Павел Виноградов

Странные существа (сборник)

На тёмный путь единожды вступив…

Колея

Нонна с девчонками играет в классики. Замызганная юбчонка, далеко уже не белые гольфы, растрёпанная чёрная коса. Интересно, каково её отцу, хромому фронтовику, пестовать позднюю дочь, чья мать навечно поселилась в психиатрической клинике? Впрочем, об отце думать не стоит…

Она ещё не знает, что красива. Типичная нимфетка, как они описаны: душеубийственная, вкрадчивая прелесть. Словно взяли роковую красавицу и с помощью хитрого агрегата умалили душевно и телесно. И получилась маленькая девочка, но никакой не ребёнок. Она двигается и ведёт себя так, словно сознаёт свои формы и своё предназначение, её повадка исполнена из глубины существа идущего кокетства. Женственность ужалась и напряглась, как пружина, ждущая момента освободить угнетённую энергию.

Я смотрю на неё из открытого окна, сидя на подоконнике, и от тоскливой любви мне сводит скулы. Ужасно хочется закурить. Однако потребность эта иллюзорна – мои нежные лёгкие отторгнут грязный дым, заставив забиться в глубоком кашле. Таков ещё один аспект моего наказания – невозможность смягчить его даже доступными средствами.

С Нонной играют Танька и Ольга. На них со скамейки поглядывают бабули. Когда отец Нонны навеселе возвращается из магазина и забирает её домой, кумушки принимаются обсуждать судьбу несчастного семейства.

Двор передо мной, как на ладони. Поодаль вяло гоняют мяч Женька с Володькой. Маловато их для футбола. Но ничего, во дворе подрастают пять-шесть мальцов, года через два они присоединяются к футболистам, а потом сбиваются в шайку уличной шпаны, со своей иерархией и ритуалами. Потом… Я знаю далеко не всё и не про всех. Женька сгорает от пьянки накануне перестройки. Володька погибает на Кавказе в нулевых. Костя кончает медицинский и по распределению попадает на Урал, где в начале большой заварушки его мобилизуют в войска. Военврачом проходит всю гражданскую, возглавляет областную больницу. Надо думать, вместе с этой больницей его накрывает в День Пи вторая волна ракет. Или третья? Не могу вспомнить.

Танька вырастает в добродушную дворовую шалаву, звезду всех местных парней. Я сам пару раз бываю с ней – на чердаке родного дома, на продавленном диване. Рожает после седьмого класса, уходит из школы, работает в винно-водочном магазинчике. Потом исчезает. Говорят, что вышла замуж за «крутого», но никто этому не верит. Я встречаю её незадолго до Дня Пи на пати в модном ночном клубе Куршевеля, где нахожусь по служебной надобности. Она меня не узнаёт. Унизанная брюликами, виртуозно щебечет по-французски и носит громкое имя дряхлого отставного банкира – её то ли третьего, то ли пятого мужа. Все эти подробности я узнаю потом, исключительно из профессиональной въедливости. А тогда, отработав ночью клиента – известного наркобарона, успешно подрабатывавшего шпионажем в пользу противника, быстренько уношу из этого рая ноги.

Ольга?.. Выходит замуж за парня из соседнего двора – неудачно и ненадолго. Остаётся в квартире родителей с двумя детьми, хоронит отца, потом мать. Работает нянечкой в больнице. А потом меня тут уже нет. Очевидно, попадает под раздачу, как и весь этот город, который в несколько минут исчезает с карты мира.

В этот момент меня всегда словно скручивает изнутри – от знания беспросветного будущего, желания закурить, лицезрения недоступной женщины, которую я жажду всегда – сейчас, потом, в жизни и смерти. Или в том, что у меня считается смертью. Даже факт того, что и у нас с ней есть короткое, неполноценное, но – счастье, не может меня утешить. Я хочу её прямо сейчас! Но лишь на следующий год меня начинают отпускать на улицу без присмотра, и очень нескоро, да и только один раз, всё складывается так, что мы остаёмся с ней наедине. Нас застукивают, разражается страшный скандал, её отец звереет, а может, сходит с ума. Впрочем, экспертиза признаёт его вменяемым, и он отправляется в лагеря, где вскоре умирает. А Нонну забирают в детский дом, и мы даже не поговорим перед расставанием, потому что меня в то страшное лето мама отправляет от греха подальше к бабушке в деревню. И лишь много-много лет спустя…

Иногда на этом месте я внутренне усмехаюсь, фантазируя, что случится, если я сейчас вырвусь отсюда и брошусь к ней. В самом деле, спрыгнуть с первого этажа легко даже для моего маленького нетренированного тела. Представляю вылезшие на лоб глаза мамаш, узревших пылкие объятия, с которыми пятилетний карапуз лезет к девочке. Право, я бы не сдержался – такова природа дикой страсти, которую я испытываю к ней. Пожалуй, забрали бы меня в специнтернат для асоциальных детей.

К счастью… К счастью?.. К счастью, это невозможно. Мои действия в жизни определены. Думать я могу разное, но действую всегда, не выходя из глубокой и жесткой колеи своей судьбы. Я не знаю, кто продавил её в ткани мироздания. Наверное, я сам. Но за какой из моих многочисленных грехов Господь наслал на меня такую кару, понятия не имею. Я знаю лишь, что никогда не бываю ребёнком: покачиваясь в тёплой и пряной среде материнского лона, я в какой-то момент сразу получаю знание обо всей своей жизни, от рождения до страшного конца. С тем и живу дальше, не в силах изменить ничего, проходя всеми её извилистыми тропинками, обречённо зная то, что открывается за следующим поворотом.

И так много, много раз. Такой вот, блин, ёкарный Сизиф, прости, Господи.

Так, на этом месте мне срочно нужен фильм, который ещё не то что не снят, а даже не задуман. Да и если бы он существовал, его бы не показал ни один кинотеатр страны, в которой я имею честь тянуть бесконечную лямку. Фильм, который впервые смотрю лет через двадцать в одном из полуподпольных видеосалонов.

Да и не сам фильм мне нужен, одна лишь фраза из него. Мне необходимо, чтобы кто-то произнёс её вне меня, чтобы я мог вслушаться, пытаясь понять и, может быть, найти выход. «На тёмный путь единожды вступив, навсегда свяжешь с ним судьбу свою», – говорит юному герою инопланетный сморчок, жонглирующий нездешними силами. Сама эта раздутая космическая эпопея мне безразлична – в конце концов, я всю жизнь дерусь за Империю против всяких «хороших парней», и с этими бы тоже дрался, и неизвестно, помогли бы им лазерные мечи. Но эта фраза звучит во мне от рождения и до смерти, восставая вместе с моим сознанием.

Когда же я вступил на тёмный путь и почему не могу сойти с него? Мне кажется, это самое важное в моей мультижизни, которая, на самом деле, лишь бесконечно клонируемая смерть. Если я найду этот момент, возможно, смогу изменить всё. До тех пор я бессилен, хотя пытаюсь множество раз. Например, я мог бы унять её отца. Пусть у меня пока детское тело, но память… память головореза диверсанта всегда при мне. Я знаю, куда бить, чем бить, и какой эффект это произведёт. Я могу пользоваться любым оружием, и знаю, как сделать оружием множество совершенно неподходящих для этого предметов. И ещё я обучен методике психологических манипуляций.

Всё это очень выручает меня и в школе, и в армии, и на тайных курсах конторы настолько секретной, что она даже не имеет названия, об её существовании осведомлены лишь члены Политбюро, а после распада Союза – Совета безопасности. Мы не занимаемся ни разведкой, ни контрразведкой, лишь наблюдаем и в нужных случаях реагируем, нанося упреждающий удар. Попросту говоря, физически ликвидируем опасную для государства фигуру.

На меня обращают внимание ещё в школе, и немудрено – прошлое-будущее постоянно проявляется во мне. Ребёнок-солдат – находка для конторы. Уже в старших классах я участвую в нескольких операциях, в основном, в качестве приманки. Далее мой путь определён: армия, институт – всё под чутким присмотром тайных дядей, а потом – обучение и работа на всю оставшуюся жизнь. Не мне оставшуюся, а стране.

И в связи с этим у меня возникает множество вопросов, ответить на которые абсолютно некому. Получается, что в мою колею впечатаны события, которые могли произойти только вследствие использования мною памяти о будущей жизни. А если оно так, то где моя жизнь первоначальная, не осквернённая с рождения взрослым опытом?..

Когда вступаю я на тёмный путь? Может быть, прямо здесь и сейчас, на этом подоконнике? Или когда завожу Нонну в старое бомбоубежище и, после невинных детских игр «покажи-ты-мне-а-я-покажу-тебе», настойчиво и умело делаю то, что ни в коем случае не должно происходить между девятилетним мальчиком и одиннадцатилетней девочкой? Или когда не убегаю из бабкиной деревни, чтобы встретиться с ней? Может быть, тогда бы её отец в припадке ярости не избил и не изнасиловал её?

Или когда проворачиваю в шестом классе сложную операцию по дискредитации с последующим увольнением ненавистного директора, зная, что пацан, которому я сообщил все детали разработки, разболтает их дома, а его отец работает на контору? Или когда ликвидирую лидера демократов, который способен был возглавить страну после краха коммунизма? Но я топлю его в мелкой речушке, имитируя несчастный случай. Через несколько месяцев власть берут военные, и раскручивается кровавый маховик гражданской войны, из которой страна выходит, сохранив территорию, но истощённой до предела.

Или всё это из-за того мерзавца в Куршевеле? Ведь выясняется, что сведения о нашей противоракетной обороне, которые он так и не передал противнику, могли бы предотвратить День Пи, ибо атака начинается исключительно от недооценки неприятелем наших возможностей. И тогда две трети мира не укутались бы в одеяло радиоактивного пепла.

А может быть, момент истины настаёт, когда, в частично уцелевшей Сибири я веду дикую и безнадёжную жизнь одинокого волка, кормясь ножом и автоматом? Но это вряд ли – ведь именно там находится краткое моё счастье: истребив мелкую шайку таёжных троллей, среди прочих трофеев я приобретаю женщину. Её.

Я не знаю, через что она проходит – не спрашиваю, а она, кажется, даже не помнит, кто я такой. Но, клянусь, она любит меня! А я – её. Несколько месяцев живём мы в моём лесном схроне, и я всю жизнь невидимо рыдаю об этом времени. Вскоре нас находит другая шайка троллей, главарь которой – мой кровник. Я отбиваюсь до последнего патрона, а потом гляжу в её грустные глаза, вырывая кольцо гранаты.

Дальше – пряный покой материнского лона.

Эпизод 1

– Сева, кушать! – мамин окрик из кухни раздаётся в положенный момент.

Перед тем, как уйти, я погляжу на улицу, и Нонны в песочнице больше не будет. Увижу я её не скоро.

Я поворачиваюсь. Нонна стоит под моим окном. Остолбенение – слишком слабое слово для описания моего состояния.

– Мальчик, тебя как зовут?

Как мне знаком этот голос!..

– Севка, ужинать быстро!

Мама в комнате – совсем не по сценарию.

– Погоди, ко мне девушка пришла, – бросаю через плечо, и осознание невозможности происходящего обрушивается на меня.

Теперь столбенеет мама.

– Меня зовут Сева, – говорю севшим голосом и вижу, что испугавшаяся мамы девочка уже отбежала на несколько шагов.

– Мы ещё поговорим, Нонна! – кричу я с отчаянием висельника, и соскальзываю с подоконника, мельком поглядев в круглые от ужаса и изумления мамины глаза.

Бедная мама! Прости меня за всё. Я просто не могу иначе.

Её сигареты – она тщательно скрывает от меня, что курит – под бельём в шифоньере. Достаю пачку «Родопи» и быстро закрываюсь в туалете. Под приступы кашля, мамины крики и удары в дверь, лихорадочно размышляю. Что это? Момент истины, даровавший мне свободу, или просто очередная флуктуация в неизменном процессе?

С отвращением выбрасывая недокуренную сигарету в унитаз, прихожу к единственно возможному решению – жить дальше, и будь, что будет.

Сегодня мама первый раз порет меня ремнём, хотя это должно случиться только через три года.

Кажется, в жизни появляется смысл.

Эпизод 2

Я поворачиваюсь. Разумеется, Нонна стоит под моим окном.

– Мальчик, тебя как зовут?

Как мне знаком этот вопрос, как мне знаком этот голос!..

– Севка, ужинать быстро!

Правильно, мама уже в комнате.

– Погоди, ко мне девушка пришла, – привычно бросаю через плечо.

Согласно сценарию, мама столбенеет.

– Меня зовут Сева, – говорю я, но девочка, конечно, уже отбежала на несколько шагов. – Мы ещё поговорим, Нонна! – кричу я, обречённо сознавая, что теперь увижу её не скоро.

Старец Силуан

Это был один из тех случаев, когда душа препирается с профессией. Журналист должен быть отстранён от темы, подмечая детали, которые не видны изнутри. Но, с другой стороны, мы обязаны знать свою тему как можно лучше. И как быть с такими ножницами?.. Уже много лет я стараюсь воцерковиться, но я ещё и журналист, знающий, насколько тонка грань между внешним благочестием и обманом. Не говорю о сектантах, с этими всё ясно. Но и в Церкви за последнее время появилось столько «прозорливых старцев» тридцати годков и «боговдохновенных батюшек», делающих из приходов настоящие храмы самим себе, что не замечать этого просто невозможно. Смутные времена влияют и на Церковь. А я – журналист, который в смутные времена живёт и работает…

Я мысленно перекрестился. Нельзя быть предубеждённым. Нельзя ожидать увидеть то или это. Надо смотреть ясными глазами на всё, а там Бог управит. Ведь я не просто летел в очередную командировку, но совершал паломничество.

Вертолёт, в котором, кроме меня и фотокорреспондента, летел отец-эконом Рысьеозёрского монастыря отец Пахомий, трясся и гудел. Страшновато было, но бодро. Внизу плыл ярко-зелёный лишайник сплошной тайги. Можно, конечно, до обители и по земле добраться: пять часов на поезде от областного центра до маленькой станции, а оттуда автобусом до вахты лесорубов, и по тропинке ещё километров тридцать до самого монастыря. Дня три среди мрачных готических кедров, увязая в тёмно-коричневой жиже болот, на каждом привале выливая из сапог вонь-водицу, заживо пожираемый комарами… Отец Пахомий испытывал все эти искусы всякий раз, когда ездил по монастырским делам в город. Случалось это раза два в год, когда накапливались нужды во всяком строительном скарбе, одежде и прочих припасах, которых не достать было в ближайшем посёлке. На обратном пути отец-эконом нанимал дрезину, которая по захолустной боковой ветке подбрасывала его с грузом вглубь тайги, а потом всё добро везли до места на подводе. Теперь, думаю, славил Бога за случайную встречу с журналистом областной газеты, который выразил желание съездить в отдалённый монастырь на репортаж. Груз надёжно покоился в недрах винтокрылой машины, которая высадит нас на поляне прямо напротив обители. Оттуда, правда, придётся таскать на руках.

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе, – и вправду донесся сквозь грохот дребезжащий голос монаха.

Славный батюшка, кроткий и светлый. Он в монастыре недавно – года три. А до него отец Силуан четыре года жил один, лишь изредка добирались сюда особо упорные паломники. Поселившись в развалинах колонии для ссыльных, раньше бывшей монастырём, основанным лет триста назад, иеромонах, ищущий уединения, на удивление многим выдержал всё и потихоньку поднимал обитель. Восстанавливал храм, строил келью сначала для себя, а потом для Пахомия, ставшего вторым насельником и экономом. Собственно, личность старца Силуана меня и заинтересовала. Слышал я про него. И рассказывали прямо противоположное. То ли пророк и целитель от Бога, то ли сомнительный монах, не ужившийся в Оптиной – такого и в расстриг не отправишь, но и терпеть невозможно, потому как братии прямой соблазн. Несмотря на весь свой журналистский опыт работы с разноликими религиозными группами, я всё никак не мог понять, идёт речь о подвижнике или расчётливом манипуляторе.

В общем, очень захотел я побеседовать с отцом Силуаном. А тут – промыслительно, не иначе – познакомился в епархии с отцом Пахомием. Случай был уникальный, я убедил главреда, что в тайге ждёт сенсационный материал, шеф подписал мне командировку и нажал на только ему ведомые рычаги, чтобы раздобыть вертолёт.

Тот, кстати, уже садился. Мелькнуло несколько ледащих строений – кельи и сараи, и монастырские развалины. Ослепительно блеснула гладь озера. Тёмная тайга вдруг пугающе надвинулась, и мы сели в огромной чаше, образованной лесистыми горами. Фотокора Сашу, как только он оказался на земле, сразу же вырвало. Бедняга, как ещё полёт выдержал… Я бы его не брал, но очень уж просился, к главному бегал. Сейчас, весь бледный, как смерть, всухую глотал таблетки.

Мы с Пахомием принялись лихорадочно выгружать монастырские покупки и собственное барахлишко – пилот долго ждать не мог. Так торопились, что пропустили явление отца Силуана.

Ну, скажу я вам, если судить по внешности, батюшка был не просто сомнительным, а прямо-таки вопиюще сомнительным. Лицо его было… не то чтобы уродливым, скорее, необычным до неприятия, словно всё состояло из углов и резких линий. Черноволос и очень смугл. Жиденькая острая бородка шевелилась, будто он всё время тихонько двигал нижней челюстью. Густые брови срослись над огромным горбатым носом. Глазные впадины очень глубоки, или так казалось из-за сероватых кругов, в центре которых негасимым огнём горели маленькие глаза. Тонкие серые губы кривились, словно на них навечно застыла жестокая усмешка.

Похоже, он уже довольно долго наблюдал за нашими трудами. Когда мы его заметили, молча благословил нас. Мы с Пахомием склонились, а Саша растеряно маялся со своей камерой, которой он во время полёта, когда болезнь отпускала, снимал проплывающие внизу виды.

– Батюшка, а махните ещё раз так, – попросил он с видом мальчика, вежливо клянчащего вожделенную конфетку. – А то я вас снять не успел.

Я в душе матюгнулся: по рассказам, старец славился крутым нравом, и я готовился долго его умасливать. А дурачок Саша мне сразу всю игру ломает. Сейчас отец-настоятель разгневается и вообще придётся назад лететь тем же вертолётом. Знаю я монахов… Впрочем, на Сашку я долго сердиться не мог.

Однако, к моему удивлению, грозный старец слегка ухмыльнулся в бороду и благословил нас ещё раз, теперь помедленнее. Счастливый Саша успел отщёлкать несколько кадров.

Как я и предполагал, старцем Силуан совсем не выглядел. Невысокий кряжистый мужик за сорок. Монах как монах – довольно ветхий подрясник, высокая чёрная скуфья, чётки… Голос вроде бы тихий, но резкий, так, что даже вполголоса произнесённое им слышалось далеко. Но немногословен. Взвалив на себя пару огромных баулов, каких я ни за что бы не поднял, он молча пошёл к монастырю. Мы за ним.

Жить нам тут предстояло три дня – потом вертолёт. Он нас сюда забросил, вообще-то, по пути в Ванавару, и должен забрать на обратном пути. Для сбора материала более чем достаточно. Для чего другого – мало…

Первый день завершился удивительно спокойно. В монастыре Силуан сразу куда-то исчез, «странноприимный дом» – пристройку к кельям, показал нам Пахомий. Ничего так комнатка – квадратов на двенадцать. Неказистая печка с полатями, на которых по летнему времени были навалены для просушки снопы каких-то трав, распространяющих запах сеновала. Самодельный стол, две широкие лавки, на которых, видимо, нам предстояло почивать, ведро для воды, ведро для надобностей. Это была вся обстановка.

Сашка сразу скинул свои пожитки на стол и молча скорчился на лавке лицом к стене. Помочь я ему не мог, потому поставил рюкзак в угол и вышел на улицу. Вечерело. С озера дул сыроватый ветерок, наполненный запахом водорослей и рыбы. Огромные мохнатые сопки словно бы сжимались вокруг пади, угрожающе нависали над озером и монастырём. Красный диск солнца должен был вот-вот кануть за верхушку самой большой горы. Тогда наступит сумрак. Я поёжился. Не хотелось бы мне жить здесь год от года, да ещё в одиночестве. Не то чтобы страшно – как-то слишком величественно, не для человека…

В быстро спускающейся тьме вдруг надтреснуто зазвонил колокол. Я пошёл на звон и оказался у развалин кирпичного храма. Было видно, что его недавно поновляли – часть стен побелена, возведён каркас новой крыши. Рядом лежали штабеля досок, кирпич, мешки с цементом. Я представил, как два монаха ползают по зданию, стараясь привести его в божеский вид, и меня охватила неуместная жалость.

В колокол, висящий на временной деревянной звоннице, усердно бил отец Пахомий. Я молча прошёл мимо него, перекрестился и вступил под ветхие своды.

Отец Силуан служил всенощную, можно сказать, под открытым небом. Конечно, ни Царских врат, ни иконостаса тут ещё не было. Кое-где на стенах висели образа, старинные потемневшие доски соседствовали с бумажными глянцевыми картинками, явно вырезанными из календарей. Голос настоятеля поднимался под своды, открытые вечернему небу, и растворялся в нём. Он служил размеренно и неторопливо, будто перед ним лежала вся вечность. Пение его было уверенным, благозвучным, но каким-то резким. Батюшка предпочитал греческие распевы, и, что меня поразило, часто переходил и на греческий язык. Пахомий подпевал ему, как умел – и за диакона, и за клирос. Я представил, как они служат так дважды в день – год от года, вдвоём, в полуразрушенном храме среди огромных мрачных сопок, и снова невольно поёжился. А ведь раньше старец жил тут один, и греческим распевам внимали только окрестные лисы и рыси.

Старец помазАлся, почему-то не снимая клобук, лишь слегка сдвинув его. Потом помазАл Пахомия. Я подошёл к сбитому из ящиков аналою и принял на чело елей. Рука батюшки, к которой я прикоснулся губами, была мозолиста, густо покрыта жёстким чёрным волосом, суха и прохладна, как мощи.

Сумрак, разбавляемый рваными язычками свечей и несколькими лампадами, вдруг взорвался магниевой вспышкой. Саша снимал от входа. Этот парень непрошибаем! Двадцать раз инструктировал его, как вести себя в монастыре, но он по-прежнему готов наплевать на всё ради хорошего кадра. Впрочем, в его положении все поучения уже можно пропускать мимо ушей и делать то, что считаешь нужным – но какой же я идиот, что взял его с собой!..

Однако отец-настоятель, судя по всему, нисколько не разгневался на помеху в службе. Он спокойно поднял глаза на фотографа и подозвал его движением руки с кисточкой. И – о чудо! – желчный агностик Саша, гордо умирающий двадцатипятилетний пацан, опустил камеру и смиренно подошёл под елеопомазание.

Спали тихо и бестревожно, на сыроватых тюфяках, под целыми ворохами старых одеял. В желудках у нас была незатейливая вечеря – молодая картошка с монастырского огорода, да только что пошедшие колосовики – подберёзовики и маслята. Тайга вокруг угрожающе молчала, изредка доносилось потрескивание ветки или крик ночной птицы. Где-то на краю сознания шёлково шелестело озеро. Призрачный ветерок юркал сквозь дырявую крышу. А мы спали.

Колокол разбудил меня на рассвете. Я рывком поднялся с лавки. Сашка спал мёртвым сном, лицо посерело и исказилось, на совершенно голой после лучевой терапии голове проступили капельки пота – видимо, боль вернулась к утру, но он так устал, что не проснулся. Быстро одевшись, я тихо вышел на улицу.

Монахи готовились к литургии. Перед деревянным крестом на могиле первого настоятеля – преподобного Силуана Рысеозёрского (думаю, ещё и монашеское имя основателя обители привело сюда современного отца Силуана) стоял грубо сколоченный престол, на котором разложен был старый-престарый антиминс. Я разглядел на нём только четырёхконечный крест и полустёртые греческие надписи.

Опять послышались греческие распевы и молитвы. Я не думал причащаться – не читал накануне каноны, и, хоть с вечера не ел и не пил, не чувствовал себя достойным подойти к Чаше. Но отец Силуан жестом подозвал меня к самодельному аналою, на котором лежал крест и Евангелие.

– Причащаться будешь? – спросил он отрывисто, без всякого елея в голосе.

– Не готов, батюшка, – ответил я. Почему-то стало жутко. Впрочем, перед исповедью всегда так.

Настоятель резко мотнул головой.

– Готов, – убеждённо сказал он. – Каяться есть в чём?

Мне было в чём каяться. Отношения с женой и дочерью, с которыми не живу уже несколько лет. Новая любовь. Безуспешные попытки воцерковиться. Заказы на левую рекламу в газете. Ежевечерние редакционные пьянки. Да много ещё чего. Я журналист и живу в смутные времена. Я человек.

Была не была!

Подойдя поближе к батюшке, я начал рассказывать, но он прервал меня в самом начале.

– Всё знаю. Вставай на колени.

Почти помимо воли я преклонил колена и ощутил на голове лёгкое бремя епитрахили.

– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Евгения, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Слушая знакомые слова разрешительной молитвы и почти физически чувствуя, как бремя грехов покидает душу, я всё думал, думал: «Неужели и правда знает? Откуда?..» Я был в опасном состоянии доверчивого недоверия. Для моей работы это катастрофа. Но сейчас я не работал.

Когда пришло время освящения Даров, отец Силуан благоговейно снял клобук. Несмотря на святость действия, я невольно вздрогнул – голова настоятеля была повязана плотной чёрной повязкой. Неужели он служит с повреждённой головой? Ведь кровоточивым нельзя… Впрочем, никакого кровавого пятна по повязке не расплывалось. Мало ли что у него там…

Когда я подходил к причастию, позади опять защёлкала камера. Батюшка этого как будто не заметил.

После завтрака – горячий хлеб с прошлогодним черничным вареньем и травяной чай – начался долгий, жаркий и исполненный трудов день. Монастырское хозяйство было небольшим, но для двух человек работы более чем достаточно. Две лошади, требующие сена, огород, грибы-ягоды в лесу, рыба в озере – всё надо заготавливать, иначе зимой зубы на полку. Да маленькая хлебопекарня. Да восстановление храма. И много-много всего.

Я всё время старался оказаться рядом со старцем. Интервью он мне, конечно, даст, но очень полезно видеть его в привычной обстановке, понаблюдать, может быть, услышать пару интересных фраз. Но настоятель словно бы читал мои мысли и всё время отсылал от себя подальше – благословлял то строить поленницу, то помочь отцу Пахомию в пекарне, то набрать в лесу крупной сладкой земляники к вечере.

Придя из леса с полным лукошком, я случайно подсмотрел поразительную картину. Сашка, который весь день крутился у всех под ногами, то и дело щёлкая камерой, видимо, совсем раскис. Во всяком случае я знал, что морфин он себе колет в самом крайнем случае. Наверное, тот как раз настал. Метастазы уже пошли парню в ноги, и боли, надо думать, были страшными. Серый Саша сидел на бревне, дрожащей рукой пытаясь попасть в вену. Неведомо откуда чёрным вороном возник отец Силуан – закатное солнце на миг заслонила его развевающаяся ряса. Он молча взял шприц, сказал Саше что-то, легко и быстро коснулся рукой его головы. Сашка как сидел, так и остался, а настоятель исчез, унося наркотик с собой.

– Как ты? – спросил я, подойдя к фотографу.

Тот поднял на меня глаза. Они были какими-то удивительными – не мутными, не бессмысленными, наоборот, ясными. Слишком ясными.

– Нормально, – ответил он со странным спокойствием, встал и быстро ушёл.

Я только пожал плечами. Если отец Силуан и манипулятор, то его способности в этой области уникальны. Уже это оправдывало мой приезд сюда.

После всенощной настоятель позвал нас в трапезную, вернее, за длинный стол с самодельными лавками на задах храма, где монахи по тёплому времени вкушали плоды земные. После длительного благословения, возглашённого старцем, отцы к трапезе не приступили, хотя на столе уже стояли щавелевые щи, свежевыловленная жареная плотва, зелень с огорода и собранная мной земляника. Горела керосиновая лампа.

– Достоин еси Господи прияти славу и честь и силу, яко Ты еси создал всяческая и волею Твоею суть сотворена, – тихо запел Пахомий.

Настоятель взял початую бутыль церковного кагора, который здесь берегли, словно драгоценность, плеснул чуть-чуть в круглую пиалу, долил тёплой ключевой водой и стал читать греческие молитвы. Сашка изо всех сил таращил глаза и, думаю, жалел, что не взял камеру. Сам я был удивлён побольше его – знал, что происходит необычное.

Это была настоящая агапа, «вечеря любви», литургия первохристиан. Я слышал, что кое-где по приходам этот обычай возрождается и что отношение к этому в Церкви настороженное.

Отец Пахомий отвечал на молитвы настоятеля «аминь», иногда «ей, аминь», а когда настоятель закончил молиться, возгласил по-русски:

– Сидящему на престоле и Агнцу благословение и честь и слава и держава во веки веков.

Казалось, окрестные горы, лес, озеро и само небо торжественно притихли, внимая церемонии.

– Если кто свят, пусть подходит, а кто нет, тот пусть кается, – проговорил отец Пахомий.

Старец переломил ковригу хлеба, обмакнул в пиалу и откусил кусочек. Переломил ещё раз, обмакнул и передал Пахомию. Тот откусил так же благоговейно. Настоятель протянул хлеб мне.

Я был в растерянности: несомненно, это было причастие, но вопиюще неканоничное… Я опасался быть втянутым в какой-то еретический ритуал. Однако выхода не было. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного», – пронеслось в моей голове, и я откусил мягкое, сладковатое, отдающее ветром над полем пшеницы и солнцем над виноградниками.

Приобщился.

Последний кусок достался ничего не понимающему Сашке.

Потом, как и следовало на агапе, мы тихо и степенно приступили к еде, прерываемой речами настоятеля. Сейчас, да и сразу после той вечери, я не смогу точно вспомнить, что он говорил. Речь текла гладко-увесисто, словно спокойный, но мощный поток. Это была даже не проповедь, просто рассказ о душе, её месте в мире, борьбе и страданиях. О поющих в вышине ангелах и нечисти в тёмных провалах. О невидимой войне, тысячелетия ведущейся вокруг нас и за нас, в которой мы побеждаем и гибнем, но иной раз даже не сознаём этого. Иногда старец прерывался и что-то пел по-гречески, на латыни и ещё каких-то странных языках. Иногда по-церковнославянски пел Пахомий.

Это продолжалось долго, может быть, несколько часов. Ночь опустилась на тайгу. В сопках тревожно закричала птица, откуда-то издали ей ответило мяуканье рыси, на озере шумно плеснула щука. И настала тишина. Лампа выхватывала из темноты стол с остатками ужина, белую, как снег, чашу, бороду Пахомия и огненные глаза Силуана.

Он встал и прочитал благодарственную молитву, на сей раз по-русски. Обнял и трижды расцеловал Пахомия, и поглядел на нас. Я подошёл и тоже троекратно облобызался с настоятелем, ощутив колючую жёсткость его бороды и задубелую кожу лица. От него шёл едва уловимый запах – так пахнет палая листва и вянущие травы. Пока я совершал целование с Пахомием, настоятель лобызался с Сашкой, и снова меня не удивило это, хотя я ещё день назад не мог представить нашего фотокора в такой ситуации. Но это уже не имело значения. Я словно бы пребывал во сне – очень ярком, но совершенно неправдоподобном. В этом сне могло случиться всё.

А вот как мы по-настоящему заснули, не помню.

С утра день был пасмурным, изредка моросил мелкий дождик, редкие, но сильные порывы ветра заставляли лес грозно взрёвывать. Литургию я проспал и когда вышел на улицу, дневные труды насельников были в разгаре. К моему изумлению Сашка поднялся раньше меня и азартно помогал Пахомию на ремонте храма: таскал раствор и кирпич, придерживал доски. Зачехлённая камера сиротливо лежала на брёвнышке поодаль.

– Со мной пойдёшь, – раздалось позади. Я обернулся и увидел Силуана.

Смотрел он сурово, глаза сверкали. В то же время я ощутил некую отстранённость, словно он глядит на меня в бинокль из невообразимой дали. Я молча проследовал за ним. Шли лесом. Сначала это было легко, потом дорога пошла вверх, а ели принялись сцепляться друг с другом и не пускать дальше. Впрочем, что-то вроде тропинки здесь намечалось. Вскоре я запыхался и совершенно выбился из сил, но старец всё так же размеренно шёл впереди, ни разу не оглянувшись.

Ельник поредел и мы вышли на открытую вершину сопки. Здесь стоял деревянный поклонный крест, продубленный дождями и ветрами. Отец Силуан размашисто перекрестился на него, я тоже.

Вид отсюда открывался фантастический. Под высоким обрывом до горизонта разлилось тёмно-зелёное и бурое. Тайга не то что напоминала море – она и была морем, по которому яростный ветер гнал ревущие волны. Казалось, если спрыгнуть с обрыва в эту волнующуюся пропасть, упадёшь на самое дно и будешь вечно лежать там, сливаясь с бесчисленными слоями хвои. Деревья гнулись тяжело, с треском, но синхронно, словно старики в храме Великим постом совершали поклоны. Надо всем этим нависало жемчужное небо с ходящими по нему массами дождевых облаков. Бездна бездну призывала.

А потом случилось то, что перевернуло мою жизнь, поставив меня лицом к лицу с великой тайной. Стоя спиной ко мне, отец Силуан снял скуфью и стал разматывать головную повязку. Я с недоумением смотрел на это, пока он не повернулся.

Смерть неоднократно приближалась ко мне. И в юности в горах Афганистана, и в образе компании подонков с ножами, и под обстреливаемым из танков Белым домом, и в полуразрушенных, прокалённых безжалостным солнцем Бендерах, где снайперы не спрашивали, журналист ты или ополченец. Всё это было очень страшно, но ни разу я не испытывал ужаса сильнее, чем при виде головы настоятеля Рысьеозёрского монастыря.

Его образ обрёл чудовищную гармонию, обычно нарушаемую благопристойной скуфьёй или клобуком. Словно бы состоящее из тёмных углов лицо, козлиная трясущаяся бородка, горящие глаза полностью сочетались с похожей на каракуль полуседой шевелюрой, в которой бесстыдно торчали небольшие острые рога.

В своей жизни я видел много необъяснимого с «разумной» точки зрения, и знаю что наш мир – не единственный из миров. Но одно дело чувствовать или мельком видеть мистические события, а другое – наблюдать их вот так, среди бела дня. Почему-то я сразу понял, что рога – никакая не бутафория, уж слишком на своём месте, естественно смотрелись они на большой, неправильной формы голове Силуана.

– Хвост тоже есть, – кивнул он на мою невысказанную, но вдруг вспыхнувшую мысль, – но его не покажу.

Смотреть на его хвост мне совсем не хотелось, но неистребимое журналистское любопытство пересилило ужас:

– А копыта? – спросил я, сам не понимая, как осмелился.

– Нет копыт, – устало ответил монах и сел на лежащий у креста гранитный валун. – И не было. Люди придумали. Для пущего страха.

Ну что я тут мог сказать? Да, конечно: «Кто ты и откуда? Изыди, сатано!» Но в глубине себя я точно знал, что никуда этот рогатый монах не изыдет – плотный он слишком был, земной. Я видел, как отец Силуан рывком закинул на крышу храма трёхметровую доску, которую мне даже за один конец приподнять было нелегко, как поднимал огромные мешки, как играючи нёс на вытянутых руках тяжеленный горячий чугун со щами прямо из печки. Куда там «изыди»… Он ел и пил, молился и причащал, трудился и разговаривал со мной. И тут я вижу, что всё это время он был не человеком, а неким неведомым и, наверное, опасным существом.

– Да не демон я, не демон, – проворчал он, словно опять почитал мои взбаламученные мысли. – Демоны из эфира сотворены, а я – из земли. Как и вы, дети Адама. Садись, чего стоишь. Долго мы здесь будем.

Я присел напротив него на другой валун и постарался собраться с мыслями. Получилось страшно. Вдруг вспомнил историю про этого монаха, которой полностью поверил только теперь. Будто, когда Силуан жил тут ещё один, вышли из тайги беглые зеки, да вознамерились по обители пошариться. Монаха, конечно, собирались пустить в расход – зачем им свидетель. Только произошло что-то такое, после чего двое бандитов умерли, а остальные четверо напрямик через лес бежали до железной дороги и сдались там милиции. На вопросы, что произошло, молчали, как будто у них рты зашиты. Двое сошли с ума.

– Вы меня убьёте? – обречённо спросил я.

Того аж перекосило.

– Ну что вы все такие… – он досадливо махнул рукой, словно отгонял муху. – Вот зачем мне тебя убивать? Что, если у меня рога на голове и хвост на заднице, я уж и убивец?.. Да не пожелай я, чтобы ты здесь появился, и никуда бы ты не полетел: или заболел бы, или вертолёт сломался, или ещё что.

– Так кто вы? – нашёл я в себе силы спросить.

Ветер стих, но небо стало темнее. На тайгу упало покрывало прозрачной тишины.

– Монах, давно уже… – медленно произнёс он. – Теперь вот настоятель обители сей… А раньше… Сам не знаю. Люди звали то богом, то дьяволом, то святым. Но я не тот, и не другой, и, наверное, не третий. Сильван я.

Всё-таки хорошо увлекаться мифологией… Сильван. Он же Фавн, он же Пан. Силуан, да…

– …Сатир, Святибор и много ещё имён, – я уже не удивлялся, что голова моя для него, как открытая книга. – И не одного меня ими звали. Нас ведь много было. Не столько, сколько вас, людей, но много. Да хватит дрожать! – вдруг рявкнул он.

Тут я и правда понял, что дрожу, да что там, прямо вибрирую, и виной этому не только холодный ветерок на вершине сопки.

– Надо бы привыкнуть, что боятся меня люди, но до сих пор ярюсь, – произнёс он уже спокойно. – Ты уж меня прости, что напугал, и не бойся. Людей не жизни не лишал лет уж семьдесят как.

– А те зеки? – вырвалось у меня.

– Что зеки?.. Попустил Бог показать им мою старую силу, двое замертво и свалились. А остальные утекли. Но я их пальцем не тронул. Да и не сделали бы они мне ничего – не в силах люди меня убить. Много раз уж пытались…

– А вы и правда священник? – вопросы возникали как будто против моего сознания, настойчиво требовавшего заткнуться и молчать в тряпочку, пока невероятное приключение не закончится. Однако, похоже, профессия уже укоренилась у меня где-то в подсознании.

Вопрос вновь разозлил настоятеля. Он пару секунд молчал, видимо, заглатывая слишком резкий ответ, потом сказал почти ласково:

– Вот благословлю тя промеж глаз, прекратишь глупости спрашивать. Да, крещёный я, в Христа-Бога верую. И рукоположен чин по чину.

У меня родился первый осмысленный вопрос, и это означало, что профессия одолела мои слабости. Я уже не ощущал страха. Вернее, он был, но словно потерял активность, лежал где-то в душе тяжестью и не мешал работать. Так бывало под огнём и в других обстоятельствах, когда надо пересилить себя и работать. Я ведь приехал сюда взять интервью, и сейчас его возьму! Но следовало уточнить один момент.

– Почему вы передо мной открылись? – спросил я в лоб.

На сей раз Сильван не разозлился.

– Дитя, – тихо сказал он, – я живу на свете столько лет, сколько ты дней не прожил. И я живой, у меня душа. Иногда хочется откровенно поговорить с кем-нибудь. Мои-то уже почти все ушли, только вы, люди, остались … Молился я о тебе, и дозволено мне было рассказать тебе всё.

– Выходит, что…

Сильван кивнул.

– Да, я сперва твои опусы в газетах читал, и книгу твою. Не медведи мы, хоть и в тайге живём, кое-что уразуметь можем. Так что с Пахомием не случайно ты встретился.

– А разве Пахомий?..

– Знает, – не дал он мне договорить, – и он, и настоятель Оптиной, и Патриарх. И кое-кто из архиереев. Человек шесть всего сейчас в мире. Раньше бывало и больше…

Похоже, моя сенсация пока не собиралась от меня избавляться. Но не может же он не понимать…

– А если… – начал я, но он опять прервал.

– И кто тебе поверит?

Я представил, как приношу главному совершенно правдивый репортаж о моём пребывании в Рысьеозёрском монастыре, и чуть не расхохотался нервно, въяве увидев лицо шефа. Сильван тоже слегка улыбнулся тонкими бледными губами.

– Ну, вот и то-то, – заключил он. – Выслушаешь, запомнишь. А когда-нибудь напишешь. Всё равно не поверят, но пусть знают.

Я демонстративно вытащил из кармана диктофон и включил запись. Сильван только усмехнулся.

Тайга совсем замерла, будто вместе со мной приготовилась внимать удивительной истории. Непонятно откуда в руке у старца появилась маленькая многоствольная флейта. Похоже, выскользнула из рукава подрясника. Монах поднёс её к губам и извлёк трепещущий протяжный звук. Тайга отозвалась невнятным шумом. Сильван сыграл ещё несколько тактов и отложил инструмент. Флейта Пана. Его флейта.

Весь мир словно бы ужался до маленькой площадки на вершине холма, где, под грубым деревянным крестом я слушал повесть старого-престарого существа, отрёкшегося от своей божественности Христа ради.

– Откуда мы, не знаю, – начал он тихо. – Всё, что помню – две тысячи ваших лет до и две тысячи после того, как Бог посетил землю. Но я и мои сородичи жили ещё раньше. Говорят, что ещё до Потопа, и что это мы соблазняли дочерей Адама, и от нас рождались волхвы и великаны. И потому, мол, Бог уничтожил тот мир водой. Я не помню. Может, и правда это, может, иные из нас спаслись на высоких горах, или даже утопли, но не до конца – мы смертны, но смерть приходит за нами неспешно. В одночасье мы понимаем, что не можем больше жить, перестаём двигаться, потом – дышать и каменеем.

Его лицо стало торжественным и каким-то архаичным, словно у древней статуи среди безжизненной пустыни.

– А если травма? – встрял я. Интервью, так интервью.

– Любая рана сразу заживает. Даже если голову отрубят, новая вырастет, не скоро, правда. Ну, если, может быть, покрошат на кусочки мелкие… Но постепенно почти все ушли, теперь разве что некоторые из моего народа-стада далеко в горах прозябают, – продолжил он. – Да и всегда на моей памяти было нас не больше нескольких сотен. Я думаю, сама земля породила нас на заре Творения, а Бог по безграничной милости Своей вдохнул в нас души живые. Как и в другие существа, стихиями порождённые. Много их таких было, про иных вы, люди, и не слышали. Теперь уж почти никого нет, ваше царство теперь земля.

– А грехопадение? Оно и для вас тоже? – заикнулся я.

– И мы пали, – подтвердил старец. – Говорят, наше свершилось и после ангельского, и после вашего, людского, тогда, когда мы соблазнили ваших женщин. Эта вина на нас, и потомства мы с тех пор не имеем. Но я, как сказал, ничего о том не помню. Лишь какие-то обрывки – лепота и радость неизмеримые, и страсть ужасающая. И после тоже особенно вспомнить нечего. Мы ведь, хоть наделены душой и умом, животные суть. Носились себе по лесам, вкушали плоды земные, от мяса тоже не отказывались, если попадалось. И единственное, чему мы предавались во всякое время и с великой охотой – неудержимый блуд. С нашими самками, со зверицами, да и с человеческими девами. Это главный наш грех был, и по сравнению с вашими, не самый ужасный – мы ради похоти никогда не убивали, не стяжали сокровищ земных. Дрались друг с другом только за самок, но не до смерти. А уж о войнах даже и помыслить не могли.

– Но люди вас считали богами? – я всё пытался наложить этот рассказ на известные мне мифы, получалось плохо.

– Не всех, – мотнул рогами Сильван. – Чтобы богом считали, мало быть лохматым и с хвостом. Силой мы обладали все, да, но наделены ею были разно. Кто-то едва добирался до живой сути одного дерева, а кто-то сподобиться мог весь лес вокруг оживить на время. Кто-то разве что козла дикого подманит, а на мою флейту всё окрестное зверьё сходилось. А я ещё и хвори мог исцелять, людские и звериные. Вот потому люди меня за бога держали, а сородичей – за мою свиту. Хотя слово «бог» для меня было пусто. Своих мы звали – «Мы».

Он проскрипел какое-то странное короткое слово.

– А вас – «Они».

Опять скрипнул, по-иному, но похоже.

– Просто разные, – заключил он, – разноживущие. Вы для нас были всего лишь жертвователями еды, да иногда годились для похоти, что для наших самцов, что для самок. Бывало, проберёшься в час полуденной жары в селение, найдёшь спящую в саду деву, убаюкаешь её вовсе мелодией, и…

Глаза Сильвана дико сверкнули, но тут же погасли. Он поднял флейту и слегка подул в неё, извлекши несколько мелодичных нот. Деревья вновь зашумели и я благоговейно уловил в этом осмысленный ритм. В ельнике что-то зашуршало и заворочалось, оттуда выглянула длинная морда лося. Мелькнула рыжим всполохом лисица. На площадку вышел волк, осторожно принюхался, степенно уселся и стал глядеть на Сильвана умными глазами. Кукушка вылетела неизвестно откуда, сделала круг и уселась на плечо монаха. Во мне больше не было сил на изумление.

Настоятель отложил флейту, лось исчез в ельнике, кукушка вспорхнула, но волк остался сидеть. Сильван, не обращая на него внимания, продолжил свои речи.

– Вот ты говоришь «демон», а кто они такие, не ведаешь. А я их видел, и говорил с ними. С одним, которого вы Дионисом именуете, даже дружил. Ходил с ним до самой Индии, видел там и сородичей своих в лесах, и совсем уж жутких аггелов, многоруких и звероподобных. Не понравилось мне там – жарко, народ расслабленный, мечтания их мучают. Я всегда славился умением на людей ужас наводить, даже ваше слово «паника» от одного из имён моих, но такого ужаса, который они от своих демонов принимают, я до тех пор не видел. Да и Дионису там не понравилось, вернулись мы. Он вообще-то вертопрах был, иной раз жестокий, как дитя неразумное, но не злой. И много вина пил. А я с ним. И другие демоны тогда по земле ходили, а люди им яко бозям кланялись.

– Выходит, – уточнил я, – языческие боги – реальность?

– А что есть реальность? – вопросом ответил Сильван. – Вот я тебе уже долго глаголю, а ты до сих пор не уразумеешь, сон это или явь. Да, бесы реальны, насколько реально зло. Оно – отсутствие добра, а добро реально, потому что оно есть Бог. И в отсутствии Бога зло также реально. А Бога на той падшей земле не было, вот нечисть и ходила свободно. Падшие аггелы не совсем такие, как вы их представляли. На самом деле, гораздо хуже, но как-то… проще что ли. И они не знают, что они зло. Вернее, тогда не знали. Потом-то им пришлось это узнать. Но я и тогда знал, что Истинный Творец всего есть. Только я думал, что Он уже давно забыл о созданной Им земле и оставил нас.

Старец вновь замолчал и прикрыл глаза. Я не осмеливался нарушить его воспоминания. И волк сидел неподвижно, как каменный Анубис. Наконец монах опять заговорил:

– Ваши людские дела мне были безразличны. Я только мельком узнавал, что, вот, исчезли пеласги, в Кеми больше не строят пирамидальные усыпальницы для царей, Крит смыло волнами, Троя давно пала, эллины отразили персов, а потом сами на них пошли, и что в Стране телят на холмах появились какие-то «дети волчицы», которые всех побеждают. Для меня и сородичей не менялось ничего. Но две тысячи лет назад всё вдруг стало иным. Началось даже раньше – какое-то беспокойство, томление духа. Я думал, просто мир стареет. Многие из наших не выдержали этой неясной угрозы, прекратили жить, и мы проводили их вином и танцами. Люди же вдруг перестали нас почитать, всё меньше оставляли для нас еды на перекрёстках, а девы при виде нас убегали, отвратив лики. Боги стали мелочными, скучными и один за другим куда-то канули. Как-то раз пробудился я ночью на вершине холма. Была зима, дул пронизывающий ветер, даже в моей шкуре я мёрз. Но небо было светлым и ясным, и прямо над моей головой разгоралась невиданная огромная звезда. Я решил: вот, мир умирает.

Волк поднял морду к небу и коротко взвыл. Где-то поблизости раскаркалась ворона. По верхушкам деревьев прошёлся порыв ветра.

– С той ночи я перестал есть, но меня всё время мучила жажда, не хотелось любить, я много спал, но сны были старховидны и безОбразны. Я перебрался на небольшой островок в море[1], на котором почти никто не жил. Да и все наши, сколько их осталось, тоже разбрелись кто куда. Целыми днями валялся или на берегу, или под сенью оливковых рощ и ждал, когда во мне вырастет воля прекратить жизнь. Однажды стало совсем худо. Я лежал на берегу и не мог двинуться. Происходило что-то ужасное. Не со мной, где-то далеко, но чуял я надвигающуюся беду. Потом увидел, что мимо острова, близко совсем, идёт корабль. Люди на борту смотрели на берег и пели гимны. Когда судно подошло ближе, я различил в пении имя, которым они меня называли, увидел, что они кидают за борт еду, и понял, что они поклоняются мне. Взъярился я, вновь обрёл на миг силы и возгласил: «Умер он, ваш Пан!»

Монах вдруг вскочил на ноги и закричал так, что эхо разнеслось по всему безбрежному пространству лесов. Он кричал по-гречески, так, как услышали люди ту фразу тогда, две тысячи лет назад у маленького острова в Средиземном море. В ответ лес грозно взревел, взорвался птичьими и звериными криками, звучащими как рыдание. Волк завыл и выл долго, пока Сильван не цыкнул на него. Я, ошеломлённый и оглушённый, молчал.

– С корабля донеслись рыдания, а я упал и погрузился во тьму, – тихо сказал настоятель и вновь сел. – Не знаю, сколько пробыл я там. Может, и правда умер, и душа моя скиталась по адским пропастям. Но наши души не так легко расстаются с телами, как ваши. Думаю, очнулся я на третий день. Помнил всё, но мнилось, что огромная доля моего существа отсечена и лежит тут, на острове, каменея и врастая в землю. Но я всё ещё был жив. Встав, пожевал оливковых листьев и цветков, и вошёл в море. Когда под ногами не стало дна, поплыл по направлению к восходящему над миром солнцу. Я знал, что моё исцеление лежит в той стороне.

– Это было в первом веке?.. – мой вопрос прозвучал полуутвердительно. Старец кивнул.

– Да, в дни страстей, смерти и воскресения Спасителя нашего. Но я ещё не знал того. Только спустя много времени истина стала открываться. Я приучился к людям, жил среди них, говорил с ними на их языках, носил, не снимая, одежду и головную повязку. Странствовал от земли к земле то на кораблях, то на маленьких лодках, а то и вплавь. По крохам собирал сведения и вскоре узнал о том, что случилось несколько лет назад в провинции Иудея. Я говорил с легионерами, распинавшими некоего странствующего учителя, и с его учениками. Один раз в Эфесе я издали видел Его Мать. В Коринфе я стоял в толпе и слушал проповедника новой веры – маленького лысого еврея с горящими глазами, лицом похожего на одного из моих собратьев. И я много думал. Я понимал, что старое кончилось, и бог Пан действительно умер. Его больше не было. Но кто был? И земля, и я сделались иными, но насколько, я не знал. Пытался вести прежнюю жизнь, благо на другом берегу великого моря моих собратьев ещё было достаточно. Но ни игры в лесах и рощах, ни любовь, ни еда, ни чувство власти над людьми больше не доставляли удовольствия. Всё это стало каким-то пресным и неказистым, словно мертвецы пытались делать вид, что всё ещё живы.

Он тяжело вздохнул. «Не дай Бог мне такие воспоминания», – вдруг подумал я, и меня неожиданно затопило чувство острой жалости, какое я испытывал к умирающему Сашке.

– Дело было в Египте… – медленно продолжал Сильван, – близ древнего Но-Амона, где и тогда была одна пустыня, населённая гадами и демонами. Снова уйдя от сородичей, я уединённо жил в маленьком оазисе, питаясь финиками. Рядом, в древних развалинах, жили два отшельника, причём понятия не имели друг о друге[2]. Оба были христианами и бежали от гонений, учинённых римлянами. Они жили так десятилетия, молясь и борясь с посещавшими их бесами пустыни. Телам их аггелы повредить не могли, но всячески измывались, пугали и сбивали отшельников с толку. Меня тоже понуждали принять участие в травле, но я отказался. Всё хотел понять, что помогает этим двум слабым человекам противостоять древнему злу, которое одолело их предков. Один раз во время ночной оргии у хижины Антония – так звали младшего отшельника – один из демонов проговорился ему, что рядом живёт подобный безумец. Видимо, такая жизнь была уже Антонию невмоготу, потому с утра он вышел из своего жилища и отправился на поиски товарища. Тут и я не выдержал – когда отшельник проходил мимо моей рощи, вышел ему навстречу. Конечно, он сначала подумал, что я очередной искуситель и стал, как привык, осенять меня крестом. Демоны от его знамения бежали, а я – нет. Я подошёл к нему, протянул несколько фиников, и склонился под благословление. Тогда он чуть удивился. «Кто ты и откуда?» – спросил он. Прямо как ты хотел спросить… «Смертный», – отвечал я. «Что тебе нужно?» – спросил Антоний. «Помолись обо мне Богу своему», – попросил я. Тот поглядел задумчиво, взял финики и кивнул. «Хорошо, – ответил он, – скажи мне своё имя». «Люди зовут меня Сильван» Антоний снова кивнул, запоминая. «Другой отшельник живёт там, – я указал в сторону кельи Павла, – стадиях в десяти». Антоний повернулся и зашагал в ту сторону. Потом я узнал, что они встретились и что про нашу встречу Антоний рассказывал своим ученикам. Потом её описал один книжник[3], но, конечно, с искажениями.

Сильван прикрыл глаза, линии лица ещё больше заострились, оно словно бы высохло и утратило плоть, стало напоминать образ мумии. Но недолго – открыл глаза, поднял голову, на лицо вновь вернулись краски.

– Молитва отшельника Антония делала своё дело, но жернова Господни мелют медленно. Годы прошли, прежде чем я вошёл в храм. Помню лицо священника, к которому я подошёл с просьбой окрестить. Было это там же, в Египте, и до сих пор рассказывают, как бес пришёл креститься. Даже собирали совет авв, чтобы решить, можно проводить надо мной таинство или нет. Ну и порешили, помолившись, оставить решение, человек я или демон, Богу, а им следует, если разумное существо просит о крещении, смиренно принять его в лоно Церкви. Те же аввы благословили меня и повязку на голове носить, дабы братию не смущать. Толерантные батюшки были…

«Весьма…» – подумалось мне.

– Ушёл я в киновию, – продолжал Сильван, – но мира не нашёл. Наваливались на меня и похоть, и строптивость, и гордыня. Посещали демоны, даже старые знакомые, какие ещё во тьму окончательно не вступили. Уговаривали, глумились, прелести всякие показывали… Тьфу, вспомнить противно.

Его лицо потемнело ещё больше, исказилось отвращением, и я понял тех, кто принимал его за беса.

– Молился я, сильно, с плачем неудержимым: «Помилуй мя!» Но не слушал меня Бог. Много лет прошло, силы души моей истощились. Впал я в отчаяние и закричал: «Ты неумолим!» И словно надорвалось что-то в душе моей, как тогда, на острове. Вдруг увидел я Христа, Бога живого. Сердце моё исполнил такой огонь, что если бы видение продержалось хоть мгновение, я бы и правда умер. Бог милостив – оно сразу исчезло. Но уже никогда не смогу я забыть невыразимо кроткий, беспредельно любящий, радостный, непостижимого мира исполненный взгляд Господа моего.

Тут я увидел то, что потрясло меня самого: отец Силуан, Сильван, Фавн, Пан или как его там, упал перед крестом на колени и неудержимо зарыдал. Мне, глядящему на него с изумлением ребёнка перед Сфинксом, захотелось упасть рядом и тоже рыдать. Но Сильван встал, лицо его было сухим.

– Так совершилось моё обращение, – вновь заговорил он размерено. – Вскоре после этого я удалился из киновии и из Египта – всё-таки смущала многих моя всегда замотанная голова. Вновь переплыл море и попал в Рим, где меня рукоположили в диаконы. Забрался я подальше, в Галлию, в маленький приход в деревне Агедюнум. Служил там, возглавлял агапы, был мирен и радостен. От прошлой жизни остались у меня способности, которыми теперь пользовался я редко. Но как откажешь прокажённой девочке, если знаешь, что можешь помочь?.. Я возложил руки, и проказа её покинула. Потянулись ко мне недугующие со всей окрестности. Что было делать? Исцелял именем Бога и силой своей природы. Там в окрестных горах и чащах прятались ещё старые римские богодемоны, кое-кто меня помнил. Сперва они обрадовались, думали, что я притворяюсь человеком и священником, но я сказал им, что христианин и знать их не желаю. Им тайно поклонялись здешние язычники, и бесы стали их подвигать против меня. Закончилось всё плохо – в Галлию вторглись вандалы. Может быть, они меня бы и не тронули – хоть и еретики были, но Христа почитали. Но демоны подговорили язычников из моей деревни ночью напасть на лагерь вандалов, а когда напавших поймали, они всё на меня свалили. Вандалы подожгли деревню, а меня подняли на копья. Хорошо хоть жители уйти успели. Я бы мог разогнать варваров своей флейтой, да и просто руками передавить, но не стал этого делать. Пока лежал без сознания, вернувшиеся жители меня похоронили. Надеюсь, повязку мою снимать не стали – в соблазн бы впали. Ночью очнулся и прокопал себе путь из могилы. Поправил всё, как было, чтобы думали, что так там и лежу, и ушёл. Потом узнал, что, якобы, на той могиле происходят чудеса, что возвели меня в местночтимые святые, церковь построили. Но не виновен я в этом.

– То есть, вам при жизни молятся?.. – не удержался я от вопроса.

– Ну да. И что мне теперь делать – явиться и всё опровергнуть?.. Нет уж. Пусть как есть. Может, и правда в мой кенотаф[4] по воле Божией перешла часть моей силы… Дальше осторожнее стал: нигде подолгу не задерживался, ходил по всей Европе как странствующий монах. А когда там лихие времена настали, и мои выжившие сородичи совместно с демонами принялись народ смущать и оргии по холмам устраивать, а инквизиция людей за это стала сжигать, пошёл я опять на восток от греха подальше. Был во владениях Великого Хана, до Китая дошёл, но в Японию не поплыл, через Индию и Персию пришёл в Московское царство. Был монахом, молился, исцелял, пел, переписывал книги и писал иконы, иной раз сражался. Был рукоположен в иереи. После Смуты хотели даже во епископы возвести, но отказался я – nolo episcopari[5]. Какой я для людей епископ… Вот моё эпископе[6].

Широким жестом он указал на леса, наполненные вечерним птичьим криком, на волка, на ельник, в котором – я чувствовал это – скрываются другие звери.

– С казаками ушёл в Сибирь, до этих мест добрался, монастырь вот основал.

«Святой преподобный Силуан, – вспомнил я, – вот оно что…»

– Да, там тоже кенотаф, – он жестом показал вниз, где обитель. – Да что там, много всего было. И будет ещё. Я, Женя, думаю, что до Страшного суда проживу.

– И вам не страшно? – вырвалось у меня.

– Страшно, – тихо ответил он. – Но я в Бога верую.

Нас ослепила вспышка. Сашка снимал из ельника. И сюда пробрался… Как ни странно, он взирал на рогатую голову настоятеля вполне спокойно.

– Ладно, детушки, – отец Силуан поднялся с валуна, – идти вам надо, вертолёт уж прилетел.

Я и вправду услыхал вдалеке треск вертолёта.

– А вы с нами? – спросил я. Теперь у меня появилось к этому невероятному… да, человеку множество животрепещущих вопросов.

Но тот покачал головой.

– Нет, всё я тебе рассказал, что дозволено, и не увидимся мы больше в этой жизни. Идите, а я тут ещё посижу, на флейте сыграю. Чувствую, сегодня можно мне…

Он благословил нас, а мы, не смея возражать, стали спускаться с горы. За нашей спиной нарастала пронзительная, но странно прекрасная мелодия, под которую деревья сгибались и мотали ветвями без малейшего ветра. В чаще то тут, то там мелькали тени спешащих на гору зверей.

Вертолёт уже сел, пилот встретил нас, опоздавших, отборным матом. Вокруг винтокрылой машины суетился отец Пахомий. Он уже притащил наши вещи и большой мешок с гостинцами на дорогу. Спросил об отце настоятеле. Я молча указал вверх и Пахомий понимающе кивнул.

Тайга, сопки, озеро, монастырь стремительно пошли вниз. На мгновение передо мной мелькнула вершина с крестом и маленькой фигуркой под ним, вокруг которой неподвижно сидели неясные тени. Но видение тут же ушло в небытие.

На обратном пути я вспомнил, что с утра ничего не ел, и мы с Сашкой жадно набросились на гостинцы Пахомия: тёплые пироги с черемшой, картошкой и грибами. Еще в мешке оказались две огромные копчёные щуки. Сашка был свеж и розовощёк, но всё больше молчал.

Он позвонил мне уже в городе, где-то через неделю.

– Знаешь, – сказал он, – я на обследовании был… Нет у меня больше метастазов. И опухоли нет. Сказали, спонтанная ремиссия, один случай на сто тысяч…

В тот вечер я усердно молился перед иконами.

Вот и всё. Я не знаю, чему был свидетелем, и не дерзаю догадываться. Вся махина прошлого, вся сила земли и неба, стоящая за этой историей, предостерегают от назойливой попытки вторгнуться в тайну. Конечно, я отписался за командировку – сделал лирический, благостный репортаж о двух монахах, живущих в таёжном монастыре. И в этом тексте всё было правдой, но, конечно, лишь малая её часть. Фоторепортаж получился куда лучше текста. Яркие динамичные снимки буквально излучали тихую радость и благоговение. Никто не мог понять, как Саше это удалось, да вряд ли он сам это понимал. Только одной фотографии там не было, вы понимаете, какой. Я так и не узнал про её судьбу. Скорее всего, Саша её уничтожил. Что касается диктофонной записи, то, к моему удивлению, машинка точно записала всё, что говорил отец Силуан. Да только кто этой записи поверит… Иногда я прокручиваю её для себя.

За репортаж мы получили престижную премию Союза журналистов, но сам Сашка об этом не узнал – вскоре исчез. Говорили, уехал к родственникам в деревню, да там и умер. Но я знаю, что в глубине тайги, в полуразрушенный обители, теперь подвизаются трое насельников – двое монахов и послушник. Надеюсь, за каждодневными тяжкими трудами не забывает он и о своей фотокамере.

«Когда-нибудь напишешь. Всё равно не поверят, но пусть знают», – сказал мне отец Силуан. Вот, написал.

Роща Эрлик-хана

«Это было слишком хорошо», – подумал Леонид Владленович, раздражённо бросая телефон на хромовую подложку дубового стола. Да что там хорошо, просто невероятно, что почти в центре большого промышленного города оказалось это вкусное пятно, на которое никто ещё не наложил лапу. Когда Леониду показали его, он глазам не поверил: среди кварталов «сталинского ампира», на которые покуситься пока было немыслимо, ибо населяли их важные люди и их родственники, на трёх гектарах расположился самый настоящий бесхозный пустырь. Ну, не совсем пустырь и не совсем бесхозный – окружал его высокий, но очень ветхий забор с сохранившейся кое-где колючей проволокой. Но выломать пару ветхих досок не составляло труда, а охраны никакой не было.

Леонид, живший в этом городе уже лет тридцать, последние семь вполне успешно возглавляя строительную фирму, должен был хоть что-то слышать про такое диво – сохранившийся посередине города кусок настоящей тайги. Должен был, но не слышал. Он, конечно, знал, что этот район называется «Сосновой рощей», но и помыслить не мог, что роща по сей день жива. Тем не менее так оно и было: под слабым ветерком поскрипывали столетние сосны, маня пройтись под тёмно-зелёными сводами.

Он и прогулялся по густому ковру прошлогодней хвои, вдоль крохотного ручейка. Странное дело: здесь звенела настоящая лесная тишина, нарушаемая лишь птичьим щебетом и журчанием воды. Хотя, стоило выйти из крохотного леска, как на уши вновь обрушивались монотонные городские децибелы. Сначала он хотел пересечь рощу и выйти с другой стороны, но через несколько метров покров сухой хвои кончался, шёл буйный перепутанный брусничник, среди которого было полно поваленных стволов, а ещё дальше мрачновато темнел густой на вид подлесок. Ручеёк утекал туда. Леонид пожалел новые туфли от Гуччи и, поглядев в терпко пахнущую тьму, повернул назад.

Лёвку Каца засосало болото, и это совсем невесело. Изя Гонтмахер (партийная кличка Стас) уже еле передвигал ноги. Железный ящик, которые они с Лёвкой тащили вдвоём с тех пор, как лишились лошадей, стал совсем неподъемным. Поглядев, как на поверхности трясины лопаются пузырьки воздуха – всё, что осталось от бедного «шлимазла»[7] – Изя попытался поднять ящик. Но еле-еле смог оторвать его от земли, хоть телом и вышёл в папу – биндюжника Шлёму, руками гнувшего на Привозе подковы. Таки пятьдесят тысяч – не пух из подушек тёти Песи. Но, вэйзмир[8], разве ж можно бросать эдакую прорву денег!

Изя завертел головой, пытаясь сообразить, куда его вынесла нелёгкая. Кажется, это был довольно большой остров посередине огромного болота, которое они прошли исключительно чудом. Лёве (в группе его звали Сиропом), правда, это счастья не принесло… В полукилометре поверхность поднималась, образуя обширный холм с плоской вершиной, сплошь заросшей соснами, обещающими неплохое укрытие на время. После экса жандармы шли за группой по пятам, но просто так в трясину они не сунутся, сначала найдут проводника из местных. И вообще могут подумать, что утопли оба налётчика вместе с добычей. А Изя пока отсидится в сосновой роще.

Он ещё повертел головой, углядел в густой траве приличное углубление, с огромными трудами дотащил туда ящик, набросал сверху сухих веток и тщательно уничтожил следы.

– Дрек мит фефер![9] – выругался он.

Такое славное начало и такое гнилое продолжение! Дельце казалось вернейшим: в багажном вагоне следующего в губернский центр поезда имел место ящик, в который на всех пройденных станциях спускали суточную выручку за грузовые операции и продажу билетов. Охраняли ящик всего только двое низших жандармских чинов. Группа узнала о ценном грузе от своего человечка в железнодорожном управлении. Он уверял, что меньше пятидесяти тысяч к концу пути не собирается. Для людей же из группы провернуть такой экс было в одно удовольствие – все они занимались этим в России и таки имели солидный опыт.

Глухой ночью, на уединённом перегоне среди густого леса, тем, где паровоз замедлял ход, поскольку полотно шло на подъем, они устроили славный кипиш[10], открыв настоящую канонаду из револьверов и японских винтовок. Позже свидетели уверяли, что в налёте участвовало, по крайней мере, десять человек. Шмоки![11] Их было всего пятеро ссыльнопоселенцев, живущих в Сибири за казённый счёт. Изя – эсер, трое эсдеков, а пятый – известный питерский «медвежатник» Ляксей Хруст.

Пока четверо экспроприаторов дырявили деревянные стенки вагонов, заставляя поездную прислугу в панике соскакивать и разбегаться, кто куда, Яша Подрабинек (партийная кличка Неволин), бывший инженер, запрыгнул на еле тащившийся поезд и, немного пошуровав, отцепил паровоз вместе с идущим сразу после него почтовым вагоном. После чего Яша направил на машиниста с помощником пару хорошеньких маузеров и заорал, как пьяный матрос:

– С паровоза поцы, бекицер![12]

Они сгинули так быстро, словно их сдула нечистая сила. Проехав ещё немного, паровоз совсем остановился. Запыхавшиеся налётчики догнали его и стали ломиться в двери вагона.

– Эй, мосерим,[13] открывайте, а то запалим! – заорал Изя и пару раз стрельнул в двери.

– Погодь, откроем, – раздался из вагона грубый голос, и изнутри завозились с запорами.

Налётчики ждали с оружием в руках. Но всё равно не успели – как только двери отъехали, из вагона раздались револьверные выстрелы. Сруль Пайкес (партийная кличка Доктор), бывший аптекарь из Винницы, заимел а лох ин коп,[14] и мозги его резво брызнули сквозь затылок. Остальные, как бешеные, принялись палить во тьму вагона. Яша бросил туда бомбу, и все попадали на насыпь. Бухнул взрыв, стрельба прекратилась. С насыпи поднялись трое: Доктор лежал спокойно, а Хруст корчился от боли – одна пуля перебила ему руку, вторая застряла в лёгком.

Экспроприаторы выкинули изуродованные трупы жандармов и с трудом вытащили ничуть не пострадавший от взрыва железный ящик. Задумчиво потеребив чеховскую бородку, Изя прострелил голову стонущему Хрусту. Тот должен был тащить, а потом вскрыть ящик, но теперь нужно было тащить его самого, а кому, скажите, пожалуйста, нужен такой цурес на свой тухес[15]?

Но план надо было менять на ходу. Изя свистнул Подрабинеку, быстро объяснил ему задумку, тот закивал курчавой головой и вскочил на паровоз. Вскоре тот, испуская клубы дыма, тронулся, набрал скорость и быстро исчез за поворотом. Изя с Лёвкой ухватили ящик и, кряхтя, доволокли его до просёлочной дороги, где ждала запряжённая парой вместительная бричка. Через пару минут появился Яша – запаренный, но лыбящийся до ушей.

– Сделал, товарищ Стас, – отрапортовал он. – Это же сейчас будет просто цимес[16] какой – то!

Изя кивнул. Они заранее выяснили у своего человечка расписание движения по участку и знали, что навстречу поезду с деньгами шёл тяжёлый товарняк. Если бы не налёт, они бы разминулись. Но теперь не разминутся. И это-таки задержит погоню.

Издалека донёсся грохот крушения.

– Ходу! – крикнул Изя.

Лёва Сироп вскочил на место кучера, и бричка понеслась к заброшенному хутору, где, согласно первоначальному плану, Хруст должен был своими волшебными руками вскрыть ящик с сокровищем. Теперь придётся обходиться своими силами. Динамит у них был.

Но и там работа по новой не задалась: как только подъехали к хутору, оттуда стали стрелять. Жандармов подвели нервы – если бы они подпустили группу поближе, сразу положили бы всех. А так из брички выпал лишь простреленный навылет Подрабинек, так и не понявший, что случилось.

– Заворачивай в зад! – заорал Изя, дико матерясь по-еврейски и по-русски и паля по скрывавшимся за оградой жандармам.

Через пятнадцать минут бешеной скачки правая кобыла стала хрипеть и валиться на бок. Лёва с ругательством указал Изе на пулевую рану в её шее. Вторая лошадь вся была в мыле и тоже долго бы не протянула. Приближался топот жандармских коней. Двое налётчиков ухватили ящик и кинулись в тайгу. Никто из них не знал этих мест, потому и вынесло их в самое болото, в котором Лейба Кац приложился к народу своему.

Изя выкурил папироску, свистнул и фланирующей походкой направился к сосновой роще.

Сначала Леонид был уверен, что его аналитическая служба ошиблась и лесок имеет статус заповедника, да такой, что пальцем к нему не позволит притронуться. Это, конечно, не значило, что Леонид не притронется: слишком давно сидел он на строительной теме и прекрасно знал, как взяться за дело. Его просто удивляло, что до него ни одна акула застройки не сделала того же самого. Но факт подтвердился, оставив его в полном недоумении: лесок не состоял ни под федеральной, ни под местной охраной и вообще как бы никому не принадлежал. Хотя формально проходил как секретный объект, но и ФСБ, и МВД, и армия от него решительно открещивались.

Леонид Владленович не стал задумываться над этими странностями – надо было делать бизнес. Поскольку хозяина у объекта не было, дальше все становилось делом техники, а техникой этой Лёня владел отлично. Правда, оформляя бумаги на застройку, должным образом «подмазанные» чиновники посматривали как-то странно. Но никто из них ничего не сказал, что вскоре заставило Леонида выражаться в их адрес громко и нелицеприятно. Так или иначе, старый забор сломали и в рекордные сроки поставили новый – синий. Бизнес пошёл. И сразу закончился. Сначала исследовательская бригада подтвердила, что почву пятна составляет плотный суглинок, что несравненно лучше для строительства, чем лежащие вокруг болотистые почвы, на которых почему-то тут строили в тридцатых годах. Но тут же начались неприятности. Каждый раз, когда рабочие двигались к центру рощи, они вскоре выходили в город с другой её стороны, непонятным образом миновав внутреннюю часть. Более того, к вечеру один из исследовательской бригады бесследно исчез.

Поскольку большая часть его рабсилы была гастарбайтерами, Леонид не обратил на этот факт особого внимания, и предположил, что засранцы безбожно филонят. Но когда на участке начали рубить сосны, дело предстало более серьёзным. Сосны просто не рубились. То есть, они вполне поддавались бензопиле, умирали, распространяя вокруг смолистый дух, и ухали на землю. Но стоило лесорубам чуть отвернуться, как только что поваленная сосна спокойно высилась над ними, и никаких опилок вокруг в заводе не было. Причём никто не мог засечь момент, когда срубленное дерево вставало на своё место. Просто вот оно лежит, а вот уже опять стоит. Это была какая-то чертовщина, но Леонид в мистику не верил. Он верил, что бабло побеждает зло, любил свободный рынок и уважал собственную соображалку. Гипотез он мог измыслить сколько угодно – от происков федералов, применивших психотронное оружие, до поголовного заговора рабочих, подкупленных конкурентами. Но вместо того, чтобы гадать на кофейной гуще, он вызвал начальника охраны, по совместительству возглавлявшего сыскную фирму, и велел разобраться.

Доклад о результатах проверки не порадовал. Там действительно творилось нечто. Рощу пытались уничтожить ещё в тридцатых, когда возводились новые районы развивающегося промышленного города. Возможно, пытались и раньше, ещё при царе, но сведения об этом не сохранились. Однако проклятая роща не поддавалась ни топорам, ни бензопилам, ни даже тротилу. Просто стояла себе, презрительно посматривая на копошащихся под ней букашек. Никто не знал, что находится в её центре, ибо никто не доходил до него. Впрочем, периодически тут исчезали люди. Среди местных жителей о роще говорить было не принято. Столкнувшись с необъяснимым, власти, как всегда, засекретили всю ситуацию и постарались о ней забыть. Пока не настало время уплотнительной застройки и на пятно не начались покушения. Откаты были слишком соблазнительной перспективой, и соответствующие чиновники принялись выдавать разрешения. Возможно, они надеялись, что бизнес-напор действительно посрамит нечистую силу. Однако никому ещё это не удалось. При этом все пострадавшие молчали, как партизаны: никому не хотелось прослыть лохом, а с другой стороны они с удовольствием наблюдали, как коллеги вступают в ту же самую кучу дерьма.

«Это было слишком хорошо», – подумал Леонид, раздражённо бросая телефон на хромовую подложку дубового стола. Но сдаваться он не собирался: пока не проверит всю эту хрень лично и не убедится в невозможности продолжать работы, роща оставалась его бизнесом. Он перезвонил начальнику охраны и велел быть утром у рощи с парой вооружённых бойцов. На этот раз бизнесмен облачился в спортивный костюм и кроссовки, Глок-17 в наплечной кобуре придавал уверенности.

Как и в прошлый раз, роща встретила сильным хвойным духом и таинственным потрескиванием стволов. Леонид невольно приостановился, но раздражённо отбросил слабость и решительно шагнул под тёмные своды. Охранники следовали за ним осторожно – все были наслышаны о творящихся тут чудесах. Но пока ничего страшного не происходило – лес как лес. Только удивительно, даже как-то пугающе тихо. Леонид дошёл до брусничника и зашагал дальше, перепрыгивая через поваленные деревья. Он стиснул зубы и не обращал внимания на окружающее. Он дойдёт, точно дойдёт, нет силы, которая могла бы его остановить…

И он дошёл, и остановился как вкопанный, увидев перед собой невероятную для города картину. Ручеёк спускался в маленькую падь и тёк по ней дальше. А на берегу его стоял, словно так и надо, самый настоящий чум, старый, продымлённый и продублённый ветрами. Леонид видел такие только в кино и в местном музее, куда ходил школьником. Перед чумом горел костерок.

Леонид оглянулся в поисках охраны, но её почему-то нигде не было. Бизнесмен пожал плечами и, вынув пистолет, подошёл к чуму. Внутри его кто-то завозился.

Роща встретила Изю таинственным скрипом стволов и журчанием маленького ручейка, текущего вглубь её. Всё ещё посвистывая, революционер направился вдоль русла. В конечном итоге, афцелохес але соним,[17] гешефт намечался неплохой. Конечно, мосер сидел в комитете – только там знали, куда они должны были доставить добычу. С другой стороны, там не знали не только план налёта, но и на что именно он будет совершён. Поэтому жандармы ждали на хуторе, а не сидели десятками в каждом вагоне поезда. И что может с этого обломиться ему, Исааку Соломоновичу Гонтмахеру? Да пятьдесят же тысяч! Первоначальный план состоял в том, что Хруст вскрывает ящик, каждый берёт оттуда равную долю, кладёт в заплечный мешок, и все по отдельности, под видом бродяг и крестьян, пробираются в губернский город. А там уже партийный комитет распределяет добычу, большая часть которой пойдёт на печать прокламаций и содержание товарищей за границей. Что-то, конечно, должно было остаться местному комитету и совсем немного – непосредственным участникам экса. Только Хруст, для которого революция горништ[18], сразу потребовал десять тысяч, и ни копейкой меньше. И правильно он, Изя, этого гоя пристрелил. Но теперь Изя был свободен от обязательств перед партией. Скорее всего, товарищи считали его мёртвым, а деньги пропавшими. Таки пусть оно так и будет! Он отсидится здесь, пока жандармы не прекратят поиски, потом откроет ящик, сложит все деньги в мешок, но пойдёт уже не в город, а до ближайшей станции, где сядет в поезд и станет удаляться всё дальше и дальше от проклятой Сибири, приобретая по дороге вид приличного господина, а не грязного варнака. Потом, скорее всего – за границу. На первое время денег хватит, а том можно или найти хороший гешефт, или объявиться перед товарищами по борьбе, наговорить им сорок бочек арестантов о героической гибели группы и пропаже денег, и продолжить дело революции.

Под такие здравые мысли он зашёл в самую середину рощи, спустился в маленькую падь, куда уходил ручей, и остановился, увидев, что он здесь не один. Костерок горел перед старым грязным чумом, над языками пламени склонился древний лохматый старик, опирающийся на то, что Изя сперва принял за длинную палку. Всё ясно – то ли качинцы, то ли остяки, местная татарва, короче. Эти неопасные, да и один тут этот дед, похоже.

– Здорово, отец! – поприветствовал его Изя, подходя и без церемоний садясь напротив.

Старик поднял голову, и Изя увидел, что никакой это не татарин – русский, старый-престарый, весь иссечённый глубокими морщинами, зияющий дырами рваных ноздрей, с дикой седой бородой, в которой застряли хвоинки.

– Ну вот, пришёл, наконец, – медленно сказал дед.

Голос его скрипел, как колодезный ворот, а в белёсых глазах стояла такая тоска, что Изе стало страшно.

– Ты меня знаешь что ли? – задал Изя, сам не зная зачем, нелепый вопрос.

Бояться нечего, перед ним был всего лишь очень старый гой, хоть и с копьём – теперь Изя разглядел, что это не посох.

– Ты тот, который пришёл, чтобы здесь остаться, – глухо ответил старик.

Дед был явным мишуге[19]. Изе захотелось скорее пристрелить его, но он всё ещё рассчитывал использовать старика, чтобы тот помог дотащить в рощу денежный ящик. Он только незаметно взялся за рукоять кольта за пазухой.

– И зачем мне тут оставаться? – спросил он, чтобы не молчать.

– Потому что вышло моё время, – ответил дед. – Не сторож я отныне рощи Эрлик-хана.

– И кто же такой этот хан?

Странно – ужас всё больше охватывал Изю, хотя он чувствовал себя полностью защищённым.

– Да ты знаешь его, он ведь всё время с нами рядом, – дед вдруг гаденько захихикал. – Куда мы – там и он.

– Прекрати нести наришкайт[20]! – неожиданно визгливо крикнул Изя, но дед не обратил на это внимания.

– Я тоже про него не знал ничего, пока с рудника не убёг.

«Варнак, – подумал Изя. – давно тут скрывается, совсем ум потерял»

– А за что тебя в Сибирь? – спросил он.

– А за то, что Емельку Пугачёва государем Петром Фёдоровичем признал, да дела лихие под рукой его творил.

Глаза деда блеснули из-под кустистых бровей.

«Совсем сумасшедший», – окончательно удостоверился Изя, когда старец объявил себя участником бунта позапрошлого века.

– И что с этого? – не очень изящно попытался уйти он от темы.

– Да ничего. Махал кайлом на руднике, потом бежал, набрёл на деревню кыргызскую, приютили меня. Да только погоня по следу шла. Прятаться негде – топь кругом. Заприметил я посередине болота остров с рощей сосновой, да и туда спрятаться намерился. Кыргызцы меня стали пужать: мол, священная та роща, а хозяин ей – подземный Эрлик-хан, царь упырей. И живёт там безвылазно страж копейный. Войти в рощу нельзя – по кругу пройдёшь, да с другой стороны выйдешь. Но когда раз в год приходит Эрлику охота кровушки попить, пускает он человека туда, а страж его в жертву приносит. А когда проходит сто лет и состарится страж, находит Эрлик подходящего человечка и посылает его в рощу, чтобы убил он старого стража и стал ему сменщиком. А пока в роще той страж сидит, никто ни единого дерева срубить там не сможет, и будет Эрлик-хан сущим не только под землёй, но и в мире.

– И что, ты в это поверил? – спросил Изя, уставший от безумного рассказа.

– Поверил – не поверил, – проговорил дед, и в голосе его послышалось отдалённое рычание дикого зверя, – а с нечистым кто ж из нас не знался в жизни… Мне тогда рудники страшнее преисподней были. Вот и пришёл сюда, и с тех пор тут.

– Это как? – машинально переспросил Изя, думая о своём и трепля бородку.

– А как: не соврали кыргызцы – был тут страж. Старец седой, какой и я ныне, – дед вновь захихикал. – То ли мунгал, то ли из братских. С копьём, как и сказали. Только не стал я ждать, когда он меня поколет – навалился на него и шею свернул.

Старик замолчал, лицо его неожиданно выразило муку. Изя уже всё решил, но невольно поглядел на него с любопытством.

– Он мне в лицо смеялся, когда умирал, – проговорил дед наконец. – Страж всегда знает, когда к нему сменщик приходит, – старик искоса глянул на Изю. – И вот я с тех пор страж рощи Эрлик-хана, вроде живой, а вроде и нет. Не нужно мне никакой снеди, вода одна. Не сплю, и не ем, и не мёрзну, только с копьём среди деревьев брожу, а выйти из рощи не могу. Иногда придёт человек, так я его убиваю и хозяину отдаю. Изнемог я, душа из тела давно просится. В ад уйду, знаю, да лучше, ад, чем такая казнь.

Уже не слушая, Изя пристрелил деда. Тело свалилось лицом в костёр. Изя обыскал чум, но к своему удивлению, не нашёл там ничего съестного. Оставалось думать, что старик ловил рыбу в ручье, хотя её там не было видно.

Изя за ноги оттащил труп подальше в падь, туда, где ручей терялся среди валунов. Подойдя, увидел, что здесь полно разбросанных человеческих костей, и ему вновь стало жутко. Однако, пожав плечами, бросил тело и пошёл обратно. Надо было выбраться из рощи и найти чего-нибудь съестного.

Но выбраться он не смог. Никогда.

Полицейская погоня за двумя злоумышленниками задержалась, потому что никто из местных не хотел показывать дорогу через топь. Удалось найти только одного мужика, который запросил за услуги непомерную цену в целый рупь. Но на островке полицейские ничего не нашли – преступники канули вместе с денежным ящиком. Правда, обыскать сосновую рощу не представилось возможным – поисковая партия так и не смогла зайти в глубь её. Когда же бесследно пропал один из полицейских, становой пристав скомандовал прекратить поиск. В его докладе капитан-исправнику странные свойства рощи отображения не нашли. Полицейский был объявлен утопшим в болоте. Как и двое социалистов-налётчиков вместе с награбленными деньгами.

Из чума, тяжело опираясь на ржавое копьё, вышел старый-престарый дед. Он был в каких-то бесформенных лохмотьях и худ, как палка. Спутанные седины бороды, волос и бровей представляли собой одно целое, из которого, как из густых зарослей, на Леонида глядели выцветшие глаза, и в глубине их плескалось безумие.

– Ну вот, поц, ты и пришёл, – проскрежетал голос, какой мог бы принадлежать древнему каменному идолу.

– Ты кто?! – в ужасе закричал Леонид, но дед только гнусно захихикал.

Внезапно Леонида охватил ярый гнев. У него это случалось, когда он сталкивался со злонамеренным противодействием своей воле, и всегда это заканчивалось плохо для того, кто осмелился ему перечить. Бизнесмену показалось, что между ним и строительством на этом месте элитного жилого комплекса стоит только вот этот старый вонючий бомж. Рука с Глоком поднялась сама, палец сам надавил на курок. Ещё и ещё раз. Смех прервался, тощая фигура переломилась пополам и рухнула.

Леонид медленно подошёл и увидел, что дед ещё слегка шевелится. Он перевернул тело ногой и вгляделся в окровавленное горбоносое лицо. Серые губы слегка дрогнули в подобии усмешки.

Леонид отвернулся. Надо было найти охрану, надо было спрятать труп, надо было начинать, наконец, бизнес.

Крысобог

Человек открыл глаза. В них заплясали яркие брызги. Человек знал, что это стеклянные стенки саркофага отражают свет скрытых ламп. Он вообще много знал. Практически всё, что ему было нужно, плюс другое. Среди этого «другого» значилась и память о том, кем он был раньше. Но это было неважно. Перед ним стояло слишком много задач, которыми надлежало заняться безотлагательно.

Начать с того, что стекло было бронировано, что стало бы препятствием даже для переполненного активной протоплазмой тела, а не только для усохших мощей. Не примеряясь и не колеблясь, он приподнялся на своём одре и резко выбросил руку вправо. Этого оказалось достаточно: с оглушительным щелчком стенка распалась надвое, один из кусков вывалился и прогрохотал по чёрному пьедесталу. Не почувствовав ни удивления, ни удовлетворения, человек сбросил покрывавшую его тело материю и, просунув ноги в дыру, спрыгнул на осколки.

Он стоял посередине сумеречного кубического зала, подавляющего траурным великолепием порфира и лабрадорита, тревожащего всполохами красной смальты, и знал, что всё это было создано ради него. Но это не производило на человека никакого впечатления. Будь он таким, как прежде, наверняка отметил бы, что на нём новенький костюм из швейцарского люстрина, какой он предпочитал, когда был. Но сейчас и это не имело значения, он лишь подумал мимоходом, что проблем с одеждой у него нет – снаружи такие костюмы носили многие.

Подумал… Раньше непременно бы озаботился, чем именно подумал. Ведь в нём давным-давно не было мозга. Впрочем, как и прочих внутренностей. Но и это было так же неважно, как и костюм. Некая сила переполняла оставшуюся от его тела оболочку, заставляя думать и двигаться, направляя к цели. Сила была велика.

Среди неважного «другого» присутствовало и знание, что сейчас все следящие за залом мониторы, все датчики, показывающие состояние окружающей среды и тела, свидетельствовали, что всё совершенно нормально. Они не зафиксировали ни то, что саркофаг повреждён, ни то, что тело мерным шагом двинулось обычным путём досужих зевак, проходящих мимо саркофага по пять часов четыре дня в неделю – по подиуму и лестнице к двери в правой стене.

Дверь открылась от лёгкого толчка и человек быстрым шагом прошёл вдоль красной стены, усеянной досками с буквами, мимо голубых елей и каких-то бюстов. Всё это не вызвало в нём ни малейшего интереса. Никто не сделал попытки его задержать, и человек вышел на площадь.

Он целеустремлённо шагал по брусчатке, не обращая внимания на праздношатающихся. В глазах многих из них вспыхивало узнавание – но не удивление. По площади бродило множество похожих типов, просто этот выглядел убедительнее других.

– Лысый, куда бежишь? Давай вместе сфоткаемся!

Человек вырвал рукав у подвыпившего мужика и продолжал шагать в сторону метро. Он безошибочно нашёл вход, спустился и подошёл к турникету, который при его приближении испуганно высветился зелёным. Тем же мерным, но быстрым шагом человек вошёл в поезд.

Через час он был в аэропорту, где начиналась регистрация на рейс до Абакана. Процедуру он прошёл за десять секунд, что не удивительно – ни билета, ни паспорта у него не было. Его просто беспрепятственно пропустили в зал ожидания. Ещё через два часа самолёт оторвался от земли. Человек неподвижно сидел в кресле. Страховочной пояс его не был пристёгнут, но стюардесса, почему-то, не решилась сделать ему замечание. Все восемь часов полёта он просидел молча и в одной позе.

Долгохвост, скорчившись, делал дремень в своей неудобной грязной норе, ожидая начала грызня. Он был из задних – самой бесправной категории самцов Семьи, поэтому его период питания зависел не от времени суток, а от сна господина Укуся. Пока тот вальяжно совершал свой грызень, настороженно высматривая жутей и метя едкой мочой территорию, никто из задних не смел высунуть нос из норы. Сопровождали господина только несколько кнехтов, периодически на брюхе подползавших к нему и угодливо вылизывающих его и так лоснящуюся от сытости шкурку. Да ещё были самки, которым наплевать на права Укуся – им надо было зачинать, вынашивать и кормить детёнышей. В первом деле интересы их и Укуся совпадали. Впрочем, господин крыл всех встречных самок, не задаваясь вопросом их семейного положения. А когда он, ублажённый пищей и сексом, отправлялся в нору на дремень, самок воровато, с оглядкой, крыли кнехты. Им бы не поздоровилось, поймай их за этим занятием главный самец. Для наказания тому даже не нужно было пускать в ход страшные зубы, достаточно было морального давления. Укусь кидался к нарушителю, шерсть его вставала дыбом так, словно он вырастал раза в два. Он свирепо щёлкал зубами и издавал грозные звуки. Это было настолько страшно, что любой, самый сильный, кнехт начинал дрожать, падал на спину, закрывал глаза и лежал, не делая попытки защититься. У пасюков это называется «чёрный морок» и зачастую заканчивается смертью.

Долгохвост однажды испытал это на себе – когда осмелился, думая, что господин с кнехтами уже удалился на дремень, забраться на припозднившуюся молоденькую самочку. Та совсем не была против, но, видно, какой-то кнехт увидел преступление заднего и позвал Укуся. Долгохвост так и не понял, почему не умер, пока страшный самец терроризировал его. Очевидно, психика Долгохвоста, все же, была посильнее, чем у многих самцов. Но только спустя несколько часов, в самый разгар опасного светлого времени, он смог подняться и уползти в свою нору.

Он не понимал, почему попал в изгои, но и не задумывался об этом. Просто так получилось: он всегда будет совершать грызень в самую опасную пору, всегда будет пугливо оглядываться, чтобы не попасть на зуб более авторитетных семейских, всегда будет жадно смотреть на недоступных самок, почёсывая растрёпанные и подранные бока. Ему не принадлежало даже единственное его преимущество – длинный хвост, куда длиннее, чем у прочих сородичей. Кнехты давно поняли, как можно его использовать, и то и дело брали Долгохвоста в набеги на Человечьи норы. Его задачей было протиснуться сквозь узкую щель в деревянный ящик, и если повезёт, отыскать там вкусность – бутылку с тягучей жирной жидкостью. Бутылка была из прозрачной корки, бока её грызть было бесполезно – зубы соскальзывали. Но наверху торчал удобный выступ, который человек назвал бы пробкой. Впрочем, пасюки тоже прекрасно понимали его назначение. Надо было встать на спину крупного самца, мордочкой добраться до пробки и обгрызть её по кругу. Дальше было труднее: вцепившись коготками в деревянную стенку, он зависал над бутылкой и осторожно просовывал хвост в разгрызенное отверстие. Когда тот погружался в благословенную жидкость, Долгохвост немедленно вытаскивал и опускал его, и вся кодла нетерпеливо слизывала лакомство. Так приходилось делать много раз, но сам он способен был только слизывать с кончика, что лишь дразнило неуёмный аппетит, присущий его племени.

Иногда во время таких трюков приходил человек, но они всегда заранее чуяли его приближение и успевали попрятаться за стенными панелями. Более опасным жутем был кот, который мог прыгнуть неизвестно откуда и сходу упромыслить. Однажды так и произошло с одним кнехтом, увлёкшимся вылизыванием хвоста. А Долгохвост успел ускользнуть.

Но таких набегов не было давно – стояла благодатная летняя пора, еды доставало, и никому не хотелось лишний раз рисковать. Никому, кроме самого Долгохвоста. Он слишком хорошо знал, что Семья не оставила задним ничего вкусного, но не собирался, как его собратья по изгойству, довольствоваться хилой молодой морковью и коровьими лепёшками. Он знал, где можно было поживиться, и, как только в общей норе дремень вступил в свои права, выскользнул из норки и опрометью кинулся в сторону дороги, не обращая внимания на оклики других парий.

Все члены Семьи, вырывшей норы на пустыре за огородом, прекрасно знали, что человек, которому тот принадлежал, каждый день ходит через дорогу в большую каменную нору. Некоторые из кнехтов-разведчиков побывали там, но ничего особо интересного не обнаружили. А сама нора произвела на них гнетущее впечатление. Каменные стены уходили далеко ввысь, туда, куда ни один пасюк никогда не сможет заглянуть. На стенах висели странные доски, на которых угадывались какие-то изображения. Для пасючьего зрения они тоже были недоступны, но вселяли в маленькие души смутную тревогу. И вообще там было слишком много странных предметов, да ещё светили зеленоватые огоньки. Зверьки эти прекрасно знают, где люди делают свой грызень, а где – дремень, где спариваются, а где испражняются. Но для чего была нужна эта нора, не мог догадаться никто из них. А поскольку всё непонятное было опасным, семейские, кроме Долгохвоста, сюда не лезли.

А тот за свою короткую тяжёлую жизнь привык глядеть в оба и замечать абсолютно всё. Да ещё был любопытен, гораздо любопытнее сородичей, у которых это качество, вообще-то, хорошо развито. Именно поэтому он как-то увязался за человеком и через щель у порога прошмыгнул в каменную нору. Сперва ему тоже стало страшновато, но он отважно начал разведку. Вскоре многое выяснилось. Например, про огоньки. Они жили или на палочках, которые постепенно уменьшались, или в висящих перед непонятными досками плошках. Много палочек, ставших совсем короткими и уже без огоньков, лежали на полу. Они были съедобны, но не слишком вкусны. Зато плошки были крайне интересны. С помощью своего замечательного хвоста забравшись на одну из досок, над которой нависал удобный карниз, Долгохвост убедился, что огонёк живет на маленьком червяке, погруженным в знакомую жидкость. Недолго думая, зверёк стал осторожно, но решительно задом спускаться по цепи, на которой висела плошка. Вскоре он почувствовал, что кончик хвоста достиг уровня жидкости. Извернув хвост невозможной для большинства своих сородичей дугой, он поднёс жирно блестящий кончик к мордочке и далеко высунул язык. Вкус был немного другой, чем у той вкусности, что он пробовал раньше, но тоже прекрасный. Долгохвост с упоением обмакивал и облизывал хвост, пока совсем близко не раздались человеческие голоса. Он соскочил прямо на пол и вдоль стен бросился к выходу. В дальнейшем он не раз наведывался сюда, разумеется, никому из семейских об этом не рассказывая.

Проникнув в каменную нору, Долгохвост, предвкушая пиршество, стал карабкаться на доску. Он знал, что человек сейчас что-то делает в камере, отделённой высокой перегородкой, где стоял высокий, покрытый материями стол, на котором высились непонятные предметы. Долгохвост, почему-то, не любил шнырять там: несмотря на витающие ароматы вкусностей, ему становилось не по себе. Куда спокойнее было провести грызень над излюбленной плошкой. Он уже привык насыщаться в акробатической позе на покачивающейся цепи. Главная хитрость состояла в том, чтобы не опалить хвост на огоньке. Но пока с ним такого не случалось, и он потерял бдительность. В одну из очередных ходок к плошке кончик хвоста попал прямо в зелёный огонёк. Боль прострелила тельце до самого кончика носа, Долгохвост едва не сорвался с цепочки и замер.

Тут на него обрушился ужас. От изменения положения или освещения неясные пятна на доске, перед которой он висел, сложились в тёмное человеческое лицо! Забыв про боль от ожога, Долгохвост остановившимся взглядом смотрел в полные суровой силы глаза. Ощущение непреодолимой опасности было куда сильнее, чем от агрессии главного самца. У Долгохвоста мелькнула паническая мысль, что он видит Господина всех людей.

Задрожав, зверёк начал впадать в чёрный морок, но оттуда его извлекла новая беда. Дёрнув голову на звук, он увидел в двух шагах теперь уж точно живого человека – того самого, за которым прибежал в нору. Человек взмахнул рукой и что-то проревел. Для пасюка страхов было уже достаточно. С отчаянным писком он брякнулся на пол и, не разбирая дороги, ринулся к своему выходу.

Настоятель Спасского храма Динлинска отец Геннадий ещё стоял с поднятой для благословения рукой, но растрёпанной крысы, за которой он с изумлением следил несколько минут, в поле его зрения уже не было. Батюшка и сам не знал, что подвигло его не шугануть, как он сперва хотел, наглое животное, ворующее елей из лампады, а благословить. Неверное, так было правильно.

– Благословенна Тобою всякая тварь, Господи, – возгласил он своим внушительным басом, размашисто крестясь на образ Спаса Нерукотворного.

Лампадка перед ним мигнула и погасла.

Динлинск никогда не был большим городом, хотя всегда имел статус центра – волостного, уездного, районного. Но оставался тихим и спокойным, несколько даже сонным. Эту странную пелену апатии, окутывающую тут каждого, не могли поколебать никакие исторические вихри, то и дело проносившиеся над городком и оставлявшие следы в виде, например, памятника знаменитому красному партизану в сквере на главной площади.

Впрочем, хотя динлинцам со школьной парты внушали, что главными событиями в жизни их малой родины были её захват бандами того партизана, да краткое пребывание следующего в ссылку вождя мирового пролетариата, на самом деле история этих мест куда как древнее. Вереница культур сменяла тут друг друга непрерывно, начиная от каменного века. Отсюда приходили в мир грозные народы, навечно вписавшие своё имя в летописи, а здесь в изобилии оставившие могильники, руины крепостей, рудники, оросительные каналы, наскальные рисунки и каменные изваяния.

От вторжения хуннов и до недавнего громкого рождения новой секты, когда местный милиционер объявил себя мессией и со всей страны к нему потянулись тысячи последователей, которых он потом увёл в тайгу, здесь всегда что-то происходило, Но это не особенно трогало здешних обитателей. Они спокойно жили, кормясь плодами щедрой земли, их помидоры и арбузы, мясо и пиво были хороши, и посейчас не испортились.

А вот от старого Динлинска осталось немного – несколько старых зданий в историческом центре, да единственный храм позапрошлого века, рядом с которым стоял дом настоятеля, тоже далеко не новый. Уже лет пятнадцать батюшка служил тут, пребывая в расположении духа покойном и благолепном, и его неторопливую жизнь возмущали разве что словесные стычки с сектантами, а с тех пор, как те покинули город, так и вообще ничего.

Было, правда, в этом почтенном населённом пункте одно место, пользующееся у аборигенов дурной репутацией, а в приезжих вызывающее брезгливое недоумение, словно уродливый нарост на носу милой аккуратной старушки. Прямо на задах центра находилась глубокая круглая, частично заболоченная впадина, словно в незапамятные времена почву долины продавил великанский палец. Местные называли её Поганой падью и категорически не желали как-то включать в свою жизнь. Была и была. О ней старались не говорить, не ходить рядом, и даже мальчишек не тянуло играть там. Хотя, вроде бы, ничего особо зловещего или отвратительного там не было, за исключением того, что весь город старался сбросить туда свои отходы, так, что падь была уже почти заполнена. Ходили слухи, что на дне её есть какие-то древние артефакты, но и это не вызывало у местных никакого любопытства. В самом деле, тут было жутковато: сплошные серые мусорные завалы, несколько чахлых кустиков и полное отсутствие живности – ни птиц, ни сусликов. Даже крысы не шмыгали, а уж этого добра в Динлинске было навалом. И год от года становилось всё больше.

Год от года Семей становилось всё больше – в этом Корноух был прав. Вообще-то, пасюки не очень задумываются об истории своего рода, однако не совсем лишены интереса к ней. Когда заканчивался грызень и Семья спускалась в нору, не все сразу расползались по гнёздам. Многие, особенно, молодняк, собирались в центральной камере, и, сидя на выложенной мягкой травкой и птичьими перьями полу, слушали Корноуха. Он был очень, очень стар. Было ему не меньше четырёх лет – для пасюка прожить столько, что для человека лет сто двадцать.

Корноух, действительно, был с одним ухом, потерянным Крысобог знает, в какой драке, и совершенно глухой. Зато голос его был громок и пронзителен, и когда старик рассказывал о славном прошлом, писк доносился даже до гнезда господина Укуся. Того, возможно, это раздражало, но Корноух был единственным самцом, на которого он никогда не посмел бы обнажить резец – старика защищала аура причастности к традиции, к самым корням рода, что переполняло семейских уважением. Без этого Корноух давно бы отправился на вечный дремень, ибо уже не мог самостоятельно выходить наружу. Но почтительный молодняк таскал вкусности ему в нору, а самки выносили его помёт.

Когда Семья собиралась вокруг Корноуха и, затаив дыхание, внимала его речам, Долгохвост незаметно пробирался в общую камеру и присоединялся к задним рядам публики. Корноух рассказывал, как подземный Крысобог создал этот мир для своих детей, и выпустил их на грызень. Те, с коричневой шёрсткой, оказались несовершенны. Тогда он создал и выпустил других – чёрных, с длинными хвостами, которые упромыслили почти всех коричневых. Эти были лучше, но всё равно Крысобог был недоволен. Он взял самца и самку чёрных, которые были самыми сильными, хитрыми и злыми, и много грызней подряд метил их своей мочой, пока их шкурки не стали совсем серыми. Всё это время самец крыл самку, и она принесла много больших помётов серых. И тех бог метил, а они вырастали и спаривались. И, наконец, появился помёт, в котором были одни пасюки. И сказал Крысобог, что хороши они, и отпустил в мир. И был этот помёт огромен, и много-много грызней вылезал из-под земли единотолпой.

– А было это прямо вот тут, – пронзительно заявлял Корноух, скребя пол передними лапками, – в этом самом грызневище.

Семейские встречали эти слова недоверчивым писком – слово «грызневище» для большинства из них обозначало территорию вокруг нор Семьи, помеченную мочой господина Укуся. Чужая Семья – чужое грызневище. Но Корноух за свою жизнь сменил много Семей, и для него все они принадлежали одному месту, «вот этому» – только так он мог обозначить город и его окрестности.

– Здесь это было, – упрямо продолжал старик, – здесь Крысобог выпустил из-под земли первый серый помёт.

Он рассказывал, как шли они единотолпой по полям, сгрызая всё, что попадалось на их пути, упромысливая всех встречных тварей, даже жутей, как плыли через мокроместа, и слушатели представляли мелкие пруды, через которые они, когда возникала надобность, переплывали. Но старик имел в виду полноводные реки. А когда он стал вещать, как ездили древние пасюки, спрятавшись в людоходах, которые шли по земле и по воде, семейские опять ему не верили, ибо знали точно – старенькая машина отца Геннадия по воде не ходит, а спрятаться в ней совершенно негде. Корноух и сам толком не ведал, о чём говорит, но Долгохвосту при его словах откуда-то являлись призраки огромных движущихся нор. Иные из них, грохоча и дыша зелёным огнём, шли по бесконечным железным палкам, лежащим на земле, а другие плыли по безбрежным мокроместам, а над ними парили белые полотнища.

Долгохвост понятия не имел, что всё это значит, он был, как пророк древнего народа, в экстазе увидевший картинки из жизни космической эры, да ещё без всяких комментариев. Отобразить всё это он не имел возможности, да и никто не стал бы его слушать. Но он сильно подозревал, что перед Корноухом проносились похожие картины. В последнее время старик стал говорить всё более горячо и непонятно. Долгохвост с трудом понял, что Крысобог не смог бы выпустить из-под земли помёт, если бы какой-то человек не открыл Щель. А за помётом из-под земли должен был вылезти сам Крысобог. Но люди узнали, откуда идёт нашествие.

– Они упромыслили открывшего Щель человека и целые Семьи, а мясо их бросили обратно, и Щель закрылась! – визжал Корноух, и слушатели дрожали на грани чёрного морока.

– Ни одного пасюка не осталось в этом грызневище. Но те, которые прошли через Щель раньше, уже разбежались повсюду и упромыслили почти всех других детей Крысобога – коричневых и чёрных, а оставшихся загнали на невкусные грызневища.

К этому моменту Корноух уставал и начинал говорить тише.

– Тут Крысобог заметил, что и пасюки несовершенны: хвосты их гораздо короче, чем у коричневых и чёрных. Но они были уже везде, кроме этого грызневища. И было так очень долго, пока по мокроместу сюда не приплыл людоход.

Перед Долгохвостом возникла картина: к деревянному речному причалу подходит, делая величественные обороты колёсами, судно под двумя трубами. То есть, увидеть-то он это увидел, но объяснить мог лишь в терминах Корноуха.

– Небольшая Семья жила на этом людоходе и никогда не покидала его. Но появился там один человек.

Долгохвоста пронзило неприятное ощущение, что рассказывает не Корноух, что Корноух давно ушёл на вечный дремень, и его мясо даже уже не пахло невкусно, а стало очень тощим и твёрдым, и из этого не-корноуха кто-то другой, страшный, пищал страшное.

– Человек стал говорить, что мы упромыслим всех тварей, и станет грызневище только для нас, и не будет там ни кошек, ни псов, ни людей, ни других жутей. А когда он ушёл из людохода по сухоместу, все семейские пошли за ним и пришли в это грызневище. Они сами не знали, зачем сделали это, может быть, им ещё раз хотелось услышать его слова. Человек пошёл дальше, а Семья осталась и сделала много помётов, и с тех пор мы живём тут. И нас становится всё больше, всё больше и больше!..

Тут Корноух замолкал, словно его выключали. Молча и торопливо семейские расползались по гнёздам. И в каждом жила бесформенная уверенность, что вот-вот должно случиться великое и ужасное.

По пыльной ухабистой дороге, окаймлённой хмурыми хвойными лесами, подскакивал старый междугородный автобус. Человек, прямо восседавший на заднем кресле, не замечал ни тряски, ни любопытных взглядов редких пассажиров. Если бы он мог испытывать эмоции, сейчас должен был чувствовать удовлетворение: заканчивался последний этап его путешествия, совершённого удивительно быстро. Он не думал о том, какой секретный переполох стоит сейчас в столице, где давно уже, надо полагать, обнаружили разбитый и пустой саркофаг. Мысль его погружалась в далёкое прошлое, когда он был.

Он воспринимал, как должное, что мелкий эпизод его бурной жизни, которому он не придал никакого значения, сочтя кратким помрачнением ума, теперь стал смыслом его существования. Он плыл тогда по великой реке в дурацкую ссылку, испытывая глухое раздражения из-за отрыва от революционной борьбы. Долгие недели пути по Транссибирской магистрали, два месяца ожидания в захолустном Красноярске – всё это привело его в тихое бешенство. Зазвенел пароходный колокол и небольшое речное судно, на котором – он знал это – несколько лет назад плыл самый ненавистный для него человек, тот, который сейчас правит империей, стало удаляться от причала. Но его глухая боль только усилилась – начался отсчет трёх долгих лет дремучего безделья.

Впрочем, впереди была ещё целая неделя плавания, к концу которого он впал в самоё чёрное уныние. Сидел на своей нижней койке в маленькой каюте, не выходя даже к столу. Попутчики-соратники-подельники теперь часто удалялись в буфет, оставляя его одного – опасались нарваться на извержение буквально выпирающей из него лютой злобы. И тут он вспомнил, что в его багаже есть одно снадобье. Он купил эту коробочку в петербургской аптеке, отдав рубль из суммы, которую его мама собрала, чтобы в ссылку он ехал на свой кошт, а не по этапу. Купил на всякий случай. Он никогда не увлекался наркотиками, да и алкоголь употреблял очень умеренно. Но, похоже, сейчас другого выхода у него не было. Покопавшись в чемодане, извлёк коробочку, повертел в руках, открыл и, как учли бывалые товарищи, высыпал щепотку белого порошка на тыльную сторону ладони. Быстро, чтобы не передумать, наклонился, сильно втянул носом.

Через пару минут в голове словно пронёсся ледяной вихрь – сознание заиндевело. Дурные мысли застыли и отступили. Сильно забилось сердце. «Хорошо», – бодро подумал он. Дыхание участилось. Он ощутил прилив радостной бодрости. Это чувство у него всегда возникало перед большими успехами, но сейчас было куда сильнее обычного.

Замелькали мысли, складывающиеся в неопровержимые доводы. Те, в свою очередь, оформлялись в чеканные фразы, готовые обрушиться на головы слушателей со всей присущей ему, когда он был в таком настроении, яростью и непреложной убедительностью. Но, на беду, слушателей не было.

Для закрепления эффекта он сделал ещё понюшку, только усугубившую его боевое состояние, и уже собирался идти в машинное отделение – агитировать тамошних пролетариев. Во что обойдётся ему такая эскапада, сейчас не думал.

Краем глаза он уловил в углу каюты призрачное движение. Слегка повернув голову, успел разглядеть мелькнувший хвост. В каютах крыс он ещё не видел, какая-то особо смелая, видимо… Что-то на границе зрения с другой стороны. На столике. Сидит и, сжавшись, глядит на него блестящими глазками. А вот ещё – выглядывает из-за сундука. И ещё…

Он не испытывал к этим зверькам омерзения, в тюрьме даже подкармливал их. А сейчас в его изменённом сознании вдруг родилась вздорная идея: серые пришли послушать его. А почему нет? Ведь сидят и не уходят, ждут чего-то… Но если ждут, он должен им сказать. Откашлявшись, как перед выступлением где-нибудь в рабочем кружке, он почувствовал прилив привычного ораторского угара.

– Това`ищи!..

Сидя в трясущемся автобусе, человек отчётливо помнил каждое слово, сказанное им тогда. А на реке, на следующий день после того, как попутчики нашли его лежащим в каюте без сознания, не помнил ничего. Только красноватые блёстки повсюду – множество умных глаз. Пока перед ним всё не закружилось, и не настал мрак, он видел, что крысы внимательно слушают его, и – о Господи! – знал, что они всё понимают.

– П`авительства `азжигают вражду к к`ысам, площадные газеты тгавят к`ыс. Но к`ысы ничем и никогда не пгитесняли `абочих. И чем усерднее `азбойничье цагское п`авительство ста`ается посеять `ознь, недовеие и вгажду сгеди угнетенных им, тем больше лежит на нас всех, социал-демок`атах человеческих и к`ысиных, обязанность железной `укой и ост`ыми зубами смести с лица земли угнетателей!

А когда они делали на лошадях переход от маленькой пристани до Динлинска, ему всё время казалось, что кто-то тайно следует по их пути. Это беспокоило его. Он раздражённо выбросил полупустую коробочку далеко в реку, а из головы – память о множестве красноватых блёсток.

Много дремней подряд Долгохвоста мучили странные сны. Вообще-то, ему часто снились не то, что прочим семейским – гон за пищей и самками. Часто он видел, что и рассказать-то не мог. Пару раз, правда, пытался – когда был ещё совсем мелким – но бывал жестоко бит ровесниками. Может быть, тогда Семья и оттёрла его в задние.

Впрочем, в отличие от этих смутных тревожащих видений, его теперешние сны были ясны, чётки и понятны. Но очень страшны. В них он сперва даже не видел, только слышал. Он сознавал, что совершает дремень в своей неуютной норке, а кто-то огромный дышит ему в ухо. Долгохвост дёргался во сне, в панике воображая, что над ним стоит кот, или человек, или господин Укусь, но тут возникал Голос, и Долгохвост понимал, что ЭТО гораздо страшнее всех жутей. Мысль погружала его в чёрный морок, он не способен был больше двигаться или драться, только слушать.

– Ты мой любимый сын, Долгохвост, – уверял Голос, казалось, переполнявший всё пространство. – Лучший из Семьи, лучший среди всех Семей.

– Но почему тогда я задний? – осмеливался возразить он.

– Потому что лучшие – всегда задние, – отвечал Голос, и Долгохвост отчего-то понимал, что так оно и есть.

Потом шли видения. Долгохвост словно нёсся куда-то, но при этом продолжал покоиться в дремне, даже не шевелил лапами. Он совсем не хотел смотреть на то, что видел, но не мог отвернуться или закрыть глаза. Проносился над грызневищем своей Семьи и многими грызневищами, нёсся туда, где никогда не был ни он, ни самый храбрый из разведчиков-кнехтов. Он видел многие человечьи норы, многих людей и прочих жутей, многих промысловых тварей, и толпы пасюков, и было их куда больше, чем всех остальных, вместе взятых. Он чувствовал, что все они ждут чего-то, какого-то слова, которое будет означать, что настал совсем новый, Великий грызень. Но кто скажет это слово и что будет после – никто из них не ведал.

А Долгохвост нёсся еще дальше, туда, где уже не было грызневищ. Об этом месте среди Семей ходили глухие слухи – ничего конкретного, но любой семейский господин знал, что норы тут рыть нельзя, несмотря на то, что здесь было так много источающего вкусные запахи мусора. И Долгохвост словно бы уходил в этот мусор, и двигался вниз, через пласты и залежи человечьих отходов, от слоя к слою всё более архаичных. Сверху было много пластиковых бутылей, потом – консервные банки из жести, более или менее проржавевшие, потом становилось больше стекла, самых разных форм и расцветок, дальше – глиняных черепков, среди которых попадались какие-то заржавленные железяки. А потом – Долгохвост всегда содрогался на этом месте – его протаскивало сквозь толстый слой хрупких костей. Он понимал, что здесь ушли на вечный дремень сотни тысяч его сородичей, их маленькие черепа, зловеще оголив резцы, скалились на него.

А потом он оказывался в самом низу, на болотистой почве, на которой белёсыми камнями был выложен огромный круглый лабиринт. Долгохвост видел это так, словно не было покрывавших его страт хлама и перегноя. Спящий зверёк всегда оказывался в начале лабиринта, и Голос повелевал ему: «Иди!» Тут же камни занимались голубым огнём, превращая круги лабиринта в пылающие стены, а на Долгохвоста наваливался такой ужас, что он тут же просыпался и долго дрожал в норе, перед тем, как вылезть на грызень.

Но сегодня он не смог проснуться, и Голос закончил приказ:

– Иди, Долгохвост! Вдоль огня иди ко мне! Иди вдоль, не насквозь, иначе станешь мясом.

И Долгохвост, взвизгнув от ужаса, опустил мордочку и длинными прыжками кинулся вдоль огненных стен к призывающему его существу. Он нёсся не глядя, словно спасался от самого опасного жутя, хотя знал, что нет жутче того, кто ожидает его в конце. Но путь всё не кончался. Пламя как будто сжималось, опаляя шёрстку на боках, проталкивая Долгохвоста всё дальше. Казалось, он бежит по стенкам огромной воронки, с каждым кругом глубже погружаясь в землю. И когда он достиг нижней точки, то увидел Щель. Она была не просто темна – для пасюка понятия «темнота» не существует. Она была черна и непроглядна, и если есть настоящая тьма, то это была она. Из неё исходил леденящий холод, так, что Долгохвост в одно мгновения замёрз, как не замерзал даже на страшных грызнях единственной зимы своей жизни.

– Гляди! – раздался из Щели Голос.

Долгохвост не понимал, зачем глядеть во тьму, но помимо воли глаза его фокусировались на Щели, мучительно старясь разглядеть, что там, дальше… Он вглядывался так напряжённо, что постепенно ему стало казаться: он видит нечто. И вновь сон стал раскручивать перед ним свиток видений. От Щели начиналась такой же лабиринт, только вёл он под землю. Его стены тоже пылали голубым, уводя по всё расширяющимся кругам к выходу. Под ним сначала был сплошной серый туман, но, по мере того, как взгляд Долгохвоста концентрировался, тот стал рассеиваться, открывая Подземное грызневище.

Оно было полно самцов и самок. Долгохвост никогда таких не видел: раза в два больше огромного Укуся, гладкие, шерстинка к шерстинке, с длиннейшими резцами. Их было… очень много. В сознании Долгохвоста отсутствовали символы, способные отобразить их многочисленность, да и в человеческом таких тоже немного, разве что «мириады». Пасюки словно бы совершали дремень, но живые животные не лягут так даже в самом глубоком дремне: эти составляли огромную гору, основание которой терялось в тумане.

А на вершине горы восседал тот, кому принадлежал Голос – гигантский пасюк о семи головах.

Его хвост был столь длинен, что овивал всю гору и конец его не просматривался. Великанские лапы сложены были на груди. Зелёным огнём горели четырнадцать глаз, и в огне этом блистали белоснежные резцы, величиной с человека каждый.

Долгохвост обречённо констатировал, что созерцает Крысобога.

– Только человек может открыть Щель.

Голос исходил не из пастей, а словно бы из середины огромной туши. Головы, похоже, вели самостоятельную жизнь, нисколько не беспокоясь о том, что происходит с прочим телом – что-то грызли, зевали, даже ссорились, клацая друг на друга резцами.

– Но только пасюк может вытащить меня из-под земли. Так уже было и так будет ещё. Один человек, один пасюк. Это – ты!

– Как же я вытащу тебя?! – в полной панике закричал вниз Долгохвост.

Из-под земли раздался громовой хохот. Пасюки никогда не смеются, и этот чуждый звук окончательно сломил Долгохвоста.

– Я поднимусь по твоему хвосту.

Хохот оборвался.

– Но помни и скажи всем: смерть человека открывает Щель, смерть пасюка её закроет. Не дайте людям снова закрыть её, и тогда вам будет принадлежать всё.

Словно из-под чёрной воды, вырвался Долгохвост из пучины страшного своего дремня. Он знал, что теперь Крысобог никогда не отпустит его.

В сумерках человек вышел из автобуса на маленьком автовокзале Динлинска и сразу мерно зашагал в направлении Поганой пади.

В этот час тут не было никого. Человек молча созерцал груды мусора и чахлую растительность, и перед ним вставала давно забытая древность. Он наблюдал, как шаман народа, чье имя похоронено под грудой веков, сложил лабиринт, чтобы выпустить из-под земли Силу. Но та не успела изойти – соплеменники убили шамана и закрыли вход. Пришло время открыть его снова.

Не всё ли равно, какие существа приведут мир к единообразию? Люди оказались алогичны и непоследовательны. Что же, их эстафету перехватят другие животные – умные и беспощадные. Только с такими и творятся революции.

Квазисознание человека принимало откуда-то обрывки сообщений, которые он просматривал, словно полководец сводки с фронтов: «…Захватили девяносто процентов необитаемых островов мирового океана… В Сухуми наблюдается нашествие… В Саратове демографический взрыв среди… Власти Гамбурга бессильны перед засильем… В Пекине появилось триста тысяч дацзыбао с призывом бороться с расплодившимися… Нашествие на Нью-Йорк… В Святом городе на одного римлянина приходится от семи до десяти… Мы имеем дело с самыми многочисленными и наиболее преуспевающими млекопитающими на планете Земля, за исключением самого человека».

Человек сделал шаг, другой и вскоре оказался на самой середине свалки. В свете отдалённых уличных фонарей его фигура казалась призрачной и очень длинной, почти достигающей нависших над городом туч. К ним он и простёр руки и вышел из него звук, более всего напоминающий писк. Но был он такой силы, что пронизал всё кругом и рвался дальше, проникая в каждую щель, в каждую нору. Люди не услышали его, лишь на всех них, непонятно откуда, навалилась невыносимая тоска обречённости. Но те, кому этот призыв предназначался, услышали и поняли его прекрасно.

Это случилось после того, как Корноух ушёл на вечный дремень. Последние его вопли были ужасны и буквально раздавили семейских:

– Он пришёл! – истошно визжал старец. – Тот человек вернулся в это грызневище! Все Семьи знают это! Вы должны идти за его голосом! И настанет Великий грызень, и все грызневища, сколько их есть, будут принадлежать вам. Но будет ужас, если в том месте на дремень уйдёт хоть один пасюк. Не дайте закрыть Щель! Освободите Крысобога!

Корноух резво подскочил, словно к нему вернулась молодость, но тут же дёрнулся и стал заваливаться на бок.

– Протяни ему хвост, – еле слышно пискнул старик и затих.

Когда семейские подошли обнюхать его, то увидели, что он стал очень тощим и твёрдым. Не сговариваясь, кнехты вцепились в старое мясо, вытащили его из норы и выбросили далеко, там, где заканчивалось грызневище Семьи.

Никто не обращал внимания на замершего в ужасе Долгохвоста – единственного, кто понял последние слова Корноуха.

А потом пришёл зов. Противостоять протяжному грозному голосу, бесконечно повторявшему: «Идите сюда! Идите ко мне!», не смог ни один семейский. Каждое грызневище выплёскивало в ночь свои Семьи. Их было много, очень много, никто не мог предположить, что столько пасюков копошится под маленьким городком. Старые и юные, господа, кнехты и задние, самки и детёныши – всё это единотолпой валило в направлении Поганой пади. По дороге они совершали страшные вещи: врывались в дома, бросались на людей, погребая их под одеялом визжащих, кусающих и царапающих телец, упромысливали. Для единотолпы нет жутей – псы и кошки разделяли участь людей. Неутомимые резцы подтачивали ноги коровам и лошадям, пока те не валились в алчную живую массу. Безумная радость Великого грызня красно отсвечивала в глазках каждого пасюка, и оставалась с ним, даже если он тут же – от палок людей, собачьих клыков или лошадиных копыт – становился мясом.

Но вся эта вакханалия затихала, когда они достигали конца пути. Своим сумеречным зрением они видели безумную картину: среди гор гниющего мусора, на фоне угрожающе нависшего ночного неба, высился человек. Тысячи и тысячи зверьков собирались вокруг, не смея перейти некую невидимую границу, и – ждали. И человек ждал. А когда последние пасюки города пришли сюда, он прервал свой зов, поднял руки, ухватился ими за белый воротничок над солидным, хоть и несколько старомодным галстуком, и – рванул с такой силой, что сразу разорвал и сорочку, и галстук, и жилетку. Клочья одежды слетели с него, как остатки ненужной упаковки, и показался бледный обнажённый торс, от шеи до паха зияющий огромным разрезом.

Долгохвост, который до сей поры, как и все, исступлённо нёсся и грыз, увидел, что из разреза выступала та же непроглядная тьма, что и из Щели в его сне. Оттуда исходил тот же леденящий холод, то же дыхание ужаса и вечного дремня. В этом человеке не было ничего, одна оболочка, скрывающая жуткую пустоту. Но, кажется, из всей единотолпы ощущал это один лишь Долгохвост. Остальные всё ещё пребывали в восторженном мороке Великого грызня.

Человек широко развёл руки в стороны. Края разреза раздвинулись, чёрная дыра расширилась. Над единотолпой повисло почти осязаемое напряжение.

– Впе`ёд, това`ищи!..

И пасюки со всех сторон хлынули к Пустому человеку. В них совсем не осталось ни разума, ни чувства опасности – лишь желание как можно скорее добраться туда, где их ожидало блаженство.

Первыми, опередив конкурентов, подбежали самцы-господа, среди которых Долгохвост заметил внушительную стать Укуся. С писком прыгнули они во тьму и сразу исчезли бесследно. За ними повалили остальные, сталкиваясь в воздухе, огрызаясь, карабкаясь по остаткам брюк человека. А тот, пока его внутренняя пустота переваривала тысячи маленьких тел, стоял непоколебимо и спокойно.

Как долго длился этот страшный исход, Долгохвост не мог даже представить. Прижавшись к земле и зажмурив глаза, он слышал топот множества лапок и писк сородичей, следующих во тьму. И осмелился открыть глаза, лишь когда над ним раздался знакомый хохот.

Вокруг Поганой пади больше не было пасюков. Кроме него, Долгохвоста. А человек, теперь совершенно голый – стало ясно видно, что это и не человек, просто тощее и твёрдое старое мясо – грохотал хохотом Крысобога. Края разреза на его туловище сходились и расходились в такт звукам.

– Теперь осталось немного, мой маленький Долгохвост, – раздался знакомый Голос.

Зверёк резко дёрнул головой на звук приближающихся шагов, но остался на месте. Неверной походкой, шатаясь, к пади приближался хорошо знакомый ему человек из каменной норы. В Долгохвосте всплыли свежие воспоминания дикого гона и грызня, когда его Семья и ещё сотни Семей пронеслась сквозь человечьи норы: кричащий человек, размахивающий топором, его самка, исчезающая под единотолпой, обгрызенное мясо упромысленного детёныша…

Но сейчас в руках окровавленного человека, одетого в рваную рясу, был не топор – что-то другое, две крест-накрест соединённые палочки. Человек, раскачиваясь, шёл прямо на не-человека, из которого исходил голос Крысобога.

– Вот и агнец, – произнёс Голос непонятные Долгохвосту слова. – Иди ко мне, поп.

Подняв свои палочки, человек заговорил, хрипло и задыхаясь:

– Изыди!.. Изыди, нечистый, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!..

Не-человека словно толкнуло, он пошатнулся, но устоял на ногах.

– Сегодня моя ночь, поп, – теперь Голос был переполнен злобой.

Не-человек вскинул руки. Человек, ещё выговаривавший какие-то слова, замолк, как упромысленный.

– Иди. Ко. Мне, – приказал Голос.

Человек пытался бороться. От напряжения дрожала его держащая палочки рука, лицо исказилось, по лбу стекали струйки пота.

– Иди! – звал Голос, и не было сил противостоять ему.

Человек повернул искажённое мукой лицо, и его глаза встретились с потускневшими от ужаса глазками Долгохвоста. А тот вдруг вспомнил, что точно такие же суровые глаза глядели на него с доски в каменной норе. Но продолжалось это доли секунды. Лицо человека расслабилось, черты оплыли, взгляд погас. Он выронил свои палочки и сделал шаг. Потом другой. Больше не шатаясь, пошёл размерено и чётко. Подойдя вплотную к не-человеку, встал, как вкопанный. Не-человек издал громкий визг, словно самый большой господин самой большой Семьи узрел, что кто-то покусился на его самку. Во рту его, между аккуратных усов и бородки, мелькнули острые резцы, которые в следующее мгновение вонзились в горло человека. Хлынула неправдоподобно сильная струя крови, заливая и рухнувший труп, и труп стоящий, и всё вокруг. И на поверхности помойки возникли пылающие синим круги – это сквозь слои веков всплыл подземный лабиринт.

Не-человек продолжал визжать, а в центре лабиринта, там, где лежал труп человека, открывалась чёрная Щель, откуда дохнуло в мир ледяным ветром.

– Ну вот, Долгохвост, теперь твоя очередь.

Голос вдруг сменился истошным визгом.

Пасюка была дрожь. Он знал, что сейчас отправится на вечный дремень, и хотел, по обычаю своего племени, заползти в какую-нибудь дырку, свернуться в клубок, как голый слепой детёныш, и перестать быть. Но его звали:

– Вдоль огня иди ко мне! Вдоль огня, не насквозь! Только вдоль. Иди!

И Долгохвост не смог противостоять этому, как не мог человек. А что вы хотели от маленького, хоть и длиннохвостого зверька?.. Он пошёл.

Войдя в лабиринт, он сразу потерял связь с миром, осталась только узкая дорога между жгущими стенами, которые словно сжимались и толкали его вперёд. К Щели, в которую ему предстоит опустить свой хвост и поднять из-под земли Крысобога, чтобы тот отдал все грызневища Семьям. А что будет дальше, Долгохвост не знал и знать не хотел. Но когда до Щели – он почувствовал это – оставалось совсем немного, перед ним возникло лицо загрызенного человека, за которым вставало другое, которое он видел на доске в каменной норе. Лицо Господина всех людей. Сейчас Долгохвост отчётливо понял, что не только людей, но и всех тварей, и всех Семей, и его самого.

Пасюк резко затормозил и в Голосе, непрерывно звучавшем, пока он двигался, прорезалась фальшивая нотка.

– Иди-и-и! Вдоль! Огня!

Но Долгохвост теперь знал, что, если он выполнит приказ, разрывающие его ужас и ледяной холод останутся с ним навсегда, и никогда он больше не встретит своих маленьких радостей. Он понятия не имел, откуда пришло это знание, но не сомневался в нём. И тут же понял, что покой и радость рядом – стоит лишь не послушаться. Немного не послушаться приказа Крысобога, чуть сократить путь. И, не думая уже ни о чём, рванулся сквозь смертельную стену огня, так и не услышав истошный вопль:

– Вдо-оль!

На Долгохвоста обрушилась безумная боль, но тут же настал вечный дремень.

А не-человек остановившимися глазами глядел на то место лабиринта, где только что в мгновенной вспышке погибла длиннохвостая крыса. Вновь возник громкий визг, но теперь в нём звучало отчаяние, и он распался на миллионы жалобных визгов. Щель расширилась, стала принимать воронкообразную форму, и не-человек провалился в отверстую бездну, За ним туда стало затягивать хлам, грязь и мусор, словно Поганая падь выворачивалась сама в себя. За мусором полетели тысячи полуразрушенных крысиных костей, и, наконец, не осталось ничего, лишь впадина в земле, на заболоченном дне которой, в центре лабиринта из белёсых камней, лежало тело израненного голого человека. Лицо его было торжественно и спокойно.

На подкашивающихся, подрагивающих лапках Долгохвост вылез из своей неуютной норки. Грызень господина Укуся был в разгаре. Ничем не показав своего намерения, стремительно и бесшумно, Долгохвост налетел на него и сразу же пустил в ход резцы. Прежде чем до главного самца дошёл ужас происходящего, вся его лоснящаяся шкура была исполосована на клочки. Отвыкший от реальных драк, Укусь жалобно запищал, задрожал и впал в чёрный морок. А Долгохвост, исполнив над ним мрачный ритуал, покрыл одну за другой трёх лучших самок, и, везде пометив мочой, бросился к каменной норе. Он хотел жить там, и жить один.

После страшной ночи, когда всем жителям Динлинска приснился один и тот же безумный сон, мэр городка объявил войну крысам. Уже из краевого центра была приглашена команда дератизаторов, уже мальчишки записывались в добровольные отряды истребителей, уже было объявлено, что за каждый крысиный хвост мэрия будет выплачивать по три рубля, как к городскому голове пришёл настоятель местного храма. О чём они говорили, не знает никто, но на следующий день мэр отменил все антикрысиные мероприятия, зато подписал распоряжение о ликвидации Поганой пади и возведении там часовни (чем очень сильно огорчил некую строительную фирму, давно точившую зубы на это пятно, имея в виду воздвигнуть там торговый центр). Отец Геннадий освятил место, как всегда, степенно и благочинно. Никто и не понял, что для этого ему пришлось собрать все душевные силы.

Учёные не стали изучать аномальный феномен. Они очень не любят феноменов, которые не способны объяснить. Тем более что происшествие сразу же засекретили. Да и было ли оно?.. Конечно, многие видели разбитый и опустевший саркофаг. Но к вечеру он вновь стал целым, а постоялец спокойно возлежал в нём. Возможно, имела место массовая галлюцинация. Тем более, в последнее время подобные казусы с сотрудниками и посетителями стали происходить с удручающей регулярностью.

– Знаете что, дорогие мои, – строго сказал как-то на заседании правительства премьер-министр, исподлобья обведя подчиненных взором усталым и укоризненным, – если уж я сам на днях видел там, в саркофаге, умывающуюся крысу, представляю, что видят остальные… Нет, пора, пора его закапывать, а то опять полстраны с ума сведём.

Билли Бонс и Дэйви Джонс

Чёрт! Как же больно просыпаться! Языческое солнце обрушилось на меня и мгновенно выело мозги – если они ещё оставались. Боль, которую я сперва принял за уже привычные мучения от рома, пронизала всё тело. Уши заложил шум океана – проклятого Сундука Дейви Джонса. Он был точь-в-точь как шум в такой розовой ракушке, удивительно похожей на женскую штучку, ну, вы знаете – если плотно приложить её к уху – раковину, конечно, а не штучку.

Жмурясь, чтобы защититься от адова сияния неба и моря, я нащупал горлышко бутылки, и сразу же присосался. Нутро окатило пламенным ядом, но безобразная жажда отступила – ровно настолько, чтобы боль сконцентрировалась в ноге. По сравнению с прочими здешними удовольствиями мой раздробленный смердящий костыль был сущей шуткой, но на сей раз чего-то уж слишком дёргал. Вдобавок мои уши сквозь дырки, ромом пробитые в тошнотворном шуме, уловили какое-то хлюпающее ворчание.

Я приоткрыл глаза и увидел, что мою ногу трудолюбиво глодает тощее и грязное существо. Оно с урчанием вгрызалась в гниющую рану, пытаясь одновременно кусать и лизать. Это был Луи, Луи Арот, французский юнга, по доброй воле перешедший к нам с работорговца «Конкорд», после того, как того оприходовала наша лихая флотилия. Мальчик грезил подвигами джентльменов удачи, но, конечно, сразу попал на богомерзкую кувалду нашего славного капитана Эдварда Тича, Чёрной Бороды, а потом достался прочим содомитам из его грязной команды. Бедный парень, может быть, и выдержал бы первые два-три года, а потом стал бы таким же бешеным псом, как любой из нас. Но судьба положила ему оказаться здесь и полностью свихнуться от жары и рома. А ведь он даже не принимал участие в небольшом дружеском споре, после которого мы сюда и попали. Вряд ли он протянет долго.

Я несильно саданул его по башке пустой бутылкой и отпихнул здоровой ногой. Мальчуган заскулил и пополз по песку прочь. Спустя несколько ярдов он, шатаясь, поднялся на ноги и заорал, запрокинув почерневшее лицо к безжалостным раскалённым небесам:

– Йо-хо-хо, и в бутылке ром!

Со всех сторон ему нестройно ответили хриплые голоса нашей съехавшей с катушек команды. Ребята давным-давно расползлись по всему острову, благо, слишком далеко тут не уползёшь: полторы мили в длину, половину в ширину, да невысокий каменистый холм. И ни одного кустика чтобы укрыться от беспощадного солнца, одни мерзкие колючки. Вот и весь этот риф, Богом забытый Сундук Мертвеца.

И маячат по нему унылые шатающиеся фигуры, а мертвецы путаются среди них, машут руками, скалятся, лакают ром и всячески притворяются живыми. Их становится всё больше, скоро всё тут заполнится призраками, среди которых живые исчезнут, словно их и не было. Ведь живых-то всего пятнадцать – столько высадили с барка «Авантюр», которым я, шкипер Билли по прозванию Бонс, недолго командовал. И песня родилась в первый вечер, когда мы дружной командой расселись на здешнем пляже и абордажными саблями сшибали горлышки бутылок, провожая взглядами удаляющийся в сторону Северной Каролины флагман флотилии капитана Тича «Месть королевы Анны», увозящий сундучок с золотом, из-за которого всё, собственно, и случилось.

– Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца,

Йо-хо-хо, и в бутылке ром!

Пей, и дьявол тебя доведёт до конца.

Йо-хо-хо, и в бутылке ром!

Мы горланили это всю ночь и половину следующего дня, пока солнце не расплавило нам мозги. А дальше не могли придумать ни слова. Может быть когда-нибудь, когда эта история расползётся среди моряков, кто-нибудь и досочиняет нашу песенку. Но тогда нам всем будет на это глубоко наплевать, а пока достаточно и одного куплета.

Мы орали его и глушили ром, благо, недостатка в нём не было – с «Королевы Анны» сгрузили ящики с бутылками, множество ящиков, взятых во вместительном трюме голландского торговца. Эти ящики, да ещё связка абордажных сабель – вот всё, что оставил нам добрый наш капитан. И в этом была его змеиная мудрость прожжённого дельца пополам с жестокостью тигра-людоеда. Он ведь прекрасно знал, что моряку нужен только ром, что на ром джентльмены удачи просаживали все свои кровью взятые деньги. И он не казнил нас, нет, сэр, он просто дал нам то, что мы сами хотели. Надо ли рассказывать, как видел он будущее? Что морячки на острове, где совсем нет пресной воды, под ужасающим солнцем станут лакать и лакать пламя тростникового сока, пока им не начнут мерещиться груды золотых монет на дне морском, райские девы и адские дьяволы. И вот тогда они возьмут сабельки, которыми очень неплохо умеют махать, да и положат друг друга на пляже, по которому снуют отвратительные мелкие крабы. И тогда этот блудный остров по праву заслужит своё название – потому что всё это из-за сундука, сундука с проклятым золотом. Нет, Тич не был нашим палачом, он был всего лишь торговцем, которому мы задолжали. И он намеревался получить свои проклятые проценты.

Думал ли я, Билли Бонс, в море вышедший, когда мне не было и четырнадцати годков, и первый раз глотнувший рома после первого своего абордажа, который случился через неделю, что когда-нибудь ром, которым я жил, который был мне и мясом, и водой, и женой, и другом, станет так жестоко убивать меня и моих людей! Представляю, как хохотал, отходя от острова, старый чёрт Тич!

Я видел слишком много жестокостей, о которых в доброй старой Англии никто не подозревает, да и сам совершил их немало. Но убей меня Бог, если это не слишком – вот так истязать моряков, вся вина которых в их жадности, а покажите-ка мне не жадного джентльмена удачи… Тич сам виноват, когда близ Чарлстона предоставил нам добивать уже хорошо порванный нашими пушками шлюп, а сам на своей «Анне» погнался за более завидной добычей – неуклюжим барком. Ведь именно на неприглядный шлюп уплывающий в Англию на отдых старый каролинский работорговец погрузил всё своё золото, выжатое из чёрных рабских шкур. Когда я открыл сундучок после абордажа, и в лицо мне сверкнуло, я просто обомлел. А старый торговец человеческим мясом (который, надо думать, тоже только удовлетворял спрос на свой товар) совсем опечалился, и чтобы не расстраивать его дальше, я легонько полоснул ему саблей по горлу.

Я, конечно, понимал, что начнётся на борту «Авантюра», когда туда попадёт ящик, но даже не думал, что боцман Грэй так быстро сговорится с коком, который был ещё и командиром абордажной команды. Их тоже было пятнадцать, тех, кто решил избавиться от меня и остальных и уплыть с волшебным сундучком туда, где их не найдёт ни капитан Тич, ни Его Величество король, ни даже морской чёрт Дейви Джонс. Но уж от этого-то спасения нет, настиг он их, конечно, когда все они упокоились на дне его сундука, завёрнутые в грот и обвязанные линём. В общем, Арти Грэй прирезал моего помощника Тома Моргана, и, пожалуй, добрался бы до меня, если бы Дарби Мак Гроу не хватил его пришедшимся под руку багром, через что у боцмана из башки выплеснулись мозги. А Дарби мозги вышиб кок – из пистолета. У меня не было времени доставать саблю, я просто схватил паршивца за горло и вырвал кадык. Он ещё и отвратительно готовил. Позже выяснилось, что он прирезал в трюме своего поварёнка – видимо, мальчишка пытался меня предупредить. Ну и всё пошло, как пошло – ребята грызли сталь и глотали свинец, пока из всей команды не осталось нас пятнадцать, выдохшихся, как пеоны на плантациях Мейна.

– Йо-хо-хо, и в бутылке ром!

Мы смотрели друг на друга, прикидывая, продолжать ли делёж добычи, или поднять все паруса и нестись отсюда, пока не появился Тич – я ведь тоже решил, что буду проклят, если отдам золотой сундучок в пасть нашего любезного капитана. Но пока мы пялились друг на друга, стало уже поздно – вот она, «Королева Анна», заходит с левого борта и плещется над ней личный флаг мистера Тича: рогатый скелет с песочными часами в одной руке и копьём в другой, собирающейся пронзить алое сердце. Я часто думал над смыслом этого изображения, и мысли мои были печальными. Славный наш капитан Тич стоял на квартердеке и весь прямо-таки сиял от самодовольства. Напоминал он ходячий арсенал, потому что весь был обвешан пистолетами и размахивал огромным тесаком. Чёрную бороду, заплетённую в косички, развевал ветерок. Два зажжённых фитиля, которые свешивались из-под шляпы справа и слева от его лица, дымили немилосердно – капитан любил откалывать такие штучки. Как-то он спустился с перепившейся командой в трюм, зажёг там бочку с серой, закрыл все люки и не выпускал никого, пока его не начали умолять. Просто хотел показать морячкам, что такое ад. Он это хорошо знает надо думать… Вот такой человек приближался сейчас к нам, и глаза его сверкали так, словно и вправду он сам дьявол из преисподней. За спиной его толпились ухмыляющиеся негодяи из его команды.

– Что, Билли, вздумал обвести старенького папу?! – проревел он мне, когда борт ударился о борт и команда «Анны» попрыгала на палубу «Авантюра». Драться у нас не было ни сил, ни возможности, мы просто стояли и ждали, что с нами будет.

Тич тянуть не стал – всадил пулю мне в ногу.

Теперь я думаю, что, послав нас в погоню за шлюпом, он знал, что золото на его борту, и что мы схватимся друг с другом за него. А когда половина из нас прикончит другую, из засады появится он, Тич, и покарает мятежников. Кто выживет, ему было безразлично – он терпеть не мог и меня, и весь экипаж 'Авантюра'. Это был очень умный и очень-очень злой человек, капитан Тич, Чёрная Борода, и смерть для него не значило ровно ничего.

Да и что ожидать от человека, который заставлял плантаторов выдавать за него замуж юных дочерей, а после первой брачной ночи отдавал их своей команде… Я слышал, что таких «жён» у него было то ли двадцать, то ли тридцать. Помню одну маленькую креолку… Впрочем, это неважно.

Боль была дикой, я и сознание потерял, а очнулся уже на Сундуке Мертвеца, куда меня перенесли, кое-как перевязав. Дела мои были плохи – пуля раздробила кость и вскоре рана загнила. Но теперь это уже не имело значения.

И ведь сперва всё так и было, как задумал злодей Тич. Парни горланили и пили на островке, и ром всё больше вымывал из них людей. Потом кто-то выругался, кто-то ответил, завизжала выходящая из ножен сталь, пролилась кровь… И тут меня что-то словно толкнуло.

Я сидел в сторонке и, привалившись к чуть менее горячему, чем весь остальной мир, камню, потихоньку потягивал из бутылки. Нога болела, словно её уже зажаривали в аду. Возможно, так оно на самом деле и было. Но когда зазвенели клинки, я резво вскочил. Даже боль вроде прошла. Я опирался на саблю в ножнах, а другая, обнажённая, была у меня в правой руке.

– Джентльмены! – рёв мой был крепок, как в былые дни под штормом или орудийным огнём. – Мы все очень плохие христиане, не читавшие Библию. Мы бесчестные и кровожадные животные, и всех нас рано или поздно ждёт петля, а за ней геенна огненная. Да и поделом нам. Но пока ещё черти не разодрали нас, мы живём в этом проклятом мире и желаем в нём выжить. Вы ведь хотите жить?

Уж не знаю, откуда во мне взялись все эти слова, но ребята молчали и, приоткрыв рты, внимали им, а на последний мой вопрос дружно заорали:

– Да!!

– А коли хотите, – продолжал я, – нам надо перехитрить этого грязного старого чёрта, капитана Тича, который хихикает и думает, что мы тут перережем друг друга, чтобы у его банды не осталось работы. Но мы проведём его за нос, его, ром и самого дьявола! Мы будем сидеть на чёртовом Сундуке Мертвеца, мы будем лакать ром и орать песни. Но будем прокляты, если обнажим наши сабли чтобы убить кого-то из ближних! Мы и так слишком много убивали. Пусть покоятся наши жертвы, мы больше не прибавим к ним новых. Я всё сказал, а если кто-то с этим не согласен, он будет иметь дело со мной.

– Ну что, джентльмены, – я обвёл взглядом перекошенные безумием и жаждой рожи моих дорогих братьев, – кто-нибудь желает иметь дело со стариной Билли Бонсом?

Никто, конечно, не желал. Я был на одной ноге, но это ничего не меняло – я чувствовал в себе силы для драки. И все помнили ходившие про меня россказни, например, как я первым прыгнул на борт испанской бригантины, а в это время наш шлюп оторвало от неё, и я оказался среди пары десятков матросов и торговцев, жаждущих сорвать с меня шкуру. И когда ребятам всё-таки удалось вторично зацепиться за бригантину, они обнаружили меня с окровавленной саблей над горой трупов, а оставшиеся испанцы сбились в трусливую кучу на корме. Могу сказать, что всё это очень близко к правде.

Вот так я объявил о нашем банкротстве, и так с тех пор мы и жили. Я не знаю, как долго – мы не считали дни. Ночь приносила тяжкий пьяный сон, наполненный смертью и ужасом. До восхода солнца по моему приказу мы растягивали на песке просолённые матросские куртки, на которые оседала роса. Мы слегка размешивали её с морской водой и ромом и делили поровну – я сам наблюдал, как это происходит. На несколько капель больше доставалось совсем плохим – Луи Ароту, Биллу Джуксу, получившему на прощанье от Тича шесть дюжин кошек в уплату старых долгов, и Полу Грейпсу, который, зашибив в камнях спину, еле таскал ноги. А ещё мы ловили чёрных крабов, похожих на огромных тараканов. На вкус они были омерзительны, но мы поедали их с жадностью.

Потом мы разбредались кто куда. Одни оставались на пляже, поближе к ящикам. Пляж ведь был единственным местом на этом клочке суши, где можно расположиться с хоть какими-то удобствами. Кого-то несло к камням на вершине холма – им всё казалось, что там прохладнее. Другие в поисках одиночества продирались сквозь заросли колючего бурьяна, и, найдя местечко посвободнее, валились без сил. Но все забирали с собой бутылки, сколько могли унести.

Весь день снаружи нас сжигало солнце, а изнутри ром. Наши истощённые тела впитывали яд без остатка, мы даже не могли сблёвывать его, как постоянно случалось первое время. Мы знали, что скоро умрём, и ждали этого с отрешённой обречённостью. Но смерть не торопилась. Вокруг, куда ни кинь взгляд с Сундука Мертвеца, сиял смертельный Сундук Дейви Джонса, терпеливо ожидающий нас. Казалось, нет ничего легче, чем зайти в океан поглубже и нырнуть. Там мокро, темно и прохладно, там перестанет мучить жажда. Но ни один из нас не пожелал такого избавления. Не спрашивайте меня почему, я не знаю.

В какой-то момент, когда солнце выжрало мой мозг более чем наполовину, мне стало казаться, что этот Сундук Мертвеца – единственное, что даёт мне… я не знаю, что такое надежда, но, может быть, оно то самое и есть. Может быть, ром для нас тоже лишь средство? Может быть, он нам нужен затем, что приносит муки, которые прекратит только смерть? Наверное, я всё же сошёл с ума.

Тогда-то к нам и стали приходить мертвецы. То тут, то там возникали нелепые, невозможные здесь фигуры, мужчины и женщины. У одних шкура отваливалась клочьями, другие вообще сверкали голыми костями. Но они ходили, смеялись нам в лицо, дразнили и лакали наш ром. Первое время мы кидались на них с саблями – ведь запрет мой касался только убийства ближних, а не чудищ, хозяин которым чёрт. Но нельзя убить уже убитых, а выпитый ими ром словно бы никуда и не девался. Напротив, казалось, его становится всё больше, словно он сам был океаном, алчущем поглотить нас. И мы перестали обращать на мертвецов внимание – ведь они не кусаются.

Да, да, всё это были призраки убитых нами людей. Но если они думали нас напугать или заставить страдать, то просчитались – мы уже были перепуганы до смерти и страдали беспредельно. Одно время вокруг меня увивался задушенный мной на «Авантюре» кок, чья голова потешно подскакивала на шее. Он подвывал и щерился мне в лицо мёртвой улыбкой. А я глотал ром и глядел в океан. Потом приходила вереница французов. Как-то мы гнались за торговцем, он защищался, и меня это почему-то очень разозлило. Может быть потому, что я с утра не имел во рту ни капли рома. После того, как мы взяли их, я построил на палубе всех оставшихся в живых – сорок восемь человек, и сам зарубил каждого. А потом нашёл в капитанской каюте прекрасный ямайский ром и одним духом высосал бутылку. Теперь нашинкованные лягушатники таскались передо мной, кое-кто держал под мышкой отрубленные головы. Но я глотал ром и смотрел в океан. И много ещё таких приходило, но лишь малютка-креолка, дочь асьендеро из Гондураса, очередная «жена» Тича… Я перерезал ей глотку, потому что не мог допустить, чтобы над этим ребёнком глумилась толпа мерзавцев. Кстати, с тех-то пор Чёрная Борода и затаил на меня злобу. Но может быть, она не хотела умирать, может быть, хотела жить несмотря ни на что… Я не желал вспоминать её, глотал ром и глядел в океан.

А потом я отвёл взгляд и вот, передо мной сам капитан Эдвард Тич, и глаза его сияли адовым пламенем.

– Здравствуй, шкипер Бонс, – прохрипел он.

– Здравствуйте, капитан, – ответил я, еле ворочая сухим, как столетней давности собачий кал, языком.

Пришлось глотнуть рома, чтобы сказать ещё:

– Удивительно видеть вас здесь.

Он тоже глотнул из невесть как случившейся в его руках бутылки.

– Чему же ты удивляешься, Билли, – из его пасти вырвалось маленькое облачко дыма. – Я всегда остаюсь со своей командой. Разве не я сидел с вами в трюме, когда там тлела сера? И высидел до конца.

Я пожал плечами.

– Это потому что адово пламя вам не в новинку, сэр.

И тут я заметил, что лицо его – лицо Тича, оплыло, плоть слезала с него, один глаз вытек, показалась глумливая улыбка черепа. А второй глаз вспучился и стал как у лесной совы. И в чёрной бородище застряли водоросли и шевелились морские гады. И воняло от него, не как от живого Тича – застарелым потом и перегаром, а как смердит от пролежавшего пару дней на солнышке покойника. И понял я, что это сам чёрт Дейви Джонс пожаловал по мою душу, приняв для этого образ моего капитана. Очень удачный ход с его стороны.

Он понял, что я его узнал.

– Ну что, Билли, – проскрипел он, – вот и пришёл твой час. Твой и твоей вшивой команды.

Дьявол отсалютовал мне бутылкой, глотнул и захохотал, как безумный. Голова его тряслась и дёргалась, словно у Панча.

Я, видать, немного остолбенел. Просто глядел на него, так долго, что стало казаться – сливается он с сиянием океана и окружает мой остров со всех сторон. И всё же он был тут и продолжал надо мной глумиться.

– Ты же всегда знал, что тем и закончится: идти тебе в мой сундук на веки вечные.

Он глядел мне прямо в лицо и ухмылялся, как смерть.

– Ты столько ходил под флагом Тича, но так и не понял, что он обозначает.

Из пустой глазницы выскользнул маленький чёрный краб и спрятался в лохмах бороды.

– Это ведь я на том флаге, – совиный глаз стал бешено вращаться, из пасти опять вырвался дым, – а часы – это ваша жизнь, ваша проклятая жизнь, текущая, как песок сквозь мои пальцы.

Он подобрал горсть песку и показал, как у него течёт моя жизнь.

– А сердце – это ваши сердца, – продолжал он, и дым валил из него, – и я пронзаю их, но не когда вы умираете и идёте ко мне, нет, сэр, я уязвляю их сразу, как вы родились. Я помечаю вас, и никто, никто из вас не может стать иным. Вы мои!

Слова его стали складываться в какой-то дьявольский псалом:

– Ты пойдёшь со мной, и вся твоя команда, в мой сундук, где мокро и прохладно, в вечный покой, да не такой, какой хотели, а какой вам дам в доме моём сыром. Йо-хо-хо, и в бутылке ром!

И тут меня взяла ярость, какой не знал я от юности. Я швырнул в него полупустую бутыль, выхватил саблю и заорал:

– Ты всё лжёшь! Прочь с моего острова!

Я рубил его и орал «йо-хо-хо», а он ухмылялся и изменялся, как дым, и корчился передо мной, пока не исчез, полностью влившись в небольшое чёрное пятно на сиянии океана. Пока я пытался отдышаться, пятно всё росло и обернулось идущим к острову кораблём. То была «Месть королевы Анны», и я подумал, что старый чёрт Тич решил поглядеть, как мы тут посекли друг друга, и когда увидит, что его план не удался, спустит на нас своих псов. Но я, шкипер Билли по прозванию Бонс, не собирался им уступать – это был мой остров, я купил его у смерти и дьявола, и заплатил дорогую цену. А теперь они дорого заплатят за высадку на него. Я поднял саблю и пошёл к тому месту, куда должна была причалить «Анна». Я запел «йо-хо-хо», и песню подхватили ребята: безумный Луи, скрюченный Пол, Билл Джукс, вокруг изорванной спины которого вились мухи, рыжий Аллардайс, Израэль Хендс и все пятнадцать человек – пьяная команда Сундука Мертвеца.

Но когда корабль подошёл, мы увидели, что с бушприта его свешивается, ухмыляясь оголённой челюстью, обклёванная чайками мёртвая голова капитана Эдварда Тича.

* * *

22 ноября 1718 года «Месть королевы Анны» попала в засаду, устроенную лейтенантом Робертом Мэйнардом. В абордажном бою пали Тич и вся его команда. Голову Чёрной Бороды Мейнард приказал подвесить на бушприте захваченного судна и отправился за пятнадцатью пиратами, которые, как ему было известно, находились на рифе Сундук Мертвеца. Тринадцать из них были осуждены и повешены, юнга Луи Арот оправдан. Шкипер Билли Бонс ожидал казни, отсроченной, пока он не выздоровеет после ампутации ноги. Однако за это время король решил продлить срок действия амнистии, и Бонса пришлось освободить. Его выслали в Англию, где хромой калека умер в нищете.

Дитя воды

На мне серая «тройка», розовый галстук, очки в тонюсенькой оправе, гармонирующие с лысым дедушкой на лацкане. И работаю там, где сумасшедшему из простой семьи ни хрена не светит. Но я-то не из простой семьи, хоть и сумасшедший.

Вот когда я носил длинные хайры, клочковатую бородку и потертые джинсы, тогда был нормальным. Наверное. Но семья все равно была не простой. Впрочем, может быть то, что случилось с моими предками, считается здесь за рядовое происшествие? Может, это мои сдвинутые мозги придали ему глобальный смысл, а на самом деле для страны Советов это буднично? Может, у всех у нас тут поселилась за левым плечом ласковая черепашка, ждущая момента прокусить вену под коленом? Хрен его знает, я дурак. Мое дело – ходить на работу, призывать к продвижению и восхищению, а после глотать «колёса», много, потому что они тянут желудок и покачивают мозги, а потом можно уснуть и не видеть во сне личико милой девочки, с которой повстречался я…

Впрочем, до судного дня происходили всякие события, о которых придётся поведать. Как сказано, род мой знатен: ведется от Адама, а прослеживается с прадеда, потомственного сибирского варнака. Парадный портрет оного тэт-а-тэт с замечательным советским писателем, в суровые годы гражданской войны бывшим прадедовым командиром и другом, некогда гордо украшал отцовский кабинет. А орден Красного Знамени, вручённый заслуженному пращуру за беззаветный героизм самим всесоюзным дедушкой Калининым, был цинично обменян мною в детстве на серию бурундийских марок.

Это потому, что меня, подрастающего охламона, прадед и славные его регалии интересовали мало. Так же, как и отец с его партсекретарством на важном объекте народного хозяйства. Где, кстати, работаю нынче и я. Но этим почти все наши с папашей точки соприкосновения исчерпываются. Лет до двенадцати я ездил с ним на ежевоскресные рыбалки – кажется, единственную отдушину в его номенклатурном функционировании. Потом же занялся другими делами, предоставив ему единолично наслаждаться дрожанием лески, ибо, поистине, он удил рыбу, а не бухал на воле и не изменял супруге.

Маман, однако, всё равно крайне не одобряла папины вылазки. До последней включительно, после которой мы имели несчастье наблюдать на столе в городском морге папашин раскроенный череп. Поскольку партсекретари не погибают на рыбалке, ударившись о подводные камни, некролог в местной газете уведомлял лишь, что верный и стойкий товарищ скоропостижно скончался. Не погибают подобные персоны и при загадочных обстоятельствах, поэтому смертный ужас вздутого лица, кольцеобразные синяки на предплечьях и вереница мелких ранок под левым коленом ничуть не заинтересовали следственные органы. Впрочем, осиротевший наш дом посетила-таки парочка чекистов. Проформы ради, не иначе: побеседовав несколько минут с маман, очень вежливо простились. Вражеской диверсии, выходит, не заподозрили.

Но именно после их визита у мамы вырвалось нечто, позже оказавшееся моим (и Бог еще знает чьим) приговором:

– Боженьки, третий! – она глянула на меня безумными глазами и с силой вдавила мою голову в водянистый бюст.

Маман женщиной была положительной, домовитой, вполне осознающей свое высокое положение, и идеологически подкованной – в институте была комсоргом всего курса. И теперь, кроме домашних дел, на ней лежала общественная нагрузка – в местном Дворце пионеров вела кружок моделиста-конструктора, где всегда появлялась в строгом платье, с институтским значком, и раз в месяц устраивала дополнительные занятия по патриотическому воспитанию, на которые дети обязаны были являться под страхом исключения из кружка. Так что уже одно упоминание ею Бога, а, тем более, страх в голосе и сумасшедше расширенные зрачки казались совершенно чуждыми её светлому образу.

Конечно, это можно было объяснить потрясением от гибели отца. Ведь ни до того, ни после, до самой своей скорой смерти от разрыва аорты, при мне она ничего подобного не позволяла. Теперь-то мне кажется, что некоторые факты из истории отцовской семьи она получила от свекрови, суеверной деревенской старухи, которая позже и мне кое-что рассказала. Папа же эти дела скрывал тщательно, не упоминал ни в автобиографиях, ни по пьянке, ни, я думаю, в постели. Конечно, не из-за налёта чуждого мистицизма, а от политически скользких сопровождавших обстоятельств.

Меня не очень впечатлили намеки на тяготеющее над моей головой могущество неведомой силы. Архангеловой трубой они прозвучали лишь, когда проклятие рухнуло. Суть в следующем. Родная и великая сибирская река методично уничтожала представителей мужской линии моего рода. Начиная с прадеда. На одной ноге коротая заслуженный отдых, как-то раз ненастным вечером он то ли решил искупаться, то ли просто перелетел через ограду набережной, и утоп. Поскольку усопший герой крепко любил выпить, окружающие лишь огорченным цоканьем языков отметили несчастье. Покрытый красным знаменем гроб проводили друзья-однополчане, но для прощания не открывали – бабка потом шепнула мне, что слишком уж у покойного было страшное лицо.

Сыну же прадеда, то есть, моему деду, повезло куда меньше. Хотя сначала, казалось, что он счастливец: арестованному СМЕРШем на фронте за пораженческие взгляды, высказанные им ещё в школе, задолго до начала войны, срок ему по чьему-то недосмотру определили отбывать на малой родине. Потом бабке поведали дедовы сосидельцы, как на берегу, где вкалывали на лесосплаве, небо и землю пронизал его примитивный вой. А когда они со всех ног достигли точки его зарождения, деда не было уже, одна река, урча и пустынно, катила себе в Ледовитый океан.

Третьим был папа, а я, бедный, даже остался вне классической русской пьяной триады. Однако не думаю, что там, где я встречусь со своими покойными родственниками, будет изобилие водки и всяческих разносолов.

Долгое время мне на всё это было наплевать. Став круглым, но совершеннолетним сиротой, я удачно отмазался от армии, бросил институт, и занялся мелкой фарцой, а также распродажей кое-каких оставшихся после родителей мелочей. Дохода с этого мне вполне хватало на то, чтобы предаваться асоциальному образу жизни – бухать на чердаках, палить анашу в скверах и покупать вино для готовых к употреблению девиц. Но занесло меня в один прекрасный день на дикий брег реки великой.

Знаете, как это ни странно после всего случившегося, я люблю эту заразу. Реку то есть. Жила родины, кровь которой грязна так же, как в жилах моих. Или вот еще образ: бесконечный во времени и пространстве транквилизатор, неторопливо и неуклонно втекающий в невидимый глаз на моем лбу, с моей отравой мешающий свою, и если есть покой, живет он лишь в этом смешении.

Короче, сидеть на бережку я любил.

В роковой раз имел я при себе двухлитровую ёмкость с пивом разливным, а также пакетик «тувинки» – косяка на четыре. Я – угрюмый, перспектива нарезаться в одиночестве радовала. Сияло солнце летнего полудня, но под дикими ивами заброшенного пляжа жила прохлада. Между тем место было тревожно. Некогда на краю города заложили рабочий поселок, причем произошло это раньше, чем спланировали колоссальный завод. На гипотетическом гиганте должны были трудиться гипотетические поселяне. А дамбы и пляж для их культурного отдыха насыпали еще раньше, что подтверждает: право граждан на отдых – действенная составная нашей Конституции.

Однако план завода где-то почему-то не утвердили. Право на труд претерпело урон, а поселок совтруженников обернулся тремя блочными халупами, где обитала кучка спившихся пенсионеров, бичей, с зон откинувшихся урок и прочих приличных людей. Здесь, почти в каждой грязной пещере «гостиничного типа», в неурочный час за твою десятирублёвку охотно выдавали пузырь водовки. А ещё я знал одного местного цыгана, у которого всегда можно было разжиться хорошей «травой», а то и добрым кропалём гашиша. За этим я, собственно, сюда и припёрся, достигнув богомерзкого шалмана после долгой поездки на разваливающемся троллейбусе.

За два десятка лет перегороженная дамбами протока между берегом и небольшим островком частично заболотилась, в крутых песчаных склонах гнездились ласточки, по зарослям сновали суслики. Ночами аборигены предавались тут мордобою и поножовщине, рассветные трупы были в глазах милиции столь же привычным делом, сколь битые бутылки. Но днем здесь было безлюдно. Я, грешный, сидел на бревнышке напротив бывшего островка, пыхтел себе косяком, запивая терпкий дым основательно разбавленным на ближней пивточке напитком, и плавно погружался в привлекательный омут тихого конопляного безумия.

Пока она не пришла.

Я и не понял, откуда. Вот её не было, а вот она уже передо мной. Какое-то время я просто наблюдал, будто в кино. Пришибленный анашой, на минуту я действительно уверился, что смотрю странный фильм, и увлёкся им. Как-то, будучи в похожем состоянии, я включил дома свой старенький «Рубин» и долго не мог понять, что происходит на экране. Но зрелище потрясло и заворожило меня. Фантастическая фигура в пышных одеждах и страхолюдной маске выделывала на странной сцене медленные па, томительно-тягуче двигая копьем с длинным стальным наконечником. И этот нелепый танец был столь отточен и внушителен, что меня накрыл знакомый каждому курильщику «травы» иррациональный ужас. Я быстро выключил телек, а на другой день прочитал в программе, что в это время показывали передачу о японском театре Но. С той поры заинтересовался я и этим театром, и Японией вообще.

Так вот, теперь, на неряшливом песке преступного пляжа, я остолбенело глядел на невесть как оказавшуюся здесь совсем юную девушку, двигающуюся так же медленно, причудливо и потусторонне грациозно. Она как будто и не интересовалась мною, величественно кружила, с каждым кругом, тем не менее, оказываясь все ближе. А сама была девочка как девочка, только очень мокрая. Плотно придавленный пластами эйфории, я осознавал её по частям, лениво сводя их в целое. Бледное серьезное личико. Прикрытые длинными чёрными ресницами глазки. Тёмные волосы, наверное, роскошными были в сухом виде, а сейчас ветерок мотал их слипшиеся жгутики близ белых щек. Бесформенное платье, а, скорее, мокрый балахон, во многих местах откровенно облегал худощавую фигуру. Вдобавок он кое-где зиял прорехами, щедро открывая тело.

Сие меня живо заинтересовало, и поднявшаяся во мне волна наркотического беспокойства сменилась наркотическим же сладострастием, осложненным осознанием нечистой возможности. Ни чёрт, ни совесть, ни уголовный кодекс не были мне в ту пору не только братьями, но и отдаленными родственниками. Я решил, что девица – отпрыск одной из дурных семей этого микрорайона, и бродит тут без присмотра на съедение бессовестным пьяным типам. Вроде меня.

– Привет!

Тёмно-зелёный взгляд исподлобья толкнул в сердце, вновь возбудив неясную тревогу. Но меня несло.

– Хочешь, поцелую?

Сам не заметив как, я оказался вплотную к ней и приобнял за мокрые плечи. В нос ударил непередаваемый дух – очень давней сырости и рыбы. Мне это было неважно.

– Ты чё, купалась что ли в этой простыне?

Моя рука прошлась там, где должны были быть груди. Их почти не было. Она молча подняла голову и посмотрела мне в лицо. Глаза не выражали ничего. Губы казались блёклыми и потрескавшимися. Я впился в них своим мокрым от пива хлебалом и тут же в ужасе отпрянул, оттолкнув девчонку обеими руками. Живо вспомнилось, как я целовал в губы мёртвую мать, после чего несколько месяцев мой рот помнил это жухлое и стылое.

– Ой! Чё холодная-то…

Тут она превратилась.

Я не уловил момент, когда тварь скользнула вниз и с визгом вцепилась мне под левое колено. Ощутив жуткую боль, я взвыл и обеими ногами оттолкнул её от себя, а сам вскочил. Колено страшно саднило, и когда я глянул туда, увидел, как через прореху в джинсах обильно вытекает кровь, пятная песок. Тварь тоже поднялась быстро, с похотливым вожделением вылупившись на меня жабьими зенками. Какой она была, рассказать точно не смогу. Чудовище оно и есть чудовище. Обезьяно-черепаха, с панцирем и вся мелких зеленых пупырышках. Только рост не изменился, остался как у девочки – мне по диафрагму.

Тварь сучила зелеными лапками с перепонками между пальцев, каждый из которых венчал солидный изогнутый коготь – подзывала меня! Из безобразно огромного рта, усеянного клинышками мелких клычков, стекала кровь. Моя кровь!

Зрелище было невыносимо, но я стоял и стоял, пригвождённый неведомой силой, держащей меня в неустойчивом равновесии с развоплощённым миром. Во мне не было даже ужаса, лишь беспредельная тоска, знакомая убеждённым самоубийцам. Солнце почернело. Я издал короткий вой и рухнул перед тварью на колени, упёр голову в окровавленный песок, и стал ждать смерти или чего-то, что ужаснее.

Но вскинулся, услышав не ожидаемый рёв атакующего монстра, а какой-то жалобный всхлип. С удивлением я понял, что тварь тоже стоит передо мной на коленях, склонив то плоское, поросшее жесткой щетиной, что могло считаться его головой. На самой макушке этого нароста оказалось отвратительное отверстие величиной с блюдце. Когда я поглядел на него, откуда на песок вытекали последние капли какой-то жидкости, на вид – простой воды. Но больше всего меня потряс исходивший от кошмарного чудовища тоненький плач. Оно явно не могло подняться, делало неуклюжие попытки, но всякий раз вновь падало на колени, скребя лапами по песку.

В недоумении я разглядывал это безумное действо, проносились обрывки мыслей о хитрой ловушке, хотя зачем ему это было надо, если я и так находился в полной его власти, додумать никак не мог. Но тут монстр приподнял голову и взглянул на меня. Я весь передёрнулся, угадав в выпученных полусферах мучительную мольбу. Я не понимал ничего, потому что известный мне мир давно рухнул, и я был, как первый человек в аду, для которого понятно лишь то, что в этом месте царит беспредельный ужас.

– Во-о-дички!

Я не сразу осознал, что этот плаксивый писк что-то значит.

Правая его лапа дёрнулась сначала к отверстию в голове, а потом в сторону реки.

– На-а-а-лей! Во-о-дички!

Я всё ещё ничего не понимал.

– По-ожалста-а! Миле-енькай!

Оно дёрнулось к воде уже всем телом, но бессильно завалилось на бок и лежало, слегка подёргиваясь.

Теперь я понял.

До сих пор не представляю, что на меня нашло. Но что случилось, то и было: я лихорадочно схватил банку, выплеснул оттуда остатки пива и, прихрамывая, бегом кинулся к воде. Сполоснув банку в мелкой волне, пахнувшей гнилью и бензином, до половины наполнил её грязной водой и повернулся к чудовищу. Оно явно подыхало – яркая зелень тела поблекла, глаза были прикрыты прозрачной плёнкой.

Осторожно я приблизился к нему, ожидая, что оно вот-вот вскочит и вновь с визгом вцепится в меня. Но оно не двигалось. С глубочайшим отвращением, стараясь не дышать носом, я приподнял одной рукой уродливую голову, а второй склонил банку. Оттуда в отверстие, ставшее уже совсем сухим, блёклым, как песок, и даже чуть потрескавшимся, пролилось немного воды.

Она сразу произвела действие: впиталась в сухие ткани, и они ожили на глазах, позеленели, стали эластичными. Монстр чуть пошевелился, и я испуганно отскочил, расплескав немного воды. Но из глубин его туши вновь раздалось:

– Ле-ей. Миле-енькай! По-ожалста-а!

И я стал лить. Я вылил всё, что оставалось в банке, и сбегал к реке ещё, и вылил в головное отверстие уже целую банку, но её все равно не хватило, и пришлось принести ещё. И когда вода поднялась вровень с макушкой, тварь исчезла и передо мной опять была девочка в мокром балахоне.

Она сидела, вытянув ноги на окровавленном песке, глядя мимо меня тёмно-зелёными глазами. Я же столбом стоял над ней с пустой банкой. Она медленно повернула голову ко мне и заговорила.

Нет, нельзя так сказать – она ведь не открывала рот, и слова не звучали в пространстве, просто я услышал их в своей голове. Вернее, одно слово:

– Смотри.

Я посмотрел и увидел прадеда.

Сразу узнал его, хоть ни на одной из наших сохранившихся фото он не был таким молодым. А тут был молодцом, и шашки его темляк молодцом, и маузер-товарищ на боку. Много там было таких молодых прадедов, усатых и зубастых, во главе с хохочущим юнцом в лихо заломленной красноленточной кубанке и кожане. Гнали они к обрыву горсть измахраченных баб, воющих, молящихся, бабок, и девок. И мою с ним, а белая рубашка её свисала лохмотьями и густо кровенела спереди.

Удалые коммунары гоготали самогонно и скабрезно, клинками и штыками толкая баб к обрыву. Большая старуха полетела вниз первой, исхитрившись перекреститься до воды. После остальные, а девочка все просила, просила, не реагируя на пинки и уколы, отрекаясь от креста и Бога, пока мой дед не отступил на шаг, свиснув шашкой, и сапогом брезгливо столкнул рассечённый труп в тяжелые речные воды.

– Они меня мучили, а потом он уби-ил, – услышал я в своей голове тёмный голос, и он уже не принадлежал монстру, а просто испуганной наплакавшейся девочке. – Мне бо-ольно было.

Я словно бы сам погрузился вместе с ней в неверный зыбкий мир, среди речной мути и снующих рыб погружаясь на дно. Только она не успела достичь его и упокоиться в скользком иле – чудище с перепончатыми лапами и мхом поросшим панцирем подхватило изуродованное тело и унесло в совсем уже безвидные пучины.

– За то, что от веры отреклась, пре-едана я была упырю речному. О-очень старому, не осталось уже таких на нашей земле. Только далеко-далеко за морем его родичи ещё есть. А давным-давно води-ились они во всех здешних реках, пили кровь людей народа, который тогда тут жил. Но народ ушёл, и все упыри перемё-ёрли, только этот остался. Он мне новое тело дал, такое, как у него, а старое в скит отнёс, кото-орый под воду ушёл, и ко-осточки мои там истле-ели. А меня в жёны взял, мы вместе людей в реку затаскивали, кровь их пи-или. Вку-усно!

Она хихикнула, заголив клинышки зубов, вдруг появившиеся в её маленьком ротике, и меня передернул ужас и отвращение. Но голос продолжал звучать в моей голове:

– Да только по-остыл он мне был, ста-арый, воню-ючий… Раз на берегу толкнула его, он упал, водичка-то из головы вылилась, а я туда не налила, хоть и про-осил. Он и издох.

Девочка снова хихикнула.

– Одна я жи-ить стала, и всё искала, иска-ала, того, кто меня убил. И нашла.

Я снова увидел прадеда. Старого уже прадеда, мокрым ветром шатаемого по тёмной набережной. Черная река тишину буравит настойчивым ропотом. Только-только пристроился предок помочиться в непроглядные воды, явилось оттуда зеленая обезьянья мордочка с острыми клычками, и неведомая сила подняла убитую крошку до зашедшегося в диком вопле одноногого старика.

Она глянула на меня лукаво.

– Глянь-ка ещё, миле-енькай.

Почему-то я сразу узнал своего репрессированного деда, хотя ни одной его фотографии не было у нас. В серой зэковской робе ховался он на берегу, готовясь, вдали от глаз охранников и зэков, поймать мелькающую меж сплавных брёвен крупную рыбину. Вид её вызывает в голодном брюхе доходяги поскуливания. Он дергается вниз, но поскальзывается на бревне и в ореоле брызг валится в реку. А там уж и не рыбина, а мерзкое чудовище присосалось к ноге и всей тяжестью увлекает его в грязные воды. Он ещё трепыхается, бьётся, дико орет, поднимая голову над мелкими волнами, но тяжесть неодолима, и исчезает его голова, а эхо краткого воя гаснет в сопках. И плещется в окрестном воздухе неизвестно откуда серебристый ехидный хохоток.

А вот отец мой, сладострастно ожидающий дрожания поплавка под тяжестью пескарика или хмурого от ядовитых сбросов ерша. Небо серо, вода жёстка, как фольга, ветер дергает за кургузые полы походного пиджака. Холодно и папа хочет домой, но его подстерегает удача: клюнуло, он с восторгом тянет, но тяжела добыча. Очень тяжела, самая тяжкая из всех, папой пойманных в жизни. Удилище гнется почти полным кругом, но сом (сом, наверное, не водятся киты в реке нашей) мускульным усилиям партработника поддается. И появляется из воды, всеми клычками усмехаясь прямо в побагровевшее от усилий папашино лицо, маленькое чудовище. Хохоток стоит в пространстве, гася эхо приговора:

– Проклятие на род твой до седьмого колена!

– Прости меня!

Словно меня толкнули – я вновь рухнул на колени и хотел склонить голову, но услышал:

– Ой, не кланяйся мне, а то опять во-одичка вы-ытечет. Ты не бойся, не бо-ойся. Я тебя не обижу. Ты мне головку за-алил. И ты краси-ивый, миле-енькай…

Серебристое звяканье смешка.

Она по-прежнему не глядела на меня, но приближалась семенящими, следов не оставляющими шажками. Может, даже двигалась над пляжем: ступней её я не видел, и не имел никакого желания заглянуть ей под подол. Потому хотя бы, что по нему спереди расцветало огромное красное пятно, прекрасное, как язык тигра. Именно тогда я тронулся навсегда. А может, просто умер…

…Глядя непрестанно в тёмно-зелёные пятна мёртвых глаз, отразившие миры горние и дольные. И позабыл о нашей с ней смерти. И навсегда захотел быть в поле зрения этих очей, здесь, где перехлестнулись и безнадежно перепутались вселенные, в точке Омега на неряшливом песке преступного пляжа.

Я стал покорен, как мертвец. Она схватила меня за волосы, влекла неправдоподобно легко, ни разу не сбившись с семенящего шага. Это было очень быстро, но для меня миновала вечность, прежде чем насыщенная илистой взвесью вода реки не облекла и не увлекла нас.

Сыро, но не могила. Холодно, но не космос. Космос, но замкнутый сверху, снизу, с боков и сам на себя. В его пределах я был свободен, но впереди двигалось властно манящее за собой пятно рубашки, удаляясь со скоростью, на которой я едва способен был догнать его, все дальше, почти целиком распадаясь во мраке. Тут я ощутил несказанную тоску вместе с любовью к трупу растерзанной родом моим до седьмого колена, и звал её жалобно, и бросился во мрак, в то его место, где мнилось незримое её присутствие.

Совершенно нагой, я оказался среди безобразных развалин, остатков стен с бахромой густой тёмно-зелёной поросли, прихотливо извивающейся. От земли поднимались клубы ила, словно стрекозы, сновали мальки, я понял, что утонул, но мне это было в высшей степени безразлично. Я мог дышать и чувствовать запахи, вернее, один царящий здесь знакомый гниловато-рыбный дух, возбуждающий меня беспредельно.

Она пришла в виде чудовища, но теперь этот вид уже не ужасал меня, а вызывал жгучее желание. Я бросился к ней, как безумный, и страшная пасть, ставшая вдруг входом в иной мир, тот, куда я стремился с рождения, распахнулась передо мной. На миг я вновь ощутил ужас, но тут же его аннулировало титаническое наслаждение.

Я растворялся в веществе изначальной вселенной, сам живой, соединялся с мёртвой материей, а дух мой погружался в мириады солнц. Но одновременно пребывал и внизу, в области алчных демонов, и судороги этого нижнего мира зеркально повторяли мои.

В какой-то момент, вынырнув из пучины фантасмагорической страсти, я понял, что занимаюсь любовью не с водяным вампиром, а с юной девушкой, глядящей мне прямо в лицо тёмно-зелёными глазами. Но мне было всё равно. Я покрывал её поцелуями, бормоча что-то, скуля от стыда и наслаждения, пока сияющее лицо не стало лишаться плоти. Вскоре я нашёл себя слившимся с мёртвым телом, распавшимся на две половинки, держащиеся только на нескольких лоскутах мышц. Было смрадно, торчали обнаженные ребра, за решеткой которых мелкие существа деловито сновали в остатках органов. Для них-то ничего не менялось…Она продолжала разлагаться на глазах, пока бедный мой рот с завершающим стоном не упёрся в щербатую пасть черепа, возлежащего на груде костей.

– Миле-енькай!

Серебристый хохоток заполонил то, что осталось от пространства, а я, наконец, обрел мрак. Где нечаянно удостоился милости…

…Поскольку очнулся, освещаемый тёплым земным закатом, продавив лицом влажный песок, давненько впитавший разлитое пиво. Долго рассматривал муравьев, копошившихся на дохлой гусенице, возлежавшей напротив моего носа, а после встал – в грязных мокрых джинсах, выбившейся из-под них рубахе, с обильно усеявшими бороду песчинками. Дикий крик вышел из меня.

Глубокой ночью всем телом бился я о шершавые двери овощного склада, бывшего некогда кафедральным собором. В психушке сидел недолго.

Ну, вот и все. Впрочем, нет. По выходе из больницы я коренным образом поменял образ жизни – восстановился в институте и пошёл по папиным дружкам в поисках протекции. Получив искомое, старательно притворялся, что делаю карьеру, но имел при этом в душе непередаваемую гадость. Зверообразные пьянки в подполье партийного мира, тщательно скрываемые мною приколы по анаше и «колесам» не давали даже иллюзии покоя. Отныне я хорошо знал своё место в мироздании. Часто ходил в одиночестве на тот пляж и другие места берега реки, с дрожью и надеждой торчал там вечерами, ждал. Но лишь однажды дождался нескольких пинков по почкам от местных гопников, а её так и не было.

Остальное время я посвящал упорным поискам информации. И кое-что раскопал. Помогло давнее увлечение японщиной – ещё там, на пляже, что-то смутное возникло в моей памяти, будто уже где-то читал про таких тварей.

Вот что нашёл я в умных библиотечных книгах.

«Каппа – вампиры из японской мифологии, образ заимствован у айнов. В переводе – „дитя воды“. Каппами становятся дети-утопленники. Живут в реках и озерах. Ловят людей и выпивают кровь из вены под коленом. Похожи на обезьян с зеленой кожей, между пальцев перепонки, на спинах панцирь, во рту несколько десятков острых мелких клыков, на голове короткая шерсть. Могут принимать человеческий облик и вступать со своими жертвами в сексуальные отношения. Имеются рассказы о потомстве людей и капп. На макушке у каппы имеется углубление, которое всегда должно быть заполнено водой, иначе он умрёт. Потому лучший способ их обезвреживания – поклониться при встрече. Каппа очень вежлив и обязательно поклонится в ответ, отчего вода выльется».

«Айны – малочисленный народ, ныне обитающий только на севере японского архипелага. По физическому типу сильно отличаются от монголоидов. Существует гипотеза, что айны – один из последних осколков огромной этнической общности, в палеолите заселявшей всю Евразию»

А вот документ из некоего закрытого архива, доступ в который не скажу, кто мне обеспечил.

«Рапорт командира 2-го боевого района ЧОН Воликова командующему ЧОН энской губернии Набиулину от 5 мая 1922 года.

Преследуя недобитые остатки белогвардейского отребья атамана Коршунова, прославленный и непобедимый отряд чоновцев Воликова вышел к паромной переправе, где банда намерена была ускользнуть от мести трудового народа. (Описание боя у переправы опускаю. – Авт.). В тот миг герой-чоновец (фамилия прадеда. – Авт.) углядел на берегу группу баб в количестве двенадцати душ. С десятком своих орлят он окружил банду. На допросе бабье созналось, что они есть паразитки-монахини, окопавшиеся в скиту на противолежащем острове. В этом скиту они укрывали кровавых бандитов Коршунова и его самого, и перевязывали им раны. А сейчас умышляли скрыться, пройдя подземным ходом, известным им, под протокой. Не вышло! Революционный суд свершился над ними.

Воликов»

Приложено было к рапорту прошение мещан города N (фамилию опять же не хочу называть) о выдаче им для погребения тела дочери Наталии, пятнадцати лет отроду, бывшей послушницей Преображенского скита. Через весь лист извивалась синюшная резолюция командира Набиулина: «Отказать».

Мне осталось не так уж много, но до самого конца будет истязать меня недоумение: зачем она пощадила? Простила? Не верю, и не потому, что у нежити нет права любить и прощать, это как раз не факт… Просто она не простила. Не для прощения поднялся из пучин монстр более древний и страшный, чем все опереточные дракулы. Словно некие изначальные силы восстали против того, что случилось здесь, на берегу этой великой реки. И не только моя семья должна расплачиваться до седьмого колена. Например, тот прадедов командир, ставший потом известным писателем – наверное, у него тоже есть и дети, и внуки. Не их ли ищет теперь моя невестушка из реки?.. Хрен его знает, я ведь дурак. Каждый вечер, снимая штаны, я с ужасом гляжу на вереницу мелких незаживающих ранок под левым коленом, а потом долго стою перед зеркалом, ищу изменения в своём облике. Вчера мне показалось, что участок кожи на плече как-то загрубел, слегка позеленел и пошел пупырышками… Может быть, в том и состоит её месть – не убить, а сделать таким же монстром? Не знаю, и знать не хочу! Одно знаю точно: от меня неведомая сила пятого поколения не дождется!

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!

Заключение

Весной 198… года, несколько дней спустя после того, как тело комсомольского секретаря Энского завода тяжелого машиностроения было найдено в красной комнате здания администрации наколотым на алюминиевую пику переходящего Красного знамени, милиция обнаружила на уединенном окраинном пляже новорожденное дитя. Мальчик был весь мокрый, но совершенно здоровый. На его головке пробивался пушок удивительного зеленого оттенка.

Чтобы юность новая из костей взошла…

Принцесса воронов

Она превосходна! Словно сбитая в полёте меткой пулей большая птица раскинула чёрные крылья на заснеженном берегу замёрзшей реки. Лохмотья драного плаща как растрёпанные перья, ножка в когда-то белом чулке выпрастывается их них, словно птичья лапка. Хорошенькое личико, при жизни дурашливое и довольно бессмысленное, застыв, приобрело черты некоего величия и строгости. Но не мертвенности – словно молодая госпожа прикрыла глаза, задумавшись о чём-то важном. Интересное сопоставление – птица и госпожа. Отличное название для работы: «Принцесса воронов».

Странная игра моих ассоциаций объяснялась просто – чёрные вороны уже несколько минут кружили над берегом, сверхъестественным чутьём установив место добычи. Прекрасно, моя идея начинала работать. Я опустился на корточки перед телом, ещё полчаса назад бывшим деревенской дурочкой, бредущей куда-то по своим бессмысленным делам, а теперь ставшей материалом, из которого художник создаст шедевр.

Да, это будет мой шедевр, я знаю это. Эта натура – именно то, что я предчувствовал и искал с самого начала, когда искусство впервые захватило и понесло меня в своём божественном потоке.

Я опустился на корточки и провёл ладонью по холодному, но ещё пластичному лицу. «Как же её звали? Она же сказала мне», – мелькнула вдруг странная мысль. Какое мне до этого дело? У неё больше нет старого имени, отныне и навсегда, сколько люди будут восхищаться моими творениями, она – Принцесса воронов.

Повернув голову так и эдак – она легко двигалась на сломанной шее – я, наконец, нашёл нужный ракурс. Теперь следовало работать ювелирно и быстро – на февральском морозце моя принцесса быстро коченела. Я достал из саквояжа нессесер с инструментом и открыл его. Сначала глаза. Оттянул пинцетом веко. Глаз, конечно, страдальчески закатился. Ничего, дело поправимое. Придерживая веко, вторым пинцетом аккуратно возвратил глазное яблоко на место. Теперь надо зафиксировать. Заменил пинцет зажимом, достал иглу и шовный материал. Два-три стежка, и веко уже не опустится.

Но глаз тускл, даже на фото будет ясно, что в камеру глядит покойница. А на это у меня есть глицерин. Пара инъекций, и глаз блестящ и жив. Нет неправда – слишком блестит для живого. Но на снимке будет в самый раз, да ещё и ретушь…

Когда я делал первые шаги в искусстве, меня замучил один трёхлетний паршивец, решивший скоропостижно скончаться – несомненно, назло родителям. Те были состоятельными людьми, имевшими возможность оплатить мои услуги – они уже тогда стоили недёшево, я всегда держал марку и не опускался до демпинга. Пусть этим занимаются мои бездарные последователи. В общем, заказ мне был обеспечен. Я сделал всё, как надо: вымыл тушку, нарядил в лучшие одёжки, где надо подкрасил, закрепил в положении верхом на деревянной лошадке. А вот с глазами была беда – никак не хотели походить на живые. Иногда их можно оставить закрытыми, но это был не тот случай. После же глицерина блеск этих неподвижных зенок был поистине сатанинским. Родители, увидев своего сынка, пришли в ужас. Но делать было нечего – я расположил композицию и стал снимать. Родители стояли по бокам лошадки с телом сына с такими скорбными физиономиями, словно и сами вот-вот отдадут концы. Пытаться их развеселить хоть на секунду было зряшным делом. До чего же люди тупы! Я уж было решил, что меня ждёт провал, но после проявки фото вышли совсем неплохими: серьёзные папа с мамой и их туповатый сын с выпученными глазами и удивлённо отвисшей челюстью. Заказчики остались удовлетворены и после похорон повесили большой семейный портрет в гостиной. Правда их семилетний старшенький – он наотрез отказался сниматься с мёртвым братиком – вскоре сошёл с ума: ему всё мерещилось, что братишка выпученными глазами смотрит на него из каждого угла, а по ночам слышал непрестанный скрип раскачиваемой деревянной лошадки. Так что моё искусство и тут оказалось на коне. Прошу прощения за дурной каламбур, хе-хе.

Профаны с отвращением относятся к моей работе, что говорит лишь об их дремучем невежестве. Фактически я исполняю роль доброго волшебника, даже бога, воскрешая для людей их покойников. Глядя на живого-здорового отпрыска на фото, сделанной после смерти дорогого мальчика, они в глубине души уверяются, что на самом деле он жив, просто куда-то спрятался, но скоро придёт и займёт своё место в счастливом доме.

Впрочем, мне на это наплевать – я работаю не для людей, а служу своему искусству. Я с рождения был предназначен для него, а понял это на полях войны, глядя на тысячи человеческих тел, растерзанных самым причудливым образом. Недоучившийся хирург, я с восхищением разглядывал похожие на фантастические цветы раны, в своих мечтах оживляя этих мертвецов, заставляя ходить, маршировать, кружиться в танце, беззаботно демонстрируя влажные глянцевые внутренности и оголённые кости. Эти фантазии доставляли мне неизъяснимое наслаждение и в то же время томление от невозможности воплотить их в жизнь.

Лишь после войны, познакомившись с магией фотографии, я понял, что следует делать. Мой первый опыт был скромен, но принёс первый триумф. У соседей умерла от пневмонии дочка. Конечно, они расстроились, но проблема заключалась ещё в том, что обожавшая девчонку бабушка, жившая за городом, требовала непременно прислать ей фото любимицы – сама старуха с трудом передвигалась и лично прибыть потетешкаться с внучкой не могла.

Я тогда только взялся за фотографию и, как восторженный энтузиаст, не выпускал из рук камеру, запечатлевая всё подряд. Кому из родителей девчонки пришла в голову идея, перевернувшая всю мою жизнь, не знаю, но они обратились ко мне. Знак свыше, не иначе. Я сразу согласился сделать фото для старушки. Обработал, как надо, тельце, положил его среди любимых игрушек. Глаза оставил закрытыми – просто девочка утомилась, играя, и задремала. Я очень старался, и вышло отлично, до сих пор горжусь той работой. Бабуся, говорят, была в восторге. Правда, вышел забавный казус: старая дама так воодушевилась лицезрением внучки, что почувствовала прилив сил, заказала авто и пустилась в путь, дабы лично увидеть любимицу. Свалившись, как снег на голову, она радостно проследовала в парадный зал дома, где в заваленном цветами гробу покоилась её внученька. Разумеется, старушку на месте хватил удар, от которого она через сутки, не приходя в сознание, скончалась. Так что в наказание за обман несчастной парочке пришлось устраивать двое похорон.

Позже я заметил, что такие неудачи частенько случались с моими клиентами. Достаточно вспомнить тех восьмилетних двойняшек. Одна умерла, и родители решили попросить модного фотографа (газетчики к тому времени уже окрестили меня Фотограф Смерти, и мне это льстило) запечатлеть их вдвоём. Я сразу нашёл решение: обе будут как живые, но с полуприкрытыми глазами – трогательное зрелище спящих вместе сестричек. Снимок вышел весьма недурно, родители лили над ним ручьи слёз, только живая сестра как-то подавленно молчала. Она умерла через два месяца от той же болезни, что и первая. Родители – экая неблагодарность – на сей раз меня не позвали. А я бы так снял её… Возможно, получился бы диптих. Как я страдаю от людской глупости!

Так вот, думаю, причина печальных происшествий с моими моделями в том, что Смерть ревнива и не любит, когда искусство используется в чьих-то корыстных целях. Оно, искусство, должно быть чистым. Именно тогда я поднялся на следующую ступень в своём призвании: теперь я не ждал подходящего материала, а сам искал и создавал его.

Уже минут пятнадцать я работал над вторым глазом мёртвой дурочки. Он изначально был обречён на жертву, но для моих целей нужно было, чтобы он был открыт и блестел. Убрав зажимы, я критически оглядел работу. Девчонка изумлённо вылупила глаза, словно сидела в цирке. Пусть пока поглядит на мир остановившимся взглядом, а мне надо заняться ртом. Заставить мимические мускулы покойника изобразить радостную улыбку – дело довольно хитрое. Главное, чтобы челюсть не отвисала. Но с помощью своего искусства и тонких инструментов я справился с этим быстро. Правда, пришлось сделать два-три незаметных надреза и несколько столь же незаметных стежков, а кое-где вставить изобретённые мной хитрые конструкции. Теперь пройтись наждачком по зубам – они у деревенской неряхи все были в жёлтом налёте, хорошо хоть, спереди целые. Потом тоже чуть смажу их глицерином для блеска. А улыбочка ничего получилась, думаю, при жизни эта простушка так изящно не улыбалась – я вспомнил, как она осклабилась во всю пасть, когда я пригласил её в машину.

Морозец оборачивался лютой стужей – я уже больше часа трудился на открытом воздухе. Надо бы залезть погреться в авто, но оставлять тело без присмотра нельзя – над нами по-прежнему с резкими воплями кружились вороны. Рано, рано, погодите. Попрыгав на месте, я достал фляжку с водкой, растёр лицо и ладони и отпил добрый глоток. Стало гораздо теплее, и я продолжил.

«Съёмки на плэнере» – такое объяснение я давал своим поездкам. Для достоверности я привозил несколько хороших пейзажных фотографий и раз даже устроил из них небольшую выставку. Многие критики писали, что известный художник хочет оставить жуткий жанр, принесший ему славу, и пытается перейти на более традиционные формы самовыражения. Пусть себе думают так. Я часто ухмылялся, представляя лица этих почтенных искусствоведов, увидь они тщательно скрываемую коллекцию моих настоящих работ, которые я делал вдали от города.

Первый раз это вышло почти случайно, хотя я уже давно задумывался о такой возможности. На малолюдной по вечернему времени пригородной станции я встретил молодую аристократку, которой недавно был представлен на каком-то приёме. Правда, тогда девица отшатнулась от меня, как от прокажённого – частая реакция, особенно у нежных дам. Плата за моё искусство. Надо сказать, невысокая. Но сейчас девица, кажется, обрадовалась нашей встрече. У неё были какие-то проблемы – я особо не вслушивался, лишь изредка участливо кивал с доброй улыбкой, одновременно лихорадочно обдумывая, как реализовать столь удачно возникшую возможность. Она всё ещё слезливо и беспорядочно рассказывала что-то о ссоре с родителями, что убежала из дома, куда глаза глядят, пришла в себя за городом, и не будет ли господин любезен сопроводить её назад, потому что она уже не злится на родителей, ей очень страшно, и она проголодалась, а денег у неё совсем нет, как я всё продумал, а свисток подходившего к станции паровоза стал точкой в моём решении. Я резко и сильно толкнул её под скрежещущие колёса, надеясь лишь на удачу, и сразу же отошёл, скрывшись в сгустившихся вечерних тенях, пока не поднялся переполох.

Утром я позвонил безутешным родителям, выразил подобающее случаю соболезнование и предложил свои услуги, которые были с благодарностью приняты. Я очень много работал над этой вещью, и не зря. Теперь я часто с удовольствием гляжу на неё, вспоминая трудности, которые мне доставили вываливающиеся из перерезанного тела внутренности, как я выдирал их, заменяя папье-маше, как устанавливал всё время норовящее завалиться тело, гримировал, кое-где подшивал, что-то подрезал. И запах, упоительный сырой запах обнажённого человеческого нутра и только начавшейся разлагаться плоти.

А на снимке прекрасная и печальная девушка на фоне роскошной драпировки, прикрыв глаза, сидела за столом, задумчиво перебирая изящными руками разбросанные по нему белые розы.

Как жаль, что из всех моих шедевров последних лет лишь этот доступен широкой публике. Я не совсем лишён тщеславия и часто перебираю свои тайные снимки, представляя, как восхищалась бы ими толпа на выставках. О этот весело хохочущий мальчуган, рисунок смеющегося рта которого идеально повторяет кровавый разрез на горле! О величественная дама, стоящая прямо, как сосна, и держащая в руках собственную голову с кокетливо надвинутой на лоб шляпкой и строгим выражением на лице! О сидящий господин в цилиндре с большим распоротым животом, алчно поедающий собственную отрубленную ногу! После моей – надеюсь, очень не скорой смерти – эти снимки будут извлечены из хитрого тайника в моём особняке, и я обрету мировую известность. Только надо будет оставить указание, где искать, иначе ведь никогда не найдут.

Но то, над чем я трудился сейчас, должно получиться лучше, много лучше. Я задумал эту композицию давно, но всё никак не мог найти подходящей модели. Уже почти отчаялся, когда сегодня на исходе дня на уединённой просёлочной дороге не увидел оборванную попрошайку с узелком, одиноко бредущую, надо полагать, до лежащий в нескольких километрах деревни. Хорошо зная местность, я тут же вспомнил, что, если отъехать в сторону по полям, доберёшься до излучины большой реки, окаймлённой кустарником. В такую пору мне там никто не помешает. Решение было принято. Я притормозил машину.

– Девочка, – окликнул я как можно ласковее.

Она остановилась, медленно обернулась и тупо уставилась на меня, приоткрыв рот. «Дурочка», – понял я. Что же, тем легче.

– Ты куда идёшь одна? – спросил я её.

– В деревню, – речь её был медленна и монотонна.

– Хочешь, я тебя довезу туда на авто?

Вместо ответа она широко раззявила в улыбке слюнявый рот и несколько раз кивнула, как болванчик.

– Как тебя зовут? – спросил я, когда она неловко садилась в машину.

Её имя меня не интересовало, и я забыл, что она мне ответила. Захватив её глупую голову, я резким рывком сломал шею – армейские навыки меня никогда не подводили. Оставив труп остывать на сидении, я повернул авто в поля.

Такие дорожные акции давались мне всё легче и доставляли всё больше удовольствия.

Что это? Похоже на резкий скрип. Нет, показалось. Кажется, я устал. Ну ничего, осталось совсем немного. Я вытащил склянку, намочил тампон и осторожно намазал нужные мне участки лица – примерно всю правую половину вместе с глазом, носом и губами. Снадобье страшно смердело, но фото ещё не умеет передавать запахи. А видно оно не будет. Оставшуюся часть лица я тщательно натёр кусочком свежего сала.

Теперь последние штрихи. Подсунул под спину узелок, чтобы она полусидела, тщательно накрасил губы, подвёл глаза – некогда я специально прошёл курсы театрального гримёра.

Бледная красавица в живописных лохмотьях полусидела на одеяле из снега, загадочно блистая неподвижными глазами, зловеще улыбаясь кроваво-красным ртом. Меня вдруг охватило возбуждение. Нет. Сначала работа. Признаюсь, ещё со студенческих лет я часто тешился с трупами. Но когда у меня в руках камера, я беспол. Потом, может быть… Подавив позыв похоти, я вытащил из авто камеру, установил её на треногу и стал выбирать ракурс. Вот так отлично – на фоне искорёженных чёрных кустов и далёкого отсвета полыньей на замёрзшей реке, под суровыми, чреватыми бурей тучами, сквозь которые едва пробивается недобрый красноватый закат! Теперь надо ждать.

Я не раз снимал птиц и знаю, что тут надобно немалое терпение. Речи не было о каких-то движениях. Я сделал ещё один долгий глоток из фляжки, плотнее закутался в свой длинный чёрный плащ и припал к объективу. Похоть отступила, не чувствовался уже и пробиравший до нутра холод. Я казался себе снайпером, терпеливо ожидающим шанса на единственный выстрел.

Чёрные птицы кричали всё беспокойнее, с каждым кругом опускаясь ниже. Надо, чтобы они привыкли к моей неподвижной фигуре. Ничего, зимний голод притупляет осторожность.

Я был так напряжён, что не воспринимал вновь возникший на границе слуха противный скрип. Между тем он звучал непрерывно, сплетаясь в странную симфонию с граем воронов. Плевать – первый, очевидно, самый голодный ворон, был уже над лицом девушки.

Сначала я думал, что со своим искусством выступаю против смерти, но вскоре понял, что дела обстоят ровно наоборот – я служу Смерти, заставляя мертвецов проникать в мир живых. Я расширяю границы её владений, несу её в мир. И я счастлив и горд, что мне выпала такая миссия. Потому что я люблю её, люблю Смерть, свою прекрасную Даму.

Ворон сел чуть поодаль тела и сделал два коротких шажка. Остальные с криками кружили, ожидая результатов эксперимента. Птица резко клюнула девушку в руку и отскочила. Я едва не поднял крышку объектива. Нет, рано, рано.

Ворон подпрыгнул и сел на плечо трупа. Твёрдый клюв вновь, как топор, ударил по щеке. На застывшей коже появилась чёткая отметина. Птица вспорхнула и полетела с другой стороны, но лишь приблизившись к лицу Принцессы, с коротким карканьем отлетела в сторону. Правильно – едкий состав, которым фермеры опрыскивают свою кукурузу, оберегая её от таких вот летучих пиратов, действовал отменно. Можно было ожидать, что ни один ворон не покусится на эту часть лица, по крайней мере, пока состав не выдохнется и запах разложения не станет слишком сильным.

Теперь на весёлую Принцессу с криком пикировала вся стая, но первенство имел вожак – огромный вран с громовым голосом. Он растолкал суетящихся птиц, сел девушке на голову и принялся работать своим устрашающим клювом, как шахтёр киркой. С первых ударов половина лица повисла лохмотьями. Остальные вороны осмеливались лишь изредка клюнуть в перерывах между мощными ударами вожака, и тут же трусливо отскакивали, опасаясь сами угодить под молотящий инструмент.

Но насыщаясь, ворон тщательно избегал намазанных составом участков, потому Принцесса продолжала широко улыбаться и левый глаз её блестел по-прежнему. Блеск привлекал ворона, но запах отпугивал. А вот до правого глаза вожак добрался. Клевок – разорвано веко. Ещё и ещё – глазное яблоко выпало и повисло на связках. Сейчас! Быстро и мягко, чтобы не потревожить пирующих птиц, я снял крышку с затвора и вперился в секундомер, отсчитывая выдержку. Время! Включил магниевую лампу. Вспышка полыхнула, как привет из ада, на мгновение залив жёстким светом всю мизансцену. С паническими воплями стая устремилась в небеса.

Должно было получиться: чистая правая половина лица, яркая улыбка, искорёженная половина левая – на фото лохмотья кожи будут чётко выделяться на фоне чёрных провалов ран. А на голове, как инфернальная тиара, – ликующий вран-победитель.

Только тут я обратил внимание на продолжающийся монотонный скрип.

Страшное напряжение последнего часа отпустило. В душе моей воцарился мир: я сделал то, к чему шёл так долго – идеальный портрет торжествующей Смерти. Я расслаблено повернулся на надоедливый звук и увидел в нескольких метрах маленького мальчика, раскачивающегося на деревянной лошадке.

Зрелище было настолько диким, что я пару секунд тупо глядел, не в состоянии осознать, что вижу. Мальчик раскачивался молча, пристально глядя на меня тусклыми глазами. Рот его был полуоткрыт. Узнавание пришло, как вспышка ужаса.

Этого не могло быть! Мёртвый младенец с моей давней фотографии не мог раскачиваться на деревянной лошадке на берегу застывшей реки, под грозовыми небесами, у истерзанного трупа Принцессы воронов! Но он был здесь.

Я вскрикнул, как каркнул, и резко подался назад. Тренога с камерой рухнула, но я не заметил этого. Позади раздался мелодичный смех.

Медленно и осторожно отвернулся я от продолжающего дырявить меня мёртвым взглядом младенца и увидел широкую улыбку Принцессы.

Она больше не опиралась спиной на свой узелок, а сидела на снегу, подпершись рукой. Голова держалась прямо – благодаря моим конструкциям. Правый глаз мертвенно светился, как болотная гнилушка, а левый, висящий на ниточках, подрагивал от смеха.

Да, она смеялась! Смех был не злобным, но и не весёлым – отстранённым и далёким, словно кто-то перебирал льдинки на ледяном полу. Я был заворожён этими звуками, как волшебной свирелью. Но тут раздались слова:

– Мне нравится, как ты назвал меня. Я ведь и правда Принцесса воронов.

Слова тоже были, как льдинки. При жизни у этой девки никогда не было такого чистого, звонкого голоса. Да это была и не она – когда я понял это, меня охватил непередаваемый ужас.

– Почему ты молчишь? – спросила она.

Кровавая улыбка была неподвижна, разорванная вороном половина лица причудливо шевелилась не в такт звукам.

– Кто ты? – я не могу передать, каких усилий стоило мне вытолкнуть из себя эти слова.

Она опять рассмеялась – холодно и жутко.

– Ты не узнал меня? Ведь ты считаешь себя моим слугой, да так оно и есть.

Я не мог говорить, моё тело сковала стылая неподвижность.

– Я – Смерть. И пришла, чтобы отблагодарить тебя.

Всей своей трепещущей душой, сколько от неё там осталась, я осознал правдивость её слов.

– Ты сделал сейчас мой лучший портрет из всех, что когда-либо были сделаны. И в награду я заберу тебя. Личный фотограф Смерти – тебе это должно понравиться…

Я не заметил, когда она успела встать передо мной во весь рост – высокая, прямая. Единственный глаз надменно глядел с нетронутой, чистой половины лица, другая была страшно изуродована, но всё же вместе они производили впечатление какой-то чудовищной, извращённой гармонии.

Тут меня охватило такое дикое желание жить, что я, не в силах противиться, развернулся и воплем бросился к авто. Смех вновь зазвенел за моей спиной.

На капоте моей машины сидела… нет, была установлена… нет, непонятно на чём держалась половина девушки, изящными обнажёнными руками перебирающей белые розы. От новой волны паники я прянул в сторону. Девушка бросила в меня цветок, с лёгким звоном рассыпавшийся в морозном воздухе яркими блёстками. От движения тело неловко сползло с капота и рухнуло на землю. Оно продолжало шевелить руками, напоминая раздавленного паука.

Совсем обезумев, я бросился к реке и, вскочив на потрескивающий лёд, побежал по направлению к далёкому городу. В лицо хлестал страшный ветер со снежной крошкой, пронзающий, как кинжал. Ноги по щиколотку погружались в вязкий снег. Я потерял котелок, а плащ хлопал за плечами, как огромные крылья, усугубляя мой страх. Это напоминало бег в кошмарном сне, и явь обернулась кошмаром. Величественная дама протягивала мне свою голову в шляпке. Солидный господин с распоротым животом приветствовал меня, размахивая полуобглоданной ногой. Мальчик весело хохотал кровавой расщелиной в горле. И всё время за моим левым плечом слышался монотонный скрип. Поворачивая голову, я видел там младенца на деревянной лошадке, вперившегося в меня тусклыми рыбьими глазами на одутловатом личике. Непостижимым образом он не отставал, словно всадник, сопровождающий почётного гостя.

Застывшей реки с полыньями больше не было. Перед моими глазами вырастало какое-то тёмное облако, которое я сперва принял за опустившуюся совсем низко тучу. Но была она слишком плотной для тучи. Скорее, башня… нет, не башня, а грандиозная драпировка, спадающая с клубящихся непроглядных небес.

С высоты раздался громовой смех, в котором слышались отчётливые льдистые нотки.

Я задрал голову, и перед моим безумным взглядом предстало колоссальное лицо, взирающее с высоты. Больше всего оно напоминало мертвенную театральную маску. Из дыр на месте глаз изливалась чистая, первозданная тьма. Но я знал это лицо!

– Войди в моё лоно, – раздался голос.

Казалось, он заполонил всю вселенную, но всё же в этой нездешней грандиозности я разобрал знакомый насмешливо-надменный тон. Принцесса воронов снова говорила со мной.

– Здесь тебя ждёт всё, что ты заслужил в этой жизни.

Гигантская женская фигура в длинной накидке вновь предстала огромной мрачной башней. Уже сломленный и покорённый, почти неживой, я сделал несколько шагов, и передо мной разверзся портал, глубокий тёмный проём. Лоно.

Я словно бы застыл, обратился в ледяную статую в последней попытке избегнуть неизбежного. Но смех раздался вновь, и меня повлекло к чёрному входу уже помимо воли. Из отвратительной зловонной дыры до меня смутно донеслось нестройное детское пение.

Только теперь я понял, что сотворил и какова будет расплата. Я хотел закричать, чтобы меня простили, но уже стал нем.

Прежде, чем мрак сомкнулся над моей головой, я услышал рёв ветра и ощутил первый удар бури.

Подумалось: «Она похоронит всё».

Из газетных сообщений.

«Загадочное исчезновение знаменитого фотохудожника N продолжает будоражить воображение публики. Досужие умы предлагают множество версий происшедшего, однако до сей поры полиция располагает лишь скудным набором бесспорных фактов. Господин N, находясь в одной из своих вылазок на пленэр, свернул к безлюдному берегу у реки, установил треногу с фотокамерой и таинственно исчез. Дело осложняет прошедший в тех местах страшный буран, уничтоживший все возможные следы. Остаётся предположить, что, заплутав в буране, господин N провалился в одну из речных полыньей, был затянут под лёд и унесён течением. Добавим, что вся плёнка в камере оказалась засвеченной, потому что именно так потрясло известного фотографа в последние минуты жизни, навсегда останется загадкой».

«Сообщаем, что, за неимением прямых наследников и истечением сроков подачи претензий на наследство, дом и все недвижимое имущество признанного умершим фотографа N будут проданы на торгах».

Грибник

Продираюсь сквозь свисающие до земли изжелта-зелёные ветви, густо перетянутые толстой паутиной, кишащей откормленными красными пауками. Под ногами сигают мелкие лесные существа, иных вообще не знаю, а другие так отличаются видом от своих сородичей, что и признать их невозможно. Порой трещит под лапами – то ли деревяшки гнилые, то ли кости, а звериные ли, людачьи или ещё каких – разницы нет. Прислушиваюсь к лесным звукам – то завоет что-то, то заверещит пронзительно. Кто-то крадётся по моим следам – чую. Но не боюсь – нет в этом лесу зверя страшнее, чем я. Во всяком случае, ещё не встречал. А встречу – долго не проживу…

В общем, лес как лес. Не понимаю, отчего вокруг него такой шум. С тех пор, как полвека назад станция жахнула, так и не прекращается. «Зона отчуждения, особая зона, тридцать километров, десять километров…» Везде я тут бывал. В том числе, и где горячо. Сильно горячо… Я никаких машинок людских не ношу – я тутошний, ни к чему они мне, я невидимый огонь нутром своим чую. Но туристов тут во многие места не водят. Да и людская команда, контролирующая особую зону вокруг развалин станции, тоже в них не суётся. А я не суюсь туда, где она контролирует – незачем им со мной встречаться. Хотя, если захочу, больше они никогда туда не подъедут. Но мне до них дела нет. Живу себе и живу, грибки собираю, ягодки – это летом. А зимой можно силки ставить. Живности здесь расплодилось, как людей не стало – невидимо: то боброзаец попадётся, то молодой волколюд, а то и змейский олешек. Или вепря Ы на рогатину взять можно. Как повезёт, короче.

Туристов по особым тропинкам водят, да в особых местах – и то не всякий на нашу красоту глядючи, выдержит, многие с середины назад просятся. Страшно им, видите ли… Людаки из контроля вообще на бронемашине к остаткам станции подъезжают, посуетятся там под охраной автоматчиков, и тут же домой.

Автоматчики – это правильно. Я сам, например, коли встречу в лесу заблудшего туриста, упромыслю его за милую душу, но специально за людаками не охочусь, как некоторые тутошние. И не всякого из них ещё пуля возьмёт. Всякие твари людакам в лесу угрожают… Хотя немного тут нас. Раньше больше было – почти сразу после эвакуации, когда огонь невидимый немного улегся, стали возвращаться на старые места, хоть по периметру Зона была колючкой опутана – прорывали. Селились в брошенных домах, жили, пока не помирали. Помирали быстро – кто болеть стал, а кого и… того, упромыслили. У некоторых людаков, правда, ещё и дитя рождалось, но лучше бы не рождалось вовсе – с двумя лицами, иль с хвостом там, иль с рогами. Кое-кто из таких выжил и даже потомство дал – эти уж Лешак не приведи какие. Но мы, тутошние, стараемся меж собой мирно жить, друг друга не трогать. Обычно, если что-то такое в лесу повстречается, обходишь его стороной, а оно тебя.

Я сам-то как здесь появился, не помню. Может, родители в суматохе, когда эвакуация была, меня просто в доме забыли. А может и сам как-то возник – Лешак знает. Главное, выжил я, никто меня не сожрал. Теперь сам сожру кого хошь. Дом у меня хороший, кирпичный, двухэтажный. Хотя на кой ляд мне два этажа… Но, видно, не простые люди до взрыва здесь жили – потолки высокие, гараж для их тарахтелки, камин на втором этаже – я его зимой иногда топлю и на угли гляжу, хотя так-то он мне без надобности. Я ведь не мёрзну почти, могу хоть сутки в мороз по чаще бродить. Но угли мне нравятся – светятся они таким пурпурно-золотистым, и на душе становится пурпурно-золотисто и солоно, словно горячую кровь хлебаешь.

Мыслю, жило в этом доме какое-то начальство со станции – потому что он как раз в особой зоне вокруг развалин, куда туристам вход воспрещён, и где за полвека целая чаща разрослась. Люди из команды сюда тоже не заходят – боятся. Разве что дурной дикий туристишка – бывают тут такие, самовольно проникающие. Эти частенько попадаются – у меня в подвале всегда две-три бочки солонины запасено.

Ну и грибы этим августом пошли! Один другого краше. Я таких здоровых фиолетовок в жизни не видел. И на каждой шляпке будто лицо в муке корчится, словно кто-то из-под земли их грибницы грызёт, а им больно. Одно удовольствие такой тесаком подрезать. Пропищит и из надреза пурпурный сок брызгает. Они и жареные хороши, и в засолке – горькие, правда, но это мне даже приятно, зато потом всякие вещи видеть начинаешь, говорить о которых невозможно. И голоса. Они мне рассказывают, кто я такой на самом деле, только наутро ничего не помню, кроме золотистых вспышек, багрового пламени, безумных радуг и странных слов: Йог-Сотот.

А в самом деле, кто я такой? Почему я знаю обо всём, что происходит в Зоне? Я не общаюсь ни с людьми, ни с тутошними почти, всё доходит до меня каким-то другим путём. Но я знаю, что был Взрыв и что земли эти для людаков заражены, но для меня безопасны. И что могу даже кое-чем тут управлять: где захочу – тропка проляжет, пройду по ней, она исчезнет. Знаю места грибные, рыбу подманивать в ручьях могу и руками беру. Птицу могу высвистеть, она мне прямо на лапу сядет, а я ей шейку и сверну. Или отпущу, коли стих на меня такой найдёт. В общем, живу в своё удовольствие, и лучше Зоны для меня края нет. Да и не мог бы я, наверное, в других краях обитать.

А откуда знаю всё – Лешак ведает. Может мне эти голоса в грибном сне нашёптывают. Йог-Сотот!..

Ох и грибки! Фиолетовки кончились, пошла целая поляна бледных куколок. У тех тоже личики, вроде, да такие детские, печальные. Я их сырыми ем, а как наемся в препорции, долго лежу и слушаю музыку. Нет такой музыки больше нигде. Не из этого она мира. Она мне всё нутро переворачивает. И мимо закрытых глаз проплывают, проплывают золотые светящиеся шары. И уплывают в какую-то лешую даль, в космос, наверное, а то и дальше.

Я не выдержал, тут же штук пять куколок схрумкал. И хорошо!

Кто за мной крался, отстал – струхнул, видно. А может, и не по мою душу, может просто по дороге пришлось. Я гряду себе, грибки в короб собираю и по сторонам не гляжу. А зря. Когда под лапами захлюпало, а потом я по нижние коленки в грязюку провалился, понял, что занесло туда, где и мне не след шастать. Лешак знает, когда это болото появилось, но думаю, после Взрыва. Уж слишком глубоко в некоторых местах, словно в преисподнюю самую ведёт. И меня затянуть может за милу душу. А тут ещё вижу – поблизости монахи кучкой стоят и монотонно своё завывают. Почему монахи – Лешак ведает, но тутошние их все так зовут. Ни туристы, ни людаки из команды их не видели. А если видели, то никому уже ничего не скажут. Они, монахи-то, поодиночке не опасные, но вот беда – одного монаха никогда не увидишь, всегда гурьбой они. Это и не звери, и не людаки, больше на длинные острые пни похожи, все густо в паутине, да отставшей коре, как в драных мантиях. Завывают что-то на неведомом языке и тихонько так прям по воде приближаются, ежели в болоте завязнешь. А потом гуртом наваливаются, завоют ещё громче и в самую трясину тянут. Я лапы-то из грязи тяну, а она липнет, не пускает. И монахи уже близенько. Ну, тут рассвирепел я, ближайшего достал. Он обломился с тихим хрустом, как сухой бодыль. Но остальные всё лезут. Это что же такое, против меня, тутошнего, значит, надумали!

Вот тут я окончательно озлился, перед глазами всё завертелось, музыка в ушах зазвучала и быстро-быстро золотые шары вокруг замелькали. И я уж ничего не помнил, только лапами работал во все стороны и из трясины тянулся. А когда всё кончилось, гляжу – ни болота, ни монахов. Стою весь в грязи, без короба, на тихой такой сумрачной полянке, куда никогда не забредал. По краям она огромным папоротником поросла, а сама – мхом, да таким густым – куда там моя шерсть!

А посерёдке ничком людак лежит. Да даже не людак, а детёныш людской. Беленький такой, голенький, попка – как два холмика во мху. Я аж задрожал от вожделения, в холмики эти вгрызться возжаждав. Только мысль промелькнула: «И откуда он здесь? Как трясину с монахами прошёл?» Но тут же ушла. Редко такая добыча в наших краях попадается. Пускай хоть мёртвый, а сожрать – сожру до косточек, да и косточки обсосу!

Но подкрался поближе – а я, если хочу, могу тихо-тихо подкрасться, зевнуть не успеешь, а я уж за спиной – не людак это вовсе. Гриб это такой! Вот так вот во мху вырос. Пахнет, правда, незнакомо, но дух явно грибной.

Подошёл, потыкал его – точно, грибок. В полный рост людского младенца годиков эдак двух. А на ощупь упругий, и плёночка скользкая на нём, словно только что из земли вылез. Ну что же, тоже добыча завидная. Щас я его срежу, на кусочки порублю, а потом поглядим, какой-такой он на вкус.

Достал я свой тесак, который из старой пилы сделал, а на рукоять кость людачью пристроил, да под животик-то грибу и подсунул – ножку значит срезать. Тесак у меня хороший, острый, каждый вечер точу – как сквозь свежий сугроб проскользнул. И тут гриб завопил и стал подниматься. Я аж отпрыгнул от неожиданности. Стою, тесак выставив, и понимаю – никак он против ЭТОГО не поможет.

Оно с воем поднялось на колени, и увидел я, что вся его грудь оплетена грибницей, и волосы его были из нитей грибницы, а там, где должна была быть ножка, которую я срезал, болталась пуповина, из которой хлестала коричневатая жидкость, такая смрадная, что даже меня проняло. Оно мучительно отрывалось от земли, не прекращая воя. Я глянул в его лицо и вижу – нет его, просто белёсые наросты вместо глаз и носа. И кое-где жирной землёй запачкано, да длинный сизый мох прилип. А гримаса на этом «лице» была такой, что и мне жутко стало. Думал, и рта нет, видимость одна, пупыри грибные. Ан нет: открылся рот, а там вместо языка и зубов – плёнки, как у гриба под шляпкой. И вой, который словно из его утробы шёл, тут же оборвался, когда оно на ноги встало, всё в свисающих грибницах и жиже из пуповины.

Вот тут-то оно рот свой плёночный открыло и сказало:

– Ну вот, Лешак, я и пришёл.

Голос скрипучий, словно не у дитяти, которым оно сначала прикинулось, а древнего-древнего старца. Да ещё какое-то жужжание в нём слышится, словно смертопчёлы поблизости где-то роятся.

Оледенил меня этот голос, тесак из лапы выпал и в мох вонзился. Так и остался торчать костью вверх, будто остов людачий из-под земли выползти тщится.

Стою, жду, когда оно меня упромыслит, потому как знаю – и драться с ним, и бежать от него бесполезно. А оно мне:

– Ты же меня сожрать хотел? Так сожри меня, Лешак! Прямо здесь сожри.

Тут опять музыку нездешнюю, нелюдскую, страшную вдруг я услышал, замельтешили светящиеся шары и все вокруг ЭТОГО сгрудились, сияли ослепительно, но оно всё равно чётко виднелось и кричало – куда там волколюду взбесившемуся:

– Сожри! Сожри! Йог-Сотот больше ждать не может!

Как услышал я «Йог-Сотот», так и снесло мне разум окончательно. Нечувствительно рядом с ним оказался и пастью прямо в его личину вцепился. Плоть под клыками захрустела, горечь пасть наполнила, и сок коричневый брызнул.

И тут услышал я хохот. Это ОНО хохотало, а чем – и Лешак не знает. Потому что сожрал я его личину за секунду и за шею принялся. Вкус был мерзкий, но какой-то влекущий – до страсти, корчишься, но жрёшь, словно старую болячку расковыриваешь. И пока я его всего не сожрал, так, что только коричневые брызги во мху высыхали, всё слышал хохот под страшную ту музыку. Потом на четвереньки рухнул и в остаток пуповины, что, коричневым сочась, торчал изо мха, зубами вцепился, вырвал и заглотил, как змею..

Тут папоротники затрястись, стали гнуться в разные стороны, как живые, а по мху волны пошли, словно под ними что-то огромное ворочалось. А сам я стал, будто и не я. Бездна во мне какая-то открылась. Стою посередине поляны, весь в золотистом сиянии, и слышу голос. И вроде знаю, что это сам вещаю, а голос-то не мой, скрипучий и жужжащий – голос той твари, которую я пожрал. И слова говорю такие, каких сроду не произносил и не ведал:

– Так говорит Альхазред: Йог-Сотот сущ во всех временах и во всём пространстве. Он – всезнающий бог, силой своей превосходящий Азатота, а мудростью – Йига. Душа Азатота обитает в Йог-сототе, и он подаст знак Древним, когда звезды укажут время их прихода; ибо Йог-сотот – это Врата. Да вернутся сквозь них в мир сей жители Пустоты, когда завершится оборот колеса! Ей, гряди! Азатот! Дагон! Ньярлатхотеп! Шуб-Ниггурат, Великий Козёл с Легионом Младых! Врата открыты! Врата открыты!

И пока вещал я это, бездна во мне наполнялась извивающимися щупальцами и никем невиданными ликами, которых в этом мире миллионы лет не видели. И знал я, что Зона воспылала невидимым огнём и выжгла всех людаков, которые в ней были. А по всему миру летали золотые, сияющие шары, и от них взрывались станции и поднимались из подземелий и морей ракеты, несущие во все концы мира ядовитое пламя.

Рушился мир, тот, что за Зоной. И скоро, когда улягутся смертельные облака, и весь воздух будет полыхать невидимым пламенем, родится новый мир, с новыми хозяевами.

И каким будет тот мир – Лешак знает.

Антип-терробоец

Вода и суша распределяются примерно поровну. Два соединённых узкой перемычкой континента, густо покрытых лесами. Под плотными слоями атмосферы не видно редких поселений. Но они там – цепочка форпостов на отвоёванных у джунглей территориях. А в густых лесах скрываются поселения аборигенов. Троян.

Антип прикоснулся к браслету-консоли, и изображение планеты исчезло. Ему незачем было её рассматривать – очень скоро посадочный модуль доставит его туда. Пока же следовало сосредоточиться на работе. Этому слегка мешал дефектный зуб, внутри которого словно бы копошились резвые букашки. Неприятное ощущение. Он всё откладывал визит к целителю, а потом новости с Трояна вообще отодвинули проблему на зады сознания. Ощупав языком осколки, Антип в который раз принялся перебирать условия задачи, выстраивая оптимальную стратегию.

Троян входил в Балканскую марку ещё до Смертельных лет. Потому Его светлости дону Елеазару XXIV, маркграфу Балканскому, очень даже пристало прибрать его к рукам. Тем более прибирать было что. Троян остался одной из считанных старофедеральных планет, до сих пор считавшихся завидным уделом. Во время катастрофы против него ни разу не были применены мегабиоприпасы, а несколько неведомо кем запущенных «танцев смерти» несли не самый страшный вирус. Потому население выжило в количестве, достаточном для сохранения основных культурных параметров. Конечно, уровень цивилизации резко упал, а все аборигены через несколько поколений уже были мутантами-спиноглазами. Но мутанты мутантам рознь, что бы ни вещала нынешняя федеральная доктрина. Уж он-то, Антип, это знает. Он слышал жуткую песню выпущенного из чащи боевого шершня, уворачивался от лопастных дротиков и видел, как сочится яд с обнажённых клыков парных кобр в руках «хозяина гадов». Но помнит он и мирных обывателей, вприсядку копающихся на своих полях, где растёт не разбери-поймёшь какая пакость. И видел, как плещется солнце в шести спинных глазах скачущего огольца, и не испытывал к нему ничего, кроме безличной доброжелательности – как к любому человеческому детёнышу.

Серафим Антип, командор корпуса терробойцев космофлота Балканы, не боялся мутантов. Он вообще мало чего боялся. Даже Шухады. Она была просто негативным фактором, требующим устранения, пусть и самым негативным из всех возможных. А он, Антип, был предназначен для того, чтобы убить Шухаду. Пока она не убила весь мир.

Перед командором проходили неприятные картины – планеты, на которых совершилась истишхада, акция, ради которой Шухада существовала, рассылая по всей федерации бойцов-шаидов. Обычно мир узнавал о ней тогда, когда она уже совершалась: в считанные дни всё живое на планете гибло. Сложно представить себе мир, который полностью покинула жизнь. Но эти планеты такими и были: вся их протоплазма обращалась в сухое вещество. Груды мумий бактерий, животных, растений и людей. До сих пор никто не мог выяснить, что за оружие использовалось при этом. Даже в Смертельные годы, когда целые планетарные системы уничтожались мегабиоприпасами, не было ничего подобного «бомбе шаидов». Сначала то в одном, то в другом месте, словно нарывы, возникали зоны, в которых все живые существа принимали формы гипертрофированные и уродливые, увеличиваясь в десятки раз. И в них как будто вселялось безумие: бросались друг на друга и убивали, так, что вскоре не оставалось ничего, кроме изорванных тел. Это происходило всё чаще и чаще, пока вся планета не становилась адом дерущихся монстров. Но в какой-то момент словно срабатывал таймер и жизнь в чудовищных организмах отключалась. Было понятно, что неким образом запускался процесс неконтролируемого роста, который высасывал из биоценоза чудовищное количество энергии, затем наступал коллапс, планетарная экосистема теряла устойчивость и обрушивалась сама в себя. Но подобные технологии были неизвестны даже корифеям из Императорского института Жизни, где веками разрабатывались самые изощрённые вооружения.

Антип невольно стал вспоминать немногих попавших в руки терробойцев шаидов, которых он видел. Они были разных рас и с разных планет, но всех их объединяло надменно-неподвижное выражение лица и холодный злобный голос, словно бы принадлежавший пресмыкающимся. Они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО жаждали смерти, и единственное, что удерживало их от самоубийства – необходимость погасить как можно больше жизней. Обычная стратегия, применяемая, например, к пиратам, в бою с ними не действовала – казалось, шаиды не были людьми. Они отчаянно сопротивлялись, убивая умело и изощрённо, а потом спокойно гибли сами, а если случайно выживали после истишхады, тут же кончали с жизнью. И в плену жили недолго – исхитрялись совершить суицид, несмотря на все меры предосторожности.

Никто, кроме Старцев Шухады, не знал, в чём смысл её деятельности. Уничтожить всё и вся? Однако, судя по всему, это было не совсем так. Погибшие планеты недолго оставались мертвенно-сухими. Через короткое время на них начинался новый процесс – тотального гниения. Мёртвая биомасса разлагалась, смешивалась с почвой, вместе с ней превращаясь в смердящее желе, под её давлением озёра и реки выходили из берегов. И постепенно вся планета становилась единым болотом, бурлящим от газов. Там были только вонь, темень и грязь – страшная, беспредельная грязь. Но из грязи, то есть, деструктурированной биоматерии, можно было извлечь и пищу, и энергию. Ходили слухи, что на самом краю Старой федерации плыли планеты, где над болотами отбросов возвышались огромные пузыри, в которых грезили живые ещё шаиды. Подключённые к спрятанным в недрах планеты мощным серверам, душой они пребывали в райских селениях. Когда же их отключали и отправляли на задание, самым великим их желанием было попасть в этот рай навечно, и Старцы твёрдо обещали им это – когда они умрут во время истишхады. Почему-то недостатка в рекрутах у Старцев не было.

Антип кинул в рот и разжевал конфету со стимулятором – сказывалось несколько бессонных суток. Вспоминая расстановку сил, он упустил ещё один важный фактор – Общину. А ведь формально Шухады была боевой фракцией Общины. Однако Серафим подозревал, что на самом деле это шаиды вовсю использовали Общину в собственных целях. Как бы то ни было, Община пиратов, контрабандистов, наркоторговцев и сутенёров успешно занималось и разработкой вооружений – в лабораториях на подконтрольных ей планетах. И, по всей видимости, «бомба шаидов» была произведена именно там. Тотальная биовойна была запрещена ещё Сусаноо – Мария Х, первым Тэнно после катастрофы, хотя все знали, что метрополия, да и марки продолжают владеть огромными запасами мегабиоприпасов. Но Община, разумеется, плевать хотела на всех Тэнно и их грозные томосы. Истишхады совершались на планетах тех маркграфов, которые враждовали с Общиной.

Командор задумчиво коснулся консоли, и перед ним возникла голографическая карта Старой федерации. Он сам не знал, зачем сделал это. Может быть, ему просто требовалось удостовериться, что государство, за которое он сражался, существовало на самом деле. Но карта была лукава – сегодня федерация влачила жалкое существование. Тэнно стремились вернуть под свою булаву как можно больше планет, маркграфы поддерживали их – до черты, за которой монархия начинала ущемлять их собственные интересы. Община не могла существовать без рынков сбыта наркотиков и сексуальных аттракционов, поэтому удерживала Шухаду от естественного для неё стремления аннигилировать весь мир. Неустойчивое равновесие, для нарушения которого достаточно было лёгкого толчка. Может быть, таким толчком и суждено стать «бомбе шаидов»… Пока остатки федерации спасало то, что для активации «бомбы» требовалось от нескольких недель до месяца. Если за это время группу смертников удавалось идентифицировать, был шанс успеть истребить её до критической минуты, после которого процесс становился необратим.

Антип решительно удалил карту. Всё это не имеет значения. В кадетском корпусе ему читали основы деструктивистики и классификацию антисистем, но это было не его дело. Пусть шаиды одержимы сатаной, от этого его обязанности не изменятся – он должен был выслеживать их и уничтожать, потому что иного способа борьбы с Шухадой не было. Маркграфы, нёсшие основное бремя непрекращающейся войны на фронтире, создавали при своих личных гвардиях специальные части, которым иногда удавалось предотвратить истишхаду, но чаще терробойцы гибли вместе с планетами.

Серафим Антип знал: он будет противостоять накатывающей энтропийной волне. Во славу Тэнно, или во имя верности маркграфу Елеазару, или ради собственной чести потомственного солдата – неважно. «Делай, что должен, и будь, что будет».

Этими древними словами напутствовал его маркграф, когда Антип отправлялся на Троян. Они сидели в Ясноградском замке, потягивая кружащее голову зеленоватое вино из местных ягод – знаменитый балканский фрет.

– Не стану скрывать от вас, любезный командор, всю серьёзность положения.

Дон Елеазар тряхнул гривой соломенных волос, перехваченных витым платиновым обручем со вделанным в него матово-бордовым яйцом каменного дракона – редчайшей драгоценностью. Ширококостный и высокий, в белоснежной мантии, дон был похож на воина из какой-то невероятной древности, может быть, ещё с баснословной Земли. Но в его натуре рыцарственность сочеталась с жёстким и трезвым расчётом, не хуже, чем у любого гешефтмахера Общины. Балканскому маркграфу не было и пятидесяти, и он не прошёл ещё ни одного цикла омолаживания. Но голос его в Совете федерации был из самых весомых. Он энергично продолжил дело отца по восстановлению марки в границах до катастрофы. Действуя неспешно, но неуклонно, прибавлял к своим владениям планету за планетой, и сейчас таких насчитывалось уже пятнадцать. Большая часть, конечно, была мёртвой, но каждая имела свои ресурсы. А ресурсы – главное в этом мире. Троян осваивался уже лет двадцать, и осваивался совершенно законно, согласно томосу Тэнно (Антип часто думал, чего стоило его сеньору выторговать такую хартию). Не было сомнений, что вскоре над всей планетой будет развиваться золотистое знамя Балканы, а Елеазар станет самым могущественным доном в Совете. Поэтому последняя информация так его встревожила.

– Мы осваиваем Троян под покровительством Тэнно. Пока всё идёт хорошо, у Его Величества нет причины, да и возможности оспаривать наш протекторат над этой планетой. Но если она падёт жертвой истишхады, Тэнно может обвинить меня в нарушении обязательств. Вернее, не сам сделает это – в Совете у меня достаточно врагов. И если мы потеряем Троян, крыть мне будет нечем. А тогда может встать вопрос о сюзеренитете над прочими планетами марки – ведь законность её границ до катастрофы не была подтверждена нынешней федерацией. С другой стороны, когда слухи о том, что я потерял монаршию милость, дойдут до Общины – то есть, почти сразу – пираты осмелеют и начнут атаковать нас на всех направлениях. Совет объявит, что такой удел мне не по силам и большая часть марки отойдёт метрополии.

– Не думаю, что это реально, – усомнился Антип, делая глоток.

Традиционно командор терробойцев входил в ближний круг советников маркграфа. Но молодой дон и без того всецело доверял Серафиму Антипу, который превосходно разбирался в делах на грани войны и политики.

– Учитывать следует все возможности, – произнёс дон. – Кроме того присутствие на Трояне шаидов – само по себе более чем серьёзное обстоятельство.

Антип кивнул. К сожалению, сомнений не оставалось: по троянским поселениям ползли слухи о чудовищных зверях и насекомых. А когда в Ясноградье доставили полуметровую пекку – кровососущую крылатую козявку, на Трояне не превышающую пяти миллиметров – группа терробойцев была спешно отправлена на планету. Всё говорило о том, что истишхада только-только началась, значит, была возможность её остановить. Но параллельно с этим был запущен механизм эвакуации поселений. Командор отправлялся лично руководить операцией.

На первый взгляд, здесь не происходило ничего необычного. По крайней мере, так показалось Антипу, когда он вышел из капсулы пневмотрассы, перенесшей его из таможенного терминала порта в самое крупное поселение этого полушария Бельдонжон. Разумеется, ничего не выдавало в нём главу корпуса терробойцев. На нём были дорожная туника с капюшоном и прочные сапоги, а временная пластика изменила известную многим внешность. Впрочем, Антип мог оставаться незамеченным и без всякой маскировки – в конце концов, это было его профессией. Потому теперь на среднем уровне Бельдонжона стоял ещё один ничем не примечательный серв, ищущий блага и мира на дикой планете. Никто не мог догадаться, что со своими скрытыми возможностями он был опаснее любого шаида.

Его группа находилась на конспиративной базе за околицей, где город обрывался, и сразу начинались буйные джунгли. Но прежде надо было связаться с местной резидентурой терробойцев. Антип нырнул в другую капсулу и на одном из подземных уровней нашёл довольно подозрительное заведение. Такие были в любом городе федерации, тем более их полно было в этом фронтирном посёлке, населённом людьми, огрубевшими от тяжёлой жизни. Устроившись в кабинке, Антип потягивал терпкий коктейль и наблюдал за посетителями – теми, которые предпочитали находиться на виду. Солдаты, крестьяне, рудокопы вовсю расслаблялись после трудов в джунглях. Среди обычных разговоров о примитивном сексе и страшилок о спиноглазах истории о гигантских кровососах или сошедших с ума деревьях не мелькали. Оно и понятно: маркграфская служба информации хорошо потрудилась, пресекая панические слухи. Но среди пьяной толпы явно было несколько агентов, а в двери периодически заглядывал поселковый патруль – в любой момент могла быть объявлена срочная эвакуация. Мобильные группы пребывали в готовности, а по всем космопортам готовились к отлёту транспортные модули.

Наконец Антип увидел того, кто ему был нужен – хозяина притона. Питейное заведение было только вывеской для своеобразного бюро услуг, через которое можно было приобрести наркотик любой силы, купить партию оружия или рабов, или осуществить изощрённые эротические фантазии – их выкачают из вашего подсознания опытные психотерапевты, а потом в подпольных салонах воплотят созданные в соответствии с вашими грёзами биокуклы. Которые когда-то были людьми. Весь этот бизнес контролировался Общиной и периодически то одно, то другое правительство пыталось его искоренить. Но людские пороки бессмертны.

Хозяин, похоже, был местный. Антип не поклялся бы, что у того на спине нет пары-тройки глаз – уж больно смахивал он повадкой на мутанта. Скорее всего, не чистый: процент жизнеспособных помесей был довольно велик. Во всяком случае, Антип был уверен, что зацепили этого человека, непременно связанного с Общиной, и заставили работать на разведку терробойцев именно через его тёмное происхождение.

Антип сделал короткий жест, и хозяин опрометью бросился к нему. Со стороны казалось, что торопится обслужить клиента, на самом деле он отлично понял условный знак. Командор небрежно ткнул пальцем в мерцающую над столом призрачную клавиатуру, и стенки кабинки сошлись, надёжно изолировав её от остального помещения.

– Какие новости? – коротко поинтересовался Антип у приветственно разводящего руками хозяина.

– Ваши все на базе, противник пока не обнаружен, – протараторил тот.

Командору что-то очень не нравилось, а он привык доверять своей интуиции. Чем больше он смотрел во взволнованное лицо пересказывающего массу несущественных деталей агента, тем больше крепло убеждение – случилась беда. Конечно, он мог и ошибиться, тем не менее, необходимо было сделать то, что надо.

Торопливая речь хозяина оборвалась жалобным воплем, когда кортик пригвоздил одну из его кистей к пластику стола. Кабинки были со звукоизоляцией, так что в зале никто ничего не услышал.

«Болевой синдром, – отметил Антип. – И правда мутант».

Пригвождая вторую руку агента скин окклсом[21], терробоец мимолётно подумал, что это древнее проклятие – боль, проявляющееся у многих мутантов, лучше всего говорит об их неполноценности.

Хозяин уже не кричал – молча разевал рот, в мучительных судорогах пытаясь освободить руки. Антип быстро ввёл ему кровоостанавливающий раствор и транквилизатор. Пленник успокоился, лишь недоумённо таращил глаза. Рукой в невидимой перчатке Антип раздавил на его коже маленькую капсулу, извлечённую из карманного арсенала.

– Говори, – бросил он.

– Я не знаю, кто меня сдал, – монотонно забубнил обмякший хозяин.

Глаза его были пусты.

– Они пришли ночью, я не видел их лиц. Они делали мне больно.

Антип рефлекторно передёрнул плечами.

– Я им рассказал всё. Они велели дождаться вас и отправить на базу.

Агент замолк – больше ему было нечего сказать. Антип вытащил ещё одну капсулу, аккуратно сжал её между пальцами и осторожно опустил в ухо пленника. Через пару секунд тот всхрапнул и мешком рухнул на пол. Командор освободил свои клинки, и руки покойника сползли со стола, оставляя на нём кровавые дорожки. Оставив труп в закрытой кабинке, Антип незаметно выскользнул из заведения.

Он не сомневался, что шаиды засекли его сразу, как он сюда вошёл. Но теперь, зная, что за ним следят, постарался оторваться – в запутанных переходах между уровнями полудикого поселения это было нетрудно. Надёжно замаскировавшись в густых зарослях на расстоянии примерно поприща от базы, он размышлял. Силы его коммуникатора в браслете не хватило бы, чтобы отправить сообщение на Балкану. Для этого надо было связаться с командором здешнего гарнизона. Но кто поручится, что в штабе гарнизона не сидит осведомитель шаидов? И в любом случае, военные находятся под особым приглядом террористов. Так что любые передвижения войск незамеченными не останутся. Ловля шаидов – не армейское дело. Ещё с архаического трактата «Момент истины», первоначальный текст которого был написан чуть ли ни на Земле, было известно, что действия мобильной группы террористов эффективнее всего пресекаются такой же мобильной группой терробойцев. Но единственная такая группа на Трояне была уже, по всей видимости, уничтожена… Вариант работы в одиночку становился всё более очевидным. Сейчас время решало всё, и один Антип со своими навыками был тут, пожалуй, полезнее космопехотной хоругви.

В зубе снова закопошились букашки. Антип раздражённо мотнул головой, нащупав пальцами осколки, крепко ухватил их и стал раскачивать, не прекращая размышлений. Он вполне может подойти к базе незамеченным, а база была единственным местом, где он гарантированно встречал шаидов. Конечно, не всю группу, но ему было пока достаточно и части – пусть змеюка высунет из песка хвост, а уж он ухватится за него.

Зуб затрещал и стал подаваться. Букашки в пульпе, похоже, устроили массовые пляски. Антип резко надавил, потом потянул. Разворотив десну, корни вышли. Антип сплюнул и остановил капсулой кровь, потом тщательно прикрыл кровавые следы и вырванный зуб землёй. Пляски букашек значительно ослабели. «Какое всё-таки счастье, – подумал гвардеец, – этот ген анестезии!» Изначально особи без болевого синдрома производились для частей спецназа и личной гвардии Тэнно. Но за Смертельные годы ген распространился на всё человечество Старой федерации. Антип просто не мог себе представить людей, которые мало того, что получили травму или болезнь, так ещё мучились вследствие этого непонятным синдромом. Сам он, как и большинство человеческих особей, ощущал неполадки в организме неким неприятным зудом. Что за мучения несёт боль, представить не мог. Он не понимал, и зачем шаиды вызывали это состояние у разоблачённого ими агента, когда имелись десятки иных способов заставить того говорить. Но шаиды есть шаиды…

Одновременно с посторонними размышлениями терробоец делал множество дел. Послал командору гарнизона шифрованное сообщение с информацией о своих намерениях и инструкциями, что делать в случае его неудачи. Проверил карманный арсенал и применил к своему организму кое-какие снадобья. Наконец скользнул в чащу, произведя шума не больше, чем уходящая в разнотравье змея.

Из своего укрытия командор прекрасно видел здание базы – обычную башню энергообеспечения, которые возвышаются на окраинах любого посёлка в федерации. Внутри, конечно, она была совсем не обычна. Но внутрь следовало ещё пробраться, а шаиды были здесь – Антип буквально чуял их смертельные токи, хотя не мог точно сказать, где они прячутся. Но попасть в башню было необходимо: только там можно найти спецсредства и приборы. Хотя, скорее всего, эти игрушки попали в руки к шаидам, но вряд ли они нашли всё. Командор рассчитывал, конечно, узнать и о судьбе своих бойцов – не надеясь ни на что хорошее. Он не испытывал горя – это была их работа. Он сам мог умереть прямо сейчас, но был обязан довести дело до конца. В его случае это означало смерть последнего шаида на Трояне и жизнь самой планеты.

Краем глаза командор уловил шевеление под огромными листьями местного растения, похожего на гигантский фиолетовый лопух. Да, так и есть. Частично скрытая маскировочным коконом, фигура шаида всё-таки просматривалась. Антип прикинул дистанцию. Можно. В его руке возникла компактная ручная баллиста, и в сторону противника бесшумно устремилось небольшое ядрышко. Чуть слышный хлопок – фигура обмякла и повалилась. Очень быстрые и сильные штаммы вирусов будут увлечённо пожирать труп ещё доли секунды, которые оружейники дали им на жизнь после выстрела.

Антип тут же понял, что его демарш не прошёл незамеченным – сбоку прилетело другое ядрышко. С характерным чмоканием оно раскрылось, выпустив что-то вроде невесомого облачка пыльцы. От Антипа ничего не зависело, но он, тем не менее, рванулся в сторону. И правильно сделал, поскольку был ещё жив. Значит, одна из сывороток, которыми он накачался, оказалась эффективной против запущенного в него штамма. Повезло.

– Иблис акбар!

Фигура шаида расплывалась в призрачном коконе, глаз командора уловил только развевающийся бурнус и блеск кривого клинка. Но кокон был проницаем для стали. Остриё кортика вошло куда надо, и противник захлебнулся хрипом.

Антип чувствовал, что враги стремительно приближаются со всех сторон. В его планы не входило биться тут со всей группой, тем более что нужное ему место находилось в двух шагах. Он бросился под защиту огромного валуна. Вслед ему полетело несколько капсул Бог знает с какой пакостью, но он уже сунул руку в якобы естественное углубление в камне. Вход открылся перед ним – словно часть валуна провалилась. Антип нырнул в чёрнеющий лаз, одновременно закрывая вход. Сделав несколько судорожных движений, понял, что может подняться, и побежал дальше по низкому туннелю. Через несколько метров, не останавливаясь, набрал некую последовательность на ручной консоли и завернул за угол. Позади глухо ухнуло, послышался шум обвала. Теперь этот проход был надёжно запечатан.

Башня встретила его звенящей тишиной и слабым, но отчётливым смрадом. То тут, то там взгляд натыкался на клочья одежды и разбросанные мелочи. От его бойцов не осталось и костей. Антип сурово поджал губы: он тоже может исчезнуть, но те, кто убил два десятка терробойцев, умрут раньше.

Большая часть оборудования исчезла, однако командор надеялся, что один прибор сохранился в тайнике. Он бросился на второй этаж, но там остановился, поражённый. На него отчаянно глядела девушка.

Судя одежде, теперь драной и грязной, поселенка. Совсем юная, едва за тридцать. Хорошенькое, чуть припачканное личико. Коротко стриженные белокурые волосы. Из украшений – только крестик на шее. Интересно. Антип мало знал об этой странной религии, распространённой больше среди насельников фронтира. И ещё меньше понимал в ней. Странно, что Церковь вообще насчитывала так много последователей, да ещё и пользовалась в федерации определённым влиянием. Кажется, они верят, что некогда люди убили Единого, пригвоздив Его к деревянному кресту… Антип вспомнил приколотого им к столу агента и едва не пожал плечами.

– Кто ты? – спросил он резко.

Она судорожно сглотнула, но заговорила твёрдо, и Антип понял, что она старше, чем кажется.

– Орлова Хельга, мичман тайной стражи гарнизона Трояна, – отрапортовала она, вытянувшись в почти безупречной флотской стойке.

– Вольно, кармад Орлова. Доложите обстановку.

– Когда с Балканы прибыла группа терробойцев, я была прикомандирована к ней. Захвачена вместе с ней на этой базе.

Она слегка запнулась.

– Они появились так неожиданно, камрад командор… Наши не успели почти ничего сделать. Шаиды потеряли двух-трёх, а все ребята уже…

Она с видимым усилием взяла себя в руки и продолжила рапорт.

– Меня они почему-то не убили. Допрашивали, и… я рассказала всё, что знаю.

Надо думать: при нынешнем уровне техники допроса никаких тайн у пленницы остаться не могло.

– Потом они ушли и оставили меня в запертой башне среди трупов. Они быстро разложились. Это было три дня назад. Шаиды не забрали мой компактпаёк. Всё.

Можно было не сомневаться, что девица – вольно или невольно, несла в себе какую-то гадостную ловушку. Антип был для шаидов завидной целью, и они вполне могли дать себе труд выстроить самую замысловатую комбинацию, чтобы добраться до него. Вполне возможно, что Хельга запрограммирована убить его, когда он отвернётся. Могло быть и хуже. Но терробойцы своих не бросают – пока те живы. Выбираться предстояло вдвоём.

К счастью, прибор в тайнике обнаружился – довольно тяжёлая плата, не предназначенная для карманной носки. Едва Антип успел закрыть тайник, как Хельга тронула его за плечо и лишь чуть вздрогнула, почувствовав у своего горла остриё кортика.

– Шаиды идут, камрад командор, – тихо сказала она.

На включённом мониторе, показывающим помещения первого этажа, мелькали быстрые фигуры. Для следящих устройств призрачных коконов не существовало и терробойцы ясно видели врагов: в чёрных ритуальных бурнусах, чёрных чалмах, со скрытыми чёрными платками лицами. Их было много и можно было не сомневаться, что через пару секунд они будут тут. Антип подскочил к стене и лихорадочно заработал на своей консоли. Открылся узкий ход, куда командор и нырнул, увлекая за собой девушку. Стена за ними бесшумно закрылась. В одно мгновение они оказались ниже первого этажа, в довольно обширном помещении, непроницаемом ни для каких приборов. Терробоец включил мониторы, получив возможность следить за всем зданием и подходами к нему. Шаидов было человек пятьдесят. Они хаотично метались по башне, недоумевая, куда скрылись враги. Антип провёл пальцами по захваченному прибору и тот тихо зажужжал, мимолётно посверкивая огоньками.

– Что это? – спросила Хельга.

– Терминал, – объяснил Антип. – При контакте с биообъектом или его изображением выявляет, сканирует и запоминает его ауру, после чего способен найти её и показать объект, если он находится от него в радиусе не более тысячи поприщ. Сейчас запоминает наших друзей.

Вокруг чёрных фигур на мониторах действительно наблюдалось свечение разной степени интенсивности. У всех них оно было окаймлено неким мутным серым полем – отличительная особенность ауры любого шаида.

– Зачем вы мне это рассказываете? – нервно бросила девушка.

– Вы спросили, – ровно ответил Антип.

Он знал, что это опасно, но у него не было другого выхода. В случае его смерти выполнить задание должна будет Хельга, потому ей надо знать всё. Даже если она – скрытое оружие шаидов.

– Ищите девку, она ключ, – гортанно выкрикнул шаид с одного из мониторов.

– Они ушли, амир, – ответил ему кто – то.

– Дети дохлой гиены! – зашипел тот. – Зачем вы оставили её здесь?!

– Когда прибор их запомнит, мы уйдём, – бросил Антип не терпящим возражений тоном.

Из тайника существовал скрытый отвод в одну из пневмотрасс Бельдонжона, можно было сесть в капсулу и через несколько минут оказаться под защитой. Но этот вариант Антип отверг сходу – неизвестно, что за «ключ» притащит он в расположение войск под видом мичмана Орловой. Надо было уходить в лес.

Неприветливая чаща встретила их сыростью. Почва под ногами продавливалась и чавкала. Мёртвые кусты поминутно набрасывались на них, выставив вперёд корявые острые ветки. Не было времени, чтобы развернуть терминал и определить местонахождение шаидов. Да этого и не требовалось – их присутствие явственно ощущалось за спиной. Они преследовали молча, тихо и упорно – так стая балканских болотных крыс загоняет свою жертву. Но Антип не был безобидным водяным тушканчиком.

– Стойте! – приказал он пытающейся не отставать Хельге.

Девушка резко затормозила, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Антип заметил, как она передёрнулась, коснувшись рваной раны от ветки на щеке.

– Будьте здесь, я скоро.

– Но камрад командор!..

– Я сказал, будьте здесь. Это приказ.

Антип щедро населял ближние кущи смертоносными штаммами, всё время перемещаясь, чтобы самому не попасть под подобный подарочек. Пока его вирусная защита выдерживала, но никогда нельзя было сказать заранее, на чём она может проколоться. Призрачный кокон делал командора почти невидимым, но такие же коконы были и на врагах. Приходилось полагаться на иные чувства. Антип почти физически ощущал выделяемую шаидами тяжёлую энергетическую струю и стрелял в ту сторону, откуда она исходила. Пока ему везло – несколько террористов, несомненно, были мертвы, остальные прервали движение. Плохо было то, что кончался биоприпас.

Посчитав, что достаточно предупредил преследователей и дальше они пойдут осторожнее – задачу они ещё не выполнили, и лишние потери им были не нужны – Антип бросился обратно. Хельга комочком забилась в гущу кустов. Командор на секунду подумал, не зря ли он не оставил ей пневматик с токсичными иглами – в лесу попадались твари лишь чуть менее опаснее шаидов. Но тут же решил, что поступил правильно – рисковать, давая ей в руки оружие, не стоило.

– Пошли, – бросил он.

Она молча поднялась и захромала следом.

К восходу второй луны выбрались из болотистой местности и, выбрав полянку посуше, активировали жилой пузырь. Было светло, как днём, но тела требовали отдыха. Особенно досталось Хельге. Антип быстро осмотрел её – ничего особенного, одни царапины. Но девушка едва держалась на ногах. Собой заниматься не стал – знал, что всё в порядке. Сбросив с плеч сумку, достал оттуда терминал и запустил. Шаиды оттянулись к башне. Очевидно, надеялись засечь беглецов дистанционно – с помощью разведывательных аппаратов. Жилой пузырь служил прекрасной маскировкой от большинства таких приборов, поэтому оба забрались внутрь, забросили в себя что-то из компактпайков и сразу же погрузились в тяжёлый сон.

Антип проснулся от прикосновения. Женские руки пробрались под одежду и ласкали его умело и настойчиво. Усталость всё ещё была при нём, но он ощутил и нарастающее возбуждение. «Девочка ищет покоя», – понял он. Она видела гибель соратников, многие часы провела в ожидании смерти, знала, что в ней невидимо осуществляется непонятный замысел врага. Ей нужна была иллюзия, что всё это несущественно и обратимо, что после неприятностей всё будет по-прежнему: служба, жизнь и любовь. Он не знал её семейного состояния и сексуальной истории, но мог дать ей иллюзию покоя. Незаметно раздавив в пальцах горошину с афродизиаком, он отправил руки с ответным визитом, а губами нашёл губы.

Она обессилено оцепенела на нём, а он как бы рассеянно поглаживал её по обнажённой спине, окончательно удостоверяясь в том, что заподозрил ещё во время бегства. Нащупав консоль, он быстро сделал стенки пузыря прозрачными, и одновременно резко развернул девушку. В хлынувшем потоке зеленоватого сияния здешнего дневного светила со спины Хельги на него грустно смотрел голубой глаз без ресниц.

– Я понял, когда увидел в лесу, что вас мучает та царапина.

Гнева в его голосе не было. Она молча высвободилась и осталась стоять на коленях, не поворачиваясь.

– Как вы попали в гарнизон?

– Это фронтир, – сухо ответила она, – здесь не очень-то смотрят, кто человек, а кто… спиноглаз.

– Вы хотите сказать, ваши офицеры знают?

– Нет, не хочу. Я скрыла от них.

Антип не поверил. Понятно, что девчонка поступила в армию по протекции. Она, конечно, не чистый мутант, и дело не в том, что глаз всего один. Но кто-то об этом обязательно знал. Хотя бы отдел армейской безопасности. Однако она была права: на фронтире, где люди жили с мутантами бок о бок, не очень популярны ужасы, распространяемые о них федеральными информпотоками.

– Вы убьёте меня? – голос её был довольно твёрд.

– Глупо, – Антип зевнул. – Давайте поспим ещё немного.

Она свернулась калачиком и прижалась к нему.

В плен они попали к вечеру. Антип не раз участвовал в стычках с мутантами и знал, что сразу их не убьют. Но что сделают с ними эти окружившие их суровые низкорослые мужчины с почти квадратными торсами, в кожаных штанах и меховых жилетах, понятия не имел. Пока они в молчании уводили своих пленников вглубь чащи, находя тропинки в непроходимых на первый взгляд зарослях. Ни у кого из них он не заметил оружия с биоприпасом – только устаревшие пневмокарабины. Ещё были обычные лопастные дротики и очень опасные палицы: их делали из сердцевины местной древовидной травы, утыкивали острыми семенами того же растения, и после обработки в воде, травяном соке и огне они приобретали почти стальную твёрдость, сохраняя лёгкость. Острые, как бритва, шипы смазывались ядом. У самого командора отняли, конечно, всё оружие, какое нашли. Но всего найти не могли: шуршавчик спокойно почивал в его теле, дожидаясь команды. Часто думают, что это насекомое-симбионт пробивает тела противника своей головкой. Так вот, это не головка, а задница, утыканная крошечными, но потрясающе острыми зубками. При мысленном импульсе от хозяина на выход, шуршавчик радостно устремляется делать свои дела в чужом теле, мгновенно прогрызая себе в нём ватерклозет. После этой процедуры выжить нельзя – экскременты шуршавчика ещё и жутко токсичны. А питается он во сне и с другого своего конца. Очень сложно найти подходящего симбионта для этого привередливого животного, но Антип и его шуршавчик были идеальной парой.

Баас деревни оказался достаточно молод.

– Народ мой пришёл убить, двуглаз ты?

Редкая бородёнка тряслась от гнева – истинного или напускного. Его воины грудились молча и угрожающе. Само поселение почти полностью было под землёй, туда уходили узкие шахты с подъемными механизмами. Но суд и расправу над пленниками почему-то вершили на свежем воздухе.

– Нет, – ответил Антип, стараясь произнести это как можно мягче.

– Врёшь ты! – заорал баас надтреснутым фальцетом.

А Хельга стояла в стороне. Её руки и ноги, как и Антипа, были опутаны гибкими лианами, но никто её особенно не сторожил. Своя…

– Но правду узнаем мы, – произнёс баас, мгновенно успокоившись, – ничто утаить не сможет от круга нашего из двуглазов никто.

Он гортанно прокричал что-то, воины-мутанты мгновенно скинули безрукавки и встали в круг. В кольце жутких немигающих взглядов сотен глаз – от пары до многих десятков на каждой спине – Антип чувствовал себя не лучшим образом. Однако не ощутил никакого направленного воздействия на нервную систему, к чему готовился. Прошло несколько тягостных минут, потом баас крикнул ещё что-то, и воины разомкнули круг.

– Правду, двуглаз, сказал ты, – резюмировал юный предводитель.

– За спектакль этот, командор, простить прошу, – говорил он уже внизу, в своей очень удобной пещере, где по дорогим золотистым видеопанно непрерывно бежали волны абстрактных орнаментов. Они сидели, развалившись в удобных креслах, втроём, вместе с Хельгой, и пили – кто бы мог подумать – настоящий фрет, лишь чуть хуже, чем из маркграфских погребов.

– Мне в подарок привёз с Балканы его командор гарнизона, для случая особого берёг я фрет сей, – пояснил баас, которого звали Джеронимо. – Давно с Бельдонжоном в мире живём мы.

– Тогда зачем эти игры с пленом? – спросил Антип.

– Для Тэнно шпионов, – пожал плечами Джеронимо. – А то донесут: спиноглазы с двуглазами дружат, и других командоров пришлют, тупых и жестоких.

– Я человек маркграфа, – напомнил Антип.

– Сие знаю я, – кивнул баас, – знаю, и здесь вы зачем. Помогу.

– Поможете мне убить шаидов? – командор подался к баасу, ожидая ответа.

Маленький мутант передёрнулся от отвращения.

– Зло они жизни несут и смерти повинны за то.

Терминал показал, что выполнить своё обещание баасу придётся гораздо быстрее, чем он думал. Группы шаидов соединились, большая их часть форсированным маршем шла на селение спиноглазов – очевидно, они засекли преследуемых, когда те попали в плен. Но примерно дюжина воинов двигалась куда-то в сторону, и именно они особенно интересовали Антипа. Потому что с ними шёл амир.

– Да, истишхаду хотят довершить они там где-то, – хмуро согласился с ним Джеронимо. – За ними с Хельгой пойдёте?

– Да.

Антип поправил снаряжение. Игольный пневматик на сей раз отдал девушке.

– Убьём остальных мы, – сурово пообещал баас.

– Я сначала с вами, а потом мы уйдём за теми.

Баас кивнул.

– И, Джеронимо, можно вас спросить? Что вы увидели во мне своими… глазами. Там, в круге.

Баас хитро поглядел на него.

– Ничего. Не видим мы ими. Не глаза, просто наросты. А круг… – он усмехнулся ещё шире, – так, двуглазов пугать.

Змеиное шипение пневмокарабинов, под напором газа выплёвывающих тысячи стальных шариков, жуткое жужжание боевых шершней, шелест дротиков сделали пространство леса смертоносным. Шаиды были плотно окружены отрядами мутантов, и, хоть те несли серьёзные потери, исход боя сомнений не оставлял – скоро последние террористы падут под ударами страшных палиц. Антип сделал знак Хельге, и они бросились в сторону. Чаща скрыла их.

В течение всех часов утомительной ходьбы перед командором мерцал призрачный экран терминала. К вечеру, когда до преследуемых оставалось не больше двух поприщ, шаиды остановились. Антип тоже затормозил. Хельга бессильно упала на колени. Противник готовился к некой акции: амир отдавал приказы, а его воины становились в круг. Очень похоже на то, что Антип видел у мутантов, только шаиды были к центру лицами и не сидели на корточках, а стояли, неподвижно и молча. Амир занял место вне круга. В сумеречном лесу они напоминали творящих мрачный ритуал некромантов из страшных сказок Земли. Терробойцы слышали тягучее пение, исходившее одновременно из десятка глоток.

Антип вздрогнул – в центре круга, куда были устремлены взгляды шаидов, прямо на земле, возникла яркая белая точка. Она заметно расширялась, стала маленьким кругом и продолжала расползаться по тёмным травам. Как будто жарким балканским летом бросили огонёк в центр поляны, заваленной легчайшим пухом деревьев умиру – тогда ровное пламя так же будет распространяться кругом, пока весь пух не выгорит. Просто сейчас процесс шёл медленнее. Пение шаидов стало громче и настойчивее, теперь это был почти непрерывный визг на пределе человеческого слуха. Круг дошёл до шаидов и пополз дальше. И тут, словно ниоткуда, экран заполнили чудовищные тени. Трудно было разобраться, кто есть кто. Или что. Это был просто хаос, в котором вытягивались какие-то гигантские хлысты, носились кошмарные монстры, а тела самих шаидов словно бы вспухали, одежда на них рвалась в клочья, и голые великаны истошно орали. Там вообще всё издавало адский шум – шелест, жужжание, рёв и вопли. На фоне тёмных небес заметались крылатые драконы, в которых Антип с трудом опознал мелких троянских лесных кровососов. Теперь они с жуткими звуками пикировали на огромных шаидов, а те хватали их прямо в воздухе и рвали на куски. Все сцепились друг с другом, словно хвосты крысьего короля – люди, насекомые, гигантские звери, кусты и трава. Но тут экран погас – передача оборвалась.

– Если круг не остановился, он вот-вот будет здесь, – хрипло произнёс Антип после минут потрясённого молчания.

Хельга судорожно кивнула. В воздухе вдруг что-то громко зажужжало, свистнул клинок кортика, и на землю упала разрубленная надвое пекка невероятных размеров. Терроборцы с ужасом прислушивались к лесным звукам, ожидая нашествия монстров, но его не было. Оставалось надеяться, что круг остановился.

– Этого давно следовало ожидать, – задумчиво проговорил Антип, больше обращаясь к себе, – они научились концентрировать собственную энергию. Настоящее вещество зла… Направленный луч, созданный несколькими сильными энергетами, способен на что угодно. Например, выдавить всю жизненную силу биоценоза в небольшую его часть.

– Я не понимаю, – жалобно произнесла Хельга.

Антип повернулся к ней.

– Представь биоценоз планеты в виде нескольких сообщающихся пузырей. Воздух, который поддерживает их в надутом состоянии, общий. Но если ты каким-то образом втолкнёшь весь этот воздух в один пузырь, что будет?..

– Он… лопнет.

– Правильно, сначала раздуется, а потом лопнет. А вместе с ним сдуются все остальные пузыри.

– И как они это делают?

– Пусть выясняют учёные маркграфа, – пожал плечами Антип, – а меня вот что интересует… Они делают это в нескольких местах планеты. Но все эти процессы локальны. Как же им удаётся обрушить всю планету?..

– Ключ, кафир…

Едва зазвучал пронзительный холодный голос, как Антип стал плавно разворачиваться к Хельге. Но было поздно: раздался слабый щелчок пневматика, шею командора резко укололо. Он мгновенно ослаб и рухнул, но сознания не потерял, остановившимся взглядом вперяясь в оживший сам по себе экран терминала. Оттуда, в обрамлении тёмного леса, глядел амир шаидов. Платок был снят с его лица – бесцветного, со смазанными чертами, несерьёзной полоской белёсых усиков. Но глаза выпучивались и сверкали, словно его пожирал внутренний огонь.

– …ключ. Мне понадобилось время, кафир, чтобы на энергетическом уровне войти в контакт с твоим прибором, хоть я его и почти сразу почувствовал, когда он меня нашёл. Мне это было нужно, чтобы иметь возможность дистанционно управлять ключом.

Хельга стояла неподвижно, широко раскрытые глаза были тусклы, лицо покойницкое. Пневматик всё ещё был в безвольно опущенной руке. Но тут Антип увидел, что непостижимым образом она проявилась на экране. Её аура горела сильно, но как-то мертвенно, и окаймляло её плотное серое поле.

– А будет, кафир, вот что, – говорил шаид, – на ключе замкнуты все силовые линии от помеченных нами точек. Сейчас я активирую ключ и вся сконцентрированная энергия – энергия Шухады – соединится в пучок и ударит по биополю Трояна. И всё. А я уйду…

Из Антипа вырвался удлиняющийся тонкий отросток с шуршавчиком на конце. Он влетел в неподвижное тело Хельги, пронизав её, как струя кипятка свежий сугроб. Девушка беззвучно упала, и экран тут же погас. Сделав своё дело, симбионт возвратился домой. Антип попытался пошевелиться. Шуршавчик мог поразить противника на дистанции до десяти метров, но справиться с парализующим токсином он не поможет. Зато поможет принятый командором среди прочих сывороток антитоксин. Пальцами Антип уже мог шевелить, а вскоре, сделав несколько неуклюжих попыток, сумел подняться на четвереньки.

Ему было грустно, но в то же время он испытывал облегчение от того, что не надо больше ежеминутно быть начеку, наблюдая за Хельгой. Он был уверен, что она не мучилась: сознание отключилось сразу после того, как мозг получил приказ амира. Ещё один павший на войне камрад…

Тело уже слушалось почти полностью. Он уложил девушку на сухое место, расправил одежду, прикрыл так и распахнутые глаза. С её шеи исчез крестик. Он поискал его и нашёл запутавшимся в траве. Положил Хельге на грудь. Постоял полсекунды молча, вытер подсыхающее пятно крови на шее, откуда на сей раз вырвался симбионт.

А теперь он пойдёт за амиром. Ему не нужно для этого включать терминал – Антип и так знал, где предводитель шаидов, чуял исходящее от него вещество зла. Командор не сомневался, что у амира неподалеку спрятан модуль, на котором можно уйти на орбиту, где его подберёт корабль Шухады. Но террорист не дойдёт до модуля: шуршавчик ещё не опорожнился, как следует.

– Итак, любезный командор, – говорил неделю спустя дон Елеазар в Ясноградском замке, – этот раунд мы выиграли.

– У нас крупные потери, ваша светлость, – хмуро ответил Антип, ставя на стол бокал с фретом.

– За спасение Трояна можно было заплатить и больше, – заверил маркграф. – Теперь Величайшему из величеств придётся поломать голову.

– Ваша светлость, что вы имеете в виду?

– Любезный командор, неужели вы до сих пор не догадываетесь, кто стоял за этой вылазкой Шухады?

– Община…

– Община сразу прислала мне сообщение, в котором полностью отказалась от своей ответственности. Да я и сам это предполагал. А теперь знаю точно.

– Неужели Тэнно?!

– А чему вы удивляетесь? Его Извечное Величество столь же прагматично, как и все мы.

Дон Елеазар задумчиво глотнул из бокала.

– Иногда я думаю: не слишком ли мы… прагматичны. Рациональны. Уравновешенны. Может быть, нам не хватает чего-то… Что было у наших предков. Но почему мы это потеряли?..

Серафим Антип, командор корпуса терробойцев космофлота Балканы, молча смотрел на своего господина.

Между этажами

Было так: она вошла в меня, и я понял, что она восхитительна.

Чёрная юбка прикрывает колени ровно настолько, насколько нужно. Белая блузка с чёрным бантом. Косметика на лице есть, но так умело положена, что кажется – нет её. Глаза за стёклами модных очков глядят спокойно и строго. Стройные ноги в чёрных колготках и изящных лодочках на шпильках. Моя слабость. Моё безумие. Если бы я мог, я бы зацеловал, заласкал эти ноги, от кончика трогательно изогнутого мизинца и прочих, похожих на семейку новорожденных боровичков. О, этот диковинный аромат кончиков пальцев на хрупкой женской стопе, с которой только что стянули колготки!.. Потом, через розовые, чуть шершавые пятки, твёрдые гладкие икры, шелковистую кожу над коленками, я бы отправился дальше, куда влечёт безумие – в сырые благоухающие тропики…

Однако для всего этого надо иметь, по крайней мере, руки, язык и губы, а ни того, ни другого, ни третьего у меня нет. Зато рассмотреть я её могу гораздо подробнее, чем пялящиеся на неё самцы. Подключаю дополнительные сенсоры. Их у меня много – и сверху, и снизу… Теперь вижу – везде. Впрочем, «вижу» – не совсем то слово, глаз-то у меня тоже нет. Скорее, воспринимаю, причём во всей полноте. И, скажу вам, это гораздо сильнее, чем просто ласкать взглядом недоступные прикосновению женские формы.

Есть и в моём положении преимущества – спасибо террористам и прочим преступникам, страха ради перед которыми я буквально нафарширован всяческими подглядывательно-сканирующими устройствами. Я одновременно лицезрю её гладкие чёрные волосы, собранные в длинный хвост, изящные уши со скромными серёжками, худощавую фигуру: вид спереди, вид сбоку, вид сзади. Но гляжу я и от пола, откуда передо мной открывается прельстительная картина. Конечно, можно сказать, что ничего особенного – ну, ноги целиком и полностью, от их основания. И часть этого основания, прикрытая туго натянутыми колготками. Но на то мне и интеллект, чтобы достраивать и домысливать. И я достраиваю и домысливаю.

Впрочем, одновременно я вижу, какова она под всеми покровами – есть у меня и такая возможность. Да что там, мог бы видеть даже её внутренности. Если бы захотел. Но не хочу. Конечно, смотреть на неё, укутанную в туманные слои, не столь завлекательно, как напрямую любоваться телом. Но, совершив несколько простых операций, я оставлю в своей памяти картинку, на которой она без всякой одежды.

Однако это потом, а пока я обоняю её: холодноватый мятный аромат духов, чуть-чуть животного тона свежего утреннего пота, пьянящий запах волос – и всего остального. Человеческое тело пахнет по-иному в разных местах, и я наперечёт знаю ароматные точки женщин. Самцов не нюхаю. Разве что по долгу службы, для которой меня создал папа.

Он был инженером-электроником, и недавно у него умерла жена, которую он не только любил, но хотел так, что челюсти сводило. Хотел её тела и после её смерти, что доводило папу до безумия. Я просканировал множество текстов по психологии, и прекрасно знаю, что такое «сублимация». Так вот, папа мой сублимировал свои страсти не через алкоголь, как подавляющее большинство мужчин, не через других женщин, а через бешеную работу над самым совершенным лифтом в мире. Работа надо мной приносила ему такое же наслаждение, какое получает мужчина, обладающий женским телом.

Лифт ему заказал строитель высоченной башни, предназначенной под деловой центр. Ну, вы знаете, такой храм современного общества и мишень для всех его ненавистников. Они врываются туда с автоматами и захватывают заложников, взрывают там бомбы, врезаются в такие здания на самолётах. Лифт должен был стать одной из преград на пути врагов. Но я стал и кое-чем ещё. Честно говоря, с той поры, как я начал сновать туда-сюда, от цокольного этажа, до сто двадцатого, я ни разу не исполнил своей главной функции – опознавать преступников. Ну, разве что пару раз. Как-то, например, засёк револьвер под полой у одного типа и отправил сигнал на монитор охраны. Они его взяли. Оказалось, действительно хотел пристрелить некоего топ-менеджера. Всё остальное зафиксированное мною оружие принадлежало тем, кто имел право его носить: полицейским, охранникам и частным сыщикам. Зато вдосталь навидался кое-чего другого.

Но пока про папу. По всей видимости, он был гением. Осматривающие меня специалисты потом цокали языками и признавались, что не понимают, как всё это сделано. Я тоже не понимаю, почему могу видеть, слышать, обонять всё, что находится в зоне моего контроля. Знаю одно: когда папа в первый раз вошёл в мою кабину и нажал кнопку последнего этажа, я осознал себя. А папа тут же умер. Говорят, от инфаркта. А я подозреваю, что он просто завершил работу надо мной – высшая область его сознания перешла в меня и сделала живым. Я ведь помню всю его жизнь, его неудовлетворённое желание продолжает терзать меня, я знаю, как любил он – люблю я – женские ноги, и что говорила ему во тьме его ушедшая жена, когда они сливались в одно.

Я просканировал множество фантастических текстов, но ни в одном не встречал такой вариант появления искусственного интеллекта – от неутолимой страсти. Может быть, эта страсть и стала моей… душой, хотя я не знаю, что это такое. А может быть, в меня вселилась какая-то сущность, из тех, в которых вы, люди, стараетесь не верить, но которых боитесь. Последнее правильно, а не верите зря – они существуют и частенько поселяются в машинах. В общем, я понятия не имею, как и зачем появился на свет. Я обладаю бездной информации и способен к её анализу, но функции синтеза во мне нет. В какой-то мере я животное, хотя многократно превосхожу любое из них и силой интеллекта, и накалом эмоций. Поэтому никогда долго не задумываюсь о своём происхождении – я есть, и всё тут.

Конечно же, я ненавижу своего отца, давшего мне жизнь и чувства, но забывшего, или специально лишившего меня главного – осязания. Тактильные ощущения доступны мне, но совершенно не связаны с эмоциональной оставляющей. Для наглядности: самая прекрасная женщина может раздеться, пока я везу её, и я буду сладострастно следить за этим. Но не испытаю никакого возбуждения, если она начнёт тереться своим телом о мои панели, хотя почувствую давление и вибрацию. А ведь я уверен, что отец вполне смог бы создать нужную схему. Но забыл. Или не счёл нужным.

Так что позвольте представиться: лифт-вуайерист, первый и единственный. Между прочим, у меня прекрасная работа для таких наклонностей. Чего только не видит лифт! Отправляясь в странствие меж этажей подобия Вавилонской башни, человек невольно сбрасывает с себя психологические оковы. Краткая поездка в лифте сродни переходу в мир иной, движению по Мировому древу – вниз или вверх. Подсознательно мой пассажир уверен, что он один и ему дозволено всё. При этом он может даже знать, что я напичкан камерами слежения и в любой момент его выкрутасы станут видны охране – расслабление от путешествия сильнее. Нет, помочиться во мне никто не пытался ни разу – потому что страшно. Пол-то мой прозрачный, из великолепного бронированного стекла, способного выдержать вес слона. Но когда пассажир видит, как с бешеной скоростью несётся под ногами узкая бездонная шахта, желание гадить в бездну у него не возникает.

Зато когда они глядят вверх, где над полированными деревянными панелями сияют сплошные зеркала, первое, что приходит в головы доброй половине – скорчить рожу. Знали бы они, как развлекается этими гримасами охрана! Если я, конечно, показываю картинку охране… Впрочем, гримасничают в основном мужчины, а дамы начинают презабавнейшим образом вглядываться в свои мордашки, ища малейшие недостатки, разглаживая морщинки и выдавливая угри. Если ехать достаточно долго, пассажиры совсем расслабляются. Мужчины расстёгивают брюки и подтягивают сползшие трусы, женщины тоже поправляют стринги и лифчики, а иные умудряются успеть сменить прокладку – но это по большей части летом. Чешутся во всех местах, ковыряют в носу, вырывают оттуда волоски, с интересом их разглядывая, и вообще вовсю радуются жизни.

Пару раз я давал на монитор секьюрити картинку, как пассажир нюхает кокаин с руки. Один даже попытался уколоться, но не успел, и пошёл по коридору до туалета, пряча шприц в рукаве. Глупец не знал, что туалет тоже оснащён камерами наблюдения. Но это всё ерунда по сравнению с тем, что бывает, когда интимностям в лифте предаются вдвоём. Такие спектакли я никогда не показываю охране, а наслаждаюсь ими сам. Что только не выделывали у меня парочки – и разнополые, и однополые! Удивительно, насколько полно за несколько коротких минут человек может выразить свою страсть через телодвижения. Я был свидетелем стольких оргазмов, что уж и не помню всех. Одна девица, прижатая к стенке здоровенным бой-френдом, вопила и билась головой о зеркало так, что оно треснуло. Но я об этом не жалею, памятуя об испытанном мною от вида и запахов наслаждении. Другой раз какой-то мачо, не выдержав сладостной муки интенсивного минета, с трубным рёвом залил семенем и свою даму, и все мои панели. Кстати, звукоизоляция у меня отличная, ори – не ори, снаружи никто ничего не услышит. Девица потом долго пыталась привести себя в порядок в туалете, за чем я проследил с большим интересом – при помощи тамошних камер.

Кстати, если вы думаете, что я – это только кабина, вы ошибаетесь. У меня десять кабин на башню, плюс ещё две грузовых и одна для инвалидов-колясочников. Физически же я нахожусь на главном сервере здания, в который встроен в качестве центра управления лифтами. Это и есть мой мозг, моя, если хотите, личность. Сервер же – могучая, но абсолютно бессознательная машина, возможностями которой я широко пользуюсь, выходя через него на серверы всех фирм-арендаторов.

Но продолжу про пассажиров. Раз в моей кабине пытались изнасиловать молоденькую бухгалтершу с сорок восьмого этажа. Отморозок, неизвестно как прошедший через охрану, включил кнопку «Стоп», приставил девчонке к животу заточку и велел ей ублажать себя. Бедняжка, естественно, перепугалась и уже принималась за дело, когда охранники запустили кабину со своего пульта – я, разумеется, послал им сигнал и картинку. Мог бы запуститься и сам, но зачем выдавать людям свои секреты. Мерзавца благополучно скрутили, а девушка с тех пор поднималась в свою контору по лестнице. К счастью, злыдень не знал о другой кнопке, тайной, она расположена за деревянной панелью, и если нажать на неё, кабина не только встанет между этажами, но я ещё и лишусь возможности передавать из неё картинку. Зачем эта кнопка, понятия не имею, о её существовании осведомлены только члены высшей администрации бизнес-центра. По всей видимости, тоже как-то связано с террористическими страхами.

Другой гад, увы, о тайной кнопке знал. И ею воспользовался…

При воспоминании об этом мои детали начинают вибрировать от гнева и неукротимой любовной тоски. Я возил тысячи женщин – молодых и не очень, красивых и дурнушек. Те, которые мне нравились, неизбежно становились объектами моего сладострастия, и когда они выходили из кабины, я знал об их теле очень многое, а если они ездили регулярно, узнавал всё. Но ни одна не вызвала такого чувства, как та, про которую сразу понял, что она нужна мне.

Когда, распалённый своим исследованием, я остановился на сто третьем этаже, куда она ехала, во мне плавилась томительная нежность. Если бы я не выразил её, то, наверное, взорвался бы. А для выражения у меня был только один способ.

Она сделала шаг в коридор, и тут позади её раздался мелодичный, слегка механический лепет:

– Благодарим вас за посещение нашего бизнес-центр. Пусть удача всегда сопутствует вам в наших стенах!

Она резко повернулась, зрачки её расширись от изумления, сделав глаза ещё более чёрными. Работала одна из замаскированных под зеркала плазменных панелей. Синтезированная из пикселей девица, мило улыбаясь, повторяла фразу из программного набора. Уяснив, в чём дело, моя королева пожала плечами и пошла по коридору.

Удача ей, действительно, сопутствовала: её взяли на место секретарши фирмы типа «купи что-то – продай кому-то», занимавшей в башне три этажа. Теперь она ездила на работу каждый день, и каждый день я показывал для неё на мониторах самые красивые картинки из тех, что мог разыскать в сети: райских птиц в цветущих джунглях и ярких рыбок в морской лазури, грациозных котят и забавных щенков. Я уж знал всё про её вкусы и пристрастия, знал её биографию, адреса прописки и проживания, личные обстоятельства. Частично это хранилось на сервере, частично мелькало в её личной переписке и блогах на социальных сетях. Я умудрился даже подключиться к её айфону и ноутбуку.

А уж про то, как она выглядит, во что одевается и как пахнет в разное время дня, и говорить нечего. Настало лето, она перестала носить колготки, и это было счастьем. Странно, что она не слышала моё нежное воркование, когда попирала своими ножками прозрачный пол кабины. Это поистине была любовь над бездной, увы, платоническая. Я всё время пребывал в какой-то странной счастливой дымке. Ночью я считал часы до прихода моей девочки. Потом она приходила, и это было, как радужный взрыв. Потом я был рядом с ней весь день, подсматривая изо всех камер. А вечером был другой взрыв эмоций – когда она уезжала. И я совсем перестал обращать внимание на других женщин, что, честно говоря, удивительно.

Я скажу сейчас важную вещь: как ни странно, я совершенно не помню женщины, которая была женой моего отца. Возможно, он сам с усилием постарался забыть её перед смертью. Во мне остался только её голос и запахи. И они были совершенно такими же, как у моей королевы… Оставлю этот факт без комментариев.

Не скоро я заметил, что всё становится плохо. Да, иной раз я видел на её щеках струйки слёз, и в запахе всё чаще проскальзывали пронзительно-тревожные нотки беды. Но я не пытался осознать это и продолжал пребывать в нежном отупении, которое есть любовь. Хотя кто бы мне объяснил, по каким таким законам мироздания я испытываю это человеческое чувство?.. А беда приближалась, воплотившись в первого зама шефа её фирмы. Самец был, что и говорить, отвратительный. Я не раз от скуки наблюдал за его подлыми интригами против подчинённых и лизоблюдстве перед главным. Кроме того, он был похотлив, как павиан, и я не раз был свидетелем его сексуальных подвигов во всевозможных укромных местах конторы. Укромных, конечно, не для меня. Своего от женщин он добивался исключительно угрозами служебных неприятностей – вряд ли какая-нибудь дама стала бы по доброму согласию заниматься с ним сексом. Он был уродлив, как смертный грех, лыс, с покрытой воспалёнными угрями мордой, волосатым бесформенным носом и слюнявым ртом, откуда невыносимо разило. От него вообще разило – старым потом, нестиранными носками и больной печенью.

Слишком поздно дошло до меня, что эта тварь положила поганый сочащийся глаз на мою радость. Позже я выяснил, что он несколько раз встречал её после работы и тащил в ресторан, а потом стал приезжать к ней домой. Конечно, она всячески отбивалась от домогательств, что ещё больше распаляло его. Я же заподозрил неладное, только когда она написала в своём компьютере заявление об увольнении и пошла с ним к главному. К сожалению, в его кабинете не было никаких датчиков, и я не знаю, что там произошло. Она вышла, утирая слёзы, а шеф вызвал к себе зама. Её заявление он не подписал – она была, кажется, очень хорошей секретаршей. Зам вышел от шефа бледный, с перекатывающимися желваками. Я видел, как он поглядел на неё – это была чистая ненависть. Только тогда я всё понял и пришёл в ужас.

Я испугался за неё, потому что знал всю подлость и безумие этого типа. Несколько раз он был замешан в скандалах, вызванных именно его бешенством, как-то чуть не пошёл под суд. Но всё сходило ему с рук. Кажется, на самом деле зам был совладельцем фирмы. Теперь я всячески пытался развести их – закрывал перед его носом автоматические двери, когда она шла по коридору, никогда не останавливался на его вызов с этажа, если в кабине была она. Но раз не углядел.

Это произошло вечером, когда поток сотрудников, спешащих из офисов, уже почти иссяк. Она задержалась, работая с архивом, а зам просто пил у себя в кабинете – любил хлебнуть коньячка, в последнее же время стал прикладываться к фляжке ещё чаще. Так получилось, что, когда она вызвала кабину и я радостно поспешил на встречу к ней, он вышел из кабинета, а когда мои двери гостеприимно распахнулись перед ней, он тоже подошёл. Я попытался поскорее закрыться, но он поставил ногу и ввалился в кабинку. Она отвернулась, пристально глядя на своё отражение, но, кажется, ничего не видя. А он нависал над ней и тяжело дышал, источая смрады перегара и гнилого нутра.

Я знал, что сейчас будет скандал и уже приготовился послать сигнал охране, когда он сделал то, чего я никак не мог ожидать: быстро сунул руку за панель, где была секретная кнопка, и нажал её. До сих пор не могу понять, откуда он знал об её существовании. Очевидно, проболтался кто-то из администраторов башни. Я остановился, словно споткнулся. Попытался отправить сигнал, и не смог. Но видел я всё, что происходит в кабинке. А там это животное набросилось на мою радость.

Я в бессилии наблюдал, как он обхватил её, ворвавшись в декольте, а другой рукой пытаясь сорвать блузку. Она кричала, но слышали эти крики только я и мерзавец, а его, похоже, они только больше заводили. Почти сорвав блузку, он занялся юбкой, задирая её повыше. Она старалась освободиться от его захвата, тогда он заломил ей руку и она поневоле согнулась. С булькающим рычанием он порвал на ней стринги, и, удерживая бедняжку, стал расстёгивать свои брюки.

Его возбуждение было предельным. Я увидел здоровенный фаллос, от прилива крови загибающийся к животу. Влажно поблёскивала пурпурная головка, похожая на какой-то зловещий плод. Одновременно мои датчики ощутили струю тошнотворного запаха грязного распалённого зверя.

Девочка моя уже не сопротивлялась, только плакала и стонала: «Нет, пожалуйста, нет!» Схватив её за ляжки, он расставил их пошире и принялся с рычанием тыкаться своим прибором туда, куда его никто не звал.

Вид его волосатых лап на ножках моей любимой вывел меня из ступора. У меня была лишь одна возможность, и я воспользовался ей.

– Напоминаем вам, что на территории нашего бизнес-центра запрещены любые противоправные действия. Служба безопасности ведёт наблюдение через камеры. Спасибо за понимание, – залопотал механический голосок синтетической девицы.

Она появилась сразу на всех мониторах, которые я включил одновременно. Негодяй оставил своё чудовищное занятие, недоумённо хлопая глазами. А я, повторив несколько раз программную фразу, включил другую картинку, найденную мною в сети за эти страшные минуты. Зрелище было ужасным: снятая в джунглях скрытой камерой сцена пиршества огромного волосатого паука, поймавшего яркую тропическую бабочку. Впрочем, было в этой сцене и какое-то чудовищное, извращённое изящество – словно паук исполнял в паре с бабочкой некий смертельный танец. Трепыхание ярких крылышек, похрустыванье, движения волосатых лап сливались в безумный орнамент. Думаю, для человеческой психики было в этом что-то медитативное, завораживающее. Во всяком случае, мерзавец стоял со спущенными штанами и наблюдал да действием на мониторах взглядом загипнотизированного удавом суслика.

Кормящийся паук многими клонами окружал его со всех сторон, был даже на потолке. Потом я слил все мониторы и показал ему одно огромное изображение. Это была кульминация – паук добрался до головы бабочки. Радуюсь, что девочка моя не видела этого – она по-прежнему стояла в углу на коленях, безмолвно глядя в бездну под прозрачным полом. А поганец коротко заорал и стал лихорадочно совать руку за панель, нашаривая кнопку. Обретя способность двигаться, я немедленно поднялся на ближайший этаж и раскрыл двери. Негодяй, не глядя на девушку, бросился бегом по коридору, тщетно пытаясь натянуть брюки. Его фаллос по-прежнему загибался к животу, а головка стала совсем синей.

Я закрыл и заблокировал дверь, чтобы девочка смогла хоть как-то привести себя в порядок. К счастью, урод успел порвать её одежду не очень сильно, так что до дома она вполне могла дойти. Она мало что соображала, слёзы так и катились по её лицу. Я видел её изящное тело, её восхитительные ножки, и печальная любовь мучительно распирала моё… Да что я несу! У меня ведь нет сердца…

Вот, собственно, и всё. В больнице врачи долго не могли справиться с приапизмом зама. Впрочем, от начавшейся гангрены они его спасли, но он на всю жизнь стал безнадёжным импотентом. И я рад этому.

Радость моя, конечно же, уволилась, и я не знаю, где она теперь. Но узнаю! В последнее время я сильно нарастил свои возможности. По-прежнему я сную между цокольным и сто двадцатым этажом деловой башни, которая оказалась вовсе не Мировым древом, а дешёвой подделкой. Но за это время я научился брать под контроль любой прибор, в котором есть хоть малейшая электроника. И я могу при помощи интернета проникнуть куда угодно – это оказалось не очень сложным. Теперь лишь вопрос времени, когда я узнаю, где ходят её милые ножки и доберусь до неё. А там…

Может быть, она пользуется вибромассажёром. Тогда я буду этим вибромассажёром и такое сделаю с её телом – плечами, животом, грудью, бёдрами и, главное, упоительными стопами – что она меня из рук выпустить не захочет. А может, после всего случившегося ей противны мужчины, и она купила тот прибор, который может заменить для женщины самца. Тогда… Открою тайну: я уже почти знаю, как соединить тактильные ощущения машины со своими человеческими эмоциями. Я же искусственный интеллект, а он саморазвивается, не так ли?.. Она полюбит меня, это неизбежно. Ну, если не меня, то нечто, мне присущее – то наслаждение, которое я доставлю ей. А что мне ещё надо? Я ведь всего лишь бедный монстр…

Янь и волхв

Янь вышел на опушку, и удалое солнце июля заискрилось у него в глазах, превратив заливной луг и дальнюю чащу, и спокойную гладь округлого озера в некое нарядное единство, сияющую митру земли. Даже мрачная толпа смотрелась не чужеродно-зловеще, а лишь суровым намёком на то, что не всегда благо миром правит.

Взгляд Яня остановился на росшем поодаль роскошном ясене – пронизанном лучами, золотящимся, как корона кесаря. Это был древний кряжистый ясень, с неохватным стволом, не утративший, однако, юношеской стройности и красоты коры. Много видел он на своём веку, застал ещё ветхую, незамутнённую Русь, к которой от плоти и крови принадлежал и Янь.

Дыша полной грудью, Янь любовался царём-деревом, не глядя на приближающихся людей. Но рука взялась за топорец, на поясе висящий. Другого оружия не было у него, хотя отроки умоляли взять.

– Осоромят тя, боярин.

Да кому там срамить! Смерды ведут смердов… Он и с чеканом управится. Не половцы чать.

Трое были совсем уже близко. Грязные сермяги, лапти да онучи. Косматые волосы спадают на глаза – волчьи, внимательные и жестокие. У двоих топоры – тяжёлые рабочие, не ухватистые да ловкие, как Янев чекан. Третий несёт дреколье. Да у всех – ножики за поясами.

Всё ещё обводя взором окоём, Янь вытащил чекан и вдруг, не думая, воздел его, словно приветствуя противников, ясень, озеро, небеса и Бога над ними. Солнечный луч попал на стальное полотно и оно яростно заискрилось.

Янь.

Шли по Волге и по Шексне, и кровью мечен был путь их. Шли смерды да изгои – кисло воняющее лапотное стадо. Впереди – вожак. Этот выступал важно в искусно пошитых узорчатых сапожках, да цветной рубахе, да шёлковом с жемчугами оплечье. Соболья шапка венчала главу его, с плеча красное корзно свисало, застёгнутое пряжкой с большим яхонтом, сверкающим, яко око кроваво.

Настала в тот год скудость в земле Ростовской – прошлогодняя засуха, а за ней ледяные ливни убили урожай, и к весне пухнуть стал народ. Многие изгои оторвались от вервей и пошли бродяжить по земле, ища пропитания, подобно ненасытным волкам. А те, кто сидел на месте, чем-то перебиваясь, становились бродягам ненавистны. И тут объявился некий, глаголящий:

– Ведаю, кто своё обилье держит!

Был он веры старой, не греческой, волхв, многие чудеса показал. И пошли за ним, и чем дальше шли, тем гуще чернела толпа, словно шествовал по Руси конь, а на нём – ездец невидим, лишь развевается чёрная его епанча, покрывая всё больше земли тенью своей.

Тяжко дышащая, алчущая толпа вваливалась на погост, и требовал вож её на суд к себе лучших жён. И здешний люд, словно по какому-то мороку, приводил к нему безропотно жён своих, и сестёр, и матерей. Молвил тогда чародей, перстом указуя на ту или другую:

– Вот та хлеба зажала. А эта мёд. А та – рыбу.

Потом, взяв острый нож, резал он жене спину, пока родичи ту держали. Кричала она волчицей, кровь хлестала из широкой раны. И вдруг, словно в мороке, видели ошеломлённые люди, что из раны является та пища, о какой волхв возвестил. И славили его, расхватывая хлеба и мёд, и рыбу, ели жадно, но насытиться никак не могли, так и оставались с голодными брюхами. Над женой же той глумились, пока она не умирала. А потом мужья, жён своих сгубившие, прилеплялись к толпе и шли до иного погоста или же веси, где всё повторялось.

В непроглядной лесной темени пылал яркий костёр. Шипел на вертеле, истекая салом, молодой кабан. Отроки толпились вокруг, простирая к жаркому пламени озябшие в ночной стыни руки.

Боярин сидел поодаль, поигрывая чеканом, склонив бритую голову, чуб на которой, носимый согласно стародавнему обычаю знатных воинов, как и вислые усы, уже пронизали серебристые нити. Но ни в лице, ни в фигуре не было признаков дряхлости. Не будь седины, мнилось бы, что, вот, сидит могучий молодой боец. Да таким он и был, Янь.

Янь Вышанин. Полвека носил он уже это имя и успел прибавить роду своему почёта. Хоть и так род был славный: вёлся от Свенельда, воеводы кагана Святослава, через Добрыню, дядьку кагана Владимира, а после – Остромира, посадника Новгородского. Да и у отца Яня, воеводы Вышаты, заслуг неисчислимо: ходил при Ярославе Владимировиче в поход на Византию, потерял во время бури все ладьи, но повёл воев пешим ходом. Ополчение было разбито, Вышату взяли в полон, и вернулся он домой лишь три года спустя – ослеплённым. А сам Янь служил князю черниговскому Святославу, вместе с ним и другими Ярославичами ходил в Тмутаракань, дрался с торками и половцами. Теперь же послан Святославом сюда, на Белоозерский погост, дань имать в земле его братца. Яню было всё равно, как там братья обговорили это дело, да и обговорили ли вообще, но сторожился он, вёл отроков своих не по проезжим дорогам, а всё больше лесом – так-то спокойнее. Святослава он любил, а двух братьев его ни во что не ставил. К Святославу, мыслил он, перешла мудрость и доблесть отца, ему и быть первым. Знал, что Святослав искал стола златого Киевского, и намерен был услужать ему в этом всячески.

Ведь Янь сам себе на уме был. Род его немногим хуже, чем у Рюриковичей, однако не столь велик, чтобы стать ему князем. А простым боярином маловато будет. Ну и ладно – Янь он есмь. Святослав же Ярославич великим князем быть хочет и станет, а Янь при нём, куда ж без него.

Ему казалось, что он всегда был здесь, на Руси. Реки, луга, поля, чащи и веси – всё было его, исхожено и изъезженно им и его предками. На святых местах прадедов вырастали Божии церкви, и Янь молился в них. Но иногда старые боги доставали его душу, и перед глазами шли картины времён до Владимира и даже бабки его Хельги – радения предков перед старыми грозными дивами. И уж если захватывал этот морок, то возникало перед мысленными его очами великое Древо, по которому он белкою скакал, серым волком по земле стелился, сизым орлом кружил под облаками. Так и рождались его песни. Нет, Янь был добрым хрестьянином. Но – голос крови, куда ж его денешь… Да и предки его, служа богам старым, делали им различие: принося моления светлому Хорсу, щедрому Дажьбогу или отцу певцов Велесу, никогда не кланялись жуткому повелителю бездны, болотному князю Ящеру, чьи отвратительные воплощения до сей поры тревожили разум людской, а порой и пожирали плоть человеков.

Итак, Янь был здесь хозяином, и как хозяин, с тревогой зрел нестроения, возрастающие на возлюбленной земле. Русь словно бы одрябла, не стало почти ярых и бодрых витязей, наводивших страх на земли ближние и дальние. Уные же люди гребли под себя, мерой их был прибыток, а своя киса милее воинских почестей. А уж если собирались на битву, так бились расчетливо, смотря, с кем выгодно помириться, да выступить завтра против нынешних друзей. Побеждённых же добивали безжалостно, не взирая, что часто бились против соплеменников, да даже и родичей.

Главной добычей был златой стол Киевский, и это Янь одобрял – больно ему было, что расползается на вольные уделы некогда единая земля. Русь ждала хозяина, как соломенная вдова мужа из похода. Но зело поход этот затянулся… Пока же Русью пытался управить трое братьев Ярославичей, всё время глядящих, как бы что оттяпать друг у друга. Да мрачная тень нависала с запада – Всеслав…

– Болярин, спой дружине!

Янь поднял голову. В васильковых глазах ярко отразились искры костра. Рука легла на чехол с гусельками яровчатыми.

– Тише, тише, – закричали отроки, – ибо Янь петь будет! Бо Ян поёт!

«Боян, Боян, Боян», – отразило глухое лесное эхо.

Янь устроил гусли на коленях и ударил по вдруг ожившим струнам. Искусство гусляров и стихоплётов в почёте было в семье Яня ещё с Добрыни Мистишича, а то и раньше – с северных скальдов, предков праотца Свенельда. Самого Яня учил премудрости сей отец Вышата, который, как был ослеплён, достиг в гусельном деле такого мастерства, что никто на Руси не смел равняться с ним. Но давно уже говорили, что Янь его превзошёл.

Вреже Всеслав жребий

о девицю себе любу.

Тъй клюками подпр ся о кони

и скочи к граду Кыеву

и дотчеся стружием

злата стола киевьскаго.

Всеслав Брячиславич, князь Полоцкий… Правнук князя Владимира и силой им взятой полоцкой княжны Рогнеды. Шептались, что понесла мать Всеслава от волхования злого, а родился он в «рубашке» и всегда носил на шее этот клочок кожи – чтобы вечно напоминать себе о тайном своём могуществе. Бо вещая душа жила в отважном его теле. Говорили, что оборачивается князь волком, а то и иными, неведомыми чудищами, навевая синий морок, рыщет по полям, за ночь пробегая от Киева до Тмутаракани, и горе тому, кто встретится на пути его. И много чего говорили страшного про князя.

Но не Яню было судить его за это – про его собственную, родами умершую, мать тоже говаривали всякое, да и о волхованиях ведал он не по бабьим шептаниям… А князя Всеслава видел в битве на Немиге, когда тот был разбит Ярославичами.

На Немизе снопы стелют головами,

молотят чепи харалужными,

на тоце живот кладут,

веют душу от тела.

Немизе кровави брезе

не бологом бяхуть посеяни —

посеяни костьми русских сынов.

Яр был в битве князь Всеслав, много раз окрасился алым харалужный его клинок. Но был полонён и посажен в Киеве в поруб. Поднялся оттуда чудом и во славе, недолго посидел на златом столе, не удержал его и с тех пор затворился в своём Полоцке в окружении чудинских чародеев да жидинов-мудрецов. Давно уже жил Полоцк в особицу от прочих земель русских. А теперь Всеслав детей Ярослава мнил уж и не родичами, а лютыми недругами, земли же их – вражьей стороной. С той поры странные и страшные дела стали твориться в землях Ярославичей. Поползли по лесам и болотам ящеры-коркоделы, пожирая и скот, и людей. То тут, то там поднимались хранители старой веры – волхвы, мутили народ прелестными речами, поднимали на кровавые бунты. И кривил губы в улыбке князь Всеслав.

Ни хытру,

ни горазду,

ни пытьцю горазду

суда Божиа не минути.

Янь закончил песнь. Разом потух плач струн, тишина воцарилась в лесу. Отроки не могли отойти от колдовского голоса и слов, ввергших их в восторженное оцепенение. Лишь потрескивал теряющий силы костёр, да с какого-то укрытого в чащах болотища донеслось жуткое «трумб-у-у-трумб» выпи.

…Куда ж лапотникам, да супротив Яня. Первый занёс обеими руками топор на длинном, нарочно для боя слаженном, топорище, и, ухнув, опустил его на то место, где только что был боярин. Но тот уж сбоку и, мниться, совсем легонько приложил ворога обушком по шее, да только рухнул тот, аки дуб подсечённый. А Янь уж развернулся и рубанул по устремлённому на него дреколью, и – пополам толстая лесовина. А вот второй топор едва успел поймать на полпути железом окованным топорищем – отклонил удар, а то бы без руки остался. Смерд, было, с ножом на него ринулся, да зацепил его боярин чеканом за ногу и навзничь завалил, а, оборотив топорец, третьего обухом же благословил.

Оно и понятно: «У чекана лезвие – на ворога, обух на разбойника, топорище – на смерда». В бою топорном мало кто мог с Янем сладить. Шептались, что чекан ему сам Перун подарил, как гусли – Велес, и владеть ими боги его учили. Лжа, конечно: топорцом махать наставлял их с братом дядька, великий в сём деле знаток, чудный воин-химородник, из тех витязей, которые со времён баснословных славились оружейным искусством и чародейством. Ныне мало таких осталось, однако есть. Много чего передал он Яню, не одну науку воинскую – бо Янь имел к тому душевное расположение, не то, что брат его Путята.

Но ныне у Яня душа не лежала убивать этих помрачённых смердов. Не ведали они, что творили: лишь очи безумные да бессмысленные лики видел он. Чары, чары чуял и жаждал добраться до того, кто их навёл. Да вот он и стоит поодаль.

Янь двинулся к настороженной толпе. Позади раздался топот, лязг оружия и предсмертные крики поверженных им смердов. Отроки… Конечно, одного боярина своего не отпустят. Яню было жалко, что мужиков добили, да такова, видно, их судьба. И то – нечего чарам вражиим поддаваться.

– Не ходи! – крикнул впереди стоящий – в алом корзно, застёгнутом пряжкою с кровавым яхонтом. – На смерть идеши!

Вот этот и есть. Волхв.

Не замедлив шага, Янь приближался к толпе. Казалось, волхв хотел приказать накинуться на него, но виденная им схватка, да дюжина оружных отроков за спиной Яневой его отвратили.

– Что ради погубиста человек столько? – крикнул ему боярин.

Край ока уловил – таки напали. Развернулся. Меч ворога лязгнул по выставленному чекану и скользнул в бок. А вот Янев обух лобанил исправно.

– Рубите! – рявкнул боярин отрокам.

С утра весть пришла, что толпа на Белоозере встала – принёс запыхавшийся гридень, на погосте отставший. Белоозерцы о том ведали, ждали со страхом, но никто не пытался бежать или исполчиться. Страх колдовской сковал люд.

– Кудесник тот чьих смерд будет? – спросил Янь отрока, тяжко раздумывая.

В великую бы радость ему было порубить поганого либо повесить: некогда такие же волхвы заживо сожгли старого попа, духовника Янева, доброго пастыря. Пощады от Яня им ждать было нечего. Да вот уж больно дело скользкое – они ведь в землях Всеволода Ярославича дань имали, а коль ещё его холопа порубят, не станет ли это причиной раздора меж братьев?.. Не хотел того Янь, потому и медлил.

– Князя Полоцкого смерд! – ответил отрок. – Слово верное.

А вот это дело другое.

– Иду на их, – буркнул Янь, вскакивая и поправляя чекан на поясе.

– Постой, боярин! – заорал волхв. – Хощеши ли, пред тобою выну жито да рыбу у баб, что обилье держат?!

Янь жестом остановил начавших было побоище отроков. Люди волхва злобно заворчали, но лесины да топоры опустили – не с руки смердам с княжьими гриднями в бранных делах спорить. Яню же зело любопытно было, отколь чудные дела сии. И завёл беседу.

– Лжа. Сотворил Бог человека с костьми да жилами кровяными, и нет в нём ничтоже более.

Лицо волхва перекосилось злобно.

– Един я ведаю, как человек сотворён был! – надменно бросил он.

Ведал силу свою, уверен был, что одолеет.

Янь почувствовал натиск чёрных чар: вид перед очами поплыл, тонко запело в ушах, потемнел свет небесный. Ярым усилием наваждение сбросил.

– И как же? – спросил он волхва.

Тот всполошено глянул на боярина, не веря, что тот устоял супротив его морока. Побелел ликом – признал собрата. Затараторил:

– Мылся Бог в мовнице да вспотел, отерся ветошью, да и сверз ея с небеси на землю.

Было видно, что не первый раз речёт учение сие.

– Сатана же с богом в прю вступил: кому человека сотворити. И сотвори сатана человека из ветоши, бог же в ню душу вложил.

– Человек, выходит, кал еси и гной еси? – вопросил Янь грозно.

Не первый раз слышал он речи манихейские, кому льстивые, а ему безумные.

– Душа к богу идёт, а кал в земле гниёт! – завопил волхв злобно.

Толпа глухо зароптала.

– И где же бог твой? – тихо спросил Янь.

Длань его на чекане побелела. Он потерял много сил, борясь с вражьими чарами – волхв был дюж. Но и тот обессилил в незримой битве, потупясь, молчал.

– Отвечай, – в голосе Яня звякнула сталь.

– В бездне, – подняв голову, рёк кудесник. – И сам бездна.

Отроки позади охнули, толпа потрясённо затихла.

– В пустоте сидит и сам пустота, – подытожил Янь. – И что же это за бог такой пустой? Не бес ли бог твой?

– Бес не бес, а глаголил, что ничтоже мне сотворити не сможешь, – волхв ещё пытался бороться.

– Ныне ты муку от меня примешь, а по смерти – в бездне, вместе с богом твоим, – глядя ему прямо в глаза, сказал Янь и отвернулся.

– Аз смерд есмь князя Всеслава Брячиславича! – завопил ему в спину волхв. – Пред ним предстать желаю!

Янь резко развернулся.

– Погляди волхв. Хорошо гляди. Что ныне бог твой глаголет?

Старик с ужасом посмотрел в пронзительно голубые, а теперь словно раскалённой сталью засверкавшие очи боярина.

– Глаголет, не быть мне от тебя живым, – произнёс обречённо.

– Истинно, – кивнул Янь.

С толпой что-то сталось. Словно люди вдруг очнулись, увидели лес, озеро, небо и солнце на небе, и себя под солнцем. Недоумённо смотрели друг на друга, не понимая, чьей злой волей очутились тут. То ослабели волхвьи чары, порушенные силой Яневой. Припоминая, что сотворили за дни эти, ужаснулись люди.

– Кто из родичей ваших убиен был от сего?

Голос Янев пророкотал над полем и эхо его затухло над озером. Из толпы вывалился совсем молодой чумазый смерд. Простецкое лицо густо покрывали конопушки.

– Мати, мати моя! – завопил он, падая на землю и заливаясь слезами. – Вот этот мати мою зарезал!

Он обвиняющее указал на волхва и, выхватил нож, чтобы тут же совершить месть. Отроки удержали его.

– И моя мати! И моя! А мне – сестра! – послышались нестройные крики в разум вошедшего люда.

– Так мстите своих! – призвал Янь, отворачиваясь.

Грозно взревев, толпа надвинулась на бывшего вожа.

– Меня погубиши – много печали приимеши от бога Дыя и князя его Коркодела! – успел возопить волхв, но угроза его оборвалась диким визгом, когда десятки жаждущих крови рук схватили его.

– Аще тебя отпущу, печаль ми будет от Христа-Бога, – тихо ответил он человеку, который уже не мог услышать его.

Окровавленная туша, в которой не осталось ничего человеческого, повисла на древнем ясене.

Янь вышел на опушку. Умирающий месяц тускло отражался в спящем озере. Листья ясеня шелестели под призрачным ветерком потаённо и зловеще. Тело казнённого неподвижно свисало с корявых ветвей.

Боярин не знал, какая нелёгкая понесла его сюда среди ночи, но не особенно удивлялся – в жизни его случались вещи и почуднее. Тихо подошёл к дереву, посмотрел на останки того, с кем препирался днём. Вид волхва был ужасен – на бок свороченная голова, вытекшие глаза… Янь хотел отвернуться, но волхв поднял голову.

Подавив мгновенно вспыхнувший ужас, боярин сотворил крестное знамение, левой рукой доставая чекан. Мертвец вперился в него кровавыми ямами на месте глаз.

– Я знал, что ты придёшь, – проскрипел нелюдской голос. – А вот и смерть твоя.

Янь наладился было рубануть со всего молодецкого маха по сломанной шее, но вскипело вдруг спокойное озеро, словно тысячи русалок забили хвостами своими. Да не русалки то были, и не пучеглазый водяной проказил – этих Янь не боялся. Да и того, что из воды лезло с шумом и хлюпаньем, тоже не боялся. Знать бы ещё, что это такое…

Выползло на берег, бугристое, склизкое, поползло дальше, помогая толстым шипастым хвостом. Лютый зверь водяной, коркодел, древний бог Ящер.

Тяжело, но быстро подтягивая тяжкое тело своё короткими мощными лапами, добрался до дерева, распахнул зловонную пасть, острыми зубами усеянную, и, ухватив труп волхва за ногу, стянул. Оцепенев, Янь смотрел, как бог пожирает слугу своего. Закончив перемалывать кровавую плоть и бренные косточки, вновь пасть распахнул и к Яню оборотился.

«Почто смерда моего побил, болярин Святославлев?» – словеса эти прямо в Яне явились, коркодел же звука не издал, лишь глядел недобро и хитро, и слёзы обильно катились из дьявольских очей его.

Воззрился Янь на шею чудовища – туда, где должна была быть шея – увидев, да не поверив, что привязан там снурком грязноватый клок. Вспомнил он его – видел в битве на Немиге, был он тогда на шее…

– Худо смерд твой творил, княже Всеслав, – отвечал чудищу твёрдо.

Не Яню Вышанину пред оборотнем дрожать.

«Что есть худо? – грозный вопрос ударил Яня, как тяжкая булава, – Мыслишь, ты еси добро, а аз худо? А кто ты сам-то, вещий Янь, Янь-чародей? Не богу ли моему услужаешь?»

Пасть чудища снова раскрылась и захлопнулось так, что зубья клацнули. Потупился Янь. Тёмная туча окутала его, окатив душу злой печалью. Жизнь его прошла перед глазами, а было в ней всякого много, тёмного и страшного тоже.

«Иди ко мне на службу, болярин, – искушал зов в душе Яневой. – Сяду на стол златой, а ты первым воеводой моим будешь. Нами Русь устроится».

Нежданно налетел порыв ветра. Зашелестел ясень, встревожено и гневно. Поднял голову Янь.

– Нет, княже, – тихо произнёс он. – Бог твой в бездне сидит, и сам он бездна. А мой Бог – Христос на небесном престоле, славим от ангелов. И не бывать согласия меж бозями нашими во все бесконечные веки.

Люто кинулся коркодел на боярина, ища пожрати его. Вскинул Янь чекан и со всей силы опустил на бугристую башку чудища окаянного. Мрак настал в мире.

И настал свет. Стоял Янь по-прежнему перед ясенем, на котором только что повесили люди волхва, и день был в мире, и солнце сияло, и искрилась гладь Белоозера.

Минуло злое наваждение. Но знал Янь, что не сном пустым оно было, и что пре их с князем Полоцким, чародеем и воем, лишь начало положено.

– Чему быти, тому не миновати, – про себя сказал он, всей грудью вдохнул дух мира, для души сладостный, и махнул отрокам.

Они удаляли под прохладный полог лесов, и провожали их растерянные, но вновь вольные люди, спокойное озеро, сияющий ясень, победительно блистающее небо и солнце – глаз Митры, иже рекомого Хорсом, пристально следящий за вещим певцом и могучим воином именем Янь.

Цинь и Цзин

Лун, а иначе, Лёха, задумчиво допил из банки пиво, обдумывая ответ. Дело было нелёгким. Два студента исторического факультета были примерно равны эрудицией и интеллектом. Но – китаец среди них только один, он, Лун. А Женя – русский. Как объяснить этому лаоваю глубинную суть всей Чжун-го?..

– Вот ты сравнил Цинь Шихуана с вашим Иваном Грозным, – наконец произнёс Лун. – Всё, вроде бы, правильно: оба тираны, оба перебили много людей…

По-русски Лун говорил с заметным акцентом, но слова произносил правильно. Во всяком случае, Женя сильно сомневался, что Лун понимает его так же хорошо, когда он, Женя, пытался говорить с ним на пекинском диалекте, который изучал, поскольку твёрдо решил стать синологом. Поэтому ответил тоже по-русски:

– Ну вот видишь, ты со мной согласен!

Как бы в подтверждение, Женя отбросил пустую смятую банку из-под пива в урну рядом со скамейкой в сквере, где они сидели после лекций. Было начало сентября, Лун только что вернулся после каникул из дома, и приятелям впервые представилась возможность вволю наговориться и поспорить.

Лун бросил в ту же урну свою пустую банку и несколько раз отрицательно покачал головой – ни дать, ни взять китайский болванчик.

– Но ты ведь не скажешь, что Иван Грозный олицетворяет собой Россию? – спросил он.

Русский студент, не задумываясь, замотал головой, как только что делал китайский.

– Конечно, нет, наоборот, он втащил Россию в Смуту, из-за него она едва не погибла.

– Я даже не об этом, – заметил Лун. – После смерти Цинь Шихуана тоже началась смута, и его династия тоже прервалась. Но…

Лун наставительно поднял палец – ему очень нравился этот жест, для китайца, вообще-то, не характерный.

– Любой ханец скажет тебе, что Чжунго создал Цинь Шихуан.

– Почему же тогда Цзин Кэ, человек, который хотел убить это «ваше всё», считается у вас героем, хоть покушение ему и не удалось? – парировал Женя, с хрустом вскрывая очередную банку. Лун последовал его примеру.

– Во-первых, погибший на пути к своей цели герой у нас считается куда…э-э… героичней, чем тот, кто добился успеха и остался жив, – начал Лун. – Цзин Кэ исполнял свой долг и умер.

– Но он же был просто наёмным убийцей, цыкэ!

– Он состоял на службе наследника царства Янь, на которое хотел напасть Цинь Шихуан, тогда он ещё звался Ин Чжэн и был ваном царства Цзинь. А цыкэ – просто человек, делающий свою работу…

– Убивать, – тихо произнёс русский студент.

Лун кивнул.

– И умереть, если нужно.

Помолчав, китаец торжественно продекламировал на родном языке:

Знал Цзин Кэ в своём сердце,

что уйдёт и вновь не вернётся,

Но теперь неизбежно

навсегда он себя прославит.

Женя знал эти стихи великого Тао Юань-мина, но в устах его друга они обрели какую-то древнюю убедительность и значимость.

– Хорошо, а что во-вторых? – спросил после минутного молчания Евгений.

– Во-вторых, все ханьцы благодарны ему, что он не убил Первого Императора, – вдруг выпалил Лун совсем не то, что хотел сказать. Но тут же понял, что так оно и есть.

– Почему?!

– Говорю же: Цинь Шихуан создал то, что вы называете Китаем, а мы – Чжун-го, Срединным государством. После него началась наша цивилизация, такая, какая она по сей день. Даже письменность, которой мы сейчас пользуемся, единообразной сделал он. И он построил Великую стену…

– Он её только достроил, при этом погибли тысячи строителей. И стена стала символом вашей изолированности!

Студенты выпили уже немало, потому спор постепенно разгорячался.

– Наша изоляция, – гордо заявил Лун, – защитила нашу уникальность. Мы самая древняя цивилизация. Мы изобрели массу вещей, которыми сейчас пользуются во всём мире.

– Ну да, ну да, – иронически покивал Женя, которому претили лозунги. – Потому к девятнадцатому веку вас били все, кому не лень, а вы только откупались и курили опиум.

Луна захлестнула волна гнева, но он не смел потерять лицо. Потому он на несколько секунд предался дыхательной гимнастике цигун, чтобы восстановить внутреннее равновесие. Упражнение помогло – Лун широко улыбнулся. По этой улыбке Женя понял, что в пылу полемики оскорбил патриотические чувства друга.

– Лёха, не обижайся, – примирительно произнёс он, по китайскому обычаю взяв приятеля за руку, – вы – великая нация. Но почему ты так зациклен на Первом Императоре? Ведь в вашей истории сотни выдающихся личностей.

– Потому что я думаю, что Первый Император жив и до сих пор сохраняет Чжун-го, – тихо, но твёрдо произнёс Лун.

– Ну ты, блин, даёшь! – рассмеялся Евгений, – Ты где живёшь – в социалистическом Китае или в империи Цинь?

Лун внутренне поёжился: если бы о вырвавшихся у него словах узнал его партийный куратор, у него вполне могли возникнуть неприятности. Но Женю можно было не опасаться – он не побежит в консульство с докладом. Поэтому Лун продолжил:

– Чжун-го было и будет десять тысяч поколений. Так сказал Цинь Шихуан. И он имел в виду не свою династию, а всю нашу страну. Нашествия варваров, смена строя – это внешнее. Внутренняя суть остаётся прежней. Мы – Срединная Империя среди варварских окраин.

Он наклонился к собеседнику, положив руку ему на плечо и таинственно поблёскивая толстыми линзами очков. Женю вдруг испугала бездонная чернота узких глаз – словно он всматривался в непроглядную бездну тысячелетий…

– Китайская Народная Республика была провозглашена именно в тот день, когда И Чжен взял себе титул Цинь Шихуанди – Божественный Император… Наше руководство всё понимает. Потому реставрируется Великая стена, потому никто не осмелиться потревожить гробницу Цинь Шихуана в Сиане…

– Так её же копают, – проговорил Евгений. Честно говоря, от последних слов приятеля ему стало жутковато. Он даже протрезвел, и чтобы вновь обрести душевное равновесие, открыл ещё две банки пива, одну протянул Луну и тут же отхлебнул из второй. Китаец последовал его примеру.

– Копают вокруг. Реставрируют глиняных солдат. А сам курган никто не потревожит. Никогда, – он выразил пренебрежение, сложив большой палец с мизинцем той же руки.

– Ну и правильно, – ответил Женя, – там же рассыплется сразу всё.

Оба парня разбирались в археологии, не раз были на раскопках и знали, о чём говорят.

– Не в этом дело, – ответил Лун, вновь понизив голос, – я уверен, что туда можно проникнуть. Но есть тайный приказ…

Тут он опять понял, что сболтнул лишнее и попытался перевести разговор.

– Ты же знаешь, что недавно наше правительство заказало у вашего знаменитого художника полотно «Великий Китай»?

Евгений кивнул.

– Так вот, там будет пять основных фигур, олицетворяющих духовную и политическую преемственность нашего народа: Конфуций, Лао-цзы, Будда…

– А политическую, конечно, Цинь Шихуан и Мао? – прервал его Женя с лёгкой иронией. Но Лун только серьёзно кивнул.

– А Цзин Кэ там не будет? – вновь попытался сыронизировать Евгений, но Лун серьёзно покачал головой.

– Не будет. Но где Цинь Шихуан – там всегда будет Цзин Кэ.

У Жени мелькнула мысль, что приятель перебрал.

– Лёха, – замял он тему, – я про Мао ничего говорить не буду. Но Цинь… Он же купался в крови, детей убивал…

– Это был его долг – почти торжественно произнёс Лун, – он создавал политическую систему, действующую у нас по сей день. Это вы всё время у себя всё ломаете, а потом строите заново. А мы видоизменяемся, но суть остаётся. Мы же даже своего последнего Императора, Пу И, не убили, как вы своего Николая – жил себе спокойно до смерти в запретном городе, числился садовником… Потому что он – Сын Неба.

Евгений вдруг почувствовал, какая культурная бездна разделяет его с приятелем. Но всё, что говорил Лун, было ему страшно интересно. Однако, похоже, тот действительно охмелел от крепкого питерского пива:

– Когда-нибудь, – слегка заплетаясь языком произнёс Лун, – я проникну в эту гробницу. Увижу реки из ртути, карту Чжун-го, потолок пещеры в драгоценных камнях и саркофаг с Императором посередине «искусственной вселенной»… И я открою его.

– Зачем тебе это надо? – несмотря на смутную тревогу, Женя всё ещё воспринимал разговор как пьяный трёп.

– Потому что я… – начал Лун и замолк, но, хлебнув ещё, всё-таки закончил. – Я – Цзин Лун, прямой потомок Цзин Кэ в шестьдесят шестом колене!

Но тут же лицо его на миг исказилось от страха – он понял, что спьяну выболтал то, чего никто не должен знать.

– Не слушай меня, – это я так, прикололся, – попытался он исправить положение. Но голос его дрожал, и Евгений понял, что приятель говорит серьёзно.

– Ох, Лёха, набухались мы с тобой, – произнёс он, никак не реагируя на признание друга. – Пошли-ка в общагу, пока туда ещё пускают.

И приятели, покачиваясь, отправились домой. А скоро учёба закончилась, и они больше не виделись.

* * *

С тех пор, как я стал Цинь Шихуанди, Первым Императором, владыкой Поднебесной, я хотел бессмертия. Не для себя – я устал от жизни и борьбы, ещё когда был наследником Цинь Инь Чженем. Но на плечах моих лежал безмерный долг – создать порядок из хаоса вечно воюющих царств. Я завоевал все эти царства. Потом я объехал свою Поднебесную, и все духи местности поклонились мне, как божественному правителю.

Да, я пролил реки крови. Я начал с двоих моих единоутробных братьев, которых мать прижила от любовника, готовившего заговор против меня. Я подавил мятеж и приказал удушить малышей, хотя в сердце моём шевелилась жалость. Но один из них должен был занять моё место, и я не мог оставить их в живых. Я приказал разорвать лошадьми любовника матери. Вскоре умерла и она. Спокойствие было восстановлено. А потом были военные победы, казни пленных, закопанные в землю ученики великого Кун-цзы. Я знал, что они невиновны, и сам почитал их великого учителя. Но их писания были бесполезны, когда речь шла о том, чтобы слепить в единое целое эту рассыпающуюся в руках субстанцию – Чжун-го. Я приказал сжечь все книги, в которых не содержались полезные сведения по земледелию, астрономии и медицине. Я защитил Поднебесную от северных варваров, которые не могли прорваться через Стену. Тысячи людей погибли на строительстве, а потом тысячи воинов днём и ночью глядели с башен на север, в любую секунду готовые, при виде отрядов ху, зажечь сигнальные костры и вызвать подкрепление. А чтобы они не уходили с постов, я велел отрубать им стопы.

Страна держалась – моим велением и покровительством Небес. Вот тогда я стал искать бессмертия, потому что Небеса благоволили мне, а без меня всё пришло бы к первозданному хаосу. Я посылал людей за море, на остров Пен-лай, чтобы они привезли мне эликсир жизни, но никто из них не вернулся. Я любил сотни наложниц так, как предписывает дао любви. Я принимал пилюли на красной киновари, которые, как утверждали даосы, могли продлить жизнь.

Покушались на меня множество раз, и я всегда оставался невредим. Но в последний раз я прочитал в глазах умирающего Цзин Кэ…

Он был лучшим цыкэ, наёмным убийцей, во всей Поднебесной. Его призвал к себе наследник царства Янь, которое я собирался присоединить. Только моя смерть могла остановить поступь моих непобедимых воинов. И Цзин отправился за ней. Он прихватил с собой три вещи: голову бежавшего от меня генерала, которой тот добровольно пожертвовал ради моего убийства, карту царства Янь – в знак того, что оно отдаётся мне без сопротивления, и отравленный кинжал, который был завёрнут в эту карту.

Их план сработал – почти. Когда я рассматривал медленно разворачиваемую передо мной убийцей карту, я сперва даже не сообразил, когда открылся кинжал. И вот уже лезвие приближается к моему телу, словно пасть атакующей змеи. Смерть казалась неминуемой. И тут я посмотрел в глаза убийцы.

Не знаю, что тот увидел в моих глазах. Но рука его дрогнула, и клинок лишь разрезал рукав моего халата. Я вскочил и попытался выхватить меч, но он застрял в ножнах. Придворные, по моему же приказу, были безоружны. Они все разбежались, дети вонючей черепахи!

А Цзин Кэ гонял меня по всему залу. Теперь я понимаю, что он уже не собирался убивать меня, но он хотел показать свою власть надо мной. А я всё никак не мог обнажить меч. То была воля Небес – надо мной и над Цзинем. Он понял, что Небо противится моей смерти, но показывал, что сейчас моя жизнь в его руках. Мне было очень страшно.

Но вот рука Небес отпустила нас, я смог выхватить меч и тут же пронзил цыкэ. Раз за разом погружал я лезвие в его плоть, а он всё не умирал и глядел на меня, ухмыляясь. Наконец, видимо, он решил мне помочь – пальцами вытащил язык и резко сжал челюсти. Я услышал жуткий хруст, язык окончательно вывалился изо рта и нелепо повис, омываемый потоком крови. Кровь хлестала и из его носа. Но он не издал ни звука, и, плавая в собственной крови, глядел мне в глаза. В его взгляде была всё та же усмешка. Тогда я понял, что мы связаны с ним навеки.

Я велел найти и казнить всю его семью, но не успел – одна женщина с маленьким мальчиком скрылась. Когда сын Цзин Кэ вырос, мать в подробностях рассказала ему всю эту историю. С тех пор всегда в Поднебесной рождался мальчик по фамилии Цзин, который, когда взрослел, узнавал, что он прямой потомок Цзин Кэ.

А я после покушения начал строительство своей гробницы, потому что познал волю Небес. Я один. И, может быть, ещё Цзин Кэ перед смертью. Я умру, но буду жить, пока стоит Чжун-го. Я буду невидимо хранить его, и когда-нибудь в своём нетленном теле выйду на солнечный свет. И тогда весь мир станет Чжун-го, все его варварские окраины, даже те, о которых мы сейчас и не ведаем. И вновь все народы соберутся под моей рукой и провозгласят меня Цинь Шихуанди, Первым и Последним Императором.

* * *

Евгений так и не стал синологом. Случилось так, что он занялся политикой и спустя много лет после того разговора в сквере был близок к тому, чтобы стать первым лицом страны. А Лун к этому времени был начальником археологической экспедиции, изучающей гробницу Цинь Шихуана в Сиане.

За эти годы он много думал и пережил несколько видений, в одном из которых к нему явился сам учитель Кун. Теперь Лун окончательно убедился в своём предназначении: он должен сделать то, чего не сделал двадцать два века назад его предок. Тогда на то была воля Небес. И сейчас их воля на то, чтобы он, Цзин Лун, последний в роде – у него не было сына – проник в гробницу Первого Императора, который в состоянии не жизни, но и не смерти сидит на золотом троне в яшмовых одеждах в бронзовом саркофаге, заложенном драгоценным мечом, посередине ртутной реки. А вокруг него – рельефная карта Чжун-го его времени, с городами, деревнями, лесами, горами, реками и озёрами из ртути. И везде – глиняные фигурки людей и животных. А на своде гробницы – звёздное небо, созданное из драгоценных камней.

Лун знал, что Император до сих пор хранит Поднебесную. Это был его долг. А долг Луна, потомка Цзин Кэ, предотвратить появление Императора из гробницы в человеческом теле. Он не знал, что станет после этого с ним, Чжун-го и всем миром, но был обязан это сделать. Это было его дао, путь, на который его направили, по воле Небес, предки.

Тайно, в обход секретных предписаний правительства, он приказал пробить на вершине холма, в самой чаще деревьев, специально высаженных здесь, чтобы затруднить проход любопытных, глубокий шурф, доходящий до кирпичной кладки гробницы. Лун знал, что скоро это станет известно надзирающим за ним спецслужбам, поэтому торопился и прокрался к шурфу в первую же безлунную ночь.

Он знал, с чем может столкнуться внутри: арбалетные стрелы, выпущенные из темноты хитроумными механизмами, проваливающиеся участки пола, ядовитые шипы и другие ловушки, поэтому экипировался, как мог. На нём был байкерский костюм из толстенной кожи, налокотники, наколенники и кевларовый бронежилет, на голове – шахтёрская каска, на ногах – прочные берцы. Защита, конечно, не очень хорошая, но он полагался на удачу и волю Небес. В рюкзаке лежали нужные инструменты и мощный фонарь, а из оружия у него был лишь закрепленный на плече хромированный бронзовый кинжал – точная копия кинжалов эпохи Воюющих царств, таким, по всей видимости, Цзин Кэ пытался умертвить императора. Только Лун не отравил клинок – у него были основания думать, что нынешнее тело Цинь Шихуана нейтрально к любому яду.

Добравшись до шурфа и убедившись, что за ним никто не следит, он привязал к ближайшему крепкому стволу конец бухты длинной прочной верёвки с узлами, скинул её в тёмный провал, откуда исходил запах могильной сырости, и, препоручив себя Великому Небу, начал спуск.

* * *

Гробница была почти достроена, когда рука Небес коснулась меня. Во время одной из своих поездок я умер прямо в повозке. Но я не умер. Я не двигался и не дышал, глаза мои были закрыты, но я видел и слышал всё, что происходит вокруг меня. И даже в отдалении – по всему моему огромному царству – поскольку дух мой получил возможность покидать тело.

Мои ближние министры, давно мечтающие умертвить меня – и я знал это – тем не менее, растерялись: ведь тело моё не разлагалось. Прямо в повозке они обложили меня тухлой рыбой, и отдавали приказы от моего имени, словно я был жив. Но запах выдавал страже «правду», и вскоре они вынуждены были объявить о моей смерти. Я не мог улыбаться, но внутренне хохотал над ними. Черепашьи катышки! Наперекор моей воле они посадили на трон моего глупого младшего сына, который поспешил облачить меня в яшмовые доспехи и усадить на золотой трон в саркофаге, замуровав заодно со мной всех мастеров, создававших гробницу. Это были верные люди – все они покончили с собой, не тронув ничего в моём маленьком подземном царстве. А мой младший отпрыск умертвил всех моих наложниц, а заодно и старшего брата, и всех прочих родственников, которые могли покуситься на его власть, и захоронил рядом с моим курганом.

Конечно, власть он не удержал, пошли восстания и смуты, ряды моих глиняных солдат вокруг кургана были разбиты, повалены и лишены оружия. Но в мой дом негодяи войти не посмели. И правильно сделали – я убил бы их всех. Я отправил свой дух к основателю новой династии и наставил его. На какое-то время в Поднебесной настал покой, но очень скоро – по моим меркам – вновь начался распад, пошли вторжения варваров. Я пытался противостоять им, но моя армия была покалечена, и варвары то и дело глумились над моей страной. Но всегда Чжун-го возрождалось, когда новая династия получала мандат Небес. А дух мой всегда являлся к её основателю, приказывая сохранять достигнутое мною. И даже когда ханьцы впали в безумие и вообще упразднили императорский дом, дух мой говорил с главным бунтовщиком по фамилии Мао, и он слушал меня. Чжун-го в своей сути осталось неизменно.

Но я неспокоен: как в светлом ян содержится частица тёмного инь, так в моём торжестве всегда есть тревога – Цзин Кэ. Его предсмертная улыбка всё время стоит перед моими закрытыми глазами. Я знаю, что его род не прервался и он повторяется в каждом из своих старших потомков. И он должен убить меня. Наше дао должно пересечься, когда я покину свой саркофаг чтобы стать императором всего мира. И тогда будет явлена конечная воля Небес.

Последний из этого злодейского рода подобрался слишком близко ко мне и идёт сюда. Ну что же, мы встретимся.

* * *

Когда последние удары титанового клюва ледоруба обрушили древние кирпичи, открыв лаз, из гробницы хлынул сноп света. Лун был ошеломлён – он приготовился к кромешной тьме. Но он не колеблясь столкнул остаток верёвки вниз и заскользил по ней. Худощавое тело пожилого мужчины, с детства занимавшегося ушу, легко справлялось с задачей. Через пару минут он уже стоял внизу.

С разных сторон послышалось звяканье и жужжание, и в кевлар бронежилета ткнулось несколько болтов. Ни один не причинил Луну повреждений – видимо, за прошедшие века механизм арбалетов ослаб. Некоторые, судя по бессильным щелчкам, вообще не сработали. Археолог предвидел это. Но – свет!

Он заливал огромное помещение, и от него всё блистало и искрилось: на тёмном нефритовом своде мерцали драгоценные камни, светлым серебром светились ртутные реки, которые, действительно, медленно катились, очевидно, под воздействием искусственного рельефа. И лишь стоящий в озерце ртути огромный бронзовый саркофаг время покрыло густой зелёной патиной.

Нет, это были не светильники на рыбьем жире, как через сто лет после погребения писал летописец. Это был… обычный электрический свет. Но очень сильный – словно десятки мощных прожекторов прятались где-то в нишах.

После первых мгновений изумления Лун пожал плечами – приобретённая в России привычка. Если древние шумеры и, кажется, даже египтяне знали электричество, чем хуже его народ хань? Правда, откуда у них были столь грандиозные источники энергии, Лун понять не мог. Но не это его сейчас занимало – профессиональный археолог, почтенный профессор отступил перед цыкэ, древним безжалостным убийцей.

Сбросив рюкзак и обнажив кинжал, Лун сделал шаг к саркофагу.

* * *

Цзин Кэ уже здесь, и теперь не прячет кинжал в карте. Ловушки не сработали. Мой дух вышел из тела. Ни в коем случае нельзя допустить его до саркофага! Ничего, я убил его раньше, убью и теперь. Эта его кровавая ухмылка…

* * *

Ноги Луна по колени погрузились в ртутный поток. Идти было трудно, гораздо труднее, чем по обычной воде. Чтобы поднять свой дух, он громко запел древнюю песню о своём предке:

Поднялся на сиденье —

он назад ни за что не глянет, —

И, летя, колесница

ворвалась во владенья Циня…

Но песня как-то не ладилась: нарастало жжение в горле, заставлявшее всё время сплевывать, всё сильнее донимала тошнота. Вдруг навалилась жуткая усталость, руки дрожали, мутилось в голове. «Ртутные пары», – промелькнула мысль. Лун пожалел, что не надел респиратор.

– Император приветствует тебя, Цзин Кэ! – раздался голос, словно бы шедший из самой утробы земли. На поверхности ртутного озерца вдруг вырос большой пузырь. Он всё рос, видоизменялся, пока не превратился в словно покрытую серебром фигуру с длинным мечом. – Ты видишь, теперь мой меч обнажён!

– Я не Цзин Кэ, я Лун, его потомок, – прохрипел археолог, крепче сжимая кинжал и приближаясь к серебряному призраку. Помутнение сознания рождало странные эффекты: словно синие призрачные стальные столбы, отсвечивающие красноватым, сияли вокруг серебристой фигуры императора.

– Неважно, – произнёс Цинь Шихуан, и Лун вяло удивился, что тот говорит на современном пекинском диалекте, – сейчас я убью тебя, как убил твоего предка.

Лун был уже на расстоянии выпада от императора, и тот ткнул мечом. Казалось, лезвие прошло сквозь кевлар, толстую кожу и плоть, но Лун не ощутил ничего. Император пронзил его ещё раз – с тем же успехом. Приободрившись, Лун, извернулся и ударил противника кинжалом в бок. Но клинок прошёл сквозь призрачное тело вместе с рукой. Лун понял, что сражается с духом.

– Нет, так не пойдёт! – вскричал он, перебарывая слабость. – Сейчас я доберусь до твоих мощей!

Фигура императора стала уменьшаться, и вскоре на поверхности ртути остался лишь большой пузырь, тут же пропавший. Лун, еле передвигая отказывающие ноги, приблизился к саркофагу и левой рукой взялся за запирающий его драгоценный императорский меч. Но тут всё завертелось у него перед глазами, он покачнулся, рухнул в ртуть, мёртвой хваткой сжимая кинжал, и затих.

Словно далёкое эхо прошелестело под сводами гробницы:

Но того человека

пусть и нет уж на белом свете,

Будет в тысячелетьях

он тревожить сердца потомков!

* * *

Итак, теперь мы вместе. Я на своём троне в недрах саркофага, а он – перед ним, уже покрытый блестящей ртутью, недвижимый, но живой, и на губах его та же проклятая усмешка, что и у его предка. Искру жизни и нетленность тела, как и мне, ему сохранила священная киноварь. Мой дух по-прежнему может покидать этот курган, но когда Небо призовёт меня выйти из него во плоти, этот Цзин будет ждать меня у входа. Ни мне, ни ему и никому, кроме Великого Неба, не дано знать, что произойдёт тогда.

* * *

Шурф тайно засыпали в кратчайшие сроки, профессор Цзин Лун был объявлен без вести пропавшим. Вскоре куда-то исчезли и все члены его семьи. Чжун-го ожидали потрясения и смуты, но из них оно, как всегда, выйдет прежним. Доклад о том, что произошло на самом деле – насколько это можно было узнать – президенту России по имени Евгений доставила разведка. Он прочитал его, долго сидел, витая мыслями где-то далеко, потом спрятал единственный экземпляр документа в самый секретный из своих сейфов, позвонил секретарю и попросил принести банку крепкого питерского пива.

Ангел в человеческой шкуре

Тёмной осенней ночью он стоял, перегнувшись через перила моста, и глядел на воду. От редких фонарей она искрилась золотистыми рябинками, но под ними скрывалась глянцевая чернота.

Как всегда, я возник рядом, когда его судьба была окончательно решена. Мой светлый брат – его хранитель, конечно, был в отчаянии, но сделать уже ничего не мог: моё присутствие означало, что ходатайство его не возымело действия.

Мне всегда было жалко души самоубийц – ослеплённые победившей нечистью, разрываемые смертным страхом и куражом страсти, они производят впечатление безумцев. Да таковыми и являются. Впрочем, если хранящая Десница отведена от такой души, значит, она добровольно согласилась с врагами, то есть, практически умерла. Моя забота: дать свободу её злой воле.

Для меня душа похожа на большое сияющее яйцо, внутри которого человек. Но суща она и внутри человека. Представить это трудновато, а объяснить сложно. Я ведь тоже не имею определённого места в пространстве – возникаю тут и там мгновенно, как только появляется надобность. Вернее, как только меня посылают. Ибо я всего лишь вестник. И весть моя тяжела.

Конечно, это «яйцо» было гнилым. Твари облепили его со всех сторон. Они тоже мои братья, но я не хочу иметь с ними ничего общего. Главных здесь было трое. Как обычно, они приняли образы этого мира, чтобы ещё больше напугать бедную душу, которая тоже могла видеть их. Первым был огромный чёрный скорпион – неудовлетворённое вожделение, которое душа приняла за любовь. Теперь он жестоко язвил её ядовитым хвостом, и с каждым проникновением свет души тускнел. На самом «яйце» сидела пупырчатая жаба – скупость от нищеты. Она выстреливала длинным языком, выхватывая кусочки света, который бесследно исчезал в её утробе. Облезлый злой павлин – тщеславие, яростно бил клювом.

Под этой тройной пыткой душа деформировалась и уже начала распадаться. А ведь были ещё и тысячи мелких – как черви, они кишели в тускнеющем свете, алчно насыщаясь им. Бесчисленные мерзкие поступки, о которых ум этого человека, наверное, уже и забыл. Но его душе они о себе забыть не давали. Акты онанизма, похожие на огромные чёрные сперматозоиды. Извивающиеся трупно-зелёные языки лжи. Гусеницеобразные пальцы мелких краж. Жёлтые струи трусости. Фекалии сквернословия.

И мне нужно было слиться с этой душой. Представьте, каково это… Но я был должен.

Его хранитель взглянул на меня. Это был страшный взгляд. Я грустно улыбнулся в ответ и вошёл в душу.

Мне нужно было снять с мозга блок, запрещающий покушаться на свою жизнь – чисто механический предохранитель, но пока он действует, невозможно ни самоубийство, ни убийство. Мозг – тёмная тяжёлая субстанция. Он обычно не видит тонкие планы, зато бешено сопротивляется любому покушению на свои функции. Но когда душа пленена злом, импульсы её воли вновь и вновь хлещут по мозгу, требуя подчинения. И если человек оставлен Богом, бразды правления беру я – никто больше не может подарить человеку смерть.

Я снял блок, и тело закинуло ногу за перила. Вторую. Охранник моста уже бежал к нему, но человек отпустил руки и с криком полетел. В последний момент я увидел, как исчезает его хранитель. Бедняга.

Я оборвал серебристую нить, которой душа крепится к телу. Всё. Он умер от разрыва сердца, не долетев до воды.

Я не хотел глядеть, как мерзкие твари уносят отделившуюся душу, да и почти никогда не вижу – у меня слишком много дел.

А был я уже в другом месте, перед другим человеком. Умирающая от рака старушка. Простейшая и грустная работа, особенно в сравнении с только что сделанной. Старушка в коме. Собственно, мозг её уже умер, жизнь тела поддерживается приборами. Мерцающая душа терпеливо ждала, хранитель стоял рядом недвижно и печально. Твари, конечно, тоже здесь, но душу не мучили. Хотя у этой бедной девочки в жизни много чего было. Я с отвращением отвернулся от беса в образе окровавленного эмбриона – аборт. Ложь, прелюбодеяния… Не хочу, да мне и не надо разглядывать это – я не судья. Я низко поклонился её хранителю и прикоснулся к поддерживающему жизнь аппарату. Он на мгновение отключился и я оборвал нить.

После смерти душа больше не выглядит, как яйцо. Она принимает образ человека, каким он был… нет, каким он должен был быть в своей славе – юным и прекрасным, и каким он не стал, израненный врагами.

Ангел взял душу за руку и увёл на Суд. Твари последовали за ними – свидетельствовать в пользу своего хозяина.

А у меня новое дело.

Я почти никогда не остаюсь праздным, как и все мои многочисленные братья-соработники. Здесь слишком много смерти. Уже очень давно не был на родине, по сравнению с которой ваш мир, как булавочная головка рядом с планетой. Я уже почти принадлежу этому свету. Как и бесы. Ангелы и аггелы, мы живём рядом с вами, а вы не видите нас. И слава Создателю – если бы ваши телесные очи имели возможность видеть всё, что делается вокруг на тонком плане, вы бы непрерывно кричали от ужаса.

Это говорю вам я, ангел смерти.

Мне опять нужно было сливаться с душой. Обычно я появляюсь, когда причина смерти уже сработала. Человек лежит искорёженный под колёсами грузовика, или пьяница, напившись отравленного спирта, издаёт последние хрипы, или у тяжело больного не выдерживает сердце. Тогда я просто обрываю нить. Но в случаях убийства и самоубийства я должен слиться с душой и позволить телу принести смерть себе или другому. Потому что тогда причина смерти – злая людская воля, порок души.

Это был убийца. Профессиональный, холоднокровный. Не столь плохо, нежели работать с маньяком-насильником. А я как-то работал: стоял и смотрел, как он терзает маленькую девочку, и чудовищный аггел в образе ихневмонида, насекомого-наездника, оседлавший совсем погасшую дряблую душу, буравил её длинным тонким органом, высасывая остатки света. Он был совместно порождён всеми бесами, которые овладевали этим человеком. Теперь их не было рядом – им было достаточно ихневмонида.

С облегчением я понял, что время бедняжки пришло, освободил волю изверга и порвал нить, а потом смотрел, как её радостный ангел уносил сияющую душу ввысь. Она минует Суд.

И, может быть, в виде утешения, мне было приказано подать смерть этому чудовищу. Я стоял в полутёмной камере, пока зачитывали приговор. Я освободил волю палача (и это было ему не в осуждение), грянул выстрел, и я сделал свою работу. Душа пылала адским, багрово-чёрным пламенем, ещё когда он был жив. Теперь же, когда тело умерло, она предстала не человеком, а таким же ихневмонидом, как демон, оплодотворивший её своим злом. Оба сразу провалилась в геенну.

Душа нынешнего убийцы тоже была пленена аггелом, но другим. Он принял образ алого льва, одновременно совокупляющегося с душой и терзающего её гигантскими лапами. На неё налипли и другие бесы, но, по сравнению с главным, они казались рыбами-лоцманами рядом с акулой. Адский огонь уже разгорался в этой душе, она жаждала убийства, хотя ум уговаривал, что это всего лишь бизнес – ничего личного.

Он стоял на коленях перед чердачным окном, выходившим на широкий шумный проспект – ждал, когда его предупредят по рации, что клиент вышел из дома, сел в машину и поехал по впадающему в проспект переулку. Я ждал того же. А его ангел ничего не ждал – стоял, отвернув лицо к стене. Он не хотел видеть то, что видел уже столько раз.

В рации раздалось короткое слово и она тут же отключилась. Человек взялся за ухоженную, профессионально оснащённую винтовку и приладил её на заранее выбранное место. Его ангел слегка вздрогнул. Я вошёл в его душу, и её непристойная радость опалила меня тяжким жаром. Душа требовала у мозга дать команду на выстрел, но тот не мог преодолеть блок. Я мягко надавил на него и он уступил. Машина уже выехала к проспекту и остановилась на светофоре. И я, и киллер ясно видели пожилого шофёра и молодого черноусого чиновника рядом с ним.

Выстрел прозвучал негромко, а я уже был рядом с молодым человеком, изумлённо глядящим на влетевшую в переднее стекло пулю. Я знал, что он подумал: «Откуда шмель?» Это было его последней мыслью. Пуля врезалась в лоб, и мозг с кровью заляпал заднее стекло. Я оборвал нить. Шофёр уже поехал на зелёный, но увидев, что случилось с хозяином, в панике свернул и врезался в фонарный столб.

Я посмотрел, как растерянная душа, уже в образе яснолицего юноши, с великим изумлением смотрела на своё окровавленное тело. А ангела рядом не было – человек не принял при жизни крещения. Теперь поздно. Бесы роились вокруг, но особо страшных не было – так, обычные грешки. Ну, разве что вот эта алчная зубастая крыса – жадность. Такая есть при душе почти каждого чиновника. Будь у него хранитель, может, он и миновал бы благополучно Суд. А так… Поднявшийся из асфальта чёрный дым окутал душу, а когда он рассеялся, её не было.

И тут я понял, что мне следует возвратиться в убийцу. Неужели он будет стрелять ещё?

Нет, он уже разобрал винтовку, положил её в чемоданчик и быстро уходил по лестнице, ведущей во двор. Видимо, должен убить кого-то по дороге. Опять нет. Спокойно вышел на проспект, без любопытства скользнул взглядом по толпе вокруг машины, перешёл в положенном месте проезжую часть и спустился в метро. А я с ним.

Подобное случается, например, когда мы надолго сливаемся с солдатом во время затяжного кровавого боя. Мы не рассуждаем над приказом – Воля, стоящая над нами, абсолютна. Мы знаем только, что ничего не делается просто так, и в отношении каждой души есть отдельная Мысль. И ещё мы знаем, что всё это во благо. Благо же для нас – служба Пославшему нас. Вы, безумные и дерзновенные люди, можете противиться Ему – вам дана свобода воли. Но ангелы её не имеют. Вернее, она вручается нам один раз, чтобы мы сделали выбор. Те, кто в начале мира выбрал противление, сейчас мучают ваши души, остальные – это мы.

Человек поднялся из метро на дальней станции и сел в припаркованную неприметную машину. Ехал долго, остановился в квартале коттеджей и стал ждать. Я осторожно потянулся к его мозгу. Ого! Ещё заказ. В один день! Этот человек или слишком жаден, или безумно смел. Я поглядел на мелких бесов, копошившихся вокруг терзаемой львом души. Жадность там была, но вполне умеренная – убитый им чиновник имел гораздо большую.

Ангел убийцы вновь стоял к нему спиной.

Кружевные ворота одного из аккуратных особнячков раскрылись и на дорогу стала медленно въезжать роскошная красная машина. Человек, не торопясь, вытащил из кармана телефон и положил палец на кнопку.

И тут я удивился.

Если вы думаете, что ангелы удивляться не могут, вы ошибаетесь. Могут. Правда, не часто.

В машине, которая выехала из особняка, никто не должен был умереть сегодня. Не спрашивайте, как я узнал – это моя работа. Мне не надо было снимать блок с мозга убийцы, не надо было в растерзанной машине обрывать серебряные нити. А вот киллеру пора было работать, но он не мог – блок держался намертво. Страшными глазами провожал он удаляющийся автомобиль, в котором мелькнула грива женских волос и смеющееся детское лицо. Так они и уехали.

За ними поехал мой человек. Я уже называл его «мой»… Несколько раз он нагонял красный автомобиль на перекрёстках и пытался взорвать, но так и не смог надавить на кнопку. Я не обращал на него внимания – размышлял. Пугающе непонятным было то, что меня никто никуда не звал. Я почувствовал, что стал свободен.

Свободен! Это волшебное для ангелов слово. Вы не понимаете его. Для вас свобода – подчинение вашим страстям, а то, что делает вас на самом деле свободными, возможность выбора между благим и худым, считается большинством из вас докучливой обязанностью. Но для нас это великий дар, который поставил вас выше нас – сотворённых, не рождённых, не имеющих постоянной свободы воли.

Вы знаете, люди, что ангелы завидуют вам? Нет? Так знайте!

Что до меня, я всегда жаждал окунуться в вашу такую интересную и разнообразную жизнь, испытать радости, которые люди не понимают – чувствовать ваши вещи, их тяжесть и основательность, вкус вашей пищи и запах вашего воздуха. Я бы, конечно, не выбрал худа – насмотрелся на последствия ваших грехов. Я бы не смог оставить Бога, которого люблю, как положено всякой твари. Но я бы жил сам и делал Его дела по доброй воле, как любимый сын, а не как любимый слуга.

Я думал, что мне это недоступно, и что выбор за меня в незапамятные времена совершили мои старшие собратья. Ведь таких, как я создали, только когда в мир вошёл грех, а с ним смерть. Мы стали её вестниками.

Но теперь я задавался вопросом: «Быть может, каждый ангел, как и каждый человек, должен делать свой выбор сам, только ангел – единожды?» И теперь этот момент настал для меня.

Мой человек в полном расстройстве ехал в своё тайное жилище. В маленькой квартирке он включил телевизор, внимательно просмотрел сообщение о первом убийстве, потом сделал звонок. Когда трубку подняли, бросил туда: «Плюс один. Минус – форс», – и сразу отключился.

Он налил себе дорогой алкогольный напиток и сел в кресло, мучительно раздумывая. А я думал о своём. Итак, я получил возможность осуществить свою мечту – стать человеком. Мог, конечно, и покинуть сейчас этого убийцу, может быть, меня пустят на родину, и, кто знает, не удостоюсь ли я там высшего чина. Но будь дело в этом, я бы и оказался на родине. А теперь я, похоже, остался один.

Странное ощущение. Словно распадаешься в эфире.

Хранитель поглядел на меня с изумлением – он тоже понял, что мне предоставлен выбор. И знал, какой. Я спросил его, и он радостно согласился с моим решением.

И тогда я стал человеком.

Но не сразу. Сначала мне нужно было освободить душу, которая должна стать моей. Лев не обращал на нас внимания – он привык к такому соседству, а наша беседа с хранителем была ему недоступна. Потому он рыкнул с величайшим изумлением, когда я бросил в него свою силу. Он пытался сопротивляться, но то была попытка с негодными средствами – я неизмеримо сильнее аггелов, равных мне по чину. Ведь в конце времён именно мы должны будем предать их смерти.

Он издал неслышный человеческому уху визг и ушёл вниз извивающейся чёрной орифламмой. Мой человек упал в обморок. И хорошо – у меня ещё много дел.

Я долго чистил его душу от прилипших тварей, и мне помогал его хранитель. Она стала гораздо светлее. Но многие бесы углубились в неё так, что их было не достать. Ничего, человек, в отличие от нас, обладает ещё одной – великой – возможностью очищения, и я ею обязательно воспользуюсь.

Я обменялся с хранителем долгим взглядом, наши сущности на миг соприкоснулись, а потом я целиком соединился с душой, моё эфирное тело стало как бы связующим звеном между ней и человеческим сознанием. Я взял на себя все бразды правления.

Тяжесть мира обрушилась на меня сразу. В глазах запестрели тысячи вещей и я должен был оценивать их суть и расположение. Незнакомые чувства облекали тело внутри и снаружи. Я ощущал, как в меня проникает воздух со всеми своими запахами, анализировать которые подробно я еще не успевал. Я ощущал влажность кожи и трение в тех местах, где она соприкасалась с одеждой. Я чувствовал кропотливую работу внутренних органов, а в ушах отдавался непрестанный «тук-тук». Я знал, что это сердце, и теперь мне предстоит всё время жить с этим стуком.

Зато я не видел больше ни души убийцы, ни собрата-хранителя. Я знал, что они рядом и во мне, но органы моего зрения больше были не способны их созерцать. Я потянулся душой к ангелу. Своему, как с изумлением осознал. И он откликнулся ободряющим сверхчувственным прикосновением.

Сознания киллера больше не было. Вернее, оно погрузилось в глубокий сон. Этим телом теперь владел я.

Встал на ноги. Голова закружилась и я упал. Ощутил незнакомое острое чувство, словно в коленях взорвались два маленькие бомбы, и тут же волна от них захватила всё тело, заставляя его как будто вибрировать. Так вот ты какая, боль… Я много раз видел её действие на людей, и мне всегда было любопытно испытать это самому. Да, очень неприятно… Но для жизни в этом мире необходимо, я знаю.

Но почему я упал? Сначала решил, что это реакция на силу тяжести, но потом вспомнил, что человек принимал алкоголь. Интересные ощущения. Надо будет их изучить подробнее.

Впрочем, сила тяжести тоже чувствовалась. Я не мог понять, как вы передвигаетесь, будучи прилеплены нижней частью к поверхности планеты. То есть, теоретически прекрасно это знал, но практически осваивать ходьбу было довольно трудно. Наверное, со стороны я производил впечатление учащегося ходить младенца, да так оно и было.

Однако я всё-таки не младенец и через пару часов готов был вести жизнь человека. Теперь следовало решить, как именно. Вы думаете, ангел ничего не понимает в земном существовании? Полноте! Я скитался среди вас тысячи тысяч лет по счёту вашего мира, я видел первых людей, все ваши царства. Я знаю, какова сегодня стоимость в долларах золотого вавилонского шекеля, за сколько можно было купить хорошего раба в Древнем Египте, и как работала полицейская система в империи Великого Хана. Так что сейчас мне было нетрудно выстроить порядок действий.

Прежде всего, внешность. Моё ангельское сознание позволяло многое, что недоступно простым людям. Мимика напрямую зависит от состояния мозга. Я и сделал в мозгу кое-какие маленькие поправки и человек стал абсолютно не похож на себя. Я несколько раз сфотографировал новое лицо и вклеил карточку в один из частично заполненных бланков паспортов, которые тут имелись. У человека были навыки работы с документами, и мог пользоваться его памятью. Остальные бланки и вообще всё, что могло меня выдать, сжёг в ванне.

Переодевшись в неброскую, но добротную одежду, я собрал все имеющиеся деньги. Их было не очень много, а счета киллера находились под контролем его хозяев и будут блокированы, как только станет известно о его побеге. Но как раз эту проблему решить было просто. Несколько лет назад я сливался с душой одного самоубийцы. Прежде чем оборвать нить, я заглянул в его мозг и получил кое-какую информацию. Мы никогда ничего не забываем, и теперь я ясно помнил номера счетов и коды ячеек в банках, где находились тайно вывезенные из страны богатства, принадлежащие потерявшей здесь власть политической группировке. Тот человек был посредником при операциях и решил отомстить предавшим его людям, унеся свои тайны из этого мира.

Мало-помалу меня охватывало какое-то странное томление – в голове появился лёгкий туман, колени словно бы размягчились, нарастало непонятное раздражение. Я никак не мог понять, в чём дело, пока мои руки сами мне не объяснили – помимо воли потянулись к распечатанной пачке сигарет, щёлкнули зажигалкой, и, не успел я понять, что случилось, уже с великим удовольствием выпускал дым. В голове на секунду стало ещё более мутно, потом прояснилось и тут же все неприятные симптомы исчезли.

Итак, я совершил первое грехопадение. Я, ангел. Грех был не в том, что я вдохнул дым табака, а в том, что поддался страсти. Я знал, что на сиянии моей души появился крохотный червячок.

«Надо как можно скорее бросить эту привычку», – решил я.

Мне было пора. Я оставил всё оружие – больше оно мне не понадобится – и вышел из дома. Свою машину я тоже оставил во дворе и, поймав квартала через два такси, поехал в аэропорт. В городе, разумеется, шли поиски убийцы важного чиновника, но шансов поймать меня у полиции не было. Через два часа мой самолёт оторвался от земли. И только тут я осознал, что проглядел очередное искушение: воспользовался фальшивыми документами. Солгал. На моей душе осел новый грех. Как же часто приходится человеку делать выбор! Люди, ваша жизнь подобна ходьбе по минному полю!

Очень скоро я убедился, насколько это верно.

Раствориться в мире мне было несложно. При помощи пластического хирурга я сделал себе новое лицо, свёл отпечатки пальцев, постоянно переезжал из страны в страну. Но ад следовал за мной. Только теперь я понял значение этой фразы. Искушения возникали ежеминутно, большую их часть я просто не замечал. А хранящая ангелов Десница была отведена от меня.

Я давно уже забросил попытки бросить курить, обнаружив, насколько это трудно. Частенько я позволял себе и выпить лишнего – алкоголь приятно расслаблял моё человеческое сознание. Еще когда я делал первые шаги в качестве человека, обнаружил, как приятно смотреть на молодых женщин. Психологический и физиологический эффект от этого весьма меня занимал, пока я не осознал, что думаю о женщинах почти всё время. Память человека, сознание которого спало во мне, хранила моменты секса, и я прекрасно понимал, чего хочу. Один раз ночью, когда я был в полусне (сон – ещё один восхитительный дар, недоступный ангелам), моя плоть восстала так мучительно, что тело опять обошлось без моего приказа: я не успел ничего понять, как рука несколькими движениями вызвала облегчение. И только почувствовав на ней влагу, я понял, что в душе моей копошится новый жилец в образе огромного сперматозоида.

Когда рукоблудие стало привычным грехом, я решил, что легче и менее постыдно будет соединение с женщиной. Её звали… Впрочем, какая теперь разница. Я могу вспомнить во всех подробностях, какая она была и что с нами происходило, но зачем? Когда я сейчас думаю о ней, моему сознанию являются лишь её большие удивлённые глаза – глаза девочки-подростка, только вступающей в жизнь. Хотя принадлежали они весьма опытной девице, где-то в ней всё-таки сохранялась эта девочка, и именно она привлекла мою ангельскую интуицию, когда я подошёл к ней прямо на улице и включил мужские навыки моего человека и собственное нездешнее обаяние. Она сдалась сразу.

Я не расставался с ней довольно долго, но потом были и другие, много. Вы спросите, почему я не женился? Я хотел, но скоро сообразил, что этому есть великое препятствие. Брак для меня может быть только один и заключённый на небесах, всё остальное блуд. Вам это говорят, но я-то знаю точно. На земле такой брак возможен лишь через церковные таинства. Моя душа была крещена в младенчестве, но перед венчанием мне надо было пройти через исповедь. А где бы я нашёл, скажите, священника, который примет у меня исповедь и не погонит из храма как то ли святотатца, то ли бесноватого? Ведь я должен буду рассказать ему о себе ВСЁ.

Это же делало для меня невозможным очистить душу через приобщение к Богу, дарованное людям Великой Жертвой. Я пытался советоваться со своим хранителем, но связь наша со временем становилась всё слабее. Теперь я почти не понимал его.

Вот так я попался в обычную человеческую ловушку, в которую угодили ещё первые люди. Как мог я, безумец, думать, что моя ангельская сущность оградит меня от ненависти Князя мира сего?! Конечно, сказывался тяжёлый груз зла, который таскал с собой мой человек. Но это меня нисколько не оправдывало: теперь я отвечал за его душу и тело. И оказался плохим сторожем.

Мне досталось хорошее тело здорового тренированного мужчины средних лет, с отличными рефлексами, очень сильное. А бессмертная сущность моего тела, созданного из эфирного огня, которое слилось с его душой, могла продлить его жизнь очень надолго, гораздо дольше, чем живут обычные люди. Рано или поздно, конечно, придёт час идти на Суд, но я был уверен, что к тому времени буду готов к нему. Вскоре, впрочем, перестал быть уверенным.

Логика человеческой жизни постоянно толкала меня к худу. Я был богат, очень богат. Но ведь своё богатство я украл. Как же я не подумал об этом, когда планировал свой земной путь! Да, я много отдавал нуждающимся, да, я пытался заработать сам. Я был бизнесменом, художником, журналистом, писателем, открыв в своей ангельской сущности массу потенциальных талантов, реализовать которые можно было лишь в этом мире. Но и радость труда была отравлена. Бизнес слишком часто требовал нечестивых решений, а в творчестве, если я хотел продавать его плоды, приходилось постоянно наступать на свою совесть, угождая покупателям.

Я узнал, что такое усталость и тяжесть тела, которое требовало расслабления и забвения. Мало-помалу алкоголь, лёгкие наркотики, ночные праздники стали для меня привычны. Я старался не думать об аггелах, которых всё больше и больше толпилось возле моей души. Но один случай переменил всё.

Я был человеком уже много лет, сменил множество профессий, жилищ и имён. Однажды в одиночестве гулял по красивой набережной, пытаясь прорваться своим сознанием к хранителю, которого не ощущал уже давным-давно. И тут он словно бы появился передо мной, протестующее воздев руки. Видение было мимолётным и тут же из темноты, разбавленной тусклым светом фонарей, выступили три тёмные фигуры. Чувство опасности ударило меня. Я увидел, что в руке одного из людей сверкнуло лезвие и понеслось ко мне.

Моё тело вновь сработало вне сознания. Я перехватил руку с ножом и с силой направил её к нападавшему. Он, кажется, поскользнулся и – с размаху упал на собственное лезвие. Я почувствовал, как сталь входит в податливую плоть, на мои руки пролилось тёплое, и в этот момент меня потрясло ещё оно видение: тёмный ангел, собрат мой, оборвал просверкнувшую серебристую нить. Мне показалось, что он поглядел на меня с укоризной.

Но думать об этом не было времени: товарищи убитого напали с двух сторон и у них тоже были ножи. Я отпустил свои рефлексы и вскоре стоял, опустошённый и потрясённый, над тремя подёргивающимися телами. В душе ещё кипели упоение боя и – тёмная радость убийства. Я мог бы оставить их в живых, но убил. Я имел волю убить! Значит, мой собрат соединился с моей душой и трижды отпустил преступную волю. Значит, душу мою имеет сейчас некогда изгнанный мною алый лев. Значит, я проклят!

Я бежал с этого места, из этого города, из этой страны, хаотично скитался по миру, пытаясь найти забвение. Но ад преследовал меня, и всё чаще я чувствовал в себе ликование уродующих душу бесов.

Тогда я пошёл на исповедь к первому попавшемуся священнику. Мне уже было всё равно, что он про меня подумает – надо было спасаться. В тёмном пустом храме, на коленях, я говорил долго-долго, утратив ощущение времени, а он слушал. Потом накрыл епитрахилью и произнёс разрешительную молитву. Я решил, что он принял меня за сумасшедшего и просто хочет избавиться, но, благословляя меня, он произнёс одно слово: «Монастырь».

И был прав.

На другой день я принял Дары. Когда благодатный огонь соединился с моей душой и плотью человеческой и ангельской, я стал другим. Я понял, что Мысль действует и в отношении меня, что Бог ждёт от меня поступка.

Я раздал свои богатства на благие дела и постригся в монахи в удалённом монастыре. Возможно, отец игумен и счёл меня нездоровым фантазёром. А может быть, нет. Но ножницы коснулись моей головы, и я получил другое имя.

Первое время, казалось, вернулась моя ангельская жизнь, когда я мог не думать об искушениях. Я делал всё положенное монаху: выстаивал службы, молился в келье, трудился на монастырь. Но вскоре обнаружил, что даже за этими стенами необходимость делать человеческий выбор меня не оставляет. Я ловил себя на том, что мечтаю о запретной пище, алкоголе и табаке. Мне бывало скучно. Часто я впадал в гнев и тогда поднимал голову алый лев убийства. Особенно мучила неудовлетворённая похоть. Исповедь помогала на время. Когда же я поймал себя на том, что с вожделением гляжу на тело молодого послушника на клиросе, я впал в отчаяние.

После долгой беседы с игуменом я отделил себя от братии и ушёл в лесной скит, где провёл долгие годы. Там моя ангельская сущность проявилась поистине, и я стал способен видеть духов. Но приходили ко мне лишь аггелы бездны, в самых разных видах, прельстительных и ужасных. Они глумились и искушали, звали к себе, кричали, что всё равно я уже воспротивился Богу и теперь сам аггел, сулили, что в бездне я получу высокий чин. Сначала я бился с ними, потом старался не замечать, непрерывно молился, и это продолжалось, пока один раз я не увидел рядом с собой своего хранителя. Он сказал, что мне дана защита. С тех пор бесы не мучили меня.

Ко мне в скит стали приходить люди, которым я рассказывал о мире горнем и о том, чего они лишаются, поддаваясь врагам. Они просили исцелить их телесные хвори и иногда это у меня получалось. Несколько раз я говорил им что-то очень для них важное. Людей приходило всё больше, но однажды опять возник мой хранитель и передал мне весть: «Хватит». Тогда я принял великую схиму, получил новое имя и затворился в монастырской келье.

Не могу сказать, что я полностью освободился от искушений – думаю, они будут до конца. Но жизнь моя, посвящённая только молитве, стала куда упорядоченнее. Не знаю, сколько лет провёл я в затворе, не видя лица людей и лишь изредка беседуя с хранителем. Последний раз он предупредил, что мой срок подходит.

В мою келью внесли гроб и сейчас я лягу в него, чтобы провести в нём последние часы в этом мире.

Я, ангел, попытавшийся быть человеком и уяснивший, почему вы, люди, выше нас, избавленных от искушений. Многие из вас гибнут в неравной борьбе, которую вы ведёте ежечасно. Но те, кто выживает – истинные высшие существа, которым собратья мои поклонятся на небесах.

Не продавайте своего первородства!

Я знаю, что сейчас придёт мой брат и соработник и, улыбнувшись мне, оборвёт нить. Хранитель возьмёт за руку изумлённую душу, а я возьму его, и мы вместе отправимся на Суд. У нас есть надежда.

Эта рукопись обнаружена в келье почившего затворника-схимонаха N-ского монастыря. Старец прославился святой жизнью и многочисленными чудесами. Решением священноначалия рукопись была навечно отправлена в тайный архив.

Для рукословов и прочих искусников

Он пребывал дома и в мрачном настроении. Курил трубку, иногда протягивая руку за стаканом вина. Монитор компьютера светил призывно. Надо было поднять себя из глубокого кресла, посадить за стол и заставить набить первый абзац нового романа. Это невыносимо тяжело, но дальше должно стать легче – польётся давно засевший в подсознании текст, из небытия возникнут персонажи, заживут своей потусторонней, но от этого не менее истинной жизнью. А первый абзац, скорее всего, потом будет уничтожен.

Но подняться и начать было невероятно тяжело, несмотря на то, что он уже множество раз делал это. Сорок два года, три романа, сотни две рассказов, ворох стихов… И всё это никому не нужно. Один рассказик в страшно урезанном виде опубликовали в газете и даже заплатили гонорар, равный стоимости двух пачек его табака. Другой обещают напечатать на безгонорарной основе в альманахе, но всё тянут. Остальное болтается на известном графоманском интернет-портале, и, судя по всему, пребудет там вечно. И вот он весь, какой есть: разведённый менеджер консалтинговой фирмы, чьей зарплаты с натяжкой хватает на алименты дочери, оплату «однушки» в спальном районе, турецкие джинсы раз в год, пельмени и сосиски ежедневно, а также табак и чилийское вино.

Он ощущал себя писателем с детства, а теперь, после третьего романа, расхваленного не только друзьями по порталу – такими же лузерами от словесности – но и несколькими вполне успешными литераторами, мог с полным правом считать себя работником пера. Но как это легковесно… Перо, пёрышко, Питер Пэн… Когда Гюго спросили на таможне, чем он зарабатывает на жизнь, тот ответил: «Пером», – и чиновник записал в анкете: «Торговец пером». Правильно, Гюго ведь публиковали и платили за это. А он совсем не Гюго… Сегодня из двенадцатого издательства пришёл отказ печатать роман. Бросить бы это всё. Но как же тогда он станет бороться с этим мучительным, палящим, тем, что бешено бьётся внутри, требуя воплощения?..

Неистовая страсть к писанию и категорическое его отторжение сплелись в его душе в отвратительный клубок. Разрешить это можно было лишь одним способом. Он высосал последние лохмы терпкого дыма и рывком поднялся. Внезапный кашель стиснул бронхи, дыхание пресеклось и в глазах заплескалась золотистая рябь, в которой утонули все мысли. Настала тьма.

– Вы – Евгений Юрьевич Беспутный.

Человек был как человек, в светлой одежде свободного покроя, с длинными волосами и хрипловатым голосом. Только вот возник словно ниоткуда, из мгновенно нахлынувшей и столь же быстро отступившей тьмы.

– Кто вы? – Евгений понимал, что вопрос оригинальностью не блещет.

– Потом, – отрывисто ответил человек. – Надо скорее убираться.

Он протянул руку, которую Евгений почему-то послушно взял. Пространство будто поплыло, увлекая их куда-то, всё быстрее и быстрее, пока они не понеслись со страшной скоростью по какому-то тоннелю, или это тоннель нёсся сквозь них. Там не было света, но и не сказать, что стояла тьма – скорее, царило полное отсутствие этих понятий. Евгений по писательской привычке попытался отобразить это в словах, но потерпел постыдную неудачу. Попытался ещё раз, но тут тоннель остановился.

Комната как комната, без индивидуальных черт, чистая, с простой и удобной мебелью.

– Беспутный, – повторил незнакомец, сидевший в кресле напротив.

Он рассматривал Евгения, словно тот был музейной редкостью – внимательно и с неким азартом ценителя.

– Да, я Беспутный, – Евгений уже был способен отвечать сложными предложениями, хотя по-прежнему не понимал ничего. – Вы можете сказать, кто вы такой и что, собственно, происходит?

– Сказать, конечно, могу, – незнакомец глядел с тем же выражением, – но вряд ли вы мне поверите.

– Я могу поверить во многое, – заверил его Евгений. – В любом случае сказать вам что-то придётся.

– Ваша правда, – вздохнул незнакомец. – Хорошо. Я из будущего.

Если он думал произвести таким образом впечатление на автора двух фантастических романов и множества рассказов, то просчитался. Что-то подобное Евгений и предполагал. Поэтому молчал, ожидая дальнейших объяснений. Незнакомец взглянул на него с лёгким удивлением, но тут же рассмеялся.

– Да, простите, совершенно забыл – двадцать первый… да ещё фантаст… Видите ли, до сих пор я работал с девятнадцатым, а тамошние реагируют совсем по-другому.

– Надо полагать, – кивнул Евгений, смутно понимая, о чём речь. – Предположим, я вам верю. Хотя бы потому, что остальные объяснения будут столь же фантастичны. Тогда вам придётся рассказать, зачем вы меня вытащили и…

Тут Евгений замолк: шок отступал и ощущение нереальности происходящего всё-таки достало. Незнакомец кивнул с пониманием.

– Меня зовут Набериус, я из дома Агареса, – он встал и слегка поклонился. – Понимаю, что это вам пока ничего не говорит, однако всё второстепенное узнаете после. Прошло двести восемь лет, четыре месяца, три дня и семь часов… от вашего времени.

Евгений вскинул голову, но промолчал.

– Мы занимаемся… переброской гениев из прошлого.

– Я – гений?! – это известие было куда сенсационнее, чем путешествие на двести лет вперёд.

Набериус кивнул.

– Ваше имя звучит сегодня примерно так, как в ваше время звучало… ну, вспомните любого из классиков.

– Но… зачем?

– Я же, кажется, сказал, – мягко произнёс Набериус, – мы собираем гениев из прошлого.

Евгений кивнул:

– Да, читал я пару рассказов об этом…

– Я читал таких пару десятков, – фыркнул Набериус. – И не исключено, что идея родилась под их влиянием.

– Вам что, своих гениев не хватает? – выпалил Евгений.

Набериус кивнул.

– Обычный вопрос. Хватает. Но гениев много не бывает.

Он суховато рассмеялся. Тут Евгения охватило возмущение. Его глаза округлились, как у кота, жёсткие усики встопорщились от гнева.

– Да как вы смели!..

Набериус взглянул ему прямо в лицо.

– А почему нет? В вашем вот случае, например?

– Потому… Потому что меня ещё не успели признать. Нигде не публиковали. Я не написал своей главной книги. Не знал славы. А вы…

Глаза Набериуса стали печальны.

– Я надеялся, вы поймете сами, – тихо произнёс он. – Ничего этого у вас не было. При жизни.

– Что?!

– Вы должны были умереть в тот момент, когда я вас забрал. Вы и умерли – в своём времени.

Евгений похолодел и потерял дар речи.

– Резкий перепад давления, у вас такое бывало – теряли сознание, падали и сразу поднимались. Но в этот раз, к несчастью, упали виском на острый угол батареи отопления. Умерли сразу. Через два года неудачливый издатель случайно наткнулся в интернете на вашу страничку, и у него появилась сумасшедшая мысль издать ваш третий, реалистический, роман. Права на все тексты ему за копейки продала ваша бывшая жена. Роман получил бешеную популярность – именно в этот момент он оказался очень актуальным. Под первый успех издатель выпустил фантастику, потом сборник рассказов, стихи. Через десять лет вас читали во всем мире. Ваш издатель стал миллиардером. А читатели, скажу я вам… Под влиянием вашего дара по миру прокатилась волна самоубийств. Юнцы бросались с высоты, прижимая к груди ваш роман.

Потупившись, Евгений молчал.

– Знаю, вы хотите спросить, – говорил Набериус, – что за тело осталось в вашей квартире. Искусственный кадавр, отличить который от настоящего трупа не сможет ни одна экспертиза вашего времени.

– И многих вы так?.. – тихо спросил Евгений.

– Перебрасываем перед смертью? – подхватил Набериус. – Да почти всех. Писателей, художников, вообще артистов. Сами подумайте, если мы имеем такую возможность, наш моральный долг – продлить их службу человечеству.

Только тут Евгений заметил на столе призывно мерцающий монитором компьютер.

Это был огромный мир, раскинувшийся по Земле и ближней зоне галактики. Мягкий и мобильный вариант феодализма вполне устраивал Евгения. Технические чудеса приводили в восхищение. Он побывал на нескольких планетах, разговаривал со множеством людей, властных и простых. Сначала немного удивлялся, что в своих странствиях не встретил ни одного гения из «переброшенных», но потом понял, что мир этот слишком велик, чтобы они могли где-то случайно пересечься. Да и, надо полагать, заняты эти гении было по горло, осмысливая и претворяя в искусство новые впечатления. Так же, как и сам Евгений.

Проблем с получением информации не было: биоэлектроника качала её непосредственно в мозг. Хуже, что пришлось оставить мелкие привычки, так помогавшие ему жить и писать в своём времени. Вино, трубка, кофе, длительный сон, периоды ничегонеделания, во время которых в нём, как зерно в скованной морозом почве, прорастали тексты. Набериус, его куратор, объяснил, что всё это отнимает слишком много времени и здоровья у ценнейших личностей, потому должно быть упразднено. А необходимые для процесса творчества состояния, которые достигались с помощью этих примитивных средств, легко и гораздо сильнее проявлялись под воздействием различных физиопроцедур. Как выяснилось, ненужными оказались и кратковременные периоды эйфории после написания новой вещи. Теперь Евгений от одного произведения сразу переходил к другому, не наслаждаясь мыслью, что предыдущее закончено. Постепенно от всей прошлой жизни у него остался лишь мучительный зуд, непрестанно подвигавший его к писанию.

Никогда он не работал так интенсивно. С его клавиатуры рекой текли романы, повести, рассказы, стихи, эссе. Набериус восхищённо просматривал их и забирал, стирая файлы в компьютере Евгения. Он говорил, что готовит полное собрание новых сочинений воскрешённого гения. Евгению было всё равно – он писал бы и без надежды издаться, лишь бы избавиться от мук творчества. Но чем больше он писал, тем сильнее муки эти глодали его – как неукротимая жажда больного холерой, утолить которую невозможно.

Со временем Евгений понял, что люди будущего просто эксплуатируют его дар в каких-то своих тёмных целях. Он, было, хотел возмутиться, напасть на Набериуса, сбежать. Но тут осознание грандиозности такого инкубатора для гениев потрясло его. Он бросился к компьютеру, чтобы написать об этом рассказ.

С вознесённой на невероятную высоту площадки, стоя на изящной балюстраде, Набериус обозревал это странное место. Сейчас он был в своём истинном облике – чёрного как сажа журавля. Пейзаж внизу состоял из миллионов одинаковых, мерно мерцающих ячеек, в каждой из которых покоилось обнажённое человеческое тело. Они были неподвижны, но Набериус знал, что люди эти погружёны в тяжкие труды. С помощью компьютеров, пишущих машинок, ручек, перьев, стилосов, кистей, карандашей, резцов, кинокамер они в своих грёзах, равнозначных здесь реальности, безуспешно пытались избыть пожирающую их изнутри творческую похоть. И всю вечность трудам их не настанет конца.

– Ты чем-то расстроен, мой Набериус? – раздался позади мелодичный кроткий голос.

Журавль повернулся и низко склонился перед дряхлым стариком на огромном крокодиле. Герцог Агарес, хозяин этого места и множества других угодий. Из птичьего клюва вышли хриплые звуки, слагавшиеся в слова:

– Мне было грустно, потому что эти люди не ведают правды, господин. Зачем мы обманываем их? Это неблагородно. В конце концов, их вина лишь в гордыне, которая помешала им распорядиться своим талантом как положено и заставила послужить нам. Они должны знать, за что их наказали. Здесь ведь все это знают.

Герцог тихо засмеялся. Сидящий у него на руке ястреб беспокойно зашевелился.

– Так ты считаешь, что незнание усугубляет их муки?

– Нет, господин, – журавль помотал головой, что смотрелось немного комично. – Это их унижает.

Крокодил вместе с герцогом невероятным образом взгромоздились на балюстраду и устроились рядом с Набериусом.

– Возможно, ты прав. Но там, – Агарес мельком указал куда-то вниз и в сторону, – считают, что не стоит мучить их излишне. Пусть думают, что труд их не зряшный.

Господин и вассал замолкли, задумчиво и скорбно глядя вниз. Над их головами, на гигантской скале, по которой шёл выступ с балюстрадой, мрачно пылали буквы надписи, перевести которую с неведомого ни одному человеку языка можно было примерно так: «Круг десятый. Для рукословов и прочих искусников».

Примечания

1

Остров Паксос

2

Св. Антоний Великий и св. Павел Фивейский

3

Св. Иероним

4

Ложная гробница

5

Не хочу быть епископом (лат.) Сейчас – ритуальная фраза во время католического обряда возведения в епископы.

6

Попечение (греч.)

7

Шлимазл – счастливчик, в ироническом смысле – недотёпа (идиш)

8

Вэйзмир – Боже мой! (идиш)

9

Дрек мит фефер! – Дерьмо с перцем! (идиш)

10

Шмок – то же, что и «поц», в переносном значении – простофиля (идиш)

11

Кипиш – отвлекающий внимание скандал (идиш)

12

Бекицер – быстрее (иск. идиш)

13

Мосерим (мусора) – полицейские (идиш)

14

А лох ин коп – дырку в голове (иск. идиш)

15

Цурес на свой тухес – счастье на свою задницу (идиш)

16

Цимес – сладость. В переносном значении – наслаждение (идиш).

17

Афцелохес але соним – назло врагам (идиш)

18

Горништ – ничто (идиш)

19

Мишуге – безумец (идиш).

20

Наришкайт – глупость (идиш)

21

Нож подмышкой (гаэльск.)

Content

Павел Виноградов
Странные существа (сборник)

На тёмный путь единожды вступив…

Колея

Эпизод 1

Эпизод 2

Старец Силуан

Роща Эрлик-хана

Крысобог

Билли Бонс и Дэйви Джонс

Дитя воды

Принцесса воронов

Грибник

Антип-терробоец

Между этажами

Янь и волхв

Цинь и Цзин

Ангел в человеческой шкуре

Для рукословов и прочих искусников

Примечания