Юлия Зонис

Геном Пандоры

© Зонис Ю.А.

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

* * *

Сердце человеческое отнимется от него и дастся ему сердце звериное, и пройдут над ним семь времен.

Дан. 4, 13

Я знаю, как на мед садятся мухи,

Я знаю смерть, что рыщет, всё губя,

Я знаю книги, истины и слухи,

Я знаю всё, но только не себя.

Франсуа Вийон, «Баллада примет»

Пролог

Тир-на-Ногт, Британский Анклав,

осень 2042 г. Седьмой год от Д.Х. [1]

– А по-моему, это прекрасно, – сказал Алекс Вечерский.

Он сидел в кресле, вытянув длинные ноги, и баюкал в ладонях пузатый бокал с коньяком. Коньяк был отличный, и кресло отличное, и по стенам бежали отличные трехмерные изображения. Саванна. Короткая жесткая трава, приплюснутые зонтики акаций и львиный прайд. Самец греется на солнце, лениво щуря янтарные глаза. Самки играют с детенышами. Вельд. Хозяин дома почтил гостя, настроив голообои на картину вельда. А может, не почтил, может, у хозяина, Бессмертного по имени Дориан, было такое специфическое чувство юмора.

– Не понимаю, что прекрасного вы находите в сложившейся ситуации.

Бессмертный Дориан чем-то напоминал свой дом. Не исключено, что стены здания были сложены из кирпича, заляпанного серой известкой, но выглядеть оно могло как угодно – хоть саванна, хоть башня из слоновой кости, хоть подземный бункер. Вот и хозяин, чье лицо и фигуру скрывала голографическая маска, мог быть юношей, стариком или женщиной. Вечерский хлебнул из бокала и подумал, что тут главное – помнить одно: дом, даже если он кажется небесным жилищем сидов, на самом деле подземный бункер. А Дориан – Бессмертный, Бессмертный из второго поколения, и потому особенно опасен. Что ж. Тем интереснее игра.

– Подумайте сами, Дориан. Поразмыслите. Что представляли собой девяносто процентов человечества? Это же Откровение Старджона. Бессмысленная масса, гораздая лишь жрать, размножаться да мучить ближних своих. Теперь их нет. Остались десять процентов, то есть мы с вами, а это уже значительно лучше. И все же недостаточно хорошо. Отбор продолжает действовать. И вот когда из десяти останется лишь один процент…

– То есть опять же мы с вами, – вставил Бессмертный, и Вечерский вновь напомнил себе, что с этим противником опасно заигрывать.

– То есть мы с вами и еще некоторое количество людей с высоким интеллектом, людей неленивых и не падких на дешевые развлечения, умеющих взглянуть реальности в лицо…

– Я слышу это от создателя самого популярного наркотика?

– Дориан, в данном случае я лишь один из факторов естественного отбора. Что пользы в замечательных мозгах, если обладатель готов спустить их в сортир ради минутного кайфа? Ради игры?

– А вы сами пробовали свой товар?

Бывший ученый улыбнулся и промолчал.

Час назад, когда Вечерский поднимался – или спускался – в Тир-на-Ногт, над Темзой плыли серые тучи. Серые тучи, свинцовая вода, унылые шпили Вестминстерского аббатства и вздыбившийся столп Большого Бена. Казалось, за последние полвека столица Британии ничуть не изменилась. Ключевое слово – «казалось». На самом деле стены Вестминстера в любой момент готовы были растаять, явив устремленные в небо жерла ракетных комплексов. Раздавшийся купол собора Святого Павла выплюнул бы в случае необходимости крыло истребителей, а на месте картинной галереи Тэйт зачернели бы кубы силовых установок. Вечерский хмыкнул. Бессмертные и тут оставались в своем репертуаре. Кубический ландшафт силовой станции и музей современного искусства, ангелы на куполе собора и реактивные «ангелы мщения» – да, в этом была извращенная, присущая всем задумкам Бессмертных гармония. Можно было ненавидеть Бессмертных, и бояться Бессмертных, и даже презирать Бессмертных – но нельзя было не признать, что в разразившейся биогенной катастрофе Британский Анклав устоял лишь благодаря им.

Три года назад, когда ученый бежал из пылающего, как факел, Брюсселя, он ожидал застать на острове примерно ту же картину, что и на материке. Ворлорды, мелкие военные вожди из бывших полковников, собирали ватаги, захватывали поселки и городки, резали и грабили всех, до кого руки дотягивались, и быстро и бесславно исчезали под волной наступающих химер. Не помогали ни андроиды, ни боевые роботы – первые охотно переходили в стан врага, а для управления вторыми новоявленным феодалам не хватало квалификации. Бессмертные Европы либо погибли, либо, подобно Вечерскому, сбежали на остров.

Бывший ученый полагал, что всему виной Французская революция. Демократия прекрасна, когда каждому хватает еды и когда ревущего монстра увидишь разве что на экране кинотеатра. А вот перед лицом всеобщей гибели намного эффективнее привычка к подчинению и жесткая иерархия. В Британии, с ее многовековой монархией, иерархическое общество никуда не исчезло – просто короля Уильяма сменил Бессмертный Уильям. Сейчас, совсем как два с половиной века назад, Англия приютила беглых аристократов и отгородилась от агонизирующей Европы проливом и пушками. Хотя реальная власть сосредоточилась в руках военных, номинальное правление Бессмертных служило залогом мира. Золотая надстройка, странным образом уравновешивающая общество. Так и небесная цитадель британских Бессмертных, Тир-на-Ногт, уравновешивала серые облака и серый город под ними – и тоже была лишь иллюзией. Пока светящаяся жемчужным светом лестница несла ученого вверх, его вестибулярный аппарат объявил войну зрению. Реальный Тир-на-Ногт находился глубоко под землей, а жемчужный свет, и башни, и шпили, и бастионы облачной крепости были проекцией, поступающей непосредственно на зрительную кору рядовых граждан. Только Бессмертным дозволено было знать, где – и как – на самом деле живут Бессмертные.

– Интересная гипотеза, – сказал Бессмертный Дориан.

У его маски не было лица. Не старик, не юноша и не прекрасный сид – просто гладкий пустой овал. Вечерский с нетерпением ждал, когда Дориан нальет коньяку и себе. Очень интересно было бы посмотреть, как коньяк исчезает в безротом пятне. Но коньяку себе Бессмертный так и не налил, и в этом Вечерскому почудилась нотка презрения. Превосходства нотка, мол, не пью с тобой – значит, не уважаю. Бывший ученый немедленно ощетинился и вот начал пороть чушь. Гордыня, глупейший из грехов. Впрочем, если уж пустился в словоблудие, надо держаться до конца.

– Это не гипотеза. Это закон эволюции. Его можно описать любым способом: и как выживание вьюрков с экзотической формой клюва, и как спасение Ноя с потомством. Но описывается по сути один и тот же процесс. Виду надо эволюционировать, иначе он впадет в стагнацию и вымрет. Ваш День Химеры – просто один из факторов естественного отбора…

– Мой День Химеры?

– Ваш, Дориан. Конечно, ваш. Если вернуться к параллели с ковчегом, вы – один из сыновей Ноя. Человек будущего.

И кто же виноват, что Господь повелел Ною загрузить в ковчег стаю дикого зверья? Вечерский покосился на льва на обоях, и, словно подслушав его мысли, картинка сменилась.

Занесенный снегом городок. Звуки выстрелов, крики и кровь на улицах, и ворочающиеся в снегу огромные белые туши. Урсы, полярные медведи-мутанты. Городок назывался Аврора. Один из первых городов на Аляске, уничтоженных химерами. Вечерский поежился. Кажется, голообои извлекали образы прямо из подсознания. Вопрос в том, из чьего – его или Дориана. Но откуда Бессмертному из поколения-два знать про выстрелы и кровь? Он наверняка был еще подростком, когда все началось.

– Спасибо, что ознакомили меня со своими теориями, доктор Вечерский, – произнес хозяин дома.

Сменившаяся картинка его, похоже, не взволновала – или он видел совершенно другое.

– Было весьма занимательно, но хотелось бы все же перейти от теории к практике. Говорят, у вас есть для меня предложение? Нечто эксклюзивное?

«Только не выдать себя. Только не показать, насколько мне это важно, иначе я стану бессильной игрушкой в его руках, очередным трофеем в его коллекции».

– Говорят, в Москве кур доят, – пробормотал Вечерский по-русски и одним махом опорожнил бокал.

– В свете прошлогодних известий из Московского Анклава это вполне вероятно, – невозмутимо ответил Бессмертный Дориан на родном языке своего гостя.

Изображение на обоях мигнуло, сменившись сеткой помех. На секунду в мельтешении горизонтальных линий промелькнули раскуроченная Красная площадь и дымящийся остов Покровского собора. Перед собором поклевывала булыжники гигантская взъерошенная курица с разбухшим выменем.

Часть первая

Мальчик, который не отражался в зеркале

Глава 1

Земля чудес

Колдун не помнил, кто первым крикнул: «Чайки!» – а может, не первым, может, первый крик утонул в шуме вертолетных винтов. Однако это были чайки, огромное белое облако. Машина накренилась. На минуту Колдун увидел зеленую ладонь озера с мертвыми пальцами небоскребов, но затем вертолет выровнялся и тут же ухнул вниз. Пилот хотел уйти от белого облака. Не тут-то было. Вцепившись в какую-то ручку, Колдун с ужасом и восхищением смотрел, как облако меняет форму. Мультиорганизмы любили принимать разные формы, от простых геометрических до очень сложных, но у этого явно на уме было другое. На Колдуна сквозь лобовое стекло кабины, сквозь потоки разрезаемого лопастями воздуха смотрело гигантское женское лицо. Белые, сложенные из тысяч и тысяч чаячьих крыльев волосы женщины развевались, а громадный рот расплылся в улыбке. Колдун еще успел услышать придушенный крик Вечерского за плечом, успел покрепче вцепиться в ручку – и тут нижняя челюсть воздушной тетки отвалилась, как у покойницы, и заглотала вертолет.

Мгновенно потемнело. По стеклам кабины, по дверце хлестнуло красным – это гибли чайки. Пилот что-то заорал в микрофон, но Колдун не разобрал слов. В корпус заколотило. Машина задергалась. Двигатель взревел хрипло и отчаянно, заперхал и умолк, захлебнувшись мясом и перьями. В брюхе вертолета грохнуло – наверное, один из мотоциклов сорвался с крепления. Потянуло дымом, а затем Колдуна резко швырнуло вверх и в сторону и приложило ребрами об острое.

Дальнейшее помнилось смутно. Удар и хруст, и кусок серой обшивки перед глазами, потом отчего-то сменившийся пронзительно-синим небом. С неба, кружась, сыпались белые перья. Над Колдуном на секунду мелькнуло лицо – безупречно-красивое и озабоченное, и Колдуна куда-то быстро потащили. Поволокли спиной по жесткому и неровному, а сверху всё сыпались перья. Перья постепенно утрачивали белизну, потому что с земли поднимался дымный столб. Столб коптил небо, и небо пахло куриным шашлыком и паленой резиной.

Окончательно Колдун пришел в себя, когда красивое лицо над ним сменилось другим: узким, хищным, с трехдневной щетиной на подбородке и с угрюмо горящими под выпуклым лбом глазами. По подбородку человека текла кровь. Хантер. Колдун узнал Хантера, что не помешало Хантеру огреть Колдуна по щеке костлявой ладонью, а когда тот рефлекторно отдернулся, удовлетворенно буркнуть: «Живой».

Итак, Колдун был жив. Хантер был жив, и человек – точнее, андроид с безупречно-красивым лицом, назвавшийся на корабле Роем Батти, – тоже был жив. Пилот рухнувшего вертолета был мертв, ему снесло голову какой-то железкой. Вечерский умирал.

Двадцать четыре часа назад они стояли на палубе авианосца «Адмирал Нельсон». Внизу катил свинцовые воды Атлантический океан. Палуба была здоровенной, испещренной белой и желтой разметкой и почти пустой. Там хищно ссутулился принесший Колдуна «Призрак», а у дальнего борта стоял «Морской ястреб», напоминавший вовсе не ястреба, а цистерну с пропеллерами. Вертолет как раз сейчас заправляли топливом.

Вечерский представил новоприбывшего и ушел говорить со старшим офицером. По палубе гулял сырой ветер. В воде чернели спины косаток. Матросы утверждали, что стая давно таскается за кораблем. Для нападения на авианосец у мутантов зубы были коротки, но твари не утрачивали оптимизма. Они давно разобрались с рыболовецкими судами и с торговым флотом и правили этими водами. Серая туша авианосца вызывала у хищников ревность, ревность притупляла осторожность. Одна из тварей, громадина, вполне способная целиком заглотать кита, отделилась от стаи и поплыла к кораблю.

– Смотрите, – буркнул Хантер. – Сейчас будет интересно.

Черный плавник уже маячил совсем близко от борта, когда из воды что-то взметнулось. То ли шея, то ли щупальце, бурое, склизкое, покрытое наростами, оно захлестнуло косатку. Море вскипело. Могучий хищник рванулся, выбросив многометровые фонтаны, но щупальце мерно и уверенно потащило бьющуюся добычу в глубину.

– Вот так-то, – сказал Хантер, как показалось Колдуну, с мрачным удовольствием.

Охотник вытащил изо рта сигарету и сплюнул за борт. Рой, стоящий рядом, не смотрел на поединок морских тварей. Он приглядывался к оставшимся косаткам, словно прикидывал, как бы половчее засадить гарпун в бело-черный бок.

Андроид сразу понравился Колдуну – ни дать ни взять игрушка из военного набора, с лицом актера двухмерного кино… Рутгер, Рюгер? На его десантном комбезе не было знаков различия, но для рядового Батти держался слишком уверенно. Вместо того чтобы отсалютовать человеку, андроид протянул ему руку.

Хантер тоже был хорош в своем роде – ковбойская рубашка, узкие потертые джинсы и щегольские сапоги, мало подходящие для пеших прогулок. На его широком кожаном поясе висела фляга. К этому бы шляпу да в салун, к развеселым девкам, но коротко остриженные, русые с проседью волосы охотника покрывало вылинявшее кепи. Кепи сдувало ветром, и охотник то и дело уморительно хватался за козырек. Говорил он с мягким акцентом американского юга, однако слишком уж тянул гласные, отчего акцент казался не натуральным, а старательно поставленным.

А вот Колдун, похоже, лесному рейнджеру не понравился. Насладившись гибелью косатки, охотник сощурил блекло-голубые глаза, прикурил новую сигарету и процедил:

– Не врубаюсь. Ну ладно он… – Тут охотник ткнул сигаретой в сторону Роя. – Полезная железяка. Но ты, сосунок, на кой нам сдался? Учти, будешь проситься к мамочке – брошу тебя в лесу.

Колдун мягко улыбнулся:

– Называя мистера Батти железякой, вы заблуждаетесь. Андроиды на девяносто пять процентов состоят из биологических тканей, а генетически мало отличаются от нас с вами.

– А теперь повтори эту чушь еще раз, нормальным языком, – окрысился Хантер.

И Колдун бы несомненно повторил, но наметившаяся ссора так и не состоялась. Выкрашенная серой краской дверца, ведущая на мостик, открылась, в проеме показался Вечерский и махнул им рукой. За спиной у него маячил офицер в британской летной форме. На палубе началось шевеление – похоже, «Адмирал» менял курс. На западе сплошной стеной поднимался туман, а за туманом были поросший соснами берег и тысяча островов в устье большой реки.

– Скат, Скат, я Робинзон. Скат, я Робинзон, отвечайте. – Батти опустил рацию и покачал головой. – Нет связи.

Прислонившийся к перевернутому вагончику Хантер скривился:

– Сможешь ее починить?

– Дело не в рации, сэр. Что-то глушит сигнал. – Андроид сунул прибор под нос Хантеру и ткнул пальцем в экран. Судя по его дальнейшим словам, на экран Рой вывел карту местности. – Здесь, в районе Барри. Мощный генератор помех. Пока его не отключим, связи с кораблем не будет.

– Тогда поехали в Барри.

Колдун лежал на спине и смотрел вверх. Вверху повисли перистые облака, подсвеченные закатным солнцем. Снегопад из перьев кончился. Сбросив вертолет с принадлежавшего им неба, чайки утратили интерес к разбитой машине и к людям. Стая разлетелась, лишь несколько жирных птиц расселись по опорам и искореженным рельсам «русских горок».

Вертолет рухнул в парке аттракционов Парамаунт-Канада-Уондерленд. В бывшем парке.

Четыре года назад основной удар британских ВВС пришелся на центр Торонто. Армейская верхушка давно планировала вернуть западный материк в лоно Британской империи, и время и место показались подходящими. Жители Торонто либо погибли, либо бежали в Европу, либо разбрелись по лесам, а химерам северное побережье озера Онтарио почему-то не полюбилось. Как плацдарм для будущего наступления район был почти идеален. Два гражданских и несколько военных аэродромов с уцелевшими во время беспорядков посадочными полосами могли принять все необходимые грузы. Требовалось лишь освободить дороги для прохождения бронетехники, и путь открывался не только к канадским городам, но и – через Ниагарский мост – к Буффало, Бостону и Чикаго.

Первая часть операции прошла на ура, а вот затем дело застопорилось. Монстры волна за волной хлынули в зачищенный андроидами район. Грузовые самолеты разбивались при посадке – обезумевшие птицы кидались в турбины. Урсы и менее страшные, но более многочисленные бурые медведи-мутанты поперли с севера. Даже обычные черные городские белки вдруг стали разносчиками чумы. Словно некто объявил всеобщую мобилизацию химер. Обезумевшая природа сознательно и планомерно давала отпор войскам. И людям пришлось отступить. Уходящие десантники в отместку сожгли все, что еще не успело сгореть, и город окончательно превратился в руины. Возможно, тогда сгорел и парк.

Если честно, в таком виде Колдуну Земля Чудес нравилась всяко больше. Перекрученные рельсы «русских горок» и погнутые опоры «шотгана» напоминали детали гигантской головоломки. Они скрипели и пели на ветру. Подпевали ржавые кабинки, нежно похрустывало битое стекло, синкопой гремели двери уцелевших киосков. Прекрасная, гармоничная музыка одиночества, вписанная в ветреный закат. Колдун бы с удовольствием задержался здесь подольше, ведь мертвое железо устроило концерт специально для него… К сожалению, Колдун был в парке не один. Двое, переругивающиеся у него за спиной, портили все удовольствие. Предметом спора был Вечерский. Колдун поморщился и вернулся к объективной реальности, данной нам в ощущениях.

Андроид уже успел выгрузить из разбитого вертолета оружие и снаряжение. Сейчас на его огромном рюкзаке лежала винтовка М16-ТК, гибрид огнестрела и лазера. А Хантер свой карабин сразу закинул за плечо. Небольшой пневматический арбалет и нож в широких ножнах он не снимал с пояса и в вертолете. Фляжку охотник держал сейчас в руках и время от времени делал щедрый глоток.

Мертвого пилота Батти оставил в машине, а Вечерского вытащил и уложил на лист фанеры. Еще угадывался на фанерке полинявший рисунок – большой рожок мороженого. Сейчас рожок перечеркнула красная полоса.

Вечерский лежал, глядя в небо блеклыми голубыми глазами. Веснушчатое лицо побелело, и оттого особенно яркими казались рыжие негустые волосы. Из груди раненого высовывался металлический штырь. Судя по лопающимся на губах Вечерского кровавым пузырям, железка пробила легкое.

Рой Батти сидел на корточках рядом с умирающим. Комбез спереди испятнало бурым – испачкался, пока тащил Вечерского. Сам андроид не получил ни царапины. У Хантера все еще кровила то ли рассеченная, то ли прокушенная губа, а у Колдуна немилосердно ныли отбитые ребра.

Вечерский снова захрипел. Кровавая пена изо рта выступила обильнее, и вокруг железного прута запузырилась кровь. Колдуну в голову пришла мысль об эскимо на палочке. Эскимо без глазури, истекающее малиновым сиропом…

– Надо ввести ему обезболивающее, – сказал Батти.

Хантер фыркнул и отвернулся. Андроид поднял голову:

– У вас есть другое предложение, сэр?

– Нет. Хоть всю аптечку ему вколи, мне-то что?

У меня задание ясное – найти бабу, приволочь на корабль либо ее, либо вытяжку ее РНК. Забрать то, что мне причитается. И свалить. Вы, два клоуна, мне для этого не нужны.

– Мы не можем вернуться на корабль без связи и без транспорта.

– Это ты не можешь, железяка хренова. А я все могу.

От их перепалки трещала голова. Колдун отвернулся, ища, как бы отвлечься, и кое-что заметил.

В парке были не только люди. От развалин «Макдоналдса» тянуло чем-то веселым и диким.

Колдун поднялся, засунул руки в карманы плаща и зашагал к «Маку». Остальные двое, кажется, не заметили его ухода. Он шел по дорожке, пиная осколки стекла и куски окалины, вдыхая запахи давнего пожара и все еще продолжающегося тления. Временами Колдун поднимал голову и глядел на черные ребра аттракционов и белый, робкий пока еще ломтик луны в синеющем небе. Рядом с луной разгоралась маленькая звезда.

Золотые арки «Мака», как ни удивительно, не пострадали. Две светлые дуги, а ниже скелет здания с одной устоявшей стеной. Оплавившийся пластиковый клоун валялся на спине у входа и тоже любовался луной. А в самом здании уцелела детская игровая площадка. Странно, но не сгорели ярко-красные маты, кубы и пирамидки, не сгорела веселая красно-синяя горка. С горки катилось существо. Но прежде чем Колдун разглядел существо (хотя и не прежде чем почувствовал), он ощутил густой нашатырный запах.

Человек пришел с подветренной стороны. Должно быть, обоняние существа притуплял собственный мощный аромат, потому что зверь заметил пришельца не сразу. Приземистый, эдакий мохнатый коврик на ножках – но ростом с хороший журнальный стол – с печальной треугольной мордой и бело-черными боками, зверь катился с горки. Неподалеку два его приятеля терзали красную пирамидку. Зубы у приятелей были как пилы. От пирамидки летели клочья искусственной кожи.

Звери Колдуну понравились. Веселые такие зверюшки…

Он шагнул вперед, чтобы рассмотреть резвящихся тварей получше, как вдруг что-то сильно дернуло его за ногу. Колдун рухнул на разбитую плитку дорожки. Перед глазами оказалось обтянутое кожаной курткой плечо, и Хантер прошипел:

– Ты что, чокнутый? – У плеча торчал ствол карабина.

– Не стреляйте, – попросил Колдун. – Они же просто играют.

Но твари уже не просто играли. Та, что скатывалась с горки, ощерила зубастую пасть и резво понеслась вперед. «Так, наверное, атакует акула», – подумал Колдун, глядя на треугольник зубов, и только секунду спустя вспомнил, что акулы для атаки переворачиваются на спину.

Над ухом грохнул выстрел. Тварь кувыркнулась и зарылась мордой в обломки. Две ее товарки уже спешили на помощь, визжа и источая зловоние. Над головой Колдуна простучала очередь, остановившая бег тварей – но поздно. Развалины вскипели черно-белыми горбатыми спинами.

– Сматываемся! – заорал Хантер и рванул Колдуна за локоть.

Над парком заметалось эхо. Андроид бил без промаха, короткими очередями, однако тварей было много. Вся округа кишела ими, они перли спереди и с боков. Колдун прищурился, отыскивая самую крупную. Ага, вот он, коренастый, почти квадратный самец. Мощная грудь, короткие кривые лапы с длинными когтями, широкая оскаленная пасть. Колдун сосредоточился. Зверь развернулся и цапнул ближайшего к нему кореша за холку. Затряс головой, как терьер, ломающий хребет крысе. Жертва взвизгнула и рванулась, оставляя в зубах нападавшего кровавые ошметки шкуры, а Колдун уже переключился на следующего. Новый зверь умело вспорол соседу живот. На грязный бетон хлынули кишки. С дюжину черно-белых хищников отвлеклись от людей и кинулись добивать упавшего. В воздух полетели багряно-черные внутренности, кольцо пожирателей сомкнулось. Добиваемая скотина орала. Вскоре на месте игрового зала «Макдоналдса» катался полосатый, воющий и визжащий клубок.

Когда Колдун развернулся к товарищам, в лоб ему смотрело дуло карабина. Хантер, оскалившийся, мертвенно-бледный в наступивших сумерках, пятился и бормотал:

– Мутант… Тварь из леса. Один из этих, а?

Колдун на всякий случай поднял руки и пояснил:

– Я родился в городе.

Это не помогло. Наверное, рейнджер нажал на спуск, потому что громыхнул выстрел. Но сам охотник уже валялся на земле, а его карабин был в руках у Батти. Хантер вытаращился на андроида:

– Ты на кого руку поднял, сука?

– Простите, сэр, но мой приоритет – защита человеческой жизни…

– Я родился в городе, – повторил Колдун. – Предки работали на фабрике по производству «Вельда», ну и вот… Так получилось.

– Сэр, – с издевательской вежливостью проговорил солдат. – Не важно, где вы родились. Но если сейчас не пошевелите ногами, умрете вы здесь.

С юга, со стороны города, раздался вой. Кажется, к бело-черным спешило подкрепление, а может, это был кто-то новенький.

Батти, все еще сжимая в руке карабин – винтовку он закинул за плечо, – вздернул Хантера на ноги. Охотник трепыхнулся, но хватка у андроида была железная.

– Карабин отдай, – буркнул Хантер, отводя глаза. – Не буду я в него стрелять.

Поколебавшись не больше секунды, Батти вернул охотнику карабин. Стрелять тот и правда не стал, но, когда они отступали по дорожке, мимо мертвого тира, мертвых аттракционов и мертвой горы, следил за Колдуном, а не за сцепившимися в обломках «Мака» химерами.

А с Вечерским надо было решать. Сгустились сумерки, от земли пополз туман, и вой на юге стал заметно сильнее. Вверху зелено мерцали кабинки колеса обозрения, с которых еще не полностью слезла фосфорическая краска. Вороньим гнездом темнел запутавшийся в «русских горках» корпус вертолета.

Раненый все не умирал, хотя по замыслу давно должен был захлебнуться собственной кровью. Черная корка почти залепила рот, и андроид периодически счищал ее гигиенической салфеткой. Колдун подозревал, отчего Вечерский держится так долго, но высказывать подозрения не собирался. Андроид и Хантер опять препирались.

– Я не могу бросить человека, – сказал Батти.

– Программа не позволяет?

Андроид не ответил.

– Ладно. Не можешь бросить – грузи на мотоцикл, и почесали отсюда.

Из четырех мотоциклов, входивших в снаряжение отряда, два пережили падение и сейчас стояли у чертова колеса, сцепившись рулями.

– Его нельзя трогать, сэр. Он умрет, – упрямо повторил Батти.

– Да он и так покойник!

Вздохнув, Колдун присел на корточки рядом с Вечерским и положил ладонь ему на лоб. Раненый захрипел. Охотник стремительно обернулся:

– Эй, гаденыш мутантный, ты чего с ним делаешь?

Вечерский мучительно пытался что-то сказать. Колдун поднял глаза:

– Он хочет, чтобы мы оставили его здесь.

– Так ты и людей, сучара, читаешь?

– Не людей. Не всех людей. Тех, кто подключен к «Вельду».

Хантер недоуменно моргнул, и Колдун добавил:

– Это вроде компьютерного интерфейса.

– Пацан, «Вельд» – это дурь. И в башке у тебя дурь.

Раненый дернулся. Глаза его закатились.

– Он что-то транслирует, – тихо сказал Колдун. – Я не знаю, кому и куда.

Рука Вечерского шевельнулась, принялась ощупывать землю вокруг. Колдун подсунул под шарящую руку осколок стекла. Сжав осколок и по-прежнему не открывая глаз, Вечерский с силой выцарапал на фанере «ОСТА». Буквы вышли кривыми, едва видными в последнем дневном свете. Пальцы умирающего разжались, выронили осколок.

– Откуда я знаю, что это не ты всунул ему в башку? – сварливо спросил Хантер.

– Вы же сами хотели его бросить.

Андроид молча подошел к мотоциклам и принялся приторачивать груз. Хантер поглядел на это, плюнул и злобно бросил:

– Как хотите. Придурки.

– А я не умею ездить на мотоцикле, – сообщил Колдун.

Батти обернулся:

– Сядете со мной. И вот еще… – Он подошел, на ходу расстегивая поясную кобуру с «береттой». – Стрелять умеете?

– Умел когда-то. – Колдун предпочел не уточнять, что стрелял лишь в компьютерном симуляторе.

Андроид протянул ему пистолет:

– Положите куда-нибудь, чтобы можно было быстро достать. С предохранителя не снимайте.

Колдун сунул «беретту» в карман и порадовался, что у него в плаще такие большие карманы. И подумал, что неплохо бы во что-нибудь пострелять.

Вечерского они все же не оставили на съедение тварям. Поднатужившись, Батти перевернул одну из вагонеток детской железной дороги и накрыл ею раненого, как колпаком. Или крышкой саркофага. Колдуну показалось, что последний взгляд Вечерского из-под края вагонетки был благодарным – но в темноте легко обмануться.

Андроид ловко оседлал мотоцикл. Колдун пристроился сзади и, хихикнув, вцепился Батти в плечи. Плечи были тверже железа, все пальцы обломаешь.

На соседней «ямахе» сгорбился Хантер, карабин за плечом, сигарета в зубах. Машины взревели. Вспыхнули белые лучи фар. Огибая развалины, они промчались к разрушенной арке входа, вылетели из парка и понеслись на северо-запад, к шоссе, ведущему в населенный пункт Барри.

Глава 2

Quid Pro Quo

Зверь просыпается в своем логове. Зверь просыпается в своем логове на третьем подземном этаже разрушенного здания, где он дремал, уткнувшись носом в передние лапы. Он спал и видел приятные сны об охоте и самке. Зверь открывает глаза, потому что сквозь бетонные перекрытия, сквозь метры кабеля и проводки, мотки изоляции, сквозь стылый осенний воздух над развалинами, сквозь наступающую ночь и впереди этой ночи несется Зов. Зверь открывает огромные глаза цвета янтаря и пружинисто вскакивает, он мчится – в кромешной тьме, в сыром запахе плесени и нежили, гнилого тряпья, давней беды – он мчится вверх по лестницам и переходам.

Протиснувшись в дыру в кладке и миновав узкий, почти осыпавшийся земляной ход, он встает во весь рост. Зверь огромен, грозен силуэт его в сумерках. Зверь похож на волка, но в два раза крупнее любого волка, его глаза горят желтым, его шерсть черна, а на загривке чуть поблескивают седые шерстинки. Зверь не молод, но и не стар.

Там, где он вылез из-под земли, некогда была автостоянка. Там ржавеют скелеты машин и желтеют скелеты людей, там с кузова на капот перепархивают жирные черные вороны. Заметив зверя, вороны срываются и стаей спешат туда, где еще тлеет закат, спешат на ночевку. Зверь пугает птиц. Иным вечером он был бы не прочь погонять ворон, но не сейчас, не сейчас. Сейчас ему надо спешить.

Зверь срывается и длинными скачками несется вверх по улице, и за ним – по стенам домов, где выбитые окна, и гарь, и граффити, и царапины от огромных когтей, – за ним бежит его тень, черная на красном. В нетронутых стеклах верхних этажей изламывается багровое солнце, вспыхивает в последний раз и гаснет, и дальше зверь мчится в сумерках. Мимо трехэтажных кирпичных особняков, ветхих деревянных домов, пустых коробок небоскребов; через город, в котором не осталось живых людей, где слышен лишь шелест ветра, да писк случайной крысы, да шепот теней, зверь выбегает на шоссе и мчится на север, туда, куда ведет его Зов.

– Итак, если отвлечься от дойных кур – что вы хотите мне предложить?

Вечерский вновь наполнил свой бокал, пригубил и только затем ответил:

– Вы правы. Я хочу предложить вам нечто эксклюзивное. Самое эксклюзивное, что вообще можно предложить: почти неограниченную власть и бессмертие.

Безликая маска не могла улыбнуться, но голос Дориана прозвучал так, будто он улыбался:

– Бессмертие? Вы не считаете, Алекс, что предлагать бессмертие Бессмертному – это моветон?

Вечерский улыбнуться мог и использовал эту возможность по полной.

– Давайте не будем юлить и играть словами.

Я знаю, что вы употребляете «Вельд». И я знаю, каковы последствия. Сколько из ваших друзей уже свихнулись? Сколько стали слюнявыми идиотами, а, Дориан?

– У меня нет друзей, – сказала маска, как почудилось Вечерскому, с грустью.

– Не важно. Вы поняли, о чем я говорю. У моего снадобья есть недостатки. Коктейль нестабилен – это раз, разрушает психику юзеров – это два, и позволяет одновременно контролировать лишь одну химеру – это три.

– И вы предлагаете…

– И я предлагаю приникнуть к источнику. К ориджину, так сказать.

– Вы говорите о…

– Я говорю о Саманте Морган. Мне известно, что она использовала свою ДНК для создания химер. То, что объединяет всех монстров, – это участки из генома Морган. – Бывший ученый взглянул на собеседника. Маска кивнула, и Вечерский продолжил: – В состав «Вельда» входит РНК химер. Но если взять те последовательности, которые имеются у каждой из сконструированных Морган тварей, вы обретете способность контролировать любую химеру. Или всех их одновременно. Сто, тысячу, миллион… насколько хватит мощи вашего разума. К тому же в присутствии ориджина «Вельд» стабилизируется, так что сумасшествие вам угрожать не будет. Власть над монстрами без риска стать одним из них – представляете, какая это сила? Вы сможете создать собственную армию. Стать правителем мира. Или его спасителем, мессией, если это вам больше по душе… Все, что мне потребуется, – люди и снаряжение, чтобы найти Морган.

Дориан, в продолжение разговора стоявший у стены, пересек комнату, сел в кресло и опустил подбородок – или, вернее, нижний край маски – на сцепленные кисти.

– Так вам все равно, Алекс?

– Что «все равно»?

– Все равно, стану я деспотом или мессией? Вы готовы предоставить мне такую власть, не зная наверняка, для чего я ее использую?

Вечерский наклонился вперед в своем кресле, всматриваясь в маску, пытаясь – безнадежно – разглядеть за ней лицо. Не разглядев, хмыкнул:

– Я торговец наркотиками, Дориан. Точнее, одним, но самым дорогим и самым мощным наркотиком. И вы апеллируете к моей морали?

– Нет. Мне просто интересно. Интересно, как вы мыслите. Поэтому давайте на минуту отвлечемся от дел и поговорим о личном. О вас. Вы любили Морган?

Зверь останавливается на городской окраине и принюхивается. Пахнет добычей, пахнет свежей кровью. Через молодую рощицу, выросшую на месте парковки «Коско», стая диких собак-канивров гонит молодого оленя. Олень уже ранен, но пока не сдается – он оторвался от преследователей и, прихрамывая, мчится к реке. Горячий и сладкий запах тревожит зверя. В другую ночь он разогнал бы псов и сам вонзил бы зубы в трепещущий загривок, но теперь надо спешить. Рыкнув, зверь срывается с места и бежит, все набирая скорость. Вой стаи и хрип погибающего оленя остаются позади, а впереди – только дорога и Зов.

В первую секунду Вечерский опешил, а затем разозлился, но быстро подавил злость. Просто Бессмертный Дориан опять играет. Они играют всегда, всюду и всеми, играют людьми, андроидами, химерами и даже собой. Новый подвид человека: Homo Ludens, Человек Играющий.

– Вам нет до этого дела.

– Ошибаетесь, – вкрадчиво произнес хозяин. – Есть. Это ведь вы, Алекс, просите у меня деньги и людей в обмен на некое предполагаемое могущество. Но ваш философский камень, «Вельд-два», или как вы там его назовете, то ли будет, то ли нет, а раскошелиться я должен уже сейчас. Притом без всякой гарантии на получение прибыли – Морган искали многие, но не нашел пока никто. С другой стороны, вы мне интересны, а для удовлетворения интереса я готов рискнуть. Поэтому я предлагаю вам сыграть.

«Вот так сюрприз», – с мрачной иронией подумал Вечерский. Чего-то подобного и следовало ожидать, а он, дурак, не подготовился. Ко всему подготовился, а вот к кошачьим игрищам – нет. Плохо. Совсем плохо, плохо не потому даже, что исход дела зависит от прихоти скучающего психопата, а потому, что, зная вводные, он, Вечерский, не просчитал этот вариант.

– Сыграть во что?

– Вы были в бойскаутах? Очень американская штучка – бойскауты, почти как яблочный пирог и «Волмарт»… Ах, впрочем, что же это я? Вы ведь из России, значит, не бойскаут, а пионер…

Вечерский устало прикрыл глаза.

– Дориан, я родился в девяносто пятом. Как вам отлично известно, никаких пионеров тогда давно уже не было.

– Хорошо, – покладисто согласился Бессмертный. – Вы не были в бойскаутах и в пионерах тоже не были, но, возможно, слышали про игру «Правда или поступок»?

– Да, слышал.

– Отлично. Сыграем. Тот из нас, кто откажется отвечать на вопрос или сделать то, что предложит другой игрок, проиграл. Если проиграю я, вы получите людей и экипировку для вашей экспедиции.

– А если я?

– Если проиграете вы – я вас убью. Прямо здесь и сейчас. Согласны?

«Да он совершенно чокнутый, – с холодком в груди понял Вечерский. – Он, казавшийся мне самым вменяемым из второго поколения, ничуть не лучше остальных. Интересно, если я соглашусь на его условие и проиграю, в какой зачет в какой безумной таблице пойдет моя смерть? Или у них нет таблиц? Или они играют не ради спортивного интереса даже, а из чистой любви к искусству? Или еще хуже – от скуки?»

– Я согласен, – сказал Вечерский.

Маска захлопала в ладоши, как малыш при виде рождественской елки.

Перед зверем протянулся мост. Длинный мост, под которым грохочет река, но грохот реки перекрывает рев огромного водопада. Над двойной его белой громадой стоит облако водяных капель, и зверь фыркает – он не любит воду. Мост забит машинами. Мертвыми машинами, проржавевшими во влажном воздухе. Ржавчина и труха. Зверь фыркает еще раз и вспрыгивает на крышу ближайшего автомобиля. Крыша едва не проламывается под его тяжестью. Когти царапают железо, и железо жалобно скрипит – но зверь уже перескакивает на соседний пикап, и несется дальше, дальше, под хруст и ропот крошащегося металла. Дальше, туда, где чернеют развалины казино, где нет ни одного огня – лишь белые крапинки звезд, размытые и тусклые в облаках водяного пара.

– Одно дополнительное условие. Если выбираем «поступок», вы не можете попросить меня финансировать вашу экспедицию, а я не могу попросить вас размозжить голову о стену. Вообще, давайте так – все, что мы потребуем сделать, должно быть сделано в пределах этой комнаты.

– Хорошо, – нетерпеливо согласился Вечерский. – Кто начинает?

– Начинаю я. И, извините, я уже задал вопрос, так что придется нам слегка отступить от правил. Считайте, что вы выбрали «правду». Итак, вы любили Морган?

Вечерский стиснул зубы. Ну конечно. Весь спектакль Бессмертный затеял ради того, чтобы удовлетворить свое поганое любопытство. Он ведь не привык слышать «нет», этот избалованный сукин сын, называющий себя Дорианом.

Их с Самантой познакомил генерал Грегори Амершам, вездесущий Амершам, Генерал Куда-ни-Плюнь Амершам. Вечерский очень легко мог представить, как почти сотню лет назад на его бывшей родине такие вот Амершамы (хотя, возможно, звали их Воробьевыми или Синицыными) опекали закрытые шарашки. Покровители наук. Того по головке погладят, тому погрозят пальчиком, глядишь, вот и испекли атомную бомбу… Этот Амершам был рослый, с лошадиным лицом и улыбкой голливудской звезды.

– Вы оба рыжие, – заявил генерал, покровительственно скалясь. – Значит, сойдетесь. Но ты, Алекс, бойся этой женщины. Не женщина – огонь.

Женщина-огонь глядела на Вечерского огромными карими глазами. Вот странно – лицо у нее жесткое и даже надменное, а глаза мягкие, бархатные глаза. Рукопожатие по-мужски крепкое. Алекс попытался заглянуть в карие очи поглубже и понял, что они обманчивы. Поверхность расступилась, но лишь до определенной глубины, а за ней – кремень, скала. Саманта Морган улыбнулась холодной приветливой улыбкой и сказала:

– Вы, наверное, хотите осмотреть вашу будущую лабораторию.

Генерал полюбовался выражением лица своего подопечного и радостно заржал.

Алекс всегда был робок с женщинами, но Саманту – он уже мысленно называл ее Сэмми – пригласил на ужин в тот же вечер.

– Отлично, – ответила она, тряхнув рыжей гривой. – Я как раз собиралась предложить вам то же самое. У нас традиция – угощать в ресторане всех новичков. Вы какую кухню предпочитаете – индийскую, тайскую? Или вашу, русскую? Я знаю отличное место на Кингс-стрит… – Должно быть, женщина заметила в глазах Вечерского тень разочарования, потому что улыбка ее смягчилась. – Алекс. У вас в резюме так и написано: Алекс. Это Александр или Алексей?

– Александр.

– Ах да, конечно. Алексей – это Льоша, Альоша.

От этого нежного «Льоша» в груди Вечерского дрогнуло, и он подумал, что между ними обязательно что-то будет – не сегодня, так завтра.

После ужина как-то случайно оказалось, что уже все разъехались и только они сидят за столиком и обсуждают интереснейшую тему: является ли способность узнавать свое отражение в зеркале признаком сознания. Морган считала, что да и что дельфины, шимпанзе, гориллы и слоны не менее разумны, чем люди. У правого уголка ее рта осталось пятно карри, и Вечерский, потянувшись через стол, аккуратно стер пятно салфеткой. Затем они поспорили, кто будет оплачивать счет, скинулись поровну и вышли из ресторана. Был вечер. Тиха была бостонская улочка, застроенная кирпичными особняками, тихи и неподвижны канадские клены и разгорающиеся над ними звезды. Фирма предоставляла Вечерскому машину, но ее должны были подогнать лишь завтра, и Морган распахнула перед ним дверцу своего «рэнджровера». Они доехали до подъезда одного из многих неразличимых кирпичных особняков, где весь первый этаж поступил в распоряжение нового сотрудника («А затем, если вы предпочитаете загородный дом, у нас есть несколько вариантов»). И конечно, Вечерский пригласил коллегу на чашечку кофе, и конечно, коллега сослалась на занятость и усталость. Алекс махнул вслед отплывающему от тротуара джипу. Джип прощально мигнул задними фарами и завернул в переулок. Все получилось как всегда…

– Да, любил, – ответил Вечерский, глядя в белый овал маски. – Я любил ее.

Бессмертный кивнул:

– Спасибо за честный ответ. Ваша очередь.

– Правда или поступок? – спросил бывший ученый, чувствуя себя идиотом.

– Давайте правду.

Что же у него спросить? Как его расколоть, мерзавца? Бессмертные живут ложью, они не выносят правду, в первую очередь правду о себе. Они вечно играют, блефуют, держат покерное лицо – значит…

– Как вас зовут по-настоящему, Дориан?

Маска помедлила и неохотно ответила:

– Джеймс Оливер Эмери.

– Эмери? Вы сын леди Эмери?

– Это уже второй вопрос, а сейчас моя очередь.

– Хорошо. Я весь в ожидании.

– Правда или поступок?

Вечерский тоже выбрал правду, и Бессмертный тут же спросил:

– Вы с Морган были любовниками?

Бывший ученый вздрогнул, потому что и сам не знал настоящего ответа.

…Через неделю Вечерский с головой ушел в работу, и потому, когда Саманта объявилась в его лаборатории и потащила за собой в темную комнату, решил, что ему сейчас покажут результаты особенно важного белкового фореза. Вместо этого, когда свет в комнате погас и под потолком загорелась красная лампочка, женщина распахнула халат, а за ним и легкую блузку – бюстгальтера под блузкой не оказалось – и положила руки Вечерского себе на грудь. Он все еще пытался понять, что происходит, когда в подсвеченной красным темноте ладонь Саманты скользнула вниз и расстегнула молнию у него на брюках. Прохладные пальцы легли на его член, обхватили, сжали, и прозвучал голос Саманты – твердый, суховатый:

– У меня обнаружили ранний Альцгеймер. Прионной природы – значит, неизлечимый. Через два года я превращусь в слабоумную хихикающую развалину. Carpe diem [2], Алекс.

Рука женщины двигалась аккуратно, сноровисто, но Вечерский не мог – не под такие слова, не в этой красной, пропахшей химикатами темноте. Его ладони соскользнули с груди Саманты. Она разжала пальцы и, отступив, улыбнулась:

– Напрасно, Алекс. Второй попытки не будет. – Запахнула халат и быстро вышла из комнаты, не забыв по дороге врубить свет.

А Вечерский так и остался стоять у машины для проявления пленок, злой, красный и со спущенными штанами.

Второй попытки Саманта Морган ему действительно не дала. Нет, не дала, потому что нельзя же ту пьяную, безобразную ночь в парижской гостинице считать второй попыткой.

– Нет, – сказал Вечерский, и лишь когда произнес это вслух, почувствовал, что говорит правду. – Нет, мы не были любовниками.

– Занятно. Ну что ж, продолжим. Я готов правдиво ответить на следующий ваш вопрос.

«Ах ты гнида, – подумал Вечерский, – будет тебе сейчас вопрос».

– Кто ваш отец?

– Военный, – быстро ответил Бессмертный.

– Вы жульничаете.

– Ничуть. Если хотели получить точную информацию, следовало спросить, как моего отца зовут. И вы можете спросить, когда снова наступит ваша очередь, но сейчас моя. Правда или поступок?

– Правда, – с ненавистью сказал Вечерский.

– Вы придерживаетесь одной стратегии, а это ведет к проигрышу.

– Посмотрим.

– Хорошо. Вы действительно сдали Морган с потрохами генералу Амершаму?

«А ведь я хочу его убить, – с удивлением понял Вечерский. – Я бы его убил прямо здесь, будь у меня такая возможность. Спокойней, Алекс, спокойней. Не стоит тратить эмоции на нечто неосуществимое».

– Да или нет, Алекс?

Они работали вместе еще долго, два года, и неизменно вежливо улыбались друг другу – даже тогда, когда больше всего хотелось вцепиться друг другу в глотку. Это хуже ненависти, это презрение. Презрение со стороны Морган; глухое отчаяние, переходящее в злобу, – с его стороны. И ревность. Страшная, слепая ревность – не к человеку, не к вещи. К науке. Когда появились первые результаты, касающиеся телепатического интерфейса, Морган сделалась почти счастлива. Ему хотелось, чтобы она была счастлива с ним. Чтобы ее бархатные глаза сияли при виде его, а не при виде бегущих по экрану статистических данных.

Вся беда в том, что Саманта была гением, самым обыкновенным гением, из тех, что рождаются раз в сотню лет. А он, Вечерский, гением не был. Он был просто человеком и хотел человеческого: славы, признания. Любви. Саманта же хотела таблетку от одиночества, немного живого тепла: ровно столько, чтобы не отвлекало от работы. Но любовь не продается в таблетках, а если упаковать ее в приторную оболочку пилюли, становится не лекарством, а ядом.

Таким же ядом сочились благожелательные слова пригласившего его в свой кабинет человека.

Грегори Амершам на публике мог выглядеть добродушным старым мерином или беззаботным кутилой, но настоящим он был только здесь, в сером офисе на одном из бесчисленных этажей серого нью-йоркского здания. Офис был безлик. Стол и стул для посетителей – ни картин на стенах, ни фото жены и детей, ни припрятанной в одном из ящиков стола бутылки, Вечерский не сомневался. Только серая, безликая функциональность.

– Вот что, Алекс. Я ведь могу называть вас Алексом? Ну и отлично. Как у вас продвигаются дела с грин-кард?

Вечерский поежился.

– Неплохо.

– Неплохо? Не приходится стоять в очередях в компании мексиканских гастарбайтеров и китайских работяг? От китайцев всегда так несет… – Генерал усмехнулся.

Вечерский подумал, что, если Амершам сейчас достанет из ящика пачку сигар и закурит, и предложит сигару собеседнику, они еще смогут договориться. Не достал и не закурил.

– Так вот, Алекс. Мне хотелось бы, чтобы вы знали: я здесь, чтобы оказывать вам помощь. Любую необходимую помощь, как в работе, так и в других делах. Мы очень ценим ваше сотрудничество.

– Благодарю…

– Извините, я еще не договорил. Для того чтобы оказывать вам помощь, я должен знать, как продвигаются ваши исследования. Знать все, что происходит в лаборатории. В вашей, Алекс… и в соседней. Саманта – блестящий ученый, но у нее слишком высокое самомнение. Она полагает, что со всем управится сама. Но мы с вами ведь понимаем, что это не так?

Генерал улыбался. Его длинные губы как будто аккуратно взяли за кончики и подтянули к ушам. Он не утруждался даже изобразить блестящую голливудскую улыбку, которой славился в обществе. Зачем? Не перед тем же, кто целиком от него зависит, кто без его поддержки окажется в толпе мексиканских гастарбайтеров и дурно пахнущих китайцев.

– Я хочу уточнить, – сказал Вечерский, – вы требуете, чтобы я шпионил для вас за Самантой Морган?

– Да, если вам угодно так это сформулировать.

– А если я скажу «нет»?

Грегори Амершам развалился в кресле, закинув ногу на ногу и вытянув их во всю немалую длину. Для этого ему пришлось откатиться от стола – конечности под столом не умещались. Он и правда чем-то походил на скакуна, этот светский генерал, но отнюдь не на мерина, нет – сейчас он смахивал на призового жеребца. Хотя лошадкой, на которую ставили в этих скачках, был как раз Вечерский. Или он не прав? Или на генерала тоже ставили, просто этих игроков мало кто видел в лицо?

– А я вас не тороплю, – сказал Амершам. – Зная Саманту, предположу, что вы сами ко мне прибежите. Раньше или позже. Просто помните о нашем разговоре.

Так и случилось – скорее позже, чем раньше, но все-таки случилось.

– Да. Да, я сдал Саманту Амершаму. Именно я и сдал. Вы удовлетворены?

– Почти. Совсем удовлетворен я буду, когда узнаю ответ на свой последний вопрос. А пока давайте вы.

– Правда или поступок?

– По-моему, мы оба уже слегка устали от правды. Пусть будет поступок.

Вечерский с улыбкой взглянул на Бессмертного, и от этой улыбки хозяин дома беспокойно шевельнулся в кресле.

– Снимите маску, Джимми.

Бессмертный замер.

– Ну, давайте же. Неужели вы там, под маской, настолько безобразны? Поверьте, я видел редкостных уродов, так что в обморок не упаду.

– Вы выиграли.

– Что?

– Ваша взяла, Алекс. Вы получите все, что нужно для экспедиции. Желаю вам удачи в поисках. Кстати, где вы собрались ее искать?

Слегка ошарашенный таким поворотом событий, Вечерский пробормотал:

– Последний раз Морган видели в канадском Алгонкине.

– А. Дивные места. Озера и водяные лилии. Что ж, приятной прогулки.

Бессмертный Дориан, он же Джеймс Оливер Эмери, встал с кресла и вышел из комнаты. Лев, вернувшийся на обои, проводил хозяина равнодушным взглядом.

После трех часов бега зверь достигает своей цели. Здесь тоже много мертвого железа. Железо жалобно скрипит, и воет, и поет на поднявшемся ветру. Железо сверху, и со всех сторон – железо. Под одной из железных вещей спрятался Тот, Кто Зовет. Железную вещь окружают мелкие вонючие твари, они копают и скребутся, они хотят добраться до Того, Кто Зовет. Зверь рявкает. Твари поворачивают к нему треугольные морды. Твари голодны и не желают уступать добычу. Если бы зверь умел смеяться, он бы расхохотался. Ему приходится убить двух или трех вонючих тварей, прежде чем остальные понимают и разбегаются.

Зверь толкает железную вещь плечом. Вещь поддается не сразу. Зверя охватывает нетерпение, ведь источник Зова так близко. Он рвет железо когтями и опять толкает – наконец вещь поддается и переворачивается. Зверь встречает взгляд Своего Человека.

В глазах человека отражается луна, а под луной клубится бездонная темень. Человек смотрит на зверя, и это последнее, что видит зверь.

Но если бы Колдун, Хантер и Батти задержались на три часа, они смогли бы увидеть, как гигантский черный волк, спеша и давясь от спешки, пожирает труп Вечерского.

Глава 3

Про уродов и людей

До Барри оставалось несколько миль, когда им пришлось остановиться на ночевку. Шоссе было забито. Люди бежали туда и люди бежали оттуда, не слишком понимая, что значит «оттуда» и «туда».

Еще до того как дорогу перегородил сплошной затор, лучи фар выхватывали из темноты отдельные машины. По большей части с распахнутыми багажниками, с открытыми дверцами, они терпеливо ждали хозяев. То ли закончился бензин, то ли хозяевам показалось, что безопаснее идти пешком, то ли, наконец, автомобили выпотрошили мародеры. Кое-где по обочинам виднелись брошенные чемоданы. Цепочки оставленных за ненадобностью вещей вели с шоссе прочь, в промышленные кварталы, в поля кукурузы, серебристо отсвечивающей в сиянии луны. Порой на шоссе встречались военные грузовики и бронетехника – угрюмые, набычившиеся громадины, черневшие среди легкового транспорта. Солдаты, которые должны были обеспечить эвакуацию гражданского населения, тоже бежали – и вряд ли им удалось спастись. Колдун легко мог представить, как люди бредут, бредут по самой кромке разливающейся волны ужаса, с неохотой бросая ненужные им теперь вещи… Бредут, как брели и сто, и тысячу лет назад, спасаясь от пожара, беды, войны.

В свете звезд затор казался неподвижной рекой с черно-серыми, торчащими из потока голышами. Будь это действительно река, ее можно было бы пересечь, перешагивая с камня на камень. Колдун так и предложил:

– А давайте прямо по машинам махнем. В смысле, по крышам.

– Боюсь, мы провалимся, сэр, – неохотно ответил Рой Батти. – Они же все ржавые.

– Ну давайте свернем.

Сворачивать было некуда. Вдоль шоссе тянулась сплошная стена бетонного забора, а за ней угадывались развалины – то ли автосалон, то ли гипермаркет, то ли один из бесконечных промышленных складов. В небе горела луна, и в ее свете тени мотоциклистов казались тощими и полупрозрачными, как призраки. Тень от забора, напротив, была густой, основательной – более основательной, чем сам забор. Над северным горизонтом дрожало синюшное зарево.

– Мертвецкие огни, – заявил Хантер, соскочивший со своего мотоцикла. Он опять тянул сигарету.

– Просто зарницы, – откликнулся Батти. – С полмили назад я видел съезд. Предлагаю свернуть и заночевать.

– Зарницы. Как скажешь, умник.

Хантер выплюнул сигарету, легко вскочил на свой мотоцикл и, не дожидаясь спутников, рванул назад по шоссе. Фары высветили кабину грузовика, а в кабине – скелет водителя в истлевшем комбинезоне. Скелет, отвесив челюсть, пялился на луну. В левой глазнице его ворочалось что-то черное. Колдун не успел рассмотреть, что.

И снова они спорили.

Рой Батти вытащил из рюкзака консервы и расстелил на земле спальники. Они остановились в каком-то сарае с земляным полом и высоким потолком, перечеркнутым деревянными балками. Пахло здесь плесенью и пометом. Сквозь пролом в центре крыши видны были мелкие помаргивающие звездочки и ползущие по небу облака.

Когда андроид распахнул дверь ударом ноги и тут же осветил сарай сильным фонарем винтовки, из-под балок метнулось что-то крупное и черное. Батти выстрелил, и одна тварь рухнула на пол с простреленной башкой, а вторая просто рухнула, и он раздавил ее череп каблуком. Это были подковоносы-мутанты, огромные и нелепые, слишком тяжелые, чтобы летать на кургузых крыльях. Они бултыхались в воздухе, как перегруженные воздушные шары. Колдуну стало жалко тварей. Вид, обреченный на вымирание, а тут еще и ботинком по черепу.

Больше в сарае никого не оказалось. Вскоре консервы уже аппетитно скворчали на термоплате, но есть Колдуну не хотелось. Он забрался в спальник с подогревом и свернулся клубком. Почему-то теплее не становилось. По спине полз озноб. Андроид озабоченно покосился на Колдуна и сказал:

– Надо развести костер.

– Ага, а еще повесить над дверью плакат «Заходите к нам, химеры, мы вас мясом угостим», – отозвался Хантер.

Поев мяса с бобами и вдоволь напившись из фляги, содержавшей, судя по запаху, бренди, охотник занялся своим арбалетом. Что-то он там подлаживал, подкручивал, любовно выверял. Глядя на Хантера, Колдун вспомнил, что у него есть, и пододвинул к себе рюкзак. Порывшись в боковом кармане, достал плоскую коробочку Sony PSP. Колдун обожал старые игрушки. Поставив звук на минимум, он включил «Тома и Джерри». На экране Джерри тут же принялся подкрадываться к коту, задрав над головой сковородку. Колдун хмыкнул, предвкушая, как кто-то сейчас огребет, – и тут игрушку выдернули у него из рук. Колдун вздрогнул.

– Это что у нас такое? – пропел над ухом Хантер. Он сидел рядом на корточках, и узкая его физиономия разъехалась в ухмылке. Ухмылку снизу подсвечивал экран PSP, где мышь все еще маячила со своей сковородкой.

– Это такая игра, – охотно пояснил Колдун. – Нажимаешь на кнопки, мышь бегает и издевается над котом.

– А может, коту это не по вкусу? – протянул Хантер.

– Тогда можно сыграть за кота, – улыбнулся Колдун. – Все честно.

– Честно, говоришь?

Батти, просматривавший карту на наладоннике, обернулся и поморщился:

– Хантер, почему бы вам не вернуть ему игру?

– Сейчас верну, – миролюбиво пообещал охотник.

Он положил игрушку на вывалившийся из стены кирпич, подобрал второй и что было силы шарахнул по экрану. Во все стороны полетели осколки пластика. Хантер собрал то, что осталось от коробочки PSP, и сунул в руки Колдуну:

– На, дитятко. Играйся.

– Зачем вы так? – спросил Колдун. Голос у него стал одновременно хриплым и свистящим. Немилосердно чесались горло и уши, и еще почему-то было трудно глотать.

– Зачем? Хочешь, расскажу, зачем? – Хантер придвинул у нему лицо и тихо заговорил: – Говоришь, предки у тебя работают на фабрике «Вельд»?

Колдун с усилием кивнул. Плохо слушались мышцы шеи. Охотник улыбнулся:

– Так мы с ними, получается, звенья одной производственной цепочки. Понимаешь ли, пацан, я охочусь на химер. Выслежу зверя, какую-нибудь летюгу или щетня, и выстрелю в него из этого арбалета. – Тут он сунул под нос Колдуну свое оружие. – А в арбалете дротики со снотворным. Я не убиваю зверя, нет. Набираю спинномозговую жидкость, потом шприцом протыкаю вот здесь… – Жесткий палец уткнулся в затылок Колдуна. – И здесь… – Тычок в висок. – Набираю в шприц кровь и мозги. И отпускаю тварь. У химер регенерация быстрая, так что через день, как прочухаются, они как огурчики. А потом уж твои предки гонят из моей вытяжки РНК и делают коктейльчик. Хороший такой коктейльчик. Называется «Вельд».

– Хантер, сэр, мне кажется, ваш рассказ ему неприятен…

– Молчи, железка, – прошипел охотник. – Не знаешь ничего, так и молчи. Я тут объясняю пацану, что в мире происходит. Ну так вот. Коктейльчик потом продают. За большие деньги продают. И покупают его не абы кто, а только Бессмертные. У обычных людей таких бабок не найдется. И знаешь, что Бессмертные делают?

– Что?

– Колют мой коктейльчик себе в вену. Ух, как круто, какой кайф. Вот ты, пацан, знаешь, что такое Тир-на-Ногт?

– Крепость Бессмертных, – прохрипел Колдун.

– Ага, крепость. Небесная крепость над Лондоном. Белый свет, колонны, дворцы и все такое. Только все это фигня. Иллюзия. На самом деле Бессмертные живут под землей в огромном бункере. У них там сталь, кирпич и бетон. Узкие коридоры, не развернешься.

И по ним крадутся Бессмертные, как звери, запертые в клетку. Пыль. Теснота. Скука. И вот они играют. Им в своей клетке, понимаешь, скучно, и они играют в очень веселые игры. Вколол коктейльчик в вену – хопа, а ты уже не в клетке. Ты на воле, и у тебя зубищи – во, когтищи – еще лучше. Ты химера. Ты полностью управляешь зверем. И делай что хочешь. Они там, в тюряге своей, в Тир-на-Ногт, друг другу глотки перегрызть не могут, а вот на воле – пожалуйста. Хочешь – выслеживай таких же, как ты. А хочешь – людишек гоняй, кишки им выпускай. Резвись, короче. Говорят, они даже соревнования устраивают. Чемпионаты. Кто больше людей положит. Или соберутся на полянке какой, на площади и давай друг друга мордовать, кто последний останется. Турнир «Вельд», слыхал про такое? Вот это игра, вот это кайф, куда там твоим Тому и Джерри. И главное, пацан, знаешь что?

– Что?

– То, что ты не отвечаешь ни за что. Это ж не я бабу зубами изорвал, ребятенка ее придушил. Это ж химера. Летюга, или щетень, или еще какая зверюга. А я ж чистенький. Я в это время у себя в кресле сидел, шампанское попивал. Ну, понял?.. Э, да ничего ты, башка дурья, не понял. Не люди они, с игрушками своими. Не люди. – Желтые глаза охотника горели ненавистью. Он нервно кусал губы.

– А вы, значит, человек? – просипел Колдун. Ему становилось все хуже и хуже. Глаза слезились. Из носа потекло, и все как-то плыло. И было трудно дышать.

– Я – человек. Я за себя отвечаю.

– Да, – еле слышно прошептал Колдун. – А еще вы слышите Божий глас, и он говорит вам, кого надо убивать…

Хантер отшатнулся. Побелев, он вгляделся в лицо Колдуна, и рука его метнулась к карабину.

– Тварь. Погляди, он изменяется, Батти, на морду его погляди…

Колдун понял, что сейчас его, наверное, пристрелят, и вжался глубже в спальник. Рой, что-то делавший у мотоциклов, мгновенно очутился рядом и наступил на карабин.

– Пусти! – взвыл Хантер. – Пусти, мразь, я его кончу!

Андроид ботинком вышиб карабин из-под пальцев охотника и пинком отшвырнул к стене. Игнорируя вопли Хантера, он присел на корточки рядом с Колдуном и посветил ему в глаза, а затем приказал:

– Рот откройте.

Колдун послушно открыл рот. Батти заглянул ему в горло и присвистнул.

– Дышать трудно? Что-нибудь чешется?

Колдун кивнул.

– У вас аллергия. Вы никогда не выезжали из города?

Колдун снова кивнул. Говорить ему было уже сложно, в ушах свербело, горло распухло, по подбородку текла слюна.

– Этого еще не хватало, – пробормотал андроид. Он достал из аптечки шприц и ампулу.

– Ты чего ему колешь, сука железная? – прокряхтел Хантер, которого андроид, кажется, слегка помял.

– Антигистамин и стероиды, сэр. У него отек гортани. Да вы сами посмотрите, как он распух.

Андроид перевернул Колдуна на бок. Блеснул шприц, но укола Колдун уже не почувствовал. Голоса Батти и Хантера доносились словно издалека.

– Придется все же развести костер. Надо, чтобы было тепло. Пожалуйста, заверните его в спальник. Да что вы топчетесь, Хантер? Он не тварь из леса. Просто обычный городской мальчишка, попавший на природу. Наверное, в жизни цветка не нюхал.

– Вот черт. Навязали подарочек на нашу голову…

– Киньте мне тот ящик. Эй, сынок, не засыпай!

Встревоженные голоса уплывали. Чьи-то руки заботливо укутали его в спальник. Затрещало, потянуло запахом горящей бумаги и дерева. По потолку забегали оранжевые блики. Звезды в проломе крыши закачались, раздвоились и полетели, полетели в распахнутую черную пасть…

Колдун спал, и ему снилась пустота. Пустота была огромной и очень, очень пустой. По краю пустоты, как по вогнутой стенке космического пузыря, полз клоп. У клопа было лицо Хантера и пышные черные усы, Хантеру явно не принадлежащие – словно клоп-Хантер стащил их из театрального реквизита. Пустота была в миллионы раз больше и величественнее клопа, но при этом оставалась пустотой, что давало клопу определенное преимущество. Клоп-Хантер самодовольно пошевелил усами и, ткнув в пустоту лапкой, обвинительно провозгласил: «Не человек!» В ответ пустота расхохоталась. От хохота пузырь лопнул, и клоп-Хантер, кувыркаясь, полетел в стерильный хирургический свет.

Свет горел в кабинете. Еще в кабинете был врач – спортивный, подтянутый, но с лицом, исчерченным ранними морщинами, с синими мешками под глазами, он восседал за большим столом. Похоже, врач злоупотреблял стимулирующими средствами. На диванчике напротив стола сидела мама и держала Колдуна за руку. Прекрасные, идеальных очертаний губы матери скривились от горя, и она жалобным – совсем не своим – голосом просила врача:

– Сделайте же что-нибудь! Боже мой, при современном уровне медицины…

– Моя дорогая, – пророкотал врач неожиданно низким голосом. – Боюсь, ничего сделать нельзя.

Рука, сжимавшая ладошку Колдуна, дрогнула.

– Он умрет?

Врач улыбнулся, и Колдун неожиданно понял, откуда взялись пышные клопиные усы. Усы принадлежали врачу, он видел врача с этими усами в совершенно другом месте – там, куда врачи обычно не ходят.

– Не так сразу, – успокоил маму врач. – Скорее всего, ваш сын проживет лет двадцать – двадцать пять. При его метаболизме и скорости развития это практически аналогично нормальной продолжительности человеческой жизни… У меня в практике ваш случай не первый. После катастрофы что-то произошло с генами. Темпы развития зародышей ускорились, но, вероятно, ускорится и старение – пока не было возможности проверить это на людях…

Кажется, слова про «двадцать – двадцать пять лет» совершенно успокоили маму, потому что она достала из сумочки баллончик с гримом и принялась поправлять макияж. Нет, это они уже вышли из кабинета и стояли в коридоре перед большим зеркалом. Мама красилась, а Колдун пытался понять, зачем она красится – ведь ее лицо и так безупречно красиво. Она отражалась в зеркале: высокая, стройная и волшебно прекрасная, с пепельными волосами, собранными в сложную прическу. Мать по-прежнему держала Колдуна за руку, но сколько он ни вглядывался в холодную поверхность зеркала, его отражения там не было. Стоявшая рядом прекрасная женщина, казалось, не замечала ничего необычного – возможно, потому, что смотрела лишь на себя.

Закончив макияж, мать нетерпеливо потянула Колдуна за собой. А он все не шел, он упрямо надеялся, что если не сейчас, то через минуту отражение проявится.

– Пошли!

Мать рванула сильнее. Колдун уперся, и следующий рывок был уже болезненным. Колдуна поволокло в сторону, прочь от зеркала…

Только никакого зеркала не было. Были пялящаяся в пролом крыши зеленая луна, длинные тени от балок – как кресты на земляном полу. Костер, сложенный Роем в выкопанной в полу ямке, уже прогорел, и от него поднимался вверх тощий сизый дымок. Рядом храпел Хантер, а андроида нигде не было видно.

Колдун приподнялся на локте, и вдруг что-то сильно толкнуло его в бок. Так сильно, что он вместе со спальником слетел с належенного места и откатился в сторону. С того пятачка, где спал Колдун, полетели комья земли. Словно завороженный, он следил за тем, как из расширяющейся норы высунулась темная мордочка. Высунулась, исчезла, а затем ночной копатель показался уже целиком. Тварь была невелика ростом и силуэтом напоминала человека, но более тонкая и угловатая, с резкими пугливыми движениями. Колдун сглотнул, попутно заметив, что опухоль сошла. В остальном хорошего было мало. Он решал, а не заорать ли, когда из раскопа полезла вторая тварь. Первая, поведя башкой из стороны в сторону, на четвереньках пропрыгала к Хантеру. «Как лягушка, – подумал Колдун. – Странная ночная лягушка, которая хочет выпрыгнуть из собственной тени». Тварь наклонилась над охотником и припала к нему. Колдун забарахтался в спальнике, вспоминая, куда сложили оружие. Он уже почти выпутался из мешка, когда перед ним возникла мордочка второй твари: узкая, серая, с фосфоресцирующими глазами то ли кошки, то ли лемура. С секунду тварь пялилась на него, склонив башку к покатому плечу. От подземной нечисти пахло остро и неприятно, как от голов-ки несвежего сыра.

«Уйди», – мысленно приказал Колдун.

Однако тварь не послушалась, потому что он неправильно настроился. Колдун говорил со зверем, а тварь, кажется, была не совсем зверем или совсем не зверем. Вместо того чтобы уйти, она протянула тощую лапку и пощупала его лицо. Колдун отшатнулся от липкого прикосновения и наконец-то вскрикнул. Тогда тварь распахнула узкогубую черную пасть, и острые зубы впились Колдуну в шею.

Сегодня у Сиби было много дел. Во-первых, следовало проснуться, а просыпалась Сиби всегда долго и неохотно. Так хорошо было спать, свернувшись клубком, уткнувшись носом в коленки, под чуть слышное мерное бормотание Старого. Только холодно. С тех пор как родные сестренки уснули Долгим Сном и присоединились к Танцу, в Сибином отнорке всегда было холодно. Не прижмешься ни к кому. Не отогреешься. Эти мысли окончательно расстроили Сиби, и она проснулась. Проснувшись, умылась длинным язычком, особенно аккуратно вылизав ладони и подмышки. Затем слазила наверх и проверила шкурки. Шкурки очень хорошо подсохли, значит, их можно было присоединить к Экспозиции. Сырые шкурки в Экспозицию не включишь – зачервивеют. Шкурки были мягкие, меховые, очень приятные на ощупь. Отлично. Настроение Сиби резко улучшилось, особенно после того как, спускаясь к себе со шкурками, она наткнулась на жучиное гнездо и сытно позавтракала личинками. Дожевывая последнюю, особенно мучнистую, Сиби скатилась вниз, пересекла на четвереньках свой отнорок и вылезла на площадку перед входом. Это было место Экспозиции. Двоюродные сестренки Сиби тоже делали Экспозиции, но очень, очень небрежно. Тут все дело в сочетании материалов: твердое, неприятное на ощупь само по себе, но составляющее контраст шелковистым шкуркам, шелестящие надкрылья жуков рядом с шелестящими обрывками пластиковых пакетов. Красиво. Сири, двоюродная сестренка справа, специализировалась на запахах. По мнению Сиби, ее Экспозиция жестоко воняла, а о красоте лучше вообще было помолчать. Впрочем, у каждого своя идея прекрасного. Сиби, к примеру, нравилось трогать. Поэтому она сочетала – в правильных пропорциях – мягкое и жесткое, скользкое и шершавое, колючее и гладкое.

Сиби как раз была в процессе работы – она уже уложила три из четырех шкурок и прикидывала, куда бы уместить последнюю, – когда из правого отнорка выкатилась очень возбужденная Сири. Из ее невнятных вскриков Сиби поняла, что наверху появилось Теплое Место. Теплое Место всегда делали наземники. Сиби думала иногда, что Теплые Места – это что-то вроде Экспозиций у наземников. Сири верещала и требовала поднять на уши всю колонию, но Сиби всегда отличалась большей сдержанностью. Наземников всего двое. Не стоит беспокоить сестренок.

Теплое Место появилось как раз над крышей одного из Сириных ходов, так что прокопаться наверх ничего не стоило. Сири выскочила первой и сразу кинулась к большому наземнику. Ее возмущало то, что эти двое так нагло расположились прямо над ее тайным ходом. Сиби заинтересовал второй наземник, тот, что поменьше. Он не спал Коротким Сном, в отличие от первого. Он сидел и смотрел на Сиби. У наземника было белое лицо мертвеца, плоский нос и маленький бледный рот. Только глаза у него оказались почти как у Народа – темные, даже слишком темные и тусклые, будто два дохлых жука. Этими тусклыми глазами он смотрел на Сиби, словно просил: «Потрогай – и поймешь, что я не такой уж уродливый». Сиби протянула лапку, чтобы потрогать. Наземник дернулся и заорал. На ощупь он тоже был совсем неприятный, скользкий и холодный. Противно целовать такого, но Сиби все же превозмогла себя и даровала наземнику поцелуй, несущий Глубокий Сон.

Глава 4

Губительная сила красоты

Когда Колдун открыл глаза, вокруг была темнота. Потом сквозь темноту прорезалось бледное зеленоватое свечение. Это светились стены высокой пещеры, тут и там покрытые куртинками фосфоресцирующего мха. Через минуту Колдун понял, что мох на стенах образует узоры, словно кто-то специально его высаживал. Уже знакомые фигурки, тощие, длиннорукие, длинноногие, бредущие вдоль стены в странном танце. Фигурки шли, положив руки – или лапы – друг другу на плечи. А присмотревшись еще, Колдун сообразил, что он на кладбище. Скелеты и свежие трупы подземных тварей были вделаны в стену, вдавлены в желтоватую глину, и на останках рос светящийся мох.

Еще Колдун обнаружил, что сидит в клетке, сплетенной из длинных беловатых лиан или корней.

А перед клеткой, в нескольких шагах от прутьев и до противоположной стены пещеры, раскинулась весьма интересная композиция. Композиция состояла из человеческих черепов и костей, сложенных в определенном порядке, но ключ к этой закономерности был, видимо, лишь у хозяев пещеры.

В фосфорическом свете черепа казались нежно-зелеными, как молоденькая весенняя поросль.

Пещера провоняла тварями, но к сырному острому духу примешивался еще и сладковатый аромат мускуса. И немного тления. Подумав, Колдун решил, что здешний букет ароматов ему нравится. Пожалуй, светские дамы не отказались бы от подобного парфюма. Запах одновременно возбуждал и настораживал, делал восприятие более острым и освежал не хуже нашатырной струи. Колдун встряхнулся, вскочил на ноги и только тут заметил Хантера.

Похоже, Хантеру повезло меньше, чем ему. Охотник вяло ворочался и постанывал. Колдун присел рядом, приподнял голову рейнджера, и как раз вовремя: Хантер содрогнулся, его вывернуло. Колдун перевернул охотника на бок, чтобы тот не захлебнулся собственной рвотой. К ароматам пещеры прибавился запах полупереваренных бобов с тушенкой.

Проблевавшись, Хантер поднял глаза и мутно уставился на напарника:

– Где мы? Что случилось?

– Какая-то тварь вылезла из-под земли и цапнула меня за шею, – честно признался Колдун. – Вас, похоже, приласкала ее товарка. Если подумать, то в слюне у них должен быть транквилизатор. Далее, рассуждая логически, твари утащили нас под землю и посадили в эту клетку.

Хантер вылупил глаза.

– Что это вы на меня так смотрите?

Охотник неопределенно хмыкнул:

– Рассуждая логически, у тебя, пацан, не все дома. Но это твои проблемы. Помоги-ка мне сесть.

Колдун поддержал Хантера, и тот со стоном уселся. Повертел головой. Нахмурился:

– Так. А где железная скотина?

– Если вы имеете в виду Батти, то, когда я проснулся, его не было в сарае.

– Сбежал ублюдок, – заключил охотник.

Он зашарил по поясу, но у хозяев пещеры хватило ума избавить людей от всего имевшегося при них оружия. Заодно они зачем-то прихватили и ковбойские сапоги Хантера, так что на ногах у него остались лишь вязаные носки, украшенные северными оленями. Возможно, Хантер разжился носками на какой-то давней рождественской распродаже. В правом была дыра, и сквозь нее торчал грязноватый большой палец.

А вот зажигалку и фляжку у охотника твари отобрать не додумались. Хантер подполз к решетке, подергал прутья-корни и щедро оросил их из фляги. Затем он поднес к прутьям зажигалку. Щелчок – и из пластикового корпуса вырвалась струя пламени, сделавшая бы честь небольшому огнемету. Через секунду один из корней вспыхнул.

– Я бы не стал этого делать, – заметил Колдун. – По-моему, они чувствуют тепло.

– А по-моему, тебе следует захлопнуть пасть, пока цверги не вырвали твой болтливый язык и не слопали на ужин.

– Цверги?

Завершить этот познавательный диалог им не удалось. Клетка задергалась. Горящие корни пришли в движение. Они спазматически сокращались, и плетеный мешок из прутьев все сжимался, сжимался – пока Колдун и Хантер не оказались стянуты тесной и вдобавок вовсю полыхающей сеткой. Хантер изрыгал проклятия и пытался выломать корни. Одна из горящих лиан любовно прижалась к его щеке, запахло паленой щетиной и мясом. Отбиваясь от корней, Колдун меланхолически подумал, что это в старину тоже было одной из примет Рождества – палили свиную щетину, визжащих хрюшек забивали на колбасу и шпик… Клетка уменьшилась настолько, что стало трудно дышать, а глаза разъедало дымом. Рядом по-свинячьи визжал охотник, которого разозлившаяся лиана решила поджарить. Черепа подсветило оранжевым заревом, отчего дыры глазниц стали глубже и таинственнее.

Мучения напарников кончились быстро и бесславно. Колдун не успел уловить, когда в пещере появились серые быстрые твари. Но они появились, нахлынули молчаливой волной. Пять или шесть выстроились у клетки и щедро помочились на огонь. Зашипело. Струя мускуса и аммиака ударила в ноздри. Ругательства Хантера стали вдвое ужасней и физиологичней, но дело было сделано – пожар потух. Опаленные прутья расправились, и вскоре Колдун уже смог сесть, поглаживая помятые – вот уже во второй раз за два дня – ребра.

Твари разбежались так же молчаливо и быстро, как и собрались, исчезли в боковых ходах. Осталась лишь одна. Сидя на корточках, она пялилась на клетку.

В сарае Колдуну показалось, что ночная гостья смахивает то ли на лемура, то ли на мартышку, но сейчас, при более ярком освещении, стало очевидно, что тварь сродни человеку. Характерная форма черепа, отставленные большие пальцы на руках. Кожа серая, но это, возможно, от грязи и недостатка света. Лицо подземной жительницы было одновременно детским и старообразным, чем-то напоминало младенческие личики православных икон. Тонкий и острый нос, скорбно поджатые губы. Ввалившиеся щеки и огромные глаза, светящиеся зелено и бледно – почти как росший по стенам пещеры мох. Худющие руки и ноги, узкие бедра и маленькая грудь девчонки-подростка или кастрата. Волос на голове и нигде на теле у серокожей не было.

Она ничем не отличалась от своих товарок, но Колдуну почему-то казалось, что это та самая тварь. Та, что его укусила. По изможденной мордочке подземника, от нижней губы и до подбородка, тянулся тонкий белый шрам.

– Пошла на х… сука! – заорал Хантер.

Не оборачиваясь, Колдун поинтересовался:

– Почему вы думаете, что это самка?

– Во-первых, разуй глаза – видишь, у нее тощие сиськи висят, как у старой негритянской шлюхи? Во-вторых, они все сучки.

– В смысле?

Хантер, физиономию которого украшал свежий ожог, присел рядом и злобно уставился на серокожую. Та спокойно смотрела на пленников своими невероятными глазищами.

– В смысле, они, цверги, – все бабы. Когда я еще промышлял в Германии, парни нашли под Мюнхеном целую колонию. Выкурили их на поверхность газом, ну и…

– Что «и»?

Охотник гнусно ухмыльнулся и продемонстрировал, что. Колдун поморщился:

– Как же они размножаются? Или ваши парни их потом отпустили?

Ухмылка Хантера сделалась шире:

– Ага, еще и поцеловали на прощание… А размножаются они очень просто. Поймают мужика, человека, в смысле. Сожрут, причем обязательно всей стаей. И от этого залетают.

Колдун недоверчиво хмыкнул:

– Хантер, извините, но это подозрительно смахивает на городскую легенду. Вроде той, о фермах, где химеры откармливают людей на фарш для бургеров…

Охотник резко крутанулся на месте, ухватил Колдуна за ворот рубашки и, притянув к себе, зашипел:

– Слушай, пацан…

Однако высказаться ему опять помешали. Из бокового отнорка вынырнула новая тварь, и охотник издал возмущенный рык: она щеголяла в его, Хантера, сапогах. Сапоги явно были велики цвергине, так что она подволакивала ноги, до комизма напоминая старого ревматика. Тварь, гордая обновкой, продефилировала мимо клетки и присела рядом со своей подругой. Зыркнула на Хантера, убедилась, что тот вне себя, и, нежно заворковав, принялась ластиться к первой красотке. Та к ласкам отнеслась сдержанно, но новоприбывшая ничуть не смутилась холодным приемом. Она мурлыкала, и урчала, и гладила шишкастый череп своей подружки, и вылизывала ее длинным желтым языком. Колдун не выдержал и захихикал:

– Они над нами издеваются.

– У них мозгов не хватит. Просто предчувствуют, как сейчас нажрутся нашим мясом и будут щениться.

– Хантер, вы уверены, что мясом? По-моему, они нас провоцируют…

Охотник тяжело уставился на Колдуна:

– А Батти насчет тебя был прав.

– Прав в чем?

– Я, когда ты отрубился, высказался в том смысле, что на хрен нам сопляка навязали на шею. А железный болван ответил, что ты намного старше, чем кажешься.

Тут уж Колдун не выдержал и расхохотался в голос. Его смех спугнул цвергов. Они синхронно подскочили – причем со второй при этом свалился сапог – и порскнули в темный ход. И снова Колдун и Хантер остались одни, не считая молчаливых и бдительных черепов.

Наземники просто помешаны на своих Теплых Местах. Куда ни придут, там и сделают Теплое Место, хотя в Общинном Доме и без того не холодно. Сиби еще больше уверилась в мысли, что Теплые Места – это что-то вроде Экспозиции у наземников. Такая преданность прекрасному не могла не вызвать уважения, но делать Теплое Место из Старого – очень глупая затея. Он уже укусил длинного наземника, искусал бы и второго, если бы двоюродные сестрички не прибежали и не успокоили Старого. Затем сестрички разошлись по делам, а Сиби осталась. Наземники будили ее любопытство. Во-первых, хотелось посмотреть, как они, настолько верные своим Экспозициям, оценят Главную Экспозицию Общинного Дома. Во-вторых, было просто интересно. Все-таки Сиби сама их поймала. То есть с помощью Сири, но наполовину сама. И потом, наземникам предстояло участвовать в Празднике Обновления. Хотелось бы узнать о них побольше, ведь скоро Обновляющие станут ее частью. Это совсем не то же самое, что есть личинок, жуков или лягушек, даже не то же самое, что пить влагу Старого. Это праздник, а праздники случаются редко.

Сиби сидела на корточках и наблюдала за наземниками. Тот, что поменьше – ему достался поцелуй Сиби, – тоже наблюдал. Кажется, Главная Экспозиция пришлась ему по душе. Зато второй Сиби совсем не нравился. Его искусал Старый, и второй злился и совсем не думал об Экспозиции, а думал о плохих вещах. Сиби даже испугалась, когда он схватил меньшего наземника. Ей показалось, что длинный и злой хочет съесть своего двоюродного брата, а это никуда не годилось. Она уже собиралась расшевелить Старого, когда вошла Сири.

Нет, положительно, у Сири совершенно отсутствует чувство гармонии! Как она могла нацепить на себя отвратительные пятки длинного наземника? Сири прошлась перед клеткой, комически вихляя бедрами, и, усевшись перед Сиби, скабрезно хмыкнула:

– А ты нравишься маленькому.

– Почему ты так решила?

– Он тебя думает.

– Он думает много вещей сразу. Зачем тебе эти пятки, Сири?

– Так.

Сири мечтательно улыбнулась и полезла обниматься. В другой раз Сиби была бы не прочь – Сири, несмотря на вопиющее отсутствие вкуса, ей нравилась, – но почему-то сейчас ее поведение казалось неуместным. Не перед Главной Экспозицией, и особенно не перед Обновляющими. Здесь уместны были бы торжественность и легкая грусть, потому что всякое Обновление ведет к Долгому Сну, а Долгий Сон – не предмет для шуток и розыгрышей. Но такой уж у Сири был нрав.

– Гляди, как длинный на нас смотрит. Он бы сломал тебе шею, сестренка, если бы не Старый.

– Тебе бы тоже сломал.

– Нет. Я бы первая его поцеловала, и он заснул бы навсегда.

– Нельзя!

– Знаю, что нельзя. Но хочется.

– Лучше бы ты вернула ему его пятки.

– Какая ты скучная, сестренка.

От Сириных ласк у Сиби уже начала слегка кружиться голова, когда под сводом грохнуло. На секунду Сиби представился пузырь, какой бывает от дождя на верхней воде, но только больше, намного больше – а в пузыре ничего. Это ничто взорвалось, хлестнуло наружу, и Старый не смог его удержать, потому что нельзя удержать ничто. Сири, взвизгнув, больно вцепилась в Сиби, и вместе они рванули к выходу. Пустота за спиной клокотала, и издевалась, и звенела весенним дождем.

Колдун сидел в клетке, поджав колени к подбородку, и вспоминал тот год, когда они еще жили в городе. Можно было иногда выбираться из дома и говорить с разными людьми. Особенно нравился Колдуну старый музыкант, поселившийся в парке. Музыкант спал на скамейке под кленом и никогда, никогда не возвращался домой.

«Там пауки, – объяснял старый музыкант, прихлебывая из бутылки. – Много-много пауков. И не заметишь, как однажды ночью они подкрадутся и съедят тебя. Останется только пустая сухая шкурка». Потом, с сомнением глядя на юного собеседника, он добавлял: «Ты, верно, думаешь, что я спятил. Но когда человек одинок, всякое случается. Одинокие люди беззащитны, как дети. Их запросто могут слопать какие-нибудь пауки».

Колдун приносил музыканту вино и сидел с ним на скамейке, болтая ногами. Однажды вечером он не нашел старика и понял, что пауки добрались до него и в парке. Это Колдуна не особенно удивило, ведь тогда система ПВО еще не была толком отлажена и над городом то и дело проносились летюги и змееносцы. Если в небе парят летюги, почему бы в парке не оказаться паукам-людоедам? А когда Колдун понял, что старик имел в виду, было уже поздно: он сам превратился в паука. Вот и сейчас по-паучьи терпеливо Колдун плел сеть.

Уже на второй день их заключения у цвергов – по крайней мере Хантер утверждал, что это второй день, – стало ясно, что кормить узников подземные твари не намерены. Хорошо хоть не пришлось томиться жаждой. В переплетении лиан-ветвей нашлось что-то вроде чаши, куда регулярно поступал прозрачный сладковатый сок. У Хантера от сока начался понос, а Колдуна тошнило, но пить все равно приходилось.

– Да все ясно, – проскрипел охотник после очередного приступа, держась за живот.

Растение – а их клетка несомненно была растением, живым и крайне себе на уме – с энтузиазмом потребляло фекалии, так что хотя бы эта нота не включилась в симфонию здешней парфюмерной.

– Твари целиком нас жрать собрались, – выложил свои умозаключения Хантер, – а наше дерьмо им к чему. Вот прочистит нас, тогда и сожрут. Стерильными, как новорожденных крысят.

– Вы когда-нибудь ели новорожденных крысят, Хантер? – осведомился Колдун.

– Нет, упаси боже!

– А я ел.

Лесной рейнджер поднял еще более похудевшее лицо, на котором резко прорезались вертикальные, рассекающие щеки морщины, и едко спросил:

– Живьем, надеюсь?

Это было первое на памяти Колдуна проявление иронии из уст охотника, так что Хантеру подземный климат и своеобразная диета явно пошли на пользу. О Колдуне подобного сказать было нельзя. Он никогда не отличался крепким здоровьем, а от воздуха подземелья, стылого и насыщенного запахом плесени, его легкие хрипели, как старая фисгармония.

И еще он начал кашлять. В выходящей с кашлем мокроте была кровь. Следовало спешить, тем более что Праздник Обновления ожидался со дня на день.

Маленькая цвергиня часто их навещала. Она часами просиживала на корточках перед клеткой и не моргая смотрела на пленников. Теперь Колдун знал, что девчонку зовут Сиби. Он тоже сидел неподвижно и смотрел на тюремщицу. Хантер в это время метался по клетке и пытался выломать прутья или изрыгал проклятия вперемежку с угрозами, что изрядно раздражало Колдуна. Охотник, в свою очередь, был не в восторге от занятий напарника. Когда они оставались наедине, Хантер пытался хранить холодное молчание, но в конце концов взорвался:

– Ты чего пялишься на эту уродину как на голую училку в душе?

– Интересное у вас, Хантер, было детство.

– Да уж поинтересней твоего.

– Отвечая на ваш вопрос – я пытаюсь ее поймать.

– Открою тебе глаза, малыш, – гоготнул охотник, – это она нас поймала.

Колдун нетерпеливо вздохнул:

– Хантер, если бы Сиби была человеком или зверем, я давно бы подобрал к ней ключ и она сама выпустила бы нас из клетки. Но это существо – ни то и ни другое. С таким типом мышления я еще не сталкивался. Поэтому помолчите и дайте мне разобраться.

– А-а, я и забыл, что кто-то у нас телепат. Так давай, телепат, действуй. Пусть тварь отомкнет задвижку, или что у них там…

– Не все так просто. Я смогу удерживать контроль какое-то время, но потребуется постоянное внешнее давление. А это очень… утомляет. Даже если Сиби откроет клетку, ее сестры быстро нас догонят. Без помощи нам отсюда не выбраться – поэтому надо, чтобы желание освободить нас пришло к ней изнутри. Внутренние побуждения намного эффективней внешних.

Хантер перестал метаться по клетке и, остановившись рядом с Колдуном, уставился на него сверху вниз. Потом, помявшись, сел рядом. Когда охотник снова заговорил, в голосе его поубавилось обычной задиристости:

– Вот что, Колдун. В ту ночь… перед тем как отрубиться там, в сарае, ты сказал, что я слышу голоса. С чего ты так решил?

– Удачная догадка.

– Что-то мне так не кажется.

– А вы их действительно слышите?

Охотник молчал. Он казался зверем, ступающим сторожко зверем, чья передняя лапа уже занесена над стальной пастью капкана… Нет. Зверь решил не рисковать и, аккуратно убрав лапу, попятился.

– Ты мне лучше вот что скажи. Если ты так ловко с химерами управляешься – а я ведь видел, как ты скрутил ракунсов в парке, – зачем же ты допустил, чтобы чайки грохнули вертолет? Мог бы и их разогнать.

– Мог бы, – согласился Колдун. – Но не захотел. Это было очень… красиво.

Хантер поперхнулся, словно подавившись костью. Больше он Колдуну не докучал.

Время ленивым слизнем текло по стенам пещеры. Мертвые сестренки замерли в вечном танце. Мох светился. Паук плел сеть.

Сиби сама толком не понимала, зачем приходит сюда. Приходит, словно кто-то – или что-то – тянет ее к Старому и запутавшимся в его корнях чужакам. Себе она это объяснила так, что готовится к Обновлению. Все сестренки готовились к Обновлению, а она готовилась вот так. В конце концов, Сиби всегда была чуть-чуть наособицу, а после того как родные ее сестренки заснули Долгим Сном, и вовсе отдалилась от остальных. Если бы не Сири, которая всегда пыталась затащить подругу в центр событий, она бы и не вылезала из своего отнорка. Сейчас Сири злилась. И ревновала. В другой раз Сиби наверняка подчинилась бы ее напору, но теперь что-то мешало. Мешал меньший из наземников. Сиби все казалось, что она в чем-то не разобралась, недопоняла чего-то. Она бы даже снова пощупала чужака, но не хотелось, чтобы тот закричал и отшатнулся.

Наземник ничего особенного не делал. Просто сидел и смотрел. Сиби подумала, что, если объяснит ему, как важно Обновление, частью какого великого Праздника он станет, сделается легче. Объясняла, как могла, но понял ли чужак, услышал ли, разобрать было невозможно.

«Если не случится Обновления, – объясняла Сиби, – нам станет очень плохо. Мы станем совсем больные, слабые и сонные, будет очень чесаться и болеть кожа, выпадут зубы. А потом, если Обновления все еще не произойдет, мы заснем Долгим Сном. Извини, наземник. Так надо».

Наземник не моргая смотрел на нее мертвыми глазами. Иногда Сиби мысленно возвращалась к тому дню, когда из чужака хлестнула пустота, и думала, что это какой-то неправильный наземник. Может, если наземник неправильный, то и Обновление получится неправильное? Она высказала свои подозрения Сири, но та только посмеялась и обозвала ее чудачкой. Оставалось смотреть. Смотреть и пытаться понять.

– Она очень искренняя девочка, – усмехнулся Колдун. – Все пытается доказать мне, как важно это их Обновление.

Хантер быстро сдавал. Сейчас он валялся на полу клетки и равнодушно пялился в темноту под сводом пещеры. Колдуна удивляло, что охотник так резко сломался, как-то сразу, в один день от ругани и бега по клетке перейдя к полному безразличию.

– А мне по х… – вяло откликнулся Хантер. – Скорее бы они нас кончили.

– Надеетесь обрести вторую жизнь в их потомстве?

Колдун уже не знал, чем его поддеть. Пожалуй, равнодушный и сломленный Хантер нравился ему даже меньше Хантера бодрого и озлобленного.

– Надеюсь, что хоть тогда ты заткнешься.

– А мне вот интересно, откуда они взялись. Это же отдельный вид разумных существ. Произошли они явно от людей, но за шесть лет ухитрились проделать тот путь, который в нормальных условиях занимает миллионы…

– Какой-то траппер с горя трахнул сурчиху.

Но и в шутках Хантера не было прежнего задора.

– Это вряд ли. Даже в наше любопытное время плодовитого потомства от такого союза я бы не ожидал. А вот мутируют они очень быстро, что есть, то есть. У них нестабильная ДНК.

– Вот горе-то.

– Горе, потому что Праздник Обновления, на котором мы самые почетные гости, связан именно с этим, а не с размножением. Они ассимилируют нашу ДНК и с ее помощью чинят неполадки в своей. Без Обновления они вскоре выродятся и зачахнут.

Хантер приподнялся на локте. Во взгляде его, устремленном на Колдуна, проступила тень былой злобы.

– Послушай, ты, умник. Диссертацию по цвергам напишешь потом, когда мы отсюда выберемся. Вытащи нас отсюда или – обещаю – обновляться твоей ДНКой они не будут. Я ею сам обновлюсь.

Колдун размышлял некоторое время, следует ли воспринять угрозу серьезно. Он и так недоумевал, почему Хантер еще в первые дни не попытался свернуть ему шею и сожрать труп. Вряд ли охотника удержали моральные соображения – скорее, седативное действие местного напитка. Нестабильный геном обитателей подземелья был, кажется, проклятием и благословением одновременно. Благодаря ему цверги могли синтезировать в организме целый букет биологически активных соединений. Если заполучить парочку этих тварей, можно неплохо сэкономить на химических производствах…

– А я бы здесь задержался, – задумчиво протянул Колдун. – Очень много интересного. Например, я так пока и не понял, что такое Старый и что он значит для местных…

Хантер застонал и закатил глаза. От стены пещеры отделилась уже привычная маленькая тень. Сиби уселась на корточки и пристально уставилась на Колдуна. Тонкие пальцы ее подрагивали, словно цвергской девчонке хотелось потянуться к нему и пощупать, потрогать…

Длинный наземник стал чистым и смирным, и старшие решили – пора. Сиби и сама знала, что пора. Кожа за ушами и на чувствительных локтевых сгибах уже почесывалась. Пора, и так даже лучше, потому что больше не будет сомнений и этого странного чувства неправильности, чувства, которое она испытывала каждый раз под взглядом темных глаз невысокого наземника. Она пришла посмотреть на чужаков в последний раз. В последний раз перед Праздником, потому что на Празднике уже не посмотришь – там все торжественно и все заранее известно – чего смотреть?

Сиби присела перед Старым, не забыв напоить его толикой своей влаги. Старый довольно приветствовал гостью. За это время он привык к Сиби, даже привязался, и радовался ее появлению. Все же ему одиноко тут, в большом зале, где только неподвижный танец спящих сестренок. Со спящими не поговоришь. Остальные приходят сюда редко, а в других местах головы забиты всякой чепухой и Старого почти не расслышать. Чепухой. С каких это пор ее собственная Экспозиция, прекрасная и уникальная, превратилась в чепуху? А уж Экспозиции сестренок и вовсе казались убогими. Красота куда-то просочилась, утекла или померкла, и Сиби сделалось холодно при мысли, что так теперь будет всегда. Может, она заболела?

Сиби растерянно похлопала ладошкой по земле, под тонким слоем которой удовлетворенно шевельнулся один из корней Старого. Корней, оплетавших весь Дом, оборонявших его и следивших за тем, чтобы все шло правильно, пропускавших через себя Сны, принимавших Спящих и Обновляемых. И снова подумалось, что все они, Сиби и сестренки, – как сладкие клубеньки на корнях Старого. Но ее клубень грызла изнутри мокрая гниль…

Сиби покосилась на меньшего наземника, втайне надеясь, что тот смотрит куда-нибудь еще. Но взгляд чужака был устремлен прямо на нее. Как и всегда.

И все же что-то в нем изменилось. Сиби всмотрелась пристальнее в самую глубину его глаз, туда, где гас всякий свет и куда не могли дотянуться ни Старый, ни она сама. Наземник протянул руку. Не вставая с места и даже не двигаясь, он протянул руку и дотронулся до лица Сиби, и это прикосновение было приятным и болезненным одновременно. Болезненным потому, что рука сжалась и потянула Сиби прочь, отрывая от корней Старого, от Дома, от сестренок. Сиби ничего не могла поделать – она лишь чувствовала, как лопаются связи, тонкие белесые ниточки, скреплявшие ее мир. И вдруг, глядя в черные глаза чужака, Сиби поняла. Поняла, что мешало ей все это время, теребило и беспокоило. Чужак был невероятно, до ужаса красив.

Еще Сиби поняла, что Праздник Обновления не состоится.

Глава 5

Гамельнский крысолов

Брат Иеремия Апшерон полол озимую репу в собственном огороде. В такой прекрасный октябрьский денек даже гнуть спину над грядками – сплошное удовольствие. Сорняки пытались увернуться из-под тяпки и жалобно попискивали, но брат Апшерон был неумолим. Приближались заморозки, и следовало поторопиться. К полудню огородник утомился. Сказывались годы и больная поясница. Он разогнулся, отложил тяпку и тыльной стороной руки отер пот со лба. Сейчас-то солнышко еще припекало. Листва на кленах у Большой Изгороди расцветилась всеми оттенками желтого и рыжевато-алого. Улыбнувшись прекрасному дню и высокому синему небу, брат Апшерон снова потянулся к инструменту. И обмер. Земля в огороде шевелилась. Она вспухла отвратительным горбом. Из горба высунулась грязная пятерня, пощупала вокруг и нырнула обратно. Огородник попятился, споткнулся о тяпку и так и сел, больно ушибив зад. Из раскопа полетели комья, а вслед за комьями показалась черная, страшная голова. Тут уж брат Апшерон не выдержал и завизжал во весь голос. От его визга вороны, попрыгивающие по Большой Изгороди, взвились в небо с хриплым карканьем – а уже через секунду на площади ударил общинный колокол.

…Дерево, понял Колдун. Раскинувшееся на много миль дерево, растущее не вверх, а вниз, в глубину. Колдуну почудилось, что он прикоснулся к корням, почувствовал их напряжение и дрожь, сумрачное, невнятное бормотание. Для дерева был губителен солнечный свет. Дереву, судя по всему, полагалось озлобиться и зачахнуть, но оно нашло выход. Оно удочерило… человеческих детенышей? «Экспозиции, – подумал Колдун, – ну понятно – это необходимые дереву микроэлементы. Плюс энергия, поступающая от разложения человеческой плоти, ведь они живут здесь и здесь же умирают». Однако дерево было ласково к своим рабам… детям? Колдуну представился старенький дед, качающий на коленях внучек. Дед поднял морщинистые веки, поглядел на Колдуна и сказал: «Стань одним из нас. Ведь ты такой же, как они, совершенно такой же…» Старый не ошибался. На одно-единственное мгновение Колдун подумал, как же это было бы хорошо – стать частью целого, корешком, нитью огромной и сложной системы. И вот тут Колдун испугался. Он и не знал, что еще способен испытывать настоящий страх.

– Эй, ты чего?

Колдуна тряхнули за плечо, и он очнулся. Стылый воздух пещеры. Зеленоватое свечение. Беспокойное движение белесых корней… Корней? Ведь это руки, узловатые, мягкие стариковские руки…

– Колдун! Парень! Эй, пацан!

Он встряхнулся и оглянулся на Хантера. Охотник смотрел на него с беспокойством.

– Что, Хантер? Что случилось?

– Это ты мне скажи, что случилось. Минут десять назад ты замер и стал белый как мел. И корни закопошились. А эта… смотри!

Серокожая прыгала на корточках и хлопала ладонями по земле, выбивая облачка пыли. Земля вспучивалась, мелькали белые отростки. Их клетка ходила ходуном. Хантер вцепился Колдуну в локоть, и в эту же секунду ветки-корни расплелись, раздались, образуя широкое отверстие.

– Сматываемся, – бросил Колдун и потащил Хантера в дыру.

Девочка-цверг прекратила свою пляску и молнией метнулась вперед, показывая верный путь к выходу.

Они пробирались довольно долго, кое-где во весь рост, кое-где ползком, по бесконечному лабиринту коридоров, в полной и окончательной тьме. Колдун вцепился в худую и неприятно влажную лапку Сиби, а Хантер держался за Колдуна. Когда в лицо пахнуло холодом и неподвижным воздухом большей пещеры, охотник дернул Колдуна за рукав и прошипел:

– Стой. Куда она нас ведет?

– Не знаю. Я просто велел ей увести нас подальше.

Сиби взволнованно щебетнула и потянула Колдуна за руку, однако Хантер и с места не сдвинулся:

– Так не пойдет. Надо выходить к Барри. К людям.

– К каким людям?

– Пока ты отсыпался в сарае, андроид сказал, что рядом с Барри четыре года назад было поселение эмишей. А перед отлетом Батти проглядел спутниковые снимки, вроде деревня еще сохранилась. У нас ни оружия, ни жрачки, обстановка неясная. Надо пробираться к ним. Я бы сейчас не отказался от горячей ванны и домашней колбаски.

– Я бы тоже. Хорошо. Попробую ей объяснить.

Колдун повернулся к Сиби, которая обеспокоенно сопела ему в ухо. Девчонка всем была хороша, но вот липуча ужасно. Постоянно то щупала, то прижималась костлявым, дурно пахнущим тельцем, то путалась в ногах, как обалдевший от долгожданной встречи с хозяином щенок. Сейчас, заметив, что внимание Колдуна обращено на нее, Сиби радостно взвизгнула и вцепилась в него всеми четырьмя конечностями. В кромешной тьме не так уж приятно, когда кто-то вцепляется в тебя всеми четырьмя конечностями и смрадно дышит в лицо.

– Кажись, у тебя завелась подружка, – радостно гыгыкнул Хантер, непонятно как ухитрявшийся все разглядеть.

– Не заткнул бы ты пасть? – буркнул Колдун и настроился на разговор с цвергом.

Тут же оказалось, что все не так просто. Да, Сиби знала о колонии наземников. Но вести их туда она не соглашалась. Ни в какую.

«Почему, Сиби?»

«Страшные. Они очень-очень страшные. Больно. Старый защищает, а без Старого очень больно».

Сиби тряслась от страха, да так сильно, что они вдвоем чуть не рухнули на земляной пол пещеры. Пальцы цверга на плечах Колдуна судорожно сжались, и он с неудовольствием подумал, что останутся синяки.

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Хантер.

– Похоже, на цвергов охотятся не только ваши парни, но и мирные землепашцы. Или кто они там. Сиби не хочет туда идти.

– Так заставь.

– Как у вас все просто.

Колдун погладил цверга по бугристой голове и успокаивающе шепнул:

«Сиби, Старого теперь нет. Но есть я. Я вместо Старого, я не дам тебя в обиду».

Девчонка еще пару раз жалобно всхлипнула – и согласилась.

Они стояли, щурясь, ослепленные дневным светом. Они так давно не видели солнца, что даже это, неяркое, солнце раннего октября пропекало кожу, просвечивало будто бы до самых костей. Сиби осталась внизу. Она, как и Старый, не выносила солнечных лучей. Расставаясь с Колдуном, девчонка отчаянно выла, и Колдун ощущал сейчас неясную вину. Вина опаляла щеки не хуже полдневного жара, и это удивляло. Он не помнил, когда и за что в последний раз чувствовал себя виноватым. «Непродуктивное чувство, – отметил про себя Колдун. – Пережиток былых времен, атавизм». Впрочем, обстановка способствовала.

Вся эта деревня казалась пережитком былого. Поглазеть на выползших из-под земли собралась чуть ли не вся община. Мужчины с бородами и в черных сюртуках, женщины в чепцах и широких клетчатых юбках того покроя, который устарел еще во времена благословенной королевы Виктории. Впрочем, лица у всех были круглые и румяные, покрытые загаром. Руки крепкие, как у тех, кто долго занимался физическим трудом на вольном воздухе. Колдун подумал, что в жизни не встречал таких здоровых людей. За собравшейся толпой виднелись приземистые деревянные дома и шпиль одинокой церкви. Церковную крышу покрывала дранка, а на кресте сидела ворона. Здесь вообще было много ворон.

С огорода пришельцев так и не выпустили. Под ногами топорщилась ботва – странная, красновато-багровая и на диво увертливая. Широкие листья пытались выскользнуть из-под каблуков. О такой сельскохозяйственной культуре Колдун не слыхал; впрочем, в сельском хозяйстве он разбирался слабо. Целая куча загадочной ботвы возвышалась у забора, но сейчас ее скрывали спины поселян. Впереди стоял дородный субъект в черном костюме. Шею его охватывал тесный белоснежный воротничок. Кто-то вроде пастора? В верованиях эмишей Колдун разбирался не лучше, чем в растениеводстве. Шляпу предполагаемый пастор держал в руке и подслеповато щурился на гостей.

– Отец Элиэзер, – представился он наконец и протянул руку. – Добро пожаловать в наш скромный дом. Мы рады гостям, хотя, признаться, ваш способ стучаться в дверь вызвал у нас некоторое изумление.

Хантер угрюмо смотрел на пастора. Хантеру хотелось домашней колбасы и горячей ванны, но этим пока и не пахло. Пахло допросом. Колдун улыбнулся, принял протянутую руку и пожал с максимальным дружелюбием.

– Спасибо, отец Элиэзер. Извиняюсь за вторжение и за… – Тут он глянул под ноги. – За повреждения, нанесенные грядкам почтенного… – Колдун сделал паузу и оглянулся на хозяина дома. Краснолицый толстяк молчал, как будто воды в рот набрал. Похоже, говорить без дозволения отца Элиэзера здесь не принято – или они просто еще не пришли в себя? – Почтенного владельца грядок.

– Брата Иеремии Апшерона, – мягко поправил отец Элиэзер.

– Брата Апшерона. Дело в том, что мы сбежали из… э-э… подземного узилища, куда нас заточили ужасные существа.

Хантер ошалело уставился на напарника, а вот отцу Элиэзеру витиеватые обороты, кажется, пришлись по вкусу. Он одобрительно улыбнулся:

– Дети дьявола. Да, я знаю о бесчинствах, творимых за этой стеной. Сказано – мир есть дьявол, следовательно, кто служит миру, тот служит дьяволу. Но здесь вы в безопасности. Нечистый не ступит на святую землю, и слугам его сюда хода нет.

– Ну и отлично, – буркнул Хантер. – А теперь нельзя ли чего-нибудь поесть? Слуги дьявола нам не давали жрать чуть ли не неделю. Какое сегодня число?

Отец Элиэзер неодобрительно нахмурился и воздел руку.

– Там, – он указал на ограду из здоровенных бревен, врытых в землю вокруг селения, – там считают суетные дни, но в руце Господа сегодня и завтра, вчера и позавчера – лишь бессмысленные слова. Мы пребываем в золотом сечении времен…

У Хантера был такой вид, будто он собирается спросить, а понимает ли сам священник, какую чушь несет. Колдун незаметно наступил напарнику на ногу, но перестарался, забыв, что на охотнике нет сапог. Тот зашипел от боли и злобно уставился уже на Колдуна.

– Мирный труд, воздержание и соблюдение законов, данных нам Господом, – не унимался отец Элиэзер, – избавили нас от напасти, оградили от чумы, поразившей мир.

Поселяне одобрительно закивали. Колдун удивился, как речи преподобного не успели им приесться за долгое время.

Он заметил и кое-что еще. В толпе были дети, но все они выглядели лет на шесть-семь, не младше. Ни одной беременной женщины. Похоже, слова о воздержании не были шуткой.

Пока Колдун предавался наблюдениям, отец Элиэзер продолжал разоряться:

– Но не должны мы забывать и о том, что слуги дьявола хитры. Многие из них бродят по земле, приняв человеческое обличье…

– Не сейчас, – вставил Хантер.

Преподобный, слегка выбитый из колеи, недовольно поинтересовался:

– Что «не сейчас»?

– Не сейчас, говорю, слуги дьявола бродят по земле, приняв человеческое обличье. Сейчас по большей части звериное. Слыхали о такой маленькой неприятности под названием День Химеры?

Колдун снова наступил Хантеру на ногу, но было уже поздно. Священник насупился:

– День Химеры? Так неразумные называют то, что сами накликали на свои головы. Призвали в своем неведении и гордыне. Гнев Господень принимает разные формы, но суть одна – Господь карает отступников и маловерных. Посему я вынужден спросить: крепка ли ваша вера?

– Крепка, – поспешно сообщил Колдун, топчась на левой ступне охотника.

– Хорошо. Но, как я говорил, зло принимает многие формы… Скажите мне, и скажите искренне, как сказали бы перед лицом судии нашего небесного: не лежит ли на вас дьяволова печать? Не замечали ли вы в себе или в товарище своем что-либо необычное, не присущее роду людскому, искажающее облик человеческий, каковой есть отражение Творца?

Колдун не успел удержать Хантера, и тот сказал громко и злобно:

– То есть нет ли у нас копыт и хвоста? Копыт нет. – Тут охотник выдернул свою многострадальную ногу из-под ботинка Колдуна и всем продемонстрировал рваный и грязный рождественский носок. Копыта под носком несомненно не было. – Насчет хвоста – могу спустить штаны и показать, но здесь дамы. Так что если преподобный желает, мы можем пройти вон в тот сарай…

Преподобный залился такой багровой краской, что у Колдуна появились смутные сомнения – а не испытывает ли он и вправду желания уединиться в сарае с охотником? Воздержание – вещь, конечно, достойная…

Негодующе сопя, отец Элиэзер воскликнул:

– Не следует понимать слова мои столь буквально! Не только и не столько о физических пороках я веду речь, сколько об иных отклонениях. Известно, что дьявол одаривает своих слуг многими дарами. Так, могут они заглядывать в мысли людей и говорить как бы ангельскими голосами, неслышимыми никому, кроме тех, кого задумал совратить нечистый…

Колдун быстро взглянул на Хантера. Охотник паскудненько ухмылялся. Вот, настал его звездный час. Интересно, что добрые поселяне делают со слугами дьявола? Сжигают на костре? Топят в яме с нечистотами? Или банально вешают на изгороди, чтобы другим неповадно было?

– Нет, – громко и отчетливо произнес Хантер. – Мне не известно о таких отклонениях. И я, и мой напарник – стопроцентные люди, пробы некуда ставить. А теперь дайте наконец пожрать!

На ночь их заперли в сарае, принадлежавшем брату Иеремии Апшерону. Колдун так понял, что это вроде карантина. Если отсидят в сарае три дня и никаких дьвольских отклонений не покажут, им разрешат свободно разгуливать по деревне. В ответ на вопрос, а не хотят ли почтенный отец Элиэзер и его паства услышать новости из внешнего мира, преподобный лишь презрительно фыркнул.

– Мир есть дьявол, – повторил он. – Никто здесь не желает слушать о дьяволе.

У Колдуна зародилось подозрение, что заглушка тут появилась неспроста. Если преподобный желал и впредь удерживать свое стадо в святой уверенности, что за пределами деревни беснуется нечистый, прежде всего следовало разорвать связь с внешним миром. В таком случае отец Элиэзер совсем не так прост, как казалось, и на это стоит обратить внимание.

Побеседовать с хозяином дома тоже не удалось. Тот на все обращения Колдуна отвечал молчанием или неопределенным хмыканьем. Впрочем, поесть своим гостям – или пленникам – он все же принес. Две здоровенные миски, наполненные буроватой кашей, каравай кукурузного хлеба и увесистый ломоть ветчины. Колдун уступил голодно рычащему Хантеру половину своей порции и задумался. Вечерело. Сквозь узкое оконце под крышей сарая лился красный закатный свет. В углу свалена была то ли репа, то ли брюква, то ли еще какой-то таинственный овощ. От кучи слабо тянуло гнилью. Что-то там ворочалось, попискивало – и хорошо, если не сами корнеплоды. Один раз невдалеке ударил колокол – наверное, созывал поселян на вечернюю молитву. Оконце налилось синевой, а затем в него заглянула острая маленькая звездочка. За стенкой шуршало, щебетало, скрипело – пробудились ночные насекомые, а может, ботва в огороде вела светскую беседу.

– Жаль, – сказал Хантер, отрываясь от миски и облизывая масляные губы.

– Что «жаль»?

– Жаль, что подружку свою ты с нами не взял. Она бы быстренько прорыла ход наружу.

– Ее бы тут убили.

– А то как же. Непременно убили бы. Не нравятся мне эти святоши. Как бы они и нас не мочканули во славу Господа, единого и всеблагого.

– А я думал, они вам по душе. Вы ведь тоже не любитель… отклонений.

– Не любитель, – охотно согласился Хантер. – Я, пацан, много чего не любитель. Например, не люблю, когда меня засовывают в сарай и снаружи запирают задвижку.

– Я мог бы выбраться в окно, – с сомнением сказал Колдун, разглядывая узкий прямоугольник.

– Давай. А я подсоблю. Надо отсюда валить.

– Надо найти и отключить заглушку.

– А ты умеешь?

– Могу попробовать.

Тут их разговор прервался, потому что снаружи заскреблись. Скрипнула задвижка, и в открывшемся проеме показалась черная фигура. Хантер напружинил руки, готовый бить насмерть. Фигура поднесла палец к губам и, пугливо оглянувшись, снова прикрыла дверь. Затем пришелец прошипел:

– Шшш. Пожалуйста, не шумите. Я хочу с вами поговорить.

У пришельца была зажигалка «Зиппо». Щелкнув ею, он на мгновение осветил лицо с рыжей бородой и голубыми испуганными глазами. Затем огонек потух.

– Не надо света, – шепнул гость. – Они заметят.

– Они? – спросил колдун.

– Отец Элиэзер и его бесноватые. Я Ковальский. Доктор Ежи Ковальский.

– Вы врач?

– Да, педиатр. То есть был педиатром, пока не угодил в этот дурдом. Теперь я брат Иисус Ковальский.

– Иисус. Это забавно.

– Да, очень забавно. Слушайте. Вы, как я понимаю, пришли из внешнего мира? Откуда именно?

– Британский Анклав.

– Британский Анклав… – Доктор Ковальский, он же брат Иисус, покатал эти слова на языке, как сладкую карамельку. – Значит, старушка Британия еще держится?

– Да. А вы там были?

– Был, на конференции в Лондоне. Много лет назад. Сейчас, должно быть, все изменилось.

– Темза еще не вытекла, – нетерпеливо вмешался Хантер. – Хотели говорить – говорите.

– Да, так вот. Я жил в Бостоне, работал там в клинике, когда разразилась катастрофа.

– Из Бостона никто не спасся, – с подозрением заметил охотник.

– Правильно. Мне не повезло. Или повезло.

Я был на международном слете педиатров в Торонто. Семья осталась в Бостоне, я потерял с ними связь… Эти ублюдки глушат все частоты, вы знаете?

– Знаем. Дальше что?

– Из Торонто я выбрался пешком, на дорогах были страшные пробки. Аэропорт закрыли, объявили чрезвычайное положение. Только военные рейсы. Я пробирался на юг, к Ниагарскому мосту, а угодил сюда.

– Скажите спасибо, что вас не сожрали по пути.

– Я каждый день говорю спасибо. Каждый день, только не в этой их проклятой церкви… Слушайте. Сначала тут была нормальная община, а отец Элиэзер был вовсе не отцом, а братом Мордехаем, это уж он потом сменил имя. «Помощник Господа», как же.

– Доктор Ковальский, – сказал Колдун, – свое недовольство отцом Элиэзером вы можете высказать потом. Что тут вообще происходит?

Ковальский помолчал, а затем глухо выговорил:

– Здесь происходят убийства. Прикрываясь именем Господним, они убивают собственных детей.

Из рассказа врача Колдун уяснил следующее. Когда Ковальский присоединился к общине, связь с внешним миром еще поддерживалась. Шла речь об эвакуации, но потом о маленькой деревне и ее обитателях все забыли. И они продолжили жить там, где две сотни лет жили их предки. Построили Большую Изгородь, как могли отбивались от химер. В те месяцы погибли многие. А затем атаки внезапно прекратились. Люди вздохнули с облегчением, но тут начали изменяться растения. Репа, морковь, картошка – все, плодоносящее под землей, приняло странные формы. Отказаться от мутировавших растений селяне не могли, они бы просто умерли с голоду. Продолжали есть, хотя Ковальский настойчиво рекомендовал не употреблять странные продукты в пищу сырыми. Еще через некоторое время стали рождаться больные дети.

– Судя по всему, это мутация, связанная с Х-хромосомой. Для мальчиков она летальна. Пренатальная смертность. Попросту говоря, выкидыши на шестой-седьмой неделе беременности.

Девочки выживали, но рождались деформированными. Вот тогда-то брат Мордехай провозгласил себя отцом Элиэзером и захватил власть.

– Этот психопат заявил, что рождение изуродованных детей – кара Господня за грехи и непослушание. Я пытался убедить людей, что это простая мутация. Казалось бы, любой, кто поглядел на наш урожай, должен был бы понять. Но они не поняли. Предпочли поверить сумасшедшему.

– А как насчет воздержания? Или контрацептивов?

– Господь с вами, юноша, какие контрацептивы? Это же эмиши. У них обычно по десять детей, они постоянно беременеют и рожают. Контрацептивы Богу неугодны. Что касается воздержания, то человек слаб. Им страшно. Мир вокруг изменился, и изменился необратимо. А где еще искать утешения, как не в объятиях супруга?

– Хорошо. И что же дальше?

– Элиэзер помешан на чистоте. Он тут основал какой-то орден чистоты, куда там арийским евгеникам.

Я удивляюсь, как меня не прикончили – я ведь рыжий.

– И что вы? Никак не пытались помешать?

– А что я могу? Вот, отрастил бороду и пытаюсь слиться со стадом. Но сейчас пришли вы. Если бы вы знали, как я был счастлив, увидев вас! Из внешнего мира так давно никто не приходил… Я начал опасаться, что в этом наш самозваный пророк прав. Что все остальные мертвы. А вы мне говорите, что Британия уцелела…

– Не только Британия. Японский и Сибирский Анклавы пока держатся.

– А Европа? Австралия? Китай?

Колдун скривился:

– В Европе и Австралии бесчинствуют монстры. В Китае творится что-то непонятное. Говорят, химеры там договорились с правительством, но это кажется бредом…

Доктор Ковальский помолчал. В смутном свете его тощая фигура еще больше сгорбилась.

– Да, последние дни, последние дни, – забормотал он. – Это лишь вопрос времени…

– Кончайте разводить тоску, – грубо прервал его стенания Хантер. – Мы-то еще живы. Уж с вашим чернорясым мы разберемся и без китайцев.

– Да! – Врач встрепенулся. – Вы должны связаться со своими людьми. Надо провести эвакуацию…

– Для начала надо отрубить заглушку. В городе полно магазинов, так что работающий телефон мы отыщем. Вы знаете, где заглушка?

– Радиобашня милях в трех отсюда. Если вы выйдете сейчас, к рассвету доберетесь.

– Так чего мы ждем?

Врач поднял бледное лицо и тоскливо взглянул на черный прямоугольник окна. Борода Ковальского смешно и нелепо топорщилась.

– Я не пойду.

Хантер пригнулся и пристально всмотрелся в его дрожащую физиономию:

– Почему?

– Я боюсь. Мне страшно, понимаете, страшно.

Я привык. Полмили от восточного до западного края изгороди – вот мой мир. Я не могу.

– Не вовремя вас одолела агорафобия, – сказал Колдун. – Ладно. Выведите только нас отсюда и укажите, куда идти.

– И достаньте оружие, – добавил Хантер.

– Оружие? – растерянно пробормотал Ковальский.

– Да, оружие. Винтовки, пистолеты. Они стреляют пулями и делают в монстрах дырки. Или очень горячим лучом, который тоже делает в монстрах дырки и называется лазером. Слышали о таком?

– Да, оружие. Конечно. – Ковальский совсем поник и, кажется, уже жалел, что связался с ними. – Все оружие хранится в церкви. Под замко́м.

– Дивное место для хранения оружия, – хмыкнул Колдун. – Хорошо, храбрый наш друг. Ведите нас к церкви, а с замком мы как-нибудь справимся. И еще… вы что-нибудь слышали о Саманте Морган?

Доктор пожал плечами:

– Кто это? Она жила здесь?

– Да-а, – протянул Хантер. – Заметно, что вы тут уши грязью забили. Морган – это та сучка, которой мы обязаны Днем Химеры.

У Колдуна на этот счет было другое мнение, но высказывать его он не стал.

Они выскользнули через калитку. Ботва в огороде сонно вякнула, но брат Апшерон, по счастью, не проснулся. На этом их везение и закончилось, потому что у церкви было неспокойно. Там горели факелы и слышались приглушенные голоса. Доктор, присевший на корточки за разлапистым кустом, хлопнул себя по лбу и выругался:

– Черт! Как же я забыл. Анна на днях должна была рожать.

– А вас не позвали? – прошептал Колдун, устроившийся рядом.

– Нет, не позвали. Зачем им врач? Разве что экзорцист. Ведь, по их мнению, младенец одержим злым духом.

– Можем отложить предприятие на завтрашнюю ночь, – предложил Колдун.

– Нет уж, – неожиданно вмешался Хантер. – Хочу посмотреть, что за дьявольщина здесь творится.

Прежде чем Колдун с врачом сумели его удержать, он пригнулся и шустро двинулся к церкви. Тихо чертыхаясь и стараясь держаться поближе к изгородям, остальные двое последовали за ним.

За церковной оградой, на кладбище – слишком большом для такого маленького поселка, – собралось несколько человек. Были там, понятно, отец Элиэзер в каком-то черном балахоне, и бледный высокий мужчина с понуро опущенными плечами, который обнимал бессильно поникшую женщину, и еще несколько здоровенных детин – они-то и несли факелы. Неподалеку в рыхлую кладбищенскую землю воткнуты были две лопаты. Отец Элиэзер держал на вытянутых руках тряпицу. Нечто, завернутое в тряпицу, шебуршилось и вякало. Похоже, трое заговорщиков застали самый конец церемонии.

– Земле, что принимает тлен и прах, земле, что скрывает от небесных очей, – бубнил отец Элиэзер.

– Земле… очей… – покорно повторяли остальные.

– Да не омрачится зрак Господа нашего видом нечистым…

Страшновато и дико звучал их хор в звездной ночи, в тени островерхой церквушки. На секунду Колдуна посетила дикая мысль, что это ведьмы собрались на шабаш. Человеческого младенца они сейчас швырнут в котел с магическими травами, а может, выпьют кровь. Вместо этого отец Элиэзер опустил сверток в заранее подготовленную неглубокую ямку. Верзилы воткнули факелы в землю и потянулись за лопатами. «Вот черт, – подумал Колдун, – мерзавцы хоронят ребенка заживо».

Колдун не заметил движения, потому что оно оказалось слишком быстрым. Хантер вскинулся атакующей гадюкой, перемахнул через ограду и уже через секунду был среди кладбищенской своры. Одним ударом он опрокинул того здоровяка, что слева. Второй отшатнулся, но Хантер достал и его. Женщина пронзительно завизжала. Первый верзила поднимался, и Колдун понял, что Хантеру пригодится помощь. Он оглянулся на врача, но тот, пугливо трясясь, уже отползал во тьму. Колдун плюнул и выскочил в факельный свет. Он успел неплохо съездить по уху отцу Элиэзеру, когда от поселка раздались крики. К дерущимся поспешали благочестивые поселяне. Тем временем Хантер завладел лопатой и энергично ею размахивал. Очухавшийся верзила пытался огреть его факелом. Отец Элиэзер визжал и полз на четвереньках к церковному крыльцу. Хантер тычком лопаты уложил огненосного стража. Второй валялся в отключке, и охотник, затушив оба факела, кинулся к могиле. Колдун уже подумал, что в темноте им, может, и удастся удрать, но тут скорбящий отец опомнился и ударил склонившегося над могилой Хантера носком ботинка в висок.

Когда набежала толпа, Колдун даже не пробовал сопротивляться – и все же его швырнули на землю и некоторое время сосредоточенно били. Потом вздернули на ноги и поставили перед уже опомнившимся и обретшим прежнее величие отцом Элиэзером. В красном факельном свете рожа преподобного сияла, как пятак семафора.

– Нечестивцы! – радостно пропел святой отец. – Дьяволовы слуги! Я знал…

– Вы бы лучше в могилку заглянули, падре, – хмыкнул Колдун, сплевывая кровь.

Он почти не сомневался в том, что преподобный там увидит. И точно – заглянув в яму, отец Элиэзер издал яростный вопль. Обернувшись к Колдуну, он проревел:

– Нечистое семя! Грязный прислужник сатаны, куда ты дел отродье?

Мать ребенка рухнула на колени и зашарила в земле, а через секунду к ней присоединился и отец. Подняв голову, он ошарашенно пробормотал:

– Тут какая-то дыра, и ничего больше.

Остальные столпились у могилы. Убедившись, что ямка пуста, селяне возбужденно и сердито загомонили. «Пропадать, так с музыкой», – решил Колдун и ухмыльнулся в харю преподобному:

– Вам, отец Элиэзер, знакома легенда о гамельнском крысолове?

– Ты нам уши не заговаривай, – прохрипел один из верзил, баюкая ушибленную руку. – Где ублюдок?

– О том и речь. Как известно, крысолов увел из города Гамельна крыс, а потом, когда ему не заплатили за работу, и детей. Дети, согласно канонической легенде, сгинули в горах. Но существует и другая версия. Город Гамельн был так отвратен, что крысолов увел из него детей, увел их к лучшей и светлой жизни. А ваших детей увело живущее под землей дерево. Они зовут его Старым и почитают как отца и мать…

Договорить Колдун не успел, потому что кто-то сильно и зло ударил его по затылку и земля рванулась навстречу.

Глава 6

О тварях чистых и нечистых

«…Лошади, и мулы, и иные трудовые животные. Всякая же тварь с копытом раздвоенным есть творение нечистого, подлежащее всесожжению…»

– Хантер, у свиней раздвоенные копыта?

– Да.

– А у коров?

– И у коров. Ты что, решил податься в фермеры?

– Нет. Просто размышляю, из кого была сделана ветчина, которой мы так славно подзакусили…

Колдун растянулся на церковной лавке. В руках у него был увесистый том с мелкой и расплывшейся печатью. Сочинение принадлежало перу отца Элиэзера и именовалось «О тварях чистых и нечистых». Если верить отцу Элиэзеру, нечистые твари так и кишели вокруг, зато чистых можно было пересчитать по пальцам. Колдуна в книжке восхищало в основном то, что у местной общины, оказывается, был в распоряжении печатный станок.

Пока Колдун развлекался, Хантер рыскал по церкви. Он уже обстучал все стены и сейчас методично простукивал пол. Отложив книгу, Колдун приподнялся и спросил:

– Хантер, чем вы, по-вашему, занимаетесь?

Рейнджер обратил к напарнику распухшее, покрытое ссадинами лицо:

– Этот козел Ковальский сказал, что они хранят оружие в церкви. Значит, должна быть какая-то секретная комната или подвал…

– А-а. Я бы не стал особо полагаться на слова мистера Ковальского.

– Ага, лучше валяться на лавке, задрав копыта, и ждать, пока нас прикончат.

Колдун покосился на собственную ногу, закинутую на спинку скамьи. Ботинок на ней изрядно запылился. Натуральная кожа, «Гуччи», милитари-стайл с высоким голенищем, пятьсот фунтов золотом. К счастью, охотник не слишком разбирался в моде, иначе образ парнишки из бедной семьи сильно пострадал бы.

– Должен заметить – и не примите мои слова за упрек, – что нас заперли в этом храме благодаря вам.

Хантер угрюмо зыркнул на Колдуна:

– И что, по-твоему, я должен был спокойно смотреть, как этот старый детоубийца хоронит ребенка живьем?

– Да, – без секунды колебания ответил Колдун. – Должны были, если я что-то понимаю в людях. Я бы даже не удивился, если бы вы поучаствовали в процессе…

В два прыжка Хантер очутился рядом и сгреб его за ворот:

– Послушай, щенок, и заруби себе на носу: я, может, и плохой человек, но не терплю, когда при мне мордуют детей.

– Тогда отпустите мою рубашку.

Хантер отпустил рубашку, уселся на лавку и ухмыльнулся:

– Какое же ты дитя? Прав был андроид – ты старая скользкая гадина, прячущаяся под мордашкой шестнадцатилетнего пацана.

– Если быть точным, восемнадцатилетнего пацана, – поправил Колдун. – Умножать на три я умею.

Охотник скривился:

– Опять твои фокусы? Лучше подумай, как нам отсюда выбраться.

Колдун улыбнулся и тут же пожалел об этом – разбитая губа опять закровила.

– Выбраться? Очень просто. Ревнители чистоты нас сами выведут. Не в церкви же они будут проводить всесожжение.

В церковь их притащили добрые жители деревни, потому что перемещаться самостоятельно ни Колдун, ни Хантер в тот момент не могли. Когда Колдун очнулся, он обнаружил над собой высокий, перечеркнутый балками свод. В забранные железными решетками окна сочился серенький свет утра, а уже пришедший в себя охотник обстукивал стены.

Убранство в здешнем храме было самое скромное. Деревянные стены, простой деревянный крест над алтарем. Распятый на кресте ничем не отличался бы от своих собратьев в других церквях, кабы не одна деталь – его опущенные долу глаза были закрашены черным. И на росписях, украшавших стены и иллюстрировавших, насколько Колдун понял, крестный ход, все изображения Христа были ослеплены черной краской. Кроме этого новшества, на картинах присутствовал и еще один неканонический персонаж. Видимо, художник пытался изобразить дьявола, наблюдающего за представлением, но вышло у него странное существо – двуногое, с копытами, с башкой то ли оленя, то ли коровы и огромными ветвистыми рогами. Будь дьявол не дьяволом, а чьим-нибудь законным супругом, рога породили бы богатую пищу для анекдотов.

На церковной кафедре вместо Святого Писания обнаружился трактат за авторством отца Элиэзера. Его-то Колдун и принялся изучать, щурясь от недостатка освещения.

– Умен ты, Колдун, не по годам, – хмыкнул Хантер в ответ на последнее высказывание. – Когда нас выведут, поздно будет рыпаться.

– Рыпаться, – назидательно заметил Колдун, – никогда не поздно.

И вернулся к недочитанной книжке. В следующей главе преподобный от копыт перешел к кожным покровам и сообщал, что «всякие язвы, и прободения, и шелушение, а такоже пятна и шерсть, растущая в местах неподобающих, являются первейшим признаком нечистоты». Колдун глубоко задумался о том, какие места на человеке подобают для произрастания шерсти.

Доктор Ковальский полз в темноту и проклинал себя за трусость. И опять в голову лез Бостон, ах, эта проклятая история шестилетней давности, Бостон и Кэролайн с Сэмми. Когда в новостях кратко сообщили, что из лаборатории вырвались подопытные животные и есть опасность биологического заражения, все его коллеги из Бостона расхватали билеты на первые же рейсы, чтобы успеть до установления карантина. Те, что не успели, арендовали машины. А он… он позвонил Кэролайн и спросил о здоровье Сэмми, и предупредил, чтобы они с Сэмми не выходили из дома, и сообщил, что у него начался небольшой бронхит и поднялась температура. Он приедет послезавтра. Послезавтра… Следовало выпить, чтобы успокоиться. «Я все-таки сильно рисковал, – думал Ковальский, – я рисковал, выпуская этих двоих из сарая, я дал им все возможности сбежать, а если они не воспользовались шансом – так что же? И при чем здесь Бостон?»

Размышляя таким образом, доктор Ковальский добрался до своего дома на северной окраине поселка, задернул шторы на кухне, зажег свечу и вытащил из буфета припасенную бутылочку бренди. Он сидел за дубовым кухонным столом до рассвета, поглощая бренди и стараясь не прислушиваться к тому, что творится у церкви. В конце концов доктора сморило. Он направился в спальню, где, не раздеваясь, рухнул на кровать и забылся тяжелым сном.

Разбудил его громкий стук. Ковальский сонно замычал и сполз с кровати. Голова была как чугунная. Массируя висок и потирая затекшую шею, он протопал через кухню и распахнул дверь. На пороге, солнечно улыбаясь, стояли отец Элиэзер и двое его подручных, брат Джейкоб и брат Захария. За пояс брата Захарии почему-то был засунут длинный пастушеский кнут. Сердце доктора стукнуло и скатилось в пятки.

– Доброго вам утречка, брат Иисус, – сердечно сказал преподобный. – Не пригласите ли меня и братьев в дом?

Брат Джейкоб и брат Захария, не дожидаясь приглашения, уже отпихнули врача и протопали в кухню. Отец Элиэзер одарил хозяина дома сияющей улыбкой и последовал за своими головорезами. Ковальский застыл у двери, лихорадочно соображая, что им известно.

– Ай-яй-яй, – на сей раз голос отца Элиэзера звучал укоризненно, – вижу, вы предавались греху винопития.

Ковальский поспешил на кухню, где преподобный с укоризной смотрел на опрокинутую и пустую бутылку.

– Я готов искупить…. – хрипло пробормотал Ковальский.

В горле у него пересохло от ужаса. Он покосился на кнут. Брат Захария заметил этот взгляд и, гнусно ухмыльнувшись, погладил рукоятку.

– Искупите, брат Иисус, искупите. Но прежде разрешите одно мое недоумение. – Отец Элиэзер по-хозяйски расположился за столом. Два брата замерли у него за спиной и уставились на Ковальского.

– Я готов… – повторил Ковальский.

– Хорошо, что готовы. Брат Джейкоб, не дадите ли брату Иисусу стакан воды? Вижу, он сегодня не в голосе, между тем вечером состоится спевка церковного хора…

Брат Джейкоб впихнул в трясущуюся руку врача стакан. Зубы Ковальского застучали о стеклянный край. Вода полилась на рубашку.

– Вам лучше? – участливо поинтересовался преподобный.

– Намного лучше.

– Отлично. Дело в том, что брата Апшерона посетило сомнение. А где сомнение, там и смущение, где смущение, там и грех. Брат Апшерон утверждает, что надежно запер чужаков в сарае. И действительно, когда я освидетельствовал сарай, задвижка была на месте. Чужаки же, видимо, перенеслись к церкви дьявольскими кознями. Вы ведь человек ученый, брат Иисус?

Ковальский промычал что-то, с равной степенью могущее означать и подтверждение, и отрицание.

– Ученый. Поясните же мне, какою силой должны обладать слуги дьявола, чтобы пройти через запертую дверь?

«Господи, – подумал медик, – ну не мучай же ты меня, старый иезуит. Хочешь бить – бей, но к чему эти словесные выкрутасы?» Он прокашлялся и глухо сказал:

– Я слышал о таком явлении, как телепортация.

– Телепортация! – Новое слово, кажется, необыкновенно воодушевило преподобного. – Вот и я говорю брату Захарии – не иначе, это телепортация.

А брат Захария в своем неверии утверждает, что будто бы заметил в кустах у ограды третьего человека. Но ведь немыслимо допустить, чтобы кто-то из общины оказывал помощь дьявольским слугам? Это, говорю я брату Захарии, нечистый застит тебе глаза и вводит во грех сомнения… Телепортация, несомненно телепортация!

Ковальский затрясся так, что задрожали начисто выскобленные половицы. Отец Элиэзер вновь укоризненно покачал головой и поднес палец ко лбу:

– Телепортация… А вдруг не телепортация? – Он поднял глаза, исполненные чистого недоумения, и уставился Ковальскому в переносицу. – Вдруг все же нечистый сильнее, чем мы полагали? Вдруг гнусное его копыто уже ступило на землю святой обители? Надобно разузнать, надобно разузнать.

– К… как разузнать? – заикнулся врач, таращась на кнут.

– Как? Вот именно что – как? Вряд ли слуги нечистого прямо ответят на вопрос, помогал ли им кто-то из братьев. Скрытность и лживость присуща порождениям тьмы. Поэтому, боюсь, придется нам прибегнуть к испытанию. С другой стороны, не хотелось бы нам, чтобы бесовские твари испустили дух до праздника Всесожжения. Посему решили мы прибегнуть к помощи специалиста… Вы ведь, брат Иисус, были врачом?

Ковальский деревянно кивнул. Он плохо понимал, что происходит.

– Отлично, отлично. Стало быть, сумеете понять, сколько именно ударов перенесет сатанинское отродье, принявшее, добавлю, человеческий облик и потому повинное законам смертной плоти, – без того, чтобы не отдать душу мерзостному своему пастырю?

– Вы хотите, чтобы я наблюдал за… пытками? – пробормотал врач.

– О нет! – Улыбка отца Элиэзера расцвела, как астра в огороде. – Я хочу, чтобы вы, именно вы провели испытание.

При этих словах брат Захария вытащил из-за пояса кнут и сунул в вялую ладонь Ковальского. Тот автоматически сжал рукоять.

– Вас ведь не затруднит это небольшое задание на благо общины? Вы, насколько я помню, говорили что-то об искуплении?

Доктор Ковальский молчал.

– Вот и отлично, – заключил отец Элиэзер, поднимаясь со стула. – В час, когда тень от церковного шпиля коснется калитки сестры Полины, я буду ждать вас на площади. Не забудьте прихватить кнут.

Колдуну еще никогда не было так весело. Точь-в-точь вирт-игра по Средневековью – только в роли демонов, заключенных в церковных подвалах, выступали они с Хантером.

Когда свет в узких окнах загустел и сделался малиновым, двери распахнулись и в церковь ввалилась толпа поселян. В руках у мужчин были дубины. Хантера это не смутило, но после нескольких ударов он утихомирился и позволил вытащить себя на крыльцо – сопровождая это, впрочем, страшной руганью.

На небольшой площади перед церковью в землю были вкопаны два грубо обтесанных столба. С Колдуна и Хантера сорвали рубашки и привязали лицом к столбам. В живот Колдуну немедленно впилась щепка. Спину холодил ветерок. По небу неслись облака, в их разрывы пробивались косые лучи закатного солнца. Площадь словно пылала, пылали лица собравшихся прихожан, пылала осенняя листва кленов. Черный и красный, отличное сочетание. Для полного ощущения, что он находится в вирт-игре, Колдуну не хватало лишь музыки. Какой-нибудь Бах, органная фуга, прерываемая рыданиями скрипок. На первый взгляд какофония, но с глубокой внутренней гармонией. Колдун как раз заканчивал сочинять скрипичную партию, когда от толпы отделился отец Элиэзер. На лбу преподобного вздувалась здоровенная шишка, и Колдун обозрел ее не без гордости.

Отец Элиэзер приблизился к столбу и негромко сказал:

– Малыш, твоя песенка спета. Но если не будешь дураком, мучиться не придется.

Это настолько не подходило к ветхозаветному слогу «Тварей чистых и нечистых», что Колдун с трудом сдержал смешок. Преподобный, не заметив произведенного эффекта, продолжал:

– Погляди-ка направо.

Колдун послушно взглянул направо. Там, немного впереди сомкнутых и угрюмых рядов прихожан, стоял доктор Ковальский. Стоял, опустив голову, как будто собственные ботинки вызывали у него немалый интерес. В руке у медика был хлыст.

– Я знаю, что вас выпустил этот мошенник. Мне нужно лишь громкое подтверждение от тебя.

– И?

– И тогда ты умрешь быстро.

– А если нет?

Отец Элиэзер улыбнулся:

– Думаешь, этот трус тебя пощадит? Да он всю шкуру с тебя спустит. С тебя и с твоего дружка. Так что, голубки, решайте.

Колдун задумчиво оглядел упитанную физиономию преподобного. Неплохо было бы плюнуть ему в глаз. Порыв холодного ветра хлестнул Колдуна по спине. По коже побежали мурашки.

– Что же вы не попросите Хантера об услуге?

– Хантер твой будет молчать из чистого упрямства. Знаю я его породу. Встречал таких в Вегасе.

Колдуну было очень любопытно, чем преподобный занимался в Вегасе, но пожалуй, ситуация для удовлетворения любопытства была неподходящая.

– Давай колись, – добродушно поторопил отец Элиэзер. – Обещаю поджарить вас быстро.

Колдун внезапно почувствовал, как на его правое плечо упало что-то колючее, маленькое и тяжелое. Он покосился направо. На плече сидела муха. Обычная мясная муха, черная, глянцевито блестящая, с непомерно огромными фасеточными окулярами. Колдун снова перевел взгляд на служителя чистоты.

– А я обещаю, – звонко сказал он, глядя прямо в выцветшие очи преподобного, – что, если вы нас сейчас отпустите, я не буду вас убивать.

Отец Элиэзер улыбнулся, и тогда Колдун, не удержавшись, все же плюнул ему в глаз.

Ковальский решил, что первым ударит старшего. Он уже не сомневался, что будет бить, но первым все-таки старшего. Длинный и жилистый, тот дергался в веревках и сквернословил без передыху. Светлая шевелюра его стояла дыбом. А младший был совсем мальчишка. Тощий, с бледной, будто никогда не видевшей солнца кожей, он зябко ежился на ветру. Ковальский принял решение и ждал сигнала, когда отец Элиэзер, вздумавший зачем-то поговорить с младшим пленником, вдруг отскочил от столба. Отирая физиономию, преподобный выкрикнул несколько слов, совсем не подобающих его сану, и ткнул пальцем в своего собеседника:

– Ковальский, сначала – этого!

Медленно, волоча ноги, врач подошел к столбу. Кнут тоже волочился за ним по пыли. Глядя на выступающие лопатки мальчишки, Ковальский пробормотал быстрой скороговоркой:

– Послушайте, я не хочу этого делать. А вы, пожалуйста, не выдавайте меня. Вам же все равно умирать. Я постараюсь бить небольно.

Паренек повел плечами и небрежно ответил:

– Да чего уж там. Валяйте. Меня никогда еще не били кнутом. Это, должно быть, очень интересно.

Да он просто издевается, понял Ковальский. Они все над ним измываются: Элиэзер, Захария, а теперь и этот шкет. Ведь он хотел помочь, просто хотел помочь, а неблагодарный щенок плюет ему в лицо и смеется. Врач поднял хлыст.

Первый удар получился не очень, но от второго мальчишка закричал, и лопатки его перечеркнула красная полоска.

– Убьет, – хрипанул в ухо Захария, и отец Элиэзер тоже понял – убьет.

Это было бы нехорошо, и преподобный повелительно мотнул головой. Захария поспешил к докторишке своей косолапой походкой и перехватил руку с кнутом. Кнут удалось забрать не сразу – Ковальский рвался бить еще и еще. Отец Элиэзер удовлетворенно хмыкнул. Вот так и вырабатывается истинное рвение.

Когда врача оттащили, преподобный подошел к мальчишке. Тот мешком висел на веревках, вся спина исполосована. Кровь струйкой стекала в пыль.

Ухватив парня за волосы, преподобный заглянул ему в лицо. Отпетый на соседнем столбе надрывался:

– Ты чего его, сучара, трогаешь? Ты меня тронь!

Игнорируя вопли бандюги, отец Элиэзер спросил:

– Ну как? Будешь говорить или тебе мало?

Парень устремил на него взгляд черных глаз – странных глаз безо всякого блеска, как старые матовые снимки. Облизнув прокушенные губы, мальчишка сказал:

– Святой отец, можно задать вам вопрос? Отчего бог в вашей церкви слепой?

Вопрос так огорошил преподобного, что он чуть было не ляпнул привычное: «Чтобы чистые очи не взирали на людские непотребства». Но не ляпнул, не таковский он был, чтобы ляпнуть, – лишь змеей мелькнула непрошеная мысль, что гляделки у мальчишки точь-в-точь как у того, в церкви. Тоже словно замазаны краской. Мелькнула и пропала.

– Та-ак. Значит, мало. Ладно. Когда подпалим тебе пятки, увидим, как ты запоешь.

Парень, скосив глаза, смотрел на что-то на своем плече. Муха. Крупная, толстобрюхая мясная муха. Странно, вроде уже не лето. Отец Элиэзер автоматически поднял руку, чтобы согнать насекомое, как вдруг земля поплыла под его ногами. Преподобный поспешно шагнул в сторону, успел увидеть свежий раскоп, успел увидеть даже, как из раскопа выскочило что-то серое, – и тут это серое впилось в поднятую руку отца Элиэзера, и пришла ужасная боль.

Когда прекрасный наземник взял ее за руку, не притронувшись и пальцем, Сиби перестала слышать Старого. И это было тяжело, потому что, оказывается, Старый здорово помогал думать. Как будто половина мыслей принадлежала ей, Сиби, а половина – Старому. Или даже нет – первая половинка одной мысли Сибина, вторая – Старого. Или нет – мысль, может, и Сибина, но правильная ли это мысль, знает только Старый. Тут Сиби окончательно запуталась и чуть не заревела от огорчения. И все же не заревела, потому что рука наземника – самая настоящая, теплая рука – погладила ее по голове. Ничего лучше с Сиби никогда не случалось.

«Не бойся, – сказал прекрасный наземник со сложным именем Колдун. – Ты теперь со мной. С тобой не случится ничего плохого».

Да, с ней не могло случиться плохого, хотя мысли еще немного путались. Для начала она попробовала опереться о мысли Своего Наземника – ведь он сам сказал, что теперь вместо Старого, – но из этого ничего не вышло. Колдун думал странно, сразу во всех направлениях, и кажется, сам толком не понимал, что думал. Например, о Сиби он думал одновременно как о теплом шерстистом звере на четырех лапах, с болтающимися ушами и высунутым мокрым языком; как о похожем на Сиби наземнике с темной кожей и странным именем Маугли и как о маленькой наземнице по имени Мирра. Сиби вздохнула и поняла, что, видимо, отныне придется полагаться только на собственные мысли. А это оказалось непривычно и тяжело. Ленивые мысли, глупые мысли. Сиби с удовольствием дала бы им оплеуху, чтобы шевелились быстрее.

Колдун велел ей ждать и вместе с другом ушел в Очень Плохое Место. Сиби сама толком не понимала, почему это место такое плохое. Надо было вспомнить. Старый просил не вспоминать, но сейчас очень важно было вспомнить – а память у Сиби хорошая. Сиби помнила все, что когда-то с нею случалось, все, начиная с того момента, как она осознала себя в тесной и теплой, наполненной влагой норе, где плавала и слушала, что творится за стенами. За стенами говорили наземники. Они говорили точь-в-точь как Колдун с его другом, и это было просто здорово, потому что Сиби хотела побыстрее научиться говорить с Колдуном на его наземном языке. Тогда, возможно, о ней не станут думать как о четвероногой, покрытой шерстью и глупой скотине.

«Лиззи, ну что ты в самом деле? Ты же знаешь, ты все знаешь. Она родится чудовищем, к ней приложил лапу нечистый. Мы не можем ее оставить».

«Пит, дорогой, я все понимаю, но пожалуйста… Она же наш ребенок, наша доченька».

«Но отец Элиэзер не допустит…»

«Мы можем сбежать».

Тоска во втором голосе захлестнула Сиби с головой.

«Сбежать? Сбежать куда? Там никого нет, Лиззи, нет никого. Мы остались одни, остальные люди погибли. Там только зло».

Наземник… людь… человек по имени Пит ошибался, но Лиззи его послушалась. А затем… Сиби запомнила красный свет, грубые злые руки и чувство, что она задыхается, что ее не будет сейчас, уже почти нет… Она тонула, как тонул в свой тоске человек Пит. Но пришел Старый, и все стало хорошо.

Колдун очень красивый и очень добрый, но не такой умный, как Старый. Он глупый и ходит опасно, почти как Сири, которая иногда карабкалась на ветки верхних деревьев и там расхаживала, щеголяя смелостью. Колдун делает это не из хвастовства, а из-за чего-то, чего Сиби пока не понимала. Может, из-за того, что у него никогда не было Старого. Вот и сейчас он ушел в Плохое Место, и там начало твориться необъяснимое. Сиби оставалась внизу и ничего не понимала, проклиная свою глупость, пока Колдун не закричал – так громко, что даже его мысли в голове у Сиби наполнились криком, – и в земле не появился вкус его крови. И тут Сиби все стало ясно. Плохое Место собиралось съесть Колдуна, как однажды чуть не съело Сиби, как ело Неродившихся Сестренок. Идти наверх было невозможно. Наверху сейчас полыхало огромное, слепящее, которое ободрало бы кожу и сожрало плоть с Сибиных костей. Но какое это имело значение, когда погибал Ее Человек?

Колдун слишком увлекся рассевшимся на его плече дроном и потому не сразу осознал, что произошло. Сиби, выскочившая из раскопа, каталась в пыли и жалобно выла. С нее на глазах слезала кожа, обнажая кровящее мясо. Но и священник, еще минуту назад самодовольно ухмылявшийся, опустился на землю. Он зажимал укус на руке, а на лице его застыл ужас. Потом отец Элиэзер заорал.

Кожа на его щеках и надо лбом вспухла бубонами, прорвалась гнойными кровоточащими язвами. Преподобный вцепился в свой черный сюртук и содрал его, разорвал рубашку, и под ней тоже обнажились нарывы. Толпа охнула и замерла, и в гробовой тишине раздался истерический смех. Смеялся доктор Ковальский. Смеялся, хихикал, реготал, тыкал пальцем в преподобного и булькал сквозь хохот:

– Смотрите! Глядите, люди, на вашего отца Элиэзера! В него тоже вселился бес! Он нечист, нечист!

Толпа вздохнула, зашевелилась. Кто-то начал пробиваться прочь, кто-то, наоборот, кинулся к преподобному. Один из давешних верзил поднял дубину и решительно шагнул к столбам, но сзади налетел доктор Ковальский и повис у верзилы на спине. Хантер еще сильнее забился в веревках. Шум нарастал, и тут на севере, со стороны города, раздался взрыв. Грохнуло так, что на секунду перекрыло людской гомон. К небу взметнулось пламя, и медленно пополз черный дым. Толпа замерла. Верзила выронил дубинку. Доктор Ковальский свалился со спины своей жертвы и присел на корточки, прикрывая голову. А снявшийся с плеча Колдуна дрон осенней кусачей мухой ввинтился в сутолоку и там хлопнул, выкинув облако желтого горчичного газа. Люди заревели. Теперь уже все ринулись прочь с площади, чихая, кашляя, прикрывая руками глаза. Хантер, тоже глотнувший газа, шумно бранился и перхал. Но на этом веселье не кончилось. Те из поселян, что бежали к северной части изгороди, прыснули в разные стороны, потому что под грохот и дым нового взрыва бревна разлетелись и в пролом ввалился открытый армейский джип.

– Рой, – пробормотал Колдун. – Давно бы так.

Он уже смутно видел, как в облаках пыли джип затормозил на площади, как из машины выскочил андроид и кинулся к столбу. Сознание Колдуна плыло. Все же он потерял много крови. Еще через секунду Колдун почувствовал, что запястья его освободились, и мешком осел в подхватившие его крепкие руки.

– Простите, сэр, дрон только сейчас вас обнаружил…

Колдуна аккуратно уложили на жесткое сиденье. Высоко над ним в тучах угасал закат. На секунду закат заслонили голова и торс Хантера. Охотник озабоченно покачал головой и сказал: «Держись, парень». Отвернувшись, он бросил через плечо: «Поехали!» – и тут Колдун встрепенулся:

– Сиби!

– Что? – Над ним склонился андроид. Красивое лицо Батти было сумрачно, на правой щеке чернело пятно копоти.

– Там… Рядом со священником. Если ее не затоптали.

– О чем он говорит?

– Подземная тварь, которую он приручил. Она нас спасла. Ущучила святошу, – пояснил Хантер и обратился к Колдуну: – Парень, она умирает.

С нее вся шкура слезла. Не протянет и часа.

Собрав последние силы, Колдун принялся сползать с сиденья.

– Хорошо, хорошо! – раздраженно крикнул Хантер. – Возьмем мы твою подружку. Лежи.

Колдун не позволил себе отключиться, пока не убедился, что андроид завернул Сиби в куртку и устроил на заднем сиденье джипа. И только потом закрыл глаза. Надо было отдохнуть.

Глава 7

Зеркала и маски

Колдуна лихорадило, и немилосердно чесалась спина, которую андроид смазал регенерат-гелем. А в остальном ему было очень весело. Кажется, он впервые в жизни ухитрился наклюкаться. Мир, представлявший собой на данный момент раскуроченный зал «LCBO», играл яркими красками и таил множество тайн. На то они и тайны, чтобы их таить. Вдумавшись в эту глубокую мысль, Колдун захихикал и снова припал к бутылке.

– Хантер, – сказал он, – это была роскошная, великолепная идея – заехать в винный магазин. Жаль, что мы заодно не завернули в деликатесный отдел супермаркета и не разжились икрой и омарами.

Хантер в ответ перевернулся на другой бок и захрапел, что еще больше обрадовало Колдуна.

– Батти! – возопил он, размахивая бутылкой. – Давайте выпьем на брудершафт и поцелуемся!

– Укладывались бы вы спать, сэр, – укоризненно сказал андроид.

– Какой я вам «сэр»? Давайте уж сразу – «милорд». Отчего вы не зовете меня милордом?

Батти упрямо смотрел в наладонник с картой.

– Что вы там обнаружили такого интересного?

– Для того чтобы добраться до центра активности, о котором я говорил, нам придется оставить машину и идти через лес. Возможно, сплавляться по реке.

– Чудесно! Прогулка и водный спорт! Батти, что может быть лучше?

– Вы уверены, что это… Обновление вам не повредило?

– Это вы к тому, что я веду себя как идиот? Не переживайте, солдат. Я ведь считай родился заново. Грех не отметить. Выпейте со мной, я настаиваю!

Андроид вздохнул, вернул наладонник в нагрудный карман комбеза и принял от Колдуна бутылку.

– Ваше здоровье, сэр!

Лунный блик заискрился в бутылочном стекле, отскочил и затрепетал на перевернутых полках, осколках и немногочисленных уцелевших сосудах. Кассовый аппарат таинственно темнел, а воздух был влажен и насыщен запахами алкоголя, бензина и терпкой горечью осенних листьев.

Четыре часа назад, когда они на полном ходу въехали в разбитую витрину «LCBO», все было не так радужно. Машину вел Хантер, а андроид поддерживал Колдуна и вгонял ему одну за другой инъекции из полевой аптечки. По традиции, охотник и Батти всю дорогу препирались.

– Поганый дезертиришка! – заорал Хантер, стоило им выехать из поселка и миновать еще дымящиеся развалины радиовышки. – Какого черта ты бросил нас в сарае? Морду бы тебе за это начистить!

Андроид на секунду поднял голову от аптечки и ответил, перекрывая рев мотора:

– Я поставил на территории датчики движения и шумовую завесу. Я не мог предвидеть, что вас атакуют из-под земли. Прошу прощения, это мой недосмотр…

– Прощения он просит, козел. Ты лучше скажи, куда смылся. Отлить отработанное топливо приспичило?

– У меня есть дополнительное задание, сэр.

– Какое еще задание?

– К сожалению, не могу ответить на ваш вопрос. Задание от моего командира.

– Кто твой командир, солдат?

– Не могу ответить на ваш вопрос.

– Я твой командир, скотина железная. Понял? Я!

– Во всем, что касается обнаружения Саманты Морган, я должен был подчиняться доктору Вечерскому. В случае смерти командующего миссией…

– Заткнитесь вы, оба, – тихо сказал Колдун. – Нам надо остановиться. Сиби умирает.

– Сэр, я сделал ей инъекцию биостимулятора, но реакция отрицательная…

– Ей не помогут ваши лекарства. Остановите машину, Хантер.

– Мне надо выпить, – сообщил охотник. – Срочно нужно выпить. Иначе я начну убивать.

Так они и очутились в винном магазине.

Уже окончательно стемнело. Шум двигателя спугнул стайку неуклюжих крыланов, и они вылетели в ночь, грузно размахивая кожистыми крыльями. Больше внутри никого не оказалось, лишь у задней стены фары высветили человеческий череп и костяную руку, сжимающую ружейный приклад. Может, человека убили химеры, а может, он бежал сюда от отчаяния и то ли упился до смерти, то ли вышиб себе мозги. Бо́льшая часть бутылок валялась на полу. Винные магазины разгромили в первые же дни катастрофы – и все же Хантер, поначалу разочарованно заругавшийся, вскоре обнаружил целый выводок непочатых «Джонни Уолкеров». Ругнувшись уже восхищенно, охотник приник к горлышку…

В белом свете фар андроид расчистил от осколков небольшую площадку и на руках вынес Сиби из машины. Колдун, покряхтывая от боли, выбрался сам. Хантер длинной тенью отделился от стены, андроид тоже встал рядом. Все трое смотрели на маленький дрожащий комок. Куртка Батти скрыла цвергиню почти целиком, но то, что выступало из-под куртки, выглядело неприятно.

– Что это с ней?

Колдун присел на корточки рядом с подрагивающим, еле слышно скулящим свертком и, не оборачиваясь, ответил:

– Непереносимость ультрафиолета. Ваши парни вам не рассказывали?

– Те цверги вроде только слепли на свету, как совы.

– Значит, дополнительная мутация.

Колдун говорил спокойно, но спокойным себя не чувствовал. Он положил руку на голову Сиби, покрытую полой куртки. Ткань под пальцами чуть дрогнула, словно Сиби пыталась из последних сил прижаться к руке Колдуна.

– Парень, не мучай ее зря. Будь человеком.

– И что значит, по-вашему, быть человеком? – процедил Колдун сквозь зубы.

– Это значит, что ее надо прикончить.

– Вы, Рой, тоже так думаете?

Андроид помолчал, но после паузы решительно ответил:

– Да, сэр. Это будет милосердно.

– Вокруг меня, как я погляжу, собрались эксперты в милосердии.

Колдуна распирала злоба. Хантер присел рядом и примирительно опустил ладонь ему на плечо:

– Слушай. Если ты сам не можешь, дай я сделаю. Быстро. Уж это я умею. Она и не почувствует.

– Не сомневаюсь. Но у меня есть идея получше.

Сообщив это, Колдун сунул руку за голенище и вытащил оттуда бледный кожистый корешок. Откинул ткань и положил его на грудь Сиби, прямо в сочащееся кровью месиво. Через минуту растение вяло закопошилось, и Колдун подумал, что не зря прихватил с собой образец.

Сиби было страшно. Конечно, и больно, но в основном страшно. Одно дело – засыпать в объятиях Старого, под его тихую колыбельную. Долгий Сон не пугал Сиби. Раньше или позже, но все засыпают. А сейчас она проваливалась, тонула, совсем как в Плохом Месте, еще до того как ее забрал Старый. Сиби тоненько всхлипнула, и тут на голову ей легла рука.

«Не бойся, – сказал Колдун. – Ты не умрешь».

«Я не боюсь, – храбро соврала Сиби. – Ты можешь спеть мне колыбельную?»

«Нет. Я могу сделать кое-что получше».

И вот тут Сиби испугалась по-настоящему. Она поняла, что хочет сделать Ее Человек, и это было ужасно.

«Не надо. Тебя не станет. Я не хочу Обновления. Не такого».

«Не бойся, малышка, – повторил Колдун. – Мне кажется, я смогу это контролировать».

Но он не мог, не мог. Даже Старый не мог сделать это совсем правильно, потому что все наземники засыпали Долгим Сном.

«Просто вас было много. Слишком много. А сейчас ты одна. Уж на одну тебя меня хватит».

Сиби трепыхнулась, когда на грудь ей лег корешок. Мертвый палец Старого. Мертвый… почти мертвый… Вот это было хорошо. Сиби вздохнула с облегчением. Мертвое не может повредить живому. Однако палец зашевелился. Сначала робко, а затем увереннее он коснулся сердца Сиби… Прикосновение было и похоже, и не похоже на Старого, в нем было что-то от Старого, но больше от Колдуна.

«Не надо».

Он не слушал, глупый, глупый, самоуверенный наземник, привыкший ходить опасно и смеяться в лицо страху. Он не ведал страха. И Сиби вдруг перестало быть страшно. Она покорно позволила частичке Старого проникнуть внутрь, заполнить ее плоть и кости, вены и мозг… Она уже проходила через Обновление и знала, как это бывает, как струя новой жизни вливается в тело и становится легко и весело дышать… Но сейчас все было по-другому. Не жизнь, не просто новая жизнь. Сиби захватило и окунуло в водоворот чужого сознания. Там светились жемчужным светом узкие башни, там бежала через лес звериная стая, звучала музыка, остро сверкали хирургические инструменты, там пахло запретным зельем и маленькая черноволосая девочка по имени Мирра прощально махала рукой. Сиби почувствовала, что тонет, все-таки тонет… Что прежней Сиби уже не будет.

Это смахивало на пуповину. Дрожащую, пульсирующую пуповину, протянувшуюся от Колдуна к изувеченному тельцу цверга. Колдун помнил это ощущение, как помнил все, почти с самого момента зачатия, с околоплодной жидкости, в которой он парил, слушая голоса. Ему казалось, что он рухнул обратно, туда, в теплую утробу матери, в тесную клетку, из которой то ли выберешься, то ли нет. Слова звучали слишком реально, чтобы быть просто воспоминанием.

Нетерпеливый и властный голос отца:

«Патриция, ты соображаешь, что творишь? Ты заражена. Мы все заражены. Этот ребенок родится чудовищем».

И своевольный, капризный, но не менее властный голос матери:

«Знаю, Грег. И что? Ты не заставишь меня сделать аборт. Слава богу, я не какая-нибудь официантка из гриль-бара, которую ты обрюхатил и бросил. Если я захочу, заведу хоть десять детей от того, от кого пожелаю, – и твое мнение тут ничего не значит».

Теплый безвоздушный пузырь прорвался, и Колдуна вынесло наружу – в безжалостный свет фар, в винную вонь, холод бетонного пола, туда, где над ним склонились обеспокоенные лица.

Боже, благослови матерей.

– Черт!!! – Хантер судорожно вцепился в бутылку и смотрел на Колдуна так, словно узрел фамильный призрак. – Когда эта штука начала в тебя прорастать, я чуть ее не выдрал, только дубина железная удержала. Я думал, с тобой всё.

Колдун провел ладонью по груди, и высохший корень рассыпался трухой. Мертвая пуповина, которая уже никогда никого не свяжет. Обновляющий отряхнул пальцы и, приподнявшись на локтях, поглядел на Сиби. Девчонка спала. Спала, совсем по-человечески подложив руку под голову. Кажется, с ней все будет в порядке. Колдун уселся поудобнее и потянулся к бутылке. Хантер расстался с выпивкой без сопротивления.

– А то. Тебе надо выпить. Нам всем надо выпить.

Колдун уже поднес наполовину опорожненную бутыль к губам, уже вдохнул терпкий аромат виски, когда андроид удержал его.

– Прежде чем вы, Колдун, и вы, Хантер, напьетесь, я хотел бы отчитаться.

– Отчитаться?

– Да. Мне удалось получить кое-какую информацию, возможно, указывающую на местонахождение Морган. – Включив наладонник, он вывел на экран карту бывшего Алгонкинского парка. – По моим данным, здесь, – андроид ткнул пальцем в несколько концентрических кругов, расходящихся, как след на воде, – в этом квадрате, зарегистрирована повышенная биологическая активность с одним четким центром. Возможно, этим центром является наш объект.

Хантер нехорошо прищурился:

– Возможно. А возможно, ты собираешься завести нас к черту в задницу, бросить там и отправиться выполнять свое… дополнительное задание. Я тебе не верю.

– Это ваше право. Однако доктор Вечерский утверждал, что активность химер вокруг жилища Морган резко повысится, а это единственный подобный центр в радиусе тысячи миль.

– И откуда ты это взял?

– Я побывал на законсервированном военном объекте. В числе прочего там собирали данные по активности химер, и аппаратура до сих пор сохранилась.

– Колдун, я ему не верю. Он врет, сука, по глазам вижу – врет.

Колдун пожал плечами. Сейчас ему было все равно. Отросток Старого рассыпался трухой, а в груди остались странная пустота и легкость, словно Колдун избавился от чего-то тяжелого, чего-то, что отравляло ему жизнь последние пять месяцев. Он знал, что ощущение ложное, что уже на рассвете чувство легкости исчезнет, но сейчас хотелось длить его и длить…

– Давайте выпьем. И вы выпейте, Рой. По слухам, ничто так не примиряет противоречия, как глоток хорошего виски.

– Я слышал другое, – пробормотал андроид, но наладонник убрал.

Лунный блик вспыхнул в последний раз и померк. Небо затягивали тучи, и в тучах на севере вновь полыхали зарницы. Синеватое трепещущее зарево бросило в развороченное нутро магазина странные тени. Андроид отодвинул пустую бутылку, вытер рот тыльной стороной руки и уставился на Колдуна. Колдуну показалось, что глаза искусственного человека чуть заметно светятся во мраке.

– Кто делал ваши глаза, Рой?

– Что, сэр?

– Шутка. Старая шутка из старого фильма. Впрочем, вы-то его наверняка смотрели и только делаете вид, что не понимаете.

– Зачем мне притворяться, сэр?

– Вот и я думаю – зачем? Вы же не беглый репликант? Или все-таки беглый?

Совершенное лицо андроида не дрогнуло – но, может, темнота скрыла движение.

– Все мы не те, за кого себя выдаем, сэр.

– Вы так полагаете? За кого же, по-вашему, выдаю себя я?

Андроид промолчал. Ссутулившись, он наблюдал за пляской грозового света в разбитом стекле. Колдун с огорчением ощутил, как чувства легкости и свободы уходят, просачиваются в никуда. В бездонную прорву. Или это просто на смену опьянению приходит похмелье?

– Хотите поиграть, Рой?

– Смотря во что, сэр.

– В простую игру. Я задаю вопрос. Вы отвечаете. Вы ведь обязаны ответить на любой вопрос, заданный человеком?

– Я обязан ответить на любой вопрос, заданный моим непосредственным командиром или Бессмертным. Что касается других людей, я могу ответить на вопросы, не касающиеся секретной миссии.

– Да бог с вашей миссией. Она мне неинтересна. Мне интересны вы.

– Я, сэр?

– Да, вы. Скажите, Рой, вы считаете себя человеком?

– Я – андроид четвертого поколения, боевая модификация 6G12…

– Нет. Вы не поняли. Я не спрашивал, кем вас считает ваше начальство или изготовители. Я спросил, кем себя считаете вы.

– Я не могу считать себя человеком, сэр.

– Почему? Потому, что вас вырастили в инкубаторе? Потому, что ваши клетки клонированы, а в вашем геноме смешались гены десятков солдат?

– Нет. Не поэтому.

– Почему же?

Андроид еще больше ссутулился. Он смотрел в глубину зала, и сейчас на лице его уже явственно читалась тоска.

– Отвечайте, Рой.

– Да, сэр. Конечно. – Выпрямившись, андроид заговорил спокойно и сухо, словно давал официальный отчет: – У меня был друг. Мы служили вместе, прошли несколько кампаний. Дважды он спасал мне жизнь. Он был лучшим солдатом, чем я, но я собирался со временем вернуть долг. Потом мой друг связался с «дикими» андроидами. Мне поручили выследить его и убить.

– И вы?

– Исполняя приказ, я сформировал поисковый отряд. Мы выследили «диких» и окружили селение, где скрывался мой друг. Выяснилось, что среди «диких» у него жена и дочь. Он умолял отпустить их, но у меня были четкие указания: уничтожить всех. Когда мы уходили, в селении не осталось живых.

– И что же? После этого вы перестали считать себя человеком?

– Нет, не после этого. Дело в другом. Сейчас, рассказывая вам о моем друге, я ощущаю вину и боль. Но во время исполнения во мне ничего не дрогнуло. Я следовал приказу, а это исключало малейшие колебания. Проанализировав свои чувства, я понял, что не являюсь человеком.

– А вам бы хотелось?

– Чего?

– Быть человеком.

Батти решительно кивнул:

– Да. Это подразумевает дополнительные степени свободы, мне сейчас недоступные.

Колдун откупорил новую бутылку из находок Хантера. Хлебнул, вздрогнул от продравшего глотку пойла, а затем усмехнулся:

– Ну вы даете, Рой. Прямо история Пиноккио, деревянного мальчика, который хотел стать настоящим.

– Вы смеетесь? Вам это кажется смешным?

– Отчасти. Отчасти ошибочным. Вы ведь говорите о безусловных рефлексах. Меня ударили по колену, и нога дергается. Ничего не могу с этим поделать. У вас другие рефлексы, но это ничего не значит. Вопрос в том, что бы вы сделали, будь у вас выбор.

Андроид покачал головой:

– Вы очень умны, сэр. Но сейчас ошибаетесь. Деревянный мальчик сделан из дерева, а настоящий – из животных белков, жиров и углеводов. Деревянному мальчику никогда не стать настоящим.

– Это вопрос терминологии.

– Нет. Это факт. Разрешите задать вам вопрос?

– Задавайте.

– Зачем вы присоединились к нашей миссии?

Колдун опрокинул бутылку и долго глядел, как темная жидкость льется из горлышка на бетонный пол. Черная лужа, похожая на кровь, но не кровь…

Становилось зябко. Колдун плотнее закутался в плащ. Плащ Батти прихватил из сарая, куда вернулся еще до рассвета. Остальным имуществом экспедиции, похоже, поживились цверги, а вот плащом отчего-то пренебрегли. Андроид не обязан был забирать плащ. И искать людей ему было не обязательно, ведь секретная миссия приоритетна. Но Батти свой выбор сделал…

– Затем, что у меня не было выбора, – ответил Колдун.

Подложив под спину несколько расплющенных картонных коробок, он вытянулся на полу и почти мгновенно уснул.

Утро встретило Колдуна жестокой головной болью, слишком резким солнечным светом и Сиби, забравшейся в ящик. Из ящика торчало только замурзанное и злое личико. Перед ящиком топтались андроид и Хантер – причем охотник, к раздражению Колдуна, был свеж как огурчик. Словно и не напился вчера до полной отключки.

Колдун откинул полу плаща, немалым усилием заставил себя встать и подошел к странной троице.

– Сиби, ты что делаешь?

С перепоя он не сразу сообразил, что говорит вслух. Сиби, однако, без промедления ответила:

– Я голая. Грязная. Некрасиво.

– И так уже час, – констатировал Хантер, сосавший потухшую сигарету.

– Она говорит, – тупо заметил Колдун.

– Ага. И еще кусается. – Охотник сунул напарнику под нос прокушенный палец. – Цапнула меня, когда я пытался ее оттуда вытащить. Я уж думал, мне крантец, как тому святоше. Но ничего, хотя зубы у нее что у твоей пираньи.

– Я не глупая, – злобно заявила Сиби. – Я умею говорить.

Голосок у нее был ломкий и хрипловатый, но вполне человеческий. Колдун пригляделся. Черты девчонки смягчились. Кожа, хоть и грязная, утратила серый оттенок и сейчас была просто бледной. А глаза, прежде прозрачные, заметно потемнели, хотя и оставались слишком крупными для худенького лица.

– Ты не глупая, – вздохнул Колдун. – Но из коробки тебе все же придется вылезти.

– Нужна одежда.

– Вот упрямая бестия! Колдун, она тебя еще изведет. Завтра потребует брильянтовое колье и норковую шубу.

Хантер развлекался вовсю, но Колдуну было не до смеха. На такой эффект Обновления он вовсе не рассчитывал.

– Смешно. Очень смешно. Ха-ха, – заявила Сиби голосом говорящего манекена. – Что такое «брильянтовое колье»?

Колдун молча подобрал плащ и накинул на плечи Сиби. Та некоторое время изучала обновку, а затем боком полезла из коробки.

– Я видел большой торговый центр в паре кварталов отсюда, – сказал Батти. – Можем заехать туда. Все равно вам нужны рубашки.

– Рубашек на твоей законсервированной базе, значит, не нашлось? – едко поинтересовался Хантер.

– Я не знал, что они пригодятся, – с безжалостной серьезностью ответил андроид. – А то бы прихватил парочку.

Нижний этаж супермаркета оказался затоплен какой-то тухлой жижей, так что им пришлось оставить джип и карабкаться в здание по пожарной лестнице. Сиби проявила при этом завидную ловкость. Хантер отправился искать сигареты, а остальные трое, миновав разгромленный «Баскин-Роббинс» и черный зев кинотеатра, вышли к бутикам. Здесь все было покрыто слоем пыли. Сквозь проломы в потолке били отвесные солнечные лучи, и пыль кружилась в них невесомыми водоворотами. Шаги гулко отдавались в пустых коридорах. Рядом с магазином электротехники валялись несколько микроволновок и стиральная машина, а из мебельного вытащили и разбросали матрасы. Полем битвы на краткое время завладели мародеры, но потом и их потеснили волки и вороны, или кто там хозяйничал в городе и пировал на людских костях.

– Будьте осторожны, – предупредил андроид. – Здесь встречаются пауки.

– Крупные?

– Достаточно крупные, чтобы мы заменили им мух.

Над пустым супермаркетом витал ощутимый запах гнили. Гниль и плесень. Колдун понадеялся, что не вся одежда в бутиках пропахла этой дрянью.

Сиби, мотнув головой, гордо миновала «Зару» и «Хелфингера», ни на секунду не задержалась у «Фокса», а вот магазин нижнего белья привлек ее взгляд.

– Так, – сказал Колдун, стремительно терявший терпение. – Вы тут разбирайтесь, а я пока поищу рубашку.

Вернулся он минут через десять. За это время Сиби успела совершить немало славных дел. Она стояла посреди магазина, обряженная в пушистую голубую пижаму со слониками. На голове ее красовался бюстгальтер, рассчитанный, должно быть, на профессиональную порнозвезду. Одна его чашечка с легкостью заменяла Сиби шляпу, а вторая кокетливо свисала на спину. Цвергская модница цвела улыбкой и непрерывно оглаживала пижаму.

– Красиво. Очень мягко и красиво. – Завидев Колдуна, девчонка стянула с головы лифчик и приветственно им помахала. – Отличный чепец, только глупый. На человека с двумя головами. Я думаю, про запас.

Андроид смотрел на это с каменным выражением лица. Колдун со свистом втянул воздух и процедил сквозь зубы:

– Батти, у вас в наладоннике есть камера?

– А что?

– Если нарядить вас медведем, а Хантера свиньей, мы вполне сможем снять очередной выпуск «Маппет-шоу».

– А вы, стало быть, нарядитесь лягушкой?

Ответить Колдун не успел, потому что супермаркет огласился жутким гоготом. Это вернулся Хантер. Он стоял, согнувшись пополам, разроняв сигаретные пачки и держась за живот. Смеху его вторило многоголосое эхо. Сиби некоторое время сердито пялилась на Хантера, а потом вдруг выронила бюстгальтер и залилась колокольчиком. У нее был неожиданно звонкий и заразительный смех. Колдун хмыкнул, и даже андроид улыбнулся. Оказывается, он умел улыбаться.

После часа уговоров Сиби согласилась упаковать пижаму и сменить ее пока на узкие мальчиковые джинсы, майку с давно забытой рок-звездой и теплый свитер с капюшоном. От ботинок она отказалась, а Колдун не стал настаивать – пятки у девчонки были жесткие, как дерево. Сам Колдун разжился парой рубашек, бельем и запасными брюками, а Хантер, чью куртку делили сейчас скверные жители деревни, прибарахлился новой партией ковбойского шмотья. Не забыл он прихватить и сапоги, еще лучше, чем прежние, и сейчас восхищенно любовался их желтой телячьей кожей.

– Как вы в них по лесу пойдете, Хантер?

– Оседлаю какую-нибудь тварь, – без колебания ответил охотник. – Я вырос на ранчо. Мы там лошадей воспитывали.

– Зачем?

– В смысле – зачем?

– Зачем воспитывали?

– Ну, выезжали, дуралей. Ты небось и лошади живой не видел?

– Почему же, видел.

– Где? В зоопарке?

– Нет. На похоронах моего деда.

Хантер покрутил пальцем у виска и продолжил любоваться сапогами. С пояса его свисал новенький нож, и Колдун не сомневался, что еще парочку охотник пристроил в голенища. Только арбалет утрачен был навсегда, зато Хантер обзавелся боевым топориком из лавки индейских сувениров. В продуктовом разделе они набрали консервов и бутилированной воды. В Алгонкине было полно озер, но о тамошней воде говорили разное, так что бутылки могли оказаться совсем не лишними. Наконец, в туристическом взяли еще два рюкзака, куда и загрузили добытые сокровища.

Маршрут они больше не обсуждали, но каким-то образом между членами отряда установилось молчаливое согласие – следовать на северо-восток, до Алгонкина, а там сориентироваться на месте. Пока Сиби с энтузиазмом ползала по сиденьям джипа, тыкала в кнопки и пыталась повертеть руль, а охотник грузил их добычу, Колдун с Батти задержались у разбитого окна третьего этажа.

Сюда задувал ветер. Над горизонтом тянулись желтые облака. Приземистое стадо заправок, кондитерских и автошопов толпилось под ногами. По крышам попархивали вороны, на вид самые обычные. Разрушения с высоты были не так заметны, и казалось, ничего не изменилось за прошедшие шесть лет. Только не было людей. Во всем мире не осталось людей, лишь безрукие манекены валялись у зеркальной витрины бутика. Батти отметил про себя, что Колдун избегает смотреть в ту сторону.

– Колдун, я хочу вам кое-что сказать.

– Да, Рой?

– Видите ли… – Андроид замешкался. Он выглядел смущенным. Смущение вовсе не шло ни к его крепкой фигуре, ни к идеально очерченному лицу. – Вчера в джипе, когда я вам обрабатывал раны…

Я взял пробу крови на ID-анализ.

– Зачем? – равнодушно спросил Колдун.

– У меня были некоторые подозрения. Мне хотелось их подтвердить.

– И как, подтвердили?

– Да. Я знаю, кто вы такой, сэр… Не беспокойтесь, Хантеру я не скажу.

– Я и не беспокоюсь. – Колдун зевнул. С севера надвигалась гроза. Па́рило. Марево, висевшее над горизонтом все эти дни, должно было наконец рассеяться, но пока атмосферное давление росло, изводя духотой.

– Извините, я превысил свои полномочия.

– Да бросьте вы извиняться, Рой. Просто досадно. Мне уже начала нравиться эта маска.

Андроид кинул косой взгляд на собеседника – и на какую-то долю секунды ему почудилось, что уже привычное, нервное и тонкое лицо восемнадцатилетнего паренька исчезло. Что на месте его собеседника даже не человек в маске – нет, просто равнодушная, холодная пустота. Рой Батти мало чего в этом мире страшился, но сейчас ему сделалось не по себе. Солдат быстро отвел глаза и пробормотал:

– Вам нравится Колдун, сэр?

– Да.

Помявшись, андроид сказал:

– Этой ночью вы говорили о выборе. У вас есть выбор. Если вам нравится Колдун, вы можете остаться им.

Человек улыбнулся:

– На какое-то время, Рой. На время. Впрочем, все в этом мире временно. Не так ли, солдат?

На севере громыхнуло. Сиби, зажав уши, вжалась в сиденье машины. Спустя минуту первые капли дождя упали на дорогу, выбив из нее фонтанчики смешанной с брызгами пыли.

Через полчаса гроза разыгралась вовсю. Гремел гром, лупил по крышам ливень, хлопали на ветру рекламные щиты и вывески. Деревья клонились к земле. Все смешалось в клокочущем котле земли и неба, и от неба до земли метались неспокойные тени. Одна из теней, чернее и более плотная, чем ее собратья, вынырнула из дождевой круговерти. Остановилась, втянула носом насыщенный влагой воздух. Встряхнулась, разбросав облако капель. Острые уши твари настороженно дрогнули, а затем прижались к крутолобой башке. Выбрав направление, огромный черный волк скачками понесся туда, куда полчаса назад укатила машина с охотниками.

Интерлюдия

Секретный ингредиент

Лиственные породы уже желтели вовсю, и лишь елки и сосны остались верны своей угрюмой зелени. Темными великанами вставали они на фоне закатного неба, а в промоинах, там, где горизонт сливался с заболоченной поймой реки, в малиновые облака вонзались резкие штрихи камышовых стеблей.

Затянутая ряской и покрытая широкими листьями кувшинок вода попахивала тиной, и ее приходилось долго кипятить. Но даже кипяченая, вода оставалась бурой, с черной шелухой травяной мелочи и комариных трупиков. Чай, заваренный на этой воде, имел резкий металлический привкус.

Они оставили машину еще позавчера, и сейчас пробирались лесом, следуя бесконечным извивам разлившейся и подтопившей ольшаник на берегу речушки. За это время спугнули вполне обычную лосиху, которая с шумом, круша осоку, ломанулась в заросли. Видели кабаньи следы. Под вечер первого дня путников закидали шишками горластые черные белки, и, выйдя из беличьих владений, люди еще долго слышали за спиной возмущенное «чак-чак».

Батти считал, что это нормально, а рейнджер, напротив, полагал такое затишье подозрительным.

– Если твари помельче затаились, значит, поблизости есть какая-нибудь крупная гадость.

Охотник, вопреки обещаниям, никого не стал взнуздывать, а вместо этого сменил щегольские сапоги на ботинки для треккинга. Он молча скользил между стволами. Кабы не желтое пятно куртки, и не заметишь. Впрочем, и куртка сливалась с ковром преющей листвы. Солнечный луч поблескивал на стволе вновь обретенного Хантером карабина ровно до первой стоянки, когда охотник обмотал ствол камуфляжной тканью, – после чего стал окончательно призрачен. Остальные, исключая Сиби, шумно ломились сквозь разросшийся до безобразия подлесок. Если здесь и были когда-то пешеходные тропы, их успело затянуть молодыми березками и кленами.

На второй день на Сиби набросилась летюга. Должно быть, тварь старательно выбрала самую маленькую и слабую из отряда – но жестоко просчиталась. Едва серое полотнище распахнулось в воздухе, Сиби ловко присела, подобрала камень и крайне метко швырнула в крохотную башку зверя. Летюга шлепнулась в кусты и повисла на них, как грязное пляжное полотенце. Размах перепонок у нее был под два метра. Сиби сплясала вокруг добычи воинственный танец, а затем пожелала ободрать с летюги шкуру («Мягко. Красиво!»). Колдун с трудом отговорил девчонку, убедив, что на обратном пути они наловят десять летюг. Причем не каких-нибудь серых, а рыжих. Мысль о рыжих летюгах показалась Сиби интересной, и она неохотно оставила убитую тварь валяться в кустах.

Инцидент с летюгой слегка успокоил Хантера – достаточно, чтобы они с Батти покинули спутников у костра и отправились за хворостом. Сушняк приходилось добывать глубже в чаще, потому что у воды все было волглое, поросшее мхом и неопрятной плесенью. Еще в начале путешествия Колдун предлагал найти каноэ, но Хантер заявил, что водные твари всяко хуже сухопутных. Встреча с косатками и их таинственным убийцей вроде бы подтверждала эту мысль, поэтому Колдун спорить не стал. Однако продвижение по суше было медленным и утомительным. Вечерами, когда от реки поднимался туман, Колдун начинал кашлять. Приходилось рано разбивать лагерь. Не спасала даже добытая андроидом на его секретной базе палатка с обогревом. В палатке скапливались капли влаги, висел все тот же удушливый туман. Колдун оживал только у костра. Живое пламя хотя бы ненадолго унимало ломоту в костях и приступы кашля.

Вот и сейчас Колдун сидел на корточках, протянув к огню костлявые ладони. Сиби устроилась напротив. От костра вверх летели искорки, угасая в закатном зареве. Пламя было еще бледным, синеватым, но чем больше сгущалась темнота, тем ярче делались языки огня. Рыжие отблески плясали в огромных глазах Сиби.

Девчонка после Обновления дичилась Колдуна. Спать в палатке она отказывалась. Сворачивалась клубочком у входа и сторожила лучше любых андроидовых датчиков.

В первый же день, когда они вышли к реке, Сиби забралась в камыши и долго соскребала с себя грязь – так долго, что Хантер окрысился. Сейчас кожа ее молочно белела, а на голове прорезалась коротенькая черная щетинка. Еще немного – и не отличишь от обычной человеческой девчонки.

– Колдун, можно тебя спросить?

– Спрашивай.

– Кто такая Мирра?

Колдун вздрогнул. Он внимательно взглянул на Сиби. Та смотрела прямо, без смущения – впрочем, она вообще отличалась прямотой. Не самое любимое Колдуном качество.

– Это твоя подружка?

– Вроде того. Когда мы были маленькими, вместе излазили все поместье деда… Да, наверное, подружка.

– А потом?

– Что потом?

– Потом что с ней стало?

– Потом… Потом она выросла. А потом стала играть в… опасные игры. А потом ее игровому персонажу оторвали голову, и Мирра от этого сошла с ума. А потом она умерла.

– И всё?

– Всё. Почему ты спрашиваешь?

Сиби подкинула в костер еще прутьев. Пламя вспыхнуло ярче. Щелкнула смолистая шишка.

– Мне кажется, ты пришел сюда из-за нее.

– Куда «сюда»? В это болото? Нет. Ты же знаешь, кого мы ищем.

Девчонка поежилась, словно ее пробрало ледяным ветром, хотя от костра струился уверенный поток жара.

– Ты хороший, Колдун.

– Это ты к чему?

– Просто. Чтобы ты знал.

– Я лучше всех, – невесело усмехнулся Колдун. – Но где же наши лесорубы?

Сиби, вытянувшись, прислушалась. Колдун тоже напряг слух. Тишина. Сонное поплескивание реки. Трест сгорающего хвороста в костре, писк последнего осеннего комара, шорох капель в лесу – и ни шагов, ни голосов.

Девчонка решительно вскочила, застыла, выпрямившись во весь свой невеликий рост.

– Я поищу.

– Э нет. – Колдун нащупал в кармане пистолет – ту самую «беретту», которую андроид привез вместе с плащом. – Никуда ты одна не пойдешь.

– Я тихо. Незаметно. А ты гремишь, как крот.

– Кроты не гремят.

– Хорошо. Скребут. Громко. Так тебе лучше? – Сиби все еще злило ее несовершенное владение языком. Почему-то она упрямо верила, что это признак глупости.

– Одна ты не пойдешь, – повторил Колдун.

Он взял с собой фонарик, но Сиби велела его выключить. И правда, белый электрический свет лишь ослеплял. Когда глаза привыкли, предметы обозначились четче. На лес наползали сумерки. Над густым подлеском перекрещивались черные ветви, как вены, проступившие под серовато-синей кожей.

Когда они отошли от лагеря шагов на пятьдесят, Сиби опустилась на четвереньки и принялась нюхать землю – и снова Колдун вспомнил, что его спутница не человек. Он улыбнулся:

– Вынюхиваешь, прямо как ищейка.

Сиби резко обернулась и, сузив глаза, прошипела:

– Я не собака.

Колдун растерялся:

– Я и не называл тебя собакой.

– Я знаю, что ты думаешь.

Это было что-то новенькое, но времени на то, чтобы обдумать странную реакцию цверга, не оставалось. Сиби вскочила и резво зашлепала в чащу. Колдун пожал плечами и пошел следом, стараясь не напороться на острый сучок.

Между стволами ползли космы тумана. С листьев сыпались капли. После нескольких минут ходьбы Колдун продрог, замерз, разодрал штанину о торчавшую из бурелома ветку и искренне проклял Батти с Хантером. А затем он увидел впереди свет. Яркий, совсем неуместный в этом вечернем лесу – свет полдневного солнца, отраженного в морской воде.

Колдун сделал еще пару неуверенных шагов и вышел на пляж. Волны разбивались о белый, протянутый в море палец волнореза. Под ногами шуршал горячий песок. Над белой полоской прибоя ссорились чайки, и там, в этой полосе, стояла девочка лет шести. В красном купальнике, с мокрыми темными волосами, смуглая от природы, а не от здешнего капризного солнца. Девочка обернулась и приглашающе махнула Колдуну рукой. Колдун оглянулся. Леса не было. Была белая, ступенчатая громада отеля, шезлонги и зонтики, разрисованная осьминогами стойка пляжного бара. На высокой табуретке у бара сидела мать Колдуна и что было сил заигрывала сразу с тремя загорелыми красавцами, один из которых – Колдун знал – был отцом Мирры. А за их спинами и за стоянкой отеля тянулись нарядные виллы фешенебельного района Брайтон.

Колдун снова обернулся к девочке. Та уже подбежала почти вплотную и капризно надула губы. Обиделась, что Колдун не идет купаться.

– Давай брызгаться! – прокричала она.

Высокий и возбужденный голосок девочки полетел над пляжем. Роющаяся в куче водорослей чайка взмыла в воздух, выронив дохлую серебристую рыбку. В лицо Колдуну полетела пригоршня соленой воды, и он шагнул вперед, чтобы тоже брызнуть, – как вдруг чайка оказалась рядом и клюнула его прямо в палец. От боли и неожиданности Колдун очнулся.

Он стоял по колено в вонючем болоте. Под ногами булькало. Над топью висел туман. В спину Колдуну упирались сухие ветки сосны. А на пальце его висела Сиби, все сильнее сжимая зубы.

Колдун заорал от боли и тряхнул рукой.

– Ты чего?!

– Это ты чего? – злобно сказала девчонка, выплюнув палец. – Водой на тебя брызгаю, а ты все лезешь туда, как снулый ходец. Ты что, не видишь?

Но Колдун видел только туман и полоску темной воды. В воде ворочалось что-то, мокро хлюпало и почему-то постанывало, словно там сношались два распаленных страстью бегемота.

– Фонарик включи, глупый, – подсказала Сиби.

И Колдун включил фонарик. То, что он увидел, сначала чуть не заставило его уронить фонарь в воду, а потом повергло в дикое веселье.

В болоте сидела жаба. Не просто жаба, а жабища, всем жабам жаба. Величиной она была примерно с того бегемота. Ее глянцевитые бока блестели от слизи, а выпуклые, золотые в фонарном свете глаза смотрели бесстрастно. На спине жабы пристроился Хантер. Скинув рубашку, шаркая голым животом по жабьей коже, стеная и отдуваясь, он совершал то, чего обычно не делают с жабами.

Колдун осознавал, что ржать сейчас грешно, что он сам чуть не оказался на месте охотника, но зрелище было таким диким, что удержаться от смеха не удалось – и к хлюпанью и стонам присоединились раскаты пронзительного хохота. Впрочем, вволю посмеяться ему не дали. Сиби дернула спутника за руку. Колдун опустил голову и обнаружил, что на лице цвергской девчонки нет ни намека на веселье.

– Смеяться потом, – заявила она, сурово глядя на Колдуна. – Сейчас его надо спасать, иначе умрет.

– От чего? От… – Колдун прикусил язык, сообразив, что уточнение в данных обстоятельствах будет звучать неуместно.

– Маленькая жаба залезет внутрь, – спокойно объяснила Сиби. – Большому человеку уже залезла.

Сиби ткнула пальцем куда-то в темноту под жабьими лапами. Колдун направил туда луч фонарика.

В белом световом пятне проступило гнездо из ломаного тростника и тины. На краю гнезда, в неопрятном травяном месиве лежал Батти. Комбез на андроиде был разодран до пояса, обнажая грудь и живот. Батти лежал на спине, бессмысленно пялясь в небо, и на груди его ворочалось что-то. Что-то живое и крайне неприятное. Увидев это, Колдун взял фонарик в зубы, сунул руку в карман плаща и вытащил «беретту». Передернув затвор, он перехватил фонарик в левую руку, старательно прицелился и выпустил всю обойму в башку земноводному. Резко завоняло порохом. В ладонь шибануло отдачей. Взметнулся фонтан смешанной с илом воды. Гигантская черная тень дернулась и завалилась набок.

Только минуту спустя, когда эхо выстрелов отгудело в лесу, а перепончатые лапы перестали спазматически сокращаться, Колдун сообразил, что мог бы и промахнуться.

Хантер сидел на бережку и ладонями соскребал с себя грязь. Вопреки обыкновению, он даже не ругался. Только вытащил из кармана пачку сигарет, сунул одну себе в зубы, но закурить так и не сумел – тряслась рука с зажигалкой, да и сигарета размокла.

– Так что же, я с этой?.. – ошеломленно пробормотал охотник.

Его никто не поддержал. Колдуну было не до раненых чувств рейнджера. Требовалось срочно решать что-то с Батти.

Когда Сиби и Колдун выволокли андроида из-под дохлой жабы, обнаружилось, что на животе Батти набух гигантский кровяной пузырь. И в этом пузыре что-то шевелилось, беспокойно суча лапками – словно почувствовало гибель родительницы. А может, так и было. У жабы-телепата и потомство могло оказаться непростое.

При осмотре жабьей туши выяснилось, что вся спина монстра покрыта крупными пузырями и в каждом пузыре сидит по маленькому жабенку. Чем-то это напоминало поверхность фантастического Марса, застроенную куполами. «Марса, до которого в реальности люди так и не добрались», – подумал Колдун.

Несколько пузырей лопнули и свисали ошметками мертвой кожи. Один, похоже, прорвался совсем недавно – а задержись Колдун с Сиби еще немного, лишился бы своего обитателя и соседний.

– Похоже на латиноамериканскую пипу, – задумчиво пробормотал Колдун. – Но те плоские, а не такие здоровяки. И откуда в Канаде взяться пипе?

Сиби угрюмо засопела над ухом:

– Надо спасать глупого человека. Резать живот, вытаскивать жабу.

– Легко сказать – резать.

Батти все не приходил в себя. Возможно, андроида контролировал заселившийся в него жабеныш. Колдун сумрачно изучил кровавый пузырь. Кажется, это в основном раздулась накачанная жидкостью кожа, а мышцы были не задеты. Аккуратно уложив Батти на спину и вручив Сиби фонарик, Колдун обернулся к охотнику. Тот все сидел на своем пне, бессмысленно бормоча.

– Хантер, дайте нож.

– Что?

– Нож.

Охотник еще некоторое время смотрел непонимающе, но потом все же потянулся за ножом. Вытащив из его пальцев обмотанную кожей рукоятку, Колдун добавил:

– И ширинку застегните. Здесь всё же дамы.

– А? – Хантер посмотрел вниз, на собственные расстегнутые джинсы, и тут наконец его пробрало. Взвыв, охотник вскочил и устремился в чащу, круша на своем пути валежник и молодые сосенки.

– Догнать? – деловито спросила Сиби.

– Не надо. Пусть побегает, пар выпустит.

– Пар?

Колдун вздохнул:

– Ты лучше фонарик прямо держи. Вот так.

Он поправил фонарик в ладони Сиби, чтобы луч света упал прямо на кровяной пузырь. Жабенок внутри заворочался еще беспокойней.

– Чтоб тебе провалиться, Батти, – сказал Колдун. – То исчезаешь не вовремя, то жабы в тебе разводятся.

С этими словами он вонзил нож в самую верхушку пузыря. Раздался хлопок, и Колдуна окатило теплой и мерзкой жижей. Отплевываясь, самозваный хирург сделал выпад и ухватил выворачивающуюся, скользкую лапку жабеныша. По тыльной стороне кисти прошлись острые коготки. Юная жаба была отнюдь не беззащитна.

– Можно съесть, – деловито заметила Сиби, недрогнувшей рукой державшая фонарик. – Вкусное мясо, особенно ноги. Таких больших не видела, но маленьких ела.

– Сиби, – простонал Колдун, борясь с жабой, – пора тебе отстать от былых привычек. Иначе высший свет от тебя отвернется.

– Высший свет на небе, – без колебаний парировала Сиби. – Он жегся, теперь нет. Потому что Колдун.

Овладев наконец жабьей лапой, Колдун размахнулся и зашвырнул земноводное в кусты.

– Жаль, – сказала девочка-цверг. – Очень вкусно было бы.

– Да тебе бы во Франции посели…

Завершить фразу не удалось, потому что Батти дернулся и открыл глаза. На секунду они изумленно расширились. Колдун сообразил, что навис над боевым андроидом с окровавленным ножом – а это, возможно, не лучшая идея. Но уже в следующее мгновение взгляд Батти прояснился.

– О боги… Что это было?

– Жаба, – честно ответил Колдун. – Очень большая жаба, владеющая телепатией. Что она вам внушила?

Батти сел, ошеломленно разглядывая ошметки кожи, свисающие с собственной груди. Вся жидкость уже вытекла, и теперь андроид выглядел так, словно кто-то пытался освежевать его, но забросил это дело на полдороге.

– Отвечать обязательно, сэр?

Колдун испытывал большое искушение сказать «да». Прежде он наверняка бы сказал «да», но сейчас рядом оказалась Сиби, которая сердито ткнула его кулачком в бок. Надо же, цвергам присуща деликатность, кто бы мог подумать…

– Он пошутил, – заявила Сиби. – Очень смешная шутка, ха-ха.

– Ха-ха, – мрачно повторил Колдун.

В кустах затрещало. Андроид вздрогнул и потянулся к поясной кобуре, но это был всего лишь Хантер. Даже в белом свете фонарика лицо его выглядело зеленым. Судя по всему, в зарослях охотник расстался с обедом, а может, и с завтраком. Колдун смотрел на Хантера с интересом. Все-таки не каждый день удается изнасиловать крупное земноводное. Не говоря ни слова, охотник вытащил из пальцев Сиби фонарик, отобрал у Колдуна нож и решительно зашлепал по воде туда, где валялась жабья туша. Андроид нахмурился, а Колдун спросил:

– Что вы делаете?

– Хочу проверить, что у нее под языком, – не оборачиваясь, бросил Хантер. Он уже зашел в болото по пояс.

– И что, по-вашему, у нее под языком?

Охотник преодолел последние метры, выбрался на травяной островок и склонился над тушей.

– Это ж жаба-магнит. Ребята рассказывали, что у нее под языком камень, от которого начинаешь понимать язык зверей… Только надо вдесятером идти на нее, не меньше.

Колдун и андроид переглянулись. Батти пожал плечами. Колдун ухмыльнулся и постучал согнутым пальцем по лбу:

– Он, кажется, еще малость не в себе.

Охотник что-то там делал с жабьим трупом. Спустя минуту он разогнулся и торжествующе помахал сжатым кулаком.

– Идите сюда, Хантер, – позвал Колдун. – Прежде чем вы начнете грызть жабий камень, неплохо бы засунуть его в анализатор и убедиться, что это не яд.

Хантер развернулся и побрел обратно. Луч фонарика запрыгал по кочкам, на секунду мазнул по лицу Колдуна. Тот прикрыл ослепленные глаза рукой, а когда опустил руку, Хантер уже стоял рядом и протягивал ему на ладони свою находку.

Это действительно было похоже на камень. Почти круглый, охряно-желтый, размером с куриное яйцо. Колдун наклонился, приглядываясь, – и в ноздри ему ударил знакомый запах. Запах перекрыл и болотную вонь, и металлический кровяной душок. Его нельзя было спутать ни с чем. Колдун помнил этот запах с рождения и даже еще раньше, охряная струя растворена была в его крови. Он разогнулся и задумчиво присвистнул.

– Что? – Чуткий охотник мгновенно заподозрил неладное. – Что, Колдун?

Сиби тоже беспокойно шевельнулась, а лицо андроида, напротив, сделалось непроницаемым.

– Это «Вельд», – сказал Колдун. – Я думаю, это секретный компонент «Вельда».

Хантер смотрел недоверчиво:

– Откуда ты знаешь?

Колдун покосился на андроида. Физиономия у Батти оставалась каменной.

– Одежда моих родителей так пахла. Когда мама приходила с фабрики… – Колдун сделал паузу и сам удивился – прежде такой паузы он бы не допустил. – Когда мама приходила с фабрики и укладывала меня спать, от нее пахло так.

Часть вторая

Саманта Морган

Глава 1

О кондратьевских циклах и о любви

Луна, встающая над лесом, огромна и красна, как кровь. Но, карабкаясь выше, ночное светило бледнеет, выпускает длинные мертвецкие пальцы, и те шарят по глади бесчисленных озер, зажигая серебряные дорожки. Поднявшись еще выше, луна заглядывает в окно бревенчатой хижины на одном из островков. Пробегает взглядом по убогой обстановке, раскладывает по полу тени, а затем щекочет веки спящей женщины. Женщина, бормоча, прикрывает лицо ладонью и отворачивается от окна. Ее длинные, пышные волосы, разметавшиеся по лежанке, кажутся в лунном свете серыми – хотя на самом деле они цвета яркой, насыщенной меди. Как ни старается злодейка-луна, женщина не просыпается, лишь натягивает на голову одеяло и сворачивается под ним клубком. Женщине снится прошлое.

Сверкали люстры. Пел хрусталь. Между столиками бесшумно скользили официанты. Пианист старательно стучал по клавишам своего инструмента, но к музыке никто не прислушивался. Нарядные господа, собравшиеся группками, обсуждали свои дела. Некоторые окружили особенно выдающихся ученых, но контракты будут подписаны не сегодня. Сегодня, в заключительный день конференции, в банкетном зале шикарного парижского отеля, предлагалось веселиться. И все веселились.

Алекс был в ударе. Собрав вокруг себя целую стайку обвешанных драгоценностями дамочек – Бессмертных и претенденток, – он разливался соловьем.

– Кондратьевские циклы! – вещал Алекс. – Вы знаете, что Кондратьев жил в СССР? Он сгинул в лагере, так и не успев закончить свою последнюю книгу. Там он несомненно предсказал бы то, что у нас творится сейчас.

Дамочки слушали развесив уши. Саманта злобно фыркнула, забрызгав шампанским свое единственное вечернее платье.

– Так вот, кондратьевские циклы предсказывают периоды экономического роста и спада. И сейчас мы живем в эпоху подъема. Мы живем за счет технологий, открытых во время кризиса десятых годов. Так происходит всегда. В кризис люди голодны и полны творческой энергии, но у них нет денег, чтобы наладить массовое производство своих изобретений. Паровые двигатели, автомобили, радио – все это было изобретено в эпоху кризисов. Последний одарил нас двумя основными технологиями – продвинутой генной инженерией и термоядом. Итак, у нас есть термоядерный синтез, есть горы дешевой энергии. Мы, господа, можем позволить себе прокормить миллиарды голодных – но делаем ли мы это? Нет. Заправляющие нашим обществом корпоративные монстры желают одного – наживы. Живя в середине двадцать первого века, по уровню общественного сознания мы все еще пребываем в веке девятнадцатом, в эпохе дикого капитализма…

«Ох нет, – простонала про себя Саманта Морган, – только не это! Что же ты, дурак, делаешь? Пожалуйста, – взмолилась она, – только не вздумай проповедовать учение Маркса на вечеринке, где собрались пятьсот злых корпоративных монстров. Монстров, от которых напрямую зависит наше финансирование».

Отставив бокал, Саманта начала пробиваться сквозь окружившую Вечерского толпу. А тот все не затыкался:

– Капитализм и связанные с ним структуры ведут нас в пропасть. Кризисы будут все глубже, откат – все болезненней. Советскую Россию называли в свое время гигантом на глиняных ногах, но современное общество – это гигант на ногах бумажных. Ценные бумаги, и даже не бумаги – воздух, базы данных биржевых компьютеров…

Перед Самантой вырос объемистый зад какой-то матроны, и пришлось двинуться в обход.

– Возможно ли изменение? Советский эксперимент доказал, что вроде бы не возможно. Капитализм – единственный экономический строй, полностью соответствующий человеческой природе. Конкуренция, естественный отбор и борьба за существование – то, что заложено в нас миллиардами лет эволюции, и капиталистическое общество – единственная известная нам общественная формация, живущая в точности по эволюционным законам. Но, господа, мы забываем о второй из развивающихся сейчас технологий. Спросите меня – можем ли мы изменить саму природу человека? И я отвечу – да, уже можем. Мы можем изменить человеческую природу и связанное с ней сознание. Все великие философы и мечтатели, начиная с середины девятнадцатого века, размышляли об этом. Они раньше нас поняли, что в теперешнем виде человек – лишь жадное и злое животное. Не изменив его природу, мы не сможем сделать шаг вперед. Гитлеровских идеологов можно упрекнуть в чем угодно, но одно они понимали верно – нам нужна новая порода человека. И не об этом ли мечтали фантасты, задача которых, как известно, предсказывать будущее? Два века напряженной работы мысли, фантазии, совести, наконец. И вот сейчас, полностью овладев генетическими технологиями…

Дамочки хлопали искусственно наращенными ресницами, округляли совершенные – не без помощи пластической хирургии – ротики и слушали оратора затаив дыхание. Они ни черта не понимали. Но уже от соседних столов двинулись к группе двое или трое мужчин в идеально сшитых костюмах и смокингах. Некоторые из гостей скрыли лица под полумасками – новая мода Бессмертных. Этим господам было интересно, чему же так увлеченно внимают их жены и любовницы – и ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы они это узнали.

Совсем некстати Саманте вспомнились студенческие демонстрации двадцатых. «Смерть Бессмертным!» Она сама, собрав волосы в хвост на затылке и накинув на плечи древнюю джинсовку, расхаживала с подобными плакатами перед зданием бостонской мэрии. «Смерть» – «La Mort». Демонстранты выбрали французский, потому что так красивее звучало: «La Mort aux Immortels!» А совсем рядом, у тощих деревьев сквера, пристроилась группка почитателей Роулинг, с огромным портретом тогдашнего президента в черной мантии и клобуке и с подписью «Deatheater». Да, веселое было времечко…

Саманта сделала последний рывок, чуть не опрокинув какую-то субтильную девицу в кимоно, и вцепилась в Алекса. Выдрав из его рук бокал, она обернулась к аудитории и, сладко улыбнувшись, прощебетала:

– Позвольте мне на минуту похитить моего коллегу. Нам надо обсудить важные новости генетики.

Дамы уважительно попятились, однако на многих лицах проступило разочарование. Саманта знала, что выигрывает на фоне этих размалеванных кукол, хотя ее платье стоило в десять раз дешевле, чем самый простенький из их нарядов, а из драгметаллов у нее имелись разве что платиновые провода в лабораторных аналитических весах.

Твердо придерживая Вечерского под руку и стараясь делать вид, что это не она тащит коллегу прочь, а он ведет ее под локоток, Саманта выскользнула из толпы и впихнула Алекса в угол за огромной цветочной вазой. От вазы одуряюще пахло лилиями.

– Ты что творишь? – зашипела Морган, сузив глаза и приблизив лицо вплотную к ухмыляющейся физиономии Вечерского. – Ты соображаешь, что там нес? Во-первых, тебя могли услышать их мужья – главы тех самых корпораций, которые ты мечтаешь повергнуть в прах. Во-вторых, ты открыто проповедуешь евгенику и нацистские теории на банкете по поводу закрытия крупнейшей генетической конференции…

– Ты знаешь, что, когда злишься, у тебя глаза зеленеют?

– Ты что, окончательно спятил?! Напился как свинья…

Мутные голубые глаза приблизились. Саманта ощутила коньячный запах, а затем к ее губам прижались чужие губы. Она дернулась – безуспешно, потому что Алекс, оказывается, успел крепко обнять ее за плечи. Поцелуй длился и длился, и голова Саманты закружилась – то ли от недостатка воздуха, то ли от приторного аромата лилий…

– Знаешь, я был не совсем прав.

В окно лился серый свет парижского утра, но тяжелые бордовые занавеси придавали этому бледному свету красноватый оттенок. Гостиничный номер был отделан в стиле кого-то из Людовиков – может, Пятнадцатого или Четырнадцатого. Саманта плохо разбиралась в истории. Громоздкая мебель с красной обивкой, зеркала в вычурных золотых рамах. Много темного дерева. На полу пышный ворсистый ковер.

Саманта сидела в постели, в ворохе смятых простыней. Ей смертельно хотелось курить. Она бросила сигареты, узнав свой диагноз (хотя какое отношение курение имеет к прионовым бляшкам в мозгу?), а потом, вылечившись, так и не вернулась к дурной привычке.

Алекс устроился на подоконнике и курил. Саманта не видела за стеклом ничего, кроме дождевых струй, но и так знала, что они поливают набережную и вздувают пузыри на желтой воде Сены. По тротуару спешат прохожие – в основном туристы под красными зонтиками. А чуть дальше справа, на островке, вздымает мертвый факел Статуя Свободы. За ее спиной, над желтой лентой реки, обрушиваются с неба другие реки – башни небоскребов парижского делового центра.

Впоследствии, обдумывая это утро, Саманта часто гадала, как бы все обернулось, если бы их поселили в другой гостинице. Не здесь, не в этом кусочке Нью-Йорка, перенесенном на французскую почву, а где-нибудь на Монмартре: с его кривыми улочками, и старыми мельницами, и студиями никому не известных художников, и призраком старины Хэма, до сих пор заседающего за столиком одной из кафешек, хлещущего абсент и рассуждающего о женщинах и о войне… Да, там, возможно, все пошло бы по-другому.

Но сейчас она просто сидела в постели и очень хотела курить, а еще больше хотела определенности.

Когда Саманта проснулась, Алекс был уже полностью одет. На лице его, жестком и костистом, подходящем больше профессиональному солдату, чем ученому, не было и следа вчерашнего разгула. Может, чуть бледнее, чем обычно, но Вечерский всегда отличался бледностью, кроме летних месяцев, когда лоб его и щеки скрывались под россыпью веснушек.

А вот у Саманты трещала голова. Украдкой женщина глянула в зеркало и ужаснулась. Рыжие патлы стоят дыбом, на плечах и шее засосы, под глазами синяки. Хорошенький вид для заведующей лабораторией. Видели бы ее сейчас сотрудники… Она попыталась пригладить волосы, лихорадочно вспоминая, куда сунула сумочку с помадой и тушью.

Алекс, не замечая, казалось, ее смятения, невозмутимо разглагольствовал:

– Я кое в чем ошибался. Если мы переделаем человека, сломаем его природу, снесем под корень… Да. Возможно, уйдут алчность, и стремление возвыситься над ближним, и зависть, и много еще дурного. Но я не учел одного. Кроме миллиардов лет биологической эволюции, человек прошел через миллионолетие социальной. А с нею выработались такие качества, как взаимопомощь, жертвенность, преданность… Мой гипотетический индивид будет силен, умен, независим, не подвержен мелким страстям и порокам – и совершенно асоциален. Человечество рассыплется, как муравейник, где насекомые утратили скрепляющий их общий запах…

И вновь Саманта не могла понять: он опять взялся за свои отвлеченные теории или имеет в виду нечто другое, то, что произошло – происходит – между ними? «Черт бы меня побрал, – подумала она. – Любая баба смогла бы разобраться. Ну почему у меня не бабские мозги? Я не умею разгадывать эти загадки, мне подавай прямой ответ».

…Ее саму изумила захлестнувшая обоих волна страсти и пришедшая страсти на смену щемящая нежность. На накрахмаленных гостиничных простынях, потом на жестком ворсе ковра и снова на простынях, но уже смятых и влажных от пота, они целовали друг друга до одури, до синяков, и любили, и задыхающимися голосами повторяли, что любят… Саманта Морган, глава SmartGene Biolabs, Сэмми из Шанти-Тауна, не ожидала от себя такого.

И теперь ей необходимо было знать…

– Это все, что ты можешь мне сказать?

– А?

– После сегодняшнего… после этой ночи все, на что ты способен, – это продолжить свои бесплодные умствования?

Вечерский потушил сигарету и взглянул на женщину, как ей показалось, с растерянностью:

– Ах да. Извини. Я был очень пьян. Я не хотел…

Сердце Саманты рухнуло куда-то в самый низ, ниже первого этажа с его банкетным залом, ниже мокрого тротуара и протекающих под ним грязных речных вод. Ниже – наверное, прямиком в ад, хотя Саманта не верила ни в бога, ни в черта.

«Извини». Чтоб ты сдох! Он не хотел, у него просто встал от пары бокалов, и он взял ее – как мог бы взять любую из тех дур, что раскрыв рот слушали его разглагольствования, или даже отельную шлюшку… Взял то, что под руку подвернулось.

Наверное, глаза Саманты снова позеленели, потому что она открыла рот и вывалила Вечерскому все, что думала о нем, и даже то, чего вовсе не думала. Исчезла невозмутимая доктор Морган, и осталась лишь бешеная Сэмми, дочка папаши Моргана, та Сэмми, которая могла запросто утихомирить торчков из отцовской компании и легко перекрикивала даже черных парней с заправки…

Алекс Вечерский выслушал молча. Пожал плечами. Встал с подоконника и, так и не сказав ни слова, вышел из ее номера.

Саманта Морган обменяла билеты на более ранний рейс, чтобы не оказаться в одном самолете с Вечерским. Вернувшись домой, она бросила на пол сумку и первым делом позвонила Диане, леди Ди, старой и единственной подруге, наперснице во всех сердечных – и не только – неприятностях.

Ди поняла все по голосу и примчалась уже через полчаса.

– Ты выглядишь ужасно, детка, – сказала она, деловито включая чайник. – Неужели это меценаты так тебя доконали? Или вас на банкете угостили тухлой икрой?

Ее широкое черное лицо выглядело по-настоящему озабоченным. Саманта хлюпнула носом, прижалась к привычному надежному плечу и наконец-то разревелась.

Детство Саманты было не из тех вещей, которые можно упомянуть в дружеской гостиной за бокалом вина. Мамаша Морган оставила папашу Моргана через полгода после того, как закрылась фабрика. Производство перевели в Китай. Сэмюэль Морган, химик-технолог и отец шестилетней дочери, держался долго, но когда уж покатился, то катился до самого дна. Сэмми была в четвертом классе, когда отец перешел с крэка на героин, а семейные накопления окончательно иссякли. Из дома в пригороде пришлось переехать сначала в барак, где ютились те, кто жил на соцпособие, а затем, когда папашу Моргана за многочисленные правонарушения сняли с пособия, в Шанти-Таун. Это было мерзкое скопление заброшенных, полуразвалившихся зданий и наспех сколоченных лачуг. Здесь вечно воняло помоями, луком и витал сладковатый душок конопли, а люди существовали преимущественно по ночам. Саманта продолжала ходить в школу. Как могла, она штопала собственные джинсы и майки и каждый день отстирывала их в большом тазу. Девочке не хотелось, чтобы одноклассники узнали правду. Учителя к Саманте относились с опаской. Она была примерной ученицей, но не подлизой и не выскочкой, а такое поведение всегда подозрительно. Еще у Саманты была тайна. По средам и пятницам она приходила на оцепленное ржавой проволочной изгородью футбольное поле. Там, у изгороди, ее ждали. Она передавала ждущим пакет с мутноватыми кристаллами и получала деньги.

Долго так продолжаться не могло. Некоторое время Сэмми спасало ее звание отличницы. Отличницы, как правило, не торгуют айсом. Впрочем, у всякого правила есть исключения, как заметил молодой, но перспективный сотрудник отдела по борьбе с наркотиками. Тот самый, что, прикинувшись покупателем, вывел Сэмми и папашу Моргана на чистую воду.

Папаша Морган загремел в тюрьму, а Сэмми – в спецшколу для трудных подростков. Еще не колония, но явно и не летний лагерь отдыха. В этой школе имени генерала Паттона Сэмми и повстречалась с Ди. Ее определили в тот же класс, где училась Диана, но познакомились они не на уроке, а в школьном туалете, выложенном грязноватой кафельной плиткой.

Сэмми переплетала перед зеркалом косу, когда в туалет вошли еще три девочки. Одноклассницы. Черная, по имени Диана Виндсайд, и две латиноамериканки. Все на голову выше Сэмми. Глядя на новенькую, Ди вывернула толстые губы, прищелкнула языком, процедила:

– Какие длинные патлы. У нас, детка, так не положено. – И потянула из кармана куртки ножницы.

Глядя на ее отражение в заплеванном зеркале, Сэмми сказала тихо, но отчетливо:

– Притронешься к моим волосам – убью.

– Ни фига себе! – гыгыкнула одна из латиноамериканок. – Ди, покажи ей.

Ди, ухмыляясь, приблизилась, и тогда Сэмми с разворота заехала ей кулаком в нос. С волосами она уже попрощалась, ей только хотелось ударить посильнее, мстя разом за все: за желтые от наркотиков глаза и пальцы папаши Моргана, за луковую вонь Шанти-Тауна, за грязь, за то, что мама ушла. Ди странно всхрапнула и мешком рухнула на пол. Остальных девиц словно ветром сдуло. Из разбитого носа негритянки текла кровь, заливая и без того нечистый кафель. Лоснящееся черное лицо с закаченными глазами в белом искусственном свете казалось серым. Сэмми вздохнула. Она плеснула в лицо сраженной противницы водой, а затем, отмотав бумаги, присела на корточки и принялась смывать кровь.

Ди очнулась довольно быстро. Уважения в ее взгляде заметно прибавилось. Потрогав разбитый нос и шишку на затылке, она сказала:

– Ну ты даешь, подруга. Давай ко мне в банду.

– Я с бандами не тусуюсь, – ответила Сэмми, смывая испачканный бумажный комок в унитаз. – И ты, если не дура, это бросишь.

Бросила Диана, леди Ди, не сразу – и все же дружба помогла Саманте заниматься тем единственным, что ей нравилось, без лишних проблем. Саманте нравилось учиться. Ди учиться совсем не нравилось, однако, когда Сэмми через полгода перевели в обычный приют, Диана последовала за ней. И еще через полгода, когда Сэмми оказалась в очередной спецшколе – уже не имени генерала Паттона, а имени своего однофамильца, генетика Моргана, – Ди тоже перевели туда. Саманта тянула подругу за собой вплоть до колледжа, где их пути разошлись. Морган поступила на естественно-научный факультет Гарварда, а Ди выбрала полицейскую академию. Сейчас офицер Виндсайд возглавляла отдел по расследованию убийств Центрального бостонского управления полиции. И они с Самантой по-прежнему оставались подругами.

Выслушав исповедь Саманты, Ди сказала:

– Пожалуй, чаем здесь дело не обойдется. Тебе надо расслабиться. У тебя есть что-нибудь покрепче?..

– Не надо мне ничего покрепче, – злобно перебила Саманта. – Уже допилась, хватит. Мне надо язык отрезать…

– Да не переживай ты так. Или ты его и в самом деле любишь?

Саманта нахмурилась:

– Не знаю.

– Не знаешь? – хмыкнула Ди, прихлебывая из своей любимой кружки.

На кружке изображена была сцена из сериала «Бостон Пи-Ди». Штука состояла в том, что офицер Виндсайд участвовала в съемках в качестве консультанта и гордилась этим, кажется, больше, чем медалью за храбрость и двумя дипломами «Полицейский года».

– Если не знаешь, давай, подруга, разберемся: тебе просто стыдно от того, что ты наговорила гадостей сотруднику, или больно, потому что ты в очередной раз разрушила собственное счастье? Глядя, как ты убиваешься, я бы поставила на второе…

– Да ничего я не разрушала!

– Ага. Совсем как в тот раз, когда ты попыталась изнасиловать его прямо на рабочем месте.

Саманта застонала:

– Не напоминай!

– Ага, и я еще тогда тебе сказала, что мужикам не по вкусу, когда их используют как живое дильдо. То есть нормальным мужикам.

Собственные любовные интрижки Дианы отличались как тропической пылкостью отношений, так и их мимолетностью. Саманта горестно оскалилась:

– Ну и что мне теперь делать?

– Думаешь, он тебя не простит?

– Нет.

– Что же ты такого ему наговорила?

Сэмми вздохнула и оттарабанила:

– Я сказала, что он сукин сын и член у него такой крохотный, что презервативы подходящего размера просто не выпускают. Единственное, что еще меньше, – это его способности как ученого, зато самомнение выше Эмпайр-билдинг. Что он сбежал в Америку потому, что здесь его невежество сойдет за русскую неотесанность, но на родине его давно бы уже раскусили. Что все его поганые теории – просто бормотание импотента, не способного ни на одну оригинальную мысль. Сказала, что я скорее сделаю десять абортов подряд, чем заведу от него ребенка…

Ди, которая в продолжение этой речи давилась смехом, резко насторожилась:

– Постой… Что еще за разговор насчет детей? Вы что, занимались этим без защиты?

Саманта отвела взгляд. Уставившись в пол, она пробормотала:

– Не помню.

– О Святая Мария!

– Я же говорю, мы были пьяны…

– Могла бы и под кроватью порыться, поискать то самое, чего на его размер не выпускают, – проворчала Диана. – Хоть знала бы наверняка… Ладно, чего уж теперь. Это все, что ты ему сказала?

Морган перевела тоскливый взгляд на окно, за которым в аккуратном – заботами робота-садовника – садике сгущались сумерки. По замыслу, следовало не робота покупать, а дать еще одному мексиканскому иммигранту возможность поддержать семью, но Сэмми стеснялась выступать в роли нанимательницы. Эксплуататорша дешевого труда… совсем в духе речей Алекса. Глупость. Снобизм и глупость.

В гостиной тоже становилось темно. Надо бы зажечь свет, но у хозяйки просто не было сил подняться с кресла, а голосовой интерфейс она подключить так и не удосужилась.

Саманта поставила чашку на журнальный столик и, по-прежнему избегая взгляда подруги, глухо ответила:

– К сожалению, нет. Я сказала ему насчет жаб…

– Каких еще жаб?

– О боже. Помнишь, как в прошлый раз ты посоветовала сделать ему подарок? Ну, когда я облажалась…

– Ухватила его за яйца. Помню. Я вообще-то имела в виду золотое перо «Паркер» или билеты на бейсбольный матч.

Саманта искренне удивилась:

– Зачем ему золотое перо? И «Ред сокс» его тоже не интересуют. Я подарила то, что ему действительно было нужно. Только не сказала, что это я. А теперь сказала. И вот за это он меня точно не простит…

Широкое лицо Ди расплылось в изумленной гримасе. Она явно не понимала, о чем идет речь. Саманта дорого заплатила бы за то, чтобы Алекс тоже не понял. Но он-то как раз все понял отлично…

Глава 2

Эль Сапо Перезосо

Это произошло шесть лет назад, когда Саманта заканчивала постдокторат. Основная, заявленная в гранте тема шла на ура – в жидкой клеточной культуре вырабатывались нужные белки, и эмбриональная ткань дифференцировалась по заданной программе. Но на самом деле Морган уже третий год работала над совершенно новой идеей, о которой лабораторное начальство имело весьма смутное представление. Она была уже признана молодым гением, а гениям многое сходит с рук. Однако то, что позволяют люди, подчас запрещает природа. Во второй серии опытов, финансируемой из кармана исследовательницы, дела шли плохо. Сначала Саманта пробовала экспериментировать на бактериях и дрожжах, но быстро обнаружила, что в их геномах не хватает некодирующих последовательностей – известных еще как «мусорная ДНК». А именно «мусорная ДНК» ее и интересовала. Пришлось покупать мышей и крыс, содержать их в виварии, что пробило в финансах Саманты солидную брешь. Не помогла и недавно полученная премия Аберкромби. Ну это ладно бы, и черт с ним, не впервой перебиваться китайской лапшой и ездить в институт на автобусе, в котором бездомные греются в зимние месяцы, – если бы из опытов хоть что-то получалось. Не получалось ничего. Нужный код никак не хотел складываться, и, вместо того чтобы превращаться в «генетический компьютер», лабораторные твари превращались в скопление раковых опухолей. Вскрывая очередную крысу, чья легочная ткань была сплошь усеяна кровавыми сгустками и плотными комочками клеток, Саманта испытала отчаяние – отчаяние, сравнимое лишь с тем, которое навалилось на нее семнадцать лет назад, когда люди в черной полицейской форме увозили папашу Моргана.

Она разрабатывала эту идею еще с колледжа. Когда Сэмми делилась задумкой с приятелями-биологами, такими же молодыми и дерзкими, те лишь посмеивались. «Подруга, ты хочешь сорвать слишком большой куш. В биологии все уже открыто. Со времен Уотсона и Крика не придумали ничего нового. Лучше десять мелких идей, которые заведомо принесут тебе результаты, чем одна большая, но бредовая и неосуществимая. Двигайся осторожно. Всегда имей про запас два или три проекта. Усердней лижи начальству задницу – не забудь, что в этом заключается половина успеха». И еще три десятка образчиков академической премудрости.

И Сэмми была поначалу осторожна. Она осторожно и аккуратно делала себе имя – не менее двух статей в год, журналы с рейтингом не ниже, чем «Nature Medicine», и ждала, ждала. Пока еще оставалась возможность ждать.

Сэмми знала, что хочет получить Нобелевку. Сэмми знала, что хочет получить Нобелевку не позже, чем в сорок лет, – а для этого следовало пошевеливаться. От десяти до пятнадцати лет у Нобелевского комитета уходит на то, чтобы оценить важность открытия. Сэмми обнаружила, что ей уже двадцать девять, а открытия нет. Природа – не ящик стола, так просто не откроешь. А может быть, приятели-биологи не ошибались и все тайны из этого хитрого ларца уже давно вытащили другие. Не важно. Если не можешь познать природу – измени ее. За это тоже дают Нобелевскую премию.

Идея Саманты Морган заключалась в том, чтобы превратить некодирующие участки ДНК в живой компьютер. Нуклеотиды – буквы кода, которые позволят подавать команды непосредственно в клетку. Сейчас, для того чтобы внести в организм нужные изменения, приходилось прибегать к сложным биотехнологическим ухищрениям. Обработка гормонами и ростовыми факторами. Доставка кДНК с помощью липосом. Заражения вирусами, несущими нужные генетические последовательности. Долго, дорого, хлопотно. А что, если вместо этого клетке можно будет подать простую команду с любого персонального компьютера? «Выработай такой-то белок». «Превратись в фибробласт». Или «Умри», если речь идет о переродившихся тканях. Необходимо лишь, чтобы клетка поняла, смогла расшифровать сигнал. Необходимо создать интерфейс, позволяющий компьютеру общаться непосредственно с геномом. Над этой программой и работала Сэмми, она и еще трое блестящих студентов-биоинформатиков, достаточно безбашенных, чтобы тратить свободное время на заведомо гиблый проект.

В последние месяцы Саманта начала понимать, что время и правда потрачено впустую. Ее стала донимать бессонница. Слышались издевательские голоса из прошлого: «Эй, подруга, слишком много амбиций и слишком мало здравого смысла. Тише едешь – дальше будешь. Один впечатляющий провал – и карьере конец». Саманта уже не понимала, действительно ли это отголоски давних предупреждений или ее собственные беспокойные мысли. Она просиживала в лаборатории по тридцать – тридцать пять часов без перерыва, питаясь лишь кофе и энергетическими батончиками из автомата на первом этаже. Она забросила основной проект, и шеф – старый, вежливый человек – уже не раз, деликатно кашлянув, намекал, что гранта на продолжение работы ей могут и не выделить, а статьи горят.

В конце концов, в середине дождливого и ненастного ноября, Сэмми поняла, что ей грозит нервный срыв. Взяв две недели отпуска, она позорно бежала. От работы, от глухих институтских стен, от искусственного света ламинара, от бессонницы и неудач она бежала туда, где светило жаркое солнце. На Кубу.

Больше ей, конечно, хотелось в Бразилию. Там сквозь сельву текут медленные реки с мутной водой, притоки которых по ширине превосходят самые большие из северных рек. Плыть в пироге с молчаливым проводником-индейцем под сенью тропического леса, вдыхать чужие запахи, увидеть притаившиеся на речных берегах поселки, где люди все еще живут так, как будто не существует многомиллионных городов и их непрерывной томительной суеты. Слышать крики разноцветных попугаев на рассвете. Просыпаться, зная, что впереди нет ничего, кроме многих дней такого же ленивого, бесконечного путешествия. Затеряться. Пропасть.

К сожалению, остатки премиальных денег она потратила на содержание своих животных в институтском виварии. Осталась Куба, с ее зимними штормами и ураганами, полями сахарного тростника и болотами, с теплым и мелким Карибским морем. Сэмми решила не заезжать в Гавану, которая за последние двадцать лет, с тех пор как американцам открыли въезд на остров, превратилась в то же, чем была еще во времена старины Хэма – в игорную и питейную столицу западного мира, в азартный притон, где неимущие спускали последнее, а богачи лениво взирали с ресторанных веранд и танцплощадок на белый, вновь покоренный ими город. Нет, Сэмми поехала в маленькую гостиницу, затерянную среди комариных болот: два десятка бунгало, бассейн и почти дикий пляж. С собой она захватила потрепанный томик Хемингуэя с любимой повестью «Старик и море». Думала перечитать ее, греясь на пляже в шезлонге, но быстро поняла, что выбор был неудачен. Старик боролся со стихией, боролся изо всех сил – и все же вернулся ни с чем. Практически ее история.

Сэмми бросила книгу и целыми днями бродила по мелкому белому песку, собирая ракушки и высохших морских звезд. Гостиница оказалась почти пуста. Вечерами в баре несколько пожилых пар танцевали сальсу. Сэмми сидела там до полуночи, когда над головой прорезались огромные южные звезды. Пила мохито, пинья-коладу и очень крепкий кубинский кофе, следила за танцующими и думала о том, что жизнь, в сущности, прожита зря. Что даже эти пожилые кубинцы намного ее счастливее – по крайней мере, у них на старости лет нашлось, с кем станцевать. Утром она брала гостиничное полотенце и по вымощенной плитами дорожке брела на пляж, где голубоватая, прозрачная на много метров в глубину вода принимала ее и успокаивающе шептала: «Все проходит, и это пройдет».

Через пару дней Саманта нашла маленькую укромную бухту, углубление в уходящей в открытое море косе. Песок там был мягче, а камни обросли водорослями и морскими желудями. В бухте обитало семейство крошечных крабов. Крабов отнюдь не смущало поведение Сэмми, когда та, скинув купальник, окуналась в воду нагишом. От бухты в колючие заросли вела едва приметная тропа. За день до отъезда, так ничего и не придумав, Саманта решила узнать, куда ведет тропка. Нацепив мокрый купальник и отжав волосы, она пошла по песку, стараясь не наступать на колючки. Солнце жарило почти как в летние месяцы. Над болотом вилась комариная дымка. Саманта уже почти уверилась, что тропа заведет ее в солончак, поросший высоким кустарником с острыми и длинными шипами, когда дорожка расширилась и вывела к небольшому дому. Рядом с домом на веревках сушилось белье. На веранде толстая, средних лет кубинка с подвязанными платком волосами стирала в большом тазу. Ставни были закрыты наглухо, хотя кое-где зияли темными дырами. Саманту приветствовала лаем тощая собака, а из-за дома показались несколько смуглых черноглазых детей, в которых явно заметно было смешение испанской и негритянской кровей. Хозяйка оторвалась от стирки, провела рукой по лбу и приветственно улыбнулась. Саманта была смущена. Кажется, она нарушила границу частной собственности, да еще и заявилась сюда почти голышом.

– Извините… – Она лихорадочно пыталась вспомнить те несколько слов, что выучила по-испански, но кубинка знала английский.

– Ничего. Вы из отеля?

Саманта кивнула.

– Сюда иногда заходят гости. Я работаю в отеле, убираю. Может, и в вашем бунгало убиралась.

Сервис в гостинице был незаметный, но эффективный. Каждое утро, возвращаясь с пляжа, Саманта заставала перестеленную кровать и затейливо свернутое покрывало – в форме то цветка, то лебедя. Она всегда оставляла за услуги доллар на тумбочке, и доллар на следующий день исчезал. При здешних зарплатах это были очень щедрые чаевые.

– Вы плавали? Устали? Хотите кофе?

– Хочу, – сказала Саманта. – Только, извините, у меня нет денег.

– Я вижу.

Широкое лицо хозяйки вновь разъехалось в улыбке, и Сэмми сообразила, что сморозила глупость. Где бы она могла спрятать кошелек – в купальнике?

Женщина усадила гостью в дряхлое плетеное кресло и ушла в дом. Сэмми поджала голые ноги, чувствуя себя неловко. Ребятишки беззастенчиво на нее пялились, чуть приоткрыв рты. Следовало бы дать им какую-то мелочь. Сэмми вновь пожалела, что при ней ничего нет.

Хозяйка вернулась с крошечной чашкой очень крепкого и очень сладкого кофе на белом блюдце. Саманта подумала, что это самый вкусный кофе, который она пробовала на Кубе, а стало быть, и в жизни.

– Спасибо. Очень вкусно. Кофе должен быть черным, как ночь, и сладким, как грех, да?

Кубинка снова улыбнулась – то ли поняла, то ли нет. Кажется, ей не терпелось отделаться от непрошеной гостьи и вернуться к стирке.

– Еще раз спасибо. Вы очень любезны. Я пойду.

Ребятишки наконец-то перестали глазеть на иностранку. Что-то отвлекло их внимание. Они расселись на корточках у куста с широкими мясистыми листьями и принялись тыкать в это что-то палкой. Собака, присоединившись к компании, вновь залилась лаем.

– Что это там у вас?

– Ах, это… – Женщина сказала два слова по-испански, нечто вроде «сапо перезосо». Потом повторила по-английски: – Ленивая жаба.

– Жаба?

– Вы интересуетесь зверями?

Саманта усмехнулась:

– Я биолог. Изучаю животных. Ну, не совсем животных…

– Животных? Это очень интересное животное. Жаба такая ленивая, что ей лень охотиться. Она сама зовет добычу. И носит своих детей на спине, потому что ей лень за ними приглядывать.

Саманта в несколько шагов пересекла двор, зашипела от боли, наступив на острый камешек, и склонилась над кустом. Дети слегка расступились, давая взглянуть.

Под пологом из листьев сидела жаба. Очень крупная и на редкость уродливая жаба. Вся спина ее была покрыта как будто пузырчатой сыпью. Но, всмотревшись, Сэмми поняла, что это маленькие кармашки, в каждом из которых сидит по жабенку. Странно. Так вынашивает икру суринамская пипа, но ареал ее обитания – Южная Америка: Бразилия, Парагвай, а никак не Куба. Притом жаба не была похожа на плоскую, как сухой листок, пипу. Скорее, на лягушку-быка, толстую, основательную. Ее кожа сочилась слизью, а золотые глаза смотрели важно и задумчиво.

– Когда идет дождь…

Саманта оглянулась и обнаружила, что хозяйка стоит у нее за спиной.

– …ленивая жаба садится под кустом и зовет к себе червей. Черви выползают из-под земли, и жаба их ест.

Саманта усмехнулась. Ох уж эти местные суеверия.

– Хотите посмотреть?

– Как?

Хозяйка обернулась к одному из мальцов и что-то приказала. Тот умчался в заросли и спустя пару минут вернулся, сжимая что-то в кулаке. Добычей оказался поджарый серый кузнечик.

– Смотрите. Сейчас он покажет салтамонте жабе, а потом выпустит. И жаба велит салтамонте скакать к ней.

Парнишка сунул земноводному под нос приношение. Жаба отнюдь не смутилась – похоже, она не впервые участвовала в подобном спектакле. Затем мальчик отошел на середину двора и выпустил насекомое.

По всем законам логики, кузнечик должен был ускакать в ближайший куст, но вместо этого развернулся и попрыгал прямиком к жабе. Когда насекомое было в нескольких сантиметрах от пучеглазой морды, выметнулся липкий желтый язык – и еще через секунду лапы несчастного кузнечика задергались, свисая из широкой жабьей пасти. Паренек восторженно захлопал в ладоши. Его братья и сестренки подхватили, а хозяйка, напротив, нахмурилась. Саманта удивилась такой реакции:

– По-моему, отличная забава.

– Да. Отличная. А если бы жаба была ростом с быка, кого бы она тогда ела?

Сэмми пожала плечами:

– А если бы кошки были ростом со львов, на кого бы они охотились?

Кубинка покачала повязанной платком головой, словно не до конца убежденная в совершенной безобидности ленивой жабы.

Перед отъездом Саманта все же не удержалась и позвонила знакомому зоологу, доктору Мигелю Фернандо Мартинесу из Гаванского народного университета. Если честно, ее заинтересовали отнюдь не магические способности жабы, а ее видовая принадлежность. Сэмми никогда не слышала, чтобы кто-то из земноводных, кроме пип, вынашивал потомство в спинных карманах. Доктор Мартинес обрадовался звонку.

– Саманта, дорогая! Что же вы не сказали, что решили посетить наш солнечный остров? Немедленно приезжайте в гости. Я настаиваю.

Саманта обещала заехать и перевела разговор на загадочных земноводных.

– Ах! Эль сапо перезосо! Ну конечно. Крайне любопытные животные. Эндемики, нигде больше таких не обнаружено. Вы ведь знаете, какие интересные формы может принимать островная фауна, чья эволюция проходит в отрыве от основной популяции…

– Да. Они и вправду умеют приманивать насекомых?

– Насекомых, и не только. Я некоторое время ими занимался…

– Какое совпадение, – вздохнула Саманта.

Доктор Мартинес отличался многословностью и крайне восторженным темпераментом, так что беседа грозила затянуться надолго. Сэмми уже и не радовалась, что подняла эту тему.

– Сначала мы считали, что это какой-то химический аттрактант. Получили грант от министерства сельского хозяйства – ведь если бы мы выделили активное вещество, его можно было бы использовать в борьбе с вредителями. Однако, вы не поверите, никакого секретируемого во внешнюю среду вещества мы не нашли!

– То есть?

– То есть поначалу нам казалось, что мы напрасно потратили время и деньги. А затем один из моих студентов, нейробиолог, решил проверить мозговую активность жаб в тот момент, когда те приманивают добычу. Вы ведь наверняка слышали от местных – те верят, что это нечто вроде телепатии.

– И что?

– И то, дорогая Саманта, что мы обнаружили очень интересные пики активности в переднекортикальной области. Какой-то ритм, прежде никем не описанный… Наша лаборатория выпустила две статьи.

Лицо доктора на экране коммуникатора при последних словах скривилось в печальную гримасу.

– Ведь это здорово? – нерешительно поинтересовалась Саманта.

– О да. Но, видите ли, при нашей экономической ситуации правительство заинтересовано лишь в тех исследованиях, которые могут принести немедленную прибыль. Академическая наука их не интересует. Нам прикрыли финансирование, и пришлось свернуть проект.

– Какая жалость, – искренне сказала Саманта. – Вы не пробовали привлечь частных инвесторов?

– Здесь это не приветствуется, – недовольно ответил Мартинес. – Пережитки коммунистического прошлого, вы понимаете. Однако, Саманта, зачем обсуждать все эти печальные вещи по телефону? Приезжайте, и мы побеседуем. Может, у вас возникнут какие-нибудь идеи…

Саманта обещала, что приедет, и честно намеревалась выполнить обещание, но через два часа, когда она уже паковала вещи, раздался новый звонок. Это был Дерек Митчелл, один из ее студентов. Задыхаясь от восторга и чуть не заплевав весь экран, Дерек сообщил, что последняя партия животных чувствует себя превосходно. Критический срок в две недели миновал, и никаких злокачественных образований не появилось. Сэмми выронила полотенце и шампунь, которые как раз укладывала в чемодан. В тот же вечер она вылетела в Бостон, и жабы заодно с безутешным доктором Мартинесом были надолго забыты. Вспомнила о них Саманта только через четыре года.

К тому времени она оставила академию и стала основателем и научным директором новой фирмы – SmartGene Biolabs, расположенной в «Генной долине», биотехнологическом центре Бостона. Идея «генетического компьютера» из абстрактной мечты превратилась в работающую и крайне популярную технологию.

Тогда, четыре года назад, выделив клетки из лабораторных мышей и посеяв культуру на токопроводящую подложку, Саманта доказала, что ее «генетический компьютер» работает. Пока он выполнял одну, крайне простую команду – «Умри!». В ответ на серию электрических импульсов в экспериментальных образцах включался апоптоз, тогда как контрольные клетки оставались здоровешеньки. Но это было только начало. За прошедшее время группа Морган усовершенствовала набор команд, и эксперименты перешли на организменный уровень. С помощью встроенных в клетки наноэлектродов ученые изменяли программу эмбрионального развития организма, придавали тканям новые свойства, включали выработку нужных белковых комплексов. Богата, знаменита и на полпути к желанной Нобелевской премии – да, Саманта Морган достигла всего. Ее лицо не сходило с экранов, за интервью с ней сражались ведущие телеканалы.

«Ваша технология изменит мир. Некоторые уже сейчас называют ее «рукой Бога». Каково это – чувствовать себя Творцом?»

Сначала Саманта отвечала, что не творит жизнь, а лишь изменяет уже сотворенное. Затем улыбалась и говорила: «Неплохо». А когда вино славы ударило в голову, добавляла: «Бог сотворил людей и животных несовершенными, а врожденное несовершенство ведет к страданиям. Наша задача – облегчить эти страдания или полностью их устранить. Мир, который мы создаем, будет счастливым и совершенным».

Доктор Морган не остановилась на достигнутом. Когда «генный компьютер» заработал, она оформила патент и параллельно занялась новой идеей – горизонтальным дрейфом генов. С его помощью можно было создавать химерные организмы, отлично чувствующие себя в самых разнообразных средах.

Поступил совместный заказ от НАСА и минобороны. Там как раз занимались разработкой третьего и четвертого поколения андроидов, способных переносить низкие температуры и почти бескислородные условия. Шла речь о проекте освоения Марса. Прежняя Сэмми серьезно задумалась бы об этических аспектах проблемы. Новая Саманта Морган думала лишь о науке, о ее бесконечных возможностях. Она была Творцом, а Творец не занимается юридической волокитой. Он творит. Юристы НАСА давно провели закон, согласно которому андроиды, несмотря на большой процент человеческой ДНК и внешнее сходство с людьми, в правах уравнивались с культурой человеческих клеток. То есть никаких прав у них не имелось, а значит, запрет на эксперименты над человеком на них не распространялся. Отлично! Соединив две новейшие технологии, «генетический компьютер» и «горизонтальный дрейф», Саманта сумела добиться впечатляющих результатов. Организмы подопытных андроидов и животных вышли на новый уровень саморегуляции. «Генетический компьютер», анализируя условия окружающей среды, включал именно тот набор ДНК, который отвечал за необходимую в данный момент адаптационную программу. Бескислородный обмен веществ, высокая термоустойчивость, резистентность к радиации… Да практически что угодно. Более того, трансгенные существа обладали способностью ассимилировать ДНК из окружающей среды и использовать ее на свои нужды. Эволюция тысячу лет работала над тем, чтобы живые организмы были максимально приспособлены к среде своего обитания. «Генетический компьютер» выбирал нужные аллели и встраивал их в ДНК новых существ, наделяя их теми же свойствами, что были у исконных обитателей данной природной ниши.

Центральная пресса продолжала славословить доктора Морган, но слышалось и много других голосов. Церковники обвиняли Саманту в том, что она узурпировала божественную власть. Защитники прав животных и андроидов кричали о жестоком обращении с подопытными. Параноики – о новой биологической угрозе. К случаю вспомнили, что слово «химера» – так доктор Морган называла свои творения в интервью – означает не только организм, получившийся в результате смешения ДНК различных видов, но и древнегреческое чудовище.

Доктору Морган было плевать и на хвалы, и на порицания. Жалкий ропот людского восхищения или недовольства ее больше не занимал, ведь она делала то, что хотела делать всегда, – двигала вперед науку. Причем получалось это у нее так хорошо, что в возможностях Саманта практически сравнялась с первым из творцов жизни. И вот, когда, казалось, уже ничто не могло остановить доктора Морган, голос подал тот, первый, – и мнение свое он высказал крайне безапелляционно.

Ранний Альцгеймер. В недалеком будущем – прогрессирующий маразм и смерть. Прионная природа заболевания, не поддающаяся обычным методам генной терапии.

«Он завидует! – рыдала Саманта на плече Ди. – Он всегда завидует, Он не хочет, чтобы кто-то из нас, презренных людишек, превзошел Его, вскрыл коробку с Его тайнами. Он просто жалкий старый скупердяй!»

«Тише, Сэмми, тише, – бормотала Диана, гладя подругу по голове. – Может, все еще образуется. Подумай, ведь ты такая умная. И богохульством тут точно не поможешь».

Тогда Саманта впервые в своей жизни пошла в церковь. Она стояла под высоким, уходящим вверх сводом, смотрела на разноцветные лучи, льющиеся из витражных окон, и просила прощения.

«Я была глупой и гордой. Извини, Бог. Я не хотела Тебя обидеть. Пожалуйста, дай мне еще один шанс, один маленький шанс, и я все исправлю».

Через неделю Саманта съездила к врачу. Состояние ее не улучшилось, и она прокляла себя за наивность. Чего ожидать от куска дерева, от бессмысленного сооружения из стекла и камня? В тот же вечер генерал Амершам, курирующий ее новый проект, сообщил, что к работе вскоре присоединится доктор Александр Вечерский.

Доктор Вечерский, известнейший нейробиолог, работами которого Сэмми восхищалась еще в колледже, хотя он был всего на шесть лет старше. Александр Вечерский, в тридцать один год возглавивший Институт молекулярной нейробиологии в Москве. Оказывается, он заинтересовался их проектом и променял комфортное существование в России и титул мировой величины на рискованную авантюру. Алекс был единственным из современников, чье пусть не превосходство, но равенство доктор Морган могла бы признать.

Две недели она нервничала, готовя приветственную речь, а когда Алекс наконец вошел в лабораторию и генерал представил их друг другу, совсем растерялась. Слова вылетели у нее из головы, потому что этот человек, взрослый, знаменитый, смотрел на нее с нескрываемым восхищением. В свои тридцать три Саманта еще не считала себя взрослой, а последний ее роман закончился – и весьма печально – на втором курсе колледжа. «Неужели, – подумала она, – неужели это такой странный ответ на мои молитвы? Он не дал мне излечения, но дал стимул, чтобы жить дальше… Или это очередная насмешка?»

Так и не разобравшись и мысленно послав все к черту, Сэмми решила действовать напролом – так, как поступала всегда. Ничем хорошим это не кончилось.

– Да ты его просто спугнула, – убеждала ее Ди в тот злосчастный вечер. – Ты мужиков пугаешь.

Саманта горько улыбнулась:

– Я пугаю, а вы, офицер Виндсайд, охотник на душителей, нет?

– Подруга, ты забываешь, что надо разделять работу и личную жизнь. На работе я, может, и пострашней Грязного Гарри, зато в постели чистая кошечка. Я позволяю им все решать самим, и это парням дико нравится. А ты, дорогая моя, набросилась на него как тигрица. Притом он же русский. Русские, пока даму не сводят в театр и не подарят ей ведро роз, вообще о постели не помышляют. Если, конечно, имеют дело не с профессионалкой…

– Думаешь, у меня больше нет шансов?

– Да что ты, милая, – хмыкнула Ди. – Глянь на себя в зеркало. Парни в очереди должны стоять за такой красоткой. Просто дай ему время. А пока твой Алекс думает, незаметно сделай ему какой-нибудь маленький подарочек. От этого сердца мужиков просто тают.

– Какой еще подарочек? Золотые запонки? Галстук со снеговиком?

– Что-нибудь, что ему понравится и в то же время не кричит во весь голос: «Я хочу заполучить тебя любой ценой!»

Саманта задумалась. Ей казалось, что Алекс во многом похож на нее. Алекса мало что увлекало, кроме работы. В лабораторию он обычно приходил в футболке и застиранных джинсах, а вечерние посиделки в пабе – туда часто заглядывали после рабочего дня сотрудники их лабораторий – посещал редко и неохотно, в основном из вежливости. Что же можно такому подарить? Потом ее посетила идея.

Алекс занимался телепатическим интерфейсом. Это было частью заказа – возможность управлять боевыми и разведывательными андроидами, а также модифицированными животными посредством телепатии. Еще в России он выпустил несколько статей, посвященных развитию сверхсенсорных способностей у человека. Энцефалограммы регистрировали специфическую активность в мозгу телепатов, но выделить ген, ответственный за проявление способностей, пока никому не удалось. И тут Саманта вспомнила о ленивых жабах.

Доктор Мартинес был удивлен ее звонком, однако все же согласился переслать в Бостон несколько экземпляров. И вот в одно прекрасное утро на своем рабочем столе Вечерский обнаружил террариум с уродливыми созданиями.

Морган не ошиблась. Жабы заинтересовали ученого. Он весьма быстро раскопал старые статьи Мартинеса. Не прошло и полугода, как Вечерский выделил из мозговой ткани жаб ген, ответственный за синтез особого нейромедиатора. Он назвал вещество «сапозин». А еще через несколько месяцев создал первый, экспериментальный коктейль, при введении которого подопытным животным их восприимчивость к телепатическим сигналам и способность генерировать такие сигналы многократно возросла.

Вечерский конечно же попытался выяснить, откуда пришел странный подарок. Сотрудники ничего не знали, потому что предусмотрительная Саманта попросила Мартинеса отправить контейнер с жабами на ее домашний адрес. А сама она молчала.

Саманта вдруг поняла, что у щедрого дара есть и оборотная сторона. Алекс мог подумать, что кто-то решил подстегнуть его исследования – кто-то, недовольный скоростью их продвижения. Как и все ученые, он был самолюбив. Лучше ему не знать.

И все же Саманта, вероятно, рассказала бы, если бы примерно в то же время не решилась на очень рискованный шаг. Анализы не улучшались, традиционные методы лечения не помогали. И тогда она включила в эксперимент себя. Ввела себе набор вирусов, несущих последовательности «генетического компьютера». Эксперименты на живых людях – если не считать таковыми андроидов – еще не проводились. Сэмми не знала, убьет ее «компьютер» или вылечит. Уже тогда, глядя на результаты опытов по адаптации, она начала подозревать, что саморегулирующаяся система обладает пусть примитивным, но интеллектом. Время реакции организмов на изменившиеся условия чуть-чуть опережало расчетное, словно что-то подхлестывало изменения. Для того чтобы подтвердить свои подозрения, Саманта поставила очень простой опыт. Взяла обычную ящерицу-хамелеона и еще одну, в чьи гены встроен был ее «компьютер». У обычного хамелеона полная смена окраски на новом фоне заняла два часа.

У трансгена – около пяти минут, хотя Саманта и не подавала никаких специальных команд. Значит ли это, что генетическая машина сама способна на анализ и обработку информации, способна, основываясь на этом анализе, подать организму нужную команду? Но если и так, насколько далеко простираются эти способности? Хватит ли у ее «генетического компьютера» мозгов, чтобы сообразить, как побороть болезнь? Поймет ли он вообще, что хозяйка больна и нуждается в лечении?

«Дай мне время, – твердила Саманта, глядя уже не в узкие церковные окна, а в окуляр микроскопа. – Немного времени, ну пожалуйста. Я ведь все-таки создала тебя. А теперь ты должен помочь мне».

Пришедшие через месяц результаты анализов удивили и лечащего врача Морган, и ее саму. Прионовых бляшек не было.

А еще через полгода появились первые результаты по новому проекту, о котором пока не знал никто, кроме Вечерского и Морган. Организмы, несущие в себе «генетический компьютер» и соединенные в сеть телепатическим интерфейсом – к тому времени Вечерский уже окрестил свое детище «Вельдом», – проявляли странные свойства, которые не могла предсказать ни одна программа. Кажется, у моргановских химер появился общий разум, оперирующий не абстракциями, как человеческий мозг, а генетическими программами. И тогда Саманта поняла: она ни за что не проговорится про жаб, поскольку это означало бы, что ее вклад в новый проект намного превышает вклад Алекса. Честолюбивый и в то же время не до конца уверенный в собственных силах нейробиолог не потерпел бы такого. Саманте не хотелось ранить самолюбие коллеги, но еще больше не хотелось, чтобы пострадал их совместный труд – ведь это, кажется, и было тем последним шагом, который уравнял бы доктора Морган со старым скрягой из высокого дома с витражными окнами.

Глава 3

У ног красавицы

– Так зачем же ты все-таки подарила ему жабу? Или это был намек? Мол, дай только поцеловать тебя, милый, и из мерзкой лягушки ты превратишься в прекрасного принца?

Саманта устало вздохнула. Она не могла ничего рассказать Ди.

Новая серия экспериментов с «генетическим компьютером» нарушала закон, который в первые же дни после его ратификации успели прозвать «баном Терминатора». Десять лет назад был введен запрет на разработки искусственного интеллекта, «чей принцип функционирования отличен от человеческого и чьим носителем являются организмы, содержащие меньше девяноста пяти процентов человеческой ДНК». В узкую щелку, оставленную законом, втиснули андроидов – что ни говори, а мозг у них был самый обычный и доля чужеродной ДНК в геноме обычно не превышала трех процентов. Но химеры, чьи «генетические компьютеры» объединил в сеть «Вельд», явно не подходили под определение. Саманта и так опасалась разоблачения. Слишком уж часто в последнее время Амершам интересовался их новыми достижениями. Морган знала, что тот давит на Вечерского. Сама бы она ни за что не прокололась, но русские с их давним трепетом перед спецслужбами… Сэмми не была уверена. Оставалось лишь помалкивать и надеяться на лучшее.

– Нет. Знаешь, я что-то устала…

– Понимаю, понимаю. – Ди грузно поднялась с кресла. В последнее время ее тоже донимали неприятности на работе, и Ди спасалась от грусти традиционным способом – коробками «Бен и Джерри».

– Извини, толстушка, – улыбнулась Саманта. – Я, пожалуй, прилягу.

– Ложись. А пока будешь мерзнуть в своей одинокой постели, подумай о том, что я тебе сказала.

И Сэмми подумала.

На следующее утро она отправилась на работу, исполненная решимости поговорить с Алексом. «Надо будет вытащить его из лаборатории, – размышляла Саманта, – и прогулять по парку». А парк у них был замечательный. Заросший лиственницами и канадскими кленами, с вымощенными разноцветными плитами дорожками, парк притянул бы всех мамаш в округе – если бы на пути их колясок не стояли турникет и будка с дежурным.

Разгоравшееся утро обещало погожий день. Над деревьями плыли мелкие перистые облачка. Показав дежурному удостоверение, Саманта припарковала машину у здания и решила немного пройтись. Свернув с центральной аллеи, она углубилась в заросли. Прошла берегом небольшого пруда, где среди камыша еще плавали листья отцветших кувшинок. От воды тянуло сыростью и холодком. Скамью, стоявшую у пруда, засыпали пятерни алых и желтых листьев. Надо будет привести Алекса сюда – тут-то он никак не сможет улизнуть, сказавшись занятым. Саманта потянулась, улыбнулась сама себе и направилась по тропинке к корпусу.

Алекс, как выяснилось, и не собирался никуда убегать. Он устроился за кухонным столом и варил себе кофе в машинке. Кухня была общая для их этажа, на котором размещались только две огромные лаборатории – ее и Вечерского. Вид у Алекса был задумчивый, но не сердитый и не понурый. Лишь в глазах его застыл странноватый блеск, и Сэмми подумала, что это, вероятно, отнюдь не первая чашка кофе. Кроме них, на этаже еще никого не было, и очень похоже, что Вечерский провел здесь ночь. Она и сама часто так поступала, а порой они оставались вдвоем…

Отогнав ненужные мысли, Сэмми деловито отодвинула стул, уселась и отрывисто бросила:

– Привет!

Алекс кивнул.

– Мне кофе сделаешь?

– Машинка в твоем распоряжении, – спокойно сказал он.

– Какие мы сегодня нелюбезные. – Улыбка Саманте далась нелегко, и все же она сумела улыбнуться. – Послушай… Насчет того, что я сказала в гостинице…

– Если ты насчет размера моего члена, то я оценил тонкий юмор. Если насчет жаб – я знал.

– Знал? – глупо переспросила она.

– Да, знал. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. К тому же такие вещи регистрируют на таможне, а у нашего общего покровителя там много друзей. Я все думал, что надо бы тебя поблагодарить, но никак к слову не приходилось.

– Так ты не обижен?

– Нет. На что обижаться? Ты сделала подарок коллеге по работе, очень ценный подарок. Ведь так?

– Ну да…

– Вот и отлично. Я искал случай отплатить тем же и сегодня, кажется, нашел. Я тоже хочу сделать тебе подарок.

– Подарок? Мне?

– Да. Пойдем.

Прежде чем Саманта успела как следует удивиться, Вечерский крепко взял ее за руку и потянул к лифту. Он нажал на кнопку второго подземного этажа, где располагался виварий.

– Что же ты хочешь мне подарить? – спросила Саманта, стараясь выдержать игривый тон. – Говорящую крысу? Очковую змею без очков?

– Лучше.

Дверь лифта открылась, но Вечерский не пошел к виварию. Повозившись с ключами, он открыл железную дверцу, расположенную под лестницей. Саманта всегда думала, что за ней находится каморка уборщика, но Алекс щелкнул выключателем, и лампочка осветила узкие, ведущие вниз ступеньки.

– Еще один этаж? Вот так новость.

– Стоило бы тщательней присмотреться к зданию, в котором работаешь четвертый год. Может обнаружиться немало любопытного. Руку, сударыня.

– А?

– Руку дай, а то еще загремишь вниз. Тут ступеньки скользкие, а ты на каблуках.

Саманта механически протянула руку. Они начали спуск, и Сэмми вдруг почувствовала себя маленькой девочкой. Девочкой, которую ведет в потайную пещеру волшебник. Что там спрятано? Клад или голодный дракон? И сам волшебник, какой он – добрый или злой? Сэмми фыркнула. Вот глупости! Она расправила плечи, выпрямилась и тут же чуть не влетела головой в притолоку.

– Осторожней. Здесь низкий потолок.

– Где – здесь?

Не отвечая, Вечерский отступил в сторону. Они находились на небольшой площадке. С трех сторон – глухие стены. С четвертой – массивная железная дверь с красным глазком кард-ридера. Под потолком тускло светит запыленная лампочка, и на полу тоже пыль.

– Это секретное бомбоубежище? Правительственный бункер? Там мы найдем древние противогазы и консервные банки с ананасами?

Голос глухо прозвучал в тесном пространстве. Сэмми сама не понимала, зачем несет этот вздор. Может, оттого, что ей стало страшно. Вроде бы чего бояться здесь, всего в одном лестничном пролете от хорошо знакомого вивария, всего в пяти этажах от светлой, просторной, ставшей такой родной лаборатории. Но Сэмми все-таки было страшно. Так в темноте меняются очертания знакомых предметов и наброшенный на спинку стула плащ кажется уродливой каргой.

Все так же молча Вечерский провел над кард-ридером своей карточкой и нажал на ручку двери. Тяжелая металлическая створка поддалась с трудом – как видно, весила она и правда немало, а может, петли проржавели. Нет, дверь отворилась бесшумно, и из щели потянуло резким запахом. Смрад звериного логова, острый дух хищника, и одновременно еще что-то – пряный, непонятный душок.

– Все-таки дракон, – прошептала Саманта.

Страх ее усилился. Вечерский обернулся. Его глаза все так же посверкивали в полутьме, будто их затянуло светоотражающей пленкой. Желтые бельма… почему желтые? У него голубые глаза…

– Я хочу тебя кое с кем познакомить.

– Может, не стоит?

Алекс улыбнулся и, сжав плечо Саманты, толкнул ее в темноту за дверью. Там, в темноте, вспыхнули два золотых огня. Огромная тень поднялась на четыре лапы и зарычала глухо и страшно. И тогда Сэмми все-таки вскрикнула…

– Я зову его Гморком. Помнишь, из «Бесконечной истории»? Ты ведь читала в детстве «Бесконечную историю»?

Слишком много вопросов. Саманта помнила, кто задавал слишком много вопросов, бессмысленных, повторяющихся вопросов. Это был приятель отца, Том Маззл. Он постоянно курил травку и не был уверен ни в чем, кроме того, что Роки Бой будет стоять завтра на углу Двадцатой с пакетиком в кармане – точно так же, как стоял там вчера. Том Маззл умер, поскользнувшись и упав головой вниз с лестницы. В тот год был страшный гололед…

– Да, я читала «Бесконечную историю». Правда, не в детстве. В колледже. В детстве я в основном читала инструкции по применению лекарств.

Это оказался всего-то навсего волк. Гигантский и совершенно черный волк, такой большой, что его холка была вровень с поясом Алекса. На верхнем этаже вивария в специальном загоне содержалось несколько трансгенных немецких овчарок – заказ от полиции Бостона, усиление интеллекта, обоняния и агрессивности. Но это был именно волк.

Зверь стоял, прижавшись к ноге Вечерского. Стоял, задрав верхнюю губу, демонстрируя клыки, но уже не рычал.

– Твое творение?

– Ты имеешь в виду, поколдовал ли я над его генами, чтобы он стал таким здоровым? Нет. Он такой от природы. Избыток соматотропина, я думаю.

– Где ты его выкопал?

– На Аляске. Помнишь, мы работали на станции в Авроре? Ты уехала, а я задержался. Тот траппер, Гилмер, жаловался на засилье полярных медведей. Он расставил капканы вокруг поселка, и этот попался. Был еще совсем волчонком, но уже настолько тяжелым, что захлопнул медвежий капкан. Гилмер хотел его пристрелить, потому что зверь никого к себе не подпускал. Валялся на земле, передняя лапа в капкане, и зыркал на всех бешеными глазищами. Меня подпустил.

– Зачем ты его здесь держишь?

– Зачем? – Вечерский казался растерянным, как будто ни разу не задавал себе этого вопроса. Бледное лицо в полумраке, неуверенность под слоем жесткого грима…

– Да, зачем?

Волк снова зарычал и напружинился. Глаза его горели злым желтым огнем, и Саманта подумала, что взгляд зверя и взгляд Вечерского чем-то неуловимо похожи…

– Лежать!

Но волк улегся еще до того, как прозвучала команда. Распростерся на полу, уткнув морду в передние лапы – словно кланялся ей, Саманте. Как будто прочитав ее мысли, Алекс процитировал что-то незнакомое:

– Лежать как пес у ног красавицы нагой и равнодушной… Кажется, так.

Саманта вскинула голову. Вечерский смотрел на нее прямо и пристально:

– Я хочу, чтобы Гморк был с тобой.

– Что?!

– У тебя же есть сад? Пусть бегает ночами по саду. И в джип твой он поместится.

– Стоп. Не хочу я никакого Гморка.

– Пожалуйста, не возражай мне. Он должен быть с тобой, – повторил Вечерский с непонятной настойчивостью.

– Но зачем он мне?!

– Будет охранять от… От всего, от чего надо охранять. Погладь его.

Вечерский говорил тем же тоном, каким только что приказывал волку – и рука Саманты невольно дрогнула, пальцы на мгновение коснулись жесткой шерсти…

– Что за черт! – Она выпрямилась, отдернула руку и отступила на шаг. – Чего ты не договариваешь? От чего меня должен охранять твой монстр?

Волк и человек молчали, и Саманте вновь бросилось в глаза их сходство. И еще этот чужой здесь запах – пахло от них обоих, слабее от человека, и все же… Сапозин. Сэмми вспомнила, что так пахнет концентрированный сапозин.

– «Вельд»? Ты ширяешься «Вельдом»? Ты что, с ума сошел? Мы же еще не проводили проверку на людях…

Вечерский рассеянно улыбнулся и ответил:

– Все мы проводим эксперименты на себе, Сэмми. Ты – свои, я – свои.

– Но зачем…

Только тут до нее дошло, что́ на самом деле сказал Алекс, и она прижала ладони ко рту. В наступившей тишине было слышно, как где-то капает из протекающих труб вода, и звучало неспокойное дыхание зверя. Спустя некоторое время Вечерский наклонился к женщине и чуть ощутимо прикоснулся губами к тыльной стороне ее руки.

– Саманта, я хочу сказать тебе кое-что, – проговорил он. – Великий ученый, как и великий творец, никогда не соперничает с другими людьми. Только с тем, кто выше.

– Если ты донесешь Амершаму, – прошипела Саманта, сузив глаза и отступая на шаг, – никакой Гморк тебе не поможет. Я лично прострелю тебе башку.

Волк глухо зарычал, а человек улыбнулся:

– И опять ты меня не поняла.

Но в голосе мужчины скрипнула жалкая, неуверенная нотка, и Саманта подумала, что поняла его даже слишком хорошо.

Когда лифт наконец-то дополз до пятого этажа и выпустил свою пленницу в коридор, Саманта бросилась в туалет, где ее стошнило. Промыв у раковины рот, она угрюмо оглядела свое отражение в зеркале и пробормотала:

– Ничего, подруга. Это просто от той вонючей берлоги и от страха…

Однако смотревшая из зеркала Сэмми, мудрая, все повидавшая Сэмми из Шанти-Тауна, знала: неприятности только начинаются.

Через четыре недели Саманта стояла в женском туалете медицинского центра, и ее снова тошнило – но уже не от вони и дурных предчувствий, а от откровенного ужаса. В руке у нее был наладонник со снимком, который любезно перекинул туда врач-гинеколог. Последовавший за УЗИ-сканированием разговор до сих пор звенел у Саманты в ушах.

– Развитие плода совершенно нормальное. Срок около двенадцати недель…

– Этого не может быть. У меня задержка всего две недели.

Врач улыбнулся, вежливо приподняв краешки губ:

– Мисс Морган, такое случается. Насколько внимательно вы следите за своим циклом? В вашем файле я не смог обнаружить записей о гинекологическом обследовании. Когда вы в последний раз посещали гинеколога?

Саманта не помнила. Давно. Но в сроках она была совершенно уверена.

– Послушайте, доктор. Три месяца назад я могла залететь разве что от святого духа.

– Это ваше дело. Мое – установить, что в развитии ребенка нет отклонений. Кстати, вам интересно узнать пол?

Морган пожала плечами. Какая разница, хоть гермафродит… Этого просто не может быть.

– У вас будет мальчик. Поздравляю.

У нее еще хватило сил поблагодарить врача, выползти из кабинета и добраться до туалета, но здесь ноги под Самантой подкосились. Она стояла, вцепившись в раковину, и бессмысленно пялилась в зеркало.

Мальчик. Срок три месяца. По крайней мере выглядит как трехмесячный зародыш, хотя с той бурной ночки в гостинице прошел всего месяц. Это значит… значит…

Алекс настаивал, чтобы подопытные химеры были стерильны, но Саманте хотелось понаблюдать за эмбриональным развитием трансгенов. И развитие шло на ура, просто замечательное развитие – только почему-то в три раза ускоренное по сравнению с предковыми видами. Вот, значит, как. Вот она, цена, плата за волшебное излечение. У нее родится монстр.

Сэмми всхлипнула и, чтобы не заорать в голос, сильно укусила себя за руку. Надо сосредоточиться. Аборт… Поздновато для аборта, но еще возможно, нужно найти врача… Что-то внутри нее взвыло от первобытного ужаса. Нет. Она же всегда была противницей абортов. Она отговаривала Ди – когда им обеим было по пятнадцать и Ди решила, что ребенка от Микки Стейнза рожать не будет. Ди решила и настояла на своем – и ничего, живет, призрак убиенного младенчика ей вроде по ночам не является. Но страшно, господи, как страшно… А почему она, собственно, убеждена, что младенец непременно будет монстром? Хорошо, убыстренное в три раза развитие, но больше никаких особенных отклонений у лабораторных крысят и мартышек не наблюдалось. У парня замечательные гены, просто чу́дные, такой отец, такая мать… Родится красавцем и гением. Саманта попробовала улыбнуться своему отражению, но вышла какая-то бледная кривая гримаса. Да. Мамочка, превратившая себя в генетического монстра, и папаша, ширяющийся «Вельдом», – отличная комбинация. Скорее всего, мальчик родится деформированным. Но с другой стороны… С другой стороны, это ее ребенок, часть ее самой, крохотный, но уже с руками, ногами и бьющимся сердцем человечек. Она не даст вырвать из себя этот комочек жизни. Нет. Ни за что не даст.

Приняв решение, Саманта положила руку на живот – и ее вдруг окатила волна чудесного, восхитительного спокойствия. Все будет хорошо. Ничего плохого с ними не случится. С ней и с ним… Надо придумать малышу имя. Сэмми кивнула перепуганному отражению, пробормотала: «Не дрейфь, подруга», – и салфеткой принялась смывать с лица размазавшуюся тушь.

Уже давно наступили сумерки. Стоянка за медицинским центром была пуста, тускло светил одинокий фонарь. Кажется, все врачи и пациенты успели разъехаться, пока Сэмми предавалась самобичеванию. На опустевшей площадке лишь ее черный «ровер» ждал хозяйку, да еще стоял какой-то здоровенный фургон вроде тех, в которых перевозят мебель. Название транспортной фирмы на фургоне не значилось. Выкрашенный желтым кузов, распахнутая дверь – и темнота за ней. Странно. Хотя стоянка бесплатная, может, водитель только припарковался на минуту, чтобы сбегать в ближайшие кусты? Пожав плечами, Саманта направилась к своему джипу, когда сзади ее сграбастали чьи-то руки и в ноздри ударил резкий медицинский запах. «Эфир», – успела подумать она, а еще успела подумать: «Надо сделать вид, будто отключаюсь», – и тут действительно отключилась.

Очнулась Саманта в полной темноте. Она лежала лицом вниз на твердом. В горле першило, в легких еще стоял запах эфира. Саманта откашлялась и попробовала перевернуться на бок. Что-то мешало, и через секунду она поняла, что руки и ноги связаны, причем руки – за спиной. Она резко дернулась.

К горлу подкатил горячий едкий ком, и ее вырвало.

Когда желудок опорожнился, стало чуть легче. Сэмми откатилась в сторону и почти сразу уткнулась в стену. Стенку фургона? Возможно, но в таком случае машина никуда не движется. Они еще на стоянке? Закричать? Или не стоит?

Кроме рвоты и бензина, в фургоне пахло еще чем-то, что странно ассоциировалось с цирком. В следующую секунду Саманта поняла, что пахнет лошадьми. Конским потом, навозом… Фургон для перевозки скота? Кто мог схватить ее, усыпить и запихнуть в фургон для перевозки скота? Амершам? Неужели Амершам? Нет, не его методы… Генерал всегда такой отглаженный, сверкающий, а тут лошади и вонючий фургон… Тогда кто? Или ее схватили случайно?

Решив пока не кричать, Саманта попробовала освободиться. Она из всех сил дергалась и крутила запястьями, но тот, кто ее связал, знал толк в своем деле. Тогда Сэмми перевернулась на спину. Опираясь на плечи, она ухитрилась провести связанные руки под коленями и протащить ноги в дыру. Уфф. Так. Теперь, по крайней мере, можно перегрызть веревку зубами. Сэмми поднесла запястья ко рту. Резко пахнуло кожей. Не веревка – уздечка? Ее связали уздечкой? Что за черт, прямо Дикий Запад. Не отвлекаясь больше на размышления, женщина впилась зубами в жесткую, вонючую кожу и принялась грызть. Но завершить работу ей не дали.

Стукнула задвижка. Саманта, сжавшись в комок, втиснулась в стенку фургона. Одна створка двери медленно раскрылась, впуская узкий луч фонарика и отдаленный шум. Мерный, монотонный шум… водопада? Световой луч скользнул по полу, метнулся влево и ослепил ее. Она невольно вскинула ладони к лицу.

Когда белые круги в глазах рассеялись, Саманта увидела темный, четко очерченный силуэт – более темный, чем встающая за плечами мужчины облачная ночь. Ее похититель был высок и худощав, и на голове у него было что-то вроде кепи. Лица Саманта не разглядела. Незнакомец застыл в дверях, не делая попытки приблизиться. Изучал? Присматривался к жертве?

– Опустите фонарь, – хрипло сказала Саманта тем повелительным тоном, который заставлял отступить и чиновников из оборонного ведомства, и самых своевольных из ее сотрудников.

Получилось не совсем хорошо, потому что сорванный от эфира голос дал петуха.

– Зачем вы меня похитили?

Мужчина молчал.

– Вам заплатили? Кто? Или вы, наоборот, хотите получить выкуп? Дайте знать юристам моей фирмы, и вам заплатят столько, сколько вы потребуете.

Молчание. Отдаленный шум падающей воды. «Это плотина, – поняла Сэмми, – он привез меня ночью в этом фургоне к плотине… чтобы избавиться от тела? Нет. Нельзя так думать, иначе все пропало. Ему наверняка что-то нужно, каждому что-то нужно».

– Меня зовут Саманта Морган. Я известная личность, меня будут искать.

«Меня или моего убийцу… Нет, нельзя!»

– Как вас зовут? Может, вы мною недовольны?

Я обидела вас чем-то? Вы представляете какую-то организацию? Общество защиты прав животных?

«Боже, какой бред. Да этот лошадник-киднеппер такой же гринписовец, как я – мать Тереза».

Человек шагнул вперед. Он чуть опустил левую руку с фонариком, и Саманта смогла наконец разглядеть черты своего похитителя – а разглядев, едва не взвыла от ужаса. Блеклые глаза мужчины были пусты и совершенно безумны, а лицо, напротив, напряженно-сосредоточено. Фонарик теперь освещал высокие ковбойские сапоги. Человек медленно, как-то неохотно протянул руку к поясу, с которого свисал нож в широких ножнах. Саманта завороженно следила, как похититель вытаскивает нож – все так же медленно, лениво, как будто осознавая, что торопиться ему некуда, что он все успеет сделать…

– Я беременна! – в отчаянии закричала Саманта. – Вы, убийца чертов! Вы убьете не только меня, но и моего ребенка! Будьте вы прокляты!

В глазах человека что-то мелькнуло, какая-то странная искорка. Лицо дернулось, и на секунду выражение его стало озадаченным, а затем физиономию похитителя перекосила дикая ярость. Он стремительно шагнул к Саманте. Та выкинула вперед связанные ноги, пытаясь ударить под колени, но мужчина, легко уклонившись, отступил в сторону. Лезвие ножа блеснуло…

– Нет! Нет! Пожалуйста, не надо!

Убийца присел на корточки, быстро отложил фонарик и перехватил дрыгающиеся лодыжки Саманты. Нож мерзко скрипнул, разрезая кожу.

– Что вы делаете?!

Не обращая внимания, человек поймал ее предплечье и сжал так, что из глаз Саманты брызнули слезы. Она извернулась, пытаясь укусить его, но убийца, вместо того чтобы пырнуть непокорную жертву, поудобнее перехватил ее руки и двумя движениями ножа перерезал уздечку.

– Какого чер…

Мужчина вздернул Саманту на ноги, подтащил к распахнутой двери фургона и вышвырнул вон. Она неловко упала, едва успев подставить ладони, чтобы не разбить лицо о мелкие камешки. Сзади стукнули о землю сапоги, затем загремели дверцы и чихнул заводящийся мотор. Сэмми окатило вонью дешевого бензина. Голени ужалило летящим из-под колес гравием. Она резко перевернулась и села, опасаясь быть раздавленной. Но фургон, прощально рявкнув и посветив задними фарами, уже скатывался с холма.

Глава 4

Плата за смерть

– Так, говоришь, он просто выкинул тебя из машины? Ты ничего не сделала? Ничего ему не сказала?

Саманта доехала до города на попутке. Ее долго не хотели подбирать, принимая, кажется, за изрядно потрепанную шлюху, выбравшую странное место для ловли клиентов. Саманта стояла на обочине, поднимая руку навстречу приближающемуся двойному свету фар, и слушала отдаленный рев воды, и смертельно боялась, что фары окажутся огнями вернувшегося фургона…

– Да, просто выкинул.

– Интересно. – Ди, примчавшаяся на зов, прихлебывала чай и глядела на подругу со странным выражением. И сомнение было в ее взгляде, и чуть ли не опаска.

– Что ты так на меня уставилась? Разве это не твое дело – бежать ловить преступника?

– А ты хочешь, чтобы мы побежали его ловить? Так что же позвонила мне, а не в участок? Если по форме, надо составить заявление. Поехали, опишешь своего маньяка.

– Не хочу.

– Не хочешь? Почему?

– Потому что он, наверное, и не собирался меня убивать. Так, попугать. Заплатили какому-то пьянчуге-ковбою…

– Кто заплатил?

– Не знаю.

– Но догадываешься?

Сэмми пожала плечами и вытянула из пачки следующую сигарету. Пальцы все еще дрожали. Она щелкнула зажигалкой, затянулась. Ди продолжала смотреть с прежним выражением. Саманта смяла сигарету, бросила в пепельницу и взорвалась:

– Что?! Ты что-то знаешь? Говори уже наконец!

– Не хочу тебя понапрасну пугать.

– Да ну? Ты же знаешь – я не из пугливых.

– Знаю. – Ди встала, отодвинула кресло и подошла к окну.

Фонари в саду горели синим и зеленым, подсвечивая нижние ветви декоративных персиковых деревьев. Их бордовая в дневном свете листва сейчас казалась почти черной. Не оборачиваясь, Диана проговорила:

– По-моему, это было не предупреждение. По-моему, подруга, ты каким-то образом смогла избежать больших неприятностей.

– Насколько больших? – Голос у Сэмми все же дрогнул.

Диана обернулась, свела к переносице густые брови и ответила:

– Очень больших. Самых больших, которые могут случиться с человеком.

Быстро пройдя через комнату, она опустилась на корточки перед креслом Саманты и накрыла ее лежащие на коленях руки своими большими ладонями. Сэмми сжала кулаки. Ди внимательно глядела в глаза подруге:

– Попробуй вспомнить. Он рассмотрел тебя внимательно, а затем выкинул из машины? У тебя не было ощущения, что ты не та, на кого он охотился?

– Нет. У меня было ощущение, что он не хочет этого делать.

– Этого?..

– Что он не очень-то хочет меня убивать. Сначала я подумала, что он сумасшедший. У него были такие глаза…

– Какие?

– Пустые. Мертвые. Но потом мне показалось…

– Что? Ты все-таки что-то ему сказала? Ты сумела его остановить? Подумай, Сэмми, это важно.

– Нет. Погоди… – Саманта высвободила руку из-под ладони Ди и зарылась пальцами в волосы – как делала всегда, когда напряженно думала. – В какой-то момент мне показалось, что он переключился. Словно перевели рычаг… или нет – словно его освободили от чего-то, от внешнего контроля.

Тот растерянный взгляд… Убийца смотрел точь-в-точь как их первые экспериментальные мартышки, когда выходили из-под действия «Вельда».

– Так. – Диана хмурилась, вертикальная складка между ее бровями углублялась. Она тоже что-то прикидывала. Сэмми помнила это выражение сосредоточенности – так Ди выглядела на уроках в спецшколе для умников, когда не понимала, но отчаянно пыталась понять. – А тебе не показалось, что этот парень – не человек?

– В смысле?

– В смысле, андроид.

Саманта покачала головой:

– Нет.

– Почему ты так уверена? Ты же не специалист.

– Я много работала с андроидами…

«Потому что именно на них мы испытывали «Вельд», – мысленно добавила она.

– …и они отличаются. Есть особые черточки.

У этого была неаккуратная щетина, и от него несло по́том и дешевым куревом. Морщинки у глаз… Если он и андроид, то очень, очень продвинутый. Я таких не встречала.

– Вот как… – Диана поднялась и снова подошла к окну. Она пристально уставилась в сад, словно ожидала обнаружить преступника разгуливающим между цветочных клумб.

Сэмми с интересом за ней наблюдала.

– Почему ты решила, что это может быть андроид?

– Потому что так было бы лучше. То, что ты описала, очень плохо пахнет. И боюсь, мне знаком этот запах…

Саманта в первую секунду подумала о лошадях и лишь потом сообразила, о чем на самом деле говорит Диана. А та резко развернулась и опять уставилась на подругу:

– Слушай, у тебя там, в саду, кажется, есть такая скамья… на цепях.

– Качели? Это ты к чему?

– Давай-ка покачаемся. Что-то мне здесь душно.

Сэмми нервически хихикнула. Неужели Диана считает, что в доме есть прослушивающие устройства? Боги, только этого не хватало…

Качели тихо поскрипывали. Подруги с трудом разместились на узком сиденье, и Сэмми подумала, что давно прошли те времена, когда они с Ди сидели бы по краям, а в серединку еще запихнули бы третьего… В основном, конечно, раздобрела Диана, но и Сэмми уже не была той тонкой девчонкой, что двадцать лет назад.

Под навесом качелей посверкивала паутинка. Тонко и нежно пахло увядающими цветами, от клумб несся запах разрытой земли. Холодно. По ночам уже холодно, и скоро наступит зима. Все увядает, засыпает, меркнет. Саманта зябко поежилась и поплотней натянула на плечи кофту.

Ди обернулась к ней и неожиданно предложила:

– Не хочешь пока переехать ко мне?

– Ты что?

Саманта была поражена. Дом Ди – святая святых, куда допускались лишь избранные и только раз в году, на день рождения Дианы. Сэмми разрешалось проникнуть в крепость, но Ди не раз говорила, что делает для нее исключение. И Саманта понимала подругу. После интернатовских общих спален, после общаги полицейской академии это было так здорово – обзавестись собственной территорией. Саманта и сама неохотно принимала гостей…

– Ты серьезно?

Ди кивнула:

– Вполне. Мне кажется, так для тебя будет безопасней.

– Думаешь, этот парень припаркует фургон на моей дорожке? Ди, у меня отличная сигнализация…

– Которую ты забываешь включать. Ладно, как хочешь. Но ты подумай. Может, после того, что я тебе расскажу, изменишь мнение.

– Давай рассказывай.

Но Ди молчала. Она молчала довольно долго, тихо раскачивая качели и всматриваясь в глубину сада. Наконец Саманта не выдержала:

– Что ты там постоянно высматриваешь?

– У твоих соседей есть большая собака?

– Мои соседи уехали на месяц погостить у детей в Огайо, и у них два кота. Кончай морочить мне голову. Либо ты все рассказываешь, либо я ухожу в дом. У меня уже задница к сиденью примерзла.

Диана шумно вздохнула:

– То, что я тебе хочу рассказать, подруга, должно остаться между нами.

– Ага. Сейчас побегу в редакцию «Дейли трибьюн» и «Криминальных новостей»…

– Не кипятись. Я просто сама еще ни в чем не уверена. Это долгая и мутная история…

Ди запнулась, словно выбирая, с чего начать. Белки ее глаз поблескивали в полумраке. Черная толстая кошка, которая при желании может превратиться в пантеру…

– История началась восемнадцать лет назад, и тогда на нее никто не обратил внимания. Обычные серийные убийства, никакой связи между отдельными случаями. Жертвы совершенно разные: мужчины, женщины. Нет общей логики.

– Ты о чем сейчас? – Сэмми резко развернулась к Диане. – О моем лошаднике?

– Нет. В том-то и дело, что нет. Преступники были разные. Все эти дела объединяла только одна странность: маньяк приканчивал несколько жертв, а затем совершал ошибку. Тупую ошибку – засвечивался на уличной камере или позволял кому-то увидеть себя, так сказать, за работой… Их брали. Но главное не это. Главное то, что их последней жертвой всегда оказывалась какая-то видная фигура. Политик, общественный активист, один раз даже писатель…

– Ага, а теперь ученый.

– Подожди. Мы долго не соображали, что происходит, потому что эти ребята действовали в разных штатах, никогда не пересекая границу… ФБР особо не вмешивалось, так что расследовали на местах, а там сама знаешь как – лишь бы поскорее закрыть дело. Преступник есть, признание есть. А потом один умный и въедливый парнишка из Нью-Йорка – ты, верно, помнишь то дело, когда убили республиканского сенатора, крупный был скандал, – так вот, он поднял архивы за несколько лет. И заметил еще несколько странных вещей. Все маньяки утверждали, что слышали Божий глас. Мол, Господь им говорил, кого следует прикончить, и они не могли не подчиниться. При этом никакой особой религиозности раньше за нашими психами не наблюдалось. Ни разу не было случаев сексуального насилия, а это уже само по себе необычно. Потом, у них у всех была общая метка… – Диана подняла руку и провела рукой по лбу и виску. – Вот здесь тонкие шрамы, как после операции на мозге.

– Подожди. – Саманта внимательно посмотрела на Ди. – Ты говоришь, что это были какие-то зомби, которых настраивали на убийство заметных людей?

– Что-то вроде того. Сама подумай. Между преступлениями никакой связи. Замену смертной казни психушкой у нас нынче не празднуют, государство бабки экономит. Психа сажают на электрический стул, и цепочка обрывается. Очень удобно…

– А мой случай тут при чем? Ведь он меня не убил.

– Не убил. Это-то и странно. Потому что убил уже двух женщин за последний месяц.

– Что?!

– Белых, рыжеволосых, высоких, тридцати трех и сорока лет от роду. Многочисленные ножевые порезы и перерезанная глотка, трупы вытащены из реки. Тебе это ничего не напоминает? В новостях большая шумиха, шеф мне всю голову продолбил…

В ушах у Саманты обморочно зазвенело. Она вцепилась в холодную цепь. Сердце ухнуло вниз, словно не на садовых качелях она сидела, а в стремительно мчащемся вагончике «русских горок», и вагончик только что перевернуло вверх тормашками…

– Ты в порядке, подруга?

Голос Ди вернул ее к реальности.

– Да, все окей.

Значит, он все же собирался ее убить, этот ковбой с большим ножом. Собирался, но не убил… Не убил, потому что она сказала про ребенка. Разве это может остановить психа с Божьим гласом в ушах? Нет, тут что-то не то.

– Очень не то, – вслух проговорила Саманта.

– Что «не то»? Послушай, Сэмми, если ты думаешь про тех двух жертв, то ты не виновата.

Месяц. Ди сказала – «двух женщин за последний месяц». Месяц прошел с той ссоры в гостинице. Совпадение? Нет?

– Я думаю не про них, – глухо проговорила Саманта. – Ты мне все рассказала?

– Не совсем. У нас уже был похожий случай полтора года назад. Последней жертвой оказался Агиос Найтингейл…

– Писатель?

– Да. Тогда никто не подумал, что дело в его книжонке. Очередное разоблачение тайных махинаций ЦРУ, сколько их было? Вообще-то он был журналистом и всегда расследовал какую-то скандальную и дешевую хрень вроде высадки инопланетян или всемирного масонского заговора. Эта книжка была из той же серии. Он писал про детдом в Кентукки, куда якобы собирали детишек с отставанием в развитии и превращали их в машины-убийцы. А потом Найтингейла нашли с перерезанным горлом, причем из разреза торчал его собственный язык. И до этого было еще три похожих трупа, все в окрестностях Бостона. На сей раз виновный сам заявился к нам с признанием, и опять та же песня: Божий глас, шрамы на виске. После убийства Найтингейла Божий глас, видите ли, повелел ему сдаться полиции. А вот на шрамы я обратила внимание уже позже, когда со мной связался тот шустрый парнишка из Нью-Йорка. Он собирал все похожие дела, и у него накопилось к тому времени немало, чтобы сообразить – что-то тут нечисто. Мы начали копать вместе и нарыли двенадцать случаев за последние восемнадцать лет.

И знаешь, что самое веселое?

– Что?

– Оказывается, соловей наш напел правду или почти правду. Был детдом в Кентукки. Туда действительно собирали всяких ретардов, а выпускали на свет божий уже вполне адекватными личностями.

В основном их отдавали на усыновление. А теперь гвоздь программы – все наши одержимые были усыновлены из этого заведения в разные годы, начиная с двухтысячного и до две тысячи двенадцатого, когда его закрыли. Понятно, что Найтингейлу повязали на шею галстук – хотя не представляю, где он нарыл информацию…

– А вы?

– Мы? – Ди хмыкнула и лихо качнула скамью. Цепи жалобно заскрипели. – Мы нашли одного из бывших сотрудников. Заведение было такое хорошее, что вся верхушка администрации и тамошние врачи лежат в гробу. А это бухгалтер, и он вовремя унес ноги. Скрывался в самой Варшаве. Парень оказался весьма неглуп и быстро понял, в какого рода переделку вляпался. Потихоньку в течение всего срока работы детдома он собирал компромат. Фотографии, имена… Похоже, только благодаря своему архиву он и остался жив. Сумел с кем-то договориться – «я молчу, и вы меня не трогаете». Когда мы на него вышли, он очень долго отнекивался, но наконец согласился дать показания. Мой коллега из Нью-Йорка умеет быть настойчивым… Короче, если верить нашему бухгалтеру, это были первые эксперименты по разработке андроидов, но использовали они совершенно другую технологию. В мозги детям вживляли чипы. Он передал нам часть своего архива…

– Погоди-ка… – Сэмми резко остановила качели, зарывшись ногами в мягкую почву. – Ты хочешь, чтобы я посмотрела снимки?

– Ты все-таки умная, подруга. Да, хочу. Понимаешь, чтобы ущучить гадов, нам надо знать мотив. Это из римского права. Нет мотива – нет преступления. Все предыдущие жертвы мертвы. Понятно, что их смерть важна была какой-то очень большой шишке или организации – просто по масштабу всего дела. Найтингейл писал о ЦРУ, но это может быть кто угодно. Кто-то наглый, высоко сидящий и обладающий очень извращенной фантазией, потому что я бы, например, до такого никогда не додумалась. Изначально-то их цель была наверняка другая. Но лавочку прикрыли в тот год, когда отменили запрет на клонирование людей. Все сразу ломанулись делать андроидов из человеческой ДНК, а прошлую работу очень тщательно закопали. И вот восемнадцать лет назад кто-то из участвовавших в проекте о нем вспомнил и начал использовать в своих целях. Похоже, у него в руках остались рычаги управления и он очень неплохо развернулся…

– А ты думаешь, что я этого кого-то знаю?

– Этому кому-то ты перебежала дорожку, подруга. Возможно, вы встречались. Я покажу тебе снимки и список имен, но учти – если дело раскрутится, тебя могут привлечь к процессу как свидетеля. Мы обеспечим защиту, но работать, пока будут идти слушания, тебе удастся вряд ли. И вероятно, придется поменять адрес. Не хочу силком тебя тащить…

– Ди, ты говоришь со мной, суперумной Сэмми Морган. В этот раз твой манипулятор промазал, но он ведь не остановится. Думаешь, я не понимаю? Вытащить эту сволочь на свет – единственный мой шанс.

– Боюсь, что так… – Ди замолчала.

Подул ветер, и паутинку сорвало с навеса. Сэмми потянулась, пытаясь схватить ускользающую нить, но ту уже утащило в темноту.

– Одно мне непонятно, – пробормотала Ди.

– Что?

– Почему твой ковбой все-таки не довел дело до конца? Раньше их никогда не использовали для запугивания.

– Все когда-нибудь случается в первый раз, – сказала Саманта, пытаясь придать голосу максимальную беззаботность. – Что-то у него в чипе переклинило. Или мне просто повезло. А ты бы хотела, чтобы он меня прирезал?

– Не болтай глупости! – зло рявкнула Диана. – И не вздумай одна шариться по темным переулкам. Я бы выделила тебе кого-то из своих ребят для охраны, но не хочу до срока привлекать внимание гада. А вот в частное агентство стоило бы обратиться – тебе и по статусу положен телохранитель.

– Спасибо, уже предлагали, – невесело хмыкнула Саманта.

– Кто? – немедленно насторожилась подруга.

– Так. Один поклонник. Чепуха. – Вглядевшись в толстое сердитое лицо Ди, она добавила: – Вы все же попробуйте найти эту жертву вивисекции. Мне кажется, он совсем не рад тому, что его заставляют делать.

– На стоянке должны быть установлены стрит-камы. Я проверю записи. Если твой ковбой не догадался отключить камеры, мы его довольно быстро найдем.

Следующие два дня Саманта ждала звонка от Ди, тщательно избегала темных переулков, наконец-то включила в доме охранную сигнализацию и одновременно размышляла над своим гардеробом. Уже сейчас, глядя по утрам в зеркало, она замечала небольшую округлость. Допустим, еще несколько недель это можно будет списывать на увеличившийся аппетит и скрывать толстыми свитерами, а что потом? Если плод будет развиваться с той же скоростью, что и у подопытных животных, через месяц ее разнесет, как корову. И что самое ужасное – Алекс заметит.

А заметив, все поймет.

С того разговора в подвале Морган и Вечерский, как могли, избегали друг друга. Встречались только на собраниях, общих для двух лабораторий, но и там обсуждали лишь текущие рабочие моменты. Саманта украдкой приглядывалась, точнее, принюхивалась, пытаясь уловить сапозиновый душок. Но Алекс то ли воздерживался, то ли тщательнее очищал препарат. Глаза у него были не наркотически блестящие, а тусклые и совершенно больные – в остальном же он казался таким, как всегда, и вел себя подчеркнуто ровно. Это и настораживало. После знакомства с Гморком Саманта ожидала других диких выходок или хотя бы объяснения, но Вечерский молчал. Месяц назад ковбой-убийца вышел на тропу войны. Месяц назад Вечерский предлагал своего волка для охраны. Месяц назад они с Алексом поссорились… Три совпавших результата в науке – уже не случайность. А в жизни?

Под вечер второго дня, устав от бесплодных раздумий, она поймала Вечерского в коридоре.

– Нам надо поговорить.

Тот смотрел настороженно, но бежать не пытался.

– Да, – после минутного молчания согласился он. – Надо, но не здесь. Давай в парке, часа через два.

Парк, несомненно, был не лучше темных переулков. На фургоне туда не заедешь, а вот перемахнуть через изгородь при некоторой ловкости вполне можно. И все же волков бояться – в лес не ходить…

– Хорошо, – сказала Саманта. – Заодно можешь и Гморка прихватить. Ему полезно подышать свежим воздухом.

Вечерский освободил рукав свитера, за который она, оказывается, все еще держалась, и, ничего не ответив, скрылся за дверями своей лаборатории.

Спустя два часа, когда Саманта уже спускалась по центральной лестнице в обширный институтский холл, в сумочке загудел коммуникатор.

«Этот козел нашел предлог не встречаться», – зло пробормотала Саманта и полезла в сумку. Но звонил не Алекс. Звонил Том Дерринджер, лейтенант, работавший на одном участке с Дианой. Сэмми видела его пару раз на днях рождения у Ди – Том всегда держался сзади, и все равно его белобрысая башка торчала над головами остальных гостей. Здоровенный, молчаливый, со скандинавскими, похоже, корнями парень. Единственный привлекательный мужчина из окружения Ди, за которым пылкая афроамериканка не пыталась приударить.

Сэмми приняла звонок и ошеломленно уставилась на лицо Тома на экране. Обычно спокойное и даже вялое, сейчас оно пошло бурыми пятнами, а уголок рта нервически дергался. Глаза лейтенанта были красны и подозрительно блестели.

– Том? Что?..

– В Ди стреляли.

– Стреляли? Кто стрелял? Том, что происходит?

– Сэмми, ее убили.

Коммуникатор вывалился из ладони Саманты и грохнулся на мраморные ступеньки лестницы.

Когда Ди, офицера полиции Диану Виндсайд, хоронили, шел дождь. Кладбищенская земля размокла, черные комья липли к ботинкам. Дождь превратил белые полосы на знамени в серые, а когда знамя убрали с крышки гроба, дождь еще яростнее заколотил по полированному дереву. Было очень много людей, неожиданно много – полицейские, друзья по академии, просто знакомые. Огромная толпа. Впереди, у самого гроба, там, где должна была стоять семья покойной, стояли Том Дерринджер и Саманта. Накануне Том признался, что они с Ди собирались обвенчаться. Сюрприз. Ди готовила сюрприз для друзей, и для Саманты особенно. Оказывается, и у Ди, выбалтывавшей все, вплоть до оттенков белья своих многочисленных любовников, тоже были тайны. «Потому что это было для нее важно, – думала Саманта. – Все мы болтаем о незначительном, а главное храним в себе. И непонятно, насколько это правильно, но так уж оно повелось».

Когда прозвучал залп, Том рядом вздрогнул, и Саманта положила ладонь на рукав его плаща. Рукав был мокрый от дождя. Все было мокрым, серым, холодным – набухшее тучами небо и кресты, и деревья, уже почти расставшиеся с листвой, и куски дерна с бурыми травинками под ногами… Том подобрал один ком и бросил на крышку гроба. Саманта тоже взяла горсть земли, задержала в руке, медленно выпустила… Вот и всё.

Люди начали расходиться. Том тронул ее за плечо.

– Сейчас, я еще минутку. Подожди в машине.

– Сэмми, послушай. Я знаю, что сейчас не время и звучит это ужасно… но тебя, возможно, будут допрашивать.

– Что?

– В связи со смертью Дианы. Понимаешь, она сама открыла дверь. Ты же помнишь ее лофт, туда так просто не пробраться…

Диана поселилась в самом центре, в бывшем здании фабрики, переделанном застройщиками под жилой дом. Квартира занимала весь этаж, а вход с лифтовой платформы был закрыт решеткой. Да и внизу стояла бронированная дверь с домофоном…

– Ее убили на кухне, где они до этого с убийцей мирно распивали чай. Кто-то зашел в квартиру, напился чаю, а после всадил Ди восемь пуль в грудь. Она даже не подумала взяться за оружие. Это был знакомый, Сэм. Меня уже допрашивали.

– Томми, ты же не думаешь…

– Ничего я не думаю. Я жду тебя в машине.

Он развернулся и зашагал по дорожке, огромный, грузный, с поникшими плечами и светлыми волосами, склеившимися от дождя в сосульки.

«Он не мог убить Диану… Или мог?» – ужаснувшись своим мыслям, Саманта попятилась от могилы. И в то же время кто-то холодный и рассудительный, кто-то, подозрительно напоминавший Сэмми из Шанти-Тауна, четко проговорил у нее в голове: «Зачем он меня предупредил? Это ведь раскрытие служебной тайны. По дружбе? Но он должен был знать, что Ди никого у себя не принимала, никогда, кроме общих посиделок. К ней в гости заходила только я. И наверное, он. Но его не арестовали. Значит, я. Так зачем же он сказал?»

Саманту затрясло. Отчасти от страха, но в то же время и от стыда – о чем она думает над свежим земляным холмиком, в чем обвиняет жениха погибшей подруги? Может, он знал о расследовании Ди? Знал и не может сказать прямо, поскольку ему не известно, что́ именно Ди говорила Саманте. Если знал, если убийство связано с расследованием, тогда он просто пытается предупредить… Саманта почувствовала, что запуталась окончательно. Дождь усиливался. Засунув руки в карманы плаща, она развернулась и уже хотела идти к машине, когда в правом кармане обнаружилось что-то лишнее. Бумага. Странно, сто лет не держала в карманах бумаги, и на носовой платок не похоже. Когда Сэмми извлекла бумажку на свет, по свернутому листку немедленно размазались две дождевые капли. Записка. Саманта развернула ее и, прикрывая от капель ладонью, прочла:

Мисс Морган, я в курсе вашей договоренности с Дианой. Я – тот самый коллега из Нью-Йорка, о котором она упоминала. Я переслал файлы Диане в день ее смерти, но, похоже, она так и не успела с вами поговорить. В свете последних событий мне особенно важно, чтобы вы проглядели документы. Надо сделать это как можно быстрее. Похоже, наш клиент пронюхал о том, что мы висим у него на хвосте, и склонен действовать решительно. Пожалуйста, будьте в парке Маунт-Крик сегодня в шесть вечера. Ждите там у фонтана. Я подойду к вам и спрошу, который час. Выждите две минуты и следуйте за мной. Если хотите, можете прихватить с собой надежного человека, но чем меньше народу, тем лучше.

Саманта перевернула листок, но на оборотной стороне ничего не было. Она огляделась. Кладбище пустовало – лишь кресты, венки и дорожки, поливаемые дождем. Наверное, человек из Нью-Йорка подкинул письмо, когда все стояли у могилы. Если, конечно, это человек из Нью-Йорка, а не тот, кто убил Диану.

«Вот и посмотрим», – процедила Сэмми сквозь зубы. Снова сложив записку, сунула ее в карман и зашагала к воротам.

Глава 5

Правила загонной охоты

В шесть часов Саманта Морган стояла у фонтана и нервничала. Дождь прекратился, унеся с собой мерный шелест капель, и остался лишь плеск бьющей из фонтана воды. Это сооружение, как и весь парк, было создано пятнадцать лет назад на средства природозащитников. Из бассейна вставало металлическое дерево с обрубленными ветвями, и вода, сочившаяся из покалеченных ветвей, имела неприятный розоватый оттенок. Фонтан отлично смотрелся бы в качестве реквизита для фильма ужасов, но Саманту беспокоило отнюдь не это.

По дороге в Маунт-Крик она завернула в лабораторию. Пять вечера, почти все сотрудники разошлись. Работники вивария тоже отправились по домам, так что, спустившись на минус второй этаж и открыв дверь своей карточкой, Саманта очутилась в полном одиночестве. И ничто не помешало ей заглянуть на склад и прихватить пневматический пистолет, заряженный дротиками с крайне эффективным снотворным. Такой дротик за три секунды погружал в сон крупного хищника. Саманта надеялась, что на человека его тоже хватит. И все шло прекрасно, вплоть до того момента, когда, засунув оружие в карман плаща, она выбралась в основное помещение вивария и обнаружила, что уже не одна. Вечерский в белом халате и маске стоял у загона с овчарками. Он обернулся на звук шагов. Саманта рефлекторно прижала руку к карману.

– Что ты тут делаешь?

– Что ты тут де…

Они спросили почти одновременно. В другой момент это стало бы поводом для улыбки, но не сейчас. Алекс окинул Саманту скептическим взглядом и поинтересовался:

– Где твой халат? Помнится, ты устроила Мику скандал из-за того, что он вошел в виварий без халата…

– Я тороплюсь.

– Куда? Тебя ведь сегодня не было в лаборатории?

– Я была на похоронах. И, как ты мог бы догадаться, сейчас не в лучшем настроении. Так что оставь меня в покое.

Алекс поднял обе руки в ироническом жесте покорности. Саманта подхватила сумку, которую оставила на одном из столов, и полезла во внутренний карман за карточкой. Выход из вивария, как и вход, был только по спецпропускам. Карточки в сумке не оказалось. Саманта растерянно зашарила по другим отделениям, по плащу и жакету.

– Что-то потеряла? – осведомился Вечерский.

– Карточку куда-то запихнула. – Она взглянула на часы и обнаружила, что уже опаздывает на встречу. – Можешь меня выпустить?

Алекс кивнул и, открыв замок своим пропуском, распахнул перед ней дверь. Не просто распахнул, а еще и согнулся в шутовском полупоклоне наподобие гостиничного швейцара. И сказал что-то по-русски, что-то, прозвучавшее как «скатерти дрошка».

– Что?

– Счастливого пути, говорю.

Саманта пожала плечами и быстро вышла. У нее хватало проблем и без того, чтобы ломать голову над загадочным поведением русского.

К шести уже начало темнеть. Зажглись фонари. Листья сиреневых кустов, еще мокрые от дождя, глянцевито заблестели в их свете, а вода в фонтане утратила розовый оттенок. Гуляющих в парке почти не было, а из тех, кто был, никто не интересовался временем. Саманта Морган нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Женщине казалось, что из кустов за ней следят, а пневматический пистолет успел вырасти до размеров винтовки и оттягивает карман.

– Ну где же ты?

Саманта почувствовала, что еще минута – и она выпустит все шесть дротиков в сиреневые заросли, из которых кто-то нагло и недвусмысленно сверлит ее взглядом. Сзади деликатно кашлянули, и прозвучал мужской голос:

– Не подскажете, который час?

Саманта крутанулась на месте. У бортика фонтана стоял человек в черном пальто, в черной же, старомодной шляпе и с кейсом в руке.

– Пять минут седьмого.

Незнакомец поблагодарил ее кивком, развернулся и неспешно зашагал по дорожке, ведущей к изгороди. Саманта выждала немного и последовала за ним.

Дорожка вывела на поляну, с трех сторон окруженную все той же сиренью. С четвертой вставало бетонное ограждение, на нем синей лентой горели фонари подсветки. Рядом с оградой была длинная скамья, на которой и расположился незнакомец. Саманта сунула руку в правый карман и подошла ближе.

– Вы всегда опаздываете на свидания? Или проверяли, нет ли за мной хвоста?

Человек улыбнулся:

– Мисс Морган, вы начитались шпионских романов. Просто трафик у вас тут неважный, а мне надо было заехать еще в одно место. Извините. – Распахнув кейс, мужчина вытащил пластиковую папку и бросил на скамью. – Садитесь на папку. Тут мокро.

– Я постою.

– Садитесь. Мне нужно, чтобы вы внимательно рассмотрели снимки.

Она неохотно присела. От железной скамейки даже через пластик и ткань плаща тянуло холодом. Саманта всмотрелась в лицо мужчины. Тот тоже внимательно ее рассматривал.

Невзрачный. Да, больше всего ему подходило это определение. Бледное лицо городского жителя, острый нос, тонкие губы. Совсем не во вкусе Ди. Человек походил на банковского клерка, а не на полицейского или убийцу.

– Меня зовут Боб.

– Боб, а дальше?

– Дальше не обязательно. Саманта, я очень сожалею о том, что произошло.

– «О том, что произошло»? Так вы называете убийство?

Человек не отвел взгляда:

– Ди была и моим другом. Если бы я мог предотвратить ее смерть, я бы это сделал…

– Вы могли бы не впутывать ее в ваше расследование, – пробормотала Саманта. Но говорила она без должной уверенности, потому что на самом деле так не думала. Ди во все впутывалась сама. В этом они были похожи.

Не отвечая, Боб снова открыл кейс и вытащил другую папку. Из нее он извлек несколько листов и пачку отпечатанных двухмерных снимков.

– Разрешение тут неважное. Наш информатор снимал на мобильный телефон. И все же попытайтесь кого-нибудь узнать.

Сначала Саманта проглядела список имен. Ничего не значащие фамилии, рядом с ними заметки: врач, медсестра, финансовый директор, воспитательница, даты начала и окончания работы в кентуккийском детдоме. Некоторые имена шли без заметок, но и те и другие ничего не говорили Саманте. Покачав головой, она взялась за фотографии. Незнакомые расплывчатые лица, белые халаты, учебный класс, какие-то столики – администрация устроила барбекю на лужайке? В синем свете парковых фонарей и лица на снимках казались синеватыми, как у покойников. Впрочем, они и были покойниками. Кто-то их очень ловко упокоил – всех этих врачей и финансовых директоров. А затем этот кто-то упокоил Диану…

– Саманта…

В голосе следователя из Нью-Йорка прозвучала искренняя забота, и Саманта поняла, что плачет. Капля упала на снимок… Женщина сердито отерла слезы ладонью.

– Не говорите снова, что вам очень жаль, пожалуйста, – процедила она сквозь зубы. – Если вам действительно жаль, вы найдете эту сволочь.

– Возможно. – Следователь Боб вновь говорил сдержанно и бесстрастно. – Возможно, я его найду. Но не уверен, что смогу удовлетворить ваше справедливое чувство мести. Мне тоже хотелось бы отправить мерзавца под суд, но, если за прошедшие годы он успел стать Бессмертным, это не в моей власти.

– Суд Бессмертных. Как же. – Саманта ощутила, что на смену горю приходит злость. – Они никогда не осуждают друг друга. Ни разу не слышала, чтобы Бессмертный был казнен или отправился в тюрьму.

– И я о том же.

– Значит, все это зря?! И Диана погибла зря? – Она сжала пачку снимков в руке, ощущая сильное желание швырнуть ее в мусорную урну у скамейки.

– Нет. Существуют и другие способы. Я не вправе разглашать результаты расследования, но обычный гражданин может обратиться в прессу… Однако для начала нам надо понять, сможете ли вы опознать кого-нибудь из этих людей.

Саманта еще раз протерла глаза и вновь занялась снимками. Боб сидел рядом, прямой, черный, сосредоточенный, и Морган ощущала, как ей передается спокойствие этого человека. Что-то можно сделать. Что-то всегда можно сделать…

– Диана много о вас рассказывала, – неожиданно сообщил Боб.

– Например?

– Например, – он улыбнулся, – что при знакомстве вы расквасили ей нос. Что вы очень умны, но при этом ничего не понимаете в людях. Что вы одиноки. Но она не говорила, что вы еще и очень красивы…

– Вы пытаетесь заигрывать со мной, инспектор Боб?

– Нет. Пытаюсь чуть исправить вам настроение. Но если вы предпочитаете, чтобы я заткнулся, я заткнусь.

Саманта улыбнулась. Этот человек начинал ей нравиться. Интересно, заметила ли Ди его суховатое обаяние? Наверняка заметила. И что на эту тему думал Том? Ах, кстати…

– А о лейтенанте Томе Дерринджере она вам ничего не говорила?

– Том Дерринджер? – Боб нахмурился. – Говорила. Говорила, что в последнее время этот крысеныш пытался копать под нее, сливал информацию для отдела внутренних расследований. Метил на ее место. Но вроде бы пару месяцев назад Дерринджер сам оказался замешан в каком-то скандале с наркотиками и чуть не вылетел из полиции. С тех пор он утихомирился…

Саманта задохнулась. Она вскочила со скамьи. Снимки разлетелись по мокрой траве.

– Что с вами?

– Ничего. Просто вспомнила, что мне срочно надо идти.

Боб смотрел на нее с недоумением:

– Если надо, идите. Вы никого не узнали? Жалко.

Он слез со скамьи и присел на корточки, собирая фотографии. Морган мысленно обозвала себя дурой и присела рядом. Если с кем-то и поделиться, то только с этим человеком. Куда она собиралась бежать, что делать? Стрелять в Тома снотворным? А затем что? Привязать к стулу и под пытками вырвать признание в убийстве Дианы? Ага, еще и прихватить ампулу пентотала натрия с биохимического склада, чтобы лейтенант уж наверняка сказал правду… Глупо, и не так все это делается. Да и почему она решила, что ложь насчет помолвки непременно доказывает вину Дерринджера?

– Что с вами творится? – Боб замер со снимком в руках и внимательно смотрел на Саманту.

Она опустила глаза. Прямо перед ней на траве лежала фотография, та самая, с барбекю. Умершие больше двадцати лет назад мужчины и женщины толпились у столиков, весело разбирали тарелки с бургерами… Саманта резко втянула воздух. На заднем плане, у самой жаровни, стоял высокий тощий человек. Его лицо было заснято вполоборота, он что-то говорил другому, низкому и седоватому. За четверть века многое изменилось, но тогда, как и сейчас, в физиономии высокого было что-то лошадиное.

– Саманта?!

Она медленно подобрала снимок и указала пальцем:

– Генерал Грегори Амершам. Впрочем, двадцать пять лет назад он вряд ли был генералом…

– Я прошу, Саманта, чтобы с этого момента вы ни во что не вмешивались.

Морган покачала головой. Она рассказала следователю Бобу все, что знала о генерале и о Томе Дерринджере, и вот сейчас полицейский настаивал, чтобы Саманта больше ничего не предпринимала. Но ей хотелось действовать – разоблачать и, возможно, стрелять.

– Убили мою подругу. Чуть не прикончили меня. В конце концов, я знаю Амершама намного лучше, чем вы…

– И все же, судя по всему, вы знаете его недостаточно хорошо. – Боб собрал документы в папку и защелкнул сенсорный замок кейса. Затем обернулся к Саманте: – Вы, насколько я знаю, выдающийся ученый.

– Спасибо за комплимент.

– Пожалуйста. Итак, вы хороший ученый, а я, ходят слухи, неплохой полицейский. При этом я не являюсь к вам в лабораторию и не говорю, из какой пробирки в какую вам следует капать…

Саманта улыбнулась. Ее всегда умиляло представление людей о науке.

– …потому что ни черта в этом не понимаю. Отчего же вы считаете, что разбираетесь в криминалистике?

– Я не могу сидеть сложа руки.

– Однако именно к этому я вас и призываю. Более того, сидеть вам придется не в институте и не у себя дома.

– О чем вы говорите?

– Я говорю о том, что из неугодного Амершаму ученого вы только что превратились в крайне опасного для него свидетеля. Если допустить, что о нашем разговоре ему известно…

– Откуда? Он что, по-вашему, запихнул жучок в эту урну?

Боб вытащил из кармана небольшую матовую пластинку, по поверхности которой пробегали зеленые огоньки.

– Я знаю, что жучка в урне нет. Я проверил это место на наличие подслушивающих устройств. И все же на всякий замок найдется отмычка. Мы не можем быть абсолютно уверены ни в чем, кроме того, что вам угрожает опасность. – Спрятав детектор, он продолжил: – Вы должны сейчас поехать со мной.

– Куда?

– В безопасное место, которое я для вас организовал. Помните, я говорил, что мне надо было перед нашей встречей еще кое-что сделать? Это дом, где вас будут охранять. Придется вам на время прервать свои исследования, но ничего не поделаешь – жизнь важнее.

– Но даже если я соглашусь, мне надо собрать вещи…

– Никаких вещей вам не надо. Всё купим на месте.

Саманта ощутила, что опять начинает подозревать этого человека. Слишком быстро все происходило. Слишком она была уязвима, несмотря на дурацкий пистолетик в кармане.

– По крайней мере, я могу узнать, где этот ваш безопасный дом находится?

– Можете. Не говорите ничего вслух.

Боб вытащил наладонник и вывел на экран карту. Ниагара-Фоллс. Маленький городок на самой границе с Канадой.

– Почему там?

– Я же вас просил…

Боб покачал головой и быстро набрал на клавиатуре несколько слов.

«Потому что вам может понадобиться быстро покинуть страну».

Подозрения Саманты росли, как дрожжи в богатой питательной среде. Очень некстати припомнился отдаленный рев воды на плотине – а теперь ей придется слышать рев Ниагарского водопада… Конечно, городок набит пограничниками, но вокруг леса́. Дом, вероятно, не в центре. Вполне подходящее место, чтобы избавиться от свидетеля, да и по дороге может случиться всякое.

– Вы говорили, что Диана рассказывала о нашем с ней знакомстве, – медленно произнесла женщина. – О том, что я расквасила ей нос. Она не упоминала, где и как это произошло?

По доброй воле Ди ни за что бы не рассказала о спецшколе имени благословенного генерала Паттона. С другой стороны, если воспоминания у нее вырвали силой…

Боб пожал плечами:

– Увы, нет. Могу предположить, что на детской площадке, когда вам было года по три и вы не поделили ведерко для песка. Я не прошел проверку?

Он сказал это небрежно, гладко, уверенно, и все же Саманта почувствовала фальшь. Она пристально вгляделась в лицо мужчины:

– Вы врете.

– Хорошо. Вру. Будучи неплохим полицейским, я просмотрел личное дело коллеги. А заодно заглянул и в вашу биографию. Ее можно обнаружить на любом публичном домене, Саманта, так что не дергайтесь. Вы впервые встретились в школе для трудных подростков. Зная Ди, предположу, что она решила наехать на белую девочку, а вы дали ей сдачи. И после этого Диана вас зауважала. Ведь так?

– Да, – неохотно призналась Саманта.

– Видите. Вы, конечно, классный ученый, но сейчас беретесь не за свое дело. Просто попробуйте довериться мне. А если не выходит, попробуйте осознать, что у вас нет другого выхода.

– Это не слишком способствует доверию.

– Ничем не могу помочь. Может, когда мы познакомимся ближе, вы измените мнение.

– А мы познакомимся ближе?

Полицейский комически округлил глаза:

– Вы пытаетесь заигрывать со мной, доктор Морган?

Саманта рассмеялась. Этот проходимец все же внушал доверие, черт побери. Ну и ладно. Может, она лезет прямо в расставленный капкан, но на всякий капкан отыщется стальной лом…

– Хорошо. Я согласна.

– Вот и отлично. Моя машина припаркована у выхода. Идемте.

Боб встал со скамьи, взял свой кейс и шагнул к зарослям. И вдруг, замерев на полушаге, тяжело рухнул на землю. Шляпа скатилась с его головы, по телу пробежали конвульсии.

– Боб!

Саманта была рядом через секунду. Она перевернула полицейского на спину. Тот все еще вздрагивал, но уже тише. Лицо его посинело.

– Боб, что с вами?!

Зрачки в серых глазах мужчины расширились, и, когда Саманта тряхнула его за плечо, голова бессильно свесилась набок. Из шеи полицейского торчал маленький дротик – точь-в-точь такой же, какими стрелял похищенный со склада пистолет. Саманта лихорадочно попыталась нащупать пульс сначала на руке Боба, затем на шее. Пульса не было. Похоже, этот дротик впрыскивал в кровь не снотворное, а очень быстрый яд. Саманта выдернула из кармана собственный пистолет и подбежала к кустам, но оттуда не раздавалось ни звука. Она замерла на полянке, лихорадочно оглядываясь. Ничто не шевелилось, лишь ветер перебирал поредевшие листья да двигалась ее собственная тень.

– Ублюдки! – выкрикнула Саманта. – Какие же вы ублюдки! Но я вас отыщу…

Ветер ударился о бетон ограды, и кусты зашелестели, насмехаясь над бессильной угрозой. Мертвый полицейский Боб, с которым Саманта так и не успела познакомиться поближе, лежал, выронив кейс. Саманта подобрала кейс и зло им взмахнула.

– Ну же! Вот то, что вам надо! Выходите и попробуйте отобрать!

Никто не откликнулся и не вышел – словно и кейс со спрятанными в нем документами, и Саманта с ее угрозами не представляли для стрелка ни малейшей опасности. Словно она была уже мертва, мертвее, чем неподвижно лежащий на поляне человек. «Ну уж нет! Хотите играть? Поиграем. Полиция, может, у вас на крючке, генерал Амершам, а вот с репортерами вам не управиться. Боб перед смертью успел подсказать неплохую идею. Вы хотите предъявить мне обвинение в убийстве? Отлично. Но пусть ваше шоу будет снято на камеры, пусть его покажут по всем центральным каналам… Надо вызвать их прямо сюда, и в первую очередь эту въедливую сучку, Долорес Ли из «Дэйли ньюс», которая прорывалась сквозь все институтские кордоны и административные препоны, чтобы склепать репортаж о «матери чудовищ». Пусть хоть раз в жизни расскажет о настоящих чудовищах».

Саманта вытащила из сумочки коммуникатор и уже набирала номер Долорес, когда аппарат разразился звонком. Она вздрогнула. Звонил Том Дерринджер.

– Саманта! Саманта! – Лицо Тома на экране выражало искреннее волнение. – Слушайте внимательно. Только что к нам пришли результаты экспертизы. На чашках нашли вашу ДНК, а в мусорном баке у входа был пистолет с вашими отпечатками. Я не верю, что вы убили Диану, но кто-то очень хочет убедить в этом полицию. У меня ордер на ваш арест.

Я сейчас сильно рискую, предупреждая вас, но вы должны бежать из города…

– Ах ты сволочь! – выплюнула Саманта в экран. – Сколько тебе заплатили, убийца? Или не заплатили? Обещали тепленькое место? Чтоб ты сдох! Я найду тебя и лично порву тебе глотку!

Физиономию Тома перекосило – но Саманта уже выключила коммуникатор и, уронив его на каменную плиту дорожки, раздавила ногой. Никуда она не сможет позвонить. Слишком легко перехватить звонок с центральной станции. Надо достать другой телефон, такой, чтобы они не могли сразу определить номер…

Саманта упала на колени рядом с убитым и зашарила по его карманам. Так. Коммуникатор. Набрать номер Долорес. «Ответь, ну пожалуйста, ответь же!»

– Мисс Морган, – прозвучал мягкий голос; экран оставался черным. – Не надо никуда звонить. Сейчас за вами приедут.

Отшвырнув аппарат, как ядовитую змею, Саманта вскочила и бросилась прочь из парка. Лишь пулей вылетев из ворот и подбежав к стоянке, она обнаружила, что, кроме кейса, сжимает в руке и шляпу убитого. Поднесла шляпу к лицу. От подкладки пахло одеколоном и немного куревом. «Ох Боб, Боб… Ты все же сумел убедить меня в том, что тебе стоит доверять, – но слишком поздно». Проглотив застрявший в горле ком, Саманта решительно напялила шляпу полицейского.

Она думала, что ее попытаются остановить – но на пустой по случаю непогоды стоянке не оказалось ни убийц, ни полиции. Никто не заблокировал ее машину, хотя это можно было сделать с любого поста автоинспекции. Никто не перекрыл дорогу, когда Саманта свернула с центральных улиц на северо-запад, к «Генной долине».

Может, не все так плохо? Нет никакого всемирного заговора против Саманты Морган, есть лишь не в меру амбициозный генерал, желающий прибрать к рукам ее исследования, и несколько подкупленных им полицейских? Но даже если и так, что ей делать? Репортеры? Да, надо все рассказать репортерам, но это сейчас не главное. Главное – не дать Амершаму первому добраться до лабораторных компьютеров с результатами опытов. На них неплохая защита, но ребята Амершама ее живо расколют. Хорошо, что основные данные хранятся на сервере, не подключенном к сети. Значит… Переписать все, что можно, на флэшку, а остальное стереть. И файлы, и бэкап – все стереть. А как поступить с животными? В виварий можно пустить газ, и через пять минут все подопытные твари будут мертвы… Саманта вспомнила остановившиеся глаза Боба, и ее затрясло. Она никогда не была сторонником деликатного обращения с лабораторными животными. Если крысу надо было убить и вскрыть, убивала и вскрывала, потому что в конечном счете речь шла о науке и о людях, а не о благополучии крыс. Но то, что обитает сейчас на минус первом этаже, – не просто бессмысленный зверь, а сложная, развивающаяся система, организмы, связанные «генетическим компьютером» и «Вельдом». Это как убить ребенка, уничтожить величайшее произведение искусства. Разрушить нечто уникальное…

А что делать? Вывезти их? Нет времени. Выпустить?.. Опасно. Слишком опасно, ведь в конечном счете ее «генетический компьютер» – это вирус. Пусть он не передается ни через кровь, ни воздушно-капельным путем, но вирус может мутировать.

Нет. Выпускать нельзя. Вывезти нельзя. Значит, газ… А как поступить самой? Безопасное убежище в Ниагара-Фоллс? Кто поручится, что Амершам о нем не пронюхал? Боб показал карту на наладоннике, а не на коммуникаторе – и это хорошо, потому что в отличие от коммов наладонники не подключены к сети. Саманта запомнила адрес… Но как ее встретят там после известия о смерти Боба? И вообще, бежать нельзя. Бегут преступники и трусы. Надо выступить против сволочей с открытым забралом, только так. Итого: переписать файлы, усыпить животных, связаться с журналистами. Хорошо, когда есть план.

Саманта вновь почувствовала почву под ногами – и лишь свернув с шоссе на дорогу, ведущую к «Долине», вспомнила, что потеряла карточку. Вот черт. Если на входе дежурит знакомый охранник, пропустит без карточки. А если нет, придется доказывать свое право войти в здание… Остается надеяться, что облаву на нее еще не объявили и ее лицо не украсило последний выпуск новостей. Разыскивается беглая преступница… Воспитатели из спецшколы Паттона были бы довольны. Они придерживались убеждения, что трудные подростки не поддаются перевоспитанию, и крайне неохотно расстались с Самантой и Ди.

Разбрызгивая колесами дождевую воду, джип вырулил к турникету. Остановив машину, Саманта приоткрыла дверцу, готовая просительно улыбаться и извиняться за забывчивость.

В окне дежурки горел свет, но охранника видно не было. Вот дьявол! Без пропуска в лабораторный корпус не пройти. Саманта выбралась из машины и шагнула к будке. Под подошвами туфель захрустело. Опустив голову, она обнаружила, что идет по битому стеклу. Это еще что такое? Саманта остановилась и внимательнее пригляделась к пропускному посту. Кто-то разбил окно. Лишь несколько острых осколков еще торчали в раме, и по ним стекали алые капли. Сердце Саманты отчаянно стукнуло, а правая рука нырнула в карман, где лежал пистолет. Сжимая рукоятку, она скользнула к разбитому окну.

Охранник оказался в будке. Он валялся у стола, рядом с железными воротами металлоискателя, и вся грудь его форменной куртки была залита красным. Из развороченного горла торчало что-то черное и что-то багровое, а лица у человека не осталось – только кровавая изгрызенная маска. Остро пахло кровью и мокрой псиной.

Саманта поперхнулась и метнулась прочь от окна. Сзади раздалось тихое рычание. Женщина крутанулась на месте, вырывая из кармана оружие. В прямоугольнике желтого электрического света, падавшего из дежурки, стояла собака. В первую секунду Саманта подумала о Гморке, но это была обычная немецкая овчарка – только на ошейнике ее значился инвентарный номер… Номер экспериментального файла. Задрав верхнюю губу, собака предупреждающе ворчала. Вокруг пасти ее блестело темное, черная шерсть на морде слиплась.

«Вот и конец», – подумала Саманта и надавила на спуск.

Хлопнуло. Свистнул дротик, но овчарка ловко отскочила в сторону и растворилась во мраке. Напасть она так и не попыталась, и через секунду стало ясно, почему. От деревьев отделилась гигантская четвероногая тень. Крупный зверь протрусил к Саманте и, пока она дрожащими пальцами взводила курок, встал рядом и подставил жесткий загривок под ее ладонь.

Глава 6

О спорящих и путешествующих

– Какой интересный на тебе головной убор, – сказал Вечерский. – К нему бы еще старый «Глок» и удостоверение частного детектива – и вперед, на съемочную площадку.

В лаборатории ярко горел свет. Включены были все лампы – и в рабочем помещении, и в кабинете Саманты. Здесь же, в кабинете, перед ее личным компьютером расположился Вечерский. Сидел нагло, по-хозяйски, вытянув длинные ноги, – разве что сигары у него в зубах не было. На экране горела какая-то схема: карта города с биотехнологическим парком в центре. От парка разбегались красные концентрические круги. Заметив, куда смотрит Саманта, Вечерский отключил экран. Гморк, проводивший женщину до самой лаборатории, застыл у нее за спиной – то ли телохранитель, то ли конвоир.

– Зачем ты выпустил животных? – глухо спросила Саманта.

– Я выпустил? Да что ты говоришь… Согласно логу вивария, их выпустила некая доктор Саманта Анджела Морган, руководитель генноинженерной лаборатории SmartGene Biolabs. – И Вечерский помахал карточкой Саманты.

– Ты украл мою карточку?

– Позаимствовал. Но собираюсь вернуть.

Он швырнул пластиковый прямоугольник Саманте. Та рефлекторно поймала карточку и тут же уронила, будто кусок пластика обжег ей пальцы.

– Зачем?..

– Отчасти я оказывал услугу Амершаму. Отчасти спасал твою жизнь. А разве ты ехала сюда не затем же?

– Я собиралась пустить газ.

– Сэмми, – Вечерский улыбнулся, – я тебя не узнаю. Ты собиралась уничтожить результаты самого впечатляющего своего эксперимента? Да что с тобой стало?

Саманта прищурилась и сделала шаг вперед. Она сознавала, что у нее нет шансов – мужчина сильнее и быстрее, не говоря уже о стоящем за спиной звере. И все же, если подойти достаточно близко, она сможет ударить хотя бы раз…

– У меня убили единственную подругу. Потом убили еще одного хорошего человека. А меня, судя по всему, предали. Предательство заставляет переоценить некоторые вещи.

– Предательство… – Вечерский улыбаться перестал, но смущен, кажется, не был. – Очень широкое понятие – предательство. Можно ли назвать предательством то, что даешь любящему тебя человеку надежду, а потом швыряешь эту надежду в грязь?..

– Я…

– Подожди. Мы ведь говорим о предательстве? Предательство ли то, что, совершив ошибку – одну-единственную, но очень скверную ошибку, – ты пытаешься уберечь любимую женщину?

– Это ты пытался меня уберечь? Как?

Вечерский кивнул, указывая на Гморка:

– Ты не хотела его взять, но я все же отправил его охранять твой дом. Незаметно. Гморк может быть при желании совершенно незаметным…

« У твоих соседей есть большая собака?» Саманта вздрогнула.

– К сожалению, я не догадался сразу приказать ему следовать за тобой повсюду, как сейчас… И о нападении узнал только из вашего с Дианой разговора. Не надо быть Эйнштейном, чтобы понять, кто затеял эту грязную игру. В тот день, когда ты так ласково со мной побеседовала, я словно спятил. Я едва удержался, чтобы тебя не придушить, а выйдя из номера, тут же позвонил Амершаму. Но я не ожидал, что старая гадина решится на такое…

– Чего же ты ожидал?

– Честно? – Алекс поморщился. – Ожидал, что он отстранит тебя от проекта под каким-нибудь дурацким предлогом государственной безопасности и передаст все исследования мне. Как-то так. Если я вообще тогда о чем-то думал.

– И это ты не считаешь предательством, Алекс?

– Почему же. Считаю. – Вечерский посмотрел на нее, и в этом взгляде вдруг прорезалась такая черная застарелая тоска, что у Саманты защемило сердце. Этот человек любил ее. Но ведь и она любила его. Или почти любила…

– Пожалуйста, давай позвоним в полицию и в службу по контролю животных. Надо сообщить о том, что звери разбежались. Не важно, кто их выпустил – пускай это буду я. Все равно мне уже терять нечего. Но их еще не поздно отловить…

Тоскливое выражение исчезло из глаз Вечерского, сменившись чем-то, чего она не поняла. Не оборачиваясь, он включил экран компьютера. Схема изменилась. Теперь красные круги охватили всю верхнюю часть города, вплоть до центра, и заползли в северные пригороды.

– Что это? – спросила Саманта.

– Зона поражения. Или заражения. Не знаю, как ее обзовут историки… если, конечно, останется кому сочинять истории.

Сделав это странное заявление, он немного помолчал и продолжил:

– Ты, Саманта, опять меня не поняла. Ди верно о тебе говорила – ты чертовски умна, но в людях не разбираешься совершенно. И это очень хорошо, потому что, разбирайся ты в людях получше, могла бы мне здорово помешать.

– Да в чем помешать?!

– Амершаму кажется, что мы с ним затеяли небольшую провокацию. Компактный, контролируемый взрыв вроде того, что произошел одиннадцатого сентября ровно тридцать пять лет назад. Символично, не правда ли?

Саманта Морган непонимающе смотрела на Вечерского. Тот усмехнулся:

– Ты знаешь, насколько выросло тогда финансирование военных программ? Меры борьбы с террором ужесточились, а ведь это крайне удобно – достаточно обвинения в террористической деятельности, и – алле-оп! – ты избавляешься от нежелательных персон. Много кто выиграл на той заварушке. Вот и сейчас Амершам полагает, что мы с ним способствуем развитию его конторы. Он надеется, что после инцидента со сбежавшими химерами все подобные исследования будут жестко контролироваться его ведомством – ведь уже три года он долбит конгрессу, что его роль из наблюдательной должна превратиться в руководящую. А это большие деньги и большая власть, Сэмми, ведь Бессмертные – те же трансгены…

– Алекс, о чем ты говоришь?

– Гморк – очень сообразительное животное, Сэмми, хотя и не понимает человеческой речи. Зато я могу слышать все, что слышит он. Мы связаны «Вельдом» крепче, чем двое влюбленных… – При этих словах Вечерский неприятно усмехнулся. – Услышав твою историю о ковбое с ножом и историю Дианы про эксперименты над детьми, я сложил два и два – и с результатами этого сложения отправился к Амершаму. Я немного преувеличил масштабы его промаха, сообщив, что у Дианы есть все инкриминирующие документы. И он раскололся, как свинья-копилка от хорошего удара молотком. Он очень хотел убить тебя, Сэмми, а я хотел спасти – и предложил ему отличный план. В качестве беглеца-террориста ты гораздо ценнее, чем в качестве трупа. Теоретически после смерти Боба Райли и после звонка Дерринджера ты уже должна была бежать из города – и тогда на тебя бы поспешили навесить всех собак. Но я догадывался, что ты заявишься прямиком сюда. Я хочу тебе кое-что показать.

Вечерский крутанулся на стуле и ткнул пальцем в экран. Схема увеличилась, на ней появились изображения улиц.

– Это прогноз на ближайшие сутки. Распространение инфекции.

– Вирус не передается…

Алекс улыбнулся:

– По-твоему, только ты умеешь работать с генами? Сэмми, Сэмми… Главное – принцип, а остальное дело техники. Genebot-2 передается через кровь и слюну, любые биологические жидкости. Плюс я добавил ген, способствующий усиленной выработке тестостерона. Наши детишки агрессивны. Они перекусают всех белок, енотов и бродячих собак в радиусе пяти миль в течение одного дня. А если крысы и хорьки доберутся до городского зоопарка – о, тогда начнется настоящее веселье…

Вечерский еще раз дотронулся до экрана, и схема вновь изменилась. Теперь она охватывала весь американский северо-восток.

– Это прогноз на месяц.

Еще одно прикосновение, и красным затопило обе Америки, Европу и Азию, а также прибрежные регионы Австралии и север Африки.

– Это ситуация через полгода. Кстати, спасибо за то, что не сделала наших монстров стерильными. Ты наверняка заметила, что срок беременности у них сократился? Это тоже идет в расчет.

«Я нахожусь в одной комнате с опасным сумасшедшим, – подумала Саманта. – Или он шутит. Хотя какие шутки? Диану и Боба убили по-настоящему. Он верит в свою безумную затею…»

– Можно спросить – зачем? – с деланым равнодушием поинтересовалась Саманта, усаживаясь на стул и вытягивая из сумочки пачку сигарет. Авось сработает дымовой детектор и сюда нагрянут пожарные…

Алекс вытащил зажженную сигарету у нее из пальцев, затушил и бросил в ведро. Он наклонился так, что их глаза оказались на одном уровне. В голубых глазах Вечерского не было безумия. Ни капли.

– Помнишь, в гостинице, перед тем как ты так недвусмысленно дала мне понять, что мои притязания напрасны… Не дергайся, я отлично понял тебя с первого раза, так что необходимости вновь повторять нет. Так вот, тогда я говорил о новом человеке. Это не были, как ты выразилась, «бесплодные умствования».

Сказав это, Вечерский взял руки Саманты в свои. Она сделала попытку высвободиться, но мужчина держал крепко. По губам его скользнула усмешка.

– Видишь, дорогая Сэмми, я запомнил каждое твое слово. Это что-нибудь да значит, верно?

– Это значит, что ты злопамятная сволочь.

– Возможно. Возвращаясь к теме нашей беседы… Я говорил, что новый человек будет силен, умен… и суперэгоистичен. Под «новым человеком» я имел в виду не некое абстрактное существо, которое вылупится из космического яйца через миллион лет, а Бессмертных из второго поколения – потому что именно мы с тобой, Сэмми, и другие, менее известные кудесники генной инженерии их такими сделали. Это те исследования, которыми я занимался в России. Пока Бессмертные из второго поколения только дети, но все черты уже налицо. Их интеллект зашкаливает. У них крайне интересные адаптивные реакции. И им совершенно плевать на своих родителей, других взрослых и вообще на окружающий мир. Им нравится играть, и это очень жестокие игры…

Вечерский наконец отпустил Саманту и откинулся на спинку кресла. Схема за его спиной продолжала наливаться красным.

– По-твоему, почему я окрестил свой коктейль «Вельдом»? Не из любви к африканской экзотике. Просто я, как наверняка и ты, читал Брэдбери. Рассказ про Питера и Венди. Так вот, скоро наш мир заполнится живыми, а не фантастическими Питерами и Венди. И это станет концом человечества. Мы уже сейчас висим на волоске…

– Я слышала твои пророчества уже сто раз.

– Так послушай еще раз. То, что мы имеем на данный момент, – по сути, рабовладельческое общество. Древний Египет. Наверху фараон и его приближенные – это Бессмертные, правящая элита. Ступенькой ниже воины, врачи, строители. Еще жрецы – в нашем мире их заменяют ученые. И наконец, огромная бесправная масса рабов. Разница заключается лишь в двух вещах. Древнему Египту рабы были нужны. Средства производства тогда не позволяли выстроить пирамиду нажатием кнопки. Когда человек ежедневно занят, у него нет времени планировать теракты – к тому же он ощущает свою нужность, что тоже играет роль. Сейчас большинство в нашем обществе составляют безработные. Безработные сидят на пособии, и времени у них предостаточно. Кто-то тратит это время на наркотики и выпивку. Кто-то – на производство взрывчатки.

Гморк, устав стоять, протиснулся в кабинет и улегся у кресла Вечерского. Ученый механически погладил волка и продолжил:

– Тут мы переходим ко второму пункту. В Древнем Египте у рабов не было оружия. Огромную массу людей могло контролировать сравнительно небольшое число воинов, владеющих продвинутым вооружением. Сейчас любой мало-мальски разбирающийся в химии и электронике человек может соорудить бомбу и взорвать полгорода. Так и происходит. Если бы ты смотрела новости, то поняла бы, что кучка военных просто не в состоянии удержать под контролем всю эту голодную и озлобленную массу. Неизбежно должен произойти взрыв. Я лишь ускорил его, придал форму и цель…

– Какую цель?!

– В том аду, в который через несколько лет превратится мир, выживут немногие. В первую очередь Бессмертные и их отпрыски. Я уже упоминал, что они жестокие, умные и любознательные дети, которые никогда не станут взрослыми. Нужно очень мощное внешнее давление, чтобы эта бесформенная масса превратилась во что-нибудь стоящее. И природный катаклизм как источник подобного давления лучше человеческого фактора, потому что у выживших будет возможность сплотиться против общего врага. Я очень надеюсь, что наши химеры заменят миллион лет социальной эволюции и с их помощью Бессмертные обретут то, чего им не хватает сейчас…

Он говорил ровно, гладко, деловито – как будто давно подготовил и отрепетировал эту речь. Наверное, так и было.

– Помнишь, я сказал тебе, что великие ученые и творцы никогда не соперничают с людьми? Только с Богом. На этот раз мы можем выиграть партию.

– Мы? Какие «мы», Алекс?

– Я и ты. Не прибедняйся, Сэмми. Может, ты и не озвучивала это для себя так явно, но я же видел – ты тоже хочешь утереть ему нос.

– Утереть нос? – Саманта усмехнулась. – Алекс, в лучшем случае из тебя выйдет лишь жалкий подражатель. Ну устроишь ты подобие Всемирного потопа… Ничего нового в этом нет. В худшем ты закончишь свои дни в психушке.

– Посмотрим.

– Нет. Не хочу я на это смотреть. У меня есть другое предложение.

– Какое же?

«Соберись, – мысленно приказала себе Саманта. – Обещай ему то, чего он хочет. И попытайся выполнить обещание».

– Ты велишь Гморку отловить всех тварей, которых выпустил из вивария. Думаю, передавить две сотни крыс, десяток хорьков и дюжину овчарок для него не составит труда?

– И что потом?

– Потом мы расскажем журналистам об Амершаме. О том, кто убил Диану и Боба. Тебя могут обвинить только в соучастии… У тебя ведь до сих пор нет американского гражданства? Может быть, тебя экстрадируют для суда в Россию, а там ты как-нибудь вывернешься.

– Чудный план. – Глаза Алекса весело заблестели. – И что я с этого буду иметь?

– Я пойду с тобой. Я буду с тобой до конца, каким бы он ни был. Я обещаю.

– Почему, Саманта?

– Что «почему»?

– Почему ты будешь со мной до конца?

На сей раз она взяла его ладони в свои и сказала так, словно и вправду в это верила:

– Потому что я люблю тебя.

Вечерский тихо освободил одну руку и включил на компьютере канал вечерних новостей. На экран вплыло изображение студии, лицо ведущей и – в верхнем правом углу – портрет Саманты. В динамиках зазвучал хорошо поставленный голос:

«…Разыскивается по подозрению в убийстве офицера полиции Дианы Виндсайд и неопознанного мужчины…»

Изображение сменилось записью с уличной камеры, расположенной над воротами парка Маунт-Крик. Саманта, с черной шляпой и кейсом под мышкой, бегущая к стоянке. Затем другая картинка: тело полицейского Боба, окруженное медэкспертами, один из них держит в обтянутой перчаткой руке дротик.

«Преступница вооружена и опасна. Каждый, кто может сообщить о ее местонахождении…»

Вечерский отключил звук, но картинку оставил. Он пристально глядел на Саманту. Та криво улыбнулась:

– Ожидаешь, что я вскочу и побегу прятаться в кладовке? Что же ты как добропорядочный гражданин не сообщишь о моем местонахождении?

– А я не добропорядочный гражданин. И уж точно не добропорядочный гражданин этой страны, как ты точно подметила. У меня к тебе есть встречное предложение. На крыше стоит вертолет. Мы сядем в него и уберемся из этого города. А потом, за границей красного круга, ты уже решишь, как ко мне относишься.

– А генерал?

– Плевать мне на генерала. Генерал тут уже ничего не решает.

Саманта медленно поднялась с кресла. На нее навалилась мертвящая усталость. Какой длинный, нелепый и длинный день – от дождливого утра на кладбище и до этого кабинета…

– Я пойду.

– Куда же?

– В красный круг, Алекс. Я попробую что-нибудь сделать. А ты садись на свой вертолет и катись на нем в гребаную задницу. И вели, чтобы твоя скотина от меня отстала. Если я увижу, что за мной следует волк, клянусь – выпущу в него все оставшиеся дротики.

Она шагнула к выходу, опасаясь – или, наоборот, надеясь, – что ей не дадут уйти. Однако мужчина в кресле не шевельнулся. Лишь волк поднял лобастую голову и посмотрел уходящей вслед.

Спускаясь по лестнице – лифты она невзлюбила со дня знакомства с Гморком, – Саманта размышляла о том, могла ли она поступить так, как Алекс. Он совершил из любви то, что другие не совершают из ненависти. Но делало ли его это хуже? Непонятно. Саманту грызло разочарование, неуверенность, мысль о какой-то невероятной упущенной возможности и отчаянное желание вернуться. И все же она не вернулась.

Два месяца спустя по одной из трасс канадской провинции Онтарио ехал внедорожник. Он ехал медленно, рывками, разгребая бампером снежные заносы. По сторонам дороги вздымались огромные сосны. Ветви их гнулись под тяжестью напа́давшего за ночь снега. Ничто не двигалось в этом белом мире, лишь время от времени с деревьев обрушивались снеговые пласты да упрямо пробивался вперед джип, оставляя за собой две темные колеи. Проехав еще несколько десятков метров, машина вздрогнула и завязла окончательно. Некоторое время джип ревел, выбрасывая из-под колес грязно-белые фонтаны. Затем мотор заглох. В наступившей тишине стукнула распахнувшаяся дверца. С водительского сиденья выбралась женщина в меховой куртке. Из-под капюшона выбивались ярко-рыжие пряди. Несмотря на мороз, по лицу женщины тек пот. Куртка на ее животе заметно оттопыривалась. Стукнув кулаком по крыше машины и бессильно выругавшись, женщина огляделась. Вокруг нее замер в молчании лес. Снег испятнали звериные следы.

С трудом нагнувшись, женщина набрала пригоршню снега и отерла щеки и лоб, а затем жадно куснула белое крошево. Заглянув в салон, она сняла с ветрового стекла портативный GPS и вывела на экран карту. Провела по экрану пальцем, следуя какой-то понятной лишь ей линии. Потом, вытащив из машины рюкзак, закинула его за плечо, захлопнула дверцу и зашагала прочь, тяжело разгребая сапогами сугробы.

Через некоторое время женщина брела уже по лесу. Под ногами ее вилась едва заметная тропа, протоптанная не людьми. Путешественница двигалась от ствола к стволу, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. При этом она непрерывно бормотала. Всякий прислушавшийся к ее бормотанию решил бы, что женщина сошла с ума. Она спорила с собой, и сама себе отвечала.

«Мы каждый раз пытаемся изменить мир, Алекс, но мир от этого становится только хуже».

«Да, Сэмми. И что ты предлагаешь? Сидеть сложа руки?»

«Разве я сидела сложа руки?»

«Нет. Но всякое действие следует доводить до логического конца».

«В твоем мире, Алекс. Не в моем. В твоем мире правит разум. Но что дал нам разум? Что, кроме горя и разрушения?»

«Горе и разрушение, и все чудеса Вселенной, и величайшее счастье».

Женщина остановилась, подняла лицо к затянутому тучами небу и отчаянно закричала:

– Это твое счастье, Алекс?! Ответь – это то, о чем ты мечтал?!

Сосны молчали, и молчал лес, задавивший ее вопль. Женщина осела на снег. Прижала руки к животу и замычала от боли, и стон ее вскоре перерос в крик. У женщины начались схватки. Роженице еще достало сил, чтобы стянуть промокшие от отошедших вод джинсы, но дальше все смешалось в красный обжигающий ком. Она выла и металась в снегу, и вскоре снег окрасился кровью. Она звала Алекса, но Алекс не приходил.

Время тянулось. Лес равнодушно смотрел на муки роженицы, как смотрел на последнюю судорогу умирающего зверя, на боль и на появление новой жизни – смотрел тысячу лет назад и будет смотреть еще через тысячу. В урочный час под пологом ветвей раздался крик новорожденного существа. Его мать не двигалась, а младенец чуть барахтался в пленке из крови и слизи между ее разведенных ног. Еще немного, и он должен был утихомириться навсегда. Они двое, сын и мать, должны были навеки остаться в холодном лесу. Однако случилось другое.

Снег чуть скрипнул под копытами. Из чащи выбралась молодая олениха. Родившийся не в срок, ее детеныш погиб. Олениха пугливо приблизилась к людям. Неизвестно, что заставило зверя сделать два последних робких шага, склонить шею и облизать человеческого младенца. В ответ на подобную бесцеремонность тот возмущенно пискнул, а затем, набрав полную грудь воздуха, заревел утробным басом. Услышав плач ребенка, его мать открыла глаза.

Она сделала это как раз вовремя, чтобы увидеть первые изменения.

В окна стоящей на островке хижины заглядывает рассвет. Розоватые лучи скользят по столу, шкафам и деревянным половицам, зажигают веселые огоньки в стеклах. Они освещают лицо спящей женщины, и живым теплом наливаются ее губы и щеки, яркой медью загораются волосы. Веки женщины вздрагивают. Дверь скрипит и отворяется, впуская в комнату свежий ветерок и прохладу раннего утра. Вместе с ними внутрь проникает необычное существо. У того, кто стоит на пороге, тело человеческое, но поросшее короткой бурой шерстью. Ороговевшие ступни больше напоминают копыта. Приплюснутый нос, темные губы и огромные глаза зверя, и все же светящийся в них разум принадлежит человеку, а не животному. Ветвистые рога заставляют гостя пригнуться, когда он входит в дом. Женщина откидывает одеяло и протягивает руки навстречу вошедшему.

Интерлюдия

Перчатка

Озерцо заросло ряской. Дальше, в том месте, где в озеро впадала питавшая его речушка, над водой изгибался каменный мостик. Уже вечерело. Низину затягивало розоватым туманом, и встающие из тумана верхушки вязов, ив и темнолистых дубов казались седыми. К вечеру похолодало, детям следовало бы вернуться в дом. Однако эти двое – смуглая девочка в короткой курточке, лихо сдвинутом на одно ухо берете, юбке-шотландке и красных вязаных перчатках и бледный мальчишка, одетый не по погоде тепло и оттого, возможно, выглядевший младше своей спутницы, – прятались в кустах ракитника. Мальчик пытался поймать взгляд подруги, но та не отрываясь смотрела на водоем. На берегу озерца рылась в иле странная тварь. Ее длинное суставчатое тело, покрытое жестким панцирем, завершалось огромным скорпионьим хвостом. Многочисленными членистыми лапками и вздувшимися клешнями тварь шарила в воде, разыскивая пищу. Ил в ответ на усилия твари возмущенно чавкал. В зарослях на той стороне пруда испуганно трещала сорока. Эхо ее стрекота носилось над лощинкой, заглушая разговор тех двоих, что притаились в кустах.

– Откуда он тут взялся? – прошептала девчонка. – Твой дед, что ли, в поместье держит химер?

Мальчик, не глядя на нее, покачал головой:

– Наверное, по реке приплыл. Вообще-то это должна быть морская тварь. Это же ракоскорпион. Их с триаса никто не видел, но вот вывелся…

На сей раз головой мотнула девочка, да так, что темные курчавые волосы хлестнули ее по щекам.

– Нет. Не ракоскорпион, а мантикора.

Мальчик усмехнулся:

– У мантикор тело льва, только хвост скорпионий.

Девочка упрямо поджала губы, а затем предложила:

– Позовем охрану?

– Зачем? – Парнишка беззаботно пожал плечами. – С этой я и сам справлюсь.

– Ты-ы? – Смуглолицая покосилась на приятеля с явным недоверием и с легким пренебрежением.

– Это еще детеныш, и на редкость глупый, – спокойно сказал мальчишка.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Просто велю ему отсюда убираться, а там пусть его егеря вылавливают.

– Ты ему велишь?

– Ну да. А ты что, не можешь?

Теперь девочка смотрела на мальчишку во все глаза. Тот недоуменно нахмурился:

– Подожди. Ты хочешь сказать, что не можешь с ними разговаривать?

– Как?

– В уме.

– А-а. Ты про «Вельд»? У меня папашка им колется, но мне не разрешает. Пока.

– Нет. Я не про «Вельд».

Мальчик и девочка уставились друг на друга, забыв про ракоскорпиона. Спустя минуту карие глаза девчонки блеснули, а по губам расплылась совсем не детская улыбка.

– Говоришь, можешь справиться с ним без всякого «Вельда»?

– Говорю.

Темноволосая, продолжая улыбаться, потянула перчатку с левой руки. Мальчик обеспокоенно смотрел на подругу:

– Ты что делаешь?

– Знаешь, есть такая баллада. Про то, как прекрасная дама бросила свою перчатку в загон с леопардами и попросила рыцаря ее принести… – Не прерывая рассказа, девочка нагнулась, подобрала небольшой камень и опустила в перчатку. – Так вот, если ты не врешь, принеси мою перчатку, рыцарь.

Несильно размахнувшись, она швырнула перчатку с камнем – причем так метко, что красный комок стукнул о землю лишь в паре сантиметров от скорпионьих лап. Тварь дернулась и развернулась, воинственно задрав клешни. Жало на кончике напряженно выгнутого хвоста дрогнуло. Черный, с зеленоватым отливом панцирь делал животное похожим на древнюю бронзовую статую – особенно сейчас, когда ракоскорпион стоял неподвижно. Статуя, по странной прихоти дизайнера украсившая один из многих прудиков старого поместья…

Мальчик не выглядел напуганным предстоящим испытанием, но и на встречу со зверюгой не торопился. Он взял девочку за подбородок и развернул лицом к себе.

– Посмотри на меня.

Та раздраженно поморщилась:

– Тебе это когда-нибудь надоест? Смотрись в зеркало, если ты такой Нарцисс.

Он хмыкнул и вдруг быстро поцеловал подружку в губы. Девочка замерла, приоткрыв от изумления рот – а мальчишка уже скинул пальто, чтобы не мешало движению, отвел рукой ветку и шагнул вперед, на берег пруда. Он и сам не был уверен, что справится с гостем из триаса – поскольку до этого дня, до своего третьего по человеческому и девятого по его собственному счету дня рождения не пытался контролировать никого крупнее воробья.

Часть третья

Олень и волк

Глава 1

Бобровая хатка

– Мы вязали, мы вязали, наши пальчики устали! – заорал Хантер и, отдуваясь, плюхнулся на спину.

Они с андроидом действительно вязали плот.

Речушка, вдоль которой спутники двигались последние дни, разбухла от дождей и разлилась, затопив лес. Остались лишь редкие сухие островки, а в остальных местах подлесок полностью скрылся под водой. Кое-где вода доходила до пояса. Брести по ней сделалось невозможно – и потому, что, не видя дна, легко было напороться на острый сук или угодить ногой в яму, и потому, что Колдун совсем расхворался. Он непрерывно кашлял, а на ночных привалах падал на землю и долго лежал неподвижно, тяжело втягивая воздух. В легких его свистело.

Кроме того, вода не нравилась Сиби. На последнем привале девчонка подошла к реке, встала на колени и, лизнув буроватую влагу, сморщилась и сплюнула.

– Что? – спросил наблюдавший за ней Хантер.

– Сонная вода, – непонятно ответила цвергиня.

– Какая еще сонная?

Сиби обернулась. Ее тонкое личико призрачно белело в сумерках.

– Деревья спят и видят сны. Эта вода несет их сны. Если мы будем ее пить, тоже заснем.

– То есть сдохнем?

Андроид без слова достал из рюкзака лабораторный тестер и взял пробы. Когда анализ завершился и на экране показались результаты, он развернул скрин к остальным.

– Галлюциногены растительного происхождения. Похоже на производные лизергиновой кислоты.

Хантер ухмыльнулся:

– Если выпьем – забалдеем?

– Или умрем от овердоза. Точнее, вы умрете.

– А тебе, значит, можно? Эх, хорошо быть дроидом. Жрать мескалин вместо морковки и не париться.

– При кипячении бо́льшая часть из них разрушается, – бесстрастно продолжил Рой Батти. – Но сырую воду с сегодняшнего дня мы не пьем.

Колдун снова зашелся в приступе кашля, и Сиби метнулась к нему. Придержала голову, вытерла выступившую на губах кровь. Андроид озабоченно нахмурился. Хантер скривился и сплюнул.

– Придется делать плот, – подытожил Батти.

На следующее утро Батти с Хантером валили деревья. Высокие сосны с рыжей корой и голыми до самой верхушки стволами неохотно поддавались лазерному резаку и падали нарочито опасно, словно стремились придавить дровосеков. Батти подпирал стволы толстым шестом, стараясь направить их в сторону, а Хантер орудовал резаком. Казалось, охотнику доставлял удовольствие прощальный стон деревьев. По всей чаще стоял гул от рушащихся великанов.

Во время передышки Хантер закурил и подсел к Батти, который аккуратно срезал сосновые ветки и устроился на получившейся горе. К запаху смолы и хвои примешался крепкий табачный дух. Небо, видимое в просветы, не утешало. По нему чередой неслись узкие серобрюхие облака, предвещая ночной дождь. Ветер дул порывами, стряхивая с ветвей капли, а иногда набрасывался на лес и трепал его, как терьер треплет за загривок пойманную крысу. Ледяные порывы продирали до костей даже сквозь одежду. Ветер нес сбитые сучки, хвою и клочья паутины, толстой, как мотки шерстяной пряжи. В последнее время в лесу встречалось много этой пакости, и порой небо целиком закрывала серая сетка.

– Слушай, – буркнул охотник, удобнее устраиваясь на лапнике, – с Колдуном надо решать.

– О чем вы говорите?

– О том, что он нас задерживает. Он и девка.

Батти обратил к Хантеру свое невозмутимо-правильное лицо:

– И что вы предлагаете? Бросить их здесь?

– Зачем бросить? – проворчал Хантер, выдыхая струю сизоватого дыма. – Оставить им продукты, палатку и спальники. На обратном пути подберем.

– Здесь небезопасно.

– А где безопасно? Зверья почти нет. А если и появится, девчонка неплохо швыряется камнями, а Колдун у нас вообще телепат. Справятся.

Ветер снова хлестнул по веткам, сбросив откуда-то с высоты серый клок. Паутина угодила прямо в лицо Хантеру. Он выругался, отдирая от щеки толстые влажные нити.

– Я не могу оставить человека, – терпеливо произнес Батти. – Я вам уже говорил.

– А если я прикажу?

– И это мы обсуждали.

Хантер прищурил бледные глаза:

– А ведь ты юлишь, брат. Чего-то ты от меня скрываешь. Если бы Колдун приказал тебе бросить меня в лесу, что бы ты сделал?

– К чему вы ведете, сэр?

– Я видел твои манипуляции с его кровью. Еще тогда, в машине, когда парень был в отключке. Думаешь, в зеркало заднего вида нельзя было разглядеть, как ты возишься с тестером?

– И что?

– А то, что я могу спокойненько подобрать листок, которым он юшку со рта вытирает, и повторить тест. Думаешь, я дурак? Что ты там увидел? С чего это ты перед ним стал лебезить?

– Вы ошибаетесь.

Охотник хмыкнул:

– Ошибаюсь я редко, и если уж ошибаюсь, так по-крупному. Но не сейчас, дроид. Что показал тест? Если не ответишь, я расскажу Колдуну о твоем маленьком исследовании.

– Он знает.

Хантер недоверчиво взглянул на андроида, а затем вдруг расхохотался:

– Все всё знают. Один я тупой. Тупой ковбой, на котором все ездят на шару.

– Золотая карточка.

– Что?

Андроид неохотно повторил:

– Тест показал золотую карточку. Вам объяснить, сэр, что это значит?

Охотник широко улыбнулся и, закинув руки за голову, улегся на спину. Глядя в неспокойное небо, он медленно проговорил:

– Это, дро, означает мой пропуск отсюда.

Батти резко развернулся к напарнику:

– Я не дам вам причинить ему вред.

– Кто говорит о вреде? Да я пальцем мальчишку не трону. Но если вдруг кому-то захочется убрать свидетелей… Ты понимаешь, о чем я? – Он рывком сел и, приблизив губы к уху Батти, прошептал: – Думаешь, я не понял, в чем твоя секретная миссия? Хочешь кинуть меня после того, как я сделаю за вас всю работу? Или вообще грохнуть? Не выйдет, приятель. Если ты хотя бы глянешь на меня косо, мальчишке не поздоровится. А тебя ведь не погладят по головке, если ты потеряешь Бессмертного?

– Сэр, – сказал андроид, отстраняясь, – вы больны. Никто не замышляет против вас.

Хантер некоторое время молча разглядывал собеседника, а затем ухмыльнулся и одним движением вскочил на ноги. Подобрав резак, охотник направился к следующему дереву.

Оставить Колдуна с Сиби в лесу он больше не предлагал.

Тем вечером консервы закончились. Остались только сухари. Хантер подстрелил двух крупных черных белок, но Сиби, понюхав добычу, заявила, что лучше ее не есть. Ветер, ставший к закату еще более ледяным и порывистым, пригибал пламя костра к земле, и вода в котелке долго не хотела закипать. На берегу темнел почти готовый плот, в сумраке похожий на широкого и приземистого, выползшего из воды зверя. Андроид обрезал бревна до примерно четырехметровой длины. Вдвоем с Хантером они связали сосновые стволы в два ряда тонкой, но очень прочной карбопластовой веревкой. Осталось положить настил из более тонких веток и соорудить навес, натянув на колья ткань палатки. Колдун, почувствовавший себя к вечеру лучше, как раз подбирал ровные ветки для растяжки и ножом отстругивал лишние сучки. Сиби сортировала дневные находки – несколько грибов и красные ягоды, по форме напоминавшие шиповник. Грибы, обнюхав так и эдак, она выкинула, а ягоды забросила в котелок.

– Полезно, – бескомпромиссно заявила девчонка в ответ на вопросительный взгляд Колдуна.

Шкурки с белок она содрала и лишь после долгих уговоров повесила на просушку – до этого настаивала, что меха и так отлично будут смотреться у нее на шее. Хантер взирал на цверга с явным отвращением. Сиби некоторое время терпела, а затем, крутанувшись на месте, ощерила на охотника мелкие белые зубы:

– Не смотри.

– Ишь какая фифа.

– Оставьте ее в покое, – негромко сказал Колдун.

– А что, у вас, детишки, любовь?

– Ты глупый, – немедленно сообщила Сиби. – Колдун любит Мирру, только она умерла.

Колдун выронил нож и в свою очередь одарил Сиби мрачным взглядом.

– А с этого места поподробней, – хмыкнул Хантер. – Некрофилия – это по-нашему.

– Охотно верю, – процедил Колдун.

Роняя нож, он еще и порезался и теперь сокрушенно разглядывал царапину на пальце. Сиби легко перепрыгнула через костер, опустилась на корточки рядом с Колдуном и взяла его руку в свои худенькие лапки.

– Дай. Я полечу.

– Ну, лечи.

Сиби высунула язык и облизнула порез. Ранка тут же начала затягиваться.

– Цены ей нет, – сказал Хантер. – Хозяйственная, готовить мастерица, ходячий тестер, а еще и целая аптека в придачу. Ты на ней, Колдун, женись, а то ведь уведут девку.

– Хантер, отчего вы не можете убивать детей? – мягко спросил Колдун.

Охотник поперхнулся и угрюмо уставился в огонь. Андроид поднял голову от карты, которую он до этого изучал, и сказал:

– Давайте не будем ссориться. Нам осталось не больше двух дней пути.

– И что в конце? – пробормотал Хантер.

– В конце – Центр.

– А в центре паутины – паук.

– Что?

По узкому лицу Хантера пробегали рыжие отблески.

– Вы хоть знаете, ребятишки, что такое «Центр»?

Ответил, как ни странно, Колдун:

– Центр – это недоказанная теория. Рой говорил просто о центре активности химер.

– Никакая это не теория! – рявкнул Хантер. – Самая что ни на есть жизненная дрянь, и мы как раз туда и премся. Весь лес затянут паутиной. Вы хоть вверх глядели? Везде чертова липкая сетка.

– В Центре нет пауков, – спокойно сказал Колдун.

– А что есть?

– Водитель ритма.

Охотник свирепо выпучился на Колдуна:

– Ты что, потешаешься? Любой дурак знает – есть такие места. Называются Центром, потому что там всюду растянута паутина и каждая тварь прилеплена к своей нитке, а в самой середке сидит огромный паучина и за ниточки эти дергает. Вот железный говорит, что у нас впереди центр активности химер. И это правда, потому что они все прилипли и ими управляет паук. А если мы туда попремся, тоже залипнем.

– Как занимательно, – невозмутимо протянул Колдун. – А зачем все это пауку?

– Зачем? Затем, что паук жрет мозги. Через ниточку свою высасывает, как пойло через соломинку.

Колдун негромко рассмеялся.

– Чего ты ржешь, малахольный? – вызверился Хантер.

– Поражаюсь тому, во что фольклор может превратить обыкновенную научную спекуляцию.

В костре треснула шишка, выстрелив снопом рдеющих искр. Искры разлетелись, как багровые мошки, и пламя вновь прилегло к дровам. Батти подкинул в костер еще веток и обернулся к Колдуну:

– О какой спекуляции вы говорите, сэр?

– Несколько лет назад в британском издании «Этология химерных сообществ» вышла статья. Ее автор утверждал, что со временем в популяциях химер, как и во всех популяциях живых существ, появится определенная структура. Как правило, динамика популяций описывается системой логарифмических уравнений. Если говорить проще, численность вида и территория, им занимаемая, определяются несколькими факторами. Например, наличием пищи, конкурентов, хищников. Могут образовываться так называемые фокусы – нечто вроде оптимального состояния, к которым стремится популяция. Так вот, этот ученый утверждал, что для химер таким состоянием будет система с одним или несколькими центрами. Центр – существо или группа существ с особенно сильными телепатическими способностями, и остальные химеры будут как бы подстраиваться под задаваемый этим центром биологический ритм. Автор статьи говорил, что в этом химеры похожи не на отдельных живых существ, а скорее на нейроны в мозгу или водители ритма в гладких мышцах. Там тоже есть одна или несколько клеток, задающих ритм сокращений…

Хантер, до этого слушавший в каменном молчании, замотал головой:

– Кончай парить мозг. Я ни черта не понял из того, что ты тут проповедовал, но одно скажу точно: Центр есть. И в нем сидит паук. Я до этого сомневался, но как увидел всю эту паутину в лесу, понял, что к чему. И ты, если прочистишь башку от своей научной дребедени, тоже поймешь. Железяку-то паук жрать не станет и на девку вряд ли позарится, потому что у нее в черепушке ветер свищет, нечего там жрать. А вот нами только так подзакусит.

Колдун прищурился:

– Хорошо, если вы правы.

– Почему хорошо?

– Потому что, если прав тот парень из «Этологии», все намного хуже.

Охотник и Батти с удивлением посмотрели на Колдуна, но тот не снизошел до объяснений. Зато Сиби торжествующе ухмыльнулась и заявила:

– Я же говорила: глупые. Очень вы оба глупые. Представьте, если бы Старый пел нам, мне и всем сестренкам: «Убивай, убивай, всех убивай», – что бы было тогда?

– Да при чем тут твой Старый, дура? – взорвался Хантер.

Андроид, напротив, понимающе кивнул. Он собирался уже что-то сказать, как вдруг быстро развернулся и уставился в чащу.

– Что такое, Рой? – спросил Колдун.

– Ничего. Показалось.

Солдату не хотелось говорить, что уже несколько дней ему в зарослях мерещится огромная черная тень. Потянувшись за хворостом, Батти как бы ненароком придвинул ближе винтовку.

На завтрак у них был суп из вороны. Ночью Сиби тайком улизнула из лагеря, забралась на дерево и удушила парочку спавших там ворон. Дохлых птиц она притащила в лагерь и заботливо опустила в общий котел, не забыв даже ощипать. Хантер, обнаружив усыпавшие стоянку черные перья, долго ругался. Колдун задумчиво попробовал суп и заявил, что в традиционный рецепт входят ягоды можжевельника, а так вполне съедобно.

– Можжевельник, значит, – протянул Хантер. – И откуда ты это знаешь? Часто ворон готовил?

– Нет. Читал.

– Ага. Что-то ты вообще больно много знаешь.

В школе учился? Или к детишкам работников вельдовой фабрики на дом учителя ходят?

Андроид, который в это время вырубал весла для плота, искоса взглянул на Хантера, но тот не унимался:

– Читал он! Сидел дома и книжки почитывал?

А побегать, порезвиться тебе не хотелось?

– Что именно вы называете резвостью?

– Ну там подраться… людишек в поле погонять. Нет? Не приходилось?

– Вы, Хантер, меня с кем-то путаете.

– С кем бы это?

– Вам лучше знать, – усмехнулся Колдун и отошел к плоту, чтобы привязать руль.

Охотник проводил его мрачным взглядом.

На рассвете реку окутал туман, а позже, когда плот спускали на воду, зарядил дождь. Сначала мелкий, к полудню он сделался крупнее. Тяжелые капли лупили по серой воде, вздувая на ней пузыри, отбивали чечетку по бревнам. Лес окутала пелена. Вода внизу и вода вверху слились в сплошную завесу – лишь изредка то справа, то слева показывалась черная морда плывущей коряги, да стелились под поверхностью зеленые водорослевые полосы. Хантер и Батти гребли, Колдун сидел на руле, а Сиби устроилась под навесом и мурлыкала что-то себе под нос. Голосок ее был почти не слышен из-под мокрой ткани за мерным плеском дождя.

После обеда дождь унялся, а река, петлявшая между прибрежными зарослями, сделалась шире, но мелководнее. Весла то задевали дно, то запутывались в глянцевито блестящих стеблях кувшинок. Наконец Хантер выругался и бросил весло.

– Эй, ты, на корме. Погрести не хочешь?

Колдун откинул со лба мокрые пряди, без пререканий оставил руль и сменил Хантера.

Андроид обернулся:

– Не стоит вам, сэр. Опять начнете кашлять.

– А ты, дроид, заткнись, – рявкнул охотник. – Мы тут все равны, золотые и соломенные. Не хочет грести, пусть плывет за плотом.

Сиби высунула мордочку из-под тента и объявила:

– Ты злой.

– Он не злой, Сиби, – спокойно оборвал ее Колдун. – Он просто болен.

– Это кто тут болен, ты, доходяга хренов?!

– Тише! – шикнул Батти. – Смотрите.

Река, сделав еще один поворот, вынырнула из зарослей тростника и разлилась широким зеркалом. Из воды торчали верхушки молодых сосенок, а посреди озерца высился холм. Точнее, сооружение лишь на первый взгляд казалось холмом. Здоровенные бревна были свалены неаккуратной кучей. Вода обтекала постройку с тихим шелестом, а ниже течение пересекала темная стена.

– Это еще что? – пробормотал Батти.

– Это? – повторил Хантер. – Это, дружок, бобры.

– Какие бобры?

Надводная часть постройки была высотой не менее пяти метров, а основание шириной с двухрядное шоссе.

– Большие бобры, – шепотом ответил Хантер. – Мы в их запруде. Давай-ка греби быстрее. Ты не захочешь встретиться с этими тварями на воде.

Он развернул плот к берегу, и тут одновременно случились два события. В лесу загудело, закряхтело и с грохотом обрушилась еще одна сосна. Одновременно от кучи бревен отделилась бурая туша. Торчащая над водой башка была размером с хорошее ведро, а плоская лопата хвоста могла бы накрыть обеденный стол. Плюхнувшись в воду, бобер поднял солидные волны, на которых закачался плот.

– Стреляй! – заорал Хантер.

Бросив руль, он сам схватился за винтовку. Грохнул выстрел, пуля взбила фонтанчик в нескольких сантиметрах от бобровой башки. Зверь стремительно приближался. Плот закачался еще сильнее, мешая прицелиться. Батти нырнул под навес за своей винтовкой, а Колдун, аккуратно положив весло на настил, вытащил из-за пояса «беретту» и разрядил в бобра всю обойму. Промазать на таком расстоянии было сложно, да он и не промазал. Вода стремительно налилась красным. Зверь забился в предсмертных корчах в каком-то метре от плота.

– Дурак! – крикнул Хантер, и в ту же секунду плот накренился.

Вся кормовая часть погрузилась в воду. Охотник, взбрыкнув ногами, полетел в озеро. Туда же отправилась его винтовка. Сиби, взвизгнув, вцепилась в навес, а Колдун – в Сиби. Андроид сумел устоять на ногах и даже не выпустил приклад. Это было кстати, потому что рядом с берегом раздалось громкое «плюх!» и еще одна зверюга быстро поплыла к плоту.

– Плотина! – прошипел Колдун. – Надо выбраться на плотину, а оттуда на берег. Батти, бросайте ружье и вылавливайте Хантера.

Андроид, отложив винтовку, упал на живот. Голова охотника показалась из воды. Батти ухватил его за шиворот и выволок на настил. Потом, не сговариваясь, они с Колдуном схватили весла и лихорадочно погребли к плотине. Второй бобер двигался намного быстрее неуклюжего плота.

– Черт! Надо его пристрелить! – выругался Колдун.

– Он перевернет нас… Велите ему плыть мимо, сэр.

– Не успею… Дьявол, их тут не меньше дюжины.

Вода у хатки взбурлила – похоже, все ее обитатели решили сразиться с чужаками. Несколько бобров поменьше погнались за плотом, а тот, что явился с берега, уже почти настиг людей.

Тупое рыло зверюги было в полуметре от кормы, когда Сиби, выдернув рулевое весло из петли, взвизгнула и треснула преследователя по плоской башке. Весло разлетелось в щепки, а зверь, скорее ошеломленный, чем раненый, поотстал. Нос плота ткнулся в запрудившие реку бревна, едва не сбросив цвергскую девчонку в воду.

– Быстрее! Берите всё. Батти, тащите Хантера.

Охотник все еще не очнулся. Андроид перекинул долговязое тело через плечо, схватил два рюкзака и винтовку и вскочил на плотину. За ним Колдун пихнул Сиби, а сам замыкал отряд с оставшимся рюкзаком. Озлобленные твари полезли следом, неловко карабкаясь по остаткам плота. Колдун скинул с плеча рюкзак, развернулся и крикнул:

– Бегите!

Сиби без слова выскочила на плотину перед Колдуном и, присев на корточки, зашипела в морду первому бобру. Тот, не ожидавший подобной наглости от столь мелкого существа, притормозил – и тут Колдуну наконец удалось перехватить контроль.

Еще через несколько минут они бежали по лесу, а позади угасали визг и плеск бобриной схватки. Хантер безжизненно свисал с плеча Батти. В переделке они потеряли палатку, одну винтовку и плот. В ту минуту спасшимся казалось, что они дешево отделались, и лишь Колдун, хмурясь, все поглядывал на не приходившего в сознание охотника. Тот не захлебнулся – напротив, дышал глубоко и мерно, словно погрузился в сон.

Глава 2

Брат мой Стэнли

Одного звали Ричард, другого – Стэнли. Ричард соглашался на сокращение «Рич», но уж никак не «Дик». Рич, Ричи Рич – такой белобрысый богатенький пацан из старого фильма. Ричард хотел стать богатым, когда вырастет. Стэнли соглашался на все и ничего не хотел, кроме шоколадок и «Твинкис», потому что он был круглым идиотом, и это причиняло Ричу немало хлопот. Их постоянно пытались разделить – отдать Рича в приют для нормальных, а Стэна – для «специальных». Про приюты для «специальных» ходили всякие слухи, особенно про то, что делают со «специальными» воспитатели. Поэтому Рич разделяться не хотел и, когда приходилось выбирать, отправлялся тоже в приют для «специальных» (к шести годам он ловко научился имитировать симптомы полудюжины психических заболеваний) и смотрел там на все эти расслабленные рожи. Потом, в приют иногда заявлялись семейные парочки – из тех, что желали усыновить «специального». «Специальных» усыновить намного легче, чем нормальных. И конечно, увидев Рича, все эти папочки и мамочки тут же кидались к нему, потому что на самом-то деле не хотели они никакого «специального», а хотели такого, чтобы им можно было похвастаться перед соседями. И опять приходилось отбиваться, иной раз и кулаками. А вся беда заключалась в том, что Рич любил своего братишку, этого вечно слюнявого и улыбающегося идиотика – любил, хотя, не будь Стэн его братом, и плюнуть бы в его сторону не потрудился.

– Сердце Черного Леса.

Колдун вздрогнул и уставился на Сиби:

– Это ты о чем?

– Не знаю. – Цвергская девчонка пожала плечами. – Просто слова. В голову пришли. И я сказала.

Они действительно очутились в самом сердце леса, и лес после заката сделался непрогляден. Небо – чуть светлее сосновых лап и все же недостаточно светлое, чтобы можно было хоть что-то разглядеть. Из чащи неслось столько шорохов, словно это был плафон огромной лампы, о который бьются тысячи мотыльков. Или и правда это суматошно билось сердце леса?

Колдун тряхнул головой и постарался сосредоточиться на их проблеме. Они остановились на небольшой, заросшей папоротником поляне. Костер решили не разводить, хотя следовало бы обсушиться – но уж слишком неприветливо пялилась на чужаков чащоба. Когда Колдун отворачивался, ему казалось, что из-за сплетения веток мерцают желтые и зеленые парные огоньки. Однако крутанувшись на месте и пристально всматриваясь в заросли, он не видел ничего, кроме тьмы.

Хантер никак не просыпался. Он лежал на спине, временами вздрагивая и постанывая. На тощей шее ходил кадык. Бледное лицо призрачно светилось во мраке, словно охотник уже отправился в мир иной и теперь поглядывал на своих бывших спутников из-за черты. Батти вколол ему все стимуляторы из аптечки – с нулевым эффектом. Сиби, которая уселась прямо в папоротник, придерживалась мнения, что к охотнику пришел Долгий Сон и нарушать его покой не следует. У Колдуна и андроида мнение было прямо противоположное.

Колдун присел на корточки и положил ладонь Хантеру на лоб. Кожа – холодная и влажная от пота. Дыхание, поначалу размеренное, сделалось частым и неглубоким. Еще немного – и не миновать охотнику остановки сердца.

Колдун обернулся к андроиду:

– Я могу попробовать его разбудить.

– Как?

– Я ведь телепат. Загляну ему в голову.

– Вы говорили, сэр, что можете проделывать эти фокусы только с теми, кто связан «Вельдом».

– Я соврал, – коротко сказал Колдун.

Он предпочел не уточнять, что в отсутствие «Вельда» заглянуть будет легко, а вот вынырнуть – намного сложнее.

На этот раз приехали не мамочки и не папочки, а военные – хотя на них и не было формы, Рич сразу понял, что военные, потому что смотрел много фильмов. Военным понадобился Стэн, и тут уже не сработали ни уловки Рича, ни громкий рёв – вообще ничего. Рич быстро догадался, что Стэн и еще несколько парней помладше нужны военным для бесчеловечного эксперимента, и всю дорогу, пока его тащили обратно в спальню, думал, что бы такое провернуть. Когда воспитательница велела Стэну собираться, Рич уже все придумал. Он дал Стэну шоколадку, запихнул его под кровать и велел ждать. Дело в том, что они были близнецами, Стэн и Рич, только Рич на пять минут старше – поэтому он и отвечал за брата. А обмануть воспитательницу легче легкого, достаточно скорчить рожу поглупее и пустить слюну. Честно, Стэн никогда не был таким слюнявым, но воспитательницам чем больше, тем лучше.

Рича и остальных посадили в автобус вроде того, что возил их в зоопарк. Ехали долго, и какая-то тетка – может, военная, а может, и нет – все запевала песню, только никто не подхватывал. Автобус привез их к большим железным воротам, а за ними был красивый парк. Рич не особо внимательно смотрел на парк, он думал в основном, как будет перелезать через ворота, но дорогу, конечно, запомнил. В парке стоял белый трехэтажный дом, за ним еще один, поменьше, и дома соединялись переходом на уровне второго этажа.

Внутри все было почти как в прошлом приюте, только без Стэна. Полы крыты линолеумом, стены выкрашены бледно-зеленой краской, и много расслабленных рож. Непохоже на место, где проводят чудовищные опыты. Не хватало хромированной стали и больших электрических машин, а еще врачей с острыми скальпелями и в хирургических масках.

Ребят кормили, водили на прогулки по парку, и Ричу постоянно приходилось помнить, что надо корчить из себя идиота. Одно только различие с обычным приютом – здесь спальни запирались на ночь и на окнах были железные решетки, так что способ побега пока оставался неясным. Рич разрабатывал планы, когда однажды вечером его повели на медосмотр. В белой комнате медсестра, тоже вся в белом, ласково улыбнулась и сказала, что Ричу – то есть Стэну – положен укол витаминов. Рич не терпел уколов, но вспомнил, что он здесь ради Стэна, и покорно позволил вогнать себе в зад иглу. И больше он ничего не помнил.

Колдун осознавал, что у него дико болит голова, особенно справа. Он нащупал под пальцами бинты, увидел бьющий в глаза ослепительно-белый свет. Потом почему-то под ногами оказался пол в скользких желто-коричневых квадратах, а его ноги – совсем короткие – свисали с кровати и нащупывали маленькие детские тапочки. А потом снова заметался свет, загомонили голоса:

– Майор, кого вы нам привезли? У парня отклонение от стандартных показателей на семьдесят процентов. Неполная супрессия левого полушария…

– Кончайте мне впаривать вашу медицинскую чушь. Что это значит?

– Это значит, что он сможет сохранять частичный контроль. Вам что, мало объясняли? Нам подходят только субъекты с поражениями левого полушария, а у него оно в совершенном порядке!

– Отбирал не я, а ваш врач. Проверьте файл.

– Да я сто раз просматривал его файл. Хотите сказать, что на операционном столе он чудесным образом излечился?!

Тупая боль в правом виске не давала покоя. Он слез с табуретки, на которой сидел, и вышел в коридор, где пол был выстлан теми же странными квадратами. Как шахматная доска. Медленно переступая по клеткам, он подошел к окну. За окном темнел то ли парк, то ли лес (мысль о темном лесе почему-то вызвала беспокойство). Сзади под потолком горела лампа, и Колдун увидел в стекле свое отражение – тощий белобрысый мальчишка лет шести, в больничном халате и со вздувшимся на виске красным шрамом.

«Это не я», – подумал Колдун.

«Тогда кто же?» – широко ухмыльнулось отражение.

Шрам изогнулся и тоже напоминал красную вспухшую ухмылку.

Колдуну стало страшно, потому что он на самом деле не был уверен, кто это тут, в стекле – он или кто-то другой. Шрам на правом виске вдруг обернулся алогубым ртом, и рот этот, широко распахнувшись, произнес: «Проконтролируйте выполнение задания. После выполнения вы должны устранить андроида». У шрама был очень знакомый голос, Колдун мог поклясться, что где-то его уже слышал, и не раз. Но сейчас гораздо больше Колдуна беспокоила способность шрама к членораздельной речи.

«Убей», – повторил шрам, и вместо отражения белобрысого мальчишки по стеклу проплыло трехмерное фото Роя Батти, а за ним изображение рыжеволосой красивой женщины лет тридцати пяти, в которой Колдун узнал злосчастную Саманту Морган, и еще два лица – тоже женщины и тоже рыжеволосые. Затем окно распахнулось. Подуло теплым ветром и запахом скошенной травы, и не окно это было, а дощатые двери овина – и в открывшемся проеме ярко светило солнце, заливая пшеничное поле. Мальчишка, который был одновременно Колдуном и кем-то другим, выбежал из овина, крича от беспричинной радости, и понесся по полю в белый свет, ослепительно-белый, последний, стирающий память и саму жизнь… На другом конце белого света стояла смуглая темноволосая девочка в короткой куртке, юбке-шотландке и в одной красной перчатке.

«Я так долго ждала тебя, Дор, – жалобно произнесла девочка. – Почему ты все не шел?»

Он хотел ответить, но тут девочка исчезла, а на ее месте появилась огромная черная мантикора. Хвост твари напряженно выгнулся, жало блестело от яда. Колдун понял, что ему никак не увернуться, что поток света вышвырнет его как раз на это нетерпеливо подрагивающее жало, когда чья-то маленькая и жесткая ладонь ухватила его за локоть и потянула прочь.

Светловолосый мальчишка чуть не отвалился на полпути, но тут уж Колдун сцапал его за шиворот и поволок на поверхность.

– Черт! Я думал, вы уже не очнетесь.

Колдун открыл глаза. Над ним нависло сереющее предрассветное небо, перечеркнутое веткой сосны. Хвоинки были опутаны паутиной. Колдун перевел взгляд направо и увидел Сиби. Губы цвергской девчонки странно кривились. Сиби уже убрала руку с локтя Колдуна, а заметив, что он очнулся, встала и медленно попятилась в чащу. Слева звучал обеспокоенный голос андроида:

– Вы оба уже не дышали…

Перекатившись на бок, Колдун оперся рукой о влажную землю и встал сначала на четвереньки, затем во весь рост. До рассвета оставалось совсем немного. Листья папоротника обметало росой. Вся одежда на Колдуне промокла и облегала тело волглым саваном.

– Стэн!!!

Кричал долговязый человек на земле. Он тоже приходил в себя. Колдун несильно размахнулся и ударил его мыском ботинка в правый висок – туда, где выгоревшие волосы скрывали тонкий белый шрам. Крик оборвался. Голова человека бессильно мотнулась, и он вновь потерял сознание. Развернувшись к недоуменно замолкшему андроиду, Колдун сказал:

– Думаю, пора нам кончать эту дурацкую игру. Какое отношение вы и ваша секретная миссия имеете к генералу Грегори Амершаму? Не пытайтесь отвертеться, Рой, – я знаю, что он приказал убить вас после того, как вы выполните задание. Наш бессловесный друг как раз и должен был этим заняться. Так что, считайте, я оказываю вам услугу.

Андроид не потянулся к винтовке, да и зачем – наверняка он мог бы прикончить Колдуна голыми руками. Но пока что Батти просто настороженно смотрел на своего спутника.

– Итак?

– Откуда вы знаете генерала, сэр?

– Это как раз очень просто, – улыбнулся Колдун. – Он мой отец. А теперь рассказывайте.

Звериная тропка спускалась к воде – точнее, к небольшому ручейку, впадающему в ту самую речку, которую Колдун про себя окрестил Бобровой. Сиби сидела на камне и хлестала по воде прутиком, причем делала это так сердито, что брызги летели во все стороны. Уже рассвело. Лес, ночью казавшийся черным и враждебным, под солнцем засверкал всеми росяными каплями, и даже темная сосновая хвоя ласково зазеленела. Каждая паутинка, каждый стебелек травы горели в беспокойном ритме, наведенном несущимися по небу облаками. Вот и брызги, разлетающиеся от прутика, вспыхивали маленькими радугами.

На шаги Колдуна Сиби не обернулась. Он остановился рядом и спросил:

– Чем тебя обидел ручей?

– Ничем. – Сиби хлюпнула носом и вжала голову в узкие плечи. Волосы у нее уже успели отрасти до того, что закрывали уши. – Она тебя всегда будет там ждать?

– Она?

– Да. Она. Мирра.

Колдун выбрал соседний валун и присел. Ноги его почти касались воды. На дне поблескивала белая галька – словно подводный Мальчик-с-Пальчик метил здесь дорогу.

– Всегда.

– Когда ты уснешь Долгим Сном… умрешь… – Сиби резко крутанулась и уставилась на Колдуна своими невероятными глазищами. – Она будет там?

– Это вряд ли, – усмехнулся Колдун. – Нет никакого Долгого Сна. Просто пустота. Ничто. А сейчас это так… игры воображения. Уколы беспокойной совести.

– Что такое «совесть»?

– Когда ты совершаешь что-то плохое, тебе потом скверно об этом вспоминать. Примерно так.

– Ты не мог сделать ничего плохого, – с железной убежденностью выдала Сиби.

– Еще как мог. И сделал.

Сиби злобно хлестнула ручей. Капли полетели Колдуну в лицо. Он вытер щеку, сплел пальцы под подбородком и заговорил:

– Мы были друзьями, и даже больше, чем друзьями… Ты не поймешь.

– Пойму. Ты ее любил.

– Ты не знаешь, что такое любовь, малышка.

К тому же я не любил ее. Только ее глаза.

Ему вспомнился смех Мирры.

«Тебе нравится смотреть в мои глаза?»

«Я могу в них смотреть бесконечно».

«Дурашка. Самовлюбленный дурачок. Тебе же просто нравится смотреть на себя. Ведь нигде, кроме моих глаз, ты не отражаешься… Бедный малыш».

Она была старше всего на три месяца, но для них это равнялось почти году… почти целой жизни.

– Помнишь, мы спорили о том, что такое Центр? – спросил Колдун. – Мирра тоже верила в Центр.

Она, понимаешь ли, очень боялась смерти. Она думала, что мы проживем втрое меньше, чем другие люди. И боялась. А каждый борется со страхом по-своему.

Колдун не знал, кому он это рассказывает – цвергской девочке, которая не понимала, наверное, и десятой части услышанного, или себе самому.

– Ей казалось, что, если она сможет стать Центром, это придаст смысл ее жизни. Что все тогда будет не понапрасну…

«Представляешь – тысячи живых существ дышат в одном ритме с твоим дыханием. Их сердце бьется в унисон с твоим, и только с твоим. Это уже что-то, Дор. Это не пустяки, не игрушки…»

«И как же ты собираешься стать Центром?»

«Найти его. И подчинить себе с помощью «Вельда».

«Не лучший план».

«Почему?»

«Да потому что, даже если это не ошибка и не миф, Центр должен быть сильным телепатом. Скорее он подчинит тебя».

«Хорошо. Тогда это сделаешь ты».

«Как насчет того, чтобы сначала спросить меня, хочу ли я стать каким-то там Центром?»

«А ты не хочешь?»

«Нет. Не испытываю ни малейшего желания».

«Почему ты никогда ничего не хочешь, Дор?»

«Кое-чего хочу», – говорил он и тащил девушку в спальню.

Но вскоре даже это перестало помогать.

Колдун ощутил, что и сам не прочь хлестнуть ни в чем не повинную воду, и договорил сквозь зубы:

– Когда Мирра поняла, что ничего не выйдет… она изменилась. То, что я видел в ее глазах, с каждым днем нравилось мне все меньше. И тогда я кое-что сделал… Не уверен, стоило ли это делать, но исправить уже ничего нельзя. Вот и вся история.

– Не вся.

– Что?

Сиби насупилась:

– Не вся история. Ты ведь поэтому пришел сюда? Ты все-таки хочешь найти Центр? Думаешь, тогда она успокоится?

– Не знаю.

– А если найдешь – что будешь с ним делать?

– Не знаю, Сиби, – повторил Колдун.

– Почему ты ничего не знаешь?!

Он вздрогнул. Слишком уж возмущенный голосок Сиби напомнил ему другой голос.

– «Не знаю. Не знаю. Не знаю, кто я такой. Не знаю, чего я хочу». Глупо! Даже эта твоя Мирра знала. Пускай плохое, но знала. А ты просто трус!

Колдун усмехнулся:

– Для звереныша, выросшего под землей, ты удивительно категорична. И словарный запас твой явно улучшился. Впору посадить в клетку и таскать по ярмаркам вместо говорящего попугая. Или ученой обезьянки.

Сиби вздрогнула, как от пощечины. Из глаз ее брызнули слезы. Казалось, сейчас цвергская девчонка разревется в голос, но уже через секунду она вытерла лицо кулачком и тихо спросила:

– Зачем ты так?

– Разве это неправда?

Сиби стояла, уронив руки вдоль тела, и сейчас очень мало напоминала человека – скорее, печального лемура, вставшего для чего-то на задние лапы.

– Я ошиблась. Я была глупая. Ты плохой, Колдун. Плохой и совсем некрасивый. Все наземники плохие и некрасивые, и громкие слова вам нужны только для того, чтобы ими убивать, прямо как ваши ружья. – Говоря это, она стащила через голову футболку и принялась стягивать джинсы.

– Ты что делаешь?

– Не хочу быть такой, как ты. Вернусь к Старому.

– Ну и вали.

Содрав штаны, цвергиня запрыгала по камешкам на другой берег ручья.

– Ты еще на четвереньки встань! – крикнул ей вслед Колдун.

Шурхнули заросли, и Сиби исчезла. Колдун злобно пнул сброшенные цвергской девчонкой джинсы, столкнув их в ручей. Те поплыли вниз по течению, темнея от воды и чуть подпрыгивая на перекатах. Некоторое время Колдун наблюдал за их движением. Затем, вытащив из кармана плаща сжатый кулак, он медленно разжал пальцы. На ладони его холодно блеснула наполненная прозрачной жидкостью ампула. С минуту Колдун взвешивал ампулу в руке, словно решая, не швырнуть ли ее в воду, – и все же не швырнул. Развернувшись, человек зашагал обратно к поляне.

На поляне под сосной валялся Хантер, связанный, как рождественский индюк, и пребывающий в сладком забытьи после удара ботинком в висок. Андроид угрюмо топтался рядом. Обернувшись при появлении Колдуна, он отчеканил:

– Сэр, мне кажется, что его следует ликвидировать. Он представляет опасность для нашей миссии.

– Какой из?

– Что?

– Для какой из миссий он представляет опасность? – устало поинтересовался Колдун. – К тому же в свете сказанного вами вас, боец-освободитель, тоже неплохо бы ликвидировать. Не говоря уж о том, что одному из здесь присутствующих лучше бы вообще на свет не рождаться.

– Что с вами, сэр?

– Да так, ничего, – обронил Колдун, тяжело усаживаясь на рюкзак. – Сиби ушла.

– Сиби?

– Ага. Сиби. Вот что, Батти, мы не будем убивать друг друга. По крайней мере, пока сможем от этого воздержаться. Сколько, говорите, нам осталось до вашего центра активности?

– Дойдем к вечеру или завтра утром.

– А сколько мы уже в пути?

– Десять дней, сэр.

– Всего-то? А казалось, дольше. Ладно, приводите Хантера в чувство и пошли.

Глава 3

Огни в лесу, или EXIT-1

Хантер вызвался тащить рюкзак Батти, самый тяжелый из трех. Проворчал, что не желает, мол, быть бесполезным грузом и кататься на дармовщинку на чужом горбу не привык. Сейчас охотник покряхтывал под врезавшимися в плечи лямками, но расставаться с ношей не спешил. Исчезновение Сиби его тоже не удивило, и вообще после речного приключения Хантер стал до странности смирным. Колдун даже принялся гадать, не оказывает ли сонная водичка необратимого воздействия на психику.

В лесу было неладно. Утром чащоба вроде бы оживилась. Над головой непрерывно ссорились и делили территорию рыжие и черные белки, под ногами несколько раз прошмыгнули бурые твари вроде крупных полевок. Долбил кору дятел. А когда Колдун оступился и до колена провалился в болотный бочаг, в ботинок вместе с водой ухитрились пробраться мелкие твари, напоминавшие помесь пиявок и головастиков. Три головастика, пока Колдун возился со шнурками, прокусили носок и впились в ногу. Колдун, ругаясь, тряс ногой и пытался отковырять пиявок пальцами, но Хантер велел ему сидеть тихо и прикурил сигарету. Горящим концом он прижег толстые зады кровопийц – твари тут же сморщились и покорно отвалились. На коже после них остались круглые синие пятна с каймой из мелких ранок.

Однако после полудня лес снова притих. Не слышно было ни беличьей возни в кронах, ни птичьего щебета. Даже ветер улегся, и чаща замерла в напряженном молчании. Зато гораздо больше стало паутины. Серые ее клубки опутали деревья, а нити протянулись между стволами. Хантер некоторое время мрачно на это смотрел, а потом предложил обойти нехорошее место стороной. Пришлось отклониться от курса, так что к вечеру они не достигли цели.

На привале догрызли последние сухари. Питьевой воды осталось на донышке во фляге Батти, и Хантер с Колдуном честно ее разделили. Андроид от своей порции отказался. Голодные, вымотанные до предела путешественники расстелили под деревьями спальники. Но сон не шел.

Высыпали звезды. Ковш Большой Медведицы, накренившись, висел на востоке. Ярким пятном выделялся Юпитер. Луны этой ночью не было, и оттого звездный свет сделался острее и четче. Туманная лента Млечного Пути опоясала небо, и ее то и дело рассекали стежки падающих метеоритов.

– А где спутники? – спросил наконец Хантер, который уже с час беспокойно ворочался с боку на бок.

Колдун сел на спальнике и уставился вверх. Неподалеку шевельнулся и вздохнул Батти, как всегда дежуривший первым.

– Нет спутников. Странно, – сказал Колдун.

– Думаешь, пришли в негодность и попа́дали?

– За шесть лет? Вряд ли.

– Хорошо, – откликнулся Хантер.

– Почему хорошо?

– Я вот думаю иногда… Прилетят через миллион лет сюда инопланетяне, какие-нибудь говорящие кузнечики. И увидят планету, заросшую лесом.

К тому времени все наши города лесом затянет, даже пирамиды в песок уйдут. Зато хоть на орбите мусор будет вертеться. Так они и поймут, что на Земле люди жили…

– А вам это важно?

– Что? – удивился Хантер.

– Чтобы говорящие кузнечики о нас узнали?

Охотник тоже сел и потер лоб.

– Важно, конечно, – наконец отозвался он. – Важно, чтобы все было не зря. Чтобы хоть что-то сохранилось… Иначе зачем вообще обезьяны когда-то встали на задние лапы…

– И взяли в передние каменный топор, и раскроили им череп ближнему…

– Что?

– Ничего. Спите, Хантер. Завтра у нас веселый денек.

Но выспаться им не удалось.

Первым необычное заметил Батти. Когда Большая Медведица отшагала уже четверть небосклона, он тихо тронул Колдуна за плечо. Колдун, который погрузился в полусон-полуобморок, мгновенно очнулся:

– Что?

– Тише, сэр. Смотрите. – Андроид ткнул пальцем в темноту за окружавшими полянку стволами.

Колдун всмотрелся. Нет. Не в темноту. Темнота была прорезана цепочками бледно-зеленых огней, и огни эти тянулись куда-то в глубь леса – словно целые шеренги светлячков собирались там на парад. Над древесными кронами на севере поднималось неровное мерцание.

– Что это?

– Не знаю, сэр. Никогда такого не видел.

– Далеко отсюда?

– С полкилометра, я думаю.

Холодный зеленоватый свет не угасал – напротив, делался ровнее и ярче.

– Похоже на флуоресценцию, – шепнул Батти.

– Радиация?

– Здесь, в лесу? Вряд ли.

Хантер завозился и сел.

– О чем вы там шепчетесь?

– Лес решил устроить световое шоу в честь нашего прибытия, – ответил Колдун.

– Может, там какая-то тварь так добычу приманивает, – поделился мыслью охотник. – Я слышал, на глубине водятся такие рыбы с фонариком…

– Удильщики. Может быть. А может, и нет. – Колдун встал и сделал несколько шагов в сторону зарослей.

– Сэр, я думаю, не стоит…

– Так мы пропустим все интересное, – усмехнулся Колдун. – Но вы, Батти, можете остаться здесь и сторожить рюкзаки. Хантер, составите компанию? Или боитесь угодить лесной рыбе на ужин?

– Вот уж чего не боюсь… – Охотник подобрал с земли винтовку и встал рядом с Колдуном.

– Ладно. Батти, если мы не вернемся через час, выручайте.

– Лучше бы вы туда вообще не ходили, сэр.

– Лучше мы к ним, чем они к нам, – смутно ответил Колдун и нырнул под сплетавшиеся ветки.

Через пять минут ходьбы, когда сзади все утонуло во мраке, а впереди разгорелось странное зарево – черные стволы сосен казались прутьями решетки, перечеркивающими светящееся окно, – Хантер взял Колдуна за локоть и заставил остановиться.

– Что?

– Послушай, ты, Бессмертный. Ты же меня не для того на прогулку вытащил, чтобы полюбоваться фейерверками. Хочешь высказаться насчет того, что у меня в башке увидел?

– А вы помните?

Лица охотника Колдун разглядеть не мог, но услышал смешок.

– Еще как помню. Я чуть было не решил, что это дух моего братишки за мной явился. Но нет, не дух.

– Он умер?

– Да, через четыре года после того, что ты видел. Я уже тогда жил на ферме и все просил родителей его забрать… Не успел. Но ведь ты хотел говорить не об этом?

Колдун молчал, приглядываясь к дальнему свечению.

– Опасаешься, что я не только дроида, но и тебя грохну? – не унимался Хантер. – Ты ему рассказал?

– Да.

– Почему же вы меня не кончили?

– Я не убийца.

– Я слышал о вашей братии другое.

– Люди различаются. Бессмертные тоже.

– И ты типа весь в белом?

– Нет. А теперь отпустите мой локоть. Я хочу посмотреть, что там творится.

Пальцы охотника разжались. Колдун сделал шаг, и Хантер прошипел ему вслед:

– А солдатик сказал тебе, зачем он здесь? Сказал, что ему приказано грохнуть то, что мы найдем, и не просто грохнуть… Он тебе про ампулу рассказал?

– Да. Признался даже, почему это делает. А вы, Хантер, почему? Вы ведь уже шесть лет как научились контролировать голоса. Вы не убили Морган. Зачем же пошли с нами?

Хантер со свистом втянул воздух.

– Есть причина. – Помолчав, он добавил: – А ты, парень, не боишься? Если вирус подействует, и по тебе рикошетом пройтись может.

Колдун обернулся и бросил в темноту:

– Думаете, я очень хочу жить?

– А что, хочешь помереть? Можно устроить.

Колдун пожал плечами и зашагал вперед, уклоняясь от острых сучьев и стараясь не зацепиться за коряги. Некоторое время он чувствовал взгляд Хантера, сверлящий спину между лопаток. Потом охотник поравнялся с Колдуном и зашагал рядом.

Они чуть не вывалились на поляну – потому что лес оборвался внезапно, а впереди горела призрачными огнями большая росчисть. Это было как шагнуть из темной комнаты в свет прожектора или ухнуть с утеса в ледяную воду. Хантер среагировал быстрее и упал на землю, потянув за собой Колдуна.

Зарево рассыпалось на тысячи мелких огоньков. Концентрическими кругами и лентами струились над травой и ковром из папоротника светляки. Сам папоротник мерцал сотнями нитей, листовые жилки окружающих поляну берез светились серебряной ртутью. Свет облаком парил над росчистью, свет стлался по земле: малахит, яшма, изумруд и нежная бирюза с вкраплениями золотых жилок.

На поляне плясали. Плясали долгоногие лисы, плясал выводок волков, плясали барсуки, еноты и какие-то непонятные твари, плясали полулюди-полузвери, все они двигались кругом, приплясывая. Над пляшущими вращалось живое колесо – это кружились птицы. Колдуну мгновенно припомнился Долгий Танец мертвых цвергов, но эти твари были живыми и плясали не вокруг Старого, а вокруг невероятного существа, находившегося в центре поляны.

У существа было тело человека, покрытое короткой бурой шерстью, человеческие руки и плечи, но ступни больше походили на копыта. Получеловечью-полуоленью голову венчали ветвистые рога, и каждый отросток мерцал переменчивым светом, как драгоценные камни в королевской короне. Существо и было повелителем этого сборища. Оно медленно притопывало, и свет пульсировал в ритме его движений, и кружился, кружился бесконечный хоровод.

У Колдуна перехватило дыхание, поэтому он не сразу заметил нового пришельца. Из лесной темноты выползла большая, но тощая и изможденная рысь. Задние лапы ее бессильно волочились по земле. Рысь вползла в раздавшийся круг, приникла к копытам человека-оленя – и уже через секунду гибко вскочила и присоединилась к танцующим, излеченная от паралича.

Хоровод двигался в странной тишине – ни писка, ни звериного ворчания, лишь мягкий топот танцующих и переливы многоцветного зарева.

– Король, – чуть слышно прошептал Колдун.

– Что? – откликнулся Хантер.

– Владыка, который прикосновением лечит страждущих. Этот рогатый в церкви у эмишей, на картинах, помните? Это он.

– Да ну-у, – протянул охотник.

В его тоне Колдуну почудилось что-то странное. Обернувшись, Бессмертный увидел, что глаза Хантера горят хищным светом – не отраженным мерцанием чудного зарева, а своим собственным. Охотник подобрался.

– Что вы делаете? – шепнул Колдун. – Хантер…

Он не успел закончить фразу, потому что охотник взвился, как освобожденная пружина, и одним прыжком вылетел на поляну. Перемахнув через круг плясунов, Хантер очутился рядом с человеком-оленем и кинулся ему на спину. Над росчистью взвился вой зверья, но громче звучал торжествующий крик человека. Огни вспыхнули – и погасли, и Колдун оказался в кромешной тьме.

Он бежал, потому что бежали все, гонимые ужасом. Колдун слышал вокруг хлопанье крыльев, шорох лап, суматошное дыхание бегущих и несся с этим потоком. Так мчится прорвавшая плотину вода, с корнями выворачивая деревья. Только ночь, только звуки бегства, и он – песчинка в общем течении. Наконец дыхание в его собственной груди со свистом оборвалось, и Колдун рухнул на жесткие корни сосны. Вцепившись в эти корни, зарыв пальцы в землю и мох, он страшным усилием воли удержался на месте – хотелось вскочить и вновь бежать до полного изнеможения или до смерти.

Когда стук крови в ушах поутих, Колдун сумел приподняться и сесть. Вокруг не было никого – лишь звезды, светящие сквозь прорехи в лесных верхушках. Ни шелеста, ни звука шагов, ни скрипа. Черные стволы возносились в небо, и оно, опрокинутое над лесом, смотрело бесстрастно и холодно. Колдун понял, что совершенно потерял направление. Он не знал, где осталась зачарованная поляна и где их лагерь. Слух тоже ничего не подсказывал. Тогда Колдун прикрыл глаза и попробовал вслушаться по-другому. Откуда-то из глубины леса сочился мрак. Там распростерлось переплетение тысяч крепких нитей, суматошная вязь, в которой все же чувствовалась система. Но Колдун понял, что идти туда не стоит. Над сетью притаилась смерть. В остальном лес был не по-хорошему пуст, словно дикий поступок охотника распугал все зверье на мили вокруг. Или твари затаились, не смея дышать, не смея жить, пока все не разрешится.

Вслед за тишиной и пустотой подкралось одиночество, и Колдун снова ощутил страх. Уже не тот животный ужас, что погнал его от поляны в волнах общего бегства, а свой собственный, детский и почти забытый страх.

Мальчик, который не отражался в зеркалах, боялся оставаться один. Он боялся еще до того, как научился озвучивать свои страхи, и так ревел по ночам, что леди Эмери наняла круглосуточную сиделку. И потом, когда наследник лорда Эмери – к тому моменту уже называвший себя Дорианом – подрос, он боялся. Манили обширный чердак дедовского дома, старые, заросшие паутиной мансарды, одинокие пруды и гроты парка, и все же Дориан не решался выйти из людных комнат, пока у него не появилась маленькая подружка. Мирра всегда смеялась над ним.

«Боишься, что останешься один – и исчезнешь?»

– Мирра, Мирра, – пробормотал Колдун.

Лес вздохнул в ответ и умолк, захлебнувшись собственным вздохом.

– Я не один, – упрямо процедил заблудившийся. – Тут сотни живых существ. Просто я их не вижу.

«И они не видят тебя, – шепнул знакомый голосок. – А если тебя не видят, тебя попросту нет. Ведь так?»

Она прикрывала ему ладонями глаза, но во тьме под веками оставался отпечаток ее смеющегося лица, а подняв руку, он мог нащупать ее пальцы.

– Мирра! – заорал Колдун во всю глотку. – Прости меня! Только вернись!

Крик заглох под лесным пологом. Навалилась темнота, давила на глазные яблоки, как будто решила ослепить навсегда.

– Я и так себя не вижу, – пробормотал Колдун.

Он встал, но почувствовал, что кружится голова. Не было ни верха, ни низа. Куда-то подевались даже деревья и земля под ногами. Он барахтался в пустоте, в вакууме, и сам становился пустотой. У пустоты не было имени. У пустоты не было лица. Ни прошлого, ни будущего.

Внезапно вспомнилась глупая детская дразнилка, которую сочинила Мирра и не раз ему напевала:

Раз-два, три-четыре.

Ходит котик по квартире.

Черный котик в темноте,

Не видать его нигде!

Раз, два, три, четыре, пять.

Вышел котик погулять.

Белый котик, белый снег

Не найти его вовек.

Три-четыре, пять-шесть-семь.

Котик, серенький совсем.

Серый котик, серый свет.

Есть ли котик или нет?

«Раз, два, три, четыре», – повторил Колдун, уже теряя сознание.

Последним, что он услышал, был звонкий издевательский смех.

…Хантер рванулся к Рогачу, вскочил ему на спину и впился, как клещ. Тварь запрыгала по поляне, пытаясь сбросить непрошеного седока. Болтало так, что, казалось, мозги вытрясет через уши, но Хантер привык подчинять непокорных скакунов еще на ранчо. Он крепко держался за рог, а второй рукой что было сил придавил мохнатую шею, слишком тонкую для такой здоровой башки. В ноздри ударило острым звериным духом. Мелькнула мысль о блохах. Олень метался по поляне. Если грохнется на спину и покатается – несдобровать человеческим костям. Хантер усилил давление на горло. Тварь захрипела и тяжело рухнула на колени, а затем распростерлась ничком на земле. Еще через минуту скотина перестала дергаться.

Охотник выпустил рог и, трудно дыша, сполз со спины поверженного великана. Все огни погасли, но это не могло помешать делу. Спасибо нелегальному хирургу, встроившему в сетчатку человека дополнительные фотоэлементы. Ночное зрение выручало Хантера не раз, помогло и теперь. Вытащив из-за голенища пневматический шприц, украденный из аптечки андроида, он прицелился и вогнал иглу точно в основание оленьего черепа. Мягко надавил на триггер. В шприц хлынула темная жидкость.

– Скажи спасибо, что ты такой нежный, – хрипло прошептал Хантер. – А то мне пришлось бы притащить ей твою рогатую башку.

Заполнив шприц, охотник аккуратно обмотал его нашейным платком и сунул в карман. Теперь следовало спешить, поскольку сухого льда в аптечке не было, а охлажденный контейнер потерялся в переделке с цвергами. Хантер достал припрятанный во внутреннем кармане спутниковый телефон. Сигнал был. Значит, спутники все еще кружились по орбите, дожидаясь своих говорящих кузнечиков.

Глава 4

Робинзон и его вахта

Колдуну казалось, что он в земле. Земля навалилась сверху, снизу и с боков, и уже намеревалась сжать зубы. Только – вот беда – зубов у нее не осталось. Земля была старенькая, зубы у нее выпали, и потому она собиралась жевать Колдуна долго, как старик беззубыми челюстями обсасывает хлебную корку. Впрочем, на сей раз старик решил себя побаловать – кроме хлеба, подзакусить горелым жиром. Смрад этого жира пробился сквозь сон Колдуна вместе со слабым желтым огонечком. Огонек приблизился, наплыл, и в его дрожащем свете над Колдуном воздвиглась огромная тень. Тень была широка, космата и зверовидна. Склонив над жертвой страшную черную харю, она распахнула пасть и сказала:

– Бу!

Неизвестно, какой реакции ожидала тень, но Колдун выкинул вперед ногу и впечатал ботинок прямехонько туда, где у тени, будь она человеком, находилось бы солнечное сплетение. С воплем тень сложилась пополам и исчезла. Огонечек тоже полетел куда-то вниз, и вдруг в пещере – если это была пещера – вспыхнуло яркое пламя. Завыло еще жалобнее, и вой прорезался вполне членораздельными криками:

– Черт! Туши! Туши, сука!

Колдун спрыгнул с лежанки и обнаружил, что тень катается по полу землянки. Меховая куртка весело полыхала. Рядом валялась горящая консервная банка с остатками жира. Мохнатая шапка слетела с головы тени, обнажив курчавую шевелюру и молодое, черное и перепуганное лицо. Колдун огляделся, сорвал с лежанки серое армейское одеяло и набросил на воющего и катающегося человека.

– Черт, братишка! Я же просто пошутил! Я ж не знал, что ты психованный!

Хозяин землянки, назвавшийся, вопреки африканской внешности, Свеном Густавсоном, сокрушенно разглядывал прожженную куртку. Вместо масляной горелки он засветил электрическую лампу на аккумуляторах. В ее белом свете обнаружилось, что землянка довольно низкая, пол ее покрыт лапником, а кроме лежанки – длинной и узкой ниши в земле, – имеются складной стол, электропечка, несколько плотно набитых пластиковых мешков, канистра с водой и два ящика с патронами для винтовки. Сама винтовка была прислонена к стене. Над ней висел плакат, изображавший огромную задницу с картами западного и восточного полушарий на круглых ягодицах и надписью «World Peace» [3]. На шесте, торчащем в углу, висело несколько кроличьих шкурок. На столе между алюминиевыми кружками и тарелками лежал короткоствольный «Узи», а на печи стоял древний металлический чайник. Сковородка и кастрюля с вмятиной в боку валялись под столом. От пола поднималось несколько земляных ступенек, ведущих к железному люку. Судя по надписи, люк был похищен у муниципалитета города Эрнсдейл и в лучшие времена закрывал канализационный колодец.

– Я тебя к себе притащил, в постель уложил, – продолжал стенать афродатчанин.

На вид ему было лет двадцать пять. Под курткой обнаружилась грязноватая майка с большими красными цифрами «9-11», а ниже – широченные хэбэшные штаны с огромным количеством туго набитых карманов.

– В свою, блин, родную постельку уложил человека… а он меня за мою доброту чуть не угробил!

– Извините, – сказал Колдун, не чувствуя за собой ни малейшей вины.

В землянке невыносимо воняло гарью и жженой шерстью. Еще поохав, хозяин дома взобрался по ступенькам и чуть отодвинул крышку люка. В щель ударила полоска дневного света. Дышать стало полегче.

Колдун порылся в карманах. Гостеприимный хозяин успел избавить его от массы полезных вещей.

– Что-то потерял, братишка?

– Пистолет можете оставить себе. К нему все равно патроны кончились, – хмыкнул Колдун. – Ампулу верните.

– Ампулу? Какую ампулу?

– Стеклянную.

Некоторое время негр молча взирал на гостя, а затем расхохотался:

– А тебя, малыш, так просто не раскрутишь. Что у тебя там? Дурь? Антибиотик?

– Лекарство от кашля.

Густавсон, все еще ухмыляясь, полез в один из карманов и перекинул Колдуну ампулу. Тот ловко ее перехватил. Афродатчанин лихо подмигнул и сказал:

– Ладно, не держи зла. В лесу свои законы, но я нормального пацана не обижу. Я ж так обрадовался, когда тебя нашел. Думал, впервые за сто лет с человеком поговорю.

– Сто?

– Ну, не сто. Если верить моим часам, – тут Густавсон щелкнул по охватывающему его запястье браслету, – пять лет, десять месяцев и восемнадцать дней.

– Все это время вы провели здесь?

Афродатчанин широко ухмыльнулся, обнажив крупные белые зубы:

– Не всё. Чуть меньше. Я вообще-то из Олбани, штат Вашингтон. Слыхал про такой? Но перед эпидемией в Торонто ошивался.

– Эпидемией?

– Ну да. Ты с какого дуба рухнул, братишка? Или тебя затянуло во временную дыру? Не знаешь, что у нас тут всемирная чума и трындец человечеству?

Колдун, сидя на лежанке, задумчиво оглядел Густавсона. На психа этот парень не был похож, да и не тянуло от него запашком безумия, неплохо Колдуну знакомым.

– У вас есть рация? Какие-нибудь приборы связи?

Густавсон нырнул под стол, порылся в царящем там бардаке и извлек плоскую коробочку спутникового телефона.

– Вот. Только нет сигнала, потому что мир накрылся крышкой от Большого Белого.

Он перебросил телефон Колдуну. Тот попробовал включить прибор – без всякого результата.

– У-упс, – радостно прокомментировал негр.

– Батарейки у вас к нему есть?

– Батарейки все сдохли, извини. Но я не такой придурок. Я два года пробовал поймать сигнал.

– В Барри стояла заглушка. Мы ее отключили.

– Вы? Чип, Дейл и их подруга Гаечка?

– Как, по-вашему, я оказался в лесу?

– А черт тебя знает, братишка. Может, Рождество наступило рано, и Санта-Клаус притащил тебя в мешке. Я еще в детстве просил старикана принести мне маленького братика… правда, не ожидал, что братик будет белым. Да и посылка задержалась, но я так думаю, что у Санты и без меня много было дел. А теперь по причине конца света он остался без работы, вот и решил выполнить мой заказ. Не выпить ли нам по этому поводу?

Густавсон протянул длинную руку и вытащил из-за печки плоскую стеклянную бутылку, судя по этикетке – бренди.

– Кроме меня, в лесу никого не было? – спросил Колдун.

– Было. Кролики, еноты, ракунсы, дикобразы, звероящеры, летюги и один очень голодный Вендиго [4]…

Колдун ощутил сильное желание стукнуть балагура еще раз.

– Я спрашивал о людях.

– Ах, люди? Это Дейл и Гаечка, в смысле? Нет, их не видел. Только ты дремал под сосной, и вид у тебя был неважный. Я было решил, что у меня глюки, и так себя ущипнул за руку, что чуть не отхватил кусок мяса.

В доказательство Густавсон сунул Колдуну под нос здоровенную пятерню. Никаких повреждений на ней заметно не было.

– Давно вы меня нашли?

– Вчера на рассвете. Ты сутки продрых, но поскольку дышал, я решил, что дух твой еще не отправился к Маниту в поля вечной охоты. Так мы выпьем или где?

Колдун обреченно посмотрел на бутылку. Выпивать ему совсем не хотелось. Однако пришлось – под аккомпанемент бесконечного рассказа афродатского Робинзона о его похождениях.

«Поддался я на уговоры этого суки-сержанта. Мол, в армии и пиво холодней, и девки покладистей. Слезете вы с соцпособия, поставят вам новенькие биочипы, будете вы быстрее «боинга» и сильнее дроидов. Делать ничего не надо, служба пустячная. Главное – учебку пройти, а там дослужитесь до офицерского чина, станете полноправными членами общества, а потом, глядишь, в генералы, а оттуда прямой путь в Бессмертные. Пел, что целый оркестр в стрип-баре. Короче, подписался я. Мне главное что? Работы ведь на гражданке не найдешь, всюду эти «автоматические помощники» – то есть попросту боты, которым платить не надо, а братьям ежемесячное пособие в зубы и конура в застройках. Вот и пошел я в армию. Никаких девок там не было, жрачка скверная, пиво только в увольнительной и за свой счет. Зато гоняли нас с полной выкладкой каждый день и без всяких биочипов – потому что какой дурак на мясо будет дорогую биоинженерию тратить? А потом началась заварушка в Венесуэле. Официальные СМИ это дело замалчивали, но по сетевому ТВ такие кадры крутили, что мама не горюй. Перед отправкой дали нам увольнительную, с папами-мамами попрощаться. Не знаю, на что они рассчитывали, но половина сразу сдернули куда подальше. Мы с одним братишкой в Канаду подались, чтобы нас обратно не загребли.

Братишка оказался деловой. У него друган крутил в Торонто бизнес. Если помнишь, лет десять назад пошла мода на всякую индейскую экзотику – бубны, бусы и прочие тотемы. Короче, был у него магазинчик на перекрестке Янг и Спадайны и поставщики из аборигенов.

Индейцы в последнее время у канадского правительства обратно половину земли скупили, в основном на востоке. И тут неподалеку одно племя поселилось. Оджибуэи, живут по заветам предков. На самом деле они такие же оджибуэи, как я Боб Дилан, так – помесь гуронов с англосаксами. Так они все эти фальшивые древности делали и нам сплавляли. Маски там, луки, мокасины и другую проду. Жили в лесу, товары из города, что там надо – муку, гвозди и прочее, на каноэ завозили. Короче, поплыл я к ним за партией товара. Прибыл. Все хорошо, вождь ихний мне лыбится, его дочка глазки строит. Живут они ни в каких не в вигвамах, а в нормальных сборных коттеджах – еще раньше на вертолетах стройматериалы подогнали. Живут по принципу: нас никто не трогает, и мы не трогаем никого. Ладно. Гружу товар, попутно дочку вождёвую щупаю. И тут бах! По ТиВи хорошие новости: эпидемия, карантин. Ладно, думаю, посижу-ка я от греха пока здесь. А уже осень, первый снег того и гляди выпадет. Посижу до весны, думаю, тем более моя Долли – это дочка вождя – очень аппетитная девочка. И папахен ее не возражает. И сижу.

Все поначалу хорошо. А потом ТиВи заткнулось. Совсем. У одного старикана в поселке был древний радиоприемник, так поначалу его слушали. Болботало там чего-то о всеобщей эвакуации, карантине и военном положении, потом перешло на испанский, а потом треск на всех частотах. И всё, никакой связи, даже через спутниковый телефон – у вождя был. Прямо Стивен Кинг. Читал у него «Противостояние»? Нет? Ну ладно. Сижу у оджибуэев. Учусь силки на кроликов ставить. Вдруг в одно прекрасное утро пацан из леса прибегает, весь серый, и орет чё-то по-ихнему. В деревне шухер. Я к Долли: что, мол, к чему? А она рыдает, трясется вся и говорит, что завелся у них тут в лесу Вендиго, папку этого пацаненка сожрал. Я ей: «Что за хрень? Двадцать первый век на дворе, подруга, какие еще Вендиго?» Ну, она поуспокоилась. Только в лесу на самом деле нехорошо стало. Охотники начали пропадать, а ночами по улице кто-то ходит и дышит в окна. Утром на снегу следы – вроде человечьи, но босые. Кто зимой босиком по снегу бродит? И пальцы у него не как у человека, а как у обезьяны. Ладно. Я пацан не трусливый, взял винтовку и в лес по этим следам пошел. Думаю, отслежу эту снежную обезьяну. На дворе вроде день, все бело кругом и как бы не страшно. Только посвистывает чего-то, а чего свистит – непонятно, вроде и ветра совсем нет. Я иду, и отчего-то меня жуть такая разбирает. У нас в учебке сержант говорил: «На войне, парни, доверяйте инстинктам. Разум – херня и вообще штука лишняя, а инстинкты плохого не подскажут». Чувствую – обратно надо валить. И тут в кустах как затрещит! Я, короче, на землю брякнулся и лежу.

А оно мимо шкандыбает. Вроде человек, только длинный такой, желтый, тощий, ребра торчат, башка косматая, а глаза… Страшненькие глаза, короче. Красным светятся. И лапы ниже колен свисают, а на них когтищи – во! Лежу я, короче, не дышу. Потом, когда оно убралось, встал и к деревне обратно пошел.

А деревни-то уже и нет. Весь снег кровью забрызган. Люди, напополам разорванные или вообще изъеденные. Что тут со мной сделалось, не помню. Очнулся я уже в каноэ. Река-то не замерзла, и погреб я оттуда, короче, как на моторном катере.

Потом к людям пробраться хотел. А людей нет. На дороге – блокпост военный, а над ним вороны вьются, чё-то там из снега выклевывают, что еще осталось. В городе еще жутче. Всю зиму я от тварей всяких прятался, вспоминать тошно. А к весне, думаю, совсем хана будет, когда снег растает и вся эта зараза, трупаки гнилые, из него попрет. Сделал я запас и по первым весенним денечкам обратно в лес подался. Так с тех пор и живу. Здесь все же полегче, чем в городе, хоть воздух чистый и зверье не такое бешеное. Когда надо, по реке сплавляюсь и запасы пополняю. А людей уже шесть лет не видел, ты, братишка, первый. Давай еще выпьем».

– Это не эпидемия, – сказал Колдун. Во рту стоял мерзкий маслянистый привкус сивухи. – Точнее, не совсем эпидемия. И люди еще остались. Я только две недели как прилетел из Англии.

– На ковре-самолете? – хохотнул негр, которого уже изрядно развезло. – То-то слышу, у тебя акцент странный.

– На «Призраке». У восточного побережья курсирует британский авианосец. Если хотите, можете отсюда убраться.

– Да ты что?! Правда? – Густавсон вскочил, пошатнулся и снова сел. – Ну ты, братишка, меня порадовал, – забормотал он. – Неужели старина Свен еще поживет как человек? А бабы у вас там есть?

– Есть.

– Слушай, не верю. Сто лет телку не видел. Подожди. Ты говоришь, вас еще двое было?

Колдун насторожился. О двоих он ничего не говорил.

– Подожди, подожди, надо башку прочистить. А то чего-то меня развезло. Сейчас отварчик сварганю, по оджибуэйскому оригинальному рецепту, и пойдем твоих братьев искать. – Бормоча это, негр убрал со стола автомат, затем налил в чайник воды из канистры и поставил его на печку. – Нет, ну ты даешь…

Колдун наблюдал за хозяином. Тот суетился, доставал какие-то ягоды и пучки трав, тряс кудлатой башкой.

– Послушайте, Свен…

– А?

– Здесь неподалеку нет ничего… необычного? Может быть, логово крупного хищника… – Колдун припомнил клубок тьмы, ворочающийся к востоку от того места, где он заплутал вчера ночью.

– Логово? Нет, братишка, кроме меня, крупных хищников тут не имеется, – хохотнул негр. – Думаешь, я совсем сдвинулся – рядом с хищником свою берлогу обустраивать?

Чайник закипел. Густавсон разложил по кружкам свои припасы и залил кипятком. От напитка пошел травяной дурманящий запах.

– Очень здорово мозги прочищает. Старый оджибуэйский хрен свое дело знал, пусть кишки Вендиго ему будут пухом…

Хозяин землянки врал. Колдун пригорюнился. Слишком часто ему в последнее время врали. Но в Лондоне врали хотя бы опасливо, почтительно, с эдакой лакейской угодливостью. А вот за стенами британской столицы врали нагло и хлестко, так, словно лжецов ни разу в жизни не ловили на вранье.

– Что ж ты не пьешь, братишка?

– После вас, – сказал Колдун.

Негр с удивлением уставился на собственную руку, которая без всякого его вмешательства двинулась к кружке и обхватила ручку.

– Это что еще за…

Рука подняла кружку и потянула ее ко рту гостеприимного хозяина. Тот вцепился в запястье второй рукой. Колдун смотрел на его потуги с улыбкой. Негр поднял на гостя округлившиеся глаза:

– Ты кто вообще? Ты что творишь, а?!

– Нет крупных хищников, говорите? – с расстановкой произнес Колдун. – Что вы в свой отвар намешали?

Некоторое время хозяин и гость в упор смотрели друг на друга. Потом негр ухмыльнулся:

– Ну извини, братишка. Я ж не знал, что ты из этих… Ты ей тоже служишь, да?

– Кому – ей?

Выражение лица у Густавсона сделалось совсем растерянным, и он снова пробормотал:

– Парень, ты кто?

– Великий дух Братца Кролика. Сколько людей вы ей скормили?

Кому «ей», Колдун до сих пор не понял, потому что образ, крутившийся в сознании афродатчанина, был слишком нелеп.

Густавсон молчал. Ручка у кружки нагрелась, обжигая его пальцы. Рука человека дрожала.

– Сколько? – повторил Колдун.

Кружка отплыла от рта гостеприимного хозяина и остановилась над ширинкой. От напитка по-прежнему валил пар. Густавсон дернулся, но если уж Колдуну удавалось кого-то поймать, вырваться было не легче, чем из когтей Вендиго.

– Почему вы меня сразу ей не отдали?

– Так я ж поговорить хотел! – заорал негр. – Знаешь, как давно не выговаривался? А она пока все равно дружками твоими закусывает, ей не к спеху.

Последние слова афродатчанина Колдуну очень не понравились.

Двое притаились за серыми каменными глыбами на вершине небольшого холма. У глаз Колдуна был армейский бинокль, а в бинокле – крайне неприятное зрелище.

Лес подступал к холму, но деревьям отчего-то не хватило сил, чтобы вскарабкаться по склону. Они выслали вперед кустарники, а сами выстроились строгой шеренгой у подножия. Вся лесная опушка заплетена была серыми нитями паутины. В этой паутине, как черные бисерины в пыльном макраме, висели сотни крупных пауков. Прикинув увеличение, Колдун решил, что самые мелкие из пауков размером с кулак, а самые здоровые – с автомобильное колесо. Однако расстроило его даже не это. Сверху, там, где паутина сходилась сплошным куполом, ворочалось что-то огромное, что-то многоногое, с толстым брюхом, заросшим рыжей щетиной. Головы твари Колдун рассмотреть не мог. Рядом с логовом чудовища покачивались два туго спеленатых свертка. Один – судя по размеру, Батти или Хантер – непрерывно дергался, как будто пленник тщился разорвать спутавшие его нити. Второй, намного меньший, висел неподвижно.

– Гаечка, – шепнул в ухо негр.

Колдун окинул его мрачным взглядом.

– Извини. Привычка. Я видел, как мелкие приволокли ей здоровенного блондина в хаки и голую тощую девку.

«Только этого еще не хватало», – подумал Колдун.

Сиби, похоже, так и не добралась до Старого.

Глава 5

Поединок

– Почему же она вас сразу не сожрала? – спросил Колдун еще в землянке.

Негр, который уже выпустил кружку и несколько успокоился, широко осклабился:

– А я везучий, братишка. Везунчик. Вендиго меня не слопал, и у этой твари жвалы коротки оказались.

– Если можно, поподробней.

– Старая сука решила со мной поиграть в загадки. Когда меня, спеленатого, как младенчик, притащили к ней мелкие восьминогие гады, она уставила на меня свою страшную рожу, челюстями зашевелила и говорит таким тоненьким скрипучим голоском: «Вот из дир?» В смысле, «Что тебе дорого?», ну я так понял. И ору в ответ что было сил: «Лайф!» Жизнь, говорю, жизнь дорога. Потому что ничего нет дороже жизни, так ведь? Вот она меня и отпустила. С одним условием. Каким – знаешь.

– Жизнь, говорите, вам дорога? – протянул Колдун. – Ладно. Если дорога, проведите меня к вашей повелительнице.

Так они и очутились на холме, в западном склоне которого была вырыта землянка Густавсона, а с восточного открывался отличный вид на паучье логово.

Колдуна вся эта история поставила в тупик. Неужели фольклор оказался ближе к истине, чем научные теории? Неужели мерзкая тварь и была Центром? Поначалу он предполагал, что Центр – это Саманта Морган. Последовательности ее ДНК действительно обнаруживались в геноме всех изученных химер, тут Вечерский не соврал. С другой стороны, это могло оказаться и случайностью. Все же именно Морган была праматерью химер – черт его знает, для чего она использовала собственные гены. Потом ученые показали, что пластичный геном тварей обладал способностью включать в себя новые последовательности ДНК. Не просто включать, а засасывать что ни попадя, как взбесившийся пылесос. Может, первые химеры просто прихватили то, что было под рукой (или под ферментами, отвечавшими за перестановки в их сумасшедших генах), а это вполне могла оказаться ДНК работавших в лаборатории людей, в первую очередь Морган. Увидев позапрошлой ночью пляски на росчисти, Колдун почти уверился, что нашел Центр. И вот – говорящая паучиха. Странно. На всякий случай он позаимствовал у афродатчанина автоматический инжектор и зарядил ампулу. Колдун сильно надеялся, что инжектор не понадобится, и все же – если дела пойдут совсем худо – лучше было иметь его под рукой.

Что-то беспокоило Бессмертного, что-то в словах Густавсона, словно там уже заключался ответ. Но сейчас два серых, беспомощно свисающих с ветки свертка мешали сосредоточиться.

– Вы не видели еще одного человека? – шепнул Колдун, оборачиваясь к смирно лежавшему рядом Густавсону.

В первую минуту, пока злость не прошла, Колдун уж совсем было решился всучить афродатчанину винтовку и отправить послушную марионетку бороться с паучихой. Но во-первых, непонятно, можно ли взять эту тварь пулей; во-вторых, беспокоила мысль об остальных пауках. Что они сделают, если их хозяйка погибнет?

Однако тащиться на приватную встречу с владычицей леса Колдуну совсем не хотелось, и он невольно оттягивал момент.

– Высокий, худой, русый с сединой мужчина лет сорока, смахивает на ковбоя, – уточнил Колдун.

– Человека я не то чтобы видел, – прошипел в ответ негр. – Зато видел вертолет. Вчера около полудня вертушка кружила над лесом. Я уж было решил, что Санта отправил за мной свою колесницу, но тут с вертушки сбросили трос и подняли на нем какого-то типа. После чего слиняли на восток. Нет, понял я, это не Санта. Это какой-то урод. Так что, братишка, Клинт Иствуд вас кинул.

– А она действительно высасывает мозг?

– Да ты, парень, никак дрейфишь, – хмыкнул негр. – Может, черт с ними, с Дейлом и Гаечкой?

У меня на озере есть каноэ. Я тебя отсюда вывезу, а ты меня доставишь на этот ваш крейсер надежды.

Колдун оглянулся через плечо. Там, на западе, горела под солнцем гладь большого озера, куда впадала Бобровая река. На сверкающей шкуре озера торчали темные бородавки островов. На одном из островов, по словам Батти, и расположился центр активности, до которого они почти дошли в тот злополучный вечер. Прибрежный кустарник свесил над водой желтеющие ветви. Где-то под ними скрывалось каноэ. Ключик к спасению.

Колдун обернулся к негру и спросил:

– А почему вы не сбежали?

– В смысле?

– В смысле, вы же не раз спускались по реке, когда пополняли запасы. Почему вы возвращались сюда? Да еще притаскивали с собой ни в чем не повинных простаков? Вам что, доставляет удовольствие прислуживать паучихе?

Негр насупился.

– Говорите, Свен. Я ведь все равно узна́ю.

– В башку мне залезешь?

– Именно.

– Хорошо, мистер фокусник. Если хочешь знать, это из-за Вендиго.

– Что?

– Вендиго. Ну, помнишь, я рассказывал? Индейский великан-людоед. С того дня, как он всю деревню вырезал… – По плечам Густавсона пробежала дрожь. – Понимаешь, – торопливо зашептал негр, – мне все кажется, что он за мной идет, с того самого дня. Затылком его взгляд чую, его красные горящие зенки. Он знает, что меня упустил, но во второй раз не упустит. А эта… паучья мать… она обещала, что меня защитит.

Колдун покачал головой. Все же он ошибся. У Густавсона явно не все дома.

– Вы как ей добычу доставляете?

– Да на плечо взваливаю и доставляю.

– Ладно. Тащите меня.

– Что?

– Что слышали. Если попробуете ее предупредить, я заблокирую ваши дыхательные центры.

– А?

– Если начнете перемигиваться со своей подружкой, вам крышка. Так понятней?

– Есть, есть, сэр! – откликнулся афродатчанин.

Паучиха была огромна. Как объяснил Свен, волшебный напиток индейского знахаря не убивал жертву, а только парализовал двигательную систему. Воспользовавшись этим, Колдун оставил глаза открытыми и теперь с изумлением наблюдал за приближавшимся страшилищем.

У паучихи было раздувшееся брюхо, поросшее короткой щетиной цвета ржавчины, и восемь членистых лап – каждая размером с кран автобуксира. Но вот начиная с головогруди тварь отличалась от паука. Там, где у арахнид был хитиновый панцирь, переходящий в жвалы, у подползавшей к Колдуну химеры было человеческое тело. Женское, если судить по пышной, хотя и несколько обвислой груди. Смуглая кожа, короткая массивная шея и самое пугающее – голова. Иссиня-черные спутанные волосы падали на плечи чудовища. Высокий лоб, резко очерченные скулы и тонкий нос выдавали индейское происхождение экзотической красавицы, а вот на месте губ подергивались вполне паучьи хелицеры. Как женщина-паук могла говорить с таким речевым аппаратом – загадка. Жвала паучихи мокро поблескивали, словно тварь в предчувствии сытного завтрака истекала слюной. Или ядом.

Благодаря затеянному спектаклю у Колдуна была небольшая фора. Едва Густавсон скинул неподвижного пленника на землю и паутина вверху заколыхалась, Колдун мысленно потянулся к уродливой бестии. Надо перехватить контроль.

Остальные пауки висели в своих тенетах неподвижно, пока что послушные хозяйке. Большой сверток почти перестал дергаться. А вот из маленького неслось что-то вроде веселой песенки. Чем бы паучиха ни угостила Сиби, той, похоже, удалось нейтрализовать яд.

Жирный паук вс-сгромоздился на с-сук

И не видит меня с-среди белого дня… [5]

Колдун вздрогнул. Откуда Сиби знает слова из старой детской книжки? Песенка мешала сосредоточиться, тонкий голосок иглой ввинчивался в уши… Нет. Это был не голос Сиби.

«Здравс-ствуй, Бес-смертный».

Тихий шепоток, не громче ветра, посвистывающего в древесных кронах.

«Хочеш-шь убить меня?»

Скрип-скрип, жвалы не двигаются, голос звучит у него в голове. Сильный телепат. Центр и должен быть сильным телепатом… но паучиха – не Центр.

«Нет, я не Центр. Не то, что ты называешь Центром.

Я Предс-сказательница».

Колдун не отвечал, потому что паучиха добивалась именно ответа. Чтобы установить связь, жертва в первую очередь должна раскрыться.

Скрип-скрип.

«Хочеш-шь знать, что такое Предс-сказательница? Вс-сгляни на мою паутину».

Колдун не отвел взгляда от черных, без белка глаз твари.

«Боиш-шься. Правильно. Бойся. Эти нити, Бес-смертный, с-связывают тебя и меня. И тыс-сячи живых с-существ. А ты знаеш-шь, что такое Предс-сказание? Что не с-сказано, то не с-сбудетс-ся. Пос-следний стежок, Бессмертный. Пос-следняя капля рос-сы. Моя с-сеть может с-сдвинуть мир на полшага вправо. Или влево. Полш-шага, немного, с-совсем немного. Ес-сли ты с-стоишь не на краю. А твой мир зас-стыл на краю, Бес-смертный».

«Компьютер, – подумал Колдун. – Компьютер, выдающий прогнозы, и сотни подчиненных ему восьминогих модулей-программ. Но не совсем прогнозы… Прогноз не может изменить реальность. Предсказательница – может».

«Ты ос-ступился однажды, Бес-смертный. Ош-шибка. Маленькая ош-шибка. Полш-шага вправо. Я могу ис-справить».

Но ведь прошлое нельзя исправить! Мысль метнулась у Колдуна в голове и пропала, когда на землю сплошным полотнищем обрушился свет солнца и мир затопила морская голубизна.

Сухая трава оплела капители колонн. Сквозь расщепленные плиты пробивались ее жесткие, выдубленные солнцем и ветром стебли – и сейчас эти стебли тянулись выше, чем портики некогда горделивых храмов. Желто-серые зонтики рассыпали семена, а ниже сапфиром горело море. Шеренга мраморных леопардов со сточенными временем мордами враждебно смотрела на восток, туда, где беспощадно полыхало породившее этот остров светило. Десять утра. Удлиняющиеся тени. Стрекот цикад и уже раскаленные, дышащие жаром камни, успевшие забыть о ночной прохладе. Зато камни помнили много других вещей. Помнили, например, что сложенный из них амфитеатр служил когда-то для представлений и мистерий, что в их круге звучали слова хвалы солнцеликому богу и сладкозвучные гимны. Но время, обрушившее колонны, стершее свирепые ухмылки со звериных морд, изменило и это. Театр превратился в гладиаторскую арену, и сейчас арену щедро залила черная кровь.

Тень горы с узкой пирамидкой жертвенника медленно наползала на цирк, но большинство тварей, собравшихся здесь, не нуждались в ярком свете. Топорщились затылочные гребни змееносцев. Угрюмо горбились панцири псевдощитней. Урсы с обманчивой неуклюжестью топтались в ожидании своей очереди. Отдельной группкой расположилась волчья стая – клан бойцов, действующий синхронно и в этом мало отличающийся от мультиорганизма. Их хозяева были идентичными близнецами и, подобно новому гостю соревнований, владели телепатией.

А дальше клубились щупальца, клыки, голенастые птичьи лапы и совсем уже невероятные формы – все, что породила за шесть лет обезумевшая природа.

Мосты, пятнадцать лет назад соединившие Киклады, никогда не предназначались для игрищ Бессмертных, и все же сегодня послужили именно для того, чтобы организовать это сборище. Восьмые гладиаторские игры. Самые большие за всю историю, с того ее момента, когда коктейль «Вельд» впервые вошел в моду. Соревнования проводились каждые четыре месяца – что для их участников, из которых еще никто не ушел на заслуженный отдых по старости, равнялось году. Только Бессмертные из поколения Вельд-2. Остальные уступали им в скорости реакции и в умении удерживать контроль над разъяренными тварями и не проходили квалификацию.

Мирра участвовала в состязаниях со времени их возникновения, а в промежутках убивала просто так, в поединках один на один, на общих охотах и во время Зимнего Гона.

«У меня нет ваших талантов, – усмехалась она. – Не умею читать мысли и контролировать людей, как ты. Не умею отращивать отрубленные пальцы, как Люцио. Не умею мимикрировать, как Золотоглазка. Зато я умею убивать, и делаю это мастерски».

Она не преувеличивала. Подросшая за три года мантикора по имени Ипполита была сейчас размером с мини-бус, а по числу завоеванных побед превосходила даже синхростаю. Но когда Мирра говорила, в голосе ее всегда дрожала горькая нотка, горько-злобная самоирония. Оказаться самой бесталанной среди сверстников… наверное, нелегко.

Сам Дориан никогда не участвовал в подобных игрищах, и поэтому чувствовал себя здесь неуверенно. Его зверь напоминал снежного барса, только ростом превосходил амурского тигра. Снежный барс. Тот же леопард, в принципе. А на этом острове были святилища двух богов, и один из них любил принимать облик леопарда. Залог удачи или просто шутка – Дориан никогда не был до конца уверен, почему поступает именно так, а не иначе.

Он находился в трех тысячах километров от залитой кровью арены, и одновременно он был там. Многие пользовались для проекции экранами. Дориану хватало собственных сомкнутых век, под которыми горело безжалостное солнце…

«Вс-спомни, – проскрипел тонкий голосок, вольно разгуливающий в его черепной коробке. – Вс-спомни, как вс-сё было».

…И он открыл глаза. На экране, куполом закрывавшем потолок, черная мантикора подмяла под себя снежно-белого барса. А рядом, в гнезде из шелковых простыней, сидела смуглая худенькая девушка. Совершенно обнаженная, она не моргая смотрела в экран и в этот момент не видела ничего вокруг – ни того, что дремлющий рядом юноша вдруг проснулся, ни того, как он протянул к ней руку. И лишь когда юноша с силой швырнул девушку на постель, она изумленно перевела на него расширившиеся глаза. Один центр внимания. У человеческой психики лишь один центр внимания, даже если человек этот – Бессмертный. На экране мантикора, мгновенно ставшая громоздкой и неуклюжей, подставила барсу хлипкое сочленение плеча и правой клешни. Девушка, прижатая к простыням, забилась. Еще не понимая, что происходит, она вскрикнула: «Дор, что ты делаешь? Не сейчас!»

Юноша и девушка смотрели друг другу в глаза. Ее – темно-карие, испуганно блестящие. Его – черные и холодные, как панцирь погибающей на экране твари. Мантикора уже лишилась правой клешни, но у нее еще оставалось мощное оружие. Лук хвоста изогнулся, вознося над рычащим барсом ядовитое жало. Один удар – и все кончено.

«Не надо, Дор!»

Жало замерло, горел на его острие солнечный блик.

«Не надо!»

«Ш-шаг вправо, неверный шаг. Ты с-сожалеешшь теперь. Можно ис-справить. С-сплес-сти заново».

Смертельный шип все не опускался.

«Она пощ-щадила тебя. Ты ош-шибс-ся».

И вдруг он ясно увидел, как отпускает руки девушки, как мирно опускается жало мантикоры, как гаснет экран и они остаются вдвоем, как было до – и будет после. Видение длилось всего секунду.

…Барс ударил когтями в уже поврежденное плечо мантикоры, проламывая панцирь, – а затем его клыки впились в лежавшие глубже мягкие ткани…

…Восхищенно заухали, завыли, зареготали трибуны…

…Отчаянно закричала смуглокожая девушка…

…Паучиха, нависшая над Колдуном, дернулась и грянулась наземь, задрав к небу восемь бьющихся лап. Земля содрогнулась от удара. Перевернутое лицо Предсказательницы уже ничем не напоминало человеческое. Два потухших глаза казались дыхательными отверстиями, а чудные смоляные волосы – частью порванной паутины. Челюсти паучихи дрогнули, и она проскрипела вслух, тихо, но явственно:

– Диир ш-шэл дай. Деф брингс деф-ф.

«Дорогое должно умереть. Смерть приносит смерть»?

Колдун вздрогнул, но времени на размышления не оставалось. Сплошным потоком с веток хлынули пауки.

В первую секунду сердце Колдуна отчаянно стукнуло. Бессмертный решил, что тут-то ему и конец – однако восьминогие твари не обратили внимания ни на человека, ни на два повисших в сетях свертка. Все они кинулись на издыхающую Предсказательницу, и вскоре тело женщины-паучихи превратилось в черный кипящий ком. Те из арахнид, кто не мог пробраться к бывшей повелительнице сквозь облепивших ее товарищей, сцепились друг с другом. Над лесной опушкой повисли отвратительный треск, свист и клацанье.

«Смерть приносит смерть»?

Огромный живой клубок катался по земле. Колдун отшатнулся.

У него все еще кружилась голова после экскурсии в прошлое, поэтому штурм паутины дался с трудом. Цепляясь кое-где за нити, обдиравшие кожу с ладоней, а кое-где за торчащие из сети ветки, он вскарабкался достаточно высоко, чтобы добраться до большего свертка. Вытащив из кармана лазерный резак, позаимствованный у Густавсона, Колдун выставил глубину разреза на сантиметр и пустил инструмент в ход. Из рассеченной сетки показались плечо и изрядно посиневшая рука.

– Батти, вы слышите меня?

Сверток согласно замычал и зашевелился.

– Я сейчас дам вам резак. Освободите себя. Я займусь Сиби. У нас мало времени.

Кисть дернулась и приняла резак. Колдун, вися в сети, как матрос на вантах, перекинул себя к соседнему свертку. Здесь он задействовал второй, обычный армейский нож. Дело пошло гораздо медленнее. Сталь неохотно резала паутину. Нитки лопались одна за другой, однако нижний слой все не поддавался. Серый куль раскачивался от усилий Колдуна, но заключенная в нем жертва была неподвижна.

– Сиби! – заорал Колдун. – Сиби, ты жива?

– Давайте я. – Батти, весь облепленный обрывками паутины, надвинулся сбоку и принялся кромсать сеть резаком.

В висках Колдуна звенело все яростнее. Живой комок внизу полыхал от злобы, визжал и выл, как сотня взбесившихся котов – хотя звуков этих никто, кроме Колдуна, услышать не мог.

– Сэр, что с вами?

– Ничего. Вы ее сняли? Убираемся отсюда, пока пауки на нас не накинулись.

Пытаясь не обращать внимания на пляшущие перед глазами цветовые пятна и на пронзительную какофонию, Колдун спрыгнул на землю и первым понесся к холму, за которым находились землянка Густавсона и так нужное им сейчас каноэ.

Глава 6

«9-11»

– Быстро же работает Вендиго, – ошеломленно пробормотал Колдун.

Он обещал Густавсону, что по дороге к озеру (если, конечно, удастся справиться с паучихой) прихватит и его. Обещание свое Колдун намеревался выполнить, потому что максиму «не суди да не судим будешь» считал одним из главных достижений человеческой морали. Но похоже, не все придерживались его убеждений.

Сейчас Густавсон валялся у входа в землянку лицом вниз. Кто-то содрал с негра майку и штаны. Вместо одежды его покрывала пленка еще свежей крови, а шея была неестественно вывернута. На спине виднелись длинные параллельные разрезы или, возможно, следы когтей.

Колдун присел на корточки и уставился на труп.

– Интересно, зачем бы Вендиго понадобилась мемориальная майка [6]?

– О чем вы говорите, сэр? – Андроид стоял рядом. Сиби, все еще бесчувственную, он опустил на землю.

– Этот человек утверждал, что на него охотится Вендиго. Вендиго – это…

– Я знаю, что такое Вендиго, сэр. Только вряд ли он оставляет такие следы. – Батти ткнул пальцем в разрытую землю рядом со входом.

Кто-то подкопался под крышку люка, а затем вывернул ее с такой силой, что железная чушка долетела до ближайших кустов. На рыхлой почве явственно отпечатался след звериной лапы. Лапа была похожа на волчью, только раза в два крупнее. Судя по глубине отпечатка, и весил зверь немало.

– Я, конечно, не Хантер, но скажу так: химера вырыла парня из землянки, как суслика из норы, покалечила, а потом свернула ему шею. И убралась к воде. Вон там еще один след. Лучше бы нам отсюда уходить, сэр.

– Он сидел в землянке голый?

– Кто?

– Негр. Густавсон.

– Может, залез в спальник…

Колдун молча перешагнул через труп и направился к черному отверстию входа.

– Куда вы, сэр? Может, зверь еще там…

– Сомневаюсь.

Тем не менее андроид отстранил человека и первым полез под землю.

Электрический фонарь оказался на месте. Колдун включил его и быстро осмотрелся.

– Так. Ваша химера позаимствовала не только одежду нашего друга, но еще и оружие. Странное животное, Батти.

– Сэр, пауки…

– Я помню о пауках. А вот вы мне чего-то не договариваете.

Андроид оглянулся на светлое пятно люка:

– Уже несколько дней мне казалось, что за нами следует большой черный волк. Но я вам не говорил, потому что не был уверен.

– Большой черный волк сейчас разгуливает в майке и с автоматом?

– Я не знаю, сэр.

– Хорошо, Рой. Давайте возьмем канистру с водой и продукты – хотя бы на них ваш волк не позарился…

Снаружи завизжали. Колдун пулей взлетел по ступенькам, и все же опоздал. Сиби исчезла.

– «Жирный паук взгромоздился на сук», – напевал Колдун.

Он устроился на порожке и рассеянно смотрел на заросли ивняка всего в нескольких десятках метров ниже по склону. Там, должно быть, Густавсон прятал каноэ. За ветками с последней желтой листвой серебристо посверкивало озеро. Солнце перевалило за полдень.

– «И не видит меня среди белого дня…»

– Сэр, нам надо спешить.

– Нам надо подумать, Батти. Основная наша проблема в том, что до сих пор мы действовали не задумываясь. По крайней мере, я.

– Но пауки…

– Мы успеем добежать до озера в случае чего. Вопрос в том, что нас там ждет.

– Сэр… мне казалось, вы хотели спасти Сиби.

– И по-прежнему хочу. Но прежде хочу понять, от чего.

– Это волк.

– Нет, Батти, это не волк. Или не совсем волк.

– Вы думаете, человек, работающий в паре с волком?

– «И не видит меня среди белого дня», – снова промурлыкал Колдун.

«Вот из диир?»

«Диир из лайф».

«Диир шэл дай. Деф брингс деф».

– У паучихи отвратительное произношение, – пробормотал Колдун.

– Сэр?

– «Deer», Рой, а не «dear» [7]. Опять чертов олень. Все сходится. «Что такое олень?». «Олень – это жизнь». «Олень должен умереть. Смерть приносит смерть».

– Сэр, я вас не понимаю.

– «Жирный паук…» Сиби вряд ли читала Толкиена, да и вообще была без сознания. Зато паучиха вполне могла порыться у меня в голове… я как раз думал о чем-то таком. Значит, она все же добралась до меня первой. Я медленно налаживаю связь, Рой, вот в чем беда… Но почему тогда Предсказательница меня не убила? И зачем ей понадобилось, чтобы Густавсон привозил ей людей?

– Сэр, пожалуйста…

– «Олень должен умереть». То существо, что мы с Хантером видели, рогатый с картин в церкви – это и есть местный Центр.

В глазах андроида появилось хоть какое-то понимание:

– Олень. Вы с Хантером видели оленя?

– Человека-оленя, если быть точным.

– Да. Теперь я понимаю. Когда я пошел за вами, заметил на поляне странные следы. Очень много следов всяких животных, следы сапог Хантера и еще одни… Похожи на оленьи, но одиночные, как будто зверь стоял на задних ногах…

– Хантер на него набросился.

– Да, я понял. Но не убил и даже не ранил. Крови там не было. Олень ушел к озеру. Я пытался найти ваши следы, когда меня сцапали пауки… Сэр, чего мы ждем? Волк убьет девчонку.

– Хотел бы убить – убил бы на месте, как Густавсона.

– Может, мы его спугнули.

– Нет, Рой. – Колдун поднял голову и прямо посмотрел на андроида: – Несколько дней назад вы сказали мне, что должны уничтожить Центр. Генерал Амершам передал вам ампулу с вирусом, который, по замыслу, не только убьет сам Центр, но и распространится от него, как компьютерный вирус распространяется по сети, и уничтожит всю систему, связанную с Центром.

В случае успешного завершения миссии генерал обещал вынести на рассмотрение Совета вопрос о правовом статусе андроидов. Но вы поняли, что мой родитель не собирается выполнять обещание…

– Я ведь отдал вам ампулу.

– Отдали. Это меня и беспокоит. Точнее, меня беспокоят две вещи. Во-первых, Предсказательница заявила, что олень должен умереть. Умрет, независимо от того, собираетесь вы выполнить задание или нет. Если, конечно, я ее правильно понял. И во-вторых, она сказала, что смерть приносит смерть.

– Да. Если вирус действует так, как говорил генерал, все здешние химеры подохнут. Тогда можно будет отыскать другие Центры и очистить всю Европу… Я не понимаю, почему вы не хотите это сделать.

– Вы видели, что случилось с пауками, когда их хозяйка потеряла контроль?

– Да. Но при чем тут…

– «Смерть приносит смерть». Это, Батти, двоякое высказывание. Оно может означать, что подконтрольные Центру химеры умрут. Или что контролируемая Центром агрессия выплеснется на свободу и твари начнут убивать друг друга и всё, до чего дотянутся.

– Европейские химеры и так убивают всё. Генерал говорил, что именно благодаря Центрам их действия так хорошо скоординированы, что они легко ломают нашу оборону.

– Может быть. А может, там еще не сформировались Центры, ведь до Европы вирус добрался позже. Или все зависит от свойств Центра… Я видел, как человек-олень вылечил одну из химер. И, если вы заметили, животные в этом лесу не агрессивны. До встречи с паучихой на нас попытались напасть всего дважды: один раз от голода, второй – когда мы забрались на их территорию. Это нормальное поведение. Обычно химеры ведут себя не так.

– Я понял, сэр. Вы утверждаете, что этот человек-олень – хороший парень. Но мы ведь и так не собирались его убивать. Давайте найдем девчонку и уберемся отсюда.

– Мы не собирались. Но кто-то собирается.

В этом я склонен верить Предсказательнице… А еще я пытаюсь понять, зачем ей нужны были люди.

– Чтобы их сожрать?

– Возможно. Но в лесу и без людей достаточно пищи. Если предположить, что Предсказательница знала о неизбежной гибели Центра, она могла искать ему замену.

– Человека?!

– Почему бы нет, Рой? Если судить по цвергскому Старому и здешнему оленьему божеству, Центр должен быть в какой-то степени разумен и альтруистичен. Это кроме способностей к телепатии. Как по-вашему, химеры похожи на разумных и альтруистичных созданий?

Батти усмехнулся. Колдун кивнул:

– Вот и я так думаю. Итак, допустим, что паучиха искала новый Центр. Вряд ли она позволила бы убить себя, пока не окончит поиски. Следовательно…

Он замолчал, мрачно уставившись на озеро и небольшой островок в полукилометре от берега. Остров зарос соснами. Сейчас их верхушки тревожил поднявшийся ветер. От острова в воду уходила серая галечная коса. С такого расстояния невозможно было увидеть, но Колдуна не покидала уверенность, что в гальку вдавились следы оленьих копыт.

Андроид, озабоченно глядевший на своего спутника, кашлянул и произнес:

– Вы думаете, сэр, что Сиби?..

Колдун обернулся:

– Сиби? Нет. Не Сиби. Если бы это была Сиби, едва ли паучиха накачала бы ее ядом. И вот тут, Батти, мы подходим к неприятной дилемме…

– Вы хотите сказать, что она выбрала вас?

– Ага. Причем не она первая. И, как и в прошлый раз, я совершенно не согласен с выбором. А это значит, что мы должны спасти чертову рогатую тварь.

– От кого, сэр?

– Химеры не станут нападать на свое божество. Хантер его не убил, мы тоже не собираемся. Кто остается?

– Волк? Но зачем ему?..

– Думаю, это мы скоро узнаем. Волк, расхаживающий с автоматическим оружием, в одежде и берущий заложников, вполне способен объяснить, что ему надо. Будьте начеку, Рой.

Колдун поднялся, сунул руки в карманы и зашагал вниз по склону к ивовым зарослям. Андроид сперва двигался следом, а затем обогнал Колдуна и пошел впереди, настороженно всматриваясь в сплетение веток.

Каноэ на берегу не было, хотя на влажной почве ясно отпечатался след. Лодку стащили в воду совсем недавно. Сейчас она покачивалась в нескольких метрах от берега. А в лодке сидел тот, кого Колдун ожидал встретить меньше всего. На человеке были майка с надписью «9-11» и хэбэшные штаны с большим количеством карманов. В одной руке он держал веревку, в другой – автомат. Веревка обвивалась вокруг горла Сиби, которая вяло ворочалась на дне лодки.

– День добрый, господа, – сказал человек. – Что-то вы подзадержались.

– И вам добрый день, Алекс, – ответил Колдун, которого воспитание приучило к вежливости. – Вижу, вы все-таки не умерли.

– Почему же… – Вечерский улыбнулся. Его рыжую, слегка отросшую шевелюру трепал легкий ветерок. – Как раз умер.

– Для покойника вы проявляете неожиданную резвость. Отпустите девушку.

Улыбка ученого стала шире:

– О, вы уже называете цвергского ублюдка девушкой? Ваш космополитизм достиг пугающих масштабов. Но нет, Дориан. Я не могу ее отпустить, ведь иначе вы попытаетесь отколоть какую-нибудь штуку и мне придется вас убить. А это не входит в мои планы. Поэтому договоримся сразу – не надо телепатических фокусов. В последнее время я приобрел чувствительность к таким вещам и прострелить голову вашей подружке точно успею.

– Хорошо…

Ветер медленно относил каноэ от берега.

– Что вам нужно, Алекс?

– Закончить эксперимент. Еще на первом курсе мне внушили, что опыты, пусть даже на первый взгляд неудачные, следует доводить до конца.

– И что же является объектом вашего эксперимента?

Колдун подумал, что, если бы Сиби резко качнула лодку, убийца вывалился бы за борт. К сожалению, цвергская девчонка еще толком не очухалась от паучьего яда, да и Вечерский, судя по всему, успел приласкать ее прикладом по голове.

– Сейчас им являетесь вы, – ответил Вечерский. Прищурив светлые глаза, он всмотрелся в лицо Колдуна. – Вам известно значение слова «химера»?

– Чудовище с головой льва, туловищем козы и змеиным хвостом, убитое Беллерофонтом?

– Классическое образование – это хорошо, но иногда его обладатели упускают важные моменты. Это только одно из значений. Химера – еще и пустая мечта, и биологический организм, чьи клетки содержат разнородный генетический материал. Почти как наши мутанты. Но кроме этого, химерой называется довольно специфическая общественная формация. В теории пассионарного этногенеза, изобретенной одним моим соотечественником, «химера» – это общность деэтнизированных людей. К примеру, завоеватели, поселившиеся в завоеванном государстве и существующие за счет эксплуатации коренного населения. Люди «химеры» не имеют четкой системы ценностей и морали, не помнят своей истории, их поведение хаотично и ведет, как правило, к конечному разрушению. Вам это ничего не напоминает?

– Вы говорите о Бессмертных?

– Да. О Бессмертных из вашего поколения. Элиту прошлых веков, как правило, что-то связывало – общность происхождения, религия, цели. Бессмертные первого поколения уже были «химерой». Их каста развивалась на теле общества, как раковая опухоль, поглощая ресурсы и ничего не давая взамен. Но вы, Дориан, на порядок хуже. Вас не интересует даже выживание собственного вида.

– К чему вы ведете, Алекс? – мягко спросил Колдун. – Лодка дрейфует от берега. Скоро вам придется кричать, чтобы я услышал.

Вечерский дернул за веревку, отчего Сиби со стоном перекатилась к борту, поудобнее устроился на кормовой скамье и сказал:

– Хорошо. Буду краток. Вы, Дориан, и все ваши сверстники – это мой эксперимент. Эксперимент по эволюции человеческого вида. До начала нашей совместной экспедиции мне казалось, что эксперимент неудачный. И подобно разочаровавшемуся в творении творцу, я уже готов был уничтожить его результаты. Вместо потопа я создал вирус, поражающий любой организм, подключенный к «Вельду». Чтобы за время распространения у химер и у людей не успела выработаться устойчивость, я решил действовать быстро – через Центры. Я думал, что достаточно нескольких инъекций, и вся сеть рухнет.

– И к чему прошедшее время?

Вечерский улыбнулся и сдул прядь волос со лба.

– Я передумал. Моя «химера» все же способна существовать и развиваться. Природа, как всегда, оказалась хитрее. Центры стабилизируют разнородные и совершенно нежизнеспособные экосистемы химер. Если такой Центр появится и у людей, проблема будет снята. Ни к чему многовековая история, ни к чему общие цели и ценности. Достаточно лишь того, чтобы… как там выражалась ваша юная подружка?.. «тысячи сердец бились в унисон с моим сердцем».

– Откуда вы знаете Мирру? – прошипел Колдун.

– Что, маска невозмутимости спадает? Она сама вышла на меня. Девочке очень, очень хотелось стать эдаким Всемирным Центром. Она интересовалась, можно ли пересадить ей гены телепатии, и заодно поделилась кое-какими своими идеями. Кстати, отвлечемся на минутку от дел и поговорим о личном. Вы любили ее, Дориан?

Колдун молчал, сжимая кулаки. Ветер чуть шелестел ивовыми листьями. То один, то другой листок срывало с ветки, и он опускался на воду маленькой желтой пирогой.

– Я так и думал. Вы ее любили и все же нашли в себе силы покончить с ней, когда девушка слишком разошлась.

– Я убил не ее, а чудовище…

– Не тешьте себя иллюзиями. Она и была чудовищем.

Колдун вскинул голову:

– Что, месть сладка, Алекс?

– О нет. Вы не так меня поняли. Я делаю вам комплимент. У меня, видите ли, обострилась не только чувствительность к телепатии, но и слух. Я слышал, о чем вы рассуждали там, на холме. Разум и альтруизм плюс способность к телепатии. Да это же вы, Дориан, как в зеркале. Кстати, есть еще одна черта, о которой вы умолчали, видимо, из ложной скромности. Вы не можете оставаться один, ведь так? Вам казалось, что это слабость, которой следует стыдиться, но на самом деле это часть вашей природы – как рыбе свойственно жить в воде, так и вы способны жить, лишь будучи окруженным другими. Полный набор характеристик Центра.

– Вы хотите, чтобы я стал Центром?

– Да. Я считаю, что вы должны стать Центром, Дориан.

– Никому я ничего не должен.

Вечерский покачал головой:

– Должны. Должны своим создателям, мне в том числе. Должны другим Бессмертным, которые без вас рано или поздно погибнут. А в первую очередь должны себе самому. Почему вы так упрямо, я бы даже сказал – так трусливо уклоняетесь от собственного предназначения?

Колдуну очень хотелось ответить ударом на удар, и он отлично умел это делать, но сейчас было не время.

– Хорошо. Отпустите Сиби. Вылезайте из лодки, и мы обсудим вашу идею.

– Вы считаете меня идиотом? Как только я отпущу веревку и автомат, вы попытаетесь подчинить меня себе. Дориан, не прыгайте выше головы. Я вам не по зубам.

– Что же вы намерены делать?

Вечерский коротко оглянулся через плечо туда, где от острова тянулась коса. Косу захлестывали мелкие волны. Даже если бы человек в лодке и пальцем не шевельнул, суденышко раньше или позже прибило бы к галечному пляжу.

– Я намерен отправиться на остров, где прячется наш рогатый приятель, – сообщил ученый, повернувшись к Колдуну, – и прикончить его. Когда олень умрет, химер начнут убивать. Либо так, либо вы перехватите контроль. А чтобы вас дополнительно стимулировать, я возьму цверга с собой. Если вы выберете бездействие, она умрет.

Колдун пожал плечами:

– Не вижу логики. Если я стану местным Центром, какая вам от этого польза? Ведь в конечном счете вы хотите экспериментировать на людях…

– К которым вы раньше или позже вернетесь, – перебил Вечерский. – Ваша единственная проблема в том, что вы сознательно отторгаете роль Центра. Но единожды став им, вы не сможете возвратиться к изначальному состоянию.

– Итак, вы не оставили мне выбора.

Вечерский, казалось, на секунду задумался, а затем его губы вновь раздвинулись в улыбке:

– Нет, Дориан. Не оставил.

Колдун быстро вытащил из кармана инжектор, который до этого сжимал в кулаке, и приставил к собственной шее. Пластиковый корпус был скользким, а рука Колдуна чуть дрожала.

– В шприц заряжена ваша ампула. Хотите проверить действие вируса на живом материале?

Улыбка Вечерского не померкла:

– Дориан, Дориан… Я же предупреждал – я вам не по зубам. Колите, ради бога. Это физиологический раствор.

Колдун резко развернулся и уставился на андроида, который во время беседы хранил молчание. Солдат кивнул:

– Извините, сэр, но это так. Ампула с вирусом у меня.

– Но почему…

– Сэр, Вечерский – командующий этой миссией, и он велел мне ни в коем случае не расставаться с ампулой.

Из каноэ раздался негромкий смех.

– Батти, вы прибедняетесь. Вы рассказали нашему другу половину правды, отчего бы не поведать другую?

Колдун перевел взгляд на Вечерского, все еще не опуская инжектор.

– Наш борец за права андроидов не удосужился сообщить вам, что действует вовсе не из соображений долга и не из любви к своим угнетенным братьям. Интерес у него сугубо личный. Видите ли, в конце двадцатого – начале двадцать первого веков появилось слишком много спекуляций на тему «бунт машин». Когда создавали первых андроидов, биоинженеры попытались встроить в них максимальное количество предохранителей. В том числе и зависимость от определенных веществ. Белки́ андроидов состоят не из двадцати аминокислот, как у нас, а из двадцати одной. Последняя аминокислота, гидроксифенилглицин, – искусственная. Ее нельзя получить из природных источников – только синтезировать в лаборатории. Без этой аминокислоты белки андроидов начинают разрушаться, и примерно через неделю следует смерть. Также Батти забыл поведать вам, что у него в Канаде амурный интерес. У него жена и сын в поселении «диких» андроидов, расположенном недалеко от Барри. Наш герой поставляет гидроксифенилглицин всему поселку, в первую очередь, конечно, любимой и отпрыску. А веществом его снабжаю я. Так что Батти продался мне душой и телом и сделает все, что я скажу. – Как бы в доказательство, Вечерский коротко бросил андроиду: – Свяжите ему руки, а то как бы наш будущий Центр не сотворил над собой что-нибудь нехорошее. – И, снова обращаясь к Колдуну, добавил: – Видите, мы оба отличаемся от остальных. Мы умеем жертвовать, Дориан. Вы пожертвовали своей подругой, чтобы спасти от нее других Бессмертных и даже совсем безразличных вам людей.

А вот андроид не согласен жертвовать супругой и сынишкой ради высоких принципов.

– И чем же пожертвовали вы? Самантой Морган? – злобно выкрикнул Колдун.

– Это и есть ваш последний вопрос, Дориан? Мы продолжаем игру?

Батти легко перехватил руку Колдуна с инжектором и заломил за спину. Бессмертный пытался вырваться из чистого упрямства, хотя сразу было понятно, что сопротивляться бесполезно. Вскоре оба его запястья опутала пластиковая полоска наручника.

– Хорошо. Я вам отвечу, – сказал Вечерский. – Я пожертвовал всем. И в отличие от вас не уклоняюсь от ответственности.

Каноэ уже отплыло от берега на несколько десятков метров, так что голос ученого звучал едва слышно. Колдун подошел к самой воде и проорал:

– Ради чего, Алекс?!

Вода была ледяной – Колдун заметил это, когда она хлынула в ботинки.

– Ради чего?! Ради того, чтобы мир превратился в гладиаторскую арену, где все убивают всех?!

«Но так было всегда, Дориан».

Голос Вечерского у него в голове звучал как-то странно, словно ученый сильно повредил связки – но какое отношение голосовой аппарат имеет к телепатии?

«Наш мир не изменился за десять с лишним тысячелетий истории цивилизации. Человек не изменился. Вопреки всем прогнозам, никакой вертикальной эволюции вида Homo Sapiens Sapiens не наблюдалось. Или она шла слишком медленно. Биология на сто тысяч лет отстала от технологии. Я всего-то навсего решил ее подстегнуть. А теперь отойдите в сторону».

«Что?»

«В сторону, Дориан. Впрочем, я и так не промахнусь».

Словно завороженный, Колдун смотрел, как человек в лодке поднимает автомат. Прогрохотала очередь. Колдуну даже показалось, что он слышит свист пуль. Бессмертный рухнул на землю, откатился к кустам – и только тут обнаружил, что стреляли не в него.

Андроид лежал на спине, спазматически вздрагивая. Грудь его прочертила линия пулевых отверстий, из которых медленно, неохотно выплескивалась кровь.

Глава 7

Центр

– Вы должны обещать мне, сэр, – тяжело сказал андроид.

Ветер крепчал. По небу неслись обрывки облаков, собираясь на западе в одну тучевую громаду. Над островом и дальним лесом медленно разворачивалось что-то черное, кипучее, и пробегали в нем искорки будущих молний. Запахло грозой. Колдун не думал, что в середине осени здесь еще случаются грозы.

– Вы должны обещать мне, – хрипло повторил Батти, собираясь то ли с мыслями, то ли с силами.

Он встал и стоял сейчас у самой кромки воды. Ветер трепал его золотистую шевелюру.

– Если я убью этого психопата, вы поможете моей семье.

– Вы не сможете никого убить, – мягко возразил Колдун. Бессмертный стоял на коленях. Руки его по-прежнему были связаны, а взгляд устремлен туда, где меж волн подпрыгивал желтый лепесток каноэ. – С такими ранами вам надо в больницу.

Андроид обернулся. Куртка его на груди потемнела от крови.

– Мы можем устранять внешние повреждения.

Говоря это, Батти скинул куртку и стянул майку. Пулевые отверстия – Колдун насчитал пять – медленно закрывались.

– Вы умрете от внутреннего кровотечения.

– Умру. – Андроид усмехнулся. И закашлялся, сплюнул красным. – Но не сразу. Часа через два-три. Времени мне хватит.

Ветер хлестнул по берегу. Затрещали ветки, в озеро посыпались обломанные сучки. В лицо Колдуну метнуло пригоршню сухих листьев.

– Их зовут Дженис и Майк. Дженис и Майк, запомните. Вы должны о них позаботиться. – Андроид вытащил из кармана штанов наладонник и уронил на землю рядом с Колдуном. – Там карта. Еще записи моих переговоров с Амершамом и другое. Наши должны это знать. Найдите в поселке Мартина. Мартин разберется…

– Ваш друг? Тот самый, которого вы убили по приказу командования?

Андроид не ответил. Колдун покачал головой:

– Развяжите мне руки. Я умею плавать.

– Нет. Я должен быть уверен, что с Дженис и Майком все в порядке. – Он снова закашлялся, вытер рот тыльной стороной руки. – Обещайте мне.

– Хорошо. Я обещаю.

Андроид вновь обернулся к острову, который уже почти скрылся за наступающей серой пеленой.

– Если все получится, я вернусь сам или отошлю к вам Сиби с каноэ. Если нет, выбирайтесь из леса. Не ходите за мной. – Батти кинул на песок армейский нож. – Руки себе сами освободите. – Он уже шагнул в воду, когда Колдун вспомнил:

– Ампула. Оставьте мне настоящую ампулу с вирусом.

Батти оглянулся. Первые капли дождя упали в озеро, мешаясь с красными кровяными каплями. Порывшись в кармане, андроид вытащил плоский футляр и швырнул на берег. Кивнув на прощанье, кинулся в воду и поплыл, загребая резко и сильно.

Колдун смотрел ему вслед, пока светловолосая голова не скрылась за разгулявшимися волнами, а затем потянулся к ножу.

Перепилить пластиковый наручник оказалось нелегко. Колдун долго и неловко пристраивал нож между сжатыми ступнями, мысленно проклиная упрямого андроида. Наконец пластик сдался, и Бессмертный вскочил на ноги.

Шел дождь, пока еще редкий, но с крупными, тяжелыми каплями. Поверхность озера рябила. Острова почти не было видно. Когда Колдун шагнул к воде, лес на том берегу осветило белой вспышкой, а еще через несколько секунд загрохотало.

– Купаться в грозу крайне неразумно, – пробормотал Колдун, обращаясь непонятно к кому.

Он тоже разделся до пояса. Обмотав наладонник, футляр с тремя ампулами, ботинки и нож рубашкой, закинул получившийся узел за спину и рукава обвязал вокруг шеи, так что вышло что-то вроде импровизированного рюкзака. Ветер стегнул по голой коже. По плечам Колдуна побежали мурашки. Коротко выругавшись, он зашел в ледяную воду, набрал полную грудь воздуха и поплыл.

Колдун еще не успел отплыть и ста метров от берега, когда над ним завыло, загремело и разразилась настоящая гроза.

Берега не было видно. Только вода сверху и снизу, серое небо с потоками дождя и серая, раскачавшаяся под ветром озерная хлябь. Колдун барахтался в этом котле, как щепка в штормовом море, и уже не понимал, вперед он плывет или назад. Все опять смешалось. И снова он остался один, но уже не на твердой земле, где хотя бы можно было уцепиться за ствол сосны, а в ледяном беспощадном месиве. Волна. И еще одна волна. Брызги мешают дышать. Вверх, вниз, и снова, и снова, пока руки не отяжелели настолько, что уже невозможно было грести. Когда Колдун в очередной раз взлетел на гребень (разве на озере могут быть такие волны?), ему показалось, что он видит свет заката. Багровая искра в тучах – значит, надо было плыть туда, потому что остров находился к западу от покинутого берега. Собрав последние силы, Колдун лихорадочно погреб в сторону багряного свечения, и вскоре ноги его коснулись гальки.

Колдун выбрался на берег. Странно. Только что было холодно, а теперь дрожь унялась. И берег тоже оказался странный. Галька тянулась почти до самого горизонта и лишь там переходила в невысокую стену – то ли лес, то ли тучи, то ли далекий город. Внезапно в глазах Колдуна потемнело, и он рухнул на колени. Мир закружился, в уши ударил многоголосый крик, в котором смешались звериная ярость и человеческая боль. Колдун сжал голову руками в тщетной попытке спрятаться от крика. Когда он снова обрел способность слышать и видеть, обнаружил, что идет босиком по гальке. Справа и слева от него выступали две тени. Справа шагал огромный черный волк с горящими янтарными глазами, слева – человек-олень. Колдун оглянулся. Сзади надвигалась ночь, и поэтому следовало спешить к закатной полоске над дальним лесом. Следовало опередить мрак, поглощавший галечный пляж. Волк и олень шли неспешно и, кажется, беззвучно беседовали друг с другом, но Колдун не мог понять их разговора. Их тени, длинные и черные, сливались с наступающей тьмой, а собственной тени Колдун разглядеть не мог.

Он ускорил шаги. Внезапно под ноги подвернулся мокрый камень, и Колдун, поскользнувшись, полетел вниз, прямо в раскаленное жерло заката. Рубиновый свет приближался стремительно, и не было уже ни волка, ни оленя, лишь падение туда, откуда нет возврата. Колдун оглянулся в лихорадочной попытке за что-нибудь уцепиться и обнаружил, что к нему тянутся тысячи рук, лап, крыльев, образующих мягкую, но прочную сеть. Достаточно было принять их помощь, и падение замедлилось бы, а то и вовсе остановилось. Но Колдуну не понравилась их назойливая поддержка. Казалось, уступи он – и сам растворится в тысячеруком монстре, исчезнет так же окончательно, как если бы рухнул в багровое зарево. Непрошеные помощники замерли в нерешительности – и лишь одна рука все тянулась, все пыталась схватить его, и тонкий голосок звал настойчиво и решительно: «Колдун! Колдун, да проснись же!»

В лицо хлестнула ледяная волна, прогоняя морок. Колдун забарахтался, вцепился в протянутую ладонь и, выдернув себя из воды, перевалился через желтый борт лодки. И все пропало.

– Колдун! Да не спи же ты! Замерзнешь!

Кто-то тряс его свирепо и безжалостно. Колдун вздрогнул и открыл глаза. И тут же, подавившись, закашлялся. Перевалившись на бок, он треснулся локтем о скамью и расстался с изрядным количеством озерной воды. Кто-то придерживал его за плечи.

Когда стало чуть полегче, Колдун обернулся. Над ним нависало обеспокоенное личико Сиби. Девчонка была чуть бледнее, чем обычно. Ко лбу ее прилипли мокрые черные пряди. Над головой Сиби, над каноэ и озером горел закат. Гроза прошла, и небо, очистившись от туч, переливалось всеми оттенками охры и киновари, вплоть до лиловых теней на востоке. В этом свете темно-карие глаза Сиби казались почти рыжими, как два лесных озерца с сосновыми хвоинками на дне. А по поверхности их плыли два отражения… Колдун пригляделся внимательнее и чуть не вывалился из лодки.

– Не дергайся. А то опять перевернется. Она очень качкая, – серьезно сообщила Сиби.

– Какая?

– Качается. Качкая. Вот так. – Сиби, запыхтев, переступила с ноги на ногу, и каноэ послушно закачалось. – Один раз уже перевернулась.

– Когда?

– Когда я подралась с волком.

– С каким еще волком?

Сиби нетерпеливо вздохнула:

– Волк. Который прикидывался человеком. Он меня утащил, когда я еще плохо соображала. Потом начала соображать хорошо, но у него было одно из ваших громких ружей, а вы с Большим Человеком стояли рядом, он мог в вас попасть. И я его не укусила. А потом мы отплыли…

– И ты его цапнула?

Колдун дрожал от холода, но настроение его стремительно улучшалось. Даже рубашка не потерялась – мокрым комом валялась на дне лодки. Колдун развязал рукава и, вытряхнув содержимое на скамью, принялся натягивать ботинки. Рубашку он протянул цвергской девчонке, которая сидела в каноэ в чем мать родила.

– Ага, цапнула, – гордо призналась Сиби, облачаясь в дареное. – Но он не заснул… не умер. Он очень разозлился и перестал прикидываться человеком…

– И стал черным здоровенным волком?

– Ну да. Только при этом так дергался, что лодка перевернулась, и мы все вывалились. Он пропал, а я держалась за лодку, потому что не умею плавать. Потом стало совсем плохо, вода хотела меня съесть. Потом приплыл Большой Человек, поставил лодку правильно и велел плыть к тебе. И я приплыла! – ликующе завершила рассказ Сиби.

– Потрясающе. А главное, вовремя.

Колдун огляделся. Они болтались метрах в пятидесяти от галечной косы. Солнце садилось за лес на дальнем берегу, а позади, там, откуда приплыл Колдун, уже стемнело. По воде бежали малиновые блики и полосы. Бессмертный опустил руку за борт и решительно погреб к косе. Сиби на другом конце скамьи помогала, хотя, кажется, ее больше увлекали брызги, чем движение вперед. Шлепнув ладонью так, что Колдуна окатило с ног до головы, девчонка обернулась и спросила:

– По-твоему, ты им стал?

– Кем?

– Центром.

– Не знаю. А по-твоему?

Сиби, тут же перестав грести, критически обозрела спутника:

– По-моему, нет. Ты не похож.

– На что не похож? На древнюю корягу? – раздраженно поинтересовался Колдун.

– На корягу как раз похож. А вот на Центр – не очень.

Бессмертный хмыкнул. Сиби широко ухмыльнулась в ответ. Рубашка Колдуна доходила ей до колен, но девчонка поджала ноги, так что из-под мокрой ткани торчала только голова с всклокоченной шевелюрой и весело блестящими глазами. «Вот кому всё нипочем», – подумал Колдун и тут же оборвал мысль. Стараясь себя не выдать, он всмотрелся в рыжие озерца. Отражение никуда не делось.

Когда Колдун выскочил из лодки, под ботинками уже знакомо хрустнула галька. Бессмертный вытащил каноэ на пляж и спрятал в прибрежных зарослях. Сиби, шмыгая носом, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Наладонник и футляр с ампулами Колдун распихал по карманам, а нож на всякий случай держал в руке. Сиби скептически глянула на оружие, но ничего не сказала.

За кустами начинался сосняк. Влажная хвоя мягко пружинила под ногами. Последние лучи золотили верхушки сосен, но внизу уже было сумрачно – поэтому Колдун не сразу заметил андроида. Тот лежал лицом вверх, и пальцы его сжались в последнем усилии, а горло и грудь залила кровь. Подлесок вокруг был истоптан и смят – Батти явно не сдался без боя. Но зверь оказался сильнее. Голубые глаза андроида равнодушно смотрели вверх, туда, где сгущалась ночная темень.

Колдун присел на корточки и прикрыл веки убитого. Сиби молчала.

– Тебе лучше вернуться к лодке, – сказал Колдун.

Девчонка молча нырнула в лесной полумрак. Бессмертный встал и последовал за ней.

Идти пришлось недолго. Уже через несколько минут они выбрались на западный берег острова. Слева под разлапистой кроной большого дуба темнела хижина. Справа все та же серая галька сбега́ла к воде, а в конце пляжа в озеро вдавались полуразрушенные мостки. У мостков на корточках сидела рыжеволосая женщина. Она сидела, покачиваясь, вцепившись в волосы тощими руками. Рукава мешковатого свитера соскользнули к плечам, обнажив загорелую кожу. Рядом с женщиной на гальке лежали двое. Человек-олень, как и Батти, был опрокинут на спину, и из его разорванного горла уже перестала сочиться кровь. Второй выглядел странно – так, как будто смерть застигла его посреди трансформации. Клочки черной шерсти мешались с участками белой веснушчатой кожи, а лицо представляло собой жуткую маску – не человек и не зверь. Одна его рука – или лапа – тянулась туда, где раскачивалась на корточках рыжеволосая хозяйка острова, словно человекозверь в последнем усилии пытался дотронуться до ее колен. Между лопаток оборотня темнели две страшные раны, а рядом с женщиной валялась крупнокалиберная винтовка.

Женщина не обернулась на скрип шагов и не прекратила свое раскачивание.

– Морган? – позвал Колдун. – Саманта Морган?

Она, не оглядываясь, пробормотала:

– Я хотела сказать ему, что это его сын. Я сказала, но не знаю, понял ли он…

Колдун присел рядом и развернул женщину лицом к себе. Темные глаза ее были сухи и лихорадочно блестели.

– Он понял, – сказал Колдун, пытаясь вложить в голос как можно больше убедительности. – Он все понимал.

– Даже слишком хорошо. – Женщина усмехнулась. – Он говорил, что наука – та область человеческой деятельности, где добро творится из зла почти ежедневно. Что боль подопытной морской свинки и боль миллиона людей – это, в сущности, одна и та же боль… Он просто не умел различать или не желал – я уже никогда не узнаю…

– Саманта, я хочу забрать вас отсюда. Вы меня понимаете?

Женщина покачала головой:

– Я никуда не пойду. Здесь мой дом. Мне еще надо похоронить их.

Тяжело поднявшись, она приложила к глазам руку и всмотрелась в небо на востоке. Одна маленькая звезда уже загорелась над лесом, хотя еще не совсем стемнело. Нет, не одна. Две, три, четыре звезды приближались с востока… Издалека донесся стрекот винтов.

– Вам надо уходить, – сказала женщина, обернувшись к Колдуну. – Они летят не за мной.

Это Колдун уже понял, потому что в правый висок его словно вонзились четыре спицы. Он видел, как над лесом скользят хищные серобрюхие тени. Он чувствовал, как ветер, поднятый их движением – чужой ветер, – волнует ветви, встряхивает старые птичьи гнезда. И он знал, что может их остановить. Пилоты не замечали, но внизу уже раскрылась огромная ладонь леса. Тысячи летюг, насекомых и птиц готовы были ринуться вверх, погибнуть под винтами, но уронить отвратительные машины в чащу. Ладонь готова была сжаться в кулак, сминая обшивку, круша корпуса машин, как гнилые ореховые скорлупки.

Первым приказом, который отдал «генетический компьютер», был «Умри!». Но намного легче было отдать приказ «Убей!», потому что лесные твари и сами готовы были убивать, они занялись бы этим делом с усердием и азартом. Колдун вспомнил, что отражалось в глазах цвергской девочки… и разжал ладонь, пропуская вертолеты к островку.

– Сиби, – негромко позвал он.

На Колдуна налетел небольшой ураган. Девочка вцепилась ему в плечи и вскрикнула:

– Нет! Не надо! Ну пожалуйста, не уходи с ними, я ведь только что тебя опять нашла!

Бессмертный аккуратно освободился от ее рук и кивнул на Саманту Морган:

– Ты должна помочь этой женщине и сделать для меня кое-что еще. Запоминай. Недалеко от того места, где жили вы с сестренками, есть поселок людей, похожих на Батти… на Большого Человека. Ты должна найти их и привести туда Саманту. Ты должна отдать вот это, – он сунул Сиби наладонник андроида, – человеку по имени Мартин. Скажи ему, что это от Роя Батти. Он разберется. – Колдун чуть отстранил девушку.

По худенькому лицу Сиби текли слезы.

– Она убьет тебя. Ты сам говорил – она всегда тебя ждет…

– Неправда. Никто меня не убьет, а Мирры больше нет.

– Глупый! – Сиби отскочила и уставилась на него, блестя глазами. – Ты глупый, но я все равно буду тебя ждать. Я сделаю то, что ты просил, и буду ждать. А если ты не придешь, я снова тебя найду.

– Хорошо. Но сейчас вам надо спрятаться.

Сиби промедлила еще секунду, а затем сжала в руке наладонник и подбежала к Саманте Морган. Та, похоже, совсем обессилела, потому что покорно позволила себя увести. Сиби потащила женщину к деревьям. На границе леса цвергиня еще оглянулась, а затем обе растворились в сумраке.

Колдун остался на берегу. Он стоял неподвижно, стоял до тех пор, пока прожекторы вертолетов не вспыхнули над хижиной и над галечным пляжем и их лучи не скрестились на одинокой человеческой фигуре.

Эпилог

Рождение Феникса

Это помещение на первый взгляд ничем не отличалось от обычной лаборатории, которую увидишь в любом научно-исследовательском институте. Лишь стены его временами заволакивались жемчужной дымкой, что изрядно раздражало находившегося в комнате человека. Он был ученым и во всем предпочитал определенность. Поэтому лицо стоявшей перед ним женщины раздражало его даже больше, чем мерцающие стены. Может, она была красива, а может, страшна как смерть – ползущие по ее лбу и щекам, постоянно меняющиеся узоры мешали это определить.

Ученый открыл холодильник и указал на девятнадцать пробирок, наполненных темной жидкостью. Последняя лунка в штативе была пуста.

– У нас уже достаточно проб, – недовольно проворчал ученый. – Я могу начать сравнительный анализ и определить нужные вам гены. Не понимаю, чего мы ждем.

– Мы ждем последнюю пробу, – сказала женщина. Голос ее, музыкальный и холодно-равнодушный, эхом отдался в странной комнате. – Она очень важна для меня. Образец доставят в ближайшее время.

– Когда?

– Скоро, доктор Мартинес. Очень скоро. Вы столько ждали, пока другие пользовались украденным у вас открытием. Потерпите еще немного.

Проигнорировав сердитый взгляд ученого, женщина развернулась и шагнула к стене.

Кубинский биолог мрачно следил, как его гостью поглощает жемчужное мерцание. Ему не нравился этот город. Ему не нравилась эта работа. Последние восемь лет ему вообще мало что нравилось, но женщина со странным лицом была права – следовало во что бы то ни стало наверстать упущенное. Вздохнув, ученый вернулся к работе.

Тот, кто встретил женщину в круглом зале пятьюдесятью этажами ближе к поверхности, здорово смахивал на Хантера. Собственно, это и был Хантер, однако изрядно изменившийся. Мужчина сидел в кресле и лениво похлебывал виски. На нем были всё те же ковбойские сапоги, но кожаную куртку сменил мягкий замшевый пиджак. Подбородок был чисто выбрит, а светлые волосы уложены в стильную прическу. Больше всего удивляло даже не это. Куда-то подевался подозрительный огонек, вечно горевший в глазах Хантера, и сейчас они не казались выцветшими – напротив, светились ровной и яркой голубизной. Исчезла нервозная резкость движений. Сидящий в кресле выглядел спокойным, почти расслабленным.

Когда женщина вынырнула из перламутровой мари, скрывавшей стены комнаты, Хантер неспешно поднялся. Отставив бокал, он подошел к Бессмертной и, взяв ее руку, галантно поцеловал.

– Леди Феникс.

– Мой охотник… – Женщина улыбнулась и, отняв руку, мягко притронулась к щеке Хантера. – Зачем же так официально, Рик?

Он улыбнулся:

– После двух недель в глуши немного официоза не помешает.

– Как скажешь. Твоя награда за дверью. – Она кивнула на полукруглую арку, возникшую в жемчужном сиянии. – Если будешь стрелять, пожалуйста, пользуйся глушителем. Я жду тебя на балконе.

– Я не буду стрелять, – сказал Хантер. Проводив женщину взглядом, он развернулся на каблуках и прошел под арку.

За аркой было небольшое помещение. Стены здесь не мерцали, лишь потолок испускал ровный свет люминофора.

У дальней стены на полу скрючился мужчина. Руки его были связаны за спиной, а глаза испуганно следили за вошедшим. По лицу пленника сложно было определить возраст – может быть, тридцать пять лет, а может, за шестьдесят. Эта странная размытость черт была свойственна многим Бессмертным из первого поколения, однако даже модифицированные гены и старания пластических хирургов не смогли полностью уничтожить сходство мужчины с лошадью.

– Генерал Амершам! – радостно приветствовал заключенного Хантер. Охотник остановился у порога и, казалось, изучал пленника.

– Не имею чести, – откликнулся генерал.

– Имеете, Грег, имеете. – Хантер подошел и присел перед ним на корточки. Откинув полу пиджака, вытащил из ножен на поясе широкий и остро отточенный нож.

Генерал шарахнулся, но сзади была стена. Почти игриво охотник поднес нож к лицу своей жертвы и прижал острие к коже под правым глазом генерала. Амершам замер.

Хантер заговорил, по-южному растягивая слова:

– Помнишь мальчишку по имени Стэнли? А Стива, Джо Паркера и Малыша Винченцо, ты их помнишь? – Не дождавшись ответа, он продолжил: – Думаю, нет, да и не важно. В сущности, я здесь не из-за этого. Ты строил сверкающий новый мир, Грег, и ты его построил, честь тебе и хвала. Только одного ты не учел – в этом сверкающем новом мире для тебя, старая развалина, нет места.

Генерал открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов у него вырвался пронзительный крик. Хантер принялся за дело.

Через некоторое время охотник вышел на балкон, где составил компанию Бессмертной по имени Феникс. Та стояла, задумчиво вглядываясь в золотое мерцание, почти скрывшее подземный город. Хантер подошел ближе и накрыл своей ладонью узкую ладонь женщины. Та спросила, не оборачиваясь:

– Он мертв?

– Мертвее не бывает.

– Хорошо. – Помолчав, Феникс добавила: – Ты хочешь что-то спросить? Я чувствую, ты обеспокоен.

– Да. Тот парень, с которым мы шли… на которого у тебя такой большой зуб… он говорил, что ты мертва. Кажется, подразумевал при этом, что убил тебя. Что случилось на самом деле?

Бессмертная прижалась к плечу Хантера и тихо рассмеялась:

– Он не соврал, Ричард. Он действительно меня убил.

– Но как…

На секунду беспокойно скользившие по лицу женщины узоры исчезли, обнажив нежную смуглую кожу и высокие скулы. Бессмертная запустила пальцы в волосы охотника и промурлыкала:

– Мне казалось, что у меня нет талантов. Никаких. Представляешь, Рик, как это обидно: у всех твоих сверстников есть способности, а у тебя нет.

– Я бы как раз не возражал, – процедил Хантер сквозь зубы.

– А вот я возражала. Но я ошибалась. У меня есть талант, очень большой талант. Просто, чтобы обнаружить его, следовало умереть. – Бессмертная резко отвернулась и договорила, глядя на замерший внизу город: – Ты, Рик, уже ощутил всю сладость мести, но и я хочу отомстить. Он заплатит за все, что со мной сделал. Заплатит сполна.

Сноски

1

Д.Х. – День Химеры. ( Здесь и далее примеч. авт.)

2

Лови момент ( лат.).

3

Мир во всем мире ( англ.).

4

Вендиго(Виндиго) – в мифах оджибуэев и некоторых других алгонкинских племен дух-людоед.

5

Стихотворение из книги Дж. Р.Р. Толкиена «Хоббит», пер. Г. Усова.

6

Колдун воспринял цифры «9-11» как напоминание о дате падения Башен-Близнецов или о Дне Химеры, хотя с тем же успехом это мог быть телефон американской службы спасения.

7

Игра слов. «Dear» в английском значит «дорогой», «deer» – олень.

Content

Юлия Зонис
Геном Пандоры

Пролог

Часть первая Мальчик, который не отражался в зеркале

Глава 1 Земля чудес

Глава 2 Quid Pro Quo

Глава 3 Про уродов и людей

Глава 4 Губительная сила красоты

Глава 5 Гамельнский крысолов

Глава 6 О тварях чистых и нечистых

Глава 7 Зеркала и маски

Интерлюдия Секретный ингредиент

Часть вторая Саманта Морган

Глава 1 О кондратьевских циклах и о любви

Глава 2 Эль Сапо Перезосо

Глава 3 У ног красавицы

Глава 4 Плата за смерть

Глава 5 Правила загонной охоты

Глава 6 О спорящих и путешествующих

Интерлюдия Перчатка

Часть третья Олень и волк

Глава 1 Бобровая хатка

Глава 2 Брат мой Стэнли

Глава 3 Огни в лесу, или EXIT-1

Глава 4 Робинзон и его вахта

Глава 5 Поединок

Глава 6 «9-11»

Глава 7 Центр

Эпилог Рождение Феникса

Сноски