения. – Отлично, Федор Кузьмич! И что дальше? Что бы предприняли лично вы? Какие следственные мероприятия провели бы?

Участковый пожал плечами. Ему мерещилось, что в данный момент идет какая-то проверка. Чего? Его милицейских качеств? Лояльности? Или, может быть, Ночной Дозор действительно зашел в тупик?

– Мероприятия-то? Для начала я бы сравнил обстоятельства, предшествующие и сопутствующие кажному исчезновению.

– Каким образом?

Денисов поднялся, взял свободный стул и подсел к столу, заставив посторониться Сибиряка. Из папки участковый вынул лист с фотографией и мелким текстом, положил на стол, припечатал ладонью.

– Вот, например, томский композитор по фамилии Михальчук. Вроде известный. Как тут написано – «основоположник суггестивно-трансового направления в симфонической музыке»… что бы энто ни значило.

– Знаю такого! – обрадовался Угорь. – Очень странную музыку пишет этот Михальчук. Оч-чень! Поговаривали, что кое-кто с катушек съезжал на его концертах.

– Прям с катушек? Ишь ты! И как же такое допустили?

– Волшебная сила искусства! – хохотнул Евгений, разводя руками. – А скорее – покровители у Михальчука хорошие. Так что там с ним?

– То ли творческий кризис у него случился, то ли вожжа под хвост попала – сел в машину и рванул из Томска в область. Без видимой, заметьте, причины.

– Ну-у, – засомневался Сибиряк, – творческие личности весьма ранимы. Если, как вы говорите, творческий кризис… Это – причина, и оч-чень даже серьезная. Многие с жизнью расставались во время творческого кризиса.

– Ну, допустим. Проехал он несколько сотен километров, аккурат до границы нашего района, – и все: ни его самого, ни машины. Да, можно было бы предположить, что с жизнью расстался, разогнался – и с обрыва в речку!

– Но?

– Но… – Участковый потер лоб. – Во-первых, зачем так далеко ехать, когда Томь буквально под боком? Во-вторых, машина у него новенькая, всего месяц назад купленная, да не просто купленная: последняя модель «Волги» с салоном, выполненным по индивидуальному заказу, – стало быть, не все так плохо в его жизни было, чтобы топиться! Ну, хорошо, можно допустить, что месяц назад ишшо терпимо жилось, хотелось тратить деньги и поражать молоденьких поклонниц роскошным автомобилем, а намедни совсем прижало… Но незадолго до того, как окончательно исчезнуть, в районном центре навроде нашего он потратил цельных семнадцать рублей в универмаге, в отделе «Культтовары»: купил сто батареек «Сатурн».

Угорь присвистнул, Сибиряк удивленно на него оглянулся:

– А? А! Сто батареек – это, наверное, очень много, да? Никто обычно столько не покупает, правильно?

– Правильно. Зачем держать такой запас, зачем тратить такие деньжищи, ежели энти батарейки в любом магазине продаются? Стало быть, какой вывод можно сделать?

– Какой? – послушно переспросил заинтригованный Сибиряк.

– Что ехал он в такие края, где до ближайшего магазина – много-много километров, не наездишься за батарейками-то. Значица, он об энтом знал и заранее подготовился. Конечно, всякое может случиться, но, вероятнее всего, следует его искать где-нибудь в глуши, в каком-нибудь охотничьем домике.

– Ну, да, логично, – признал областной руководитель. – Отдыхает вдали от суеты, набирается впечатлений, а батарейки ему – для освещения, по нужде с фонариком ходить.

Денисов пожал плечами.

– Может статься, и нет там никакого охотничьего домика. Может статься, никуда он не добрался. Утоп в болоте, а мы тут про батарейки толкуем, версии строим. Но ежели нужно было бы с чего-то начать – я начал бы именно с энтого, расспросил местных жителей о землянках, шалашах, заимках, палаточных лагерях и прочих убежищах.

– То есть, по-вашему, нам следует сравнить все обстоятельства исчезновения и Темных, и Светлых, и на основании этого сделать вывод… Это очень большой объем работы, уважаемый Федор Кузьмич. Будет обидно, если такой труд окажется напрасным.

Денисов развел руками.

– Тут уж, как говорится… – Вдруг он вскинулся. – Едрить твою редиску! Автобус!

– Не волнуйтесь, Федор Кузьмич, я вас потом отвезу домой.

– Да мне ишшо во Вьюшку заехать надо, ориентировки Гаврилову завезти.

– Ну, значит, и туда заедем. Вы говорите, говорите! Очень интересно и поучительно, правда ведь, Евгений?

Денисов успокоился, вернулся на диван, который был всяко мягче деревянного конторского стула.

– Вот, кстати, Евгению Юрьичу я докладывал насчет вербовщика.

– Это который и к Химригону приходил, и к сводному брату Остыгана?

– А разве Амос Флегонту сводный брат? – удивился Угорь. – Я думал, они родные…

Сибиряк всплеснул руками и тут же для успокоения полез в карман, Денисов улыбнулся.

– Родные? Вот ты, Евгений Юрьич, давеча сам про Остыгана мне рассказывал – дескать, потомственный шаман. А что такое потомственный? Энто ведь должно означать, что и отец его шаманил, и дед, а может, и прадед. М?.. Ну, вот теперича сам и скажи, может ли такое быть, чтобы в одном роду все подряд мужчины рождались Иными? – Вытаращив глаза, Угорь помотал головой. – Энто ить как с Химригоном: пришел к Николаю, попросил взять ребенка на обучение. А шаман, взявший на обучение мальца, его вроде как усыновляет. Раньше-то никаких особых документов на энто не требовалось – ну, усыновил и усыновил, лишь бы голодом не морил да под сосной спать не оставлял. А кто посильнее из шаманов да поуверенней – те и двоих усыновить могут, из разных сел или стойбищ.

– А как же родители? Вот так спокойно отдавали, отказывались от ребенка?

– Ну, не всегда спокойно, но, ты уж поверь мне, в итоге добровольно отдавали. Шаманы, чай, не цыгане, чтобы детей воровать. Тут ить дело чаще всего – в цене вопроса, а шаман, приметивший в ребенке грядущую силу, цену заплатить всякую сможет. Кому золотом, кому долголетием, кому здоровьем или обещанием нового приплода.

– А кстати, Федор Кузьмич, – прервал объяснение Сибиряк, – раз уж разговор зашел. Что, действительно в вашем внуке сила никакая не ощущается?

– Вот ни капелюшечки! – оживился участковый, всем корпусом разворачиваясь к Сибиряку. – Я уж как только не глядел! Ну, совсем обычный пацан, честно!

– Да я верю, верю! – успокоил его областной руководитель. – Просто… странно это как-то. С чего же тогда Темные такие пляски с бубнами вокруг его рождения устраивали?

– Странно, – подтвердил пожилой милиционер.

– Впрочем, – тут же переменил свое мнение Сибиряк, – потенциальная сила не всегда бывает видна с рождения. Может, пройдет годик-другой…

– Но тогда как же?.. – Угорь, успевший отойти от смущения, в которое был повергнут объяснениями Денисова такой элементарной, абсолютно логичной вещи, как потомственность шаманов, снова подал голос. – В легендах же ясно говорится, что… Погодите! Вот тут… – Он выдвинул ящик стола, достал оттуда свои конспекты. – Все указывает на появление Великого шамана, Ворожея, который приведет все воды в движение… «ополоснет землю», как тут сказано. Затем, после Великого Потопа, возродит жизнь в соответствии со своими планами. Вы думаете, что это небылицы? Но об этом говорят и пишут уже тысячу лет! Считается, что сам Дог впервые упомянул Ворожея!

Брови начальника взметнулись так высоко, лицо приняло такое глуповато-изумленное выражение, что Денисову ненароком подумалось: неужели актер Александр Демьяненко знаком с Сибиряком, неужели именно его мимику он использовал, создавая образ Шурика в фильмах Гайдая?! Ну просто непередаваемое сходство!

– Ну, Евге-ений, – между тем протянул взлохмаченный «Шурик» и торопливо ощупал нагрудный карман, – я верю и в Дога, и в Ворожея, и в новый Великий Потоп. Но как это связано с днем сегодняшним? Разве где-то названа точная дата? Разве Потоп обязан состояться по какому-то заранее объявленному расписанию?

– Но все указывает на то, что Ворожей явится нынешней осенью!

– Все – это что?

– Вот! – Угорь робко протянул руководителю тетрадь с конспектами. – Разумеется, Дог не мог назвать точную дату, поскольку не был знаком с нашим календарем. Но позднее многие шаманы…

– Видите, любезный Федор Кузьмич? – спросил Сибиряк, принимая из рук дозорного записи. – Тут и не захочешь быть параноиком, а станешь! Разве могу я проигнорировать информацию такого рода? Может, придет Ворожей, может – нет. Может, будет Великий Потоп, может – сказки это. Но готовым-то надо быть ко всему! И все же – почему Темные были так уверены, что именно ваш внук годится на роль Великого шамана? Евгений, в этой… бесценной тетради есть что-нибудь на сей счет?

– Есть, но эти факты ничем не подтверждены, передаются, скорее, из уст в уста. Факт первый: дед Ворожея должен быть Светлым, отец – Темным. Факт второй: Ворожей, чтобы остановить Потоп, будет камлать на холме, с вершины которого видно два дома – по одну сторону холма дом деда, по другую…

– Подкатная горка! – вскочил с дивана Денисов. – С нее и Вьюшка видна, и Светлый Клин!

– Погодите, драгоценнейший мой Федор Кузьмич, не спешите! Сейчас мы с вами напридумываем всякого… Давайте так: я прочту исследования своего инициативного сотрудника, сверюсь с архивами, обдумаю, обсужу с коллегами, а потом мы с вами еще разок встретимся. Идет?

– Я так понимаю, мне пора? – усмехнулся Денисов, подбирая с дивана папку.

– Ну что вы?! – ужаснулся Сибиряк. – Как вы могли подумать, что я вас выпроваживаю?! Хотите еще чаю? Евгений!

– Не нужно, спасибо! Мне ведь и в самом деле… Мне же ишшо во Вьюшку заезжать.

– Ну, тогда мое авто к вашим услугам. – Сибиряк снял очки, близоруко щурясь, протер их краем тенниски. – Пойдемте!

Старомодным словом «авто» он назвал новенькую «Волгу» последней модели. У пропавшего композитора Михальчука была такая же. Правда, машина главы областного Дозора была серой, а не черной, и салон – серийным, а не отделанным под заказ кожей и деревом.

– Вещь! – похвалил Денисов, устраиваясь на переднем пассажирском сиденье.

– Перегнали с завода буквально на днях, когда я уже был здесь. Вот закончу с делами – оставлю Евгению. – Сибиряк лихо рванул с места. – Район большой, ему без личного транспорта трудновато.

– Стало быть, у вас здесь ишшо какие-то дела? – равнодушным тоном осведомился участковый.

– Федор Кузьмич… Федор Кузьмич! – пораженно вытаращился маг вне категорий. – Неужели вы всерьез думали, что я приехал сюда и задержался только ради того, чтобы дождаться рождения вашего внука?!

– Вообще-то было похоже.

– Милый вы мой, уважаемый Федор Кузьмич! – Сибиряк прижал обе руки к груди в жесте раскаяния, «Волга» при этом продолжала мчаться по улочкам, не снижая скорости и аккуратно вписываясь во все повороты. – Мне искренне жаль, что я доставил вам столько неприятностей и переживаний, невольно введя в заблуждение! Действительно, я как-то не подумал, а ведь выглядело так, будто я приехал контролировать… Ах, незадача!.. Я должен был с самого начала побеседовать с вами, успокоить. Разумеется, я не мог не обратить внимания на историю с Николаем Крюковым, с его сыном, с событиями, происходящими вокруг и около. Тем более что, явившись на помощь арестованному Евгению, я был им же срочно перенаправлен на помощь к вам, отбивавшему нападки Аесарона посреди леса. Да, события эти странные, будоражащие воображение, но… Вы же сами видите – нет ни одного доказательства того, что ваш внук – это тот самый Ворожей. Он даже не потенциальный Иной! Нет ни одного подтверждения, что Великий Потоп случится, и случится именно здесь и скоро.

– Какого же лешего энти Темные… как вы сказали? Пляски с бубнами устраивают! На кой им энто?

– Сам удивляюсь!

– Ежели бы нервы у меня послабже были – как вдарил бы!

Сибиряк, теперь уже держащий руками руль, искоса глянул на Денисова.

– Федор Кузьмич, голубчик, – холодно и четко выговаривая слова, предположил он, – а не в этом ли все дело? Не этого ли они добиваются?

– Провокация? – раздумчиво проговорил Денисов. – Хотят подловить на необоснованном использовании «Светлого Клина»?

– Почему бы нет?

– Не слишком ли много возни? Столько народу задействовали! Ради одного-единственного артефакта?

– Ну-у, вы же лучше меня знаете об особенностях этого артефакта! Первый уровень – это оч-чень серьезно. А уж если артефакт не однократного действия, а, так сказать, многозарядный, то отобрать подобное оружие может стать пределом мечтаний. Пусть сам противник воспользоваться им не сможет, но ведь и Светлые его лишатся! Если я прав, если Темные уходят в подполье, дабы исподтишка уничтожать Светлых, то вы для них – если и не реальная угроза, то серьезный повод для беспокойства.

Участковый не ответил, сидел без движений и угрюмо сопел, глядя на проносящиеся за боковым стеклом деревья. Несколько минут молчал и Сибиряк. Затем, в очередной раз проверив карманы, снова заговорил:

– Мы ведь, кстати, отвлеклись тогда, в кабинете. Вы были не согласны со мной по поводу того, что кто-то уничтожает Светлых. Какая же версия у вас?

– Я так понимаю, что энто и есть та причина, по которой вы прибыли в район, – обдумав вопрос, выдвинул предположение участковый. – Ну, потому как ежели Данилка вас не интересует, и про аномалии вы меня ни разу не спросили, то других причин я придумать не могу. М?.. Стало быть, и впрямь исчезают Иные?

– Исчезают, Федор Кузьмич, пугающими темпами исчезают, – сквозь зубы процедил Сибиряк. – Если допустить, что данные поступают лишь о части случаев, то вообще кошмар и ужас.

– А ведь вербовщик энтот, рекрутер, – в пространство бросил Денисов, – он и к Николаю моему приходил.

– Вот как? И что же?

– А то, что Николай – не Остыган, не Химригон и даже не Амос Бочкин. – Участковый развернулся к водительскому сиденью. – Не воин Николай, понимаете? Ежели энта секретная община – этакий плацдарм, где базируется подпольная группа, то на кой черт сдался банде Темный уровня Кольки Крюкова? Картошку боевым магам чистить? Одежду им штопать, когда вернутся после ликвидации очередного Светлого?

– А вы что на этот счет думаете?

– Я бы навел справки, поспрашивал среди местных Светлых, не приходил ли такой же рекрутер и к ним?

– Инквизиция? Пополняют штат местными?

– Ну какой из Кольки Инквизитор? И Ленька со своими методами совсем нейтрального не напоминает. Опять вы не с того боку залазите! Ежели представить, что имеется какая-то третья сторона, не Инквизиция, но навроде того, и энтой стороне для чего-то понадобились и Светлые, и Темные сотрудники всех рангов…

– Да вы что?! – Теперь руководитель Ночного Дозора совсем не напоминал студента Шурика. – Чтобы Светлые и Темные вместе… Нелепица какая! Сотрудники!..

– Вот и вы рассуждаете, как Угорь когда-то, – со вздохом сказал Денисов и досадливо мотнул головой. – Я ему ишшо тогда говорил – не нужно здешних мерить дозорными мерками! Энто в городе противоборство сплошное, энто там, в областном центре, вы как на линии фронта. Ну, так сами же обстановку и создали! А у нас испокон веков Темные со Светлыми уживались, конфликты по пальцам перечислить можно. Сейчас-то кажется, что в районе все бурлит: то Угорь мужиков из Дневного Дозора на чем-нибудь подловит, то они его в отместку арестуют. А ведь ежели разобраться, то что выходит? А выходит, что, не создай вы тут Дозоры, и подловить некого, и арестовать некого. Вы же, получается, энту самую войну с собой сюда привезли! – Пожилой милиционер недоуменно покачал головой, затем всплеснул руками. – Не понимаю! Вот хоть убейте меня – не понимаю! Заместо того чтобы с дырами в Сумраке разбираться… Ведь вот настоящая проблема!

– А внук ваш – проблема не настоящая? – медленно выговорил Сибиряк.

– Ну как мне вас понять? То вы говорите, что никакой Данилка не Ворожей, что все энто небылицы, то теперь обратно!

– Я и не утверждаю, что ваш внук – будущий Великий шаман. А вот Темные в этом почему-то уверены. Так что же? Ночному Дозору не стоит обращать на это внимания?

Денисов округлил глаза и рот, задрал плечи, словно хотел пожать ими, да так и забыл вернуть их в прежнее положение – дескать, ну вот как с таким человеком разговаривать?!

Оставшийся путь проехали молча.

Неподалеку от дома Крюковых намечалось столпотворение – уже подтянулись поближе старики, оставившие по случаю шума свои лавочки, уже сделала крюк направлявшаяся в клуб молодежь, уже бодро вышагивал в сторону собравшихся участковый Гаврилов. Отдельный от толпы, растерянный и суетливый, бросался в глаза зять Федора Кузьмича. Подъехавшую «Волгу» Николай мазнул чумным взглядом и тут же устремился куда-то вбок.

– Теть Паш! Теть Паш! – услышал Денисов, выбираясь из машины. – Ты Катерину не видала?

Прасковья Курсукова остановилась, обернулась, одними бровями удивившись количеству односельчан за спиной Николая, затем ответила:

– Минут десять назад на мосту встретились.

Колька уронил руки и застонал.

Денисов уже приметил пустую коляску, стоящую обочь, в стороне от дома и дороги.

– Мальчонка с ней был? – спросил он, торопливо подходя ближе.

Прасковья перевела внимательный взгляд на милиционера из соседнего села, кивком поздоровалась с ним.

– Трудно сказать. Вроде был кулек в руках, но ребенок там или просто тряпки – не видела, врать не стану.

– Что вы ерунду-то говорите?! – вскипел Николай, обращаясь к Денисову. – Конечно, сын с Катей! Это все она, это она заставила Катюху!

– Кто?!

– Эта! – Зять гневно мотнул головой в сторону реки, сжал кулаки и выругался.

– Цыганка, что ли?

В толпе тут же оживленно зашелестели: цыгане Колькиного сына украли! Да не одного, а вместе с женой!

– Цыц! – прикрикнул на них Гаврилов. – Разберемся. Здравствуй, Федор Кузьмич! Ну что? Пойдемте проверим?

К мосту, провожаемые доброй сотней глаз, отправились втроем – Николай и оба участковых. Денисов отметил, что Сибиряк остался на месте – не присоединился к ним, но и не уехал.

Колька, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, бранился и оправдывался:

– Я двое суток не спал! Как тут уснешь, если эти мимо окон так и шастают, так и заглядывают внутрь, так и караулят!

– Кто? – удивился Гаврилов, но Колька не стал пояснять, потому как знал, что тесть его понимает.

– А под вечер сморило меня, – каялся молодой отец. – И главное – Катюха Данилку как раз укачивала в горнице! Ну как я мог предположить, что она гулять его вынесет? Мы же обычно-то вместе гулять ходим, втроем. Ни разу она без меня не ходила!

– Это нам, кстати сказать, известно! – строго проговорил Гаврилов. – Председатель нынче орал как резаный – какого, туды-сюды, тракторист себе во время жатвы отпуск самовольно устроил? Какого, этакий-разэтакий, дома сидит да младенца, словно баба, по селу в коляске катает? Это не мои слова, гражданин Крюков, так что можешь глаза на меня не таращить. Но поговорить с тобой, Николай, я на эту тему обязан. Правильно, Федор Кузьмич? Вот сходим до табора, разберемся, куда там ваша Катерина на ночь глядя намылилась, какие такие причины у ней имелись, вернемся – и побеседуем.

Николай хотел что-то возразить, но успел только воздуха в грудь набрать и тут же замер – стал виден мост и медленно идущие по нему молодые женщины. Солнце, уже почти спрятавшееся за лесом, косыми розовыми лучами расцвечивало реку, высокие берега, дорогу, заросли тальника по обе стороны от нее, мост и бог знает сколько всего еще. Тихо было окрест, так тихо, что даже с такого расстояния слышалось, как беседуют женщины – спокойно, неторопливо. Две подружки, возвращающиеся с прогулки в село.

Постояв в недоумении, мужчины двинулись им навстречу. Все ускоряя и ускоряя шаг, Николай наконец далеко обогнал своих спутников, да они и не спешили особо, потому что и так было понятно, что никто детей не воровал, никто никого ни к чему не принуждал. Подошли они как раз к тому моменту, когда Колька, прижав к себе спящего Данилку, выговаривал цыганке:

– Я знаю – это все ты! Ну, гляди, тварь! Еще раз увижу рядом с женой или сыном!.. Лучше убирайся подобру-поздорову, стерва!

– Коля! – в ужасе вскрикнула Катерина. – Зачем ты так?!

Красавица Лиля стояла подбоченясь, выставив крутое бедро, и в ответ насмешливо улыбалась. Легкий ветерок с реки теребил ее длинную цветастую юбку, позвякивало при каждом вдохе на высокой груди монисто, темный локон падал на глаза. Катя мучилась рядом, сутулилась, краснела от стыда за мужа, держалась за концы накинутой на плечи косынки, словно за канаты, потом за один угол стянула ее с плеч и, скомкав, прижала к лицу.

– Ты и впрямь, Крюков… того! – негромко осадил Гаврилов. – Перебор получается. Зачем человека оскорблять?

– Человека? – не поворачиваясь к Гаврилову, воскликнул Колька. – Человека?!

– Пойдем, Катюх, – приобнял дочь Денисов. – Пойдем, расскажешь, что стряслось.

Всю обратную дорогу Николай нес ребенка так, словно всем своим видом предупреждал: дальше, дальше отходите! Мое! Не отдам!

Катерина всплакнула и все же рассказала, что произошло. Едва Николай заснул, Данилка вздумал капризничать – корчил забавные рожицы, ворочался и пищал без повода. Время было как раз такое, в которое они всем семейством всю неделю выходили гулять. Чтобы не потревожить мужа, Катя сама выкатила со двора коляску и отправилась с малышом вдоль деревни. Метрах в ста от дома их, семеня, догнала старушка. Не сразу поняв, что старушка незнакомая, чужая, девушка позволила ей подойти совсем близко. Да и как не позволить? Удирать на виду у всей Вьюшки? Пробормотав что-то приветливое и ласковое, бабулька заглянула в коляску и произнесла, по мнению молодой мамы, страшные слова:

– Ох, батюшки, как расчудесно общаются-то!

– Кто? – не поняла ее Катя.

– Да как же? Неужто не знашь? Когда Первый шаман хотит свою силу передать, он к дитятку во сне приходит, во сне йиму секреты сказыват, умением делится. Вон, поглянь! Вишь, глазоньки закрыты, а шевелятся! Верный признак, что шаман с йим общается!

Как следует напугавшись, Катерина заторопилась – бабка отстала. Покатав младенца до закатной розовости, возвращалась уже молодая мама домой, толкала коляску перед собой по неровному асфальту и вдруг увидала, как поперек дороги выстроились несколько человек во главе с давешней старушкой. По виду – из тех богомольцев, что все лето осаждали Вьюшку, чтобы поклониться дому Крюковых. Пожилые и средних лет, чем-то схожие друг с другом – может, фанатичным блеском в глазах, может, тем, что, глядя на них, казалось, будто явились они из тьмы веков, из сказок про ведьм и леших. Заметив Катю, ткнула старуха в ее сторону пальцем, загомонили, заулыбались остальные, поджидая, когда докатит она до них коляску. И ведь ни обойти, ни объехать! Один путь к дому-то! Впервые молодая Крюкова узнала, что такое паника. Оказывается, когда ты переживаешь, что муж остановился поболтать с прыткими односельчанками, или когда ты видишь, как он целует продавщицу в палисаднике, или когда цыганская колдунья все твои мысли прочитала, или когда схватки начались, а машина не едет, оказывается, все это – еще не паника. Паника – это вот как сейчас, когда ты толкаешь коляску, переступая ватными ногами по нагретому асфальту, и понимаешь, что – все. Сейчас, вероятнее всего, тебя убьют. А может, и не убьют, но сделают еще хуже – оттеснят, отпихнут в сторону, отнимут ребенка, заберут, утащат в дремучий лес, к таким же фанатикам, где положат на одеяльце посреди полянки, будут кланяться и ждать, когда же неведомый Первый шаман передаст младенцу свои знания-умения.

Как назло, не сидели возле соседних домов местные долгожители, не возвращались с жатвы колхозники, не инспектировал территорию участковый Гаврилов – пусто было на улице, только поджидала впереди дюжина пугающих незнакомцев. Будь Катя в Светлом Клине – она бы не растерялась, сообразила, что ей делать: к любому дому подбеги, на любое крыльцо поднимись, заголоси – и выбросится народ из домов на улицу, и защитит, и поможет, и прогонит чужаков. Но тут, во Вьюшке, прожив полгода и даже уже родив ребенка, по-прежнему чувствовала себя Катя посторонней и бесправной. Кричать? Звать на помощь? Да что про нее люди-то подумают? Что жена бригадира совсем рехнулась? Тени собственной боится, на пожилых людей напраслину возводит?

Повинуясь какому-то внезапному наитию, подхватила Катя Данилку на руки и стремглав кинулась в боковую улочку-отросток. Построенные в этом году дома были пока не заселены, но спускалась улочка в нужном Кате направлении – к реке, к мосту, к цыганскому табору. Ведь не зря же говорила Лиля, что придет к ней Катерина еще раз, когда другого пути не останется!

Посидев в шатре минут десять, Катерина отдышалась, пришла в себя. Лиля поглядывала искоса, размышляла о чем-то, хмыкала, словно решала задачку, а ответ никак не сходился. Снова Катя, будто опомнившись, никак не могла взять в толк, почему вдруг ее потянуло в табор, как она оказалась в шатре у колдуньи, и снова боялась, сидела ни жива ни мертва. А потом Лиля ее успокоила – дескать, и муж уже проснулся, и отец на подъезде, да и гости незваные из Вьюшки убрались восвояси. Вот, собственно, и вся история.

– Гаврилов, – выслушав дочь, негромко окликнул Денисов местного участкового, – ты почто же допускаешь, чтобы всякие посторонние по селу разгуливали и жителей запугивали?

Зря, наверное, сказал. Во-первых, это были такие посторонние, которых обычному милиционеру и не выдворить. Во-вторых, Гаврилов обиделся.

– Ты, Федор Кузьмич, имей в голове тот факт, что я тут один на две деревни! – поджав губы, ответил он. – Если эта ситуация длится, как утверждает Екатерина Федоровна, несколько месяцев, то какого черта на моем столе до сей поры нет письменного заявления?! Мне о посторонних никаких сигналов не поступало! Люди приезжают в гости, по делам или, может, проездом тут бывают – что же мне, всех их задерживать?! Ты приди ко мне, просигнализируй, туды-сюды, поставь в известность – а я уж начну разбираться, кто кого запугивает и на каком основании…

Так, окутанные облаком возмущения, исторгаемым Гавриловым, добрались до дома. Толпа, издалека заметив возвращающихся, рассосалась в досаде на то, что все закончилось благополучно и, значит, нечего будет обсуждать всю следующую неделю, кроме результатов соцсоревнования комбайнеров и трактористов. Виднелась обочь дороги коляска, ее караулил странный типчик в очках и с взлохмаченными соломенными волосами, неподалеку стояла серая «Волга».

– Мать твою!!! – позабыв о том, что держит на руках младенца, завопил Николай. – Еще один! Да когда ж вы все сдохнете-то, когда ж в покое-то мою семью оставите?!

* * *

Ночью, часа, наверное, в два, полоснули по потолку лучи фар подъезжающего к дому грузовика, хлопнули дверцы, резко скрипнула калитка. Федор Кузьмич прытко поднялся с постели, сделал два шага к двери, навстречу грохочущим по сеням шагам, нажал на кнопку выключателя. Рывком распахнулась дверь. На пороге стояла страшная Катерина – безумный невидящий взгляд, черные, будто сажей намазанные пятна вокруг глаз, разметавшиеся нечесаные волосы, мужская куртка, накинутая поверх ночной рубашки, резиновые сапоги на голых ногах.

– Папа, Коля ушел! – шепнула она и схватилась за дверной косяк, чтобы не рухнуть. – Сбежал вместе с Данилкой. Вещи собрал, пока я спала… Его же кормить скоро, он плакать будет!.. Папа, он Данилкин чепчик забыл! Чепчик, папа!

Часть 3

Совхоз[24]

Пролог

До Старотимошкино Ванька от Кривой сосны добрался на рейсовом автобусе за полтора часа. Кривая сосна – это не населенный пункт и даже не официальное название остановки. Собственно, и остановку-то водителю здесь делать не полагалось. Но как-то уж так повелось – притормаживал автобус всякий раз, проезжая мимо приметного местечка с действительно на редкость кривым деревом, и практически не случалось такого, что никому не нужно было тут сойти или, наоборот, забраться в дребезжащий и помирающий от натуги на подъемах транспорт. Вокруг – самая что ни на есть тайга. За грибами сюда ехали, за ягодой, туристы временами шастали, охотники, рыбаки. Чем вдоль всей трассы собирать усталых, но довольных людей, уж лучше в одном месте всех высадить, а потом отсюда же и забрать. Вообще-то стройотрядовцам здорово повезло, что эта Кривая сосна поблизости от лагеря оказалась, всегда можно в райцентр скататься: в кино, в магазин за чем-нибудь вкусненьким или на почту – позвонить родным, отправить письма, купить свежих газет. Или в противоположную сторону – километрах в тридцати и пятидесяти соответственно находилось две деревеньки, Тимошкино и Старотимошкино. Обе деревеньки были маленькими, неприветливыми к чужакам, и днем там делать особо было нечего, но в обеих имелись клубы, а где клубы – там девчата, а где девчата – там и танцы. Правда, и пацаны имелись – угрюмые и ревнивые, но численность стройотрядовцев пока не позволяла местным принять какие-то решительные меры в отношении городских. Да и не баламутили студенты особо, чтобы их за это наказывать.

В общем, скучно было бы в лагере, если бы не оказалось поблизости неофициальной остановки возле Кривой сосны.

Свои сегодняшние дела Ванька рассчитывал закончить гораздо быстрее, аккурат к обратному дневному рейсу, и должен был вообще-то давно уже вернуться в лагерь, да вот не сложилось. Девчонка-парикмахерша, чей адресок ему подсунул Игорь, так сильно перестаралась, что… Короче, задержка вышла изрядная.

Родом Ванька был из-под Ульяновска, учился в Куйбышеве, в авиационном институте, и почему-то считался на своем курсе самым главным «ботаником». Что интересно – очков не носил, заумно не выражался, ночами не зубрил, с соседями по комнате в общежитии не нудил, в футбол играл не хуже Игоря. Разве «ботаники» такие? Может, все дело было в его стеснительности и деревенской угловатости, может, в тщедушном телосложении и хороших оценках по самым сложным предметам, а может, просто на всем курсе не нашлось кого-то, кто подходил бы на эту роль больше. Так или иначе, впервые в жизни Ваньке пришлось столкнуться с тем, насколько непоколебимым может быть мнение большинства. Даже ошибочное. Даже откровенно несправедливое. Что бы он ни сделал, как бы ни поступил, для окружающих это было всего лишь потугами «ботаника» дорасти до статуса человека. При этом не сказать ведь, что к нему относились плохо – скорее, снисходительно.

Целый год Ванька старался доказать, как заблуждаются его сокурсники. Стенгазета, самодеятельность, танцы – он старался быть везде, где кипела жизнь после лекций. Но в институтской стенгазете ему доверяли лишь раскрашивать крупные печатные буквы названия, в самодеятельности давали самую маленькую роль – типа «Кушать подано!», а то и вовсе без слов. Шанс проявить себя выпал, как ни странно, во время каникул – их группу направили по комсомольской путевке в Сибирь, на строительство объектов хозяйственного назначения – конюшен, коровников, амбаров. Уж если кто и умел обращаться с пилой и топором – так это Ванька! Недаром же всю жизнь в деревне прожил, недаром помогал деду сараи и бани односельчанам возводить!

Совсем скоро стройотрядовцы оценили прыть «ботаника» – ловкой обезьянкой карабкался он на стропила, а мог и трехпудовый мешок с цементом на одном плече нести. А уж как летела стружка из-под его рубанка! Жизнь вроде начала налаживаться, да вот беда: избавившись от одного ярлыка, Ванька тут же едва не обзавелся другим. Сибирское лето оказалось на редкость жарким – будто не посреди тайги трудишься, а на побережье Черного моря. Солнце одарило студентов ровным бронзовым загаром, выгорели брови, чубчики, ресницы. Вот только у других волосы выцвели до поистине мужской, благородной соломенной желтизны, а Ванька в один миг порыжел. Уж он и пилотку бросил надевать, чтобы процесс высветления ускорить, – бесполезно! Перестать быть «ботаником» ради того, чтобы весь следующий год зваться «рыжим» или, того хуже, «рыжиком», – сомнительная победа. Вот тогда-то, сжалившись, Игорь и присоветовал Ваньке обратиться к деревенской парикмахерше, с которой познакомился на танцах. Во-первых, все равно стричься пора – за месяц космы отросли о-го-го. Во-вторых, у девчонок всегда найдутся какие-нибудь хитрые способы управиться с тараканьим цветом.

Так в общем-то и вышло – обидно похихикав при виде Ваньки, парикмахерша сама предложила ему перекраситься.

Своих односельчан она стригла на дворе, отгородив уголок возле маленькой уличной кирпичной печки. Сама печка, наверное, давно по назначению не использовалась, потому что пахло здесь не обедом, а больницей и фотолабораторией одновременно. Под навесом на чистой тряпочке были разложены блестящие инструменты – ножницы большие и совсем крохотные, опасная бритва и бритвенный станок, штуковина, похожая на машинку для стрижки овец, круглое зеркальце, щипчики, бигуди, заколки. В общем, рассмотрев все это, Ванька успокоился – видимо, девчонка свое дело знала. Для начала он попросил ее подровнять волосы, оформить в виде модной прически с бачками и длинной челкой. Потом, не дав толком полюбоваться и выяснить для себя, стал ли Ванька похожим на актера Андрея Миронова, девчонка нанесла ему на волосы душераздирающе воняющую водичку – смесь растворенных таблеток гидроперита и нашатырного спирта. В конце еще заставила натянуть на голову прозрачный целлофановый пакетик, и тут Ванька рассмешил ее второй раз – засунул в пакет всю голову целиком. Ну откуда ему было знать, что надевать нужно, как шапочку? Разве кто-нибудь когда-нибудь его красил? Разве подглядывал он за девками в своем селе или в студенческом общежитии, когда они такой ерундой занимались?

– Задо́хнешься, дурной! – весело хохоча, сказала она, поправила целлофан так, как следовало, и, велев сидеть, не двигаясь, ушла по своим делам.

То ли дела как-то неожиданно затянулись, то ли с концентрацией раствора парикмахерша что-то намудрила… В общем, волосы стали белые, как снег.

– Ты чего, коза?! – вопил Ванька, глядя в круглое зеркальце такими же круглыми, вытаращенными в пол-лица глазами. – Переделывай немедля!

Парикмахерша стояла в сторонке, прижав кулачки к плоской груди и с ужасом взирая на дело рук своих. По выражению ее лица Ванька догадался, что переделать будет проблематично.

– Ну?!

– У меня только хна есть…

– Что за хня?

– Хна – это краска така.

– Крась!

– Так от йиё ты обратно рыжим сделашься!

– Вот коза! Вот корова!

– А может, налысо? – робко предложила парикмахерша.

Угу, налысо. Как будто он уголовник! Что «рыжий», что «лысый» – один кошмар! По опыту предыдущего года Ванька знал, что переубедить студенческую толпу невозможно. Пусть у него десять раз волосы отрастут хоть до задницы, хоть до пят, а быть ему на курсе «лысым» до следующих каникул – это как пить дать!

– А вапче-то так очень даже… антиресно! – приглядевшись получше, воспряла духом парикмахерша. – Этак… заметно вышло, ни с кем тебя не перепутать. Ежельше нахмуришься – вапче выходишь вылитый гангстер!

Ванька притих, повертел головой так и этак. Уголовником ему выглядеть не хотелось – кому же хочется? Но гангстер… Гангстер – это совсем другое дело. Это романтично. С детства Ванька любил книжки про благородного разбойника Робин Гуда и лихого пирата сэра Генри Моргана – а ведь, по сути-то, кто они, если не гангстеры, грабящие буржуинов? Но в веках оба запечатлены как герои. «Ваня Белый» – это звучит солидно, разве нет?

Он действительно нахмурился – чтобы проверить, насколько грозно смотрится со сведенными бровями. Однако девчонка поняла по-своему, забеспокоилась пуще прежнего.

– А хочешь, я тебе наколки на плечах сделаю? – предложила она поспешно, стараясь задобрить недовольного городского клиента. – Ты не боись, не взаправдашние наколки! Я тебе хной на плечах могу какой хошь рисунок нарисовать! Хошь – кинжалы, хошь – тигриную башку, хошь – орла с клювом. Хна – она на плечах темненька будет, с-под загару красиво! Через месяц смоется – можно будет новые картинки нарисовать.

Ванька подумал. Благородный гангстер с наколками – это еще лучше.

– Змей хочу. Змей сможешь нарисовать?

Вот и вышло, что пропустил он дневной автобус. Зато теперь на его плечах, зацепившись хвостами за ключицы, свисали до самых локтей две страшенные змеюки с разинутыми ртами, с торчащими зубищами и раздвоенными языками.

Хмурый – в образе! – хотел он отсчитать девчонке положенные за стрижку двадцать копеек, но вдруг понял, что в таком новом виде нравится себе невероятно. Ему вдруг даже стало наплевать, что скажет Игорь, как прозовут его однокурсники. Ваня Белый – человек настолько самодостаточный и уверенный в себе, что на мелочи навроде кличек внимания обращать не станет. И потому он расщедрился – вынул из кармана брюк смятый рубль. Парикмахерша расцвела.

– Таперича бы мне сообразить, – специальным голосом, которым наверняка разговаривают все гангстеры, произнес Ванька, – как до Кривой сосны добраться. Не ждать же вечернего рейса?

– Не ждать! – охотно согласилась счастливая обладательница нежданного рубля. – У нас чичас вторая смена на дальни покосы отправляицца. Больший путь проедешь на «зилке», а там от поворота тебе до Кривой сосны минут сорок всего чапать.

Пока парикмахерша договаривалась с водителем, Ванька с независимым видом стоял в сторонке. Затем, когда вопрос был решен, подошел ближе.

– Доброго денечка, пожалуйста, товарищ шо́фер! – поздоровался вежливый гангстер. – Доброго здоровьица, товарищи мужики и бабы!

Чужаков здесь не любили, но выручить человека никогда не отказались бы, и потому оказался Ванька в кузове, вдоль бортов которого на лавочках устроились десятка два жителей Старотимошкино, а в центре, гремя и перекатываясь, ехали на покосы бидоны с молоком и водой, связки вил и кос, узелки со снедью и еще целая куча всего, из-за чего Ваньке, сидящему с самого краю, приходилось поджимать ноги.

К досаде стройотрядовца, его новый образ на старотимошкинцев впечатления не произвел. Наоборот, сидящие рядом молодые женщины демонстративно морщили носы и отворачивались. Ванька злился: значится, мимо навозных куч проходят – и ничего, а гидроперитом от кого пахнет – так нос воротят! Но пахло, надо признать, действительно настырно. А к концу поездки еще и растрепало ветром прическу так, что Ванька с ужасом оглядывался на тень, бегущую рядом с «зилком»: вот эта торчащая из кузова тонкая жердь с пушистым шаром наверху – это он, что ли? Он, конечно, пытался пригладить волосы, но те – то ли от смертоубийственного обесцвечивающего раствора, то ли от хозяйственного мыла – стали жесткими и непослушными, растопырились во все стороны сразу. А если вспомнить, какого они цвета, то выходит, что выглядит Ванька натуральным одуванчиком. Стыдоба и жуть!

Возле съезда с трассы на грунтовку водитель остановился, вылез из кабины, махнул рукой. Ванька спрыгнул, с достоинством поклонился остающимся в кузове.

– Значит, слухай! – деловито начал шофер и изящно сплюнул в сухую пыль. – Ежельше по трассе пошкандыбаешь – через час у Кривой сосны будешь. Трасса – она вкруголя идет, справа от о-он того холма. Видишь? А можно напрямки сократить. Тебе же не сама сосна нужна-то? Во-от! А к лагерю быстрее попадешь, ежельше холм слева обходить станешь. Значит, слухай! Метров через двести – о-он тама! – зачнется тропка. Ты по ей влево шпарь, а сам все вправо поглядай. Как увидишь осокорь, у которого дупло, что рот у моей Зинки, когда я в зарплатный день прихожу, – вот за тем осокорем правее принимай. Почитай, через полчасика к лагерю-то и выйдешь!

Поблагодарив водителя, Ванька пошел искать тропку. Вне кузова волосы вели себя приличнее, не топорщились, и настроение у Ваньки вновь улучшилось. Закатав рукава сорочки так, что в подмышках стало больно, шел он по трассе, искоса поглядывая то на одно плечо, то на другое, репетировал гангстерскую хмурость, а заодно напевал в такт шагам:

Я песней, как ветром, наполню страну

О том, как товарищ пошел на войну.

Не северный ветер ударил в прибой,

В сухой подорожник, в траву зверобой,

Прошел он и плакал другой стороной,

Когда мой товарищ прощался со мной,

Но песня взлетела – и голос окреп.

Мы старую дружбу ломаем, как хлеб[25].

Песня была боевой и, признаться честно, не совсем понятной, но пелось в ней про северный ветер, волны, войну и дружбу – как раз под настроение. Свернув с трассы на примеченную тропинку, Ванька заорал во все горло:

Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам,

Мы хлеба горбушку – и ту пополам!

Коль ветер лавиной, и песня лавиной,

Тебе половина – и мне половина!

Размышляя о том, как может выглядеть рот женщины, встречающей мужа в зарплатный день, Ванька шел и шел, а дерева с дуплом ни одного так и не попалось. Холм по-прежнему оставался справа, но уже постепенно перемещался за спину, и было понятно, что пора сворачивать, но где именно? Тропка бежала себе вперед, не сужаясь и не расширяясь. Рассудив, что куда-то она должна вести (не сама же она тут образовалась? протоптал ведь кто-то и зачем-то?), Ванька продолжал горланить, не сбавляя шага. Наконец показался и тополь с дуплом, и «гангстер» моментально зауважал незнакомую жену шофера. Лес здесь был совсем редкий. Приметив направление, Ванька двинулся напрямик, но ни через полчаса, ни через час к лагерю не вышел.

Лагерь стройотряда – это большое пространство, включающее в себя пару временных бараков, дюжину брезентовых палаток, передвижную кухню в прицепе-вагончике с окошком выдачи, большой дизельный генератор, бульдозер с экскаваторным ковшом и автокран. Плюс, конечно же, возводимые объекты, коих было четыре штуки: домик администрации, пункт сбора сосновой смолы, пункт сбора кедровых шишек и огромный, просто-таки гигантский амбар – видимо, чтобы сено с дальних покосов хранить до нужной поры. Мало того что пространство всем этим богатством было большое занято, так еще и шум в лагере производился невероятный – трещали электропилы, ныл на высокой ноте генератор, стучали топоры и молотки. От Кривой сосны, от самой трассы лагерь слыхать было! А там, где шел Ванька, только птицы и насекомые наяривали. Он уже трижды проклял и водителя «зилка», и его дражайшую супругу, хотя, может, Ванька сам виноват был – ну, вдруг она в зарплатный день не раззявливает рот, а наоборот – плотно сжимает губы? Тогда, получается, не у того осокоря он свернул. Но шофер-то мог бы предупредить?!

Понимая, что, идя в прежнем направлении, рано или поздно таки выйдет к трассе, он упрямо шагал через лес. Ну да, вот такой кружок он дал. Что ж теперь поделаешь? Зато с трассы хорошо виден холм, а где-то неподалеку – остановка у Кривой сосны. Уж оттуда-то он дорогу прекрасно знает!

Брови хмурились уже сами по себе, рукава рубашки пришлось раскатать обратно, потому что ветки царапались; желудок урчал, напоминая, что нынче Ванька не только не обедал, но и не позавтракал толком. Наконец где-то вдалеке почудился гул мотора. Конечно, хотелось бы, чтобы это был мотор лагерного автокрана, но, видимо, день был такой – ничего с первого раза не получалось.

Минут через пятнадцать Ванька выбрался из леса на асфальт. Дорога казалась одинаковой в обе стороны. Топографическим кретинизмом Ванька не страдал, поэтому понимал, что двигаться ему нужно направо. Однако в той стороне, километрах в двух, огибая холм, трасса должна была забирать еще правее, в сторону Тимошкино, но с того места, где стоял Ванька, ясно виделось, как дорожная полоса отклоняется левее. Призадумавшись, он пропел себе под нос:

– Мы хлеба горбушку – и ту пополам… – И, сплюнув на обочину, решительно направился в сторону холма. – Коль ветер лавиной, и песня лавиной! Тебе половина! И мне половина-а!

Он ни капли не боялся, не паниковал – с чего бы деревенскому парню паниковать в таком лесу, где под ногами асфальт, а ближайшее жилье – буквально в нескольких километрах? Он в людном городе освоился, вступительные экзамены в институт сдал, первый курс с успехом окончил – а тут всего лишь тайга! Леса – они везде одинаковы, он у себя на родине в такую даль заходил, в такие дебри залазил, что ух! А тут – ну, подумаешь, десяток лишних километров протопал! Так ведь не по собственной вине – это шофер его с толку сбил.

Все настойчивее хвойный дух взялись перебивать посторонние ароматы – печным дымом запахло, соляркой, скотом. Смирившись с тем, что, по всей видимости, круг получился больше, чем изначально предполагалось, Ванька принялся соображать, какой населенный пункт может быть между городом и деревней Тимошкино. Километров пятнадцать от райцентра до Кривой сосны, километров тридцать от Кривой сосны до Тимошкино. А больше по пути следования рейсового автобуса никаких остановок не предполагалось. Конечно, могла тут быть какая-нибудь заимка, ради которой делать остановку никто не станет. Или лагерь геологов, например. Хотя какая у геологов скотина? Может, тут лесничество: лесники – они и на лошадях ездят, и на машинах. А может, здесь вообще – оленеводческая ферма! Привезли сюда оленей из северных районов – и разводят себе!

Так, размышляя и мурлыча под нос что-то про горбушку и лавину ветра, Ванька дошел до того места, где дорога забирала влево, а не вправо, как помнилось. По обе стороны открылось пространство, засеянное пшеницей. Далеко-далеко сияла на ярком солнце выгнутая металлическая крыша то ли амбара, то ли ангара. Ни колосящихся полей, ни блескучих строений вдоль дороги Ванька не помнил – это факт. Однако и то, и другое делало его еще на пару шагов ближе к цивилизации. Вот доберется он до ангара и спросит, куда его занесло. Вероятнее всего, в этих местах две трассы районного значения проходят близко друг к другу. Нужно было выйти на одну, а он случайно выбрался на другую. Делов-то! Ну, придется, видимо, все-таки дождаться рейсового автобуса, доехать до райцентра, там пересесть на другой автобус, в сторону Кривой сосны… Да, целый день пропал, но ведь не зря! Уезжал он из лагеря утром рыжим «ботаником», а к вечеру вернется гангстером Белым с наколками на плечах.

Два мужика шли по обочине навстречу. Издалека начав приветливо улыбаться, Ванька с любопытством разглядывал их. Один высокий и тощий, пожилой уже, но в резиновых кедах и белой футболке с эмблемой «Динамо». Другой – кряжистый, коротконогий, с цыганской бородой и в расстегнутом пиджаке, под которым – ни майки, ни рубашки, один только волосатый торс. Конечно, в этих местах, возможно, и принято так ходить, но Ванька не одобрял неопрятности и несоответствия в одежде. Если ты уже вышел на пенсию – какие могут быть кеды? Нужно носить что-то менее легкомысленное и более достойное, соответствующее статусу заслуженного работника, ветерана. А пиджак предполагает хорошо отглаженные брюки и рубашку – как можно его на голое тело надевать?! Неправильно, по Ванькиному мнению, одетая парочка медленно приближалась, оба смотрели прямо, но Ваньку, казалось, не видели, будто за спиной у него было что-то более интересное. А что там могло быть, кроме дороги и тайги? Хоть и вперед они оба глядели, но глядели тоже по-разному. «Цыган» – возбужденно и нетерпеливо, а «пенсионер» – спокойно, едва ли не прикрыв глаза. Шагов за двадцать Ванька громко с ними поздоровался:

– Добренького денечка, уважаемые товарищи местные жители! Имею я сурьезную трудность в определении, так сказать, конкретной точки своего нынешнего положения…

Ни единый мускул не дрогнул на лице у пожилого: как шел вперед, как смотрел прямо – так и продолжал идти, даже на миллиметр не сдвинув глаза в Ванькину сторону. Низкорослый здоровяк, наоборот, засуетился, заволновался еще больше, начальственно замахал на Ваньку руками – дескать, брысь отседова!

От неожиданности и растерянности Ванька только шире заулыбался и начал заново:

– Я грю – заплутал я! Я грю – не соизволите ли быть, если можно так выразиться, любезны, товарищи мужики…

За три шага «цыган» вдруг выскочил вперед и одним движением буквально смахнул Ваньку с обочины в кювет. Кувыркнувшись в воздухе, Ванька приземлился на копчик и взвыл, но уже через секунду подхватился, вскочил на ноги, сжав кулаки, развернулся. «Спортсмен» как шел – так и продолжал идти. Ну конечно, что ему за дело до каких-то студентов?! Подумаешь, отшвырнули с его пути какую-то букашку – разве это стоит хоть капельки внимания?! Заднице было больно так, что из глаз невольно брызнули слезы.

– Эй, вы! – завопил Ванька и полез обратно на обочину.

«Цыган» обернулся, оскалился и вынул из внутреннего кармана пиджака здоровенный тесак.

– Сиди там, говно!

Ванька опешил. Тесак замер буквально в полуметре от его носа, он так ярко блестел на солнце, он казался таким огромным и острым… Потом оружие исчезло – это «цыган» двинулся дальше, догонять своего спутника в кедах.

Ванька, все еще стоя на дне кювета, а руками держась за чахлую травку на обочине трассы, потаращился перед собой, хлюпнул носом и длинно выдохнул. Вот ничего себе! Спросил, называется, дорогу…

А потом что-то случилось. «Да какого черта?! – подумалось Ваньке. – Разве я что-то нехорошее сделал, что они со мною – вот так? Разве я их чем-то обидел, задел, проявил неуважение? Или таперича в Советском Союзе по обочине пройтись нельзя, вопрос задать нельзя? Неужели без мордобоя и тесака – никак?» Еще год назад Ванька потосковал бы, да и пошел себе дальше. Еще месяц назад… да что там?! – еще сутки назад он нашел бы массу аргументов, почему не следует конфликтовать с местными на их территории, почему лучше смолчать, если тебе угрожают ножом. Но теперь все изменилось, теперь Ванька был благородным гангстером Белым, на его плечах шипели и извивались ядовитые змеи, и его ярость и жажда справедливости требовали выхода. Не глядя уцепив в кювете корягу, Ванька буквально на четвереньках выполз на обочину, сделал шаг, другой, затем, замахнувшись корягой, разогнался и окликнул обидчика. «Цыган», не успевший даже убрать тесак в карман, развернулся всем кряжистым корпусом, взметнулись полы пиджака, скрипнула под подковками сапог сухая пыль – а потом Ванька ударил, ударил тяжело, жестоко, наверняка. Что-то хрустнуло – то ли коряга, то ли рука «цыгана», взвизгнул, проехался с искрами по асфальту нож, пахнуло в лицо чужим потом и страхом, а затем бородач заорал – тонко и жутко. Не сбавляя скорости, Ванька набычился и со всей дури приложился плечом, целя в спину, обтянутую белоснежной футболкой «Динамо». «Спортсмен» от удара перегнулся в поясе и засеменил, пытаясь удержать равновесие, и тут Ванька добавил ему корягой по хребту. Сзади, подвывая, матерился один, под ногами валялся второй – месть свершилась! На ходу отряхивая ладони, благородный гангстер нырнул в придорожные кусты.

Как он добрался до райцентра, как оттуда доехал до лагеря – Ванька не смог бы объяснить даже под пытками. Минут через десять-пятнадцать после драки наступил «отходняк», руки затряслись, в голове затуманилось. Было страшно, что догонят, что устроят облаву, а потом и расправу. Было страшно, что сообщат в милицию, и та перехватит в райцентре или будет дожидаться в лагере. Было страшно, что самостоятельно дороги ему не найти, а спрашивать у кого-то снова… А еще было страшно, что удар по хребту «спортсмена» мог оказаться слишком сильным, неоправданно сильным.

* * *

Остаток июля и почти весь август Ванька вкалывал как проклятый, носу из лагеря ни разу не высунул – ни в райцентр, ни на танцы. Зачем лишний раз светиться? Береженого Бог бережет, как выражается мама. И оставалось-то до конца всего ничего – буквально неделю протянуть до отъезда! А там – прощай, тайга, Сибирь-матушка, здравствуй, славный город Куйбышев, родная общага, родной институт! И забудется липкий страх, останутся в прошлом сомнения и неизвестность.

Не вышло. Аккурат за неделю до окончания сроков комсомольской путевки в лагерь приехал следователь из райотдела. Искал он белого, как одуванчик, студента. Ванька посидел немного в палатке в нелепой надежде на то, что свои не сдадут, а потом встряхнулся, помотал головой – да что это с ним?! Провинился – отвечай! Да, конечно, за драку могут исключить из комсомола, могут даже из института отчислить, но если следователь нормальный, если Ваньке удастся объяснить ему, как обстояло дело…

А дело обстояло так, что «цыгану» Ванька сломал руку – но это-то ладно. Куда хуже было то, что второй – который «спортсмен-пенсионер» – с тех самых пор находился в коме. Ему еще очень повезло – проезжавшие мимо леспромхозовские мотористы буквально насильно погрузили обоих в свою машину и доставили в районную больницу. Куда собирался тащить своего спутника «цыган», оставалось неизвестным – шок, видимо, был у него болевой, раз от медицинской помощи хотел отказаться. Но если бы мотористы не доставили «пенсионера» вовремя – точно помер бы мужик. Надежды на то, что удастся обойтись выговором, штрафом или отчислением из института, рухнули.

В первый же день с Ванькой побеседовал и следователь, и какой-то чин из прокуратуры. Потом была короткая очная ставка с бородачом, потом для дачи показаний вызывали Игоря и девчонку-парикмахершу – хотя что они могли знать, что могли объяснить? Ну, разве что охарактеризовать, каким он был до преступления – работящим, скромным, дружелюбным. Даже шофера из Старотимошкино зачем-то пригласили, и тот подтвердил, что в день происшествия был вот этот белобрысый тип вежливым, спокойным, тихим, водкой от него не пахло, на боевые подвиги не тянуло. Ванька ничего не отрицал, рассказывал честно, как все произошло, вспоминал подробности.

В ожидании суда Ванька маялся от безделья – камера изолятора была рассчитана на четверых, но как-то так вышло, что под следствием в настоящий момент находился он один. В какой-то из дней зашел Игорь – попрощаться, поскольку стройотряд, закончив и сдав объекты, отбывал по месту жительства. А больше посетителей и не было. Каждое утро в СИЗО доставляли газеты, но они Ваньку интересовали мало. Целыми днями он, скрючившись, валялся на койке, пялился в зарешеченное окошко, за которым лил нудный августовский дождик. Адвокат уверял, что волноваться не о чем, самооборона очевидна: ведь трудно представить, что молодой человек, только что сделавший стрижку, покрасивший волосы и нанесший… э-эм… художественный орнамент на кожу, специально отправился через лес из Тимошкино в Загарино, чтобы избить двоих местных мужиков, которых до этого даже не знал. Но сам-то Ванька прекрасно понимал, что не было там самообороны, была месть – осознанная и яростная. И пусть в тот момент не было понятно, осилит ли новоявленный гангстер своих обидчиков, или все же доберется до него тесак «цыгана», но, если уж совсем начистоту, очевидно другое: у Ваньки имелась возможность избежать драки, имелись все шансы отряхнуться, утереться и пойти спокойненько дальше. Он этой возможностью пользоваться не стал. Просто не захотел. И теперь выматывал себя, изводил воспоминаниями – как перекосилось лицо бородача, как тонко и страшно закричал он, когда хрустнула кость. Еще горше становилось, когда вспоминался «пенсионер» – шел себе пожилой человек, никого не трогал… Да, отнесся к Ваньке, как к пустому месту, не поздоровался, не ответил на простой вопрос, даже не обернулся, когда Ваньку отшвырнули в кювет, не осадил своего спутника, когда тот ножом размахивал, – все это так, но заслуживал ли он того, чтобы молодой студент огрел его корягой по спине? Заслуживал ли больничной койки, капельниц, трубок, пищащей аппаратуры? Может, не стоило все же благородному гангстеру Белому демонстрировать молодецкую удаль? Может, вся эта месть – никакая не смелость, не бескомпромиссность, не наказание за несправедливость, а сплошная глупость, помноженная на юношеский максимализм?

Когда назначили дату суда, Ваньке разрешили позвонить домой. Конечно же, в деревне уже обо всем знали – следователь звонил в сельсовет, сообщал о задержании, запрашивал какие-то данные. Мать после этого слегла, отчим не смог ее оставить, чтобы сразу приехать в Сибирь. Да и отпустили ли бы его во время уборочной – большой вопрос. Мало ли у кого пасынков арестовывают – что же теперь, всем работу бросать? Кто ж тогда хлеб убирать станет? Был бы жив дед – он давно бы уже приехал к Ваньке, поддержал одним своим присутствием, а то и советом, а может, и похлопотал бы в прокуратуре, и адвоката нашел самого лучшего, но деда пять лет назад похоронили. Родной Ванькин отец обитал где-то в Ульяновске, отношений с бывшей семьей не поддерживал и был, по словам матери и по обрывочным воспоминаниям самого Ваньки, человеком мрачным, резким, самовлюбленным и властным. Он бы, наверное, и не оставил семью, так и продолжал бы самоутверждаться, поколачивая жену и изгаляясь в совершенствовании наказаний для малолетнего сына, да вмешался дед – практически выгнал отца из дома, а потом еще и развестись со своей дочерью заставил. Почему отец с дедом ненавидели друг друга, почему не разговаривали еще в те времена, когда даже о свадьбе еще речи не шло, – Ванька не интересовался. Это были «взрослые» дела, которые его не касались. Когда-то мать, выходя замуж, пошла против воли деда, а потом много лет жалела о содеянном – Ваньке вполне достаточно было этого знания, чтобы смириться и с изгнанием отца, и с появлением в доме нового мужчины, нового маминого мужа.

Отчим, которого Ванька так и не научился называть папой, с какой-то пугающей безысходностью спросил по телефону, что нужно привезти. Спросил так, будто судимость – дело уже решенное. Дед никогда бы так не поступил, он бы до последнего верил, боролся и заставлял бороться внука. Отчим ждал, что Ванька попросит теплые вещи, нижнее белье, печенье и чай – ну а что же еще отправляют посылками в тюрьму?! Наперекор обреченным ожиданиям пасынок с усмешкой выговорил, что соскучился по домашней наливке.

Суд состоялся в первых числах сентября. На родине, под Ульяновском, отчаянная детвора после уроков еще купалась в озере, комбайны челночили по бескрайним полям, раскаленные от кипяточных солнечных лучей, а здесь, в сибирской глубинке, проливной дождь постепенно приобретал густоту и запах снега. По какой-то причине суд решено было провести показательный, и в местный Дом культуры набилась приличная толпа зевак. Пока переодевался судья, пришедший пешком и оттого вымокший, Ванька тихонько сидел в коридорчике, охраняемый конвойным милиционером. Милиционер был веселый, подтрунивал над цветом уже порядком отросших Ванькиных волос, рассказывал анекдоты и вообще относился к подсудимому с сочувствием. Здесь, в коридорчике, их и отыскал отчим.

– Разрешите пообщаться с сыном, товарищ сержант? – заискивающе глядя на погоны, попросил он. – Буквально пять минут!

– Не положено вообще-то… – Милиционер почесал ухо и махнул рукой: – Валяйте, общайтесь. Только тихонечко.

Поохав, посокрушавшись, несмело потрепав Ваньку по плечу, отчим осторожно вынул из кармана куртки бутылочку домашней наливки, из другого – граненый стакан. Забулькало так, что казалось, слышно в большом актовом зале, временно переоборудованном в зал суда. Сержант потянул носом, забеспокоился:

– Э-э! Вы там чего?

– Одну граммулечку, товарищ милиционер! Совсем капельку! Когда ему еще придется выпить?

– Парень, у меня проблем из-за тебя не будет? – понизив голос, спросил конвоир. – Я же все понимаю, но…

Ванька честно помотал головой. Какие проблемы? Его собираются посадить – вон даже отчим в этом уверен. Успокоить нервы – самое время. А что для русского человека является самым лучшим успокоительным?

– Ладно, если немножко – выпей. Только отвернись, что ли! Увидит кто…

Наливка была дедовской – вернее, по рецепту деда. Делала-то наверняка мать. Пахла она медом, красной смородиной, пшеницей – в общем, домом. Ванька махнул стакан и принялся вытирать слезы. Хоть и не очень крепкой была наливка, а пришлось сказать, что шибко крепкая.

В зале суда не было клетушки, в которых, как показывали в фильмах и в передаче «Человек и закон», сидят подсудимые до оглашения приговора. Была табуретка, поставленная особняком, так, чтобы с любого места было Ваньку видно. Позади табуретки застыл конвоир. Первое время, пока судья вслух зачитывал материалы дела, обвиняемый смотрел только на ноги сидящих в первом ряду зрителей. Обувь у всех была грязная, а кое у кого – в кровавых пятнах от раздавленной брусники. Ваньке очень хотелось под дождь – вымокнуть, перепачкаться в грязи, попробовать эту чертову бруснику на вкус, сделать еще кучу ненужных мелких дел, лишь бы не торчать здесь, у всех на виду, лишь бы не слышать слова обвинения.

Потом он поднял голову. Возле прохода сидел «цыган» с загипсованной рукой. Серая глаженая рубашка, галстук. Между бородой и усами – самодовольная усмешка.

Кровь бросилась в лицо, наливка ударила в голову, обостренное чувство справедливости подхватило Ваньку с места.

– Уважаемые товарищи советские судьи! – закричал он, простирая руку. – Граждане! Ежели я сижу тут, то почему же он сидит там? Ведь нож-то у него был! У него был нож, не у меня!

Тяжелые лапы милиционера опустились сзади на плечи, придавили, пригвоздили к табуретке. Судья стучал молоточком и что-то строго выговаривал, в зале радостно галдели, но среди всего этого шума Ванька ясно услышал слова «цыгана»:

– Я же еще тогда сказал тебе: сиди там, говно!

Ванька, почти не напрягаясь, таскал на одном плече трехпудовые мешки с цементом. Пятипудовый мешок с картошкой запросто нес на горбу. Однажды бабку Феклу из погреба вытянул, когда она туда свалилась и ногу вывихнула, – а бабка Фекла, почитай, пудов десять весила. Что Ваньке какие-то там лапы конвоира?! Отшвырнув от себя сержанта, он ухватил табуретку за ножку и ринулся в атаку.

* * *

Кто бы мог подумать? Оказывается, в следственном изоляторе помимо камеры был еще и карцер. В карцерах Ванька отродясь не бывал, а потому, все еще находясь под действием алкоголя, с интересом осмотрелся. Собственно, рассматривать было нечего: квадратная полуподвальная комнатка два на два метра, абсолютно пустая, без мебели. Шершавые влажные стены, каменный пол. Параша в углу, окошко в два кирпича под потолком – без решетки и даже без стекла. Вдоль одной из стен – отопительная труба в полутора метрах от пола. Ванька потрогал – чуть теплая. И все. Хочешь сидеть – сиди на голом полу. Хочешь лежать – туда же. Даже на стену особо не обопрешься, потому как цементная «шуба» царапается даже сквозь одежду.

Ванька прослушал, сколько ему тут назначили сидеть. Ну, видимо, до перевода в исправительно-трудовую колонию. В зале такой гвалт стоял, что судья замучился стучать молоточком. Прокурор что-то говорил о наглядной иллюстрации, немотивированной агрессии и нанесении увечий – наверное, это он «пенсионера» имел в виду, так как до «цыгана» Ваньке добежать не дали, и, соответственно, никаких увечий ему Ванька нанести не успел. Не считать же увечьем месяц назад сломанную руку? Эка невидаль! У них в колхозе, да и в институте то и дело кто-нибудь что-нибудь себе ломал. А если еще и вспомнить, что ныне загипсованная рука месяц назад вполне недвусмысленно сжимала тесак… Впрочем, об этом-то как раз никто почему-то не вспоминал. Зато довольно быстро обнаружили, что Ванька пьян. После этого государственный адвокат вообще больше рта не раскрыл. Приговор его заставили выслушать стоя, только от волнения и наливочного шума в голове он и половины слов не понял. Помнил только, каким яростным шепотом обещал ему конвоир заглянуть вечерком в карцер…

Стоять посреди карцера было неудобно, к тому же из окошка сильно поддувало и брызгалось – дождь не прекращался. Выбрав уголок посуше, Ванька сел на пол по-турецки. Через десять минут переменил положение – ноги затекли. Через полчаса отмерзла задница, пришлось какое-то время посидеть на корточках. Вот гады! Хоть бы лавку какую-нибудь поставили! Но, видимо, на то он и карцер, чтобы об удобствах забылось напрочь.

Тусклый серый свет в окошке постепенно становился фиолетовым. Ванька окончательно замерз и проголодался – чаю бы сейчас горячего! Но ни кормить, ни поить арестанта не спешили. Послонявшись из угла в угол, Ванька задрал голову и посмотрел на окошко. В темноте казалось, что на улице идет снег, а может, так оно и было. Попросить, чтобы прикрыли отверстие какой-нибудь фанеркой? Да не предусмотрено ведь наверняка. Положение и раньше-то не забавляло, а теперь, после того, как хмель выветрился, оно стало казаться удручающим. Неизвестно, как там будет в колонии, а здесь и сейчас, в темноте и сыром холоде, без еды и матраса, без надежды и поддержки, становилось попросту невмоготу.

Погрев немного ладони на едва теплой трубе, Ванька чертыхнулся и стал снимать казенную хэбэшную рубашку. Скомкав ее, он дотянулся до окошечка. Конечно, совсем заткнуть отверстие не удалось, но хотя бы ледяные брызги перестали сыпаться. Опершись спиной о трубу, он простоял больше часа, пока не стал клевать носом. Потом загремели засовы. Сначала екнуло под сердцем – показалось, что пришел давешний конвоир. Подвел его Ванька, конечно, страшенно: за то, что позволил передать заключенному выпивку, милиционер запросто мог лишиться погон. Но это был другой охранник. Ванька приободрился: кормить, что ли, будут? Или вообще – переведут в нормальную, сухую и освещенную камеру СИЗО? Однако охранник, мазнув по глазам ярким лучом фонарика, с усмешкой произнес:

– Я гляжу, тебе у нас жарко, курортник? Ну, хозяин – барин! А вот эту штуку я заберу, пожалуй, раз она тебе не нужна.

Ванька с ужасом наблюдал, как милиционер выдергивает из окошка промокшую рубашку. Только-только потеплело, только-только ветер перестал гулять внутри, а теперь… А что теперь?

– Оставьте! Пожалуйста, оставьте!

Но тот уже вышел из карцера.

По пояс голый, в продуваемом каменном колодце, при температуре, близящейся снаружи к нулю, – долго ли он протянет? Труба едва подогревала воздух в десятке сантиметров от себя, но этот теплый слой тут же перемешивался с врывающимся внутрь уличным промозглым холодом. Нет, сдаваться никак нельзя! Сотня приседаний, сотня отжиманий – и вот уже испарина на лбу, и вот уже коченеющие пальцы снова сгибаются. Не сидеть, не стоять – двигаться!

Еще часа через два или три он не выдержал, забарабанил в дверь.

– Послушайте! Эй! Уважаемые, я же тут сдохну от холода! Эй!

Разумеется, никто не ответил, и вот тогда Ваньку впервые охватила паника. Как же так случилось, что он оказался здесь? Веселый, беззаботный и немного застенчивый деревенский парень, который освоился в городе, успешно учился на авиационного инженера, стенгазету оформлял, в спектаклях участвовал… Всего месяц назад самой большой его проблемой было избавление от обидного прозвища! Нет, конечно же, все это происходит не с ним! Он просто зачитался увлекательной мрачной книжкой, он видит долгий, местами жуткий сон, но скоро кошмар закончится, он проснется, и все будет по-прежнему! Иначе и быть не может! Не может, не может!!!

Ни приседать, ни отжиматься, ни просто ходить сил уже не оставалось. Лечь на пол и действительно заснуть – вот, наверное, блаженство! И пусть пол ледяной, и пусть сверху сыплется снежное крошево, главное – свернуться калачиком и спать!

Нет, так нельзя. Что будет с мамой?

Встрепенувшись, он принялся снимать хлопчатобумажные штаны. Конечно же, он не станет затыкать ими окошко, иначе и их отберут. Продев штанины в подмышки, он накрепко привязал себя брючинами к трубе. Подергал – держался и металл, и ткань. Теперь можно было расслабить ноги, повиснуть в импровизированной петле. Если лежа спать невозможно, если стоя спать не получается – будем спать в подвешенном виде. Руки-ноги, возможно, к утру совсем отмерзнут, зато спина плотно прижата к трубе, и, стало быть, есть надежда избежать пневмонии.

Впрочем, до утра ему времени не дали. Стоило освобожденно задремать – лязгнул засов. Застонав, Ванька решил, что теперь и штаны отнимут. Но все оказалось гораздо хуже. Давешний конвоир, пьяный и злой, зашел в карцер, махнул кому-то, чтобы заперли дверь снаружи, молча положил на сырой пол электрический фонарик – так, чтобы луч упирался в Ваньку. Потом достал из-за пазухи полуметровый кусок резинового шланга. Ванька, все еще привязанный к трубе, даже сообразить ничего не успел. Хоть и был милиционер – или теперь уже бывший милиционер? – сильно нетрезв, бил он профессионально. Сперва досталось ребрам. Ванька сжимал зубы и терпел, вскрикнув только раз, когда плотная упругая дубинка случайно попала по кисти левой руки – пальцы взорвались такой болью, что и не описать. Потом треснула ткань штанов, и он рухнул на пол, сжался в позе эмбриона – и тогда мент взялся обрабатывать спину.

Ванька был уже практически без сознания, когда в карцер вошли люди и буквально оттащили сержанта в угол.

– Хватит! – негромко сказал кто-то. – Забьешь до смерти – нам отвечать.

Ваньку куда-то поволокли, он совершенно не соображал куда, но здесь было светло и тепло, хотя, честно говоря, в тот момент ему было уже безразлично. Голова моталась из стороны в сторону, длинно тянулись и шлепались на чистый пол кровавые сопли, во рту тоже было полно крови, но самое главное – какими-то угасающими остатками сознания Ванька констатировал, что почек у него, наверное, больше нет.

Его примостили в полусидячем положении на плиточном полу, вокруг было бело от кафеля, а потом сверху рухнул поток горячей воды. Он бил по голове, по плечам, разделялся на струи и тек по ноющим ребрам, по расцвеченному кровоподтеками животу. Кто-то сделал напор потише, потом Ванька почувствовал на лбу чью-то ладонь.

– Хреново, дружок? – с сочувствием спросил человек в форме.

Ванька силился разглядеть его лицо, но перед глазами все плыло. А еще от этого человека пахло, как от деда. Вдруг вспомнилось, как в далеком-далеком детстве дед развлекал его, демонстрируя всякие фокусы: то вдруг сам собой начинал ездить по двору трехколесный велосипед, то вдруг синие Ванькины сапожки становились красными, то вдруг на ладони у деда загорался огонек – как от спички, только ни спички, ни уголька в его руках точно не было. Вот в такие моменты дед пах как-то по-особенному, и сейчас Ванька, сидя в душевой, ощутил забытый запах. Что это был за аромат? Кто его знает. Но воспоминание было приятным, человек в форме явно желал ему добра, ужас карцера закончился…

– Потерпи, дружок, еще чуть-чуть потерпи. Немножко осталось.

Человек убрал ладонь со лба и, кажется, ушел. Ванька хотел окликнуть, но не смог. Он сейчас вообще ничего не мог. Уже даже не сидя, а почти лежа, он остановившимися глазами смотрел, как закручивается на полу поток воды, как убегает в сливное отверстие. Вот промелькнул клок белых, высветленных волос с темными корнями, вот потянулась новая, очередная струйка крови.

А потом ожили две змеи, нарисованные хной, уже совсем выцветшие, стершиеся. Зашевелились, скользнули, спустились с ладоней на кафельный пол, окунулись в поток, развернули к Ваньке свои страшенные морды. Понимая, что, наверное, умирает, Ванька закрыл глаза.

Глава 1

Участкового Угорь нашел не сразу, хотя примерно представлял, где следует искать. Накатанная дорога плавно спускалась от крайних домов спящего Светлого Клина вниз, к реке, к причалу. Слева остались картофельные усады, бани и лодочные сараи, прямо по курсу ярко светились неподвижные огни пристани, меж которых причудливо выписывал восьмерки еще один огонек – сигарета дежурного смотрителя. Справа начинались заросли тальника, и именно туда ныряло ответвление от основной дороги. Послушное и ровное, будто отмотанная от рулона ткань на столе портного, стелилось ответвление вдоль низкого в этом месте берега, а метров через сто вдруг взбрыкивало, устремлялось на крутой взгорок, отгороженный от села подковой елочек. Там, на круче, на краю нависшего над водой обрыва, сидел Федор Кузьмич.

Поднимаясь по сбитой в пыль гусеницами и колесами тракторов грунтовке, Угорь не видел Денисова, но смятение и боль пожилого человека таким ощутимым, густым и вязким потоком стекали с вершины, что последние метры Евгений преодолел с большим трудом и на площадке перед обрывом возник взмокший и обессиленный.

Денисов, не шевелясь, смотрел куда-то вдаль, за реку, в черноту, которую образовали слившиеся с небом холмы. Вспоминал ли он, как зимой по одному из них ползла в промерзшую тайгу едва заметная точка трактора, которым управлял Крюков? Или, может, пытался сквозь пространство дотянуться мысленно до своего зятя, образумить, заставить вернуться? Или, может, винил себя в том, как страшно и бесповоротно изменилась судьба дочери в памятный день, когда, приехав из города, он сообщил ей, в чьем доме мечется в беспамятстве Николай, той же ночью впервые шагнувший в Сумрак?

Евгений не мог бы назвать себя сентиментальным и впечатлительным, но сейчас, на обрыве над рекой, глядя на темный силуэт с ссутулившимися плечами, он оказался буквально парализован жалостью к своему пожилому другу. Прохладный августовский ветер взъерошивал седые волосы, лениво, без плеска двигалась внизу вода, предательски прятался во мраке таежный простор, а неба, наоборот, было слишком много; и спал за подковой елок многолюдный Светлый Клин, а этот человек сейчас остался совсем один; он взвалил всю боль себе на плечи и притащил ее сюда, на кручу над бесшумной бездной, под настырные яркие звезды.

– Федор Кузьмич… Федор Кузьмич!.. – потрясенный, шепнул Евгений, не столько привлекая внимание, сколько умоляя ожить, поделиться давящей тяжестью.

И только произнеся эти слова, Угорь обнаружил, что тишина не была абсолютной – Федор Кузьмич что-то бормотал себе под нос, и до дозорного донеслись обрывки фразы:

– …Расчетливо и своевременно…

– Что? – оторопел он.

– Я говорю, в кино кавалерия завсегда опаздывает, – не оборачиваясь, повысил голос Денисов. – В итоге все равно успевает разгромить врага, но главная трагедия в фильме к тому моменту уже приключилась. Мне подсказали, что энто называется «режиссерский ход». Для переживательности. – Он наконец зашевелился, на темном фоне возникло белое пятно – повернул к Евгению лицо, взмахнул рукой. – Я бы предложил тебе присесть рядышком, Евгений Юрьич, да земля в эту пору быстро остывает, уже, чай, не июль месяц.

– Федор Кузьмич, о какой кавалерии вы…

– Ты не гоношись, Евгений Юрьич, не тараторь. Погляди вокруг для начала! Вишь, какой покой, какая тишина? В такую минутку нельзя суетиться. Сказал слово – помолчи. Сказал два – закуривай.

Оперативник ничего не понимал. Он ощущал состояние Денисова, он видел согбенную спину старика, но говорил деревенский милиционер совсем не о том, о чем думалось Евгению. Впрочем… Повинуясь невольной подсказке, он вынул из кармана пачку сигарет, чиркнул спичкой, подкурил, шумно выпустил в темное небо невидимый дым. Луна, подскочив на полвершка над горизонтом, так причудливо осветила все окрест, под таким неожиданным углом, что дозорный ненароком задержался взглядом на внезапной смене цветов. Река, бывавшая средь бела дня, при разном солнце, то голубой, то сиреневой, казавшаяся то жидким золотом, то потоком расплавленного олова, теперь выглядела полоской вороненой стали. Дорога, со стороны Светлого Клина видевшаяся темной нитью, вдруг преобразилась, песчинки так затейливо отразили лунные лучи, что накатанные колеи засверкали, будто именно в нее, в дорогу, а вовсе не в реку, гляделись, как в зеркало, звезды. Две разновеликие ленты, кинутые на землю параллельно друг другу, неузнаваемо изменились: прозрачная и радостная потемнела, пыльная и скромная – вспыхнула мириадами отблесков.

– Ты, Евгений Юрьич, наверное, думаешь, что старик совсем сбрендил, заговариваться стал. А я ить не просто так тут сижу, я головоломку складываю. А посколь не все кусочки у меня на руках, то и не складывается моя картина.

– Чем я могу помочь? – с трудом выговорил дозорный, настроившийся на утешение, а вовсе не на консультацию.

– А ты со мною просто побеседуй! – предложил участковый. – Иногда беседы никчемными бывают, а иногда в них промелькнет что-то… незначительное – и все тогда на свои места становится. Вот, к примеру: помнишь ли ты, когда первая провокация состоялась, когда тебя впервые подставили?

Совсем не ожидал Угорь такой темы для разговора! Думал, что они примутся обсуждать, куда мог податься Николай, анализировать, составлять план по дальнейшим розыскным мероприятиям; думал, что ему придется уговаривать пожилого мага, убеждать, что Ночной Дозор обязательно найдет его внука… При чем тут провокации?! Что приятного в том, чтобы ворошить прошлое? В чем необходимость? С другой стороны, если Денисов в состоянии рассуждать о посторонних вещах…

– Ну, наверное, – задумавшись, нерешительно предположил он, – когда меня в первый раз арестовали. Случай с актрисой Фирсовой.

– Ой ли? – насмешливо спросил Денисов, чем окончательно выбил Евгения из колеи. – А мне вот кажется, что даже случай с трактористом Крюковым – энто не первая провокация, а какая-нибудь очередная по счету. Я ведь сказал, что мне далеко не все известно? Могли быть и другие кувырки и кульбиты, которые не то что я по незнанию, а даже ты, владеющий бо́льшим объемом информации, с делом никак не свяжешь!

Он поднялся, отряхнул брюки.

– Пойдем, Евгений Юрьич, пройдемся. Хороша ночь, да ведь? Хороша! Только холодает уже. Ну а что ж ты хочешь? Скоро и первые заморозки начнутся…

Сердце снова сжалось. Маленький, десятидневный грудной младенец – где-то там, вдали, возможно – в тайге, в берлоге какого-нибудь Химригона. Конечно, Иные найдут возможность и накормить его, и спрятать от первых ночных заморозков, но каково Денисову думать об этом? А каково Катерине? Ведь она-то не знает, что ее сын под опекой Иных! Ей-то кажется, что малыш пропадает, погибает… или что уже погиб.

– Я чичас обидные для тебя вещи стану говорить, – предупредил участковый, медленно шагая по дороге обратно, вниз, к причалу, – ты уж сразу меня извиняй и постарайся понять. Дело чичас не в тебе или во мне, оно – энто дело – гораздо сурьезнее, нежели представлялось. Ты поправь меня, ежели я где перевру. М?..

– Ладно, – пожал плечами Угорь.

– С давних пор селятся в энтих краях разные люди. Сначала племена всякие, стойбища, потом уже посурьезнее что-то – деревеньки, села. Вот даже город возник – наш районный центр. И власть тут менялась, и никакой власти одно время не было. Потом колхозы организовались, фабрики отстроились. Много приезжих появилось, смешанные браки, детишек завсегда много рождалось. Ну и по части Иных полное разнообразие – шаманов у нас, конечно, испокон веков больше всего, но и другие специальности встречаются. И вот даже несмотря на приток свежей крови изо всех уголков Советского Союза, население у нас, по большей части, специфическое, остяцкое, чтящее традиции, верящее в силу шаманов. Молодежь, какая образование получила, – та, конечно, посмеивается. Но есть и образованные люди, которые к тайге большое уважение имеют. Древняя сила в тайге таится, особенная, исконная. С такой силой обочь долго-долго нужно прожить, чтобы ее понимать. А ишшо лучше, чтобы и отец твой, и дед, и прадед рядом с энтой силой пообвыклись, чтобы суметь тебя с рождения настроить, воспитать и обучить. И вот в такое специфическое место присылают молодого и неопытного сотрудника – руководить отделением, которого попросту нету. Ты не кривись, Евгений Юрьич, я ить правду говорю! Ты, наверное, умелый боевой маг, ты, наверное, хороший оперативник, хоть и отработал в Ночном Дозоре всего… сколько, ты говорил? Пять лет? Ну, тоже срок! Хотя под началом у Сибиряка имеются люди, которые с двадцатых годов служат. Ну, допустим, они ему в области нужнее. Или ты так хорошо проявил себя, доверия к тебе у него больше, чем к другим. Но ты – человек пришлый, посторонний. Энто все равно что меня закинуть чичас в какую-нибудь Гвинею: туточки-то я, может, и хороший участковый, но что я смогу там, ежели ни языка не знаю, ни законов, ни обычаев? Сам-то Сибиряк отлично подготовлен – можно досконально изучить хоть некоторые основы, ежели тридцать лет из тайги не вылезаешь, ежели пешком от Владивостока до Томска лесами идешь. Уж ему-то известно прекрасно, как тяжело будет выжить здесь человеку неподготовленному, Иному, не ощущавшему до сей поры специфики сибирской глубинки. Как же он не предусмотрел энтого? Как же так снаряжал тебя в энту командировку, ежели шаманские легенды ты в книжке прочел, когда уже здесь обретался?

– Что вы хотите этим сказать? – мрачно уточнил Угорь.

– А мнится мне, что энто, друг мой ситный, и была та самая, первая подстава.

– Да вы что?! Да как вы можете?..

– Могу, Евгений Юрьич, могу. И ты сможешь, ежели чуть-чуть подумаешь.

Поверх зарослей тальника Денисов, обернувшись, поглядел за реку – темно там было, хоть глаз выколи, но пожилой милиционер все смотрел и смотрел, давая Евгению возможность прийти в себя.

– Тут ишшо вот какой момент заметь: разве случается такое, чтобы командированного отправляли без каких-нибудь контактов? Ну, может, и дали тебе список Светлых, проживающих на данной территории. Может, даже подсказали, к кому обращаться в случае проблем. М?.. А вот про главную достопримечательность наших краев тебе не рассказали. Вот ежели начистоту, без ложной скромности – разве есть в районе что-нибудь более примечательное, чем «Светлый Клин»? Да подобных артефактов во всем мире – по пальцам пересчитать можно! И тебя сюда отправили, даже не упомянув о нем? Даже не посоветовав связаться со мной? Да ты вспомни, от кого ты впервые о «Светлом Клине» услыхал! Помнишь?

– От Анны Мельниковой, – нехотя выцедил Угорь.

– Забавно, м?.. Тебе об оружии, которое на службе у Светлых много веков находится, сообщает не твой руководитель, а непосредственный противник, сотрудница Дневного Дозора!

– Ну, допустим. Зачем же, по-вашему, Сибиряку подставлять меня?

– Не торопись, Евгений Юрьич. Помнишь, я на взгорочке-то говорил, что дело – не в тебе и не во мне? Есть у меня односельчанка, которой постоянно кажется, что выслеживают ее, охоту на нее ведут. Лишнее слово сказать боится. Чуть что – такой колокольный звон подымает! Очень мнительная особа. А цель и не она вовсе, про нее и не знает никто, случайно она рядом оказывается. Понимаешь? Предполагаю я, что и ты – не цель, а инструмент.

– Для чего же? – неприязненно усмехнулся Угорь.

– Давай думать, разбираться, – вздохнув, развел руками милиционер.

Некоторое время шли молча, потом Денисов остановился полюбоваться на огни пристани, а Угорь задрал голову. Млечный Путь. Жуткое, жуткое количество звезд! А может, всего лишь дорога Великого шамана Дога, по которой тот ходил к Солнцу. Или вообще – след от топора, брошенного одним шаманом вслед другому. Разве можно сказать наверняка? Разве можно быть в чем-то уверенным?

– В октябре прошлого года исчез кто-то важный – я так себе представляю. – Денисов посопел. – Вряд ли он был из энтих мест, я бы о таком исчезновении наверняка узнал. И хоть и не был он местным, а пропал в наших краях. Ишшо я думаю, что энто исчезновение было не первым, а может быть, третьим, четвертым, пятым. Короче, забеспокоился Сибиряк. Вот по энтой причине он и распорядился основать здесь отделение Ночного Дозора. Других-то причин попросту нет, согласен? Область большая, наш район ничем от соседних не отличается. Почему же именно здесь, м?..

– Ну, надо же с чего-то начинать!

– Надо, – признал Денисов. – Но почему тогда не продолжило областное руководство энто расширение? Ведь почти год прошел, а в других районах отделений как не было, так и нету! Я тебе больше скажу – и Темные не спешат открывать… хм… филиалы своей конторы.

– Федор Кузьмич, ваши предположения о скрытых мотивах создания отделения… ну, беспочвенны, что ли? Мне не было дано никаких указаний в плане поиска пропавших. Этими исчезновениями мы вплотную занялись только сейчас.

– Верю, Евгений Юрьич. Может, и в энтом был какой-то расчет. Например, Сибиряк боялся, что своими расспросами или активными действиями ты можешь спугнуть виновника, заставить его затаиться. А так – ну, появились в районе Дозоры, ну, устроили какую-то возню между собой… Извини, Евгений Юрьич, но все энто больше на отвлекающий маневр похоже.

– Да не извиняйтесь уже! – раздраженно отмахнулся Угорь. – Вы сразу предупредили, что ничего приятного я не услышу. Ладно, допустим. Сделало мое руководство из меня ярмарочного шута. А дальше-то что?

– А вот дальше случается энта злосчастная лотерея. – Денисов промычал что-то невнятное; Угорь догадывался, что сейчас в темноте участковый шевелит бровями, округляет рот – размышляет. – Ежели бы только предположить, что результат лотереи можно предсказать заранее, ежели представить, что имя жертвы можно как-то… подтасовать, что ли?

– Вы же знаете, что это просто невероятно!

– Знаю, – грустно подтвердил Денисов. – Ежели б не знал – у меня давно бы половина картины сложилась! Ну, допустим. Допустим, что Крюков выпал случайно. Ты же тогда ухватился за возможность избавить мир от потенциального Темного?

– Федор Кузьмич!

– Я энто к тому веду, что и руководство твое могло ухватиться… за другую возможность. Ежели изначально ты был дополнительными глазами и ушами в нашем районе, ежели изначально ты и был пешкой, отвлекающей внимание противника, то с момента лотереи начальство свои планы переиграло, тебя решили использовать в других целях, двинули вперед как фигуру большей силы, большего значения. И совсем другого назначения.

– Это как же?

– Вспомни, Евгений Юрьич, в какой момент случился ин-ци-дент с Фирсовой, которую ты уже помянул сегодня. А случился он в тот момент, когда я шибко сомневался в выборе Катерины. Никак не мог я решиться – давать добро на свадьбу с Темным или нет? И вдруг, как по заказу, – прибегаешь ты и рассказываешь мне о такой замечательной, счастливой семейной паре! Он – обычный человек, она – Темная. Я-то пусть и не связал их со своей ситуацией напрямую, но в голове-то отложилось!

– Вы меня в чем-то подозреваете? – мгновенно ощетинился оперативник.

– Да ну что ты?! – замахал руками участковый. – Ты же сам про себя говорил – мол, прямолинеен, совсем не изворотлив. Да я к тому времени и сам знал, что по части интриг ты не мастак. Такую долгоиграющую загогулину ты навряд смог бы сам придумать. А посколь человек ты бесхитростный, я бы даже сказал – идеалист, то не смог бы ты, во-первых, согласиться на такую роль, во-вторых, открыто при энтом смотреть мне в глаза.

– То есть вы хотите сказать, что тот конфликт подстроил Сибиряк? Меня же арестовали, отдали под суд, развоплотить хотели – ради чего? Ради того, чтобы донести до вас информацию о том, что Темные спокойно уживаются в браке с обычными людьми?!

– Сибиряку, с одной стороны, требовалось сделать на энтом заметный акцент, – раздумчиво проговорил Денисов. – Вот мы и заметили, верно? Но главным в той ситуации мы посчитали то, в какой переплет попал ты, а не какая судьба у таких… смешанных браков. С другой стороны, Сибиряку было очень важно, чтобы ни я, ни кто-либо другой не почуял подвоха, давления со стороны Светлых, чтобы никто не прознал о существующей необходимости.

– О необходимости того, чтобы ваша дочь вышла замуж за Темного?! Федор Кузьмич, вы Сибиряка ни с кем не путаете? Это могло быть выгодно Аесарону, а Ночному Дозору – какой интерес, какая нужда?

– Не торопись, Евгений Юрьич. Кто и что подстроил – энто такой вопрос, на который требуется отвечать аккуратно. Я покамест повременю с ответом-то. А вот когда ты увидишь столько же деталек картины, сколько и я, когда ты обмозгуешь хотя бы часть происходящего…

– Не томите!

– Да я бы и рад не томить, но дальше – лес дремучий. Ты следующую провокацию помнишь ли?

– Исчезновение из моего кабинета сейфа с «Всадником в красном»?

– О! – Угорь не видел, но ясно представил, как в темноте Федор Кузьмич воздел указательный палец. – Ты тогда все смешал в одну кучу, и я тоже поверил, что энто – провокация. А ить может статься, что в тот момент ты впервые столкнулся с тем, ради чего тебя изначально сюда прислали. Смотри: Остыган Сулемхай торопится покинуть район. Он так спешит, что даже готов расстаться с самым ценным, что хранится в его семье. Мощнейший артефакт, заряженный несколькими поколениями Темных шаманов, запросто передается в руки представителя Ночного Дозора.

– Я дал расписку!

– Верно. Но куда важнее то, что Остыган торопился так, будто спасался бегством.

– Он и сбежал в результате, исчез!

– Исчез? – Денисов сделал паузу. – Или его похитили? Можно прятаться для чего-то, а можно от чего-то. Вот твой руководитель изо всех сил старался меня убедить, что Остыган и прочие Темные прячутся для чего-то. Почему он в энтом так уверен?

– Но от чего мог бежать шаман такого уровня? – озадачился Угорь. – Чего или кого он мог испугаться? Предстоящего явления Ворожея? Великого Потопа? Аномалий? Федор Кузьмич, ей-богу, не пойму, куда вы клоните!

– Кабы я сам наверняка знал! Может, Ворожея побоялся – но о нем мы позднее поговорим. Может, аномалий. Проблема-то серьезная, а решать ее не торопятся. Да что решать – ее изучить толком никто не спешит! А еще Остыган Сулемхай мог бояться того, из-за чего исчезли остальные Иные. Допустим, он знал настоящую причину и пытался избежать подобной участи.

Они уже успели подняться от реки к крайним домам Светлого Клина. Яркими объемными кронами цвели вдоль села редкие фонари, делая звезды более тусклыми. Брехали вдалеке собаки. Перевешиваясь через заборы, клонились к земле ветви яблонь, густо усыпанные некрупными морозостойкими плодами.

Евгения лихорадило от обилия мечущихся мыслей.

– Ладно, с Остыганом понятно, что ничего с ним не понятно. А сейф? Тот, кто гнался за шаманом, в результате решил забрать его добро? Но не смог выколупать «Всадника» из сейфа и выкинул в переулке возле рынка?

– Вероятнее всего, от сейфа ему пришлось избавиться, чтобы Дозоры не смогли отследить, куда энтот сейф переправляют.

– Дозоры? Не Ночной, не Дневной – сразу оба? Так, что ли?

– И снова я повременю отвечать на такой заковыристый вопрос! – невесело улыбнулся Денисов. – Но мнится мне, что Анюту Мельникову в тот момент тебе действительно подсунули специально. Ежели бы ты безвылазно торчал в кабинете, то похитителям пришлось бы с тобою драться, а сумели бы они в драке отбить сейф – энто бабушка надвое сказала. Да могли и вовсе не сунуться! А сидящим в засаде очень хотелось, чтобы враги сунулись. Посему тебя требовалось срочно из кабинета удалить, предоставить им доступ. А как удалить, не вызывая подозрений? Прислать на регистрацию вампиршу, приехавшую в город по сомнительному поводу – встретиться с бывшей школьной подружкой. Что может быть неправдоподобнее?!

– Сказать вам честно? – усмехнулся Угорь. – Куда неправдоподобнее выглядит история, которую вы мне рассказываете!

– Едрить твою редиску, Евгений Юрьич! – осерчал участковый. – Ты думай, думай! Соображай! Разве кто-нибудь потребовал у тебя «Всадника», когда он был потерян? Разве твое руководство бросилось допрашивать Мельникову? Разве Аесарон не вернул тебе сейф, как только тот был найден?

– Погодите… Фирсова, Мельникова… Сибиряк не смог бы их уговорить или заставить поучаствовать в этой афере! Значит, это все же дела Аесарона!

Денисов застонал.

– Да сделай ты хоть раз вывод, который не в лоб, а зигзагом! Что ли ты сам с Темными не сотрудничал? Что ли не бил нетопырей бок о бок с ними?

– Угу, и едва за это не поплатился!

– Тяжело с тобой, р-руководитель! – помотал головой пожилой милиционер.

– Что, вы хотите сказать, что и второй мой арест был спланирован?

– Ну а как же?! – Казалось, от огорчения Денисов сейчас расплачется. – Неужели ты и энтого до сих пор не видишь?

Угорь закрыл лицо ладонями, надавил подушечками пальцев на глазные яблоки, затем встряхнулся.

– Так, давайте с самого начала! Вернее, с того момента, когда Сибиряку зачем-то понадобилось поженить Николая с Катериной. Зачем? Очевидно, что эта свадьба выгодна Аесарону: и унизительно это для вас – иметь зятя-Темного, и способ повлиять, надавить на вас теперь имеется.

– Евгений Юрьич, как ты думаешь, как быстро Иной моего уровня может определить, беременна девушка или нет?

Угорь пожал плечами.

– Сразу, Евгений Юрьич, сразу! А что уж говорить о магах уровня Сибиряка и Аесарона? Они не только мгновенно энто почувствуют, но и мгновенно сообразят, как энто можно использовать! Попытка проследить за Остыганом не удалась, попытка проследить за украденным сейфом провалилась. Как же ишшо выйти на секретную общину, на подполье? К каждому Иному шпика не приставишь!

– Федор Кузьмич, вы опять за свое?!

– Не за свое, Евгений Юрьич, а за наше. Общая беда-то, общая проблема. Я вот масштабов энтой проблемы не представляю, но в остальном уверен – чичас энта беда у всех на уме: и у Светлого руководства, и у Темного. И Остыган, я уверен, именно от нее бежал.

– Что ж так? Остыган бежал, а Химригон не стал? Один так испугался рекрутера, что «Всадника» бросил, а другой сидит в чаще и в ус не дует?

Денисов остановился напротив своего кабинета – разумеется, запертого на ночь. Неподалеку у забора приткнулась серая «Волга», на которой, видимо, приехал дозорный. Участковый пошарил по карманам и усмехнулся – до того получилось похоже на Сибиряка. Но в отличие от областного руководителя из своего кармана Денисов хоть что-то извлек.

– Зайдешь? – предложил он Евгению, демонстрируя ключ. – Чаем напою.

Угорь, выезжая в Светлый Клин, предполагал, что разговор может получиться долгим и трудным, но и вообразить не мог, что, во-первых, во время разговора они ни разу не коснутся самой очевидной волнующей темы – похищения Данилки отцом-Темным; во-вторых, теперь Евгений подозревал, что беседа может затянуться на всю ночь. Как знать, сколько еще откровений припас для него безжалостный милиционер?

– Пойдемте пить чай, – обреченно махнул рукой дозорный.

Аккуратно вытерев ноги на расстеленной в сенцах тряпочке, Евгений зашел внутрь. Конечно же, здесь ничего не изменилось с его первого посещения – все так же висела под потолком лампочка без абажура, все так же стоял под нею табурет, прилеплена была к стене карта района, громоздился в углу сейф, похожий на все конторские сейфы сразу. Участковый налил из ведра воды в литровую стеклянную банку, засунул в нее кипятильник, воткнул шнур в розетку. Прокомментировал:

– Так быстрее, чем на плитке.

Из углубления в боку печки-голландки достал пачку краснодарского чая, из незаметного настенного шкафчика – пару чашек. Бежали от кипятильника вверх пузырьки, и оба Иных так завороженно смотрели на них, словно это и была настоящая, невиданная доселе магия.

– Остыгана-то они на чем-то подловили, прижали накрепко, – пузырькам в банке поведал Денисов.

– А Химригона, стало быть, подловить не смогли? – у пузырьков же спросил Угорь.

Пузырьки забурлили совсем уж возмущенно, фыркнули паром, и Денисов выдернул провод из розетки.

– Химригона как же подловишь? Он шаман старый, хитрый и силищи – ежели не врет – за два десятка лет накопил преизрядно. Может, даже поболе, чем у Остыгана во «Всаднике» упаковано. К тому же – поди отыщи его в чащобе-то! Не захочет – не подпустит. А у Флегонта Бочкина и родственники, и воспитанник. Может, пригрозили? Шантажировали? Не знаю, Евгений Юрьич, вот убей – не знаю! В конце концов, он ведь мог и схитрить, обмануть всех: сказал тебе, что на самолет опаздывает, для убедительности пожертвовал «Всадником», а сам – раз! И не полетел никуда, а аккурат в общину-то и поспешил! И получается, что не похищал его никто, что он добровольно завербовался, а я тут голову ломаю.

Денисов шумно передвинул табурет поближе к столу, мотнул головой – дескать, присаживайся. Осторожно, стараясь не обжечься, обхватил широкое горлышко банки двумя пальцами и разлил кипяток по чашкам, куда уже были кинуты щепотки заварки. По кабинету поплыл аромат, которому далеко было до Танюшиных изысков, но Угорь был рад и такому: все-таки на улице действительно похолодало, а горячий чай в такую погоду – это все же лучше, чем ничего.

– Мы постоянно отвлекаемся, Евгений Юрьич, – обняв чашку озябшими ладонями, с укором заметил Денисов. – Этак мы и до утра к сути не подберемся!

– Вы сами просили поправлять вас, если… перевирать начнете! – парировал Угорь и заулыбался. – Вот я и поправляю постоянно!

Участковый прыснул.

– Постоянно? Ну, уел, уел, ничего не скажешь! О чем мы говорили-то, пока на Темных шаманов не сбились?

– О беременных девушках и сообразительных руководителях Дозоров, – помрачнев, напомнил оперативник.

– Н-да… – Денисов отошел от стола, присел на подоконник. – В чьей голове тогда возник энтот план – я чичас тебе, конечно, не скажу, потому как и сам не представляю. Но, думается мне, оценив масштабы проблемы, руководители Дозоров вынуждены были заключить перемирие и договориться о совместных действиях. Неизвестный враг куда опаснее, чем враг привычный, знакомый, изученный от макушки до пят.

– Третья сторона?

– Третья сторона, – кивнул Денисов, подул на облачко пара над чашкой, шумно прихлебнул. – Лучше всего, конечно, было бы заслать туда «казачка», да как угадать, кому рекрутер в следующий раз предложит завербоваться? Он, может, как раз и выслеживает тех, у кого никаких контактов с Дозорами не случалось? Может, умеет угадывать, что Иной уже работает на Аесарона или Сибиряка? Как знать… А если разведчика запустить во вражеский стан не удается… Что тогда? А тогда остается только подготовить такой лакомый кусочек, мимо которого вербовщик точно не пройдет! И пусть чист энтот кусочек будет, аки стеклышко, пусть сам не подозревает, что его создали Дозоры, что за ним пристально следят…

– Николай Крюков? – поперхнулся Угорь, наконец-то начиная понимать, куда клонит Денисов.

– Ну, сам-то Николай им навряд интересен. Зато откопали где-то старинную легенду о Ворожее, украсили ее интересными подробностями – навроде того, что обязательно в энтом году, да что отец с дедом должны быть обязательно Темным и Светлым, да что камлать он будет на возвышенности, по обеим сторонам от которой – дом отца и дом деда… В общем, такие энто подробности, чтобы однозначно указывали на меня, Николая и Данилку.

– Черт возьми! – отставив чашку, раздельно произнес Угорь.

– Сколько ты времени, Евгений Юрьич, потратил на то, чтобы найти во всяких летописях хоть одно упоминание о разноцветных родственниках Ворожея? А нашел ли? Вот то-то! Раз в документах энтого нет, а народец об энтом знает – не из ниоткуда же взялось, правда? Стало быть, кто-то слух пустил.

– И началась миграция гагар… – ошарашенно прошептал дозорный.

– Сперва поверили самые хиленькие и впечатлительные. – Денисов поднялся, прошелся по кабинету; задрав голову, поморгал на лампочку. – В энтом смысле Иные мало чем отличаются от людей. Достаточно убедить десяток – и завтра в то же поверит сотня. Где сотня – там две, где две – там уже и тысяча. И когда вокруг все говорят, что вот здесь, вот в энтой семье, вот в энтом доме вскорости родится будущий Великий шаман, то тут и Химригон захочет поверить, и Лиля, и неведомая третья сторона… Как энто у поэта? «Я сам обманываться рад…»[26] – Денисов вдруг рассмеялся. – Колька мой, сам того не ведая, полезную финтифлюшку отчебучил! Когда ему Химригон встречу назначил, он Катерину-то в Светлый Клин услал! Шаман мою беременную дочь не встретил и плод ее изучить не смог – ну, кто его знает, может, умеет он определять потенциальную силу ишшо до рождения? Вот чего он не ждал – так энто того, что Кольке от предложения поплохело. Любой Темный на месте Крюкова был бы счастлив узнать, что его отпрыск тоже станет Иным, да ишшо и того же оттенка, что отец, да ишшо и силы небывалой! Но мой зятек до последней поры никак не мог определиться, кем ему больше хочется быть – Иным или обычным человеком. Не знаю, отчего так. Может, потому, что парнем-то он всегда был неплохим. Может, потому, что Темным сделался не по правилам инициации, без подготовки, без объяснений и наставлений. А может, он просто любит Катюху и оттого не хочет, чтобы кто-то разлучил ее с сыном.

– Так не хочет, что сам сына выкрал? – скептически скривился Угорь.

Федор Кузьмич вновь прошелся по кабинету, вернулся за стол, поерзал, устраиваясь на массивном стуле.

– А вот энто – ишшо одна гениальная придумка кого-то из наших драгоценных руководителей. Кольку обложили со всех сторон, ему практически не оставили выбора. Гляди: сперва является Химригон и предлагает забрать мальчонку в свою берлогу, к медведям. Нормальному отцу такое понравится? Значится, энтот вариант Николай забраковывает, но беспокойство у него остается – а вдруг старик захочет силой сынишку отобрать? Можно вроде как попросить защиты от шамана-маразматика у Дневного Дозора, но тут делает свой ход Аесарон: с помпой, с фанфарами выдвигается во Вьюшку, прихватив с собой весь личный состав. Ты, конечно же, бросаешься мне на выручку – и тебя изолируют легко и просто, по заранее приготовленному сценарию. Николай убеждается, что Аесарон настроен не менее сурьезно, чем Химригон, а противостоять ему может только тесть, который, едрить твою редиску, Светлый. А к Светлым Крюков относится вряд ли лучше, чем к Темным. И ты погляди, как изящно мне дали остановить Аесарона! Ты все страдал, для какой такой цели тебе Темные практически подарили право на воздействие четвертого уровня, помнишь? Мы оба тогда решили, что энто – очередная подстава. А ведь ежели разобраться, то твои дальнейшие действия просчитывались на раз-два!

Угорь недовольно хмыкнул.

– Ну, согласись: Аесарону с Сибиряком было элементарно предугадать, что маг твоего ранга, уже битый и, можно сказать, собаку съевший на провокациях, легко заподозрит подвох. Куда ты пойдешь за советом? К своему начальству? Да ты после всех энтих случаев лишний раз побеспокоить Сибиряка боишься! Стало быть, к кому обратишься? Ко мне. Кому передашь право на воздействие? Мне. Для чего Темным энто нужно? Да для того, чтобы при встрече в лесу я не долбанул сгоряча «Светлым Клином»! Я ведь мог? Запросто. Но когда на руках право на воздействие четвертого уровня, первый уровень ты приберегаешь напоследок, на самый крайний случай. Чаю ишшо хочешь?

Голова шла кру́гом. То, о чем говорил Денисов, действительно складывалось в картину, только была она не реалистичным полотном, а такой жутчайшей фантасмагорией, которая и в кошмарном сне не приснится. Река становится цвета вороненой стали, пыльная дорога сверкает алмазной крошкой, а все потому, что луна выглянула из какого-то непривычного небесного оконца, подмигнула каким-то другим глазом. Вот ведь бред какой!

– Но это… – вполголоса сказал Угорь, – это же кошмар? Это ведь ужас, Федор Кузьмич!

Участковый так сильно сжал лежащие на столе кулаки, что накатом выступили сквозь побелевшую кожу синие вены, вспучились, запульсировали быстро и страшно.

– Ужас? – переспросил он, не видя перед собой дозорного. – Хочешь, я скажу тебе, что такое ужас? Когда ты узнаешь, что твоя родная дочь от безысходности идет к цыганке за приворотным зельем, – вот энто действительно кошмар. Когда ты видишь, как она седеет в неполных двадцать лет, потому что муж среди ночи собрал и унес единственного сына, – вот энто действительно ужас. А интрижки Высших – энто всего лишь игры.

Евгений отвернулся, потому что не мог, не хотел видеть Денисова полным злобы и от этого уязвимого, как никогда. Если он увидит Федора Кузьмича таким – что-то оборвется, что-то закончится. Карта на стене – можно смотреть на карту. Трещина в полу – можно изучать трещину.

Через пару минут пожилой милиционер задышал, засопел, зашевелился, и Угорь, смущаясь, решился поднять на него глаза.

– Когда ты разыскал меня возле реки, я как раз думал про встречу на развилке в лесу. «Кавалерия» вывалилась из портала, как и положено по режиссерской задумке, когда самое главное уже произошло: Аесарон обозначил свои намерения, остальные недвусмысленно проявили интерес. Я пошел ва-банк, Дневной Дозор «напугался» и убрался восвояси. Расчетливо и своевременно прибыла «кавалерия», да. Николай тогда ишшо не запаниковал, но уже напрягся. Его оставалось подтолкнуть всего чуточку. – Денисов свел большой и указательный пальцы, оставив между ними полсантиметра, – продемонстрировал, как мало оставалось до того момента, когда Николай сорвется и пустится в бега. – Он так сильно напрягся, что после рождения Данилки ни на секунду не выпускал его из виду, бросив работу, соцсоревнование, комсомольские дела… Конечно, рано или поздно он дал бы слабину – не трактор все же, не машина. Не знаю, просчитал ли Сибиряк Катюхин поход к Лиле, но свое появление он подгадал точно к нужному сроку. Колька и так был на взводе, потому что думал, что Светлая цыганка приманила, попыталась заполучить Данилку вместе с матерью. А тут Сибиряк его додавил. Николай понял, что обложили его со всех сторон окончательно и бесповоротно, что не сегодня завтра один из претендентов сделает решительный ход. Вот и не стал он дожидаться, вот и сделал выбор, который был нужен гроссмейстерам.

– Он пошел туда, где ничего не требовали, так? Ему предложили вступить в общину, никак не намекая, что заинтересованы в его сыне, и он решил, что там будет спокойнее и безопаснее всего. Верно?

– Да, скорее всего там не предрекали сделать из Данилки Великого шамана. Вероятно, наоборот, пообещали место, свободное от притеснений и посягательств Дозоров, место, где его не достанут Лиля с Химригоном.

Угорь чертыхнулся.

– М?.. – удивился Денисов.

– Я был уверен, что Крюков как раз таки выберет Химригона или кого-то в этом роде – далеко отсюда, глубоко в чаще, живущего уединенно и закрыто.

– Ну, община-то тоже секретная, м?.. – пошевелил бровями пожилой маг. – А вот где она есть – энто я могу только предполагать.

– Но ведь если Аесарон и Сибиряк следили за Николаем, им, наверное, уже известно, куда он сбежал?

– Наверняка, – кивнул Денисов.

– Значит, – подхватился с места оперативник, – значит, нужно спросить у Сибиряка!

– Не спеши, Евгений Юрьич! – осадил его участковый. – У меня и у Дозоров – разные цели. Им нужно ликвидировать энто подполье, для чего бы и кем бы оно ни было создано. А мне нужно вытащить оттуда внука до того, как Дозоры начнут совместную операцию. Ежели ты сейчас раскроешь им, что…

– Я понял! – раздраженно огрызнулся Евгений. Взяв пример с Денисова, он шумно посопел, успокаиваясь, затем глубоко вдохнул и выдохнул. – Федор Кузьмич, вы сказали, что предполагаете, где может находиться община. Как вы намерены в этом убедиться? Что вы хотите предпринять?

Глава 2

Прасковья Курсукова спрыгнула с гусеницы трактора на землю, повела затекшими плечами, огляделась. Допаханный участок казался крохотным по сравнению с просторами, где еще недавно зрело и колосилось. Зарядившая с утра морось делала почву тяжелой, жирной, вязкой – это не нравилось трактору, это не нравилось и самой Прасковье. Надо было поторапливаться, чтобы колхоз успел высеять озимые до скорых заморозков, а как тут поторопишься, если двигатель задыхается от влажного воздуха, если на траки наматываются неподъемные комья мокрой земли, скрепленные меж собой стерней, сорняками и корневищами? Прасковья и так сверх плана несколько ездок сделала – а ведь она не железная, да и возраст дает о себе знать. И пусть на доске соцсоревнования ее фамилия значится в числе первых – разве в соревновании дело? Это пусть комсомольцы друг перед дружкой выкаблучиваются, а ей никому и ничего доказывать давно уже нет необходимости. Но и молодежь как-то приуныла. Погода, что ли, на всех так действует? Или непонятное поведение Крюкова? Ну, да, когда внезапно исчезает бригадир и комсомольский лидер – трудно заново организоваться, тем более что у Николая до поры до времени отлично получалось руководить бригадой.

«Ладно, – решила Прасковья, – еще один проход – и на стоянку!»

Она уже забралась внутрь, уже собралась с размаху хлопнуть дверцей, но зацепилась взглядом за движение. Цыганский табор все еще стоял возле реки, примерно в километре от пашни, и, поскольку располагался он в низинке, был виден как на ладони. Сейчас в нем наблюдалась суета. Спешно разбирались шатры, дети и женщины перетаскивали тюки, мужчины запрягали лошадей, дышал сизым выхлопом красный «Запорожец». Вдруг одна из кибиток, не дожидаясь остальных, тронулась, вывернула на дорогу к мосту и вжарила прочь. Даже отсюда Курсукова услышала лихой посвист цыганского кнута и громогласный клич Егора Романова:

– Бэш чаворо, окаянные!

А потом ее коснулось что-то мягкое, теплое, и знакомый голос произнес внутри головы: «Прощай, Пашенька! Прощай, товарищ Парандзем…»

* * *

Лихарев с трудом вписался в поворот, неожиданно начавшийся сразу на вершине пологого холма, и шумно выдохнул: во дают! А знак поставить? А ограничение скорости обозначить? Местные-то про поворот, конечно, знают, и все равно – то, что трасса районного значения, вовсе не подразумевает, что по ней не может поехать кто-то, со здешней топографией не знакомый. Вот, например, Лихарев: прозвище Лихой, прилипшее еще в юношеские годы, возникло не только из-за фамилии. Он и в Империалистическую не раз доказывал, на что способен русский офицер, пусть и невысокого ранга, и в Гражданскую вел за собою красные отряды так, что неприятель и сообразить ничего не успевал, и в мирные годы в международных гонках пару раз участвовал. Короче, промчаться с ветерком, что на коне, что на автомобиле, Виктор Палыч любил и умел. При этом пользоваться способностями Иного, приобретенными, кстати, во время той же Гражданской, считал неуместным и неспортивным – контролировать скорость и траекторию через Сумрак любой сможет, а вы попробуйте-ка вот так, на одних человеческих навыках, исключительно за счет реакции и непреодолимого желания лететь стрелой!

Сейчас лихачить ему было, возможно, и не по годам, и не по рангу, но что поделаешь? Жажда скорости – она в любом возрасте жажда.

В лобовое стекло смачно ударилось насекомое, потом еще и еще. Он включил «дворники», но те только развезли слизь по всей поверхности, окончательно ограничив обзор. Уже начав притормаживать, Виктор Палыч почувствовал, как повело машину. Да что за напасть?! Колесо пробил, что ли? Остановившись на скользкой от продолжительных дождей обочине, он грузно выбрался из автомобиля. Осмотрелся, чертыхнулся и полез в багажник за домкратом и запаской. Конечно, можно было воспользоваться нехитрым заклинанием под названием «лейкопластырь», а потом другим, мгновенно наполняющим воздухом любой объем до необходимых кондиций, будь то шина, воздушный шарик или легкие человека, находящегося под водой. Тогда запаску вообще бы не пришлось использовать, но Лихарев не любил давать Темным повода для восстановления равновесия, даже если это касалось таких мелочей, как заплатка на внутренней камере колеса.

Поднатужившись, Виктор Палыч открутил прикипевшие болты, и сразу после этого услышал характерный шипящий звук – это спускало колесо с противоположной стороны. Только теперь он догадался осмотреться получше. Разумеется, неподалеку тут же обнаружились Темные. Уже не скрываясь, они, посмеиваясь, выбрались из леса на трассу.

– Бог в помощь, Светлый! – издалека крикнул один из них. – Сам справишься?

Виктор Палыч окончательно распрямился, развернулся к подходящим, машинально оценил расстановку сил. Четверо боевых магов. Не самого высокого уровня, но настроенных агрессивно и раздразненных уже начавшимся развлечением.

– Справлюсь, – спокойно ответил он то ли на вопрос Темного, то ли собственным мыслям.

– А я тебя знаю! – с недоброй усмешкой сообщил второй. – Ты – Лихарев по прозвищу Лихой, так?

– Верно, – кивнул Светлый. – Был бы признателен, если бы и вы представились.

– Обойдешься! Сейчас не твой час, дозорный. Да и район, надо думать, не твой. Что ты тут делаешь? Зачем приперся?

– Думаю, из-за того же, из-за чего и вы – начальство направило. А вам, я так понимаю, мое присутствие особого удовольствия не доставляет?

– Да нам уже сам факт твоего существования удовольствия не доставляет! – хохотнул третий. – Никакого!

– Угу. И вы решили исправить сей факт, начав издалека – то есть с колес моей машины. Мудро. – Для убедительности он покивал. – А главное – как по-взрослому! Дорожный знак с обочины убрали, гнус в лобовое стекло направили, «дырокол» дважды задействовали – ах, какая организация! Какая безупречная тактика! Какие впечатляющие, обескураживающие, деморализующие противника результаты!

– Много говоришь.

– Что поделаешь? – пожал плечами Светлый. – Испытываю в этом внутреннюю потребность. Если вас что-то не устраивает – пропустите, я поеду дальше своей дорогой, не стану докучать вам своим многословием.

– Пропустите его, – негромко сказал четвертый, стоявший особняком и до сего момента молчавший.

– Да ладно, Герыч! Мы только начали!

– Там еще приближается… целая кавалькада, – пояснил Герыч и зло сплюнул. – Полезли, как мухи на дерьмо.

– Суки! – оскалился самый первый. – Что им здесь надо?!

– Он верно сказал, – рассудительно заметил Герыч, – их начальство направило. И распоряжения, я думаю, у них такие же, как у нас: глядеть в оба, в конфликты до поры до времени не ввязываться. Правильно я говорю, дозорный Виктор Лихарев?

Дозорный промолчал. Действительно, предписания были именно такими: внимательно смотреть по сторонам, в драку не ввязываться, противника не провоцировать. Лихарева смущало только одно – вот это самое уточнение «до поры до времени». Если и Светлые стягивают сюда все свои силы, и Темные, то что же намечается? Куликовская битва? Курская дуга?

* * *

– Все устраиват? – деловито спросил Ленька. – Нормальный дом?

Николай промолчал. Дом как дом, что тут еще скажешь? Чистенько, убрано, некрашеные лиственничные полы выскоблены так, что кажутся лакированными. Из мебели – самый необходимый минимум, спать Данилку, видимо, придется пока класть рядом с собой, поскольку ни люльки, ни детской кроватки Николай не приметил. Ничего, разберутся, а там, может, и ситуация прояснится.

– Слушай, что ты пацана с рук не выпускашь? Ты ж не баба, тебе, надо быть, несподручно. А работать пойдешь – с собой в трактор засунешь? Я тебя, кстати сказать, к Ваське покамест в бригаду определил – он все расскажет-покажет. Васька – хороший тракторист. А пообвыкнисся – будем кумекать, куда тебя лучче приспособить.

– Пойдем на улицу, – хмуро мотнул головой Николай, – я с ребенком погулять хочу, пока он спит.

– Нет, ты все ж подумай! – настойчиво посоветовал Ленька, обуваясь в сенях. – Развеше это дело – самому за дитем уход иметь? Мы кормилицу для его подобрали? Вот! Можем с ею же договор поиметь, чтоб она, пока ты работашь, за йим пригляд создавала.

– Да погоди ты, не мельтеши! Дай хоть оглядеться-то, подышать спокойно.

– Это завсегда пожалуйста! – согласился Ленька.

Загарино было самым обычным селом, таким, что и не заметишь разницы. Одна улица, длинная и прямая. В центре – магазин и сельсовет, напротив – школа и медпункт. Где-то на дальнем конце находились ферма, мехучасток, гараж и колхозная контора. Мычали коровы, квохтали куры, полаивали собаки. Ходили туда-сюда местные жители, носились детишки. Такие же, как везде, дома, такие же, как везде, огороды, и кедрач за околицей, и осокори возле реки. Ну, вот разве что низкое, совсем уже осеннее небо будто бы подсвечено снизу, бегают по плотным облакам какие-то перламутровые волны – вот и все отличия. Николай был откровенно разочарован: ему казалось, что Темные, собравшись вместе, придумают что-то совсем интересное, совсем оригинальное. Жизнь – удивительная штука, особенно если не отказываешь себе ни в каких удовольствиях, когда отсутствуют запреты и контроль Дозоров, когда на тебя работает полдеревни обычных людей, а сам ты надежно защищен древней магией. Но что-то не заметно, чтобы по улице бродили толпы счастливых Иных. Пока только Ленька кажется полностью довольным жизнью да сытый спящий Данилка.

– Соседи у тебя тут хорошие, – не унимался разговорчивый Ленька. – Который крыльцо синее и кепка завсегда набекрень – это Петрович, дядя Митяй. Он механик. Руки – золото! Любу технику зараз починит! И сломат, ежельше надобность имецца. Ну и, окромя того, ведьмак. Ему лет двести, поди. Он таки штучки-дрючки умет, что я просто животик надрываю! Ты вот, к примеру сказать, знал, что картофельные очистки, ежельше их на день-другой в проточну воду в рыбьем садке положить, на расстоянии дают помехи потоку магнитного поля в катушке индуктивности?

– Че-го?

– Вот и Васька-тракторист не знал! Дядя Митяй ему под окно ведро с такими очистками поставил, а у того в доме аккурат возля окна стабилизатор напряжения стоит, он через его телевизор к розетке подключат. Ох, какими словами Васька выражалси, когда матч с «Зарей» поглядать не смог – это мне, душевно уверяю, повторить сердца не хватат! Разом со смеху насмерть падаю! А ышшо давеча у одного хмыря стыдная болезнь приключилась. А вот чтобы не путалси в другой раз с Волчицей! Волчица – это счетовод Марья Сергевна, – пояснил Ленька на всякий случай, – наставница наших Лешиков. Строгая женшшина, оборотень со стажем, но имет грешок – слаба и охоча в полнолуние, мужиков ей мало, так она все в лес шляцца, с хишшниками шашни крутит. Ну и приносит из лесу всяку-разну заразу, а хмырь не побрезговал. И вот он нет бы с ей, с болезнью этой, к дохтуру пошел, а он к Петровичу обратилси. Ну, в обшшем, взял дядя Митяй большой патиссон… Ты ж знашь, что такое патиссон? Ну, вот, вырезал он в ём дырку под размер сам понимашь чего…

Да, совсем, совсем не так представлял себе Николай общину и жизнь в ней. Он думал, здесь великое дело делается, а тут… Счетоводы, трактористы, механики. Впрочем, может быть, это просто Ленька не все знает? Или не все пока говорит? Ведь не только Николаю к местным жителям приглядеться нужно, но и наоборот – им необходимо для начала понять, чего он стоит, на что годен. Вот тогда-то, может быть, ему и доверят ту тайну, то самое дело, ради которого они здесь собрались? Может быть, для начала себя проявить как-то надо?

Из окон одного из домов доносилась музыка. Странная музыка. Очень странная музыка.

– А здесь кто живет? – перебил он Леньку, подхохатывающего над собственным пересказом истории о том, как ведьмак-механик вылечил «стыдную болезнь».

– Михальчуки, муж с женой, – охотно переключился парень. – Уже здесь, между прочим, обженились. Он – композитор, из Томска. Говорят, известный даже, но я что-то о таком не слыхал. Я Чайковского знаю, Глинку и Баха, а Михальчука – не припомню. К тому ж – не Иной, а обычный человек. Но зачем-то он Хозяину понадобилси, специально ему зов устроили…

Николай затаил дыхание. Вот! Вот, наконец-то! Сейчас самое главное – не спугнуть, и тогда Ленька, возможно, выболтает чуть больше – и про Хозяина, и про его потребности, и про замыслы. Не замечая состояния Крюкова, «экскурсовод» продолжал:

– Короче, этому Михальчуку особливые условия создали, инструментов с городу завезли – скрипки, там, разные, пианины, барабаны. Аппаратуру записываюшшую из клуба перенесли. А Аленка – жена евойная – она вроде как ему помощница. Ну, он сочинит чего-нить, а она поправлят, чтобы, значит, лучче звучало.

– Так она с ним приехала?

– Нет, зачем же? – почему-то обиделся Ленька. – Наша она, загаринская. Я ж говорю – здеся познакомились. Ох, судьба, судьба… – вздохнул он и сокрушенно покачал головой. – Вишь, как вышло? Могли ведь и вовсе не сойтись. Дом, в котором оне чичас обитают, вапче-то дядьке Спиридону принадлежит. И Михальчука дядька Спиридон должон был встречать на трассе: он у нас самый опытный был для таких делов – зов поддержать, путь проследить, а опосля и заморочить человека, чтобы он захотел у нас остаться. И вот шел он уже по трассе навстречь, уже почти довел Михальчука до Загарино… Сам-то, ясный перец, дальний взгляд в Сумраке держит, а ближним не видит вокруг ни хрена, но для таких целей мы сопровождаюшшего рядом снаряжам, как поводыря и охранника. И вдруг выскакиват на йих бандюган какой-то – и давай их жердей фигачить! Поводырь-то из обычных людей, его не так жалко, да и отделалси-то сломанной рукой всего. А вот дядьке Спиридону досталось изрядно. Ты ж, наверно, знашь, что быват, ежельше тебя вырубят, когда ты наполовину в Сумраке? Не знашь? Ну, в обшшем, хреново быват. В обшшем, так хреново быват, что дом теперича надолго освободилси.

– И что же? – заинтересовался Крюков. – Кто же композитора встретил?

– Во-от, это самое антиресное! – расцвел Ленька. – Бандюгану-то вдогон Лешиков отправили, волчат наших. Оне у нас заместо отряда быстрого реагирования. Прикинь, три друга, три оборотня – и все Ляксеи! Токма фамилии разны. Ну, оне его так и не сыскали. Зато на обратном пути Михальчука увидали – у того аккурат тогда машина из строя вышла. Ну, оне же всего оборотни, что с йих взять? Заместо того чтобы подмогнуть ему да сопроводить в Загарино, оне докладать Хозяину помчались. А тут на шчастье из райцентра возврашшались Аленка с Васькой – она на почту ездила, а он кукурузу на овошчную базу отвозил. Оне смекнули, что что-то не так пошло, ну, высадил Васька Алену, а уж она потихоньку стала обрабатывать Михальчука. До Загарино-то его доставила, а что дальше с им делать – не знат. Хозяин-то в тот момент был… в обшчем, не было его на месте, ну и пришлось ей импровизировать. Пока те, кто постарше да поумнее, решали, как им заместо дядьки Спиридона Михальчука заморочить, она уж собственные чары навела. Никто ить не знал, что у ей талант такой – музыкой морок создать! А она композитору чегой-то там напела – он и рехнулси! Увидал, как наяву, что будто бы Алену убил. У-у-у, какой утром шухер был! Потом, когда объяснили Михальчуку, что такое она с ним сотворила, какой обман зрения произвела, он на радостях в нее и влюбилси. Это ж надо, говорит, я всю жизнь мечтал, всю жизнь училси, чтобы музыкой на людей воздействовать, а эта Алена ваша – наша тоись, – она же, говорит, самородок! Ну, почти сразу заявление в сельсовет и подали, а вот третьего дня с городского загсу уже выправленные документы привезли, что она теперича евойная супружница. Так что композитор чичас спокойно трудится, а жена его заместо дядьки Спиридона – и в доме его живет, и работу его делат. Ну, не всю, конечно, – слабовата она, чтобы зов поддерживать да путь отслеживать. А вот гостей встренуть – это мы теперича токма ее и посылам. Но это редко надобится, а в основном она мужу помогат.

– А для чего же композитор Хозяину понадобился? Гимн общины написать?

– А это, Коля, не тваво ума дело! Ты спрашивать – спрашивай, а куды не надыть – не лезь!

Николай пожал плечами, переместил завернутого в одеяльце Данилку с левой руки на правую, задумчиво произнес:

– Откуда ж мне знать, про что можно спрашивать, а про что нельзя? Ты вот все время говоришь – в город съездили, из города привезли, на почту, на овощебазу, туда-сюда… Об этом можно говорить?

– Отчего ж нельзя? – удивился Ленька. – Чай, город не запретный!

– И вы вот так спокойно в него ездите?

– А что ж не ездить?!

– А рассекретить себя не боитесь?

– Вот дуро! – обрадовался Ленька. – Да мы ж скорее себя рассекретим, ежельше в городе появляцца перестанем! Тут же испокон веков село было, а колхоз «Загаринский» уже лет пятьдесят свою продукцию в райцентр возит – на овошчную базу, на молокозавод, в зернохранилишче, на бумфабрику в соседний район. Ты представь, что мы возить перестанем – это сколькех же обрабатывать придецца, чтобы они про нас насовсем забыли?! Так что непременно следоват нам продолжать в том же роде, непременно! Обратно же, и самим нам надыть в курсе быть, что снаружи творится.

– Что же, и к вам любой может пожаловать? – напрягся Николай.

– К нам может пожаловать только тот, кого Хозяин допустит, – насупившись, ответил Ленька и принялся расстегивать куртку, а затем и рубашку. – Для примеру сказать, кажный год к нам на посевную и уборочную из райкома уполномоченного присылают – для контролю. Быват, лекторы в клуб приезжают, про всякие разности рассказывают. Из филармонии с концертами артисты навешчают. Выездные заседания партбюро у нас тоже случаюцца. В обшчем, такие это люди, что лучче их принять. Мы их тут кормим-поим, ну и, ежельше лекция и концерт антиресные, сами слушаем. Что ж мы, не люди, что ли? А потом, как им уезжать, память-то им подправлям, чтобы не болтали лишнего – типа, кого тут видали, о чем тут болтали. Ежельше лекция совсем скушная, мы лектора в подполе складируем, чтобы не мешалси под ногами. Потом он, конечно, считат, что мы – самая благодарная публика, котора его овациями встретила и овациями проводила. Знашь, как это называцца? Кон-фа-бу-ля-ция![27] – Николай усмехнулся мудреному слову, неожиданному в устах простецкого деревенского парня; впрочем, после импровизации, магнитных полей и катушки индуктивности он уже по-иному смотрел на Леньку. – Это у нас бывший психический дохтур из области обитат, чуть не профессор, а инициировали его токма недавно, вот он и применят свои знания в новом развороте, награждат ложными воспоминаниями всех, кого следоват. В обшчем, могешь не волновацца, никто лишний тут никак не окажецца. Для всех посторонних Загарино невидимо – такой особливый шчит установлен. А мы – вот!

Ленька наконец до пупка расстегнул рубашку и продемонстрировал Николаю голую грудь. Николай посмотрел так и этак – ничего не понял.

– Дуро! – весело воскликнул Ленька. – Ты через Сумрак глянь!

Крюков поморщился, снова перехватил сына – хоть и невесомый он практически, а попробуй два часа потаскай! Но морщился он вовсе не из-за этого, а потому, что не очень-то любил прибегать к способностям Иного. Когда есть необходимость – другое дело. Вот, например, в те двое суток, что он добирался по тайге из Вьюшки в Загарино, в Сумрак шагать пришлось не один раз и не два. Нормальный, убедительный повод: надо было о сыне позаботиться – чтобы он не замерз, не проголодался, чтобы не плакал, чтобы комары не заели, чтобы пеленки чистыми оставались. А кроме этого – нужно было еще и следы запутать на тот случай, если в погоню кто пустится, нужно было самому в чащобе не заплутать, на волков не нарваться… В общем, трудный это был путь, а с младенцем на руках туда-сюда нырять – это вряд ли удовольствием назовешь. Оттого и кривился Николай, что серьезного повода лезть в Сумрак сейчас не наблюдалось, а от шастанья по пустякам он восторгов не испытывал. Но куда деваться? Сам же вопрос задал!

Покрепче прижав к себе Данилку, он поднял с дороги свою тень и сделал шаг.

Ленькина грудь мгновенно вспыхнула цветным узором. Были тут и печати неразглашения каких-то важных секретов, и разрешения на совершение определенных магических воздействий, и даже – ну надо же! – официальная регистрация в областном Ночном Дозоре. Все верно: в районе-то пока отделения не было, а полномочия Светлого по фамилии Угорь на это село не распространялись.

Но самая главная метка была в центре груди. О том, что она – главная, говорили и ее размеры, и постоянные красочные переливы по контуру, и форма. Подобный «детский» рисунок Крюков видел много раз – на бубнах в музее, на одежде шаманов, на остяцких охотничьих кинжалах. Дог. Первый шаман.

* * *

– Триста спартанцев! – фыркнул Аесарон, передразнивая Сибиряка. – Нет, вот ты объясни мне! А? Почему, когда я пытаюсь доказать необходимость увеличения штатной численности Дневного Дозора, ты мне навстречу не идешь, а теперь требуешь, чтобы я откуда-то взял еще бойцов?! Где я их раздобуду? А?

Невозмутимо прихлебывая чай, Сибиряк в очередной раз обвел рассеянным взглядом богатый кабинет Качашкина и без интереса ответил:

– Ну, ты же всегда утверждал, что желающих вступить в твой Дозор навалом. Проведи мобилизацию.

– Ага, набрать желторотых солдатиков – и в пекло!

– Про пекло – это ты преждевременно.

– Вот Светлые! – Аесарон театральным жестом простер руку и добавил в голос трагичных ноток. – Они везде и всюду надеются на лучшее! А?

– Работа у нас такая, – со вздохом констатировал Сибиряк и пошарил в кармане куртки. – Что не отменяет необходимости подстраховаться.

Аесарон, сидящий в кресле руководителя, с удовольствием потянулся и откинулся на спинку.

– Не расслабляйся, – поправив очки, посоветовал глава Ночного Дозора.

– А чем еще заняться?

– Ты знаешь, что вчера еще трое Темных напали на двоих моих сотрудников?

– Знаю, знаю! – ворчливо подтвердил Аесарон. – А пусть не ходят гоголями!

Сибиряк всплеснул руками, растерянно заморгал:

– И почему это так получается, что все мои всегда ходят гоголями, а твои, бедненькие, физически этого не переносят?

– Ну, хочешь, – не стал спорить Аесарон, – я объявлю им последнее сто тридцать третье китайское предупреждение?

– Последнее надо было еще три дня назад объявлять, – флегматично высказался Сибиряк. – До кровопролития дело пока не доходит, но ведь постоянно задираются!

– Ах-ах-ах!

– Не паясничай. Вот начнутся междоусобицы, бои местного значения – потом не заставим их работать вместе. Погоди-ка!

Почему-то – видимо, для разнообразия – Сибиряк зашарил рукой не в кармане, а в воздухе перед собой. Вытаращившись от удивления и возмущения, побагровев, Аесарон наблюдал, как в ладонь Сибиряку прямо из пустоты, стрекоча, поползла телетайпная лента. В кабинете Дневного Дозора! В присутствии областного руководителя! Минуя все охранные заклятья!

– «Район поисков сузился… зпт… – вслух читал Сибиряк текст с ленты, – путал следы… зпт… много ходил Сумрак… тчк… Отслеживаем дальнейший путь… тчк…»

– А?!

– Да не нервничай, я тебя научу. Потом. Если захочешь.

– А?!

– Я говорю – хватит! На сегодня дуэлей хватит! Может, нам уже пора выдвигаться?

* * *

Николай наконец отвел взгляд от знака, позволяющего членам общины передвигаться туда-сюда через защитное поле. Отвел – и вскрикнул.

У реки, на возвышенности, стоял терем. Великолепный образец древнего зодчества, он будто бы готовился взлететь, распороть облачную хмарь островерхими крышами многочисленных башенок. Резные наличники, разноцветные ставни, роскошное переднее крыльцо и легкие, воздушные внешние лестницы вдоль торцовых стен, ведущие сразу во второй и третий ярус. От терема исходило свечение, наполнявшее сердце восторгом. Вот оно! Вот оно, то самое чудо, о котором мечталось Николаю! То самое отличие от обычных деревень и сел, в которое он верил!

Строение было поистине гигантским и принадлежало, без сомнения, гигантскому существу. Божеству? Или тому, кто сравнился по силе с богами?

– Да ты, никак, остолбенел? – с удивлением обнаружил Ленька. – Ты что – и впрямь ни разу в Сумрак здеся не ходил?!

Отвечать ему совсем не хотелось – не было ни желания, ни возможности, ни сил. Хотелось любоваться сказочным теремом и досадовать, что Данилка пока совсем маленький и, стало быть, не сможет увидеть, оценить, проникнуться…

– Да-а, – с гордостью протянул Ленька, – цельных два года строили!

– Вы?! – не поверил Николай.

– Ну а кто ж? По заказу Хозяина, понятно дело.

Поправив сына на руках, Крюков присмотрелся повнимательнее. Нет, без помощи магии такую громадину не построить – это же практически Московский университет на Ленинских горах, только выполненный из дерева! Причем выполненный хитро, с нарушением пропорций: на каждой ступеньке крыльца мог вполне разместиться Колькин трактор, высота окон – два составленных корабельных ствола. Мог ли быть Хозяин ростом за сто метров? В сумеречном облике – запросто. Но, вероятнее всего, подобный гигантизм был рассчитан на впечатлительных Иных и тех из людей, которым дозволено посещать Сумрак в сопровождении своих господ. Наверное, Загарино на фоне этого дворца выглядит со стороны игрушечной деревенькой, дома – кубиками, рассыпанными во дворе настоящего дома. Жаль, что со стороны это великолепие мешает увидеть магический щит. Пока мешает. Но ведь когда-нибудь община накопит столько сил, что… Просто дух захватывает!

– Так вот для чего ты стройматериалы из Вьюшки попер! – задумчиво произнес Крюков, продолжая любоваться теремом и уже начав испытывать головокружение от подавляющей высоты волшебного строения.

Ленька криво усмехнулся, сморщил курносый нос:

– Ну да, пришлося. Это из-за кирпича и струментов. Ле́са-то у нас и у самих хватат – вся тайга вокруг в нашем распоряжении! Правда, чокеровщиков[28] мало, да и обрабатывать древесину – долго, даже ежельше магическу силу спользовать. А вот с кирпичом туговато.

– Ты знаешь, что из-за этого кирпича тебя мой тесть чуть не прижучил?

– Светлый Клин, что ль? Ну, пущай пороет землю, пущай поишчет. Не в обиду тебе, Коля: мужик он, могет быть, и умный, но не умнее Хозяина.

Какие тут обиды? Неужели можно предположить, что он, Николай, будет относиться к Светлому, пусть даже родственнику, лучше, чем к Хозяину-Темному? Наконец, сообразив, что Ленька так шутит, молодой отец поправил сына и расхохотался.

Довольные друг другом, они направились обратно к дому, в котором поселили Николая. Мычали коровы – но теперь это было другое мычание! Квохтали куры – радостно квохтали! И собаки взлаивали так, будто делились меж собой восторгом. Жизнь была хороша, как никогда.

Ну или почти так же хороша, как в день свадьбы с Катериной.

Внезапно Крюков замер, напрягся, потом завертелся на месте, приглядываясь и чуть ли не принюхиваясь. Наконец он определил место, из которого чудилась угроза, плотнее прижал к себе Данилку и едва слышно шепнул в сторону Леньки:

– Светлые!

– Где? – беспечно закрутил башкой тот.

– Возле реки, на полпути к терему!

Ленька, поднявшись на цыпочки, посмотрел в указанном направлении. Смотрел он долго и внимательно, потом опустился на пятки и пожал плечами:

– Ну, я токма зоотехника нашего вижу, Фрола Кузьмича.

– Вон тот мужик в панаме – неужели не видишь? Он точно Светлый!

– Я и говорю – зоотехник наш.

– Ваш зоотехник – Светлый?!

– У-у, паря, – прищурился Ленька, – да на тебе чегой-то лица не осталося. Что стряслось-то? Из-за чего така паника?

– Я не понимаю… Почему в общине – Светлый? Почему Хозяин это допускает?

– Что значить – допускат? Это он и придумал, чтобы тут все вместе были.

– Как это – вместе? – похолодело у Кольки внутри.

– Ну а для чего ж, по-твоему, обшчина-то создана?! – поразился Ленька. – Для этого самого и создана! Хозяин собрал туточки всех Иных, которы были в доступности и которы могли ему пригодиться. И из полезных людишек кой-кого, навроде композитора. Ну и местные, кто здесь уже жил, те и остались. В обшчем, ежельше подсчитать… – Ленька замялся, почесал под кепкой. – Ежельше подсчитать, выйдет, наверно, что здеся штук сто пятьдесят Темных, штук шишнадцать Светлых и до пятисот обыкновенных людей.

– Но… зачем? – совсем тихо спросил Крюков.

– Да как же?! – Ленька растерянно улыбнулся. – Я чегой-то в толк не возьму… Э-э, паря, да ты меня, похоже, в тот раз недопонял! Ты, ежельше обшчество Темных искал, должон был не сюда, а в Дневной Дозор поступить! Там бы тебе все одного цвета были, да людишки на побегушках в придачу. А у нас такого разделения нету, мы тут все одинаковы. Мы тут и живем вместе, и работам, и решения совместно принимам, и таки дела проворачивам, что Дозорам и не снилось! Все друзья, все братья-сестры.

– И для чего же все это?

– Эх, ты, дуро! – снисходительно хлопнул он Николая по плечу. – Вот ты знашь, в чем слабость кажного Дозора? Да в том, что они за пределы своего цвета вышагнуть не могут! А значицца – возможности ихние ограниченны. Да ышшо и грызуцца меж собой. Ну, это, к примеру сказать, навроде двое вышли боксом драцца: у одного лева рука ампутирована, у другого – права, зато он левша. Кто кого заборет? А Хозяин вылепил такого бойца, у которого обе руки на месте. Такой, ясен перец, сильнее тех двоих будет! И силушка с кажным новоприбывшим токма вырастает.

– Это как Инквизиция, что ли?

– У Инквизиции друга́ слабость имецца, – хмыкнув, ответил Ленька. – Они хучь и двурукие, а себя выше всех ставют. На том и прокалываюцца. И с обычными людями они никаких отношений не имеють, не то что мы. А обычный-то человечек иногда такой дамкой могет стать!.. В обшчем, Хозяин со всех сторон предусмотрительный. И когда эта махина окрепнет и двинется по Сибири-матушке… Ох, не хотел бы я оказацца на месте тех, кто Хозяина принимать не захочет! Ты вот что: ты к утрему будь готов – поведу тебя с Хозяином знакомицца. Сынишку посимпатишнее принаряди.

* * *

В дом Евгений заходить не стал, но и оставшись в машине – не смог удержаться, посмотрел на окна, ярко освещенные по причине утренних сумерек. Вставали в деревне рано, а Катерина, похоже, вовсе не ложилась. А может, была одурманена – Угорь не стал проверять. Хмуро, сонно, отстраненно двигалась в окне дочь участкового Денисова, была будто соткана из этого пасмурного, неприветливого, безысходного утра. В очередной раз дозорный задумался, каково ей. В очередной раз с удивлением оценил поведение ее пожилого отца. Что это было? Накопленное с годами умение переключаться, абстрагироваться от происходящего? Самоотверженность, граничащая с безумием? Железная воля? Каким образом Денисову удалось сохранить состояние, в котором можно рассуждать, анализировать, делать выводы и строить планы? Вот дочь он скорее всего пожалел, воздействовал на нее каким-то заклинанием, утишивающим боль, превращающим жестокую реальность в сон. А сам? Каково ему сейчас разбираться в головоломках, распутывать интриги, просвещать Евгения, когда сердце ноет, когда в голове, наверное, только о внуке мысли и крутятся?

Минут через пятнадцать вышел Денисов, переодевшийся в милицейскую форму. В руках – большой китайский термос и авоська, заполненная свертками с едой. Оглянувшись на окна, Федор Кузьмич пошевелил бровями, кивнул безразлично смотрящей Катерине, положил провизию на заднее сиденье, сам устроился спереди. Посопел, поерзал, затем сказал:

– Хоть я и партийный человек, Евгений Юрьич, но в таких случаях на Руси говорят – с Богом!

– С Богом, Федор Кузьмич!

Угорь завел машину, плавно тронулся.

– В кабинет твой заезжать будем? – спросил Денисов через несколько минут.

– А как же! Я же почти пустой, при мне только амулеты, которые я обычно на дежурство беру. Думаю, для нашего дела мне совсем другой арсенал понадобится.

– А ежели Сибиряк в кабинете?

– Будем надеяться, что нет.

Они снова помолчали, затем Угорь не выдержал:

– Как же вы все-таки на Загарино вышли?

– А помнишь, я тебе говорил, что направлю запрос по поводу карточного шулера? Там процедура длительная: пока мой райотдел запрос обработает, пока перешлют соседям, пока те участковому в Загарино распоряжение дадут… Иногда в таких случаях цельный месяц пройдет, а ответа все нет. Дело-то не уголовное, вот никто и не торопится обычно. А тут буквально через три дня результат получился. И, главно дело, такой аккуратный ответ пришел, что я просто обзавидовался: я вот никогда так складно отчеты и протокола́ писать не умел!

– И что там? – нетерпеливо спросил Угорь.

– Ну, что… – Темп беседы пожилой милиционер увеличивать никак не хотел. – Проживают в энтом селе три Леонида. Двое нам по возрасту никак не подходят, хотя, сам понимаешь, внешность изменить нетрудно. Третий по описанию – точь-в-точь нужный нам Ленька, только вот характеристика на него – самая положительная. Дескать, передовик, посещает кружок баянистов, лобзиком выпиливает, карты сроду в руках не держал. Ну и ишшо официальное подтверждение, что был энтот Ленька в апреле-мае в Загарино безвылазно, участвовал в подготовительных работах – делал профилактику техники к посевной. Тоись шабашить во Вьюшке в энто время он никак не мог.

– Исчерпывающая информация! – хмыкнул Евгений.

– А то! Я, бывает, тоже на своих односельчан характеристики составляю. И тоже, конечно, про баяны-лобзики пишу. Но тут… эх, не объяснишь словами! Ну, очень складно тут вышло!

– Почему вы мне об этом не рассказали еще тогда?

Денисов поерзал, посопел.

– У тебя, Евгений Юрьич, своей работы навалом было. Ну, освободился бы у тебя кусочек времени – и что? Мне его взять – и занять? А когда ж ты с Верой отношения бы налаживал?

Оперативник смутился:

– Федор Кузьмич, ну это-то здесь при чем? Дозорные дела – прежде всего!

– А у нас с тобой уговор был, помнишь? Амоса Бочкина ты отслеживаешь, а Леньку – я сам, по своим, милицейским каналам. Ведь я его почему тогда искал? Из-за шулерства и воровства. Но кража состоялась во Вьюшке, так что энто – головная боль Гаврилова. Про вербовку-то я позднее узнал, когда Химригон объявился, и вот тогда уже мне некогда стало заниматься ерундой навроде картишек. Он ить говорил о секретной общине. О секретной, понимаешь? А какая же в Загарино секретность, ежели оттуда ответы на запросы приходят? Я ишшо другие справки навел, на бумфабрике, где раньше твой кабинет был. Да, говорят, поставляют, говорят, из Загарино древесные опилки, отходы производства – никаких перебоев, все по графику. Это только потом я докумекал, что лучче всего можно упрятать что угодно – где? Правильно, на самом видном месте. Чужие-то в Загарино навряд приедут, а для своих надо сделать так, будто все по-прежнему. Есть колхоз «Загаринский» – пашет, сеет, доит, убирает. У кого какие вопросы? Ни у кого и никаких.

– Тогда, получается, эта община может в любом селе базироваться!

– Может, – легко согласился Денисов. – Только вот не любое село находится неподалеку от границы нашего района. Аккурат там, где предположительно исчез композитор Михальчук из известной тебе ориентировки.

Глава 3

В полдень остановились перекусить, да и отдых Евгению требовался. Нет, путь был не таким тяжелым, чтобы устать, – всего-то несколько часов за рулем. Однако и бессонная ночь сказывалась, и нервы, и обилие свалившихся на голову откровений, а к предстоящей миссии хотелось приступить в полной боевой готовности.

Распогодилось; тучи, поцеплявшись влажными лоскутными краями за шершавые верхушки кедров, расползлись, высвободив место для вспоровшего их лезвия синевы; ярко-желтый клен на обочине соперничал цветом с прохладным, но неистовым после непогоды солнышком. Тайга мокро и заторможенно дышала, слегка покачивались исполинские сосны, шипел в их иголках вездесущий ветерок, а где-то в глубине надрывно радовалась погожему дню певчая пичуга.

Угорь не представлял, что может ждать их в Загарино, но подозревал, что эта передышка – последняя. Верно ли вычислил Федор Кузьмич местоположение общины или на десяток-другой километров ошибся – так или иначе, уже было понятно, что цель их близка. На это указывало количество Иных, встреченных по дороге в последние полчаса. Кто-то двигался параллельными курсами в том же направлении, что и серая «Волга» Ночного Дозора, кто-то шел или ехал по той же трассе, кто-то мелькал в чаще среди лесорубов, грибников или в полном одиночестве. Были и целые группы того или иного оттенка. Все или почти все они проявляли осторожный интерес друг к другу и к дозорной машине. Некоторых Угорь узнавал – ребята, знакомые по оперативной работе в области. Но попадались и такие, с кем он ни разу не пересекался.

Утром, забежав в кабинет за амулетами и боевыми жезлами, оперативник обнаружил подвешенные в Сумраке распоряжения Сибиряка, оставленные непосредственно для сотрудника районного Дозора. Выходило так, что Сибиряк несколько опережает их. Это беспокоило Евгения, но делиться сведениями, практически подтверждающими догадку Денисова, он не стал. Всеобщая мобилизация не означает незамедлительной атаки. Ну, стягивает глава Ночного Дозора все доступные силы в тот район, где предположительно находится внук участкового, ну, рекомендует не ввязываться в конфликты с Темными, не вестись на провокации и не пытаться проникнуть дальше, чем предписано инструкцией, – так зачем пугать данной информацией Денисова? Быстрее от этого они на месте не окажутся, да и глупостей второпях можно наделать с избытком. А сейчас имеются более насущные темы для размышлений и обсуждений. К примеру, они пока так и не решили, как станут действовать, когда доберутся до Загарино.

Они молча пили подостывший чай из термоса, сосредоточенно жевали сало с черным хлебом. Если магические ресурсы можно было «накачать», используя энергию Сумрака или подпитавшись от амулетов, то для человеческих тел, интенсивно расходующих силы, сало являлось идеальным «топливом». И если вдруг придется бегать-прыгать по холодной тайге да морды бить – лучше подкрепиться заранее, чем потом восполнять потери.

Пикет – или патруль, или дружинников – Евгений не смог учуять загодя. Видимо, Иные использовали сотворенное кем-то из Высших заклятье, делавшее их до поры до времени неощутимыми даже для сотрудника Дозора. Впрочем, и сами они были дозорными, вот только подчинялись не одному, а разным руководителям.

– Федор Кузьмич, – негромко проговорил Угорь, – вы машину водить умеете?

– Ну!

– Тогда садитесь за руль.

Милиционер – дисциплина? хладнокровие? безоговорочное доверие? – не суетясь, не вертясь в поисках причины и не задавая лишних вопросов, убрал на заднее сиденье термос и занял водительское место. Угорь с показным спокойствием обошел машину и приготовился немедленно нырнуть в открытую дверцу, если в этом возникнет необходимость. Ситуация слишком напоминала приключившуюся летом – тогда тоже трое неторопливо двигались к Евгению, остановившему мотоцикл посреди трассы, только теперь один из троих был Светлым. На всякий случай оперативник сунул руку в карман, в котором лежали заряженные амулеты.

– Добрый день, дозорный! – вежливо поздоровался идущий чуть впереди маг-перевертыш. – Добрый день, Светлый Клин!

Его спутники – вампир и Темный маг примерно четвертого-пятого ранга – ограничились невразумительными кивками.

– И вам хорошего дня. Мы знакомы?

– Лично не встречались, если вы об этом, но сейчас у нас на руках есть список тех, кто должен подъехать в ближайшее время. Вас, кстати, – обратился он к Денисову, – в этом списке нет, но, я думаю, в лагере будут рады присутствию легендарной личности.

Участковый от смущения комично замахал одной рукой, не забывая вторую держать на ключе, вставленном в замок зажигания.

– В лагере? – с усмешкой переспросил Угорь.

– Ну, надо же как-то называть место общего сбора? – улыбаясь, развел руками перевертыш. – Мы проводим. Вы можете оставить машину здесь, на обочине, или мы можем разместиться на заднем сиденье и проехать с вами, покуда позволит лес.

– Мы обязательно присоединимся к вам в лагере, – беззаботно ответил Угорь, – только сначала нам нужно закончить одно дело…

– Заканчивайте, – любезно разрешил Светлый, – мы подождем.

– Э-эм… нам бы проехать… с вашего позволения!

– Увы, – вновь развел руками патрульный, – это невозможно. Проход и проезд через границы периметра категорически запрещен.

Угорь театрально вытаращил глаза.

– Кем запрещен? Кому запрещен? Нам?!

– Не валяйте дурака, – морщась, посоветовал перевертыш. – Распоряжения всеми получены примерно одинаковые.

– Э-эм… – скосив глаза влево вверх, мечтательно промычал Угорь, – может быть, особая миссия? Специальные полномочия?

Троица ощутимо напряглась. Евгений действительно валял дурака, фактически – шел на открытый конфликт, и ему требовалось время, чтобы хотя бы для себя обосновать необходимость этого. Сейчас многое, если не все, зависело от Федора Кузьмича. Уберет руку с зажигания – они пойдут с патрульными в лагерь. Возможно, там их даже посвятят в тайну стратегии и тактики предстоящего вторжения на территорию общины. Не уберет – значит, считает, что нужно прорываться с боем.

Позиция Денисова была ясна: он – дед, которому хочется во что бы то ни стало вывести из-под огня внука. К тому же он – частное лицо. Он не является сотрудником Дозора, он не был мобилизован для проведения текущей операции, а те услуги, что он оказывал оперативнику, те советы, что давал ему время от времени, – все это исключительно из доброго отношения к Евгению. В конце концов, он давным-давно дал понять, что именно он думает о целях и методах Ночного Дозора, почему так долго и упорно отказывается вступить в ряды сотрудников. Сейчас, узнав так много интересного о том, как Сибиряк использовал его, назначив фиктивным начальником районного отделения, кинув, будто щенка, барахтаться в им же и устроенном водовороте, Евгений уже не смог бы с уверенностью ответить на вопрос, готов ли он и дальше служить делу Света в подобном амплуа. И проблема даже не в том, что Сибиряк его назначил пешкой. Двигать фигуры – это и есть предназначение руководителя, так что с этим все в порядке. Но вот как и куда его двигали, сколько раз оставляли, слепого и беспомощного от незнания, под ударом более сильных фигур соперника… В общем, интриги Сибиряка, его альянс с Аесароном, хитрости, при помощи которых они заставили законопослушного Темного выкрасть собственного сына и укрыться на нейтральной территории, – вот это все вызывало сомнения.

Однако Денисов – как частное лицо – мог позволить себе ослушаться приказа. Да, его за это по головке не погладят, но за неподчинение требованиям патрульных и за проникновение на запретную территорию вряд ли ему грозит что-то действительно серьезное. А вот если сопротивление окажет Угорь – он рискует моментально оказаться вне закона. И свои-то не простят, а Темные – так и вовсе из кожи вон вылезут, чтобы довести дело до трибунала. Но разве мог он сейчас подвести, оставить своего пожилого друга? Разве мог сказать ему: «Завязываем, Федор Кузьмич! Пойдемте воплощать чужой план…»?

Нужно было всего несколько минут, нужно было совсем немножко, чтобы окончательно обдумать сложившуюся ситуацию, определиться, обсудить с Денисовым… Как? В присутствии патрульных – нереально. В лагере, найдя возможность уединиться? Будет упущено драгоценное время.

Угорь, уподобившись Сибиряку, шевелил пальцами, не вынимая руку из кармана, перебирал фигурные подвески, камешки и стеклянные бусины – амулеты, в которых были упрятаны боевые и защитные заклинания. Любое из них даст шанс прорваться. Любое из них лишит Евгения шанса остаться в Дозоре. Какое действие позволит не потерять лицо? Какое действие ближе делу Света? Помощь в спасении обычного человеческого младенца или участие в ликвидации неведомого подполья? Грозит ли младенцу опасность, или это всего лишь кошмары деревенского деда? Грозит ли чем-нибудь община, или это всего лишь перестраховка со стороны Высших магов? Что важнее? Как понять?

Медлить уже никак было нельзя, Темные патрульные угрожающе двинулись вперед. И тут взревел мотор «Волги». Евгений, одной рукой державшийся за открытую дверцу, от неожиданности отшатнулся, его тут же сильно дернуло вперед. Догадавшись разжать пальцы, он успел выдернуть из кармана и вторую руку, поэтому падение удалось смягчить. «Волга», задев распахнутой дверцей Светлого перевертыша, вырулила с обочины и помчалась по трассе. Темный маг свел ладони, формируя нечто, похожее на снежок. Не успел он замахнуться, чтобы послать сферу вдогонку машине, как Угорь дотянулся до его брючины, рванул на себя. Потеряв равновесие, маг зарычал, но удержаться на ногах не сумел, грянулся оземь.

– Не двигаться! – закричал Светлый, отброшенный ударом в кювет.

– Не сметь! – одновременно с ним закричал Угорь.

А потом что-то произошло. Поперек трассы пронеслась холодная темная волна. Неведомо как, неведомо почему – Евгений оказался скован таким ужасом, что у него, с трудом поднявшегося с земли, вновь подкосились колени. Дикое, непереносимое желание бежать, ползти, спасаться, прятаться практически парализовало сознание. Взвизгнул Светлый перевертыш, нечеловеческим голосом завопил Темный маг, а затем они оба дружно помчались в сторону, противоположную той, куда направился Денисов. Вампир, оставшийся сидеть на заднице, смотрел на Евгения круглыми глазами, полными безумной, живой, шевелящейся жути.

Угорь отдышался. Страх бесследно исчез, осталось недоумение. Магия? А что за магия? Почему ее не распознали охранные заклятья? Почему против нее не сработала защита? Почему удар был нанесен сразу по всем четверым? Не Денисов же таким образом отстреливался? Бред! Откуда у него такое мощное средство, действующее одновременно и на Темных, и на Светлых? Что это за волна, за миг до удара прошедшая через трассу справа налево?

– Ч-что это было? – вздрагивая, пролепетал вампир. – В-ваши штучки?

Оперативник не ответил. Хотел бы он, чтобы в его арсенале было такое оружие!

На обочине, на мокрой земле, валялись амулеты, рассыпавшиеся, когда Евгений выдергивал руку из кармана. Кажется, их количество уменьшилось. Вряд ли их успели умыкнуть сбежавшие патрульные; скорее, несколько штук вывалилось внутрь салона «Волги». Ну что ж, оставалось надеяться, что Денисов сумеет ими правильно распорядиться, если придется.

* * *

– Как ты мог? – распекал Евгения Сибиряк, с наивной студенческой мимикой то вздергивая брови, то сводя их к переносице, то раздраженно поправляя очки, то потирая кончик носа. – Как тебе вообще в голову пришло, что я, монстр этакий, бездумно подставляю всех налево и направо?

Угорь вовсе не считал, что бездумно, но уточнений сейчас не требовалось, поэтому он стоял, глядя поверх головы руководителя на черный от влаги ствол могучего кедра, и молчал.

– Впрочем, догадываюсь, что это пришло не тебе в голову, а нашему дорогому участковому. – Сибиряк, засунув руки в карманы, порывисто прошелся туда-сюда, натыкаясь на ветви и коряги и не замечая их. – Между прочим, действительно дорогому, в прямом смысле этого слова! Ты представляешь, что будет, если «Светлый Клин» попадет в общину? Ты представляешь, что будет, если его используют против нас? Допусти хоть на секунду, что ими, – он неопределенно и размашисто мотнул головой, – изначально так и было запланировано – чтобы ты с комфортом, под охраной доставил Денисова внутрь периметра!

Угорь готов был допустить что угодно, только не сотрудничество деревенского мага с членами дурацкого подполья.

– Если ты думаешь, что никто не сможет заставить нашего мудрого и правильного милиционера пойти против нас, – ты глубоко ошибаешься!

Угорь был непоколебимо уверен, что принудить Светлый Клин к чему-либо не под силу никому.

– Уж на что Остыган – глыба, а нашлась-таки и у него кнопка! А Федор Кузьмич… Да ты пораскинь мозгами, отчего его жизнь такая, какая есть?

А чего раскидывать? Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: человеку чужды дрязги Дозоров, ему куда ближе поддержание гармонии в небольшом мирке, отгороженном тайгой от кипучей областной жизни. Он – участковый, в самом прямом, в самом натуральном смысле этого слова. Приняв фразу «Не потревожь!» за правило, за аксиому, за заповедь, он обходился и готов был обходиться далее без вмешательства официальных структур. Он предпочитает не кидаться в драку, а находить мирное решение любой проблемы. Он обыденно пообщался с вампиршей Мельниковой, он предпочел договориться с оборотнем Пардусом, он добился клятвенного обещания от Высшего мага Аесарона и сейчас, на трассе, гораздо раньше Евгения понял, каких мучений ему стоит сделать выбор. Понял – и избавил от необходимости подобный выбор делать. Пусть одному совершить задуманное многажды труднее, главное – чтобы у оперативника не возникло проблем с руководством, товарищами и противником, главное – чтобы Угорь не стал предателем, преступником по его вине. И такое самопожертвование наблюдалось во всех ключевых решениях Денисова: вместо поддержки Дозора он выбрал одиночество «стража земель русских» – Светлого Клина; вместо практически вечной молодости – счастье своей любимой и любящей жены; и семейное счастье его дочери далось Федору Кузьмичу ценой невероятных моральных терзаний, ценой отречения от собственных желаний…

Видимо, в лице Евгения что-то изменилось, потому что Сибиряк остановил свой нервный бег, снял очки и, близоруко щурясь, участливо спросил:

– Ну? Дошло наконец? – Он раздраженно пошарил в кармане утепленной куртки. – Будь там любой другой младенец – Денисов вряд ли вылез бы из своей норы. Так? Он приехал сюда только потому, что Данилка – член его семьи. Он чувствует себя виноватым перед дочерью и потому сделает все, чтобы вернуть ей сына. Получится – прекрасно! А если нет? Если его там скрутят? «Светлый Клин» – штука мощная, но использовать его в личных целях нельзя. Отобьется ли маг невеликой силы от десятка-другого куда более сильных Иных? А теперь представь, что собравшиеся там убедят Денисова, что, как только начнется наша атака, пострадает или даже погибнет все мирное население, включая его внука! Разве это – не непосредственная угроза людям? Разве это – не причина задействовать «Светлый Клин» против атакующих?

Угорь обалдело помотал головой.

Представить себе Федора Кузьмича Темным он никак не мог, но мотивы поступка Денисова, этот рейд в Загарино… Ведь Темный – это не тот, кто регулярно творит злодеяния, он может и облагодетельствовать, и защитить, и спасти, в общем – принести людям добра не меньше, чем Светлый. При одном условии: это будет ему выгодно. Эгоизм – это то, что отличает адептов Тьмы от адептов Света. А что движет Денисовым в сложившейся ситуации? Разве не эгоизм? Да, он вывел из-под удара Евгения, он не доверяет затее альянса во главе с Аесароном и Сибиряком, в конце концов – он привык действовать в одиночку, без оглядки на указания Дозоров, но… Как далеко он готов зайти, чтобы вызволить внука? Через что он готов переступить, дабы вернуть спокойствие в свою семью?

Неподалеку разворачивался невесть как попавший в лагерь трелевочный трактор. Его гусеницы были черно-красными – от налипшей мокрой земли и брусничного сока. Двигался он абсолютно беззвучно, что делало картинку фантасмагоричной. Евгений знал, что колпак тишины, накинутый Сибиряком, работает в обе стороны: посторонние звуки не доносятся сюда, не мешают серьезной беседе, а все сказанное здесь – не проникнет наружу. Знал, и все же вид бесшумно ворочающейся меж стволов многосильной и многотонной махины вызывал дискомфорт, ощущение обмана.

Точнехонько за шиворот влетела холодная капля, сорвавшаяся с ветвей, и Евгений встрепенулся. Сибиряк, сжалившись, махнул рукой:

– Ладно, расскажи, что там с тенью – не тенью, волной – не волной. Что это, по-твоему, было? Куда и почему сбежали Валов и Симкин?

– Нет, погодите! – решительно возразил Угорь. – Если все, что вы предполагаете в отношении Денисова, – правда, то почему вы до сих пор здесь? Почему не остановите его, не распорядитесь развернуть?

Сибиряк с рассеянной грустью глянул на него, произнес будто бы с сожалением:

– Мы только что окончательно локализовали границы общины.

– Ну, это же Загарино, верно?

– И Загарино, и прилегающие к нему территории – возделываемые поля, пастбища, небольшое озеро, излучина реки, кусок тайги. Огромное пространство, на котором никем не считанное количество объектов бытового и хозяйственного назначения, пространство, к которому ведет десяток дорог, сотня тропинок – это если судить по карте района. Где именно держат мальчика? Куда направится Денисов? К тому же у нас возникли некоторые трудности с… Ну, не суть важно. Сейчас там, на месте, Аесарон. Думаю, он разберется. С Денисовым – в том числе.

– И вы считаете, что…

– Евгений, – виновато развел руками Сибиряк, – я считаю, что мне необходимо получить интересующую меня информацию о неизвестном заклятье, способном лишать рассудка и обращать в бегство Иных, находящихся в моем подчинении. Похоже, Валов и Симкин были не первыми, кто подвергся его воздействию.

– А что ж вы сразу…

– А сразу – ты видел во мне врага, обидчика, подлого интригана и так далее. Ты бы, глядишь, сжал зубы, как партизан… Верно? Все, проехали. Теперь – докладывай.

* * *

В Загарино Федор Кузьмич бывал всего лишь раз, давным-давно, еще до войны, когда с товарищами ездил на ночную рыбалку на небольшое лесное озерцо. Своих рыбных мест им, видишь ли, мало было, решили в соседнем районе счастья попытать! Конечно же, сейчас он не помнил точного расположения этого села, да и изменилось с той поры многое: трассу вон какую аккуратную проложили, лес кое-где вырубили под посевы, а кое-где ровными рядками выстроились свежие посадки сосен неместных, завезенных, каких-то особых пород. Но что накатанная грунтовая дорога, по которой он проехал на скрипучей телеге четыре десятка лет назад, что асфальтированная трасса, по которой гнал сейчас на современном автомобиле, – расстояние от райцентра до села вряд ли должно было сильно измениться. Тем не менее, отъехав от города километров на сорок и, соответственно, километров на двадцать от того места, где расстался с Евгением, он так и не приметил ни указателя, ни домов. Развернулся, медленно двинулся в обратном направлении. Может, оно в такой низинке, что с трассы не видать? Или за стеной деревьев? Или до него, как до Вьюшки, двухкилометровый крюк нужно сделать по проселку? В открытое окно врывались ароматы яблок, печного дыма, навоза, солярки – по всем приметам, Денисов был совсем близко от человеческого жилья, от колхозных владений, и все же – никак не мог понять, где именно это Загарино находится. Еще немного – и он опять вернется туда, откуда начал свое «одиночное плавание». А там небось снова пикет – или тот, что пытался задержать их с Евгением, или уже другой.

Он остановил «Волгу» на обочине, вышел наружу, осмотрелся. Здесь «человеческие» запахи ощущались гораздо меньше, стало быть – нужно снова разворачиваться. Конечно, не бывает таких трасс, с которых не было бы съездов влево-вправо, Денисов по пути заметил несколько, но все эти ответвления не показались ему особо наезженными. Нынешние колхозы – это в первую очередь техника: гусеничные и колесные трактора, комбайны, сеялки, лесовозы, самосвалы. После уборочной страды грунтовые дороги должны быть либо укатаны до бетонной гладкости и твердости, либо разбиты из-за дождей, заметно продавлены колесами большегрузов. Но подобных проселков ему не попадалось, а те, что встретились, его представлениям не соответствовали. Ну что это такое – две поросшие травой колеи? Ладно, допустим, поля находятся в стороне, комбайнам и зерновозам нет необходимости выходить на трассу. Но как-то они свою продукцию в райцентр доставляют? Сырье на бумфабрику возят? Рейсовый автобус где-то поворот должен делать?

В общем-то это была дельная мысль – дождаться рейсового и проследовать за ним, но Денисов не знал расписания. Можно просидеть час, а можно – три. Сибиряку наверняка уже известно, куда и для чего сбежал от патрульных участковый оперуполномоченный, а за три часа может произойти все, что угодно, вплоть до массированного выступления составных отрядов Иных. Денисов не представлял, как будет выглядеть нападение армии Сибиряка и Аесарона на село – будет ли это равномерное плотное окружение с ультиматумами и прочим, или внезапный удар с двух сторон, или мобилизованное войско просто войдет в Загарино и возьмет под арест организаторов подполья и руководство общины? Все это слишком напоминало фронт, еще больше – Гражданскую войну двадцатых годов, а в мирной жизни Денисов ни разу не сталкивался ни с чем подобным. Он слышал о масштабных операциях Дозоров, серьезных столкновениях, разгромах целых областных отделений, но все это происходило далеко, в крупных городах, и примерять тот размах на родную глубинку было жутковато и больно.

В очередной раз в голове возникли вопросы: а есть ли необходимость в таких радикальных мерах? Нельзя ли все решить мирным путем? Если вдруг нельзя, если необходимость стопроцентная, тогда не слишком ли он несправедлив к Сибиряку? Ведь свои выводы он сделал на основе догадок и тех крох информации, что удалось собрать случайным образом. А что об общине знает руководство Дозоров? То есть – на самом деле знает? Ведь обсуждать в частной беседе с ним и с Евгением Юрьевичем нечто гипотетическое – это одно, а обладать конкретными данными – совсем другое. А вдруг альянс Высших магов – это не просто перестраховка, не просто попытка заглушить, подавить неугодное начинание? Вдруг община, безобидная и даже симпатичная в своем стремлении объединить Темных и Светлых, на самом деле – вовсе не безобидна? Кто и что стоит за вербовкой, кто и что прячется под покровом секретности? А если это нелепое подполье – только первый шаг к… к чему? Чего так боятся Дозоры, раз готовы на время забыть свою многовековую вражду? Какая угроза таится в общине, раз Сибиряк – Светлый! – был готов использовать и использовал младенца, чтобы вычислить ее местоположение?

В общем, голова шла кругом. Может статься, что он и Евгения ввел в заблуждение, и сам сейчас лезет в такое логово, что и представить страшно.

Впрочем, никуда он пока не лезет, потому что не представляет, в какой стороне теперь искать то логово. Денисов вновь забрался в машину и наконец обнаружил то, что мешало ему всю дорогу: стоило во время движения искоса глянуть вправо, ощущался дискомфорт, будто взгляд цеплялся за что-то шероховатое, занозистое, лишнее. Теперь он понял, что это – на резиновом коврике и под пассажирским сиденьем были рассыпаны мелкие предметы. Похоже, они вывалились у нынешнего хозяина машины – может, когда Денисов внезапно газанул, а может, и гораздо раньше. Монетка, конфета «Барбарис», пуговица, пара бусин – наверняка что-то магическое. Или вполне обыкновенное – у Денисова не было времени и желания проверять через Сумрак. Ну, валяется и валяется – что такого? Но среди этой мелочовки, закатившись довольно глубоко, лежал старый знакомый – крупный красный камень на кожаном шнурке. Сейчас он был тусклым, безжизненным, но теперь участковый догадывался, что именно его багряное мерцание из-под сиденья вызывало неосознанное раздражение, пока он туда-сюда катался на машине. Если амулет реагирует на отсутствие Сумрака, а в общине, при большом скоплении Иных разного ранга, наверняка активно используют Силу, то… Стоило попробовать.

Кряхтя, Денисов нагнулся, подобрал амулет, подвесил его на зеркальце заднего вида. Итак, нужно вернуться туда, где особенно сильно чувствовались запахи, сопутствующие человеческим жилищам.

* * *

Место сбора постепенно стало действительно походить на лагерь: появились шалаши и навесы из еловых лап, тут и там задымились костры. По прикидкам Евгения, здесь было порядка двухсот Иных. Темных, разумеется, больше, потому как пропорции испокон веков были примерно одинаковы, и даже в самые лучшие для Ночного Дозора времена на одного Светлого приходилось пять-семь Темных. А сейчас времена, увы, были не самыми лучшими.

Две сотни Иных – это очень, очень много. А ведь еще сколько-то патрулируют периметр, сколько-то вместе с Аесароном изучают подступы к селу… Неужели община настолько сильна, что понадобилось такое количество бойцов? Или Сибиряк, как всегда, перестраховывается, как всегда, идет на поводу у собственной паранойи?

Угорь от нечего делать побрел искать знакомых оперативников из области. По пути увидел ведьмака Харламова, сидящего на пеньке, подставившего бородатое лицо пробивающимся сквозь кроны солнечным лучам. Да, не все Темные обязательно любят ночь, некоторые в ясный полдень чувствуют себя куда лучше. Например, Харламову здесь, в лесу, на природе, на свежем воздухе, было хорошо, он едва заметно улыбался, дышал привольно и жмурился от удовольствия. В стороне, в густой тени возле толстого, в три обхвата, кедра напряженно беседовали Гущин и Мельникова – нашли какую-то насущную вампирскую тему. Анюта заметила Евгения, улыбнулась с мимолетным кокетством, но тут же забыла о его существовании. Вот кому на солнышке должно быть некомфортно!

Знакомые все не попадались и не попадались, гораздо чаще встречалась молодежь, да и та в основном не того оттенка.

– Я Химригона видел! – взвизгнул неподалеку совсем юный Темный маг, распираемый восторгом и гордостью. – Представляете? Настоящий живой Химригон!

А вот это уже интересно! Ну, то, что Химригон живой, – это понятно, это сомнений не вызывает. А вот тот факт, что он тоже здесь… Означает ли сие, что в лагерь сходятся-съезжаются не только дозорные? Выходит, Аесарон с Сибиряком созывают в свои ряды абсолютно всех? Или Химригона, как и Евгения, остановил и завернул сюда патруль? Высшего-то шамана? Ха-ха!

Аскет, отвергший цивилизацию, эгоист, сбежавший от коллективизации, – и вдруг здесь, среди толпы, собирающейся под знамена Дозоров… Подчеркивает ли это важность момента? Доказывает ли исключительность событий? Или он попросту все еще верит в высшее предназначение Данилки и намеревается побороться за право превращения младенца в Великого шамана?

Подойти бы да спросить Сибиряка напрямую. Но разве подозрительный, расчетливый и хитрый старик в облике студента-физика даст честный, исчерпывающий ответ?

Возле одного из костров разгорелся нешуточный спор.

– Явление Великого шамана – это факт доказанный! – с пеной у рта убеждал Светлого мага молодой Темный ведьмак.

– Кем доказанный? Чем? – с вялой снисходительностью отмахивался Светлый. – Бабкиными сказками?

Кипящий от негодования ведьмак обвел взглядом остальных присутствующих, будто призывая их в свидетели тупости некоторых представителей рода Иных.

– Да ты почитай исторические книги! Документы полистай! У нас в библиотечном информатории…

Не сдержав смешок, маг вытаращил глаза, театрально всплеснул руками:

– В их информатории! Подумать только! Это ты заплесневелый подвал на улице Третьего Интернационала библиотечным информаторием зовешь?

Темные – их возле костра было пятеро – напряглись. Вроде не сделали ни одного движения, а стало понятно – сплотились и готовы ввязаться в драку. Двое Светлых переглянулись, потом обнаружили неподалеку Евгения и смутились.

– Ладно, брейк! – примирительным тоном сказал тот, что смеялся над подвальным архивом Темных в Томске. – Ты мне другое скажи: что вы все с этим Ворожеем так носитесь? Почему так ждете, радуетесь? Ну, вот представим – явится он. Устроит Великий Потоп – и что? Если верить твоим «историческим» книгам, то есть – легендам и сказаниям, вас ждет та же катастрофа, что и всех остальных. Скидок не предусмотрено. Неужели ты рассчитываешь попасть в число выживших? Ведь упокоишься!

– А мне, может, за счастье – упокоиться, зная, что ты и тебе подобные сдохнут!

– Ну, началось!

Действительно. Спор о том, кто кого делает несчастнее и как бы хорошо жилось одним, если бы не было других, длился вечно. А вот вопрос Светлого – закономерен и интересен. В самом деле, почему они так ждут прихода Великого шамана? В надежде на то, что он – Темный, и, стало быть, всем остальным Темным с его появлением наступит благодать? Неужели не понимают, что, когда начнется заварушка в виде Потопа, Ворожею некогда и незачем будет сортировать Иных? Не станет он высчитывать глубину поклонов каждого из них возле дома Крюковых, не станет, словно дед Мазай, вылавливать их, как зайцев, из вод, приведенных им в движение. Зачем ему это? Чем меньше их останется, тем проще ему будет воцариться на земле и «возродить жизнь» в соответствии с какими-то замыслами, собственными представлениями о гармонии мира. Угорь подошел еще ближе, протянул руки к огню – зябко было в тайге, промозгло, невзирая на постреливающее сквозь кроны осеннее солнце. Пошевелил пальцами, отогреваясь, а заодно роняя в костер бусинку с заклятьем, снижающим агрессию. Чароплетство в отношении друг друга на территории лагеря было запрещено, но собравшиеся на этом пятачке – не слишком сильны, магическое воздействие они вряд ли почувствуют, вряд ли пожалуются на Евгения. Зато удастся обойтись без мордобоя.

От соседнего костра к нему быстро двинулся колдун, возможно – один из дежурных по лагерю, следящих за соблюдением порядка. Значит, все-таки заметил. Дойти до Евгения он не успел, посторонился, пропуская шустро спотыкающегося о корни и кочки Сибиряка. Бежал тот вроде бы мимо, но на ходу махнул оперативнику рукой – дескать, за мной! Колдун пристально посмотрел на Евгения, будто запоминая, и мотнул головой – иди, мол, раз начальство зовет, а я тобой потом займусь. Угорь пожал плечами. После всего случившегося ему было уже как-то все равно, какие еще грехи ему припишут в нагрузку к уже доказанным.

Пересекая лагерь, Сибиряк громко и отчетливо разговаривал, только Угорь никак не мог понять, с кем именно. Руководитель задавал какие-то вопросы, что-то уточнял, делал паузу, словно выслушивал ответ, потом сам отвечал кому-то невидимому и неслышимому. Складывалось впечатление, что он разговаривает по телефону, только трубки возле уха не было. Да и откуда в лесу телефон?

– Что? Да! Что? – кричал Сибиряк, словно на линии были помехи, словно связь постоянно прерывалась и приходилось переспрашивать абонента. – Приплюсуй еще шестнадцать! Я говорю – у нас еще шестнадцать человек пропало! А? Ну, разумеется, не людей, а Иных! Не появлялись? Ну, уже радует… Я говорю – радует, что они всем скопом не в Загарино дезертировали! Что? Да, примерно так… – Он резко остановился. – Даже не примерно, а именно так: восемь Светлых и восемь Темных. Вот чертовщина… – выдохнул он и пошарил в карманах брезентовой куртки, по очереди во всех шести. – Думаю, Аесарону лучше вернуться в лагерь… А? Что? Да, пусть заканчивает и возвращается!

Сибиряк обернулся к Евгению, виновато поморгал, развел руками, хотел что-то сказать, но тут за спиной у оперативника грянул многоголосый вопль. Реакции обоим было не занимать, поэтому сначала оба рухнули в Сумрак, мгновенно окружив себя защитными оболочками, а потом уже начали разбираться с происходящим. Темная волна – та самая или точно такая, как и на трассе, – шла через лагерь наискосок, из глубины тайги. Здесь, на первом слое Сумрака, она обладала той же скоростью, что и в реальном мире, и была столь же призрачна. Размытые силуэты Иных разлетались от нее прочь, будто речная вода, вспоротая носом не самого быстроходного катера, будто комья земли из-под стального плуга, будто кегли в кегельбане, сбитые неумолимым нацеленным шаром. Ауры пылали оттенками животного ужаса. Угорь набрал в грудь воздуха, словно перед нырком, поднатужился и переместился на второй слой, одновременно сплетая пальцами знак Силы и бросаясь наперерез. Чему наперерез? На втором слое не то тень, не то дымка никак не изменилась. Воевать с тенью? Сражаться с туманом? А как?! Он влепил в условную середину волны «прессом» – потоком чистой энергии Сумрака. Дымка и «пресс» прошли друг сквозь друга, обоюдно друг друга не заметив.

В бесцветном, безжизненном пространстве второго слоя тут и там начали появляться Иные: Евгений увидел в пятидесяти метрах от себя Качашкина и Лихарева, справа мелькнули Сибиряк и Химригон – мелькнули и исчезли, провалившись на более глубокие слои. Рядом, прямо на пути волны, возник уже знакомый Темный колдун, коротко глянул на оперативника.

– Можешь дальше? – глухо, безлико, как и все на втором слое, прозвучал его голос.

Евгений мотнул головой. Шагнуть на третий слой он смог бы, а вот работать там на всю катушку – вряд ли. Ему попросту не хватило бы сил. Все-таки третий слой – это для Высших; с натяжкой – для второго-первого ранга.

Левой рукой Угорь готовил «щит мага», в правой набухал подкачанный за счет амулета файербол. Возможно, это были лучшие элементы защиты и нападения, когда-либо изобретенные Иными, только Евгений сомневался, что они помогут против несущегося на него вала. Тем не менее это все, на что он был сейчас способен: либо сбежать от неизвестной угрозы, либо принять бой с тем арсеналом, который не раз испытан в схватках.

Волна подступила уже почти вплотную. Колдун мрачно оценил ее, оскалился.

– Я тебя удивлю, – пообещал он призрачной тени и вынул из кармана пузырек.

Человеческая кровь, этот универсальный инструмент, едва ли не основное средство в арсенале ведьм и колдунов, когда требуются поистине радикальные меры, неравномерной струей, алыми брызгами вылетела из пузырька, успев на лету почернеть и зашипеть, прежде чем Сумрак, потрясенный таким выплеском энергии, вскипел на пути волны. Тень вильнула в сторону и унеслась прочь.

Угорь ждал продолжения, повторения атаки, но его не последовало.

Холодно, холодно, чудовищно холодно было на втором слое! Казалось, Сумрак высасывает последние капли тепла из кончиков пальцев, в желудок и под сердце проникли ледышки, в позвоночник вбили сосульку, а веки стали хрупкими, словно молодой ледок по краям лужи в первые ночные заморозки. Из ниоткуда появился угрюмый Сибиряк, кивнул вопросительно, снизу вверх. Дескать, ну что? Евгений покачал головой.

– Понятно… – расстроился руководитель. – Возвращаемся!

* * *

Денисов долго ходил вдоль барьера, дошел почти до реки – невидимая, но весьма ощутимая стена была равномерной и абсолютно непроницаемой. Там, за барьером, находился целый мир – луга и рощицы, овраг, проселочная дорога вдоль опушки леса и могучая, вечная, исконная тайга на заднем плане. Федор Кузьмич видел, как покачиваются исполинские кедры, как трепещут на ветру травинки, как забавно подскакивает на склоне оврага птаха, не в силах решить, чего ей больше хочется – летать, наслаждаясь простором, или сидеть в зарослях, выискивая насекомых. Все бы ничего, вот только тот мир не имел никакого отношения к этому. Потому что там, за стеной, в реальности располагалось село Загарино. Качались кедры – а Денисов слышал скрип колодезного ворота и отдаленный гул мотора. Пошевеливались пряные луговые травы – а до милиционера доносился запах дыма и домашнего хлеба. Вспархивала пичуга – а ему слышалось многоголосое мычание и блеянье перегоняемого с пастбища на водопой колхозного стада. Кто-то вырезал образ существовавшего где-то места и наложил картинку на реальность, прикрыв дома, машины, людей, прикрыв настоящую жизнь. Словно вставил в оконную раму вместо прозрачного стекла цветной витраж, сквозь который не видно, что происходит внутри, в комнате. Или включил телевизор, и ты любуешься красотами на экране, зная, что там, за стеклом кинескопа, – набор проводов, ламп и клемм.

Войти в Сумрак здесь не удавалось – Сумрака попросту не было, о чем свидетельствовал и ярко пылающий камень. Если в ста шагах от барьера амулет не только интенсивно мигал, но и гас время от времени, натыкаясь на крохи, унюхивая хоть что-то, хоть какие-то остатки Силы, то ближе он горел ровно и постоянно.

Специально ли это было сделано? Или гигантский щит ненароком высосал всю энергию вокруг? Так или иначе, но подойти к барьеру через Сумрак не представлялось возможным. Сотворить заклинание и пройти сквозь стену – не представлялось возможным. Даже просто заглянуть на первый слой – не представлялось возможным. Эта бессумеречная окантовка щита – будто вспаханная пограничная полоса, на которой нарушитель виден как на ладони и бессилен что-либо предпринять. Этот крепостной ров – будто намеренно выжженный подлесок, искусственная пустошь, мешающая лесным пожарам перекинуться на человеческое жилье. Буфер. Изолятор.

Отойти подальше и ударить потоком чистой Силы? Велика вероятность, что щит впитает энергию «пресса». Сотворить огромный файербол и запустить его в стену с расстояния в сто шагов? Скорее всего не долетит, погаснет, как огонь в вакууме.

Задействовать «Светлый Клин»?..

От того места, где Денисов оставил «Волгу», к нему через пустошь неторопливо шел Аесарон.

– Здоро́во, Федька! – издалека прокричал он.

Единожды выбранный образ требовал постоянной эксплуатации, при встрече Темный маг ни на йоту не отступал от его составляющих – показного радушия и сбивающей с толку фамильярности. Правда, сегодня возглас был менее радостным, чем обычно. Денисов от его вторжения также счастья не испытал и потому ограничился едва заметным шевелением бровей – поздоровался.

– Ну, все изучил? – подойдя, осведомился Аесарон. – А? Хватит ерундой заниматься. Пойдем уже.

– Куда?

– Туда, где будем вместе решать, как эту броню пробить.

– Пробить? – Участковый не двигался с места, задумчиво глядя за прозрачную и такую твердую стену. – Или разнести вдребезги?

– Ну, может, и так.

– Едрить твою редиску! У меня там внук, между прочим!

– Мы это учтем, Федь, учтем, – успокоил его Аесарон и похлопал по туго обтянутому кителем плечу. – Пойдем, а? Там народ ждет, а здесь ты навряд что-то ценное высидишь…

* * *

Штабную палатку на поляне сотворил Качашкин, а укрепляли ее всем миром. В результате вышла она размерами с шатер, а по неприступности больше напоминала ядерное бомбоубежище – в магическом смысле, разумеется. Сейчас в палатке находилась добрая дюжина Иных; из знакомых Денисову, кроме областных руководителей, – Угорь, Качашкин и Химригон. Большинство сидели за круглым столом, только Высший шаман предпочел устроиться на коврике в темном углу – дымил тонкой трубочкой, посверкивал хитрыми глазами. Федор Кузьмич также отсел подальше, чтобы не мешаться магам более высоких уровней во время обсуждения.

– Этак мы рискуем растерять всех своих бойцов! – возбужденно говорил он, наматывая нервные круги за спинками стульев и шаря по карманам вдвое интенсивнее, нежели обычно. – Он уже знает местоположение лагеря, и в его распоряжении – вся тайга. Так? Нам необходимо определиться, наносить ли удар сегодня – наобум, с риском опростоволоситься, зато большими силами. Или сменить место дислокации и продолжать искать слабое место в его щите – но тогда не факт, что до утра у нас останется хотя бы четверть нынешнего состава. Он за одну последнюю атаку прогнал отсюда два десятка Иных!

– Причем выбирает, гад такой! – возмущенно надувая щеки, поддакнул Аесарон. – А?! На первый-второй ранг пока не посягает, но и шелупонь шестого-седьмого уровня его не интересует. Федь, ты не обижайся, это к тебе не относится! Ты у нас – случай особый.

– Да, я у вас – особая шелупонь, – криво усмехнувшись, согласился участковый, думая о своем.

– Действительно, он выкосил практически всю нашу «золотую середину», – удивленно поморгав на подавшего голос Денисова, будто только теперь заметив его присутствие, продолжил Сибиряк. – Исключительно третий-четвертый-пятый ранги. То есть он еще и успевает сориентироваться во время боя, действует чрезвычайно экономно – не распыляется на изгнание Иных, которые, судя по всему, не могут причинить ему вреда. Но и на Высших не замахивается. Осторожничает? Или пытается деморализовать?

– Еще один поразительный, н-ну вот, и настораживающий факт, – вступил в разговор незнакомый Светлый маг, уткнувшийся в ворох листков, исписанных от руки. – Количество… сбежавших Иных одинаково. Абсолютно, н-ну вот, одинаково! В настоящий момент ему удалось изгнать из лагеря и окрестностей по двадцать два, н-ну вот, бойца с каждой стороны – и Темных, и Светлых. Поначалу, когда патрульные исчезали парами, это можно было принять, н-ну вот, за совпадение. Но его проход через лагерь показал, что он… как это сказать? Соблюдает симметрию. Сортирует.

– Сохраняет баланс! – важно кивнул Аесарон. – Ни нашим, ни вашим. Натуральный неваляшка.

– Баланс? Какой баланс?! – растерянно воскликнул областной руководитель Ночного Дозора. – Баланс сохранялся, когда на одного моего бойца третьего ранга приходилось двое твоих пятого и десяток седьмого. Теперь по лагерю бродят сплошные низшие Темные во главе с Пардусом и Мельниковой, две дюжины никчемных колдунов и три-четыре Светлых невразумительного уровня, а крепких середнячков ни у тебя, ни у меня почти не осталось!

– Я-то чем тебе тут помочь могу? – с наивным удивлением развел руками Аесарон. – Меня вообще не было в момент нападения! Все претензии – к вашему гостю.

– Кому-нибудь удалось этого неваляшку рассмотреть? – обратился Сибиряк ко всем сразу. – Я был на четвертом слое – там такой же туман, как и снаружи.

– Я на пятое небо поглядал, – неожиданно из своего уголка откликнулся Химригон.

Собственно, ничего он больше не добавил, и так было понятно, что и там ему не удалось увидеть того, кто волной проходил по всем слоям Сумрака. «Пятое небо!» – с восхищенной оторопью подумал Угорь. Конечно, у шаманов, как и у ведьм, свои пути-дорожки в Сумраке, им, может, на пятый слой поглядеть куда проще, чем Евгению на второй шагнуть, и дело тут даже не столько в ранге, сколько в отличиях самой природы Сил, используемых магами и шаманами. Недаром, наверное, все Иные – и Светлые, и Темные, и даже вампиры с оборотнями – переход на следующий слой Сумрака обозначают жестом «вниз», «ниже», «глубже», а шаманы – «вверх», «выше», и каждый слой у них называется небом.

Тогда, может быть, действительно существует и седьмое небо, на которое когда-то поднимался Дог?

– А если он еще глубже? – вслух сказал оперативник.

– Жень, ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы спокойно разгуливать глубже пятого слоя, а? – задумчиво спросил Аесарон. – Таких даже я не знаю.

– Если он так глубоко – он мог бы сделать все чище, тише, аккуратнее. – Сибиряк снял очки, близоруко сощурился, снова надел. – Скажем, просто вырезать из человеческого мира это место и переместить куда-нибудь в Антарктиду или в жерло вулкана. И уж тем более не стал бы отбрасывать тень, выдавая свое присутствие.

– Свое присутствие он выдает регулярно! – парировал Угорь. – Я думаю, что это он постоянно, не скрываясь, следит за всеми важными событиями. Качашкин, ты помнишь сражение с нетопырями? Тогда высоко-высоко птица летала.

– И в лесу, возле оракула, я видал – орел парил, – сообщил Денисов.

– Да и я пару раз большую птицу замечал, – задумчиво признал Аесарон.

– Орел… орел… – пробормотал Сибиряк, замедлив свой бег по штабной палатке. – Кукин! Вадик, узнай, пожалуйста, остались ли у нас в лагере перевертыши, способные вести бой в небе. Пусть будут наготове. То есть, – обернулся он снова к Евгению, – ты хочешь сказать, что он чувствует себя абсолютно неуязвимым, поэтому особо не скрывается? Так?

Угорь пожал плечами, после паузы ответил:

– Это очевидно. Когда… Темный коллега использовал кровь, это не нанесло волне вреда, просто создало возмущения в Сумраке, и волна отвернула в сторону. Если бы я увидел на дороге лужу или… хм… коровью лепешку, я бы тоже обошел, хотя ни то, ни другое серьезного ущерба мне бы не причинило.

– Логично, – согласился Сибиряк. – Итак, мы имеем дело с Иным, который умеет создавать и длительное время поддерживать гигантские магические щиты, способные укрыть целый пласт реальности; с Иным, который маскируется так, что на всех доступных нам слоях Сумрака фиксируется только его тень; с Иным, который выглядит – подчеркиваю: выглядит! – неуязвимым, поскольку до сей поры все попытки использовать наш боевой арсенал провалились; с Иным, который сам использует неизвестное нам заклятье, нейтрализовать которое пока не удалось, в результате чего в ужасе и панике разбежалась значительная часть… скажем так – младшего офицерского состава. Верно? Я ничего не забыл?

Федор Кузьмич сидел ни жив ни мертв. Еще это существо умеет обращаться орлом, умеет подчинить, заставить работать на себя, как это, вероятнее всего, произошло с Остыганом, оно – случайно или нарочно – создает аномалии в Сумраке… И сейчас в лапах этого существа – Данилка, малюсенький человечек, несмышленыш, родная кровиночка… Едрить твою редиску! Что он, Денисов, делает тут?! Они могут бесконечно долго обсуждать, составлять планы, опасаться и рисковать – все это ради каких-то своих целей. Никому из них нет дела до младенца, оказавшегося там, внутри! Ни один из руководителей не спросил, не узнал, не послал разобраться, что стряслось с разбежавшимися подчиненными! Паника – состояние временное, ужас мог загнать их хоть на другой конец света, но что с ними теперь? Вернулся ли к ним рассудок? Вернулась ли дееспособность? Руководители сейчас так заняты, что о пострадавших думают в последнюю очередь. Да, когда-нибудь, когда все это, дай Бог, закончится, они вспомнят и взгрустнут о потерях, а сейчас им совсем не до состояния несчастных, попавших под влияние… кого? Тьма и Свет! Кого?! Действительно – Великого?

– Там, в Загарино… – хрипло начал Денисов, задохнулся, откашлялся. – Кто там? – И, совсем понизив голос, сипло выдохнул: – Дог?

Аесарон и Сибиряк переглянулись. Остальные, за исключением, быть может, Химригона, затаили дыхание. Напряжение, возникшее в палатке, грозило высоковольтным разрядом.

– Ну что вы, Федор Кузьмич! – подчеркнуто равнодушным тоном ответил глава Светлых. – Дог был легендой уже тогда, когда я пешком под стол ходил. – Он пошарил в одном кармане, в другом, затем безнадежно махнул рукой. – Мы предполагаем, что там – один из его сыновей.

* * *

Максим Максимович поднялся задолго до прибытия поезда – не любил приводить в порядок на глазах у посторонних ни постель, ни себя. Он умылся, переоделся из дорожной смены в цивильную одежду, скатал матрас и сходил к проводнице за чаем. Устроившись возле окна, Максим сделал глоток и поморщился. Не чай. Ну вот совсем не чай! И все же что-то раз за разом заставляло его, путешествуя в поездах, пить коньячного оттенка бурду. Может, все дело было в традиции, в подстаканнике, в ритуальном покачивании и спотыкании, когда ты со стаканом в руке возвращаешься от титана к купе, стараясь не расплескать кипяток?

Поезд мчался сквозь тайгу, как сквозь тоннель – таким плотным, сплошным, непроходимым казался лес. Неплохо было бы пролететь здесь на вертолете, посмотреть на чащобу с высоты, подарить глазам красоту и отдохновение, оставить в памяти величие и покой здешних мест. И пусть случилось бы это не в первый раз и даже не в десятый – любоваться тайгой сверху можно бесконечно.

Впрочем, велика вероятность, что вертолетом воспользоваться все же придется. Все будет зависеть от того, какой информацией его снабдит Сибиряк. Вполне возможно, что до безвестного районного центра рациональнее всего добираться по воздуху.

Максим Максимович в очередной раз задумался, где ему еще разжиться информацией, если Сибиряка по-прежнему нет в городе или выяснится, что он – ни сном ни духом. Маловероятно, конечно, что он не в курсе дела, слишком уж подозрительное совпадение, но как знать? Вся эта история вообще кажется маловероятной, однако ж – вот, извольте убедиться.

Собственно, именно ради того, чтобы убедиться, Максим и предпринял такую дальнюю и незапланированную вылазку. Он очень не любил, если не мог чего-то объяснить, пусть даже самому себе. Гармония мира на том и строится, что любой элемент мироздания правилен, уместен, естественен, целесообразен – нужно всего лишь найти его связь с другими элементами. Иногда на поиски целесообразности и взаимосвязей могли уйти годы, но Максим Максимович давно уже никуда не спешил. А тут ситуация вырисовывалась дурацкая, и пусть он не был связан обещаниями и обязательствами, пусть не чувствовал себя ответственным за судьбу мальчишки, но потребность разобраться в произошедшем четвертые сутки наполняла его нестерпимым зудом. Иван не был его родственником – всего лишь внуком давнего знакомого, некогда собрата по оружию. Они редко виделись, а после того, как мальчишка поступил в институт, и созванивались-то всего пару-тройку раз. Какие могут быть точки соприкосновения у Светлого мага третьего ранга с двухсотлетней историей и студента-первокурсника из обычных людей? Никаких. Тем не менее – случалось, созванивались. В телефонном общении с внуком покойного друга тоже было что-то ритуальное, необъяснимое, как в желании непременно попросить у проводницы чай в стакане с подстаканником.

Вот по этой причине, а вернее, без особой причины, и набрал Максим номер студенческого общежития несколько дней назад. Попросил позвать к телефону своего юного знакомого и, заранее настроившись на длительное ожидание – пока кого-нибудь пошлют в комнату, пока разыщут, пока мальчишка спустится вниз, к аппарату, – задумчиво раскурил сигарету, привычно устроился возле форточки. В принципе Ивану от таких звонков пользы тоже не было никакой – интересно ли отвлекаться от своих студенческих радостей на беседу с человеком, наверняка кажущимся ему скучным стариком? Ну, пусть хотя бы знает, что в большом малознакомом городе у него есть кто-то, к кому можно обратиться за советом и помощью. Так, на всякий случай.

Максим Максимович был настолько уверен в неизбежности этого самого ожидания у аппарата, что лишь через несколько секунд обнаружил: в трубке, оказывается, все это время скороговоркой стрекотал ответ. Извинившись и попросив повторить, он внимательно выслушал нечто воодушевленное про стройотряд, преднамеренное убийство и тюремный срок. Не слишком доверяя осведомленности дежурной вахтерши, он пообщался с комендантом общежития. Тот, частично подтвердив полнейшую чушь, посоветовал узнать больше у друзей Ивана. Но и тут Максиму не повезло: Игорь – единственный однокурсник, чье имя он регулярно слышал, – в настоящий момент находился «на картошке», а все прочие мялись и повторяли уже слышанную нелепицу. Дескать, сами поверить не можем, что такой парень, как Ванька… Зато удалось выяснить, где именно эта нелепица случилась. Поняв, что глупейшим образом ввязался в какую-то сомнительную историю из жизни обычных людей, а также то, что оставить эту историю сейчас, на полпути, будет решением еще более глупым, Максим Максимович связался с прокуратурой небольшого районного центра в Томской области, затем с исправительно-трудовой колонией, куда должны были переправить осужденного, затем – снова с прокуратурой, затем с СИЗО, где он содержался до и сразу после вынесения приговора… Выходила чертовщина. Выходила несуразица. Выходило, что и убийства не было, и посадили мальчишку за что-то другое, да и посадили ли – большой вопрос, поскольку о месте пребывания заключенного в текущий момент времени никто ничего внятного сказать не мог.

В почтенном возрасте есть как минимум одно неоспоримое преимущество: если ты не сидел всю жизнь на месте, то ты очень многих знаешь. Когда глава Ночного Дозора Томской области – твой старый приятель, логичнее всего обратиться с просьбой к нему. Трудно, что ли, справки навести, на месте разобраться? Но когда тебе милая девочка, отвечающая на звонки, любезно объясняет, что Сибиряк в городе отсутствует, что находится он аккурат неподалеку от тех мест, где произошел инцидент с несостоявшимся убийством, а также арестом и последующим исчезновением Ивана… В общем, в почтенном возрасте есть и еще одно преимущество: ты умеешь связывать события и перестаешь верить в случайные совпадения.

* * *

Из палатки расходились уже почти на закате. Угорь был крайне разочарован результатами штабного совещания – ничего, по существу, не решили! Усилить охрану лагеря, защитные заклинания держать активированными, атакующие – взведенными. По возможности – отследить, откуда является и куда потом исчезает волна. Все эти распоряжения походили на хорошую мину при плохой игре – Сибиряк и Аесарон действительно деморализованы, растеряны, они понятия не имеют, с чем столкнулись и что им предпринять. Но положение требует, чтобы подчиненные оставались уверенными в том, что ситуация под контролем. Вот и придумывают гроссмейстеры занятия для своих пешек, покуда не придет время вступить в игру. А начнется очередная партия – что станет с пешками в ураганном шахматном дебюте? Вот ведь разворошили муравейник на свою голову! Только не муравьи оттуда повылазили, а злой и голодный медведь. Разбегайся, честной народ! А кто не спрятался – вперед, врукопашную!

Впрочем, в одном из распоряжений было рациональное зерно. Загарино окружено магическим щитом и бессумеречной полосой. Если волна является оттуда, то как-то же она преодолевает прозрачную стену и пустошь? Возможно, в стене открывается проем – тогда есть шанс прорваться внутрь. Опять же, на полосе шириною в сто шагов отсутствует Сумрак – не означает ли это, что тот, кто является в образе волны или тени, пересекает это пространство пешком, в своем человеческом обличье? Можно улучить момент, попытаться скрутить злодея, пока он относительно беспомощен в этой реальности.

– Однажды я создал голема из закрученного вихря Силы, – раздумчиво и, как показалось Евгению, невпопад обронил Сибиряк. Он робко шевельнул пальцами, будто притрагивался к чему-то прямо перед собой, вспоминал какие-то ощущения, а потом закончил фразу: – Полупрозрачного такого голема… нематериального… этакий сгусток Сумрака…

– На Востоке, – язвительно пояснил Аесарон, – такие големы называются дэвами или джиннами. Если ты намекаешь, что…

– Да ни на что я не намекаю! – оскорбился Сибиряк, задетый тоном коллеги. – Я пытаюсь анализировать. То, что атаковало лагерь, настолько родственно Сумраку по структуре…

– Не волнуйтися! – вдруг подал голос Химригон, промолчавший практически весь «совет в Филях». – Я намет себе сделал, как йиво выдергнуть.

– Как же?

– А увидитя, – уклонился от ответа шаман. – Обешчать ничего не могу, но попытку давать буду.

День казался бесконечным. Вернее, для Евгения из-за бессонной ночи два дня слились в один. Утомленный, он отошел в сторонку, привалился плечом к могучему дереву, задрал голову. В Сумраке нет звезд. Пусть шаманы и называют небом даже первый слой, но небо на том «небе» – неправильное, без звезд и без луны. Или шаманы видят и чувствуют в Сумраке по-другому. Здесь же – еще не стемнело, а наверху уже зажглись волшебные, таинственные, манящие огоньки, зажглись для всех, а не только для тех, кто иначе воспринимает реальности.

– Зверь ушел, – обиженно пожаловались совсем рядом.

Угорь покрутил головой, заглянул за дерево. Опершись спиной на тот же ствол, с противоположной стороны прямо на холодной влажной земле сидел ведьмак Харламов.

– Какой зверь? – на всякий случай решил уточнить оперативник.

– А весь! – Харламов не обернулся, не пошевелился даже, продолжал с тоскою смотреть в чащу. – Лоси, волки, кабаны, зайцы – все сбегли.

– Ну, шумно тут стало…

– Не-а! – мотнулась из стороны в сторону борода. – Шумно здесь и раньше было – село недалече, трасса машинная, поля колхозные. И зверь, и птица – давно привыкли. Оне по другой причине сбегли. Страх – он и на них наводится. Пущай не специально, а рикошетом, но им и этого довольно.

Угорь пожал плечами. Ну, вот еще о местных животных думать не хватало, когда в опасности и люди, и Иные!

Кстати… Дозорный постеснялся спросить, а наверное, надо было бы. Интересно, Сибиряк тоже чувствовал страх? На него заклятье тоже подействовало, хоть бы и рикошетом, как выразился ведьмак? Почему-то в свою вторую встречу с неваляшкой – привязалась кличка, зараза такая! – Угорь совсем не ощутил ужаса. На трассе – да, паника была жестокой и безотчетной. То ли он ей сумел не поддаться, то ли направлен удар был не на него, а на… как их?.. на Симкина и Валова. Возможно, его вместе с вампиром всего лишь задело рикошетом, осколками, кильватерной струей. Тогда трудно представить себе, что ощутили те ребята, поймавшие заклятье напрямую, в лоб… Но почему же он ничего не почувствовал в лагере? Ведь удар наверняка был мощнее, раз неваляшке удалось распугать уже не двоих, а два десятка Иных!

– Все сбегли, – продолжал жалобно бормотать ведьмак, – а этот все носится, все обозревает…

Возле штабной палатки ослепительно полыхнуло. Не успев как следует напугаться, Угорь сразу же и расслабился – просто кто-то провесил портал. Кто-то Светлый. Из мерцающего овала показался край длинной цветастой юбки, затем на поляну шагнула дивной красоты цыганка. Настороженно огляделась, нашла глазами Сибиряка.

– Тень только что вышла из реки, – не тратя времени на приветствие, отчетливо произнесла она.

– Далеко это отсюда? – поспешно спросил глава Ночного Дозора.

– Километра два. «Только что» – это я погорячилась: мне потребовалось время, чтобы провесить портал. Поэтому ждите… прямо сейчас!

Она вскинула руку, указывая в глубь тайги. Звякнули браслеты, сверкнули отблески костра на монисте и крупных металлических серьгах. Угорь оценил – безобидные женские украшения были под завязку накачаны Силой.

– Химригон!

– Тута я, туточки! – откликнулся шаман.

Евгений усмехнулся. Какие же все-таки позеры эти Темные! Когда требуется произвести впечатление, они являются с адъютантом-оруженосцем (кажется, правильно называть такого помощника словом «нетоц»), долго и со вкусом облачаются, раскладывают безделушки-финтифлюшки, проводят «необходимые» приготовления… Сейчас на антураж времени не было, поэтому шаман мгновенно оказался в нужной одежде и с нужными аксессуарами в руках. Поверх расшитого мехом и бисером костюма была накинута шкура медведя, мертвая голова с разинутой пастью и горящими отраженным светом глазами почти скрывала голову Химригона. Первый же удар колотушки о бубен заставил пламя костров взметнуться вдвое выше, потом реальность начала подергиваться, будто в кинопроекторе заело пленку, потом Угорь вдруг оказался на первом слое, хотя не помнил, чтобы что-то для этого предпринял. Ну, можно, конечно, допустить, что был слишком уж заворожен впервые наблюдаемым камланием Высшего. Или виной тому был мандраж перед приближением неваляшки…

Как-то так само собой вышло, что Иные мелких рангов скоренько оказались позади тех, кто посильнее: толпились в полумраке, за спинами, за пределами круга света от костра на штабной поляне, лихорадочно готовились к встрече с неведомым противником. Заклинания, которыми они торопились себя вооружить и обезопасить, казались Евгению смешными, детскими. Впрочем, он и сам наверняка выглядел наивно и нелепо, когда в прошлый раз пытался противостоять волне со «щитом мага» и файерболом наперевес. Сейчас он, напружиненный, магическим образом ускоренный, не предпринимал ничего – ждал развития событий, наблюдая за тем, как работают «взрослые». В густом осеннем лесу, который на первом слое казался еще более холодным, мрачным и непроходимым, чем в реальности, вдруг посветлело. Призрачные, мертвые деревья будто бы раздвинулись, конус света, исходящего то ли от костров, то ли от самого Химригона, устремился вглубь, уперся в высокое, размерами с крепостную стену, переплетение сухих, серых от старости коряг. Жутковатая преграда, напоминающая груду костей, вздрагивала в такт ударам колотушки о бубен, вздыхала, пропуская сквозь переплетения ветвей-ребер клочья белого пара. Что это была за преграда – Угорь так и не понял. Может, именно так видят таежную чащобу шаманы, и собравшимся здесь посчастливилось взглянуть на лес глазами Химригона, а может, сама древняя, дремучая, дикая сила, обитающая в тайге, возводит подобные препятствия на пути тех, кто берется путешествовать по лесу в Сумраке.

Высший шаман заунывно подвывал, тянул длинную протяжную ноту, притопывал, крутился на месте, наклонялся и выпрямлялся, не забывая поддерживать рокочущий ритм. Собственно, теперь он уже не был шаманом, не был человеком – так плотно обняла его в Сумраке шкура медведя, так туго села на голову огромная медвежья башка. Если бы не бубен в руках, на которые были натянуты длинные мохнатые перчатки с когтями, можно было бы решить, что на поляне сердито ворочается сам хозяин тайги.

Сквозь ощетинившуюся сучьями стену вместе со струйками белого пара стала просачиваться темная дымка. То есть дымом, облаком, туманом это, по сути, не было. Не облако, а тень облака, вдруг отчего-то решившая обрести объем. Сейчас эта тень проворно и беспрепятственно, словно вода, протекала с той стороны скелетоподобной груды переплетенных коряг в конус света. Расстояния в Сумраке обманчивы, сотня метров в мире людей не всегда соответствует тому же значению на первом слое, и глазам, привыкшим измерять длину, ширину и высоту в одной системе координат, подчас бывает сложно определить те же размеры в сумеречной системе. Если в Сумраке вообще есть хоть какая-то система, кроме порядка слоев. Расстояние до стены Угорь оценил как раз в сто метров. Скорость тени – как у бегуна на средние дистанции, метров пять-семь в секунду. Значит, времени у Химригона, чтобы «дать попытку», совсем немного. Словно завороженные собравшиеся прикипели взглядами к холодной темной волне. Она приближалась, неумолимая, как надвигающийся вал во время шторма, и все еще была призрачной, нематериальной. Исчезли, провалились на более глубокие слои Аесарон и Сибиряк. Угорь хотел ринуться следом, но задержался, коротко оглянулся на толпящихся за спиной Иных. И что с того, что Темных там гораздо больше, чем Светлых? Все жить хотят, все одно дело делают. Их-то кто защитит, если с первого слоя уберутся все более или менее приличные бойцы? Да пусть даже и не защитит, не сумеет, не выдюжит, но присутствие опытного оперативника должно вселить надежду, уверенность, лишить их желания нестись сломя голову через бурелом, все равно в какую сторону – в безумную, обреченную атаку или прочь, с позором и воплями. Покрепче упершись ногами в землю, дозорный слил на ладони заряды из двух амулетов: жестокое «тройное лезвие» и более гуманную «экспроприацию» – заклинание, при точном попадании отнимающее или блокирующее часть Силы противника. Правда, противника заведомо более слабого или равного по уровню. Свет и Тьма не разберут, что там за Сила у неваляшки, но попытаться следует.

Лиля в Сумраке выглядела уже не как цыганская колдунья, а как типичная Светлая целительница очень высокого ранга: длинное, до пят, белое платье, неяркое свечение, испускаемое кожей; мериклэ превратились в надетый на шею венок из луговых трав и цветов, браслеты – в переплетающиеся на предплечьях и запястьях вьюнки. Но магия ее по-прежнему была цыганской, несколько отличной от той, что раньше доводилось видеть Евгению. Разведя руки в стороны, будто готовясь обнять надвигающуюся тень, низким, глубоким голосом она произнесла так, будто потребовала что-то:

– Пхэн, кон ту![29]

Сумрак завибрировал – не то от ускорившегося ритма, исторгаемого бубном, не то от слов произнесенного цыганского заклинания. Глухой, тягучий скрип прошел по сумеречной тайге, гнулись дугой, искривлялись, завязывались узлами исполинские стволы вековых кедров и сосен с рыжей, высохшей хвоей – казалось, окружающий поляну лес пустился в пляс. Потом что-то лопнуло, и из раздираемой в клочья холодной тени с треском и вспухающими смрадными облачками, похожими на споры грибов-дождевиков, на ходу начал проявляться силуэт. Тридцать пять метров, тридцать, двадцать пять… Не дожидаясь, пока существо окончательно вылупится из скрывавшего его сумеречного кокона, с нескольких сторон ударили Иные – Лихарев, Качашкин, Кукин, Светлый маг, приводивший статистику на совещании, безымянный Темный колдун, который в прошлый раз выплеснул из пузырька кровь, и даже Харламов умудрился дотянуться до незваного гостя кончиком своего искрящегося кнута. Тщетно. Заклятья прошивали существо насквозь, не причиняя видимого вреда. Впрочем…

Угорь, стоящий немного позади белоснежной целительницы и медведеподобного шамана, из-за своей ускоренности успевал заметить и рассмотреть многое. К примеру, седые волосы неваляшки. Его искаженное мукой лицо. Беззвучно шевелящиеся губы. Истерзанное обнаженное тело. Наполненные решимостью глаза. Ниже бедер ног у того не было – было два буруна, два бешеных водоворота, воронки, закрученные по направлению движения. Брызги летели во все стороны, яростная вода щедро плескала наружу, но тут же поглощалась Сумраком и по бокам, и позади существа, не оставляя на земле, усыпанной хвоей, ни луж, ни мокрых пятен. Создавалось впечатление, что неваляшка скользит, будто на водных лыжах, преодолевая сопротивление воды, взбивая, закручивая ее и увлекая за собой. Больше всего буруны напоминали вращающиеся гусеницы трактора, а положение тела неваляшки вызывало в памяти изображения несущихся римских колесниц со стоящими между колесами воинами. Гематомы и потеки крови на обнаженном торсе наводили на мысль, что некоторые магические средства все же достигли цели.

Угорь четко отследил момент, когда существо определилось с выбором очередной пары. Увидеть – увидел, а поделать ничего не успел. Из водоворотов выкинулись влево и вправо два гибких мускулистых тела, вытянулись вверх на неимоверную длину, раскрыли гигантские пасти. Не то две анаконды, не то два водяных дракона – они сверху обрушились на Светлого мага и безымянного Темного колдуна. Оба Иных в мгновение ока исчезли в разверстых ртах чудовищ. Вскрикнула Лиля, отшатнулся с пути неваляшки Евгений. Огромные змеи втянулись в водовороты, и «колесница» стремительно исчезла за деревьями на противоположной стороне поляны.

– Проглотили? – слабым голосом спросил кто-то из вампиров.

Нет, не проглотили. На поляне атакованных Иных не было, но Угорь видел их размытые силуэты, медленно шевелящиеся в реальности, видел ауры, в оттенках которых преобладал страх и… отсутствовала Сила. Евгений отступил, вернулся в человеческий мир. Оба – и Темный, и Светлый – едва держась на ногах от слабости, ошалело вращали головами. В физическом плане они были невредимы, но способности Иных утратили напрочь.

С первого слоя возвращались союзники – вампиры, оборотни, маги, ведьмаки. В их глазах явственно читались две эмоции: жадное любопытство у каждого с легкой примесью сочувствия у Светлых и, опять же, отчетливое облегчение у всех от осознания, что их подобная участь миновала. Пока – миновала. В том, что, заложив вираж, седовласый неваляшка вернется на поляну, Угорь не сомневался.

Проявились Высшие – Сибиряк, Аесарон, пошатывающаяся от усталости Лиля и мокрый, задыхающийся Химригон. Похоже, последние практически досуха выложились, выдергивая существо из сумеречного кокона. Угорь так и не понял, кто из них сумел-таки сделать противника видимым, шаманская или цыганская магия подействовала на необъяснимую, практически идеальную защиту и маскировку неваляшки. Возможно, по отдельности у них ничего и не получилось бы; возможно, только совместные усилия смогли привести к этому маленькому и пока сомнительному успеху. Сомнительному, потому что видеть врага – хорошо, конечно, но какой в этом смысл, если ты ничего больше поделать с ним не в состоянии?

Оба руководителя мгновенно оказались рядом с пострадавшими, мгновенно оценили серьезность нанесенного ущерба.

– Ыыыыы!.. Под корень! – без намека на деликатность констатировал Аесарон и добавил пару бурятских ругательств. – Твой, я вижу, тоже.

– Я потом посмотрю, можно ли что-то сделать, – пообещал Сибиряк лишившемуся дара Светлому магу. Бывшему магу.

Что-то не давало покоя Евгению, что-то зудело, дразнило его в человеческой реальности, но что именно – разбираться было некогда. Из-за деревьев повеяло холодом, и Иные вновь нырнули в скрюченный сумеречный лес, чтобы попытаться во всеоружии встретить неумолимо надвигающегося врага. На сей раз главы Дозоров не стали уходить глубже. В руках Аесарона шипела «плеть Шааба»; Сибиряк, собрав складки на лбу, даже в Сумраке механически ощупывая карманы, бормотал слова неизвестного оперативнику заклинания на древнем языке. Судя по длине фразы, заклинание было мудреным и, хотелось надеяться, мощным. Ведь что-то же задело этого отпрыска Дога! Что-то же образовало на его теле синяки и ссадины! Значит, не так уж он неуязвим.

Едва неваляшка показался, Качашкин влепил в левый водоворот простенькое заклятье, обращающее воду в лед, – такое под силу любому начинающему магу. Логика, конечно, была, вот только бурун даже тонкой корочкой не покрылся, не обратились в снежную пыль мелкие брызги. Угорь ударил «экспроприацией». Разумеется, безрезультатно. На этом гуманные попытки остановить существо закончились, Высшие приготовились бить на поражение. Буквально за мгновение до их хода дозорный понял, что сейчас произойдет: беспрестанно шевелящий губами неваляшка наметил очередную пару жертв, но сейчас более важным для Евгения было другое – донести до Иных свое открытие.

– Это не он! – закричал Угорь, разворачиваясь к Высшим. – Это не сын Дога!

Ведьмак Харламов сокрушался, что из этих мест ушли все животные, исчезли все птицы. Однако он тогда, перед самым появлением Лили, добавил еще кое-что, не показавшееся значимым: «А этот все носится, все обозревает». И только что, во время минутной передышки между атаками неваляшки, Евгений зацепился взглядом за скользящую над вершинами кедров темную фигуру с распластанными в полете крыльями. Не придал значения, вернее – не имел времени разобраться. А вот теперь – снизошло. Если они верно предположили, и появляющийся в разные ключевые моменты орел и есть глава общины, ее основатель и идейный вдохновитель, то неваляшка им быть никак не может! И пусть все выглядит так, будто беззвучно шепчущее седое существо, катящееся на водяных валах, является самым главным врагом составных частей Светлых и Темных, на деле может оказаться, что главный-то враг в схватку еще не вступил! В конце концов, Дог – остяк, а лицо неваляшки – вполне европейское. Или и в те времена сыновьями считались приемыши, ученики шамана? Ни в одной легенде об этом не сказано. Как бы то ни было, не может же он находиться в небе реального мира в одном облике и одновременно в Сумраке, на поверхности земли, – в другом?! Он, конечно, может быть, и Великий, но даже Великим подобное не под силу. Наверное. И значит, неваляшка – всего лишь инструмент! Значит, этим странным существом управляет тот, кто, паря над тайгой, видит место боя сверху! Нужно попытаться поразить кукловода, а не куклу!

Из бурунов вынырнули змеиные головы, вытянулись и взметнулись в вышину длинные гибкие тела. Холодные, гипнотизирующие, убийственные глаза левого монстра обратились к Качашкину, правого – к Евгению. Распахнулись метровые пасти. Без особой надежды, скорее – от безысходности, Угорь махнул рукой с активированным «тройным лезвием». Размытой от скорости стрелой метнулся к одной из змей оборотень-гепард, попытался ударить обеими лапами, клацнул зубами. Змея не обратила на него ни малейшего внимания. Точно так же вторая тварь не ощутила хлесткого удара «плетью Шааба».

Головы ринулись вниз.

– Отвернитесь все! – раздался отчаянный крик вошедшей в Сумрак Лили. – Закройте глаза, отвернитесь!

Угорь, привыкший подчиняться приказам старших по рангу, послушно зажмурился. Мысленно он все равно уже попрощался и с Сумраком, и с собственной Силой. Но если у цыганки-целительницы снова хоть что-то получится…

– На дыкхэн![30]

Голос Высшей Светлой прогремел, едва не оглушив Евгения. Горячая ударная волна цыганского заклинания прошла совсем рядом, и одновременно оперативника кто-то подмял под себя, сбил с ног.

Через пару секунд, поняв, что ничего больше не происходит, Угорь открыл глаза. Он все еще находился на первом слое, что уже само по себе было странно, но вселяло надежду. Поперек него, придавив к земле, лежал Виктор Лихарев, неловко прижав ладони к лицу и шипя от боли.

– Что это было? – после паузы ровным голосом осведомился Аесарон, стоящий вне поля зрения дозорного. – А?!

– Кажется, мне удалось их ослепить, – шепотом откликнулась Лиля.

Угорь извернулся, осмотрелся. Целительница сидела на земле и вид имела весьма неважный. Похоже, ее саму нужно было срочно спасать, вытаскивать из Сумрака, пока он не выпил остатки ее Силы.

– Их? – протягивая руку и рывком поднимая ее, переспросил Сибиряк.

– Всех троих. Змей тоже.

– Четверых, если уж совсем точно, – заговорил зашевелившийся Лихарев.

Он отнял ладони от лица, поморгал. Левое веко выглядело перекошенным и почти не двигалось.

– С закрытыми глазами я бы тебя не смог протаранить, – пояснил он потрясенному Евгению. – Да успокойся! Вроде вижу…

Он вновь прижал пальцы к левому глазу, помассировал, потом махнул рукой.

– После разберемся.

– Спасибо! – пролепетал Угорь.

– На здоровье! – Виктор поднялся на ноги и вышел из Сумрака.

Лиле помог Сибиряк. Качашкина, который также не верил собственному счастью, вытащил Аесарон. Угорь в реальный мир выбрался сам.

* * *

– До сей поры он нас щадил, – раздумчиво шевеля длинной палкой жарко пылающий хворост, высказался Сибиряк.

– Ничего себе! – возмутился Аесарон.

– Он никого пока не убивал, – пожал плечами руководитель Ночного Дозора. – Сначала до полусмерти напугал энное количество бойцов, но позволил им убраться целыми и невредимыми. Потом принялся за более стойких. Испытание ужасом мы выдержали – значит, нужно избавиться от нас по-другому. Лишить способностей, но сохранить жизнь – это довольно гуманно. Мы – Лиля – нашли способ противостоять и этому. Как по-твоему – каким будет его следующий ход?

Аесарон засопел с мрачным видом.

– Как долго продлится его слепота? Как скоро он восстановится? – продолжал рассуждать Сибиряк, вздергивая брови над дужками очков. – Думаю, что ему не составит труда нейтрализовать заклинание, а на другое у Лили может не хватить сил. Вы, кстати, заметили? Неваляшка постоянно что-то говорит. Что именно? Кто-нибудь умеет читать по губам? Возможно, узнав слова заклинания, мы сможем определить, кто он такой и как с ним бороться.

– Я прочитала, – возникла в круге света Аня Мельникова. – Не все, конечно, но того, что разобрала, достаточно: «Коль ветер лавиной, и песня лавиной, тебе половина – и мне половина!»

Сибиряк помолчал в недоумении, потер кончик носа, ладонью взъерошил волосы.

– И что это значит? – наконец спросил он.

– Ничего не значит, наверное, – пожала плечами молодая вампирша. – Это песня. Он ее напевает.

– Бред какой-то! – с негодованием воскликнул Сибиряк. – Просто напевает?! Да не может такого быть! Ты знаешь песню целиком? Напиши на бумаге, срочно, сейчас. Возможно, текст что-то означает. Возможно, в словах кроется ключ, разгадка. Такие существа… они ничего не делают просто так!

– Он – не Великий! – встрял Угорь. – Он – не сын Дога!

– Конечно, нет! – поморщился глава Светлых. – Я же сразу сказал, что структура тени схожа со структурой Сумрака. Более того – мы могли наблюдать только его проекцию на каждом слое, а сам он находился и находится… как бы это выразить? В межслойном пространстве, что ли… Поэтому и магия на него не действует в девяноста девяти случаях из ста. Будь Иной хоть трижды Великим – есть всего два доступных состояния: либо находиться в Сумраке, уметь существовать в нем временно, или, как приписывают тому же Догу, постоянно, либо раствориться в нем, упокоиться. Не может живое… или, скажем так, немертвое существо находиться и вне реальности, и вне Сумрака.

Евгений помотал тяжелой головой.

– Не понимаю!

Повисло молчание, стало слышно, как в стороне, возле другого костра, тренькает гитара. Вот люди! Только что были на волосок от гибели или чего-то не менее ужасного, а теперь – даже в такой обстановке, даже в такой ситуации стараются получить максимум удовольствия! Гитару где-то раздобыли… или, скорее, сотворили. Впрочем, песня была практически в тему вчерашних событий.

В королевстве, где все тихо и складно,

Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,

Появился дикий вепрь огромадный —

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.

Сам король страдал желудком и астмой,

Только кашлем сильный страх наводил.

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

Трещал хворост, метались в дыму искры, задушевным хором гудели комары – вот уж кому было плевать на заклинания неваляшки! Еще бы подвесить над огнем котелок с кипящей ухой – вообще красота! А какой воздух, а какая дремучая тайга! И почему Угорь ни разу, пока находился в районе, не сходил в поход с ночевкой? Верины друзья, кажется, время от времени выезжают «на природу» – надо будет обязательно договориться с ними, оставить Танечку «на хозяйстве», устроить себе хотя бы один полноценный выходной…

А стрелок: «Да это что за награда?

Мне бы выкатить портвейна бадью.

А принцессу мне и даром не надо,

Чуду-юду я и так победю».

И пока король с ним так препирался,

Съел уже почти всех женщин и кур

И возле самого дворца ошивался

Этот самый то ли бык, то ли тур[31].

У соседнего костра раздавался смех, даже Евгений невольно улыбнулся. Но, похоже, только он один и прислушивался к словам песни, поскольку никто больше никак не отреагировал. Здесь было не до шуток, обстановка была слишком мрачной, хотя обсуждались те же проблемы, что и в песне Высоцкого.

– Да я тоже не понимаю, – вздохнув, признался Сибиряк. – Про межслойное пространство – это я только что придумал. Ну, потому что надо же хоть как-то обозвать ту плоскость, в которой перемещается наш неваляшка. А она, плоскость эта, расположена под каким-то немыслимым углом сразу ко всем слоям.

– Может, это все-таки седьмой слой? – внес свою лепту Качашкин. – Может, побочный эффект пребывания там? Если Дог смог посетить седьмое небо, то почему бы другому Великому не повторить его успех? Тем более если Великий – сын Дога!

– Опять двадцать пять! – осерчал Сибиряк и тут же насторожился, прислушался, поднял ладонь, призывая всех к молчанию.

– Не сын, не сын, – спокойно подтвердил незнакомец, через пару минут входя в круг света от костра в сопровождении дозорных, вновь направленных на патрулирование территории, прилегающей к лагерю.

– Максим! – воскликнул глава областного Ночного Дозора. – Ты-то здесь откуда? Я тебя еще с трассы почувствовал, но не поверил! Какими судьбами?

Пожав Сибиряку руку, новоприбывший уселся возле костра, уставился в огонь.

– Ну, вы тут даете! – после минутного молчания произнес он и качнул головой – то ли восхищенно, то ли сокрушенно. – Итак… Мне сейчас по пути любезно скинули образ этого вашего неваляшки. Нет, его отец – определенно не Дог. Да, тоже Темный, но несказанно слабее. В Ульяновске живет. – Он снова помолчал, затем обратился непосредственно к Аесарону: – Ты, кстати, прекрасно знаешь деда этого бедного мальчика. Алтай шестьдесят восьмого помнишь?

Руководитель Дневного Дозора напряженно кивнул, затем встрепенулся:

– Отец Темный, а дед – Светлый?!

Евгению сразу подумалось о Ворожее, хотя его уже убедили, что информация о родственниках разного оттенка придумана главами альянса для осуществления своей задумки, для введения в заблуждение доверчивых Иных. Вот так совпаденьице!..

– Ничего себе – бедный мальчик! – тут же, без перехода фыркнул Аесарон. – А?!

– Вот с этого места – совсем непонятно, – скривил губы Максим, достал сигареты, закурил. – Я его знаю, почитай, с рождения. Ну, может, только в последние годы редко с ним виделись. Никогда – подчеркиваю: ни разу! – у Ваньки не проявилось ни малейшего признака, ни вот такусенького намека на способности. Нулевой потенциал. Самый обычный парень, который ни при каких условиях не смог бы стать Иным. И все же неваляшка – это, без сомнения, Иван.

– Вероятно, уже нет, – виновато заметил Сибиряк.

Максим с грустью кивнул.

– Но тогда кто же это? – не выдержав, спросил Качашкин.

– Очевидно, некая сумеречная сущность, – пожал плечами Сибиряк. – Только ей могут быть присущи особенности, с которыми мы столкнулись.

Мысли Евгения заметались. Сумеречная сущность – явление настолько редкое, что для любого Иного столкнуться в жизни, а не прочитать о нем в книжке, – это невероятная удача, а подчас и несчастье. Конечно, первое, что приходило на ум, – Зеркало. В критические моменты, когда в стане одного из Дозоров наблюдался явный, подавляющий перевес, способный радикально повлиять на ход вещей, на естественный магический баланс и соблюдение Великого Договора, Сумрак создавал Зеркального мага, который своим появлением и действиями уравновешивал проигрывающую сторону. Особенностью Зеркала было то, что становился им неинициированный маг без выраженной склонности к Свету или Тьме. Нейтральный потенциальный Иной. Набирал Силу и повышал свой уровень он в каждой схватке, в любом магическом контакте, перенимая от соперника все знания-умения. Победить такого мага в бою было попросту невозможно, потому что с каждой твоей атакой он становился лишь сильнее и опытнее. Насколько Евгений помнил, Зеркало появлялось девять раз, из них только дважды на стороне Светлых. Последний раз, если он не ошибался, это произошло в Киеве осенью 1906 года, шестьдесят с лишним лет назад.

Сейчас тоже была осень, хотя это, наверное, ничегошеньки не значило.

– Это не Тигр, – медленно проговорил Аесарон. – Здесь и сейчас нет пророка такой силы, чтобы могло потребоваться присутствие сумеречной твари. Если пророк – в общине, то при чем тут мы?! А?!

– Не Тигр, – согласился Сибиряк и поправил очки. – И наверняка не Зеркало. Если баланс и был нарушен, то произошло это не до, а после появления неваляшки. Собственно, именно он и стал причиной нарушения баланса и возникновения преимущества у Темных…

– Ыыыы! Ты опять за свое! Ну какое преимущество, а? Давай считать! У тебя в Томске «на хозяйстве» остались двое первого ранга. У меня в конторе только один Иной такого уровня. Правда, есть парочка второго ранга… Нашу «золотую середину» – ты сам сказал! – вычистили практически полностью. Максима мы в расчет не берем, он только что приехал. Кто остается? У тебя – Угорь и Лихарев, у меня – Качашкин и Мельникова. У тебя – Кукин, у меня – Харламов.

– У тебя есть Химригон, – заметил Сибиряк.

– Он не у меня! – возмущенно надул щеки глава Темных. – Он – сам по себе! А если и считается, что он на нашей стороне, так у тебя – Лиля, которая ему ничем не уступает.

– В соседнем районе, – негромко высказался Угорь, – в известном всем селе живет Матрена Воропаева. Денисов персонально приглядывает за ней и тщательно скрывает сам факт ее присутствия в Светлом Клине, но мне о ней известно. Дама она, конечно, законопослушная, ни одного нарушения за два с лишним десятка лет, однако ж – Темная ведьма из Высших.

– Воропаева? – Аесарон удивленно обернулся к Качашкину. – Кто такая? Почему не знаю?

– Уверены, что не знаете? – усмехнулся Евгений. – А мне показалось, что она именно от вас скрывается, именно из-за вашей обязательной страшной мести сидит четверть века тише воды ниже травы.

Аесарон вытаращился, задумчиво повращал глазами, затем пожал плечами.

– Ну, не помню – значит, не помню. И, кстати, раз уж ты сам разговор завел – про «Светлый Клин» почему-то все молчат! А?! Ведь это тоже – первый уровень!

– А где Федор Кузьмич? – вдруг вскинулся Сибиряк. – Я что-то не припомню, когда в последний раз видел его. Кто-нибудь знает? Евгений!

– Вероятно, отдыхает, восстанавливается. Как Лиля, Химригон и многие другие.

– Да я и во время боя его не видел… Кукин! Будь другом, сходи, разузнай. Если он в нормальном состоянии – пусть придет к нам. Если спит – разбуди. Нам может понадобиться его милицейский склад ума.

– Это не Зеркало, – резюмировал Максим, которому надоел спор руководителей Дозоров о преимуществе и балансе. – Ну, уже хотя бы потому, что Иван не был потенциальным Иным. Я повторяю и подчеркиваю это! Он был самым обычным парнем. Если забыть о его родственниках-Иных, которые в последние годы никакого влияния на него не оказывали, то в его жизни не случалось ничего необычного. За исключением одного события, имевшего место непосредственно здесь, возле Загарино. Полтора месяца назад он, невесть как оказавшийся довольно далеко от лагеря стройотряда, напал на двоих местных жителей. Одного покалечил – несильно, но все же. Второй до сих пор пребывает в коме.

Кто-то присвистнул, кто-то подкинул в огонь хворост, Евгений зябко повел плечами. Спать хотелось неимоверно, но пропустить ночное сидение у костра, да с такими темами разговоров – это немыслимо.

– Его арестовали. Из-под стражи бедный мальчик исчез. Не сбежал, не был по ошибке отправлен в какую-то другую тюрьму. Просто в один момент его не стало. Я, признаюсь, подумал было, что наши органы правопорядка перестарались – не секрет, что некоторые их представители позволяют себе лично наказать, проучить, преподать урок заключенным.

Аесарон со знанием дела хмыкнул. Максим помолчал, потом все-таки закончил:

– Узнав об «исчезновении» от сотрудника прокуратуры, я предположил, что не застану Ивана живым, что в самом лучшем случае обнаружу его примерно в таком же состоянии, что и тот бедолага, который подключен к приборам в районной больнице. Собственно, теперешний Ванькин вид многое говорит о его состоянии – вы же наверняка заметили следы жестоких побоев. Седые волосы – не знаю. Либо какая-то молодежная мода, либо он действительно поседел из-за стресса, пыток, страха… Возможно, он не выжил бы, не воспользуйся Сумрак его телом.

– Но как?! – поразился Качашкин. – Для чего?

Максим Максимович развел ладони.

– Мне трудно ответить на эти вопросы. Почему Сумрак выбирает на роль Зеркала не определившихся Иных? Ведь логичнее было бы выбрать уже инициированного мага того оттенка, который необходим для последующего восстановления равновесия. Почему Сумрак иногда доверяет мощнейшие артефакты магам невеликой силы? Вот этот ваш местный артефакт – «Светлый Клин», о котором сегодня уже упоминали. В Тибете я сталкивался с подобным. Ведь его носитель обладает шестым-седьмым уровнем, так? А почему? Да потому что особенность этого оружия такова, что использовать его нужно осторожно, взвесив все «за» и «против». Для Светлого высокого уровня, сильного и уверенного в своей правоте, нет полутонов, нет нюансов. Он свято предан своему делу, он не ищет компромиссов, он работает для достижения четко обозначенной самим его естеством цели, он зачастую верит, что обладает абсолютным знанием того, как осчастливить человечество. Седьмой же уровень – это всего одна малюсенькая ступенечка, приподнимающая Иного над миром людей столь незначительно, что некоторые из таких Иных до конца жизни могут не осознать своих особенностей и отличий. Ваш Денисов – это маг с душою обычного человека. А людям свойственно сомневаться, искать оправдания поступкам других людей, заранее великодушно прощать своих поверженных врагов. Я помню отчеты о судебном процессе, связанном с ликвидацией банды Темных. – Легкий кивок в сторону Аесарона. – Но я знаю также и то, что «Светлый Клин» мог быть задействован еще как минимум дважды. Будь на месте Денисова маг третьего-четвертого ранга, он применил бы артефакт, не сомневаясь ни секунды. Почему нет? Он имеет на это право, он делает благое дело, у него есть такая возможность. А Денисов нарушителей пощадил. Предупредил, припугнул, но уничтожать не стал. И этого оказалось достаточно для решения проблемы.

Аесарон с досадой крякнул, припомнив летние события на развилке дорог, ведущих в Светлый Клин и Вьюшку. Да, этот случай был намеренно подстроен, но участковый, не ведая о том, что перед ним разыгрывается загодя спланированный спектакль, поступил именно так, как сейчас описывал Максим Максимович: он не активировал «Светлый Клин», он даже не использовал для защиты или атаки право на воздействие четвертого уровня, потратив его на никому не нужного оракула. Он попытался договориться с Темными. Пощадил? Ну, это слишком громко сказано. Но он постарался обойтись без необратимых последствий. Попытался договориться, предупредил, припугнул. А к примеру, Угорь или Кукин, без сомнения, шарахнули бы от всей своей Иной души.

Максима слушали внимательно. Здесь, в лагере, он был самым старшим по возрасту, за исключением Химригона, отсутствующего возле костра, и Сибиряка. Но даже пятисотлетний глава Ночного Дозора не встревал, не поправлял и не дополнял. Когда рассуждает мудрый, многое повидавший и испытавший маг, нет нужды что-либо добавлять.

– Хорошо! – хлопнул себя по коленям Сибиряк, сообразив, что продолжать Максим не намерен. – Неваляшку создал Сумрак, использовав в качестве оболочки для сущности тело избитого заключенного. Зачем он его создал? Почему именно из обычного человека – мы, наверное, не сможем ни разумно объяснить, ни догадаться. Но зачем – это мы понять обязаны, иначе…

– Иначе он нас укокошит, – невесело усмехнулся Аесарон. – С Сумраком шутки плохи, а? Что ему могло не понравиться? Кто и что натворил?

– Единственное по-настоящему серьезное событие – это создание общины. Однако атакует неваляшка нас. То есть всех, кто собрался для ликвидации этой секты, подполья, организации, вербующей Иных. Означает ли это, что Сумраку неугодно уничтожение общины? – Сибиряк обвел присутствующих заинтересованным взглядом. – Означает ли это, что мы должны отступиться?

– Я написала! – выступила из темноты Мельникова, протягивая листок с кривовато набросанными строчками.

Глава Светлых взглянул на листок с недоумением, потом, видимо, вспомнил о порученном вампирше задании, посмотрел на текст песни внимательнее. Затем перечитал еще раз.

– «Тебе половина – и мне половина» – это он про Свет и Тьму или про Ночной и Дневной Дозоры? Или про то, что лишает нас сотрудников поровну? Или про то, что теперь придется напополам делить сферы влияния с общиной? А вот это… «Луна, словно репа»? – Он очумело тряхнул головой. – «А звезды – фасоль»? И что это значит?

– Это просто песня! – глядя исподлобья, упрямо повторила Анюта.

– Нет, я никогда не пойму современную культуру! – со вздохом констатировал Сибиряк. – Как можно сравнить сверкающие звезды с бобами?! Нет-нет, это наверняка шифр! Наверняка иносказание! Ребус! Это должно означать совсем не то, чем кажется! – Он снова вчитался. – Вот: «Еще тебе, мамка, скажу я верней: хорошее дело – взрастить сыновей, которые тучей сидят за столом, которые могут идти напролом…» Взрастить сыновей, идти напролом… Сын Дога, необходимость проломить магический щит…

– Ыыыы!

– Да я и сам понимаю, что звучит как глупость несусветная! Сын Дога – там, и сын Крюкова, если уж на то пошло, – тоже там, а проломить щит должны мы, отсюда, снаружи…

– Ыыыыыы!

– Ладно, я потом подумаю над загадкой! – торопливо закруглился Сибиряк, сложил листок вчетверо и сунул в карман.

Все напряглись, завороженно уставившись на карман. Поскольку никто никогда не видел, как Сибиряк что-то кладет туда и что-либо достает оттуда, существовало несколько вероятностей. Первая – и самая щадящая – это что Мельниковой придется заново писать текст, потому как этот утерян уже безвозвратно. Вторая – это что сейчас произойдет аннигиляция, катастрофическое взаимодействие бумаги с чем-то, находящимся в кармане. Третья… Впрочем, вероятностей действительно было много, однако ничего не происходило. Сибиряк, поймавший на себе сразу столько взглядов, на всякий случай отряхнулся и украдкой проверил, все ли у него застегнуто, нигде ли ничего не торчит.

– Так что скажете, господа? – вернулся он в русло беседы. – Может, пора нам расформировываться? Может, на смену Дозорам придет структура более жизнеспособная, более угодная Сумраку?

– Давайте определяться, – кивнул Аесарон, – не то неваляшка всерьез примется за нас, таких непонятливых и неотступных. А?! Если он не трогает Загарино…

За деревьями полыхнуло, вдалеке раздался чудовищный треск, высоко в небо взметнулся такой сноп искр, что салют на День Победы на его фоне показался бы парафиновой свечкой в луче тысячеваттного прожектора. Все повскакивали с мест, напряженно вглядываясь в зарево над невидимым селом.

– Похоже, это ответ на твои сомнения, Темный, – проговорил Максим. – Похоже, неваляшка все-таки принялся за Загарино.

– Или за него принялся «Светлый Клин»! – подбежал к костру запыхавшийся Светлый маг Кукин. – Денисова нигде нет! В смысле – в лагере его нет, и, судя по всему, уже давно.

Глава 4

Для того чтобы потихоньку исчезнуть из лагеря, Денисов выбрал самый удачный момент. Вернее, не выбрал, поскольку разнообразия вариантов ему предоставлено не было. Он, скажем так, воспользовался обстоятельствами. Едва все отвлеклись на появление Лили – Маруси Бухаровой – и предстоящее вторжение неваляшки, участковый скользнул за деревья, потом еще дальше, мимо патрулей, вдоль трассы. Сердце было не на месте: в лагере остались знакомые; там сейчас готовился к сражению его молодой, слишком прямолинейный и горячий друг. Не напоминает ли уход Денисова предательство, бегство? Если в первый раз Федор Кузьмич бросил Евгения посреди дороги для его же блага, то теперь объяснить свой незаметный уход теми же причинами он никак бы не сумел.

Но разве мог он помочь хоть чем-нибудь там, в лагере? С его-то скромными способностями! Быть полезным в присутствии четверых Высших? Да, конечно, у него есть «Светлый Клин», который является неплохим козырем, способным в решающий момент полностью перевернуть расстановку сил, «сделать партию». Вот только «Светлый Клин» предназначен для защиты людей, а в лагере таковых не наблюдается.

С другой стороны, если неваляшка является защитником общины, то когда же еще пытаться пробиться внутрь, как не в его отсутствие?

В прошлый раз, будучи на машине, Денисов подъехал к барьеру с противоположной от лагеря стороны. Теперь он шел напрямик, кратчайшим путем. Луна висела высоко над тайгой, и там, где она умудрялась проникнуть сквозь густые кроны, под ногами участкового образовывалась коротенькая тень. Прохладной, светлой, прозрачной выдалась нынешняя ночь, шагалось легко, поскольку каждый ствол, каждая кочка, каждый причудливо выпирающий корень – все виделось отчетливо. На открытом пространстве стало еще светлее, но и для ветра, тянущего с реки, здесь было раздолье. Дважды подобрав сбитую его напором милицейскую фуражку, лейтенант наконец совсем снял ее, оставил в приметном местечке, придавив для надежности камнем.

Хотя теперь он знал расположение села и прилегающих к нему территорий, амулет он из рук не выпускал, регулярно посматривал на собственный кулак, временами наливающийся изнутри густым рубиновым светом. Кто же предусмотрел, кто еще пятьдесят лет назад обеспокоился возможными проблемами, возникающими в Сумраке из-за нерационального потребления Силы? Кто уже тогда почувствовал, обнаружил предвестники надвигающейся бури? Кто подсунул районному руководителю Ночного Дозора эту Темную вещицу на кожаном шнурке? С какой целью? Почему так небрежно, так легкомысленно относятся к аномалиям все, кроме Денисова? Почему отодвигают эту проблему на пятый-десятый план?

Впрочем, и сам Федор Кузьмич в данный момент не был готов решать головоломку. Амулет помогал обнаружить прорехи, а те, в свою очередь, позволяли определить границы территории общины. Сейчас от миноискателя, индикатора, датчика требовалось только это.

Если бы кто-нибудь мог со стороны увидеть пожилого лейтенанта, быстро, но осторожно пересекающего луг с пожухшей, потерявшей летнюю сочность и упругость травой, он бы непременно обратил внимание на то, как заострились черты его лица, как напряженно сведены к переносице брови, как сутулятся плечи. Седая челка, укоротить которую он постоянно забывал, откладывал на потом, сейчас то пошевеливалась и топорщилась под порывами ветра, то падала на потемневшие, запавшие, больные глаза. Не осознавая, что именно ему мешает, Денисов сердито отмахивался, словно не волосы, а докучливая мошкара лезла в лицо. Целеустремленность, с которой он шел к барьеру, позволяла рассчитывать на то, что ему известен способ преодолеть стену. Но нет, увы – нет. Денисов надеялся разобраться на месте. Может, что-то подскажет ему решение. Может, снизойдет некое откровение. Может, с этой стороны периметра найдется какая-нибудь зацепка, какая-нибудь брешь.

Что там, внутри? Каково там? Идет ли там обычная жизнь, полная рутины и мелких радостей? Или потомок Первого шамана взял всех под такой плотный, всеобъемлющий контроль, что каждый член подполья – не более чем винтик огромного механизма, выполняющий определенную функцию и не имеющий шанса вырваться из общей системы? Западня ли это или осознанное заточение? По собственной воле, приняв разумное решение, или вследствие обмана и по принуждению остаются в общине люди и Иные? Как там Данилка и Николай? Спят ли сейчас на барских перинах или ютятся на занозистых нарах в бараке? Вроде бы внутрь они попали только накануне утром – успели ли понять хозяева общины, какую ошибку они допустили, позвав к себе Крюкова в расчете на то, что его сын – будущий Великий? День выдался суматошный, древний шаман то в облике орла мелькал в вышине, то безликой, мрачной, холодной тенью нападал на собравшихся в лагере – до новоприбывших ли ему было? А если он ближе к утру выяснит, что у Данилки – нулевой потенциал, что же тогда ждет малыша? Будет ли он изгнан из общины? Или?.. Об этом «или» думать было страшно, так страшно, что съеживалось все внутри, завязывалось узлом, и ни вдохнуть – ни выдохнуть.

Федор Кузьмич не сомневался, что рано или поздно сообразит, как при помощи «Светлого Клина» вскрыть защиту, упрятавшую Загарино. Проблема в другом: он не знает наверняка, он никак не может быть уверен, что там, внутри, обычным людям что-то угрожает. Он может только догадываться, домысливать, предполагать. Стало быть, придется рисковать. Он не боялся персональной ответственности за то, что его действие может быть расценено как неправомочное или что его впоследствии обвинят в использовании артефакта в личных целях. Сейчас ему доподлинно известно, что младенец не должен находиться там, где находится. Но так уж вышло, что младенец – его родной внук. Выкради его Химригон, Аесарон, Остыган или сын Дога – сомнений никаких не было бы: вот преступление, а вот и наказание за него. Однако в сложившейся ситуации не все так просто. Данилку забрал из дома отец. Может ли это считаться похищением? Может ли считаться преступлением Темного против человека? Имеет ли право Федор Кузьмич вмешаться не как дед, недовольный поведением своего зятя, отца украденного ребенка, а как Иной, следящий за порядком на вверенной территории? Сейчас все, в том числе Аесарон, вроде бы на стороне Денисова, сейчас все вместе, дружно справляются с общей опасностью. Но как оно обернется, когда нынешнее перемирие закончится, когда в альянсе Дозоров уже не будет необходимости? Не припомнит ли Аесарон и клятву, вытребованную Светлым, и то неловкое положение, в которое Федор Кузьмич его поставил перед сотрудниками Дневного Дозора и всеми остальными, скрытно присутствовавшими на развилке дорог? Тогда «обнаружить» нарушения в применении «Светлого Клина» будет проще простого, какого бы результата ни добился участковый нынче ночью. Что будет с районом, если Денисов лишится артефакта? Да, конечно, теперь в райцентре есть отделения Дозоров, да и, в конце-то концов, живут же все другие города и страны без «Светлого Клина»?! Тем не менее пожилой маг был уверен, что с изъятием привычного всем артефакта исчезнет еще что-то, присущее только этим местам.

Доверие, что ли?

Возможности маленького отделения Ночного Дозора не бесконечны, действия Евгения и ему подобных сотрудников ограничены целыми томами инструкций, формуляров, поддоговорных обязательств и необходимостью согласования практически любых мер с Дневным Дозором. «Светлый Клин» ограничен только моральными критериями. Каково придется тому же Химригону, если его одиночество начнут постоянно нарушать проверками, переучетами и прочей бюрократической ерундистикой? Каково придется Матрене Воропаевой, которую непременно возьмут под контроль и те, и эти?

Но вот, допустим, вскрыл он скорлупу магического щита. Что делать дальше? Там, на территории села, находится, если верить статистике исчезновений, несколько десятков Иных. И Николай Крюков – едва ли не слабейший из них. Как сможет справиться с ними маг самого низшего ранга, ежели ему окажут сопротивление? Надеяться на то, что его вторжение останется незамеченным, глупо. Звать на помощь альянс Темных и Светлых? Тогда все вернется к своему началу: у него одна цель, у них – другая. Он хочет спасти своего внука и тех несчастных, которые, возможно, насильно удерживаются внутри. Они хотят арестовать, нейтрализовать, ликвидировать тех, кто состоит в подполье.

Значит, придется действовать в одиночку, словно диверсанту на вражеской территории, словно разведчику, с боем прорвавшемуся в тыл неприятеля, а затем затаившемуся, растворившемуся, исчезнувшему до нужной поры. Получится ли?

Но и это – только полбеды! Вспоминая свои фронтовые навыки, Федор Кузьмич вспоминал и роковые неудачи. Что, если барьер застрахован от грубого проникновения? Что, если при любой попытке прорваться внутрь сработает механизм самоуничтожения, как в каком-нибудь секретном бункере? Разумеется, все важные члены общины подготовлены на этот случай – мгновенный уход в Сумрак, защитная пленка предусмотрительно подвешенных заклятий, «бронированный» каркас, портал, провешенный в безопасное место. А что будет с остальными? С теми, кто не представляет особой ценности? Если сын Дога проиграет сейчас, но когда-нибудь захочет повторить и продолжить начатое, ему крайне важно, чтобы никакая информация не попала в распоряжение Дозоров. Ни при каких условиях. Как только он почувствует, что созданная им скорлупа поддается, что проникновение на территорию общины вот-вот состоится, он запросто может активировать заклятье, уничтожающее все следы, всех лишних свидетелей.

Возможно, Денисов напрасно себя накручивал. Возможно, у его страха глаза были так велики, что видели разные ужасы там, где их и в помине не было. Но то, как отпрыск Дога обошелся с патрульными, то, как он расправлялся с Иными в лагере, не позволяло терять концентрацию и беспечно рассчитывать на лучшее. Одна ошибка – и после этого хоть развоплощайся. Светлый, ставший косвенной или тем более непосредственной причиной гибели людей, вряд ли сможет продолжить свое существование. Что в этом случае станет с Катериной, с Людмилой?

Одинокий осокорь отчаянно шелестел остатками потемневшей от протяжных дождей и сырых осенних холодов листвы. Привалившись к его стволу боком, участковый перевел дух. Задумался: как же так получается, что эти самые листочки, напоминающие смятые обрывки шуршащей оберточной бумаги, так настырно цепляются за верхушку своими подгнившими черенками? Казалось бы, кончилось их время, давным-давно ушло, и осокорь при свете дня кажется чистым, освобожденным, готовым к тому, чтобы весной родить свежую зелень. Но сейчас, ночью, стоило дунуть ветру посильнее, как вскрылась стыдная изнанка, повылазила на вид черная дряблая ветошь, дырявая да скукоженная, да повыше нацелились, повыше. Будто один день на самой верхушке дерева может что-то поменять, может отменить или отсрочить весеннее обновление.

А с другой-то стороны – куда деваться, ежели обновление так затягивается? Что ж делать-то, ежели до весны еще нужно дожить, а полуистлевшая заплесневелая листва, о которой все уже забыть успели, на самом деле никуда не делась, притаилась и вынырнула аккурат тогда, когда меньше всего ждали? Разве не может ей прийти на ум, что она по праву так высоко вознесена над лугом, над оврагами, над теми, кто уже ушел, и теми, кто еще не явился?

Отшатнувшись от осокоря, Денисов задрал голову и погрозил полуголой кроне оттопыренным пальцем.

В том месте, откуда он его оттопырил, внутри кулака стал виден красный камень, сияющий так, что всем маякам на зависть. Две минуты назад он всего лишь помаргивал. Как бы участковый хотел, чтобы прав оказался летом Аесарон, предположив блуждающие аномалии! Уж лучше б они блуждали, честное слово! Но нет, беда была в том, что они росли, расширялись, и то, с какой скоростью самая большая из них буквально на глазах Денисова поглотила расстояние в метр-полтора, пугало не на шутку. Этак скоро во всем районе Сумрака не останется! А дальше что? Во всей области? Во всей Сибири? Выедает ли Силу вокруг себя проклятый щит? Или так тихонечко, под сурдинку, община захватывает все большую и большую территорию? Может, растет щит, а вместе с ним увеличивается в диаметре кольцо бессумеречной пустоши?

Километра не доходя до реки, Федор Кузьмич присмотрелся. Даже не будь он Иным, охотничья молодость и регулярная практика до сей поры позволяли сохранить зрение острым. На яру, задрав оглобли к звездному небу, стояла цыганская кибитка. Неподалеку от нее, склонив головы, дремали две стреноженные лошади. Участковый приметил место, где Лиля могла бы видеть вышедшую из воды тень. Правее кибитки, метров через пятьдесят-семьдесят, река уходила на изгиб, там вода уже не просматривалась, скрытая высоким и крутым берегом. Левее кибитки, почти вплотную к ней, подступала бессумеречная пустошь, куда ход Иным был заказан, вернее, где они были лишены своих способностей и не могли появляться никак, кроме как в человеческом облике. Пустошь пересекала реку и захватывала кусочек противоположного берега – это Денисов выяснил еще в первое свое посещение окрестностей невидимого колхоза. Стало быть, ежели где и мог вынырнуть неваляшка, то только на вот этом отрезке под яром, иначе Лиля не смогла бы наверняка знать, что появился он именно из воды.

Означало ли это, что вход на территорию села – под водой? Или для членов общины нет никакой разницы? Вероятнее всего, так и есть. До вчерашнего дня они свободно курсировали туда-сюда пешком, на машинах и на рейсовом автобусе, регулярно появлялись в райцентре. А вот за тот день, когда к селу стягивались силы альянса, из села носу никто не высунул. Почему? Возможно, почувствовали, прознали про оцепление, затаились, готовясь отражать атаку Иных или просто будучи уверенными, что без разрешения внутрь даже муха не проскочит. Или решили, что с приходом в общину отца и сына Крюковых у них теперь – полный комплект и, имея в распоряжении еще одного потенциального Великого, нет нужды контактировать с внешним миром вообще.

* * *

Страшным было пробуждение, которое и пробуждением-то назвать трудно. Почему-то Ванька сразу, окончательно и бесповоротно решил, что умер. Но это шло вразрез с тем понятием смерти, которое он принял, будучи комсомольцем и вообще – человеком достаточно современным, чтобы отвергнуть религию. Нет никакого рая и ада, нет никакой загробной жизни – в это он верил искренне. Однако как можно объяснить то, что он все еще в состоянии пробуждаться, думать и что-то там решать?

Здесь, по эту сторону, не было боли. Тело, которое помнило, как должны ощущаться последствия жестоких побоев, не ощущало ничего. Вообще. Ни холода, ни тепла, ни собственных прикосновений. Здесь не было звуков. Здесь не нужно было дышать. Постепенно приходя в себя, он видел вокруг то клубящийся туман, то текущую будто бы внутри гигантской трубы воду. Сам он не барахтался, не захлебывался, не пытался нащупать путь в тумане – он апатично наблюдал, приучая себя к мысли о смерти. Даже не так – к мысли о расплате. Его нынешнее состояние – не так ли ощущают себя люди, погруженные в кому? Он знал одного такого – ничего не чувствующего, никак не реагирующего на внешние раздражители, подключенного к пикающим приборам. Не просто знал – он сам был причиной того, почему человек оказался прикованным к больничной койке. Он ни разу не бывал в палате «пенсионера-спортсмена», но весьма ярко представлял себе, как это выглядит. Все верно: видимо, так и устроена жизнь, что за каждый свой поступок приходится расплачиваться. Он совершил необдуманную, хулиганскую, бесчеловечную выходку – его арестовали и осудили. Он жутко подвел конвоира, испоганив тому жизнь, – его забили почти до смерти. Око за око, зуб за зуб. Теперь он обречен вечно находиться в текучем туманном полубреду, в пространстве, где нет звуков и чего-либо осязаемого, в том же или точно таком же мире, куда ненароком отправил пожилого человека.

Сознанию не за что было зацепиться, чтобы начать вести отсчет времени. Сколько он уже находится здесь? Говорят, что сон, который кажется длинным, красочным, подробным, на самом деле длится несколько мгновений. Быть может, его присутствие в сумеречном безвременье также измеряется не днями, как ему кажется, а всего лишь секундами? И мысль о том, что он действительно навсегда застрял в бесконечности, постепенно начала сводить Ваньку с ума.

Временами в толще воды или клочьях тумана возникали какие-то сгустки, уплотнения, тени, еще более мрачные или светлые, чем окружающее Ваньку пространство. Поначалу он пытался сосредоточиться на них, дотянуться, окликнуть. Затем отчаялся.

А потом произошло нечто, что Ванька охарактеризовал для себя следующим образом: вот стояла посреди поля тракторная тележка, стояла долго, ржавела, не замечая ни дождей, ни ветров, ни жарящего солнца, – и вдруг тележку дернуло и потащило! Вероятнее всего, ее прицепили к трактору и поволокли по какой-то надобности. Тележке невдомек, что это за трактор и куда он ее тянет, но вне зависимости от неведомого предназначения, вне зависимости от грядущих перемен Ваньке сделалось радостно, потому что тележкой сейчас был он сам. Лучше уж что угодно – пусть даже полное прекращение существования, лишь бы вырваться из опостылевшего киселя, где нет ни звуков, ни ощущений! Пускай снова боль, и льющаяся кровь, и сломанные ребра, и отбитые почки, и стылый пол карцера – он знал, что все это преходяще, что однажды это может закончиться. Но пусть прекратится пытка бесконечным безвременьем!

Что-то невидимое, нераспознаваемое, неощутимое влекло его за собой, тащило настойчиво и целеустремленно. Через день, или месяц, или годы путешествия сквозь толщу воды и клубы тумана Ванька заметил плывущих слева и справа от него чудовищ. Смутно напоминали они тех змей, что в незапамятные времена нарисовала хной на его плечах девушка из деревни… Как звали девушку? Как называлась деревня? Для чего на его кожу нанесли изображения тварей? Он не помнил. Но видеть старых знакомых, выросших и ставших еще более кошмарными, было неимоверно приятно – как бы дико это ни звучало.

А потом пришел толчок, понуждение, приказ действовать. Пронзив пучину, Ванька рывком выметнулся на поверхность. Это был родной мир, тот самый, который он всю свою недолгую жизнь считал единственным. Вот только сам Ванька и его место в привычном мире изменились. Теперь он и видел иначе, и анализировал иначе, и мог гораздо больше, чем раньше. И пусть он не понимал части того, что происходит и что от него требуется, не ведал причин, по которым должен поступать так-то и так-то, не представлял, какого результата должен в итоге достичь, – все же это было гораздо лучше, чем подвешенное состояние, сводящее с ума бездействие. Это уже не напоминало расплату. Скорее, это было шансом на искупление.

В своей последней догадке Ванька уверился, когда стал узнавать места. Тайга, холм, трасса, забирающая не вправо, а влево от холма, выгибающий спину металлический ангар посреди бескрайнего поля, где когда-то колосилась пшеница… Загарино. То самое село, с жителями которого он столь опрометчиво вступил в конфликт. А что, если и раньше в его действиях был какой-то высший смысл? А что, если неспроста он в прошлой жизни перепутал трассы, неспроста вышел к Загарино вместо Кривой сосны? Возможно, он напрасно корил себя бессонными ночами в СИЗО. Возможно, те двое с самого начала должны были получить по заслугам за что-то, к чему Ванька в своей предыдущей ипостаси отношения не имел. Сейчас он самонадеянно предположил, что стал орудием высших сил в тот раз, но сам тогда не понял своего предназначения, не выполнил возложенную на него миссию или выполнил как-то не так. Теперь ему предоставили шанс исправить ошибку, довести до конца поручение, которое не было правильно понято ранее. Если так – он готов!

На пути к основной цели находилось несколько целей помельче. С ними нужно было разобраться, пройти второстепенные испытания, чтобы приблизиться к осуществлению главного и… И что?

Ванька не до конца понимал, что светит ему в конце пути – награда за искупленный грех или избавление от всех мучений, возвращение домой в привычном облике или упокоение. Впрочем, в своей предыдущей жизни он усвоил, что вопросы нужно решать по мере их поступления.

При той силе, практически всемогуществе, которым он сейчас обладал, второстепенные задачи казались досадной помехой. Вот эти существа – теперь он отчетливо видел, что они, как и новый, нынешний Ванька, не являются людьми в общепринятом смысле этого слова, – они не должны были находиться возле села Загарино, они не должны были скапливаться в одном месте, формируя настоящий эпицентр зла. В первую очередь требовалось избавиться от них. Он мог проделать это одним махом – во всяком случае, ему так казалось. Он мог уничтожить их, едва только осознал промежуточную цель. Но в задаче были дополнительные условия. Существа, хоть и выглядели почти как люди, в глубинной своей сути имели оттенки, отличающие их от всего рода человеческого. Нет, это не были ангелы и демоны, хотя аналогии прослеживались. В другое время, как бы нелепо это ни звучало, они вели поистине библейскую войну: силы Света против сил Тьмы. Наверняка к Библии это никакого отношения не имело, но бывшему советскому комсомольцу, выросшему в деревне, где почти в каждом доме стыдливо хранились иконки, где дремучие старухи время от времени листали Ветхий Завет и шептали молитвы, бывшему комсомольцу пришли на ум именно такие ассоциации. Сейчас эти ангелы и демоны не враждовали, объединились, перемешались, их число с каждым часом увеличивалось и грозило вот-вот достичь критической отметки. Если бы они по-прежнему были четко разделены на два лагеря, выполнить дополнительные условия не составляло бы никакого труда. А так – предстояло потрудиться, с ювелирной четкостью вычленяя подходящие объекты.

Спектр оттенков был как на хорошей черно-белой фотографии: от яркого, кипенно-белого до абсолютно, безысходно черного. И ту, и другую крайности обновленное Ванькино зрение выносило с трудом. А между ними – более или менее насыщенные сочетания, более или менее интенсивные полутона. Дополнительное условие состояло в том, что он должен был избавляться от существ, соблюдая зеркальную симметрию цветов, строжайшую пропорцию. Глупое условие, лишняя нагрузка! Если в конце концов он должен будет очистить мир ото всех, то какая разница, с кого и в какой последовательности он начнет и продолжит?! Но раз надо – значит, надо.

«Я песней, как ветром, наполню страну о том, как товарищ пошел на войну… – воинственно горланил Ванька, по-прежнему не слыша никаких звуков, кроме собственного голоса. – Коль ветер лавиной, и песня лавиной, тебе половина – и мне половина-а!»

Его ручные змеи – зверюги, чудовища, монстры! – постоянно были рядом. Достаточно направить их – и любой враг будет сметен, разбит, уничтожен, стерт с лица не только земли, но и всех остальных миров. Настоящая эйфория захлестнула Ваньку. Всесилен! Абсолютно всесилен!

Однако чем ближе подступал он к скоплению существ вокруг Загарино, тем все большие сомнения закрадывались в его мысли. Эти ангелы и демоны – ведают ли они, что творят? Понимают ли, какой вред наносят одним своим присутствием? Или они, словно неразумные дети, влезли дружно в одну песочницу, даже не подозревая, что своим несметным числом попросту развалят ее рано или поздно? Уже трещат деревянные бортики, уже вытекают из разошедшихся швов и стыков струйки песка. Недавняя горка, красовавшаяся посередине, развалена и затоптана, а они все продолжают и продолжают лепить куличики, выскребая остатки, не соображая, что вскоре лепить станет вообще не из чего! Так злоумышленники они или дети? Осознанно или по незнанию уничтожают окружающее их пространство? Однажды побывав в шкуре человека, необдуманно и неосмотрительно помчавшегося наказывать людей, чье поведение ему не приглянулось, теперь Ванька не хотел ошибиться снова. Прихлопнуть их, как мух, или взмахом руки отогнать, вспугнуть?

Так, толком не заметив, Ванька познакомился с оборотной стороной могущества – постоянным и неусыпным самоконтролем. Только неуверенный, нестабильный и, по сути, слабый человек воспользуется любой возможностью, которая сулит ему выгоду или еще большее преимущество. Только слабый беззастенчиво расправится с еще более слабым. А удел по-настоящему сильных – всегда сомневаться в том, насколько необходимо эту силу применять.

Ванька обдумывал варианты, просчитывал вероятности. Он не хотел никого убивать, и выходило, что просто разогнать всех к чертовой бабушке, удалить из эпицентра в более подходящие места, рассредоточить – все это позволяло добиться желаемого результата не меньше и не хуже, чем уничтожение. Привести концентрацию существ в данном месте к нужному показателю и при этом не лишать их жизни – это, без сомнения, гуманно. Вот если такой способ не даст необходимого результата – тогда придется свои действия как-то корректировать.

Первые же успехи в столкновении с существами показали, как он был прав. Нет, песок продолжал течь изо всех щелей, он и не ждал мгновенного результата, но изменения все же были, пусть пока практически незаметные. Его не наказали за самовольство, и, значит, направление выбрано верное. Воодушевленный, он закончил с пробными, робкими, аккуратными подходами и попытался придать принимаемым мерам надлежащий масштаб.

Возможно, он слишком хорошо отнесся к существам. Возможно, зря их щадил. Вместо того чтобы понять, что от них требуется, и помочь ему в воплощении задуманного высшими силами, черно-белая армия собравшихся возле эпицентра нанесла ответный удар. Ванька, отвыкший от боли и чувствовавший себя в безопасности в своей новой ипостаси, вдруг в полной мере ощутил, каково бывает человеку, когда с него заживо сдирают кожу. Ему пришлось вернуться в туманно-водный кисель, раствориться в нем, выждать время, когда чудодейственные струи излечат раны, уймут чудовищное жжение, помогут восстановиться. Пока длился этот процесс, Ванька принял решение не быть столь мягким по отношению к бессовестным созданиям, не оценившим его великодушия. Они не понимают, что он старается для их же блага? Ну что ж, он им скажет об этом прямо! Они продолжают мастерить куличики? Тогда он лишит их способности мастерить хоть что-либо!

* * *

Федор Кузьмич стремительно прошелся вдоль стены. Ни щелочки, ни бреши! Что же, ждать, когда кто-нибудь оттуда выйдет? А ежели никогда? Ежели теперь община перешла на полную автономию, и единственный, кто отныне станет шастать снаружи, – сам хозяин, обращающийся то орлом, то неваляшкой?

Вдалеке послышалось лихое клаксонное «фау-фау-ва-ааа!», но Денисов не смог наверняка определить, из-за барьера донесся сигнал или с трассы.

В тайге бушевали выплески Силы – там шло сражение неваляшки с объединенными и уже изрядно потрепанными отрядами Светлых и Темных.

В конце концов он сам себе назначил время: если до четырех утра ничего не произойдет, если не найдется какой-нибудь выход, то перед рассветом он применит «Светлый Клин». А до той поры надлежало спрятаться, укрыться в пожухшей траве – это ведь он за щитом ничего взаправдашнего не видит, а сам-то, наверное, как на ладони! Кто ж оттуда высунется, если он, будто призрак, шарахается туда-сюда?!

И только он устроился в ложбинке на бессумеречной полосе, неподалеку от едва приметной тропки, тянущейся к барьеру, только успел посетовать, что не прихватил с собой теплой одежды, как на том месте, где он стоял буквально минуту назад, материализовалось три силуэта. Без звука, без ярких красочных эффектов, без разводов и ряби на прозрачной, невидимой глади щита – просто возникли, будто по щелчку выключателя. Постояли без движений, приглядываясь, прислушиваясь и давая рассмотреть себя участковому. Двое были ему незнакомы – рослый, плечистый парень в фуфайке и бородатый крепыш с забинтованной или, скорее, загипсованной рукой. Третьим был шулер, вор и по совместительству нетоц на полставки – Ленька.

Денисов застыл, сжавшись на дне сырой ложбинки, в каких-то пятнадцати-двадцати шагах от них. Впрочем, близлежащие окрестности их не интересовали, их носы тянулись в сторону тайги и лагеря. Видимо, почуяли что-то жители общины, забеспокоились.

– Отседова ничего не поймем! – шепнул Ленька спутникам. – Надыть ближее!

Согласно кивнув, они, озираясь, двинулись к кромке бессумеречной полосы. Так-то! Сами же виноваты в этом побочном эффекте – и сами же теперь страдают, что не отовсюду можно в Сумрак шагнуть! А без него обходиться отвыкли.

Денисов понятия не имел, все ли трое являются Иными. Он знал, что в распоряжении у него есть только эта бессумеречная полоса шириною в сто пятьдесят шагов. Ежели они выйдут за ее пределы – они обретут Силу. Ежели вернутся обратно – будут под надежной броней магического щита. Отсутствие Сумрака уравнивало их в возможностях. Пропустив их мимо себя и бесшумно поднявшись за их спинами, оперуполномоченный Денисов расстегнул кобуру.

– Стоять! – рявкнул он. – Милиция!

Троица разве что не подпрыгнула – так неожиданно прозвучал в тишине сибирской ночи грозный голос участкового. Громила сразу задрал руки, бородатый крепыш съежился, но не из-за страха, а на манер пружины, готовой распрямиться стремительно и всесокрушающе. Ленька постоял спиной к лейтенанту, затем медленно обернулся.

– Оптыть! – с задумчивым удивлением сказал он. – Нашел-таки!

– Не двигаться! Руки за голову! При попытке к бегству стреляю на поражение!

Ленька едва заметно дернул подбородком, и это явилось сигналом для взведенной пружины. С глухим рычанием, набычившись, на Денисова ринулся похожий на цыгана крепыш. Мелькнула в темноте белая молния. Федор Кузьмич рывком отклонился назад, пропуская укрепленное гипсом предплечье в считаных миллиметрах от своего лица. Аж ветром обдало! Удар планировался настолько чудовищный по силе, что, попади «цыган» по голове участкового, наверняка расколол бы череп, будто грецкий орех молотком. Однако замах был всего лишь отвлекающим маневром. Попал бы – хорошо, а нет – так пока милиционер уворачивался, появилось время вынуть нож. Держать его приходилось в левой, здоровой руке, но, судя по уверенным движениям, ею «цыган» владел не хуже, чем правой. Прочертив лезвием невидимую линию на уровне живота, он заставил лейтенанта отшатнуться еще дальше. Скользящий шаг, взмах, сверкнули яростные, беспощадные глаза, тускло блеснул в свете луны занесенный тесак. Поймав взглядом его местоположение, Денисов как следует толкнулся ногами, взвился, вцепился в кисть обеими руками, почувствовал, как ладони переняли первоначальный импульс удара. Крепыш был невероятно силен физически, даром что ростом не вышел, поэтому действовать нужно было как можно быстрее. Оставив левую руку на запястье противника, тыльной стороной правой ладони Денисов врезал под локоть, выворачивая его кверху. Против анатомии не попрешь, и «цыган», дабы компенсировать давление на сустав, сам начал пригибаться и разворачивать корпус. Денисов сделал всего полшажка вправо – и оказался практически за его спиной. Короткий удар под колено, руку с тесаком – в замок и на излом, схватить за волосы, потянуть в противоход. Все, как учили в свое время в школе милиции. «Цыган» послушно скрючился, затем от небольшого, легкого нажима рухнул лицом в траву. Теперь все просто – наступить коленом на копчик, свободной рукой вытряхнуть из ослабевших пальцев нож, достать наручники…

– А ты думал, я только разговоры разговаривать умею? – запыхавшись, кинул пожилой милиционер Леньке. – Давай-ка по доброй воле!

Гипс мешал защелкнуть наручники на второй руке, поэтому Денисов, деловито повозившись, притянул левую ногу бородача, спихнул с нее резиновый сапог и сомкнул стальные полукружья на лодыжке. Выгнутый дугой «цыган» взвыл и задергался, замолотил загипсованной рукой по земле.

– Не бережешь ты себя! – сокрушенно качнул головой участковый и поднял глаза.

Вовремя. Бугай в фуфайке, до последнего мгновения стоявший с поднятыми руками и с таким выражением лица, будто бы не верил в происходящее, рванулся к Денисову. Не добежав трех шагов, подпрыгнул, целя подкованным каблуком кирзового армейского сапога аккурат между глаз все еще прижимающему «цыгана» к земле лейтенанту. Охнув, Федор Кузьмич качнулся влево, упал навзничь, перекатился и тут же оказался на ногах. Молодой громила тяжел и неповоротлив, он может и не попасть как следует, но если подомнет под себя – не выберешься! Махнув в ответ ногой так, будто собирается сделать подсечку, Денисов все же вынул пистолет и со всей дури залепил рукояткой в лоб нападавшему. Бугай рухнул.

Оставался Ленька. Ему бы, дураку, бежать, пока милиционер был занят его спутниками, бежать, все равно, в какую сторону. Спасение было и за щитом, и, вполне вероятно, за пределами бессумеречной полосы. Но сперва Ленька был слишком увлечен дракой, а теперь… А теперь он пятился, не замечая Денисова, глядя в сторону сливающейся с темным небом тайги. Федор Кузьмич на всякий случай нашарил вторые наручники – те самые, которыми пугал когда-то Аесарона. На вид – самые обычные, блестящие светлым металлом, а на деле – не только сдерживающие Силу Иного, но и адекватно отвечающие на любую попытку эту Силу применить. Ленька наконец сдвинулся настолько, что участковому стала видна причина, заставившая молодого дерзкого мага пятиться не разбирая дороги.

От кромки леса наискось через луг двигалось диковинное существо. Вместо ног его бурлила взбесившаяся вода. Бледное лицо обрамляли всклокоченные седые волосы. Вытаращенные глаза слепо вращались, рот был перекошен гримасой боли. Слева и справа, будто вырастая из бурунов, в воздухе болтались гигантские змеи, незряче рыскали мордами из стороны в сторону и бессмысленно разевали чудовищные пасти. Хоть Денисов и не застал неваляшку в лагере в момент, когда тот проявился в реальном мире, он почему-то сразу сообразил, кто перед ними. Набрав воздуха в грудь, Федор Кузьмич обошел Леньку. Драка с членами общины – ерунда по сравнению с поединком с ее основателем и хозяином.

– Мать твою-у!!! – вдруг заорал бородач.

Вопль этот был до краев наполнен не болью от впивающихся в кожу и мышцы кромок наручников. «Цыган» вопил от ужаса. Расширившимися глазами он провожал несущегося на бурунах по направлению к реке неваляшку. Он явно узнал это существо, он до смерти напуган. Стало быть, неваляшка – не сын Дога, не древний шаман, не хозяин общины. Хозяина такими воплями не встречают.

Чуть не опрокинув спящую кибитку, неваляшка с крутого яра плашмя рухнул в воду, подняв такой фонтан брызг, будто посреди реки взорвалась донная мина.

* * *

Проклятое условие продолжало действовать. Как просто было бы разом ударить по всем! Нет же, его заставляли, будто счетовода, вычитать и складывать, приводить к общему знаменателю, к равенству, чтобы никоим образом кипенно-белого не оказалось в определенный момент времени больше, нежели аспидно-черного! Кому нужна такая арифметика?! Кому-то, видимо, нужна. Ваньке оставалось только подчиниться правилам.

То ли существа очень быстро учились, то ли в их стане на передовые позиции выступили самые сильные, самые непокорные – очередная атака Ваньки завершилась едва ли не более плачевно, чем предыдущая. Хоть и оказалось, что выколотые глаза – всего лишь плод его воображения, хоть и восстановились его зрительные нервы достаточно скоро, теперь он уже не желал быть гуманным. Ему нужно выполнить свое предназначение, ему нужно искупить грехи! Кто они такие, эти ангелы и демоны, что взялись ему мешать?! Плюнуть и растереть!

Теперь им руководило бешенство.

* * *

Вырвавшись из тайги на открытый простор, Сибиряк и Аесарон застыли, в полной мере оценив фантастический этюд.

Стоя в реке, поверхность которой теперь едва достигала бедер, гигантский, стометрового роста неваляшка крушил магический щит. Гибкие лоснящиеся тела змей, толщиной не уступавшие вагону поезда, а длиной – всему пассажирскому составу, вытягивались из водоворотов возле его ног, башенными кранами пронзали пространство, мелькали в звездной вышине. Из раскрытых пастей вырывалось оглушительное шипение, длинные раздвоенные языки трепетали, словно транспаранты во время демонстраций; пары острых клыков размерами не уступали бивням ископаемых мамонтов; вокруг голов извивались кожистые складки, напоминая одновременно капюшоны кобр и гривы китайских сказочных драконов. Раз за разом головы змей обрушивались сверху на невидимую преграду. Содрогалась под ногами почва, вздымались к Млечному Пути снопы искр, отлетали в стороны какие-то ошметки. Сам неваляшка, не в силах преодолеть метры взявшей общину в кольцо аномалии, бессумеречной пустоши, горстями зачерпывал из реки воду, производил ладонями такие движения, словно вылепливал снежки, а затем запускал пронизанные молниями водяные шары в сторону щита-купола. Треск стоял такой, что казалось, будто сам небесный свод готов развалиться на части и грянуться оземь.

– Поет, чертяка! – восхищенно протянул Аесарон. – А?!

В самом деле, даже с такого расстояния было видно, как шевелятся губы неваляшки: «Не северный ветер ударил в прибой, в сухой подорожник, в траву зверобой…»

– Ты понимаешь хоть что-нибудь? – Близоруко щурясь, Сибиряк осматривал собственную куртку, словно искал на ней карманы, в которых еще не копался. – Сперва он накинулся на нас, теперь взялся за общину. Чего он хочет? Что от нас требуется?

Будто услышав их голоса с расстояния в километр, неваляшка обернулся, оскалился и топнул ногой, погруженной в речную воду. Пучина всколыхнулась, вздулась горбом, крутой волной перемахнула через яр и ринулась к кромке тайги неправдоподобно стремительным, огромным, поистине океанским валом. Миллионы лун искрились на его поверхности, миллионы электрических разрядов пробегали в глубине.

– Ыыыыы! – сказал Аесарон и ушел в Сумрак.

Сибиряк оглянулся. Прибежавшие вместе с ними Иные также поспешно прятались, отступали либо глубже в лес, либо на максимально доступные им слои Сумрака. Химригон, оставаясь в реальном мире, резво карабкался на высокий кедр. Лихарев и Максим воспользовались неудобным, но весьма надежным заклинанием – они оба, словно букашки в янтаре, застыли в твердых шарах, напоминающих хрустальные. Ни шевелиться, ни сражаться они сию секунду не могли, но и их не достанет любое известное оружие, любая известная магия. Пожав плечами, Сибиряк ударил в катящийся вал потоком чистой Силы. «Пресс» оказался настолько слабым, что глава Светлых по-настоящему оторопел. Что-то было не так! Сумрак вел себя не так! Или это неваляшка каким-то образом воздействовал на него и, соответственно, на возможности Иных? Не факт, что даже полноценный, мощный напор энергии «пресса» смог бы остановить, разметать водяной вал, а в таком виде движущаяся стена воды его даже не заметила, поглотила без остатка. Хмыкнув, Сибиряк провалился на более глубокие слои.

* * *

Угорь отчаянно выруливал, съехав с трассы на целину, стремясь достичь аномалии раньше, чем поднятая неваляшкой волна доберется до «Волги». Где-то там, на полосе бессумеречной пустоши, где-то рядом с невидимым барьером должен был находиться Федор Кузьмич. Его собственных защитных чар даже на секунду не хватит, чтобы противостоять тем силам, что метались от реки к магическому куполу, что лавиной двигались через луг в сторону тайги и трассы. И амулетов Евгения может не хватить, хоть и заряжена часть из них руководителем областного Ночного Дозора, Высшим магом! Одна надежда – на мощную современную машину да на то, что удастся найти Денисова раньше, чем тот попадет под удар.

Он почти успел, он почти проскочил. Волна задела заднее крыло автомобиля по касательной, и как бы ни был салон накачан магией – защита смялась в одно мгновение.

А в следующее Угорь осознал себя уже в другом месте. Он по-прежнему сидел за рулем серой «Волги», по-прежнему двигался куда-то, вот только управлял машиной не он. Плотный туман, какой можно встретить на одном из слоев Сумрака, заполнял салон. Призрачный корявый лес извивался слева и справа, крючковатые сухие ветви мертвых деревьев царапали краску на капоте, скреблись в боковые окна. Машина без желания и помощи оперативника, сама по себе переместилась сюда из реального мира, и теперь Сумрак постепенно отбирал не только управление ею, но и что-то еще отбирал. Почему-то вспомнилась песня:

Облако тебя трогает,

Хочет от меня закрыть.

Милая моя, строгая,

Как же я хочу рядом быть!

Облако – вот оно. Действительно, трогает. Словно со стороны, без каких-либо эмоций наблюдал дозорный за тем, как бледнеют его руки, как постепенно становятся прозрачными колени, как проваливаются сквозь педали ступни. Он растворялся, его разъедало, будто в агрессивной среде, каковой, по сути, являлся глубокий Сумрак для неподготовленного Иного. Не было боли, не было страха. Погружение обещало покой. Где-то за спиной вспыхивали огни нешуточной битвы, люди и Иные носились со своими бедами и заботами, противостояли друг другу вечные, как мир, Свет и Тьма, а Угорь таял на водительском сиденье и получал от этого истинное удовольствие. Оказывается, упокоиться – это даже приятно. Уйти от суеты, от смешных и жестоких интриг, от дежурств и патрулирования, от ответственности и обмана, оказаться в мире, подобном тому, каким Денисов считал свою глубинку до вторжения Дозоров. Сонный муравейник. Спокойное, размеренное существование. Облегчение. Забвение. Почти небытие.

Денисов!

Мысль была так ярка, так отчетлива, так болезненно актуальна, что Угорь дернулся, словно от удара током. Приятный покой откладывается. Дорогие товарищи, мы вернемся к обсуждению, как только закончим насущные дела! Даже толком не определив, на каком из слоев находится, Евгений начал шарить взглядом по салону, пытаясь в бурых клочьях тумана отыскать хоть что-то, похожее на тень. Вспышки, оставшиеся далеко-далеко позади, были так слабы, что их размытый отсвет застревал еще на подступах к машине, в ветвях мертвых деревьев скрюченного леса, и окончательно рассеивался в тумане, наполнявшем машину. Наконец он сообразил: обеими руками – одной не получилось! – он ухватился за призрачный рычаг ручного тормоза, рванул что есть мочи, боясь, что в самый последний момент пальцы пройдут насквозь. На приборной панели загорелся желтый стояночный огонек. Не мешкая ни секунды, он отыскал слабый, ускользающий, развеивающийся мрак, ненадолго сложившийся в его полупрозрачный силуэт на спинке сиденья.

Машина исчезла. Машина-то – шут с ней! Гораздо серьезнее то, что исчезли вообще какие бы то ни было ориентиры. Угорь находился посреди бескрайней серой равнины, продуваемой всеми ветрами. Если это третий слой – то где же Шаманское дерево, видимое практически отовсюду? Если четвертый – как тут следует действовать? Коченели руки, индевели ресницы – но это были прежние руки, настоящие, не призрачные ресницы! Выбрав направление, Угорь побежал.

Минут через десять по времени этого слоя на горизонте показался первый объект, выпирающий из бескрайней глади. Нарыв, вздувшийся пузырь, выжигающий, отравляющий вокруг себя все – даже серая пыльная равнина почернела, местами спеклась, покрылась твердой коркой, местами пошла дымящимися трещинами. Темное марево окружало многокилометровый гнойник, фиолетово-черные языки огня облизывали его стенки и уносились ввысь.

Потом стал заметен неваляшка – единственное живое существо в непосредственной близости от набухшего пузыря. Здесь его оружием была не вода, а мелкая песчаная пыль, подбираемая с серой равнины. Искрящиеся комья так же, как и водяные шары, бомбардировали магический щит, но, как и в реальном мире, как и на других слоях Сумрака, не могли причинить мгновенного, ощутимого ущерба. Неваляшка не оставлял попыток. Его верные змеи, ничуть не изменившиеся на этом слое, продолжали впиваться в купол ядовитыми зубами, долбили его со всей дури тупыми рылами – пока без особых результатов. Угорь четко увидел границу, которую неваляшка не мог преодолеть. Аномалия, похоже, распространялась на все слои. Оперативник еще раз глянул на общую картину и подосадовал: если бы неваляшка еще чуть-чуть подрос, он смог бы, не сходя с места, дотянуться до барьера не только змеями, но и кулачищами, которые уже сейчас были размерами с тяжелый танк. Казалось, вдарь таким молотом по магическому куполу – тот рассыплется в прах. Но то ли сил еще увеличить свой рост неваляшке не хватало, то ли воображения.

Евгений на бегу, словно понижая скорости на мотоцикле, последовательно переходил на слои, более близкие к реальности. В итоге к общине он попал одновременно с выходом в человеческий мир. И тут грянула музыка.

* * *

Музыка грянула так неожиданно и так оглушительно, что Денисов невольно зажал уши ладонями. Беззвучно, словно рыбы, разевали рты взятые под арест Ленька и его спутники, успевшие кое-что рассказать участковому – отчасти из гордости и хвастовства, отчасти из страха: Федор Кузьмич кровожадно пообещал отдать их на расправу неваляшке, ежели продолжат играть в молчанку. Музыка была странной, словно придуманной и исполняемой представителями другой планеты. Все в ней было не так: неправильная мелодия, выскакивающие невпопад отдельные ноты и целые музыкальные фразы. Вроде слышатся привычные скрипки, трубы, фортепиано – но так неестественно звучащие, что начинали болеть зубы. Хуже всего был ритм. Даже сквозь плотно прижатые к ушам ладони он проникал в голову, отдавался в груди, вибрировал в каждой косточке тела. От ритма темнело в глазах и подкашивались ноги.

Неваляшке музыка тоже пришлась не по вкусу. Сначала он непонимающе озирался, потом в водовороты поспешно втянулись змеи, ставшие вдруг вялыми и неопасными, как пожарные шланги, в которые прекратили подачу воды. Неваляшка сделал пару шагов прочь от невидимого щита, затем рухнул на колени, взметнув новую волну цунами, и на четвереньках пополз еще дальше, мотая гигантской седой головой и кривя губы от нещадной боли, вызванной ритмом.

– Галагуру бы сюда! – цокнув языком, проговорил Денисов, сам себя не слыша.

– Кто такая Галагура? – пытаясь перекричать музыку, спросил невесть откуда взявшийся Угорь. – Ведьма? Она здесь, в лагере? Она может как-то нам помочь?

– Евгений Юрьич! – опешил участковый. – Ты что энто? Ты как же… – Он, запутавшись, с досадой махнул рукой и тут же вновь прижал ее к уху. – Ты внимания не обращай! Галагура – энто паренек один из моей деревни, барабанщик. Был у меня с ним разговор по поводу ритма. Ну, как и что ритм вытворяет, ежели инструменты в умелых руках находятся. А тут вишь какая иллюстрация! Жуть!

Неваляшка отползал, и, похоже, силы покидали его.

– Я не понимаю! – прокричал Угорь. – Это заклинание, что ли, такое?

– Это Михальчук! – чудом расслышав вопрос оперативника в хаотичном грохоте, торжественно провозгласил курносый Ленька и, довольный, оскалился. – Наш Михальчук! Дописал свою симфонию, изверг окаянный! У-у, таперича держитися! Таперича и без заклятий всем вам хана!

Повторяющаяся мелодия сводила с ума, на душе становилось муторно, желудок грозился вывернуться наизнанку.

– Надо что-то делать, Федор Кузьмич!

Глаз дозорного начал подергиваться, пальцы тряслись. Сам Денисов ощущал себя немногим лучше и потому был абсолютно согласен: надо что-то делать. Музыку врубили хозяева общины – в качестве оружия против неваляшки, это очевидно. Стало быть, его действия рано или поздно могли привести к желаемому результату – уничтожению щита. Иначе чего бы сыну Дога беспокоиться? Но вместе с неваляшкой ритм мог запросто управиться и с остальными – Иными, находящимися в непосредственной близости. Если погибнет неваляшка, исчезнет призрачная надежда прорваться внутрь закрытой территории. Однако появится шанс уцелеть всем остальным.

Застонав, Денисов развернулся и пошагал по направлению к реке.

– Я с вами! – вдогонку крикнул Угорь.

Участковый помотал головой, отмахнулся.

– Постойте! Возьмите! – Догнав пожилого милиционера, оперативник вложил в его ладонь детскую игрушку, оловянного солдатика на коне – «Всадника в красном». – Пригодится.

Денисов кивнул, потрепал Евгения по плечу и подмигнул.

* * *

Сибиряк из отдаления наблюдал за событиями возле щита, никак пока не вмешиваясь. Сюда тоже доносился тяжелый рваный ритм, и, какую бы защиту ни ставил Высший маг, воздух реального мира и энергетические потоки Сумрака продолжали вздрагивать, сотрясаться в такт безумной мелодии. Нечто подобное недавно сотворил Химригон во время камлания, его колотушка и бубен так же изгибали линии Силы, так же на глазах меняли реальность. Вот только в доносящейся из общины музыке не было магии. До сей поры Сибиряк знал всего один способ воздействия человека на Иного – физическое воздействие. Кулак, нож, лом, снайперская винтовка или фугас – не всегда Иной успевал защититься, не всегда мог справиться с нанесенными повреждениями. А теперь выясняется, что найден еще один способ. Дело ведь не в громкости, не в децибелах. Что-то такое сумели подобрать люди, что заставляет Светлых и Темных бежать без оглядки, рвать на себе волосы, терять сознание. Если ту же мелодию включить не на полную мощность, а потихонечку, в комнате или в клубе, в ресторане или на общественном пляже, она – Сибиряк был уверен – произведет тот же эффект. Может, не так быстро, как сейчас, может, не в той же степени, но эффект будет. Несомненно. Это стоило обдумать. Этим стоит заняться, как только закончится… как только закончится все это.

От группы людей, застрявших посреди пустоши, отделилась фигура в милицейской форме.

– Давай, Федор Кузьмич, давай! – шепнул Сибиряк, догадавшись, что намерен предпринять Денисов.

Неваляшка, придя в себя, снова примется за драку, точнее – за избиение. Может быть, он вновь обрушится на магический щит и обитателей общины, причинивших ему боль, а может быть – снова на объединенные силы Светлых и Темных. Сколько их, самых стойких, осталось вблизи лагеря? Скольких удастся собрать для атаки? Кто знает… Уничтожив неваляшку, они избавятся от самого непредсказуемого, самого неуязвимого соперника. Если бы не он, возможно, барьер уже был бы пробит всеобщими усилиями. И Лиля, и Химригон, и они с Аесароном слишком много отдали, чтобы противостоять порождению Сумрака. Исчезнет сумеречная тварь – исчезнет лишняя головная боль, можно будет снова приняться за основную проблему.

Денисов, шатаясь, взобрался на яр, подошел к краю обрыва. Голова ползущего на четвереньках существа была почти напротив. Участковый что-то сказал, неваляшка медленно повернулся. Следы побоев на плечах и груди в увеличенном виде казались просто чудовищными. На гигантском лбу и под огромными глазами в бешеном ритме пульсировали набухшие кровеносные сосуды. В самих глазах читались тоска и обреченность. Раненый зверь, который молит, чтобы его поскорее добили.

– Давай, Федька, не тяни! – шепотом подбадривал участкового возникший рядом с Сибиряком Аесарон.

Участковый поднял руки, протянул к сумеречной твари ладонями вверх. Даже отсюда, из отдаления, было видно, как всколыхнулся, забурлил Сумрак, впечатленный мощью, таящейся в руках пожилого мага.

– Что это? – оторопело пробормотал Сибиряк. – Что он делает?!

Левая ладонь Денисова окуталась темной дымкой, на правой вспыхнул лепесток яркого огня.

– Федька, не дури! – во все горло заорал Аесарон.

Федор Кузьмич – единственный, кто подобрался к неваляшке настолько близко и в такой подходящий момент, единственный, кто мог одним ударом, одним направленным воздействием первой степени под названием «Светлый Клин» избавить мир от порожденного Сумраком чудовища, – Федор Кузьмич на глазах у бессильных что-либо изменить Высших магов передавал врагу оба мощнейших артефакта, Темный и Светлый.

* * *

Когда оба они – неваляшка и Денисов – исчезли, Угорь устало опустился на пожухшую траву, в компанию скованных наручниками членов общины. Будь что будет. Пожилой маг свой выбор сделал. Если он ошибся, если существо не было достойно подобного доверия, Евгений вряд ли об этом узнает, потому что совсем скоро попросту перестанет существовать. Он уже примерно представлял, как это происходит – медленно и соблазнительно. Вероятно, случается и по-другому – внезапно и, может быть, даже мучительно. Какая разница? Когда ты не спишь третьи сутки, когда ты измотан до предела, когда ты уже не знаешь, кому и во что верить, – хочется просто покоя. Будь что будет.

Гул пришел из-под земли. Сначала он был неотличим от разрушающего мозг ритма, потом с лихвой перекрыл его, заглушил нескончаемо повторяющуюся мелодию. Почва задрожала, как во время сильного землетрясения, луг пошел волнами, затем раздался кошмарный скрежет, и, наконец, чудовищный взрыв сотряс окрестности. Обломки щита, утратившие прозрачность, летели в ночное небо, распадались на более мелкие осколки, рассыпались в пыль и исчезали. Гигантский купол разрушался. Привстав, Евгений зачарованно смотрел, как там, на территории общины, вновь обретший силу огромный неваляшка крушит высокий, под стать себе, великолепный терем, стоящий на берегу реки. На миг закрыв звезды, промелькнула в вышине крылатая тень. «Ушел, гад!» – подумалось Евгению, а уже в следующую секунду он забыл про сына Дога в образе орла, потому что заметил бегущего Денисова. Одной рукой он крепко прижимал к себе завернутого в трогательное цветное одеяльце младенца, другой отчаянно махал дозорному и всем, кто мог его видеть.

– Уходите! – донеслось до Евгения. – Уходите немедленно!

Следом за участковым бежали еще несколько человек. Угорь вроде бы видел мелькнувшего среди прочих Николая Крюкова, затем Остыгана. Нет, они не пытались догнать милиционера. Они спасались от чего-то, что могло произойти в Загарино. Неужели щит, терем и покинувший общину орел – это еще не все?

Проследив, чтобы Ленька и громила в фуфайке не оставили своего бородатого товарища, скованного особо изощренным способом, Угорь припустил к лесу. И уже выбравшись с пустоши, он понял, чем вызвано всеобщее бегство.

Сумрак бурлил. Потоки Силы перетекали со слоя на слой, перемешивались, закручивались вихревыми воронками, набирали скорость курьерского поезда. Находиться даже на первом слое можно было лишь ценой огромных усилий, глубже Угорь рискнул только заглянуть. Казалось, все пришло в движение. Волна, чем-то схожая с водяным валом, запущенным неваляшкой, поднялась из глубины слоев, выдавливая Иных в реальный мир. Евгений, едва не захлебнувшись перенасыщенным энергией толчком, остановился и, уперев ладони в колени, попытался отдышаться.

– Твою мать! – глядя в землю расширенными глазами, негромко произнес он. – «И приведет все воды в движение, и ополоснет землю…» Ворожей!

– Истинный Ворожей! – подтвердил запыхавшийся Денисов, нагнав друга. – Легенды – они же для людей! А про воды-то им куда понятнее, чем про Сумрак!

– Ну, здравствуй, Данила Николаевич! – улыбнулся Евгений, посмотрев на мордашку спящего мальчишки, и тут же с тревогой перевел взгляд на его деда. – Все в порядке?

– Нормально! – улыбнулся в ответ седой участковый. – Скоро к мамке попадет – совсем хорошо станет!

Позади оглушительно грохнуло.

– Чичас доломает и всерьез примется восстанавливать прорехи, – посуровев лицом, сообщил Денисов. – Отдохнул? Двигаем потихоньку!

– Послушайте, Федор Кузьмич, а почему же он с нами враждовал, если виновник был в Загарино?

– А мы для него все на одно лицо! – пожал плечами Денисов. – Потребляем энергию, используем Силу – значит, вредители. Он ишшо нормально с нами обошелся, по-человечески. Ему важно было, чтобы мы рассредоточились подальше от энтого места, чтобы не расширяли аномалию, не бередили рану. А мы, наоборот, словно тупые бараны, так и лезли в самое пекло! Усугубляли урон, так сказать.

– И что теперь?

– Ну, ты же и сам знаешь, р-руководитель! Ты мне энтим своим Великим Потопом все уши прожужжал! Да и не мне одному. Восстановить Сумрак, вернуть однородность кажному слою неваляшка… тьфу ты! Ворожей не мог при наличии такой заразы, как секретная община. Там один терем, энти сказочные барские хоромы, да ишшо защитный барьер столько Силы жрали, что едрить твою редиску! Попробуй-ка заделать дыру, когда этакий насос работает! А тут ишшо и мы по незнанию ему мешали.

– Про Потоп я понял. А что дальше? Нам-то что делать, как быть?

– Ну, денек-другой в Сумрак лучше не шастать, энто точно! Взболтает он Силу, перемешает, перераспределит – а там уж прорехи сами собой затянутся.

Довольный дед, хоть и хмурил брови, на мир смотрел счастливыми глазами. Посапывал у него на руках крошечный человечек Данилка, светлело небо, шипел ветерок в кронах вековых кедров. Жизнь продолжалась.

– Федор Кузьмич, а как же теперь вы? – помедлив, задал Угорь трудный вопрос.

– Ты про «Светлый Клин», что ли? – беззаботно откликнулся участковый. – Ну, тут всего два варианта, верно? – Он подмигнул спящему Данилке. – Либо отберут право на него, либо восстановят. А я покамест с семьей побуду.

Состроив нарочито постную мину, оперативник поинтересовался:

– Снова предлагать вам вступить в Дозор, я так понимаю, бесполезно?

Денисов задрал голову, полюбовался тускнеющими звездами и собирающимися на севере облачками, вдохнул всей грудью, шумно выдохнул, пошевелил раздумчиво бровями.

– Эх, жисть! Вона она какая! Ты, Евгений Юрьич, предложи. А там поглядим.

* * *

Когда совсем рассвело, из тайги осторожно выбрался Егор Романов. Кажется, пронесло. Кажется, удалось выжить. Едва началась катавасия, он успел улизнуть и увести лошадей. Теперь все разошлись, разбежались, все стихло. Правда, неподалеку обнаружилось село, которого накануне, кажется, не было. Но Егор не особо удивился – годы жизни в таборе, славящемся своими колдуньями, научили его спокойно принимать любые, даже самые невероятные события и явления. Построили за ночь деревню – замечательно! Честь вам и хвала.

Кибитка, как ни странно, была цела и невредима. Слыша отголоски бушевавших здесь страстей, Егор уже и не надеялся найти хотя бы ее обломки. И упряжь на месте, и вещи не растащили. Правда, почему-то вымокло все до нитки.

Нужно сперва напоить лошадей, умыться самому, а потом можно будет снарядить повозку и отправиться на поиски жены. Где она обреталась этой ночью, где находилась сейчас – цыган не ведал, но точно знал, что, как и прежде, кибитка сама вывезет к тому месту, где будет ждать Лиля.

В обход спустившись с яра, он подвел лошадей к кромке воды. Берег и дно были так перелопачены, словно ночью здесь прошел целый табун, да не коней, а каких-нибудь слонов. Задумавшись о том, пасутся ли слоны табунами, Егор зачерпнул воду, плеснул в лицо и вдруг напрягся. Рядом был чужой. Цыган ощутил его запах, услышал слабое дыхание. Не поднимаясь с корточек, он искоса глянул влево и назад. Так и есть! Прямо под обрывом, на крохотной полоске песка у самой реки, лежал нагой светловолосый мальчишка. То ли избили его, то ли с кручи сорвался – все тело было в здоровенных синяках и кровоточащих ранах. Если нет одежды – скорее, первый вариант: обобрали, избили и скинули в реку, а до воды-то он не долетел.

Наверное, нужно было как можно быстрее убираться отсюда. Мало ли? Вот так проявишь сочувствие, поможешь несчастному – а тебе потом это боком выйдет. Уж Егор-то знал!

Но парень смотрел в небо такими пронзительными глазами, будто прощался с облаками, птицами, ветром, будто все-все про себя знал, и дышал он так коротко и тихо… Чертыхнувшись, Романов побежал к баулам с вещами, чтобы найти подходящий материал – сделать волокушу, переправить избитого по крутому берегу наверх, к бричке.

…Через полчаса по раскисшей, будто от наводнения, проселочной дороге в сторону трассы мчалась цыганская кибитка. Колеса отчаянно скрипели, подскакивали в колеях, брызгались жирной грязью. Полог нещадно мотался из стороны в сторону, Егор гневно орал на лошадей и со свистом взмахивал злым кнутом. Добравшись до трассы, лошади повернули не направо, к селу, а налево, в гущу леса. Да, возможно, в этом новоявленном селе была больница, доктора и прочее. Но кто же в здравом уме повезет умирающего в больницу, если жена – самая настоящая целительница?

Внутри кибитки, на многочисленных тюках, лежал Ванька. Приподнявшись на локте, он мутным взглядом смотрел вперед, и его высветленные и изрядно отросшие волосы легко пошевеливал ветер.

Октябрь 2012 г. – октябрь 2013 г.

Сноски

1

Использован текст песни «Продавец счастья» ансамбля «Машина времени».

2

Остяки́ – обобщенное название народов, проживающих в Сибири (хантов, кетов, югов, селькупов и т. д.).

3

Глинолит – строительный материал, получаемый путем залития соломы в опалубке раствором глины.

4

Международный хоккейный турнир на приз газеты «Известия» впервые состоялся в 1967 г. в СССР и носил название «Московский международный турнир на приз Федерации хоккея СССР». С 1969 г. турнир взяла под патронаж редакция газеты «Известия», и он получил постоянную эмблему – снеговика с клюшкой. В состязаниях участвовали национальные сборные ведущих хоккейных держав. В настоящее время носит название «Кубок Первого канала».

5

Корабль «Аполлон-17» был запущен 7 декабря 1972 года и вернулся на Землю 19 декабря. На сегодняшний день эта миссия остается последним пилотируемым полетом к Луне и последней высадкой людей на ее поверхность.

6

Булат Окуджава «Песенка о бумажном солдатике».

7

Суломай – поселок на реке Подкаменная Тунгуска. Слово «Суломай» (по-кетски «Сулемхай») означает «красная гора».

8

Песня «Звездочка моя ясная» из репертуара группы «Цветы».

9

МТС – машинно-тракторная станция, государственное сельско-хозяйственное предприятие, в СССР и ряде других социалистических государств обеспечивавшее техническую и организационную помощь.

10

Суггестия (от лат. suggestio – внушение) – психическое внушение, изменение процессов мышления и реакций, не замечаемое тем, кто подвергается внушению со стороны.

11

Каносуггестия (от лат. cano – звучать, раздаваться и suggestio – внушение) – психическое внушение посредством ритма, мелодии, чередующихся и повторяющихся звуков.

12

Отдел рабочего снабжения (ОРС) – организация (предприятие) государственной розничной торговли в СССР.

13

Песня «Ветка жасмина» из репертуара группы «Цветы» на стихи Льва Ошанина.

14

Альфонс Туссенель (1803–1885) – французский натуралист, журналист и писатель.

15

Индырака – цыганская юбка.

16

Рома – цыган, мужчина.

17

Мериклэ – цыганское монисто, шейное украшение, ожерелье из нанизанных на нить монет, бус, камней.

18

Мы пришли домой (цыг.).

19

Да, правда (цыг.).

20

Калистрат – здесь: «верховой конь».

21

Сорок – мешок, в который помещается четыре десятка соболиных шкурок (40 – количество шкурок для пошива одной шубы). Со временем существительное «сорок» заменило в русском языке числительное, обозначающее цифру «40».

22

Парандзем – армянское имя, от староперсидского «паранд» – «как шелк».

23

М. Горький «Песня о Буревестнике».

24

Совхоз (сокр. от «советское хозяйство») – крупное сельскохозяйственное предприятие. В отличие от колхозов (коллективных хозяйств), являвшихся кооперативными объединениями, созданными на средства самих крестьян, совхозы были государственными предприятиями, в них использовался труд наемных работников. Задачей совхозов в первые пятилетки Советской власти было в том числе объединение мелких индивидуальных крестьянских и коллективных хозяйств в крупную жизнеспособную структуру с целью ведения совместной деятельности. Посему в данном случае «совхоз» – это сокращение от выражения «совместное хозяйство».

25

Песня «Товарищ» композитора О. Иванова на стихи А. Прокофьева. Была в репертуаре Аиды Ведищевой, Льва Лещенко и многих других исполнителей.

26

А.С. Пушкин «Признание».

27

Конфабуляция – нарушение памяти, психическое расстройство, ложное воспоминание, фантастический рассказ человека о событиях, никогда не имевших места в его жизни.

28

Чокеровщик – лесоруб, занимающийся обрубкой сучьев и вершин спиленных деревьев, подготовкой стволов к транспортировке и погрузке.

29

Скажи, кто ты! (цыг.)

30

Не смотрите! (цыг.)

31

В.С. Высоцкий «Сказка о диком вепре».

Content

Сергей Лукьяненко, Алекс де Клемешье
Участковый

Часть 1 Превентивные меры

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2 Шесть капель сквозняка перед едой

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 3 Совхоз

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Сноски