Виктор Петелин

Мой XX век:

счастье быть самим собой

Жизнеописание в воспоминаниях о противоборстве официальной идеологии

Документы. Письма. Статьи. Размышления Москва

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Часть первая

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

Быть или не быть – таков вопрос;

Что благородней духом – покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством?

Шекспир. Гамлет

1. Быть или не быть...

26 сентября 1990 года... День как день... Звонки по телефону... Но главное – размышлял о том, нужно ли писать вторую книгу о Шаляпине... Первая – «Восхождение» – была опубликована только в прошлом году, в немалом объеме, мне казалось, что удалось сказать то, что хотелось... Но посыпались письма, которые бережно собирали издатели и передавали их мне: читатели требовали продолжения. Ведь книга заканчивалась 1902 годом: триумфальное шествие по оперным сценам мира только начиналось, столько ему еще предстояло сделать, столько драматического, трагического пережить, столько создать величайших художественных открытий... Читатели, конечно, правы, но как вспомнишь, как тяжко давалась первая книжка, так сразу же возникал вопрос: а нужно ли... Не лучше ли снова окунуться в ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК и написать «Братья Румянцевы», о трех сыновьях фельдмаршала Румянцева, один из которых – Николай – стал основателем Румянцевской библиотеки, а перед этим занимал высокие государственные посты при Александре Первом, и таким образом показать конец XVIII века, краткое царствование Павла, отношения с Наполеоном и пр. и пр.

А пока перебирал накопившуюся прессу, просматривал недавние газеты, журналы... Многое раздражало, особенно те материалы, в которых авторы с безоглядной остервенелостью пытались доказать, что прожитые семьдесят лет после Октябрьской революции – сплошной мрак, а советские люди – рабы, а самые оголтелые бросились доказывать, что и вообще Россия – тысячелетняя раба, русский человек – с рабьей кровью. Один из таких – Виктор Ерофеев – написал статью «Поминки по советской литературе», опубликованную в «Литературной газете», с которой, как оказалось, началась острая дискуссия...

Читаю газеты, журналы, просматриваю книги, сборники, публицистические статьи, смотрю иной раз и телевизионное литературное шоу... И чаще всего узнаю от совсем молодых литераторов, как нам плохо жилось в пору Хрущева или Брежнева, нам, нынешним шестидесятилетним, учившимся в эпоху Сталина и начинавшим свой литературный путь в эти самые хрущевско-брежневские времена. На российском съезде писателей Константин Ковалев, славный и талантливый паренек, прямо заявил, что он опасается возрождения командно-административного стиля руководства литературой и литераторами:«Не в этом ли одна из важных причин падения престижа писательского труда и роли литератора, а следовательно, и Союза писателей в сознании людей? Ведь диктовали, как жить и что писать, всегда – все эти семь десятилетий. Но сегодня, кажется, как никогда, врос в шкуру творческого человека казенно-аппаратный призрак, уничтожающий саму суть творчества изнутри.

И разве Союз писателей России не страдает этим же недугом?..»

Вроде бы такие разные, и внешне и внутренне, Константин Ковалев и Виктор Ерофеев, а похоронили нашу русскую литературу за все семьдесят лет по первому, так сказать, разряду: ну разве может быть литература настоящей, подлинной, если писатель оказывался в положении, когда ему все семьдесят лет «диктовали, как жить и что писать». Действительно, если это так, то падение престижа писательского труда вполне объяснимо.

Из других источников, из других признаний неожиданно для себя узнаешь, что все мы испытывали страх, стояли на коленях и вообще были рабами режима, командно-административной системы, времени. Признается в своем страхе шахтер, писатель, скульптор, академик. Страх не помешал им получить свои звания, всевозможные премии, быть, как говорится, на коне, а сейчас, разоблачая все то же время, уже бесстрашно снова пытаются взгромоздиться все на того же коня удачи. Если б кто знал, как надоели эти стенания, раздающиеся из уст вполне благополучно проживших и переживших это время людей, пытающихся оправдать то, чем они занимались всю свою жизнь, и наконец-то получивших возможность сказать «настоящую» правду. Ждешь, ждешь, допустим, от писателя эту самую правду, а получаешь все ту же жиденькую вещицу.

Приведу лишь несколько примеров... Вот «Советский спорт» (1990. 22 сентября) публикует признание народного депутата Украины В. Тризны, что рабочие, прежде всего шахтеры, объявившие летом прошлого года забастовку, наконец проснулись, «одолели страх», «страх, который за семьдесят лет тоталитарного режима въелся в каждую клетку». «Теперь-то ясно всем, что времена действительно изменились. Теперь можно подняться с колен», – гордо заявляет народный депутат. Вот, оказывается, какие храбрецы: теперь, когда ясно, что «не посадят», «не вышлют», можно подняться с колен. А в «Правде» (1990. 24 сентября) В. Прохоров и Н. Сенчев, рассказывая о своем пребывании в «знаменитом Дебревлаге», где отбывали незаслуженное наказание Синявский, Даниэль и Ратушинская, сделали такой вывод о том времени: «И как же хорошо, что ушло то время, когда право на свои убеждения, иные, чем у других, можно было обрести только ценой свободы».

И действительно получается, что кто не сидел и не уехал за границу – все или рабы, или приспособленцы. Конечно, это далеко не так.

Русский дирижер Евгений Светланов, давая интервью «Правде», как раз обратил внимание на то, что сейчас сильно преувеличивают значение тех, кто по тем или иным причинам покинул Отечество. Гораздо плодотворнее творчество тех, кто остался на Родине и делал все для того, чтобы освободить свое творчество от тех пут, которые крепко порой сдерживали его. И те, кто остался, даже не думая об отъезде, создавали замечательные произведения во всех видах и направлениях нашего родного русского Искусства. Можно было бы назвать десятки имен, творчество которых составило наш золотой фонд, и среди писателей, и среди композиторов, и среди актеров, и среди художников... У них не было страха, не стояли они на коленях; они писали то, что думали, а если на пути их произведений возникали препятствия, то они сражались за их целостность и полноту.

Да, «диктовали, как жить и что писать», но деятели культуры и искусства вели себя по-разному: одни валились на колени и били поклоны; другие поступали самостоятельно, творчески, как подсказывала им совесть и талант.

А вот в «Комсомольской правде», комментируя недавно прошедший российский съезд писателей, зашли с другой стороны и ударили все по тем же писателям старшего поколения, но мысль-то, в сущности, та же самая: «Еще одна идея – идея чисто русская – возникала то явно, то попутно на съезде. Идея служения. Нашим писателям, кажется, всегда было необходимо кому-то служить – царю, Отечеству, народу. Без идеи своей необходимости словно бы и дело не клеилось. Подневольность одному белому листу? Нет, нет, это не для наших. За нашими – всегда миссия, всегда направление. И к сожалению, не всегда акт высокого служения, чаще просто служение кому-то и чему-то» (Комсомольская правда. 1990. 22 декабря). И снова возникает недобрая мысль: русский советский писатель пляшет под чужую дудку...

Эти размышления прервал очередной телефонный звонок, показавшийся мне тревожным... Почему? Не знаю...

– Витя? – звонил Артем Анфиногенов. – Ты читал сегодня «Литературную газету»?..

«Да, предчувствие меня не обмануло», – ошалело подумал я, мгновенно вспоминая все выпады против меня и моих единомышленников в этой самой «Литературке»...

– Ты что замолчал? Не отвечаешь... Ты выписываешь «Литературную газету»?

– Нет! – с явным раздражением ответил я. – Не выписываю и читать не буду...

– Чудак! Беги купи! Ты с сегодняшнего дня – знаменитость. О тебе целая полоса в газете... Да, предупреждаю: не ругают, а хвалят... Какой ты смелый и замечательный...

– Не может этого быть...

– Беги, беги, купи эту газетку...

С Артемом Анфиногеновым я был знаком давно, учились на одном курсе филологического факультета МГУ. Он несколько старше меня, фронтовик, летчик, не раз горел в самолете, чудом выжил, после окончания учебы в университете работал в газетах, журналах, на киностудии, писал очерки, статьи, повести, романы. Сочинений я его почти не читал, конечно, кое-что просматривал, но всегда относился к нему с большой симпатией. Особенно после того, как он однажды преподнес мне наглядный урок тенниса.

Я в то время, давным-давно это было, только начинал осваивать азы тенниса, много времени проводил на корте. Сумбурно, суматошно бегал по корту, иной раз удачно попадая ракеткой по мячу, но чаще этот неуловимый мяч летел то в аут, то в сетку. Как-то за такой игрой долго и молча наблюдал Артем, потом не выдержал, вышел на поле, взял у меня ракетку.

– Витя! Есть несколько элементарных положений игрока на корте. Как ты стоишь, когда мяч летит от партнера? Ты стоишь пузом, грубо говоря, к сетке, мяч летит на тебя, и ты судорожно бьешь его, лишь бы попасть по мячу, отбить его. А надо принимать его, развернувшись боком к нему. Если видишь, что мяч летит налево, ты поворачиваешься налево всем корпусом, левая нога чуть сзади, правая впереди, и замах ракеткой за левое плечо, мяч ударяется о поле, а ты его встречаешь своим мощным ударом, направляя этот удар туда, где нет твоего партнера. Смотри...

Артем показывает мне правильный удар слева, потом справа, пластично, красиво передвигаясь по корту.

– И главное – смотри на мяч, не упуская его ни на мгновение, следи за движением ног, полусогнутых ног, чтобы в любой момент ты мог распрямить их во время ударов... И замах ракеткой... В момент удара твоего партнера на той стороне корта ты уже должен угадать направление удара, мгновенно оценить обстановку и правильно встретить этот мяч...

И не раз еще Артем Анфиногенов, подмечая недостатки в моей игре, даст мне добрые советы. А рядом со мной наблюдает мой постоянный партнер Олег Михайлов, вовлекший меня в эту увлекательнейшую игру. И вот его звонок...

Конечно, я тут же собрался и побежал за газетой... Нетерпеливо разворачиваю, пробегаю глазами по страницам. Обратил внимание на статью Дмитрия Урнова, главного редактора журнала «Вопросы литературы», но первые же строчки ее навеяли на меня скуку: опять «поминки по советской литературе», очередная статья, подумалось, в угоду времени, новым веяниям, перечеркивающим все достижения своих предшественников. А где же про меня-то? Листаю страницы уже лихорадочно, ничего не увидел... И только дома начал тщательно изучать страницу за страницей... И снова с неохотой начинаю читать статью Дмитрия Урнова «Кто создает иллюзии?» в рубрике «Поминки по советской литературе».

Все, что писал Д. Урнов, казалось мне упрощенным и примитивным. Уже само начало: «К понятию «советская литература» подход у нас преобладал паспортный: проживает писатель на территории СССР, стало быть, он должен быть советским. Если он к тому же член Союза писателей, то, согласно уставу, еще и социалистический реалист. Ввести разграничения литературные, исторические, социологические оказывалось невозможным: в Советском Союзе все советское».

Прочитал начало этой писанины и возмутился: во всех своих статьях и книгах, о которых еще речь впереди, я писал о русских писателях, о русском национальном характере, воплощенном в образах, созданных мастерами русского слова. Но я только ученик и последователь великих русских мастеров: о национальной самобытности литературы и искусства как непременном условии его долговечности в 1966 году ярко выступили Леонид Леонов, Дмитрий Корин и Сергей Коненков в журнале «Молодая гвардия». А журнал «Молодая гвардия» вообще за последние годы 60-х годов? Нет, упрощенно представил литературную борьбу тех лет мой приятель и коллега Дмитрий Урнов. Но вдруг в его статье мелькнула моя фамилия... Тут я – весь внимание... Читаю:

«...Суровое, но истинно историческое счастье, выпавшее на долю моего поколения, – быть хотя бы юными свидетелями Великой Отечественной войны позволило нам узнать, что единый порыв, всенародный энтузиазм, беззаветный героизм, полная готовность, короче, патриотический подъем и общенациональное единство все это не пропагандистские выдумки.

Вот мы скрупулезно выясняем, где кончается Средневековье и начинается Новое время... Так неужели наутро после Октябрьского восстания писатель, легший спать старорежимным, проснулся советским? Скажем, Михаил Пришвин – тоже социалистический реалист?

Вопросы очевидные и – долго не подлежавшие обсуждению. Их не хотели обсуждать, в том числе и те, кто теперь утверждает, что того же Пришвина или Михаила Булгакова, разумеется, смешно считать советскими писателями. На моей памяти первым о границах советской литературы во всеуслышание заговорил Виктор... Нет, не Ерофеев, а другой, Виктор Петелин. Было это тридцать четыре года назад и являлось в свою очередь следствием глубоких перемен в нашем обществе.

Год тысяча девятьсот пятьдесят шестой. Как сейчас помню бас своего сокурсника Валентина Недзвецкого, провозглашающего с трибуны Коммунистической (Богословской) аудитории в старом здании МГУ: «Пора спросить у нашего правительства...» В число неотложных задач, которые мы тогда собирались либо поставить перед руководством, либо решить собственными силами, был занесен и вопрос о литературе. «А подать сюда...» И было поручено аспиранту филологического факультета Петелину осветить этот вопрос. Докладчика выбирал деканат, старательно выбирал, стремясь найти оратора, способного отстоять наши позиции.

Что с той трибуны услышали от Виктора Петелина, не шло ни в какое сравнение с этюдом на ту же тему, опубликованным лишь три года спустя, и то за границей. Я имею в виду эссе о социалистическом реализме, вышедшее в 1959 г. в Париже под именем Абрама Терца и принадлежавшее А.Д. Синявскому. Вот это эссе, ныне широко известное, рядом с петелинским выступлением следовало бы считать апологией названного метода.

Следовало бы... однако... Спрашивается, почему А.Д. Синявского (Абрама Терца) как подхватили сразу, так по сию пору и носят на руках, а слово истинного смельчака критика, в самом деле первого и поистине во весь голос сказавшего, что такое социалистический реализм, забыто?

Да потому же, почему похоронную речь по советской литературе произносит анфан терибль (баловень) советского режима, произносит в порядке дерзкого откровения, между тем даже в редакционном врезе не упомянуты те, кто по меньшей мере пятнадцать лет тому говорил (понятно, без эпатажа) о тех же проблемах».

В спор с Д. Урновым пока не вступаю, есть в статье вместе с интересными, свежими мыслями и торопливые, непродуманные. Сразу обращаю внимание на статью Я. Гордина, помещенную тут же, во второй половине газетной полосы. Статья интересная, остро полемически направленная против главного редактора теоретического журнала «Вопросы литературы» Д. Урнова, который «столь безоговорочно доверяет устной традиции, что забывает о таком понятии, как критика источника»: «..Установка Д. Урнова на устную традицию приводит к серьезным недоразумениям. Вот он объясняет, что первым и самым радикальным борцом против соцреализма был Виктор Петелин, выступивший в 1956 году с докладом на эту тему. А «эссе, ныне широко известное, рядом с петелинским выступлением следовало бы считать апологией названного метода. Следовало бы... однако... Спрашивается, почему А.Д. Синявского (Абрама Терца) как подхватили сразу, так по сию пору и носят на руках, а слово истинного смельчака критика, в самом деле первого и поистине во весь голос сказавшего, что такое социалистический реализм, забыто?»

Ну если главному редактору теоретического журнала это непонятно, попробую, как могу, объяснить. Дело в том, что Синявский (Абрам Терц) опубликовал свою точку зрения, а Петелин этого не сделал. Поэтому мнение Синявского стало фактом литературного и общественного процесса, а устное выступление Петелина осталось фактом внутренней жизни филологического факультета МГУ. И опираться в оценках на воспоминания Д. Урнова – тридцатипятилетней давности! – я бы лично не рискнул. И еще один штришок: робкого Синявского за его точку зрения «как подхватили сразу», так и понесли в мордовский лагерь, а смельчак критик Петелин невозбранно продолжал свою плодотворную литературную деятельность и основ больше не потрясал. Я заговорил обо всем этом только потому, что оба критика, вряд ли того желая, пафосом и методом существенно подкрепили позицию инициатора дискуссии...»

Прочитал эти две статьи, и память унесла меня в те далекие и такие близкие годы...

Прошу простить меня за столь длинную цитату, притом что то мое выступление Д. Урнов представляет в столь радужном свете, что и неловко его цитировать. Так, во всяком случае, может показаться читателю, не знающему, естественно, всех обстоятельств, которые сопутствовали этому выступлению.

Прежде всего меня поразило, что, оказывается, выбирал меня в качестве докладчика деканат; оказывается, меня выбрали студенты четвертого курса в качестве докладчика просто потому, что я могу высказать то, что думали студенты четвертого курса (они, дескать, стремились «найти оратора, способного отстоять наши позиции»). Но деканат меня не «отбирал», о позиции студентов четвертого курса («наши позиции») не имел никакого представления.

Ничуть не сомневаюсь, что все это Д. Урнов, умный, талантливый ученый и писатель, обаятельный человек, писал от чистого сердца, надеясь отметить этот эпизод и «похвалить» давнего оратора, выступившего в Коммунистической (в прошлом – Богословской, ныне – Академической) аудитории. Но память, память, как ты порой подводишь нас, да, в сущности, и всех, кто берется что-то давнее вспоминать. Так и в этом случае... И мне горько и обидно читать эту статью. Ну хорошо, хоть вспомнил...

А на самом деле все было просто... Прошел XX съезд КПСС, нам прочитали закрытый доклад Хрущева, ошеломивший нас. Закипели бурные дискуссии, особенно страстными споры были в Ленинской (Румянцевской) библиотеке. Я только что закончил диссертацию, сдал на перепечатку, вроде бы освободился от давившего меня груза и полностью окунулся в омут этих споров, которые втягивали, и втягивали, и не было этому конца...

Память прихотлива, почти всегда отбирая из прошлого только то, что выгодно сегодня. Эти отнюдь не новые мысли приходят мне при чтении статьи Д. Урнова. Конечно, повторяю, любой на моем месте был бы благодарен столь авторитетному в литературных кругах ученому, что вспомнил мое нашумевшее в то время выступление.

Действительно, в начале декабря (память, память, как ты прихотлива!) 1956 года я «сокрушал» литературу социалистического реализма, нанося, как мне тогда казалось, жесточайшие удары по самой теории и методу социалистического реализма, приводил цитаты из книг Л.И. Тимофеева, непререкаемого в то время авторитета в этой области и вообще теории литературы, из докладов Жданова 1934 и 1946 годов, из учебников, монографий. Все многочисленные историки литературы и ее теоретики, а за восемь лет учебы на факультете я прочитал великое множество их книг, чаще всего цитировали одно из основных положений Устава советских писателей: «Социалистический реализм, являясь основным методом художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма».

Конечно, в уставе говорилось и о том, что советские писатели должны руководствоваться коммунистическим мировоззрением, держать «тесную и непосредственную связь... с актуальными вопросами политики партии и советской власти», включиться «в активное социалистическое строительство» и пр. и пр.

Ну, это ладно, не так уж меня и трогало то время, а вот тезис, что советские писатели при создании образов должны отбирать «лучшие чувства и качества советского человека, раскрывая перед ним завтрашний его день», меня глубоко озадачил.

Все ученые, критики чуть ли не в один голос утверждали, что у метода социалистического реализма есть великие преимущества перед методом критического реализма, «мы должны показать нашего человека в то же время правдиво и показать таким, каким он должен быть, осветить его завтрашний день» (А. Фадеев): «Это не только не умаляет силы реализма, а это и есть подлинный реализм. Жизнь надо брать в ее революционном развитии. Приведу пример из области природы. Яблоко, выращенное в саду, особенно в таком саду, как сад Мичурина, – это яблоко такое, «как оно есть», и одновременно такое, «каким оно должно быть». Это яблоко больше выражает сущность яблока, чем дикий лесной плод. Так и социалистический реализм» (Фадеев А. Задачи литературной теории и критики // В сб.: Проблемы социалистического реализма. М., 1948. С. 12). И это все объявлялось преимуществами социалистического реализма перед другими творческими методами, новым его качеством.

Или вот еще одно высказывание А. Фадеева: «Старому русскому реализму тоже присущи были свои слабости. Главная слабость или, вернее, главная беда его состояла в том, что и он не мог изобразить того положительного героя, который в реальной исторической действительности являлся ее завтрашним днем.

Какие счастливцы мы, художники советского, социалистического общества, когда в нашей действительности реально существует новый, советский человек, носитель самой передовой, всечеловеческой морали! Впервые из-под пера художника возник герой литературы, который является подлинным героем жизни, творцом и созидателем коммунистического общества.

Именно благодаря этому обстоятельству наш социалистический реализм представляет собой полный органический синтез реализма с революционной романтикой. Это совершенно новый реализм. Он открывает новую главу в художественном развитии человечества» (Там же. С. 33).

Мы учились в то время по учебникам Л.И. Тимофеева, непререкаемого авторитета в области теории литературы. На третьем курсе я написал курсовую работу на тему: «Изображение жизни в революционном развитии как основополагающий принцип социалистического реализма», научный руководитель профессор А.Н. Соколов на обсуждении доклада высказал свои замечания, высоко оценив добросовестность докладчика. На четвертом курсе я написал работу на тему: «Дело Артамоновых» A.M. Горького как произведение социалистического реализма» (семинар Е.И. Ковальчик). Так что проблемы социалистического реализма мне были знакомы не понаслышке. Не помню, какую чепуху я написал на третьем курсе, работа не сохранилась, но на четвертом курсе мне с трудом удавалось свести, как говорится, концы с концами: «Дело Артамоновых» никак не укладывалось в прокрустово ложе социалистического реализма, как я ни старался. И вот этот процесс «укладывания» мне не понравился в творческой работе, породив в душе сомнения и противоречия...

Эти сомнения, противоречия, наблюдения, мысли и чувства, связанные с профессией и общественной жизнью, какою я жил, широким половодьем хлынули после XX съезда. Я выступал в курилке Ленинской библиотеки, на вернисажах, в аудиториях факультета, во Дворце культуры на Ленинских горах... С горячим пылом молодости я говорил то, что думал, а мои более опытные в житейских делах друзья и товарищи приходили в ужас, оглядываясь по сторонам.

Одно из таких горячих выступлений услышал Боря Бугров, председатель НСО (научно-студенческое общество) четвертого курса филологического факультета МГУ, слушал внимательно, даже чуть-чуть склонив голову в сторону от, казалось, удовольствия и согласия (только потом я узнал, что это свойство его физического сложения). Да и потом мы не раз встречались, слушая спецкурс Сергея Михайловича Бонди, обменивались мнениями о только что услышанном: Бонди не отрицал социалистического реализма, но говорил об этом скупо, бегло, больше уделяя внимание жизни и творчеству Пушкина, Блока, Льва Толстого...

Борис Бугров и предложил мне сделать доклад «О художественном методе» на заседании НСО четвертого курса нашего факультета. Два месяца – октябрь и ноябрь 1956 года – я готовился к докладу, написал, подобрал цитаты... Встречаясь с друзьями, товарищами, коллегами по аспирантуре, я по своему темпераменту и душевной неиспорченности щедро делился своими мыслями и соображениями. Почти все соглашались со мной, поддерживали основной тезис: социалистический реализм как разновидность художественного метода вреден, принес литературе, искусству вообще, непоправимый ущерб. Вспоминаю, как однажды, случайно в метро, кажется на станции «Маяковская», столкнулся с Петром Палиевским, и мы долго рассуждали о современном состоянии литературы, дружно осуждая принципы социалистического реализма. Это поддерживало и окрыляло: значит, я на правильном пути, нужно только убедительно и толково изложить то, что вошло в душу моего поколения.

Все было проще, как всегда, и сложней, чем это представил в своей статье Дмитрий Урнов: я никогда не был игрушкой в чьих-то руках, не признаю и не терплю «кукловодов», а ведь именно эту нелепость высказал почтенный мой коллега в своих воспоминаниях: «мы подобрали», «деканат показал», «он озвучил то, что мы думали» и пр. и пр.

2. Доклад «О художественном методе» в Коммунистической аудитории

О моем намерении выступить с докладом «О художественном методе» узнал мой научный руководитель профессор А.И. Метченко и пригласил к себе на кафедру. Естественно, я забеспокоился, чувство самосохранения забило тревогу: на пути загорелся красный свет. Но избежать встречи было невозможно – у научного руководителя лежала только что перепечатанная (750 с.) кандидатская диссертация на тему «Человек и народ в романах М.А. Шолохова» (в 1965 году она вышла в свет под названием «Гуманизм Шолохова» в издательстве «Советский писатель»), от которой зависела вся моя судьба; во всяком случае, так мне казалось в то время.

Хмуро встретил меня Алексей Иванович. Стал расспрашивать о докладе. Сначала я пытался увильнуть от прямого разговора, но мой профессор был человеком опытным, знал и мой характер. Он сумел зажечь меня, и я все выплеснул перед ним, все, что накопилось в душе за эти месяцы после XX съезда. Внимательно слушал он мою горячую речь. Да, как оказалось, не только он: в связи с ремонтом наша беседа проходила в библиотеке, недалеко от нас сидел, а потом стал нетерпеливо прохаживаться высокий человек в мундире с орденскими планками (годы спустя я познакомился с ним – это был Павел Павловский, писавший у Алексея Ивановича то ли курсовую, то ли дипломную).

– Не надо тебе выступать, откажись от доклада, – прервал Алексей Иванович мои излияния. – Ты испортишь себе жизнь...

– Ну почему? Ведь то, что я думаю и скажу, кому-то надо сказать... Многие со мной согласны...

– Вот этот «кто-то» пусть и скажет, а у тебя – готовая диссертация, и надо думать о защите, а этот доклад может испортить тебе всю жизнь, – раздраженно повторил он, явно не ожидавший столь упорного сопротивления. – Я дочитываю ее, работа интересная, спорная, остро полемическая, в своей статье «Историзм и догма», она выйдет в двенадцатом номере «Нового мира», я ссылаюсь на твою рукопись – случай небывалый (действительно, вскоре вышел «Новый мир» № 12 за 1956 год, и в статье А.И. Метченко есть слова «прав молодой исследователь В. Петелин...» и т. д. Любопытные могут в этом убедиться), у тебя все впереди, на кафедре есть место, пока полставки, а там посмотрим...

«Как мудр и доброжелателен был мой научный руководитель, и как искренне хотел он мне добра», – часто думаю я сейчас, пройдя через многие превратности своей судьбы, так и не остудившие мой темперамент. «Но он был мудр той мудростью, которую сформировало в нем его Время, я же был переполнен идеями своего Времени», – возражаю тут же самому себе.

– Как же я откажусь, ведь я дал слово выступить, уже написал то, что я думаю сказать...

– Эх, Виктор, ты не можешь себе представить последствия такого, как я чувствую, бесшабашного выступления. Ну кто ты сейчас? 15 октября у тебя закончился срок пребывания в аспирантуре. Ты уже не аспирант, но еще и не преподаватель... так, ни то ни се... А лезешь на рожон.

– Ну почему на рожон? XX съезд осудил культ личности и провозгласил свободу мнений... тем более я дал слово и работал над докладом почти два месяца... Что обо мне подумают? Скажут: струсил...

– Какое еще слово? И кто тебе сказал, что так будет всегда? Свобода мнений! О свободе творчества еще скажи! Ну вот что: или ты отказываешься от доклада, или я отказываюсь думать о твоем будущем. И почему ты дорожишь мнением студентов, а не мнением твоего научного руководителя, который желает тебе только добра.

Недовольные друг другом, мы расстались: Алексей Иванович не подал мне руки, как это было всегда после наших разговоров. «М-да, – подумал я, – начинается...»

После нашего разговора на факультете началось легкое волнение. Вечером того же дня на заседании партбюро, отвечая на вопрос секретаря, А.И. Метченко доложил о результатах нашего разговора, после этого было решено обсудить тезисы моего доклада.

Рано утром на Измайловское шоссе, где я проживал в то время, прибежал Боря Бугров и огорошил меня: часа через три-четыре нужны тезисы доклада, необходимые для обсуждения на партбюро, и нужно написать их так «обтекаемо», чтобы партбюро не запретило конференцию вообще. Ах, Боря, Боря, как мы были наивны в ту пору. Я действительно попытался написать «обтекаемые» тезисы (они-то и сохранились у меня), надеясь перехитрить матерых докторов и кандидатов наук, заседавших в партбюро. Какя ни старался, но главные-то мысли, ниспровергающие теорию социалистического реализма и литературу, сотканную по ее рецептам, с пьедестала Времени, конечно, остались. Да и пафос – как его закамуфлируешь?..

Случайно тезисы сохранились. Предлагаю их как «документ» времени, наивные, но искренние раздумья молодого человека той сложной, драматической эпохи.

О ХУДОЖЕСТВЕННОМ МЕТОДЕ

Тезисы доклада, прочитанного в декабре 1956 г.

1. Вопрос о методе художественной литературы чрезвычайно сложен и удивительно запутан. Понятие «метод» в литературоведении имеет различные толкования, каждое из которых по-своему истолковывает этот термин. Даже на этом факте совершенно очевидно, насколько эстетическая мысль у нас отстала. Сейчас наступила эпоха нового умственного подъема. И если кто-нибудь посягает на укоренившиеся у нас эстетические каноны, нельзя сковывать развитие их мысли, если кому-нибудь приходит в голову мысль заглянуть в область эстетики, то нужно дать их мыслям свободно развиваться. В этом первое и основное условие действительно научной постановки самых сложных и запутанных вопросов литературной теории.

2. Второе условие успешного разговора в любой науке – это независимость ее от других наук.

Эстетика, если она желает стать самостоятельной научной дисциплиной, должна с первого же шага определить свое назначение, свою цель, свой предмет для того, чтобы избежать малейшего дублирования, малейшего подражания какой бы то ни было другой науке.

Каждая наука должна оперировать терминами, характерными только для данной науки. Этого нельзя сказать о литературоведении.

Многие понятия наша наука заимствует из философии. Необходимо покончить с этим и начать разработку теоретических вопросов самостоятельно, каждый раз учитывая специфику художественного творчества. Особенно остро поставлена сейчас проблема метода художественной литературы. Обходить этот чрезвычайно важный вопрос было бы преступлением со стороны теоретиков искусства.

3. Многие теоретики литературы, а вслед за ними и историки литературы, употребляя термин «метод», вкладывают в него то же самое содержание, что и в термин «мировоззрение».

Особенно отчетливо смешение этих понятий сказалось в теоретических выступлениях проф. Л.И. Тимофеева. Профессор Л.И. Тимофеев считает, что метод – это определенный тип отношений писателя к окружающей его действительности.

Отношение писателя к действительности может быть двояким: отрицающим ее или утверждающим. В соответствии с этим возникло два метода: критический реализм и социалистический реализм. Л.И. Тимофеев говорил, что «понятие метода есть прежде всего понятие необходимости, закономерности развития литературного процесса», «метод – это тот тип решения центральных проблем... который всегда возникает в определенный исторический период и всегда насыщается новым конкретным содержанием» (стенограмма его выступления на межвузовском совещании, с. 24 – 25).

Такое понимание метода лишает его специфики, следовательно, не может удовлетворять требованиям литературной науки. Формулировка Тимофеева настолько широка, что в нее входит все, что становится в отношение с действительностью. Понятие «метод» перестает быть чисто художественным, приобретая очень широкую многозначность.

Каждый же термин должен выражать только то, что он выражает, и ничего больше. В понимании термина «метод» мы должны стремиться к большей определенности и точности.

4. Понятие «метод» необходимо отличать от понятия «мировоззрение». Если мы сумеем это сделать, то сможем ликвидировать многочисленные разногласия среди ученых-литературоведов.

Бесспорно, что мировоззрение оказывает огромное влияние на творчество писателя. Решающее значение мировоззрения писателя сказывается на выборе сюжетов, героев, событий, ситуаций. Писатель-материалист видит дальше, понимает явления действительности глубже и разностороннее. Изучение творчества великого нашего современника М.А. Шолохова убеждает нас в решающем значении марксистско-ленинского мировоззрения в его творчестве. Марксистско-ленинское мировоззрение оказало решающее влияние на выбор тех узловых периодов в жизни русского народа, которые легли в основу сюжетов его романов. Глубоко понимая сущность происходящих событий, Шолохов всегда может отличить главное от второстепенного, типическое от случайного.

О роли мировоззрения в творческой деятельности говорит случай, рассказанный Шолоховым в одном из своих докладов перед рабочими. Кинорежиссер Эйзенштейн, недостаточно глубоко понимая смысл событий, происходивших в 1928 – 1929 годах, взялся снимать картину под названием «Генеральная линия», приняв за генеральную линию создание карликовых кооперативных хозяйств.

«На определенном этапе, – говорил Шолохов, – это была «генеральная линия», но когда Эйзенштейн доснимал до 1930-го, то в 1930 году произошла сплошная коллективизация и из картины Эйзенштейна генеральной линии не получилось».

В то же время сам Шолохов, вооруженный марксистско-ленинским научным пониманием законов общественного развития, изобразил события 30-х годов как явления типические, закономерные. И он оказался прав.

5. Метод – это особая манера восприятия действительного мира и особого его отражения путем особых изобразительных средств.

В искусстве содержание не имеет самостоятельного значения, но приобретает его благодаря форме, в которую оно заключено. Все великие художники прошлого обращали внимание именно на эту сторону искусства. «В искусстве все дело заключается в исполнении», – писал Гете. «В деле искусства вопрос: как? – важнее вопроса: что?» – подчеркивал Тургенев.

И это безусловно так. Но до последнего времени на эту сторону искусства не обращали никакого внимания. Поэтому и в определении метода специфика искусства совершенно игнорируется, что привело к тому, что искусство стало рассматриваться как средство популяризации, пропагандирования определенных идей и мыслей. Это привело к появлению бесчисленных тенденциозных, однообразно дидактических, лишенных глубины мысли и свежести чувства произведений.

Необходимо поэтому преградить дорогу этому мутному потоку. Для этого следует точно обозначить специфику литературного искусства, чтобы каждый, кто берется за литературное ремесло, мог себе представить совершенно определенно, что от него потребует современный читатель.

Лучше всего Гегель определил требования к художнику: «С точным знанием внешнего мира он должен соединять такое же близкое знание и понимание внутренней жизни человека, душевных страстей и всех целей, к осуществлению которых стремится человеческое сердце, а к этому двойному знанию должно еще присоединиться знакомство с характером выражения внутренней жизни духа в реальном мире, художник должен знать, каким образом она просвечивает через внешнюю поверхность последнего» (Гегель. Эстетика. С. 289).

5а. Первые два условия совершенно понятны. Что же представляет третье условие, «знакомство с характером выражения внутренней жизни духа в реальном мире»?

Правдивое изображение жизни человеческой личности возможно только при многостороннем раскрытии всех ее сторон, свойств и качеств. Но есть ли средства для наиболее полного выражения человеческой личности в художественном образе? Кант указывает, что люди имеют определенный способ выражения, которым они «пользуются в языке, чтобы с возможною полнотою сообщаться друг с другом, т. е. делиться не только понятиями, но и ощущениями». Далее Кант писал: «Этот способ сообщения с другими состоит в слове, движении и тоне (в артикуляции, жестикуляции и модуляции); только соединение этих трех видов выражения и создает всю способность говорящего сообщать свои состояния другим, ибо только тогда мысль, созерцание и ощущение передаются другому одновременно и в своем соединении» (Кант. Критика способностей суждения. 1896. С. 195). Эта мысль Канта разъясняет смысл, который Гегель вкладывал в третье условие, предъявляемое им к художнику.

Но эти условия выполнимы только в том случае, если художник обладает «даром и склонностью к схватыванию действительности и ее форм», «цепкой памятью», которая сохраняет «в себе пестрый мир этих многообразных форм». Совокупность всех этих требований, определяющих не только качество восприятия действительного мира, но и качество его отражения с помощью определенного способа выражения, дающего возможность с наибольшей полнотою раскрыть внутренний мир человеческой личности, предмета, явления, определяет сущность реализма как метода.

Реалистическая манера восприятия действительного мира заключается в многогранном понимании каждой человеческой личности, каждого общественного явления, природы. Только многогранное восприятие действительного мира может быть воплощено, при знакомстве с характером выражения внутренней жизни духа в реальном мире, в правдивые художественные образы, дающие впечатление человеческой индивидуальности. Романтизм представляет собою также особую манеру восприятия и отражения особыми средствами действительного мира.

6. Такое толкование метода дает прежде всего единообразие, без которого невозможно существование литературной науки.

Метод социалистического реализма, возникший в определенных условиях развития советского общества, также определяет специфическую манеру восприятия действительного мира и его отражения.

Определение социалистического реализма.

В определении, записанном в Уставе ССП, сформулированы скорее задачи искусства, но не его метод. Всякая теория делается более определенной в действии. Литература, следуя методу социалистического реализма, выполняла дидактические, моралистические функции, превратилась в резко тенденциозное направление, что привело ее к иллюстративности. Такое понимание задач искусства привело к тому, что всякий более или менее знакомый с литературным делом становился писателем, в результате чего открылся широкий простор целой массе ремесленников, не имеющих своего голоса, не обладающих необходимым знанием жизни человеческой. Появилось много произведений, составленных по готовым рецептам литературной теории, без всякой искры вдохновения и таланта, до крайности бесцветные и похожие друг на друга, так как в их основе лежало одно и то же намерение. Они появлялись на свет для того, чтобы так же бесследно и быстро исчезнуть, не пережив срок выхода журнальной книжки. Эти произведения не вызывали ничего, кроме скуки и неудовлетворенности. Эти произведения были построены по ясно намеченному плану, как строится дом или машина. В таких произведениях нет ничего непонятного: все ясно и целесообразно. Такое произведение может получить наше одобрение, как полезное, умное и нужное, но никогда не увлечет нас, не восхитит, не заразит неподдельным и органическим чувством. Произведения прошлых лет, когда господствовала теория социалистического реализма, строились так, что каждый шаг был точно рассчитан, слишком ясно вытекал из предыдущего, в таких произведениях было все слишком понятно и ясно, такие произведения были чрезвычайно скучны, бездарны именно благодаря своей рационалистичности. Появление подобных произведений было обусловлено тем, что теория социалистического реализма рассматривала искусство как средство коммунистического воспитания советского народа.

7. В связи с этим метод социалистического реализма требует, чтобы писатель, отбирая лучшие качества и чувства советского человека, изображал жизнь в революционном развитии. При этом типическое в искусстве рассматривалось преимущественно как исключительное в жизни. Это, конечно, особая манера восприятия действительного мира и особого его отражения.

Изображение жизни в революционном развитии рассматривали не как диалектическое развитие, т. е. борьбу противоположностей, а как механическое перемещение в завтрашний день, где жизнь протекает без борьбы и треволнений.

Теория бесконфликтности – закономерное следствие метода социалистического реализма, требующего отбора лучших чувств и качеств советского человека при создании художественного образа.

8. Возникновение метода социалистического реализма обусловлено тем, что в жизни существовали тенденции неправдивого освещения фактов. В письме к Бухарину В.И. Ленин писал: «Самое худое у нас – чрезмерное обилие общих рассуждений в прессе и политической трескотни при крайнем недостатке изучения местного опыта. И на местах и вверху могучие тенденции борются против его правдивого оглашения и правдивой оценки».

Если при жизни В.И. Ленина эти могучие тенденции получали отпор с его стороны, то после его смерти они беспрепятственно развивались, что и привело к теоретическому их обоснованию, к призыву изображать только хорошее, отбирать только лучшее.

Эта тенденция очень живуча, она не так быстро исчезнет из практики нашего государства, из практики нашего искусства. Об этом рассказывает В. Овечкин в «Трудной весне».

9. Ленин везде и всюду отстаивает «полную и открытую правду», разоблачая беспощадно ложь и лицемерие. Полную и открытую правду можно сказать народу, если не игнорировать всей совокупности жизненных фактов, не толковать произвольно отдельные явления, выхваченные из неразрывной цепи фактов и событий.

В.И. Ленин большое внимание уделял фактам, требовал, чтобы политические деятели собирали как можно больше фактов, потому что чем больше будешь знать фактов, тем многостороннее, правдивее будет нарисована картина той части жизни, изучением которой занимаешься, а чем правдивее картина, тем больше веры со стороны народа.

Чтобы правильно определить место и назначение того или иного явления, события в неразрывной цели исторического процесса, писатель или политический деятель должен знать со всех сторон сущность явления, события, не отбирая только лучшие или только худшие стороны – сущность такого отбора одинаково вредна: она искажает предмет, явление, представляет его читателю только с одной его стороны.

10. Метод социалистического реализма занял господствующее положение в развитии советского искусства. Могучие тенденции неправдивого освещения событий, фактов, существовавшие и в 20-е годы, получили теоретическое оформление на Первом съезде писателей. Но литература 30-х годов развивалась не только под влиянием лозунгов метода социалистического реализма. Некоторые писатели остались верными реалистическому методу, т. е. многогранному восприятию действительного мира и правдивому его отражению.

А. Толстой и история его романа «Хождение по мукам».

Эстетические взгляды М. Шолохова. Его призыв к правдивому изображению реальной действительности. Творческая история его романов «Тихий Дон» и «Поднятая целина». Оценка Шолоховым советской литературы в 1951 году.

Писатели-реалисты избирали различные пути в отстаивании своих творческих принципов. М. Шолохов остался последовательным сторонником метода реализма и предпочитал ничего не печатать, чем говорить полуправду. Это не значит, что он не писал, он писал, и много, но все время чувствовал сковывающий лед эстетической теории, которая господствовала во время культа личности. Не случайно, что главы из второй книги «Поднятой целины», написанные еще до войны, стали появляться только с 1954 года, когда подул освежающий ветер ленинизма.

Другие писатели, как А. Толстой, Сергеев-Ценский, Шишков, углубились в реалистическое изображение исторического прошлого нашего народа и создали замечательные по своей правдивости картины русской жизни различных эпох. Поэтому следует категорически отмести заявления зарубежных критиков о застое в русской литературе. В 30-е годы были созданы такие произведения, как «Тихий Дон», «Поднятая целина», «Емельян Пугачев», «Севастопольская страда», «Петр Первый», «Хождение по мукам», которые вошли в золотой фонд русской литературы. И это лишний раз подтверждает огромные преимущества реалистического метода перед другими методами.

11. В настоящее время некоторые сомневаются в существовании теории социалистического реализма. Это антиисторическая постановка вопроса. Теория социалистического реализма существовала, и этого никак нельзя обходить при изучении советской литературы. Но при этом надо иметь всегда в виду, что была борьба и за реалистическое, многогранное, правдивое изображение действительного мира, была борьба за полную и открытую правду, которую В.И. Ленин в первые годы советской власти провозгласил как неотъемлемое качество руководителя, журналиста, писателя.

Ленинское понимание правды.

М.А. Шолохов и в своих эстетических высказываниях, и в творческой практике остался до конца верным ленинскому пониманию правды действительного мира. М.А. Шолохов – ум, честь и совесть русского народа.

12. Многие критики и литературоведы сейчас стараются в метод социалистического реализма вложить совершенно новое содержание, а то, которое было, объявить продуктом вульгаризаторов метода социалистического реализма.

Литературная теория имеет огромное значение. В этом все убеждены. Поэтому перед теоретиками искусства очень остро стоит вопрос о разработке теории, которая ориентировала бы писателей, живописцев на создание таких произведений искусства, которые были бы пронизаны ленинским пониманием правды действительного мира. Только в этом случае можно ожидать появления произведений, полных высоких идей, глубоких мыслей и благородных чувств. Только такие произведения могут возбудить благодарность миллионов.

Л. Толстой писал: «Человеческое слово может быть полезно только тогда, когда оно заключает в себе истину. Всякая ложь, даже самая блестящая, высказываемая хотя даже с самыми благородными, высокими целями, непременно в конце концов должна произвести не пользу, а величайший вред».

В. Петелин.

Надеюсь, читатели помнят, что эти тезисы были состряпаны за три-четыре часа. Боря Бугров уже сидел в моей комнате, когда я дописывал последние страницы этих тезисов.

Борис Бугров доставил их в партбюро, где тут же машинистка их перепечатала. Вечером в тот же день собралось партбюро, А.И. Метченко доложил свое мнение о тезисах и основных положениях моего доклада. Члены партбюро во главе с Л.Г. Андреевым (все собирался ему написать, помнит ли он этот эпизод факультетской жизни, но так и не собрался) единогласно осудили эти тезисы. Партбюро решило, что с докладом на научно-теоретической конференции четвертого курса филологического факультета МГУ выступит профессор А.И. Метченко, автору же тезисов слова не давать, тем более что он закончил аспирантуру и к нашему факультету уже не имеет никакого отношения. Это решили поздно вечером накануне открытия конференции.

А утром следующего дня я с тревогой в душе иду в родной университет, не ведая и ничего не зная о драматических событиях, происходивших на факультете...

Теперь-то могу себе представить, что А.И. Метченко провел, может, бессонную ночь, готовясь в спешном порядке к докладу и чертыхаясь по адресу строптивого аспиранта, рукопись которого он уже отметил в своей новомирской статье, которая вот-вот выйдет и ничего уже снять из нее нельзя. Такие чувства испытывал бы любой профессор того времени, неожиданно оказавшись в столь неловком положении: А.И. Метченко был умным, образованным, даровитым, но одновременно он был человеком своего времени, события 20 – 40-х годов формировали его ум и душу, а мы знали об этом времени лишь понаслышке да из доклада Хрущева, ошеломившего нас.

Борис Бугров уже ждал меня. И сразу огорчил: докладчик – Метченко, мне слова не давать, и вообще обстановка накалилась до предела.

– Но я после Метченко предоставлю тебе слово, Виктор. Так что говори все, что подготовил, ничего не меняй.

В то время эти слова показались мне нормальными и естественными, и только сейчас, вспоминая этот эпизод, понимаю, что это было решение отважного и мужественного человека: на четвертом курсе идти против партбюро... М-да-а!

А между тем в аудиторном корпусе МГУ творилось что-то явно неладное: никогда еще не видел такого скопления людей – громадная очередь в гардероб, много суеты, громких разговоров, чувствовалось, что ожидали чего-то необычного, скандального. А у меня всего лишь научный доклад... и никакой политики...

Коммунистическая аудитория была битком набита, хотя до начала не меньше тридцати минут. Первые два ряда – свободны: для профессорско-преподавательского состава и членов партбюро... Пристроился с краю, чтобы поскорее выйти, когда вызовут. На кафедре – профессор Метченко. Трудно вспомнить, о чем он говорил, но только не о литературе; хорошо помню, что больше всего времени докладчик уделил международному положению. А в то время как раз происходили чудовищные события: Англия, Франция и Израиль напали на Египет. Советское правительство потребовало прекратить агрессию: Израиль вторгся на Синайский полуостров, Франция и Англия после бомбардировки Египта с воздуха высадили десант в районе Порт-Саида, но жители города мужественно сражались за только что обретенную свободу от английских колонизаторов. 5 ноября 1956 года советское правительство предупредило захватчиков, что готово применить силу, чтобы помочь египтянам отразить агрессию. После этого военные действия были прекращены, но из захваченного Порт-Саида и с Синайского полуострова не собирались уходить. Советское правительство на этот раз предупредило агрессоров, что не будет препятствовать добровольцам Советского Союза, готовым помочь с оружием в руках египтянам в их справедливой борьбе за свою свободу. Лишь 22 декабря 1956 года войска Франции и Англии покинули Египет, а Израиль – лишь в марте 1957 года.

Так что научная конференция студентов четвертого курса как раз приходилась на самое взрывоопасное время, когда могла разразиться война, совершенно непредсказуемая по своим последствиям (примерно такая же, как недавняя с Ираком, только ситуация была другая, да и Советский Союз был другим).

И вот этим опытный оратор воспользовался на полную, так сказать, катушку, говорил о бдительности, о тех, кто в это напряженное время готов отказаться от наших незыблемых принципов партийности и народности, подвергнуть безнравственной критике наши ценности, завоеванные в результате острейшей классовой борьбы. Имеются такие и на нашем факультете... А.И. Метченко говорил ярко, темпераментно, с таким искренним пафосом, что верилось в его слова.

Первые ряды бурно хлопали ему, а сотни собравшихся сидели тихо. Но при чем здесь вопрос «О художественном методе», который мы собирались обсудить? Да, Англия и Франция должны покинуть Египет, но почему это должно быть связано с отжившим свое время социалистическим реализмом, с теми догмами, которые, как ржа, разъедали души писателей. Так примерно думал я, слушая эти бурные аплодисменты первых рядов.

В этой накалившейся до предела атмосфере председательствующий Бугров предоставил мне слово. Начал я с азартом:

– Сейчас отовсюду слышится недовольство: прозаики говорят, что нет прозы (незадолго до этого в той же аудитории выступал К. Симонов и резко сетовал по этому поводу); критики – нет критических острых выступлений; драматурги – нет хороших пьес; поэты – нет настоящих стихов... Кто же мешает тому же Симонову создать нетленное художественное произведение, Софронову – захватывающую дух драму или трагедию, а Борису Рюрикову создать такие критические статьи, которые повергли бы нас в духовный трепет от глубоких мыслей и яркости изложения?.. Но, увы, никто из недовольных состоянием нашей литературы не спешит поразить нас глубокими художественными откровениями.

Что же мешает прозаикам, драматургам, поэтам и критикам создавать честные, правдивые произведения?

Метод социалистического реализма!

Тишина воцарилась, как говорится, гробовая.

Естественно, я не собираюсь пересказывать доклад, длившийся час пятнадцать минут. Первые ряды пытались сорвать мое выступление. Некоторые из самых ретивых даже топали ногами, что-то возмущенно кричали председательствующему, дескать, мы ж решили не давать Петелину слово, но Борис Бугров невозмутимо разводил руками.

Конечно, нельзя было так затягивать выступление, испытывать терпение. Попутно я рассказал о драматической истории трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам», привел переписку между редактором «Нового мира» и автором, который предупреждал редактора, что он вовсе не заинтересован дать бесконфликтный, праздничный роман к 10-летию Октябрьской революции, у него сложные судьбы персонажей, которые поступают по своей воле, а не по воле автора, тем более редактора. Рассказал о трагической истории третьей книги «Тихого Дона», когда жестокая цензура редакторов пыталась сломать тяжелую судьбу его главного героя и сделать его большевиком. Но уж очень накаленной была обстановка и хотелось высказаться: я понимал, что другого такого случая не представится. Да и опыт подобных выступлений у меня был невелик, прямо надо сказать...

Потом выступил Д. Урнов, выступил ярко, темпераментно, заученные фразы так и слетали с его уст, совершенно не задевая души, больше упоминая о западноевропейских именах, – и ни слова о социалистическом реализме. «О чем он говорит? – недоумевал я. – Словно на экзамене по теории литературы...»

Я никак не мог прийти в себя после марафонского выступления, а главное – от недоумения. Да и дальнейший ход дискуссии ничем не омрачил первые ряды собравшихся. Мое выступление – глас вопиющего в пустыне.

Утром следующего дня я был на спецкурсе С.М. Бонди, в перерыве ко мне подошел болгарский профессор и попросил дать ему почитать мой доклад, потом – американский стажер с той же просьбой, но я отказал, ссылаясь, что мое сочинение пока в единственном экземпляре, а перепечатать денег нет: аспирантскую стипендию я уже не получал, а накоплений – никаких. (Мой друг Станислав Петров, полонист, отец его был полковником КГБ в Свердловске, уговаривал меня никому не давать мой доклад, чтобы не погубить себя... «Ну а как же XX съезд партии?» – возражал я. Но никому не дал...)

Я. Гордин, полемизируя с Д. Урновым в том же номере «ЛГ», совершенно прав: «Дело в том, что Синявский (Абрам Терц) опубликовал свою точку зрения, а Петелин этого не сделал. Поэтому мнение Синявского стало фактом литературного и общественного процесса, а устное выступление Петелина осталось фактом внутренней жизни филологического факультета МГУ... И еще один штришок: робкого Синявского за его точку зрения «как подхватили сразу», так и понесли в мордовский лагерь, а смельчак критик Петелин невозбранно продолжал свою плодотворную литературную деятельность и основ больше не потрясал».

Прав в том смысле, что факт публичного выступления нельзя сравнивать с фактом публикации; надеюсь, Д. Урнов имел в виду, скорее всего, совсем другое: то выступление аспиранта как бы символизировало возникновение нового мышления, возникновение чувства духовной независимости и способности думать и рассуждать по-своему, сбросив сковывающие мысль догмы. Только и всего!

Конечно, догмы крепко еще держались в учебниках и статьях, но всем было ясно, что эти гвозди, скреплявшие нашу незыблемую идеологию, начали ржаветь, пока совсем не проржавели и здание марксизма-ленинизма совсем не распалось.

Категорически возражаю только против утверждения, что «критик Петелин невозбранно продолжал свою плодотворную литературную деятельность...». Легко уловить иронию автора, совершенно, видимо, не знающего ни одной моей книги и не представляющего себе, что в них содержится. Но это, в сущности, мало меня задевает...

Я очень рад, что не отдал доклад ни болгарскому профессору, ни американскому стажеру; очень рад, что не оказался в мордовском лагере, и очень огорчен тем, что там оказался Синявский, который еще восемь лет «невозбранно» печатался в советских изданиях после выхода в свет своей работы «О социалистическом реализме», а уж потом, когда узнали, кто скрывается под псевдонимом, устроили позорное судилище. И по праву воздается ему: и хула – за одно, хвала – за другое.

Скажу лишь, что после того выступления настала тяжелая пора. А.И. Метченко, только что отметивший в «Новом мире» правоту молодого исследователя В. Петелина и получивший нагоняй за это на ученом совете, проходил мимо меня при неизбежных встречах в узких коридорах факультета, не отвечая на мои приветствия, словом, не замечал. Но однажды я остановил его:

– Алексей Иванович! Как моя работа, вы ж мой научный руководитель, мой учитель...

– Нет, я не ваш учитель, Виктор Васильевич! (Впервые, кажется, так назвали меня в те мои молодые годы.) У вас другие учителя. – И пошел дальше.

Но эти заметки я пишу не для того, чтобы драматизировать события моей личной судьбы. Никто из моих друзей, товарищей, коллег не поддержал меня в моих критических рассуждениях – а ведь многие со мной соглашались – ни тогда, ни потом. Это уже политика собственной безопасности, опасения вездесущего ока охранительных служб, которые, естественно, были внедрены в идеологические структуры.

Пытался я устроиться на работу, но попытки тоже оказывались неудачными. Долго я никак не мог понять: место есть, а не берут. И только А.Г. Дементьев проговорился: оказывается, бюро горкома партии, рассмотрев отчет парткома МГУ, отметило мое выступление как «идейно порочное», разослав свои циркуляры во все идеологические организации.

Сначала принимали охотно, диплом с отличием, аспирантура МГУ, а потом:

– Где-то я уже слышал вашу фамилию...

Через несколько минут молчания, пока рылся в своих воспоминаниях:

– А-а-а, вспомнил...

И следовало твердое:

– Нет! Пока ничего для вас нет... Но вы заходите, может, что-то напишете для нас.

Вскоре после только что описанных событий вышел в свет журнал «Новый мир» (1956. № 12), в котором была опубликована статья профессора А.И. Метченко «Историзм и догма». Где-то в начале учебного года в Коммунистической аудитории выступал Константин Симонов, в то время главный редактор «Нового мира». А.И. Метченко был инициатором этой встречи, поделился своими мыслями с Симоновым, и тот предложил дать в журнал статью. Хоть номер был уже сверстан, дали «вдогон», как это частенько бывало в те времена: что-то слетало после цензуры, нужно было заполнять место в журнале. Кажется, это был именно такой случай, что-то вроде аварийной публикации.

В статье критиковались вульгарно-социологические схемы, которые сковывали живое движение общественной мысли, критиковались, естественно, с точки зрения стопроцентно выдержанной теории социалистического реализма.

Приведу полностью страничку, на которой упоминается и мое имя:

«...За социологической схемой мы проглядели глубокое философско-историческое значение той схемы, которую Горький выразил словом «дело», проглядели связь горьковского понимания «дела» с афоризмом «Жизнь есть деяние», с одной стороны, и с афоризмом «Всякое дело человеком ставится, человеком славится» – с другой. Если бы мы учитывали эти необычайно характерные для Горького мысли, может быть, мы тогда не отождествляли бы историю дела в романе только с историей капитализма, а увидели бы, как дело, начатое Артамоновым-старшим и воспринимавшееся им как деяние, перерастает самих Артамоновых, под властью которых ему грозила опасность превратиться в злодеяние, как происходит «отчуждение» Артамоновых от главного, что есть в деле, – его человечности, и как дело переходит в руки тех единственных хозяев, которые в состоянии не только поставить его, но и прославить.

Попутно отмечу, что тот же упрощенно социологический подход к явлениям искусства наложил свою печать на изучение функции пейзажа в наиболее поэтических произведениях советской литературы. Прав молодой исследователь творчества М. Шолохова В. Петелин, критикуя некоторые последние работы о Шолохове за схематическое освещение в них функции пейзажа в «Тихом Доне». Стараясь во что бы то ни стало доказать, что картины природы в этом романе подчинены задаче усилить, сгустить впечатление внутренней опустошенности Григория Мелехова, которая наступает как расплата за отход от народа, авторы этих работ утверждают, будто в те светлые периоды, когда этот герой романа находится на правильном пути, он воспринимает величие и красоту окружающего мира, остро ощущает запахи трав, видит всю многокрасочность природы, а когда он идет против народа, то и красота мира идет как-то мимо него, его восприятие природы становится однокрасочным, ущербным. Однако достаточно вспомнить переживания Мелехова и его восприятие природы, когда он с бандой Фомина ускакал от красноармейского отряда, чтобы вся эта социологическая схема разлетелась прахом. Приведем небольшой отрывок.

«Странное чувство отрешения и успокоенности испытывал он, прижимаясь всем телом к жесткой земле. Это было давно знакомое ему чувство. Оно всегда приходило после пережитой тревоги, и тогда Григорий как бы заново видел все окружающее. У него словно бы обострились зрение и слух, и все, что ранее проходило незамеченным, после пережитого волнения привлекало его внимание». И далее идет изумительный «шолоховский» пейзаж, поражающий точностью рисунка, богатством красок, умением выделить из потока впечатлений две-три детали, в которых мастерство пластики сливается с проникновенным лиризмом. Отметим в этой картине всего лишь один образ багряно-черного тюльпана, блистающего яркой девичьей красотой.

«Тюльпан рос совсем близко, на краю обвалившейся сурчины. Стоило лишь протянуть руку, чтобы сорвать его, но Григорий лежал, не шевелясь, с молчаливым восхищением любуясь цветком и тугими листьями стебля, ревниво сохранявшими в складках радужные капли утренней росы».

Исследователь-социолог не может примириться с таким «безыдейным» (с его точки зрения) описанием природы, ему необходимо, чтобы ярко-красные тюльпаны вызывали в памяти Григория пролитую им кровь народа и заставляли его закрывать глаза. Подобные нехитрые схемы и убогая символика накладываются на изображение пейзажа у разных художников, в разных произведениях, мешая понять их подлинный идейный смысл, воспринимать их истинную красоту.

Социологические схемы мешают правильно оценить выдающиеся произведения, поднимающие проблемы эпохального значения. Узко понимая актуальность таких произведений, мы нередко частное и преходящее выдаем за главное...» (Новый мир. 1956. № 12).

Естественно, статью прочитали и на факультете, ведь не часто ученые факультета удостаивались такой чести быть опубликованными в «самом» «Новом мире». И на первом же заседании ученого совета профессор Н.А. Глаголев, конармеец в Гражданскую, рапповец в 20-е, выходец из Института красной профессуры в 30-е, не защитивший ни кандидатской, ни уж тем более докторской, типичный представитель вульгарно-социологического направления в литературоведении, в своем выступлении обратил внимание коллег на противоречивость А.И. Метченко в отношении к своему аспиранту: с одной стороны, на трибуне резко критикует антипартийную, идейно порочную позицию В. Петелина, отвергающего основополагающие принципы теории социалистического реализма, а с другой стороны – поддерживает его публично же в «Новом мире».

– Что же получается, Алексей Иванович? – ехидно, как мне рассказывали, спрашивал Н.А. Глаголев. – Публикация в «Новом мире» перечеркивает ваше выступление в Коммунистической аудитории. Нехорошо получается, Алексей Иванович... Мы, красногвардейцы, в Гражданскую войну немало порубали таких вот, кто порочит нашу идеологию и кто выступает против марксизма-ленинизма... Что подумают студенты, аспиранты, молодые преподаватели, которые должны брать с нас, старых коммунистов, пример для подражания в отстаивании наших идеологических основ... Нехорошо, Алексей Иванович, вы недавно получили орден Ленина...

Представляю себе самочувствие непогрешимого до сей поры профессора Алексея Ивановича Метченко... Не раз он еще пожалеет, что сослался на мою диссертацию. Но... Написанное пером – не вырубишь и топором... После моего выступления пытался вычеркнуть эту ссылку, но журнал уже был в типографии, ничего нельзя было сделать.

И память, память, «мой властелин», относит нас еще на несколько лет, к истокам этих скромных, вроде бы заурядных событий: ну, что такого, выступление с докладом «О художественном методе» в Коммунистической аудитории.

Дипломную работу на тему: «Роман Ст. Злобина «Степан Разин» в развитии советского исторического романа» под руководством А.И. Метченко я писал с удовольствием. Историю я любил, а тема эта давала широкий простор для самостоятельности, для привлечения материала и собственного его истолкования. В сущности, я был предоставлен самому себе: профессор Метченко заболел, обширный инфаркт надолго приковал его к постели. Месяца четыре он вообще никого не принимал, а когда ему стало полегче, пришла пора защиты дипломных работ. Вспоминаю, как я волновался, сдавая ему готовую работу. Прочитал он быстро... Возможно, у него и были какие-то замечания, но времени на доработку не было, и он тут же назначил срок защиты, вызвал своего аспиранта в качестве оппонента, высказал ему свои замечания, которые тот в своем отзыве повторил на защите.

Защитил, рекомендован в аспирантуру, сдал госэкзамены, получил диплом с отличием, сдал вступительные экзамены в аспирантуру, принят. Научным руководителем у меня стал крупный специалист по историческому роману Сергей Митрофанович Петров. Начали с ним искать тему, диссертабельную, как он выразился. А пока готовился к кандидатским экзаменам, произошло событие, которое изменило направление моей работы в аспирантуре. Сергей Митрофанович Петров был уволен из университета якобы за моральное разложение, в высших партийных и литературных кругах произошла какая-то скандальная история на любовной почве, в которую был замешан и мой научный руководитель («дело» Г. Александрова).

Историю я любил, но меня тянуло к современности, и я сказал об этом А.И. Метченко. И он вновь стал моим научным руководителем.

В критике заговорили о только что вышедшем в свет романе молодого тогда Д. Гранина «Искатели». В основном хвалили. Вскоре появилась двухподвальная статья Виталия Озерова в «Литературной газете», превозносившая этот роман, как говорится, чуть ли не до небес. А я по простоте своей душевной прочитал этот роман и ужаснулся, увидев пропасть между сутью романа и тем, что о нем говорилось. Тусклый язык, описательность, худосочные характеры, плоскостное изображение жизни... Хвалили, как обычно, за содержание, новизну конфликта, борьбу молодого со старым, нового с отжившим.

В Доме культуры на Ленинских горах состоялась дискуссия об этом романе, выступили студенты, аспиранты, преподаватели. С хвалебным словом, помнится, выступил Владимир Лакшин, ставший впоследствии заметной фигурой в литературном движении 60 – 70-х годов, с резкой критикой романа выступил я. Попытался напечатать это свое выступление, но повсюду получил отказ. Может, плохо написано, успокаивал я сам себя... Вполне возможно, я ведь только приобщался к литературному труду, не подозревая о его тяжести и непредсказуемости. И, уж конечно, даже в голову не приходило, что критики могут похвалить то или иное произведение в угоду времени, разругать по велению сверху, похвалить или разругать из-за групповых или националистических пристрастий.

Между тем я был единственным, кто все еще ходил без темы диссертации.

– Возьми творчество Федора Гладкова, – сказал однажды Метченко. – Тема актуальная. Гладков недавно получил Сталинскую премию, о нем много сейчас пишут, но бегло, поверхностно, можно копнуть поглубже. Быстро защитишь...

Стал читать Гладкова... Выспренне, натужливо, монотонно. В «Цементе» есть что-то интересное, смелое, новаторское, но о романе столько уже написано. Писать о Гладкове – насиловать себя... Сказал о своих впечатлениях Алексею Ивановичу.

– Ну, возьми два последних романа Ильи Эренбурга. Очень интересная тема, можно быстро защитить...

Эренбурга я читал и отказался сразу. Из современных писателей я любил Михаила Шолохова и Алексея Толстого, но...

Впервые я увидел Михаила Шолохова на вечере Сергея Васильева и Сергея Смирнова: Михаил Александрович, прервав свое вешенское затворничество, неожиданно для всех появился «на людях», да еще в качестве председателя литературного вечера. И было это осенью 1953 года в Большом зале Политехнического музея. Шолохов носил тогда еще гимнастерку, шинель, сапоги и папаху.

Вечер прошел с большим успехом. С чтением своих стихов выступали известные поэты. Шолохов, предоставляя каждому из них слово, говорил всего лишь несколько фраз, но говорил он так, что слушатели то смеялись, то мгновенно становились серьезными. Вроде ничего особенного он не говорил, а все, что говорил, действовало неотразимо. Что-то случилось и со мной. Как-то по-новому представилось мне его творчество. Естественно, я читал и перечитывал не раз «Тихий Дон» и «Поднятую целину», и Григорий Мелехов вместе с Пьером Безуховым были моими любимыми литературными героями, а после того вечера захотелось мне всерьез заняться творчеством Шолохова.

Чуть ли не на следующий день я пришел к заведующему кафедрой русской советской литературы профессору Алексею Ивановичу Метченко посоветоваться относительно темы диссертации. Как же я был разочарован, что диссертация о Шолохове только что написана Л. Якименко и представлена к защите, В.А. Апухтина тоже пишет о творчестве Шолохова. Что ж нового можно сказать, подумалось, если только-только на той же кафедре написана работа, к тому же и передана в издательство «Советский писатель». А более высокого признания не могло и быть, – так, во всяком случае, казалось тогда начинающему литератору. И начались поиски темы, которая бы увлекла и была бы актуальной, современной и любимой.

Весной 1954 года мне поручили прочитать одну дипломную работу, посвященную «Тихому Дону», и выступить в качестве оппонента на ее защите. То, что там было написано, просто потрясло меня. Не сама по себе дипломная работа, а цитаты из только что вышедшей книги Л. Якименко «Тихий Дон» М. Шолохова», густо вкрапленные в текст ее. Суть их заключалась в том, что Григорий Мелехов – отрицательный герой и что Шолохов резко отрицательно относится к нему, творит над ним беспощадный суд, карает его за все грехи и ошибки. Ничего человеческого не осталось в душе Григория Мелехова – вот итог его преступного пути. В этом заключался и пафос книги Л. Якименко.

Естественно, дипломница полностью разделяла пафос своего научного руководителя Л.Г. Якименко. Я написал резко отрицательный отзыв, указывая на то, что автор работы не понял сути «Тихого Дона», сути Григория Мелехова и пр. и пр. Назревал скандал. И я решил посоветоваться с Алексеем Ивановичем, председательствующим на предполагаемой защите. Он тут же прочитал мой отзыв и долго думал, изредка посматривая на меня.

– А ведь и твою дипломную работу можно было изругать, но она получила отличную оценку, в ней я увидел твои возможности, твою работоспособность, полную отдачу, огромный материал, собранный тобою. Но сколько в этой твоей работе было сырого, непрожеванного, так сказать, а ты получил рекомендацию в аспирантуру... И тут не менее сложный случай. Дипломница – венгерка, к тому же и беременная, она сегодня здесь, а завтра уедет к себе, и мы должны сделать все для того, чтобы у нее осталось хорошее впечатление о Московском университете, о России, о нашей литературе, а ты хочешь ее... У тебя есть здесь хорошие страницы, о теме дипломной работы, о собранном материале, вот об этом и скажи... Смягчи, смягчи свое выступление, нельзя же так. Есть определенные правила игры. Мы ее допустили до защиты, она много работала, ну что ж, что она не так думает, как ты, она думает так, как ее научный руководитель, такова сложившаяся традиция.

Защита прошла успешно, дипломная работа получила хорошую оценку.

Но после этого эпизода я много думал о том, что только что произошло на факультете. Я прочитал книгу Л.Г. Якименко «Тихий Дон» М. Шолохова», всю ее исчеркал, поставив множество вопросительных знаков, перечитал «Тихий Дон» и пришел к А.И. Метченко с твердым решением писать только о Шолохове.

На этот раз он поддержал мою мысль написать диссертацию о Шолохове, несмотря на то что вышла монография о «Тихом Доне»: и ему стало ясно, что в книге Л. Якименко допущено много грубых ошибок, которые могут и должны быть оспорены. Так началась полемика, которая продолжается до сих пор.

Стал читать книги, статьи о творчестве Шолохова... Оказывается, многие годы некоторыми критиками проводилась такая мысль, что Григорий Мелехов – наш враг, которого необходимо растоптать, и Шолохов, дескать, сам совершает над ним беспощадный приговор народа. Неужто Шолохов не знает, что делается с его героями? И каждый раз, мысленно разговаривая с ним, вспоминал Большой зал Политехнического музея, добродушного, веселого, улыбчивого человека на эстраде, с которым мне просто необходимо повидаться и поделиться своими мыслями, сомнениями, наблюдениями. Я начал искать возможности встретиться с ним. Случай вскоре представился.

3. Встречи и разговоры с М.А. Шолоховым

Накануне Второго съезда советских писателей в Москву приехал Шолохов. Узнав его телефон и что ему надо звонить довольно рано по московским понятиям, то есть часов в восемь утра, я вместе с моим другом Станиславом Петровым, аспирантом-полонистом, начали каждое утро названивать Михаилу Александровичу. Это оказалось не так просто, как представлялось неопытным аспирантам-филологам. Дел у него в Москве было много, все расписано по часам, но он не отказывал нам во встрече, надеясь, что у него образуется окошечко. Каждый раз мы договаривались, когда можно будет ему позвонить, и в назначенный час регулярно ему звонили. До съезда встречи не состоялось, но зато Шолохов признал нас, весело отзывался на наш звонок, поверил, что нам действительно надо бы повидаться, что нам такая встреча просто необходима.

На съезде мы бывали каждый день. Все ждали выступления Михаила Шолохова. И когда он вышел на трибуну, долго не смолкали аплодисменты. Блестящая его речь произвела такое же впечатление, как гром среди ясного неба. Сравнение банальное, но зато точно передает атмосферу того времени.

Рано утром следующего дня мы, как и договаривались, упрямо звоним на Староконюшенный. Подошел сам Шолохов. Снова пришлось напоминать ему, кто мы и что хотим встретиться.

– Вы знаете, что выступал вчера? Так вот я еще не ложился спать. Много было всяких разговоров и споров... – Ну, думаем, опять не повезло. – Но если вы сейчас можете приехать, то приезжайте, знаете, где я живу? Ну вот, жду вас...

Не было еще и девяти часов утра, а мы уже не совсем, правда, уверенно нажимаем кнопку звонка. Дверь открывает сам Шолохов. На его плечах военный китель. Мы что-то бормочем насчет того, что перед ним те самые аспиранты, которые только что звонили. Шолохов приветлив, хотя и весьма сдержан. По всему чувствуется, что бессонная ночь сказывается на его настроении. Только потом мы поняли, что дело не в бессонной ночи, ему, охотнику и заядлому любителю рыбной ловли, бессонная ночь – дело привычное. Дело в том, что часть литераторов неправильно поняла его речь на съезде. И не только писатели, которых он ядовито затронул в своей речи, но и в «верхах» было недовольство, как выяснилось позднее. Шолохов пригласил нас в кабинет. Мы уселись на диване, а Михаил Александрович напротив на стуле. У ног его удобно улеглась огромная охотничья собака.

Разговор понемногу налаживался. Смущение, которое сковывало нас, постепенно куда-то улетучилось. Но разговор пошел по другому руслу, чем я предполагал. Нет, я вовсе не собирался задавать ему вопросы о прототипах «Поднятой целины» или «Тихого Дона», столь традиционные в устах начинающих исследователей. Мне хотелось просто увидеть создателя великих творений, расспросить его, как он стал художником, что послужило первым толчком к творчеству, как он, наконец, относится к тем писаниям о Григории Мелехове, которые заполонили страницы многих статей и монографий к тому времени. К сожалению, большого разговора так и не получилось: то и дело звонил телефон. Только кто-нибудь из нас скажет что-нибудь, как тут же звонок, Шолохов берет трубку, разговор обычно затягивался: в это утро звонили его друзья. Запомнился разговор с Овечкиным. По шутливым и серьезным репликам Михаила Александровича было ясно, что вчерашние волнения еще не улеглись. Еще резче, чем на съезде, говорил Шолохов о тех, кто плохо знает жизнь народа, а берется писать об этом. Запомнилась высокая оценка Шолоховым Александра Фадеева, его личного мужества, его бескорыстия, его глубокой человечности. Впервые от Шолохова мы узнали, что Фадеев был ранен во время подавления Кронштадтского мятежа. И эта фадеевская кровь на кронштадтском льду, по словам Шолохова, незабываема. А когда телефон не трезвонил, он вспоминал, отвечая на один из моих вопросов, о напряженных событиях Гражданской войны на Дону: как-то зимой возвращался он домой через станицу, занятую белыми, его остановили, проверяли документы, долго разглядывал его, дыша винным перегаром прямо в лицо, какой-то казачий урядник, а потом, разглядев, что перед ним тринадцатилетний подросток, махнул рукой: пропустить, дескать. Лошадь тронулась, урядник откачнулся, и этот едва стоявший на ногах урядник навсегда врезался в память художника.

– А зачем вам критикой-то заниматься? – как бы вслух размышлял Шолохов. – Вы еще молодые, попробуйте написать о чем-нибудь близком и дорогом, об отце, о матери. Возьмите и напишите о студентах и преподавателях университета. Как видится вам жизнь, так и пишите, отбор жизненных явлений сам собой произойдет. Вот Виталий Закруткин... Начинал он как ученый, тоже в аспирантуре учился, преподавал в Ростовском университете, а сейчас написал хорошую книгу. Это полезнее, чем критикой заниматься...

Больше часа мы сидели в кабинете Шолохова, должен был вот-вот приехать Овечкин, по-прежнему трезвонил телефон, а тут еще вошел в кабинет какой-то мужчина, которого Шолохов запросто называл Федей, и мы поняли, что нам пора собираться. Пришел Валентин Овечкин, Шолохов познакомил нас, потом опять звонок в дверь. На этот раз пришли из Радиокомитета и стали упрашивать Шолохова выступить по радио.

– А что же вчера-то не записывали? Нет, я выступать больше не буду...

Кто-то еще входил, кто-то опять звонил... Естественно, мы стали прощаться, хотя Михаил Александрович и удерживал нас.

Весь 1955 год я готовился к кандидатским экзаменам, сдавал их, но главное – собирал материалы по диссертации.

Весной 1956 года Михаил Шолохов выступил на XX съезде КПСС. С неподражаемым юмором высмеял он тех, кто представлял положение в литературе в радужных тонах и благополучных цифрах. Набатно прозвучал его призыв еще внимательнее отнестись к литературным делам и навести там порядок, «решительно перестроить всю работу Союза писателей», который «из творческой организации, какой он должен быть, превратился в организацию административную».

На следующий день я позвонил Шолохову, так, на авось, а номер телефона у меня сохранился от первой встречи. Голос его сразу узнал и оторопел от неожиданности: такая удача и не снилась мне. Чуть заикаясь, стал напоминать о нашей встрече в декабре 1954 года, о незаданных тогда вопросах.

– А когда с девушками говорите, тоже так волнуетесь? – Этот ехидный вопрос несколько огорошил меня, но и сразу привел в воинственное состояние: к тому времени я уже научился разговаривать с девушками. Ну а пока раздумывал, что ответить, там, на другом конце провода, деликатно помалкивали. Вскоре я пришел в себя, принял его шутливый тон, а потом я высказал то, ради чего и позвонил:

– Очень бы хотелось с вами встретиться, Михаил Александрович...

– Сегодня никак не могу. Вечером уезжаю...

– Как? – в отчаянии вырвалось у меня.

– А очень просто! Поездом...

– Может, сейчас? – уже безнадежным тоном задал я совершенно ненужный вопрос. Так хорошо и весело начинался наш разговор, будто мы многие годы были знакомы, и так неожиданно обрывался.

– А сейчас я поеду в Академию бронетанковых войск. Давно приглашали. Им не могу отказать.

– Можно мне туда попасть?

– Конечно, можно. Я скажу, чтобы пропустили вас.

– А если я приглашу и моего друга Славу Петрова, помните, мы вместе с ним были у вас, – решил я воспользоваться благоприятной минутой.

– Давайте, звоните. Я скажу, чтобы пропустили аспирантов Московского университета.

Попрощались. Я тут же помчался в университет. Нашел своего друга. И вот мы в академии. Огромный зал набит битком. Раздаются и долго не смолкают аплодисменты при виде выходящего на сцену Михаила Александровича Шолохова. Он рассказал о работе съезда партии, а потом обратился в зал с просьбой задавать вопросы.

Шолохов брал записку, читал ее вслух, а иногда, экономя время – уж очень их было много, – пересказывал, затем отвечал на нее.

Эту часть выступления мне удалось почти дословно записать.

– Спрашивают: «Какие произведения советской литературы вы считаете лучшими за последнее время?» Их достаточно много. В эти годы вышла очень неплохая книга Лидии Обуховой, неплохая книга Николая Чуковского, но это мое личное мнение. «Какие меры вы считаете необходимыми для исправления деятельности Союза писателей?» Безусловно, руководство должно быть коллегиальным. Сейчас Союз писателей превратился в бюрократическую организацию. Курьеров много, а дела мало.

Михаил Александрович прочитал очередную записку, переданную ему председательствующим.

– Вопрос о платных выступлениях. Для меня этот вопрос стал впервые в Военно-воздушной академии, где мне предложили деньги за то, что я там выступал. Я им сказал, что я зарабатываю пером, а не голосом. Спрашивают о роли Сталина в работе Союза писателей. Сталин был все-таки Генеральным секретарем партии, а не Союза писателей. О его роли трудно говорить. Ведь подхалимов у нас до черта. Были произведения, где описывалась поездка Сталина на фронт. Давно это было, а осуществлено недавно. «Почему вы оставили работу над произведением «Они сражались за Родину»?» Единственная причина, что я не дописал его: считал необходимым закончить вторую книгу «Поднятой целины». А вот в этой записке задают вопрос, почему я не рассказываю о своем методе создания художественных произведений, как бы это помогло молодым писателям. Признаться, я против этого. Если все маститые писатели будут выступать в «Литературной газете» с предложением своих методов, то получится такая неразбериха, что любой молодой может шею сломать. «Почему многие писатели наши выезжают на своих старых произведениях?» Как это – выезжают? Если книга пользуется популярностью, ее переиздают. Так что верховая езда на старых книгах – это не то слово. «Вы говорите, что вы сразу работаете над двумя романами: над «Поднятой целиной» и «Они сражались за Родину». Как это у вас получается?» Прошу не думать, что я пишу правой ногой и левой рукой одновременно. Просто иногда хочется отдохнуть от «Поднятой целины» и писать о войне. Как я отношусь к Леонову и Федину? Очень хорошо отношусь. Оба талантливые писатели, это единственное, что я могу сейчас сказать. Опять вопрос о «Поднятой целине», ее замысле. Откровенно говоря, мне очень хочется закончить то, что я начал до войны. Для этого пришлось отложить «Они сражались за Родину». Я считаю, что «Поднятая целина» поможет нашим соседям зарубежным, где проходила коллективизация. «Нужен ли Союз писателей?» А почему бы нет? Был нужен до, будет нужен и после съезда. «Как Вы относитесь к Бунину?» Как писателя я его очень люблю. Тот же самый вопрос о Хемингуэе. Я считаю его «Старик и море» удивительно хорошей книгой. Повесть читается с большим интересом. В записке утверждают, что многие не любят Симонова. А почему не любят? Это дело вкуса. Симонов – несомненно талантливый писатель. А что ему пять раз присуждали Сталинскую премию, то я к этому не имею никакого отношения.

Записки так и сыпались. Спрашивали, как он относится к романам Шпанова, Эренбурга, Бабаевского, Коптяевой... На каждый вопрос Шолохов отвечал коротко и ясно. Вопросы, вопросы, вопросы...

– «Правда ли, что вам рекомендацию в партию дал Сталин?» Нет, такой чести я не был удостоен. Меня рекомендовали в партию коммунисты станицы Вешенской. «Кто ваши друзья из писателей?» Многие, за исключением Эренбурга, кстати. «Будут ли в романе «Они сражались за Родину» танкисты?» А куда от вас денешься! «Почему вы переработали «Тихий Дон»?» Я не перерабатывал его, а утюжил, исправлял стилистические погрешности. «Правда ли, что вы все свои гонорары отдаете на строительство тех или иных районных или областных учреждений?» Как же так все отдать? А самому что? Без штанов ходить? «Почему вы не пишете о сегодняшней жизни?» А я и не брал на себя такого труда: писать о советской эпохе из года в год. Вот в этой записке утверждается, что я пишу роман «Они сражались за Родину» по указу Сталина. Это не соответствует действительности. Ничего мне Сталин не говорил и не советовал. Сталин говорил, что надо писать о войне. Говорил он это многим. Сталин действительно вызвал меня в 1951 году и спросил, когда был опубликован роман Ремарка «На Западном фронте без перемен». Я по памяти сказал. Сталин сказал, что писать о войне надо сейчас, а не ждать, как Ремарк, восемь лет. Спрашивают, чем я занимался во время войны. Я был военным корреспондентом, приходилось и в боях бывать. Как я отношусь к Есенину? Он очень талантливый поэт. Автор записки спрашивает, как я отношусь к Григорию Мелехову. И если бы состоялся суд над ним, помиловал ли я его. Он бы его помиловал... Я бы, наверное, тоже помиловал. Знал ли я об отзыве Сталина о втором томе «Тихого Дона», и действительно ли Горький помогал мне в публикации третьей книги романа? Да, Горький мне крепко тогда помог. Я рассказал Горькому о трудностях с публикацией третьей книги. Горький позвонил Сталину, попросил приехать его к нему на дачу. Через час Сталин был у него. Я рассказал Сталину, что мою книгу читали человек шесть и каждый настаивал, чтобы я резал книгу. Я сказал, что если буду слушаться всех, то от книги останутся рожки да ножки. Потом Горький высказался за то, что ничего переделывать не надо. Сталин тогда же и сказал, что я слишком объективно показываю Корнилова, вроде как бы с сочувствием. Субъективно, как человек своей касты, он был храбрым генералом. Он был честным человеком. Так объяснил я свою позицию. Сталин не согласился: раз человек шел против народа, значит, он не мог быть честным. Произошел легкий спор. И только совсем недавно, когда вышел двенадцатый том сочинений Сталина, я узнал поточнее его мнение. Все-таки в то время я очень волновался: решалась судьба книги. Я написал тогда Сталину письмо, просил сообщить, в чем же я ошибся. На это письмо я не получил ответа.

Шолохов взял следующую записку:

– «Нравится ли вам «Золотая роза»?» В общем хорошая книга. Почему я не отношу Эренбурга к своим друзьям? Я считаю его «Оттепель» клеветнической, клеветой на русский народ. Какими языками я владею? Я владею только русским и считаю, что недостаточно хорошо. «Не боитесь ли, что испортят «Тихий Дон» в кино?» А вы знаете, я и сам побаиваюсь... Не то, что испортят, а то, что выйдет плохой фильм. «Кто на вас влиял из классиков?» И второй вопрос: «Как вы пишете?» Пишу и то, что видел, и то, что знаю, а сейчас, кажется, пора и архивными материалами пользоваться. А кто влиял? Очень многие влияли. Не перечислить всех. Толстой... Может, Чехов, хотя манера письма у нас различная...

Долго еще не отпускали офицеры и слушатели академии любимого писателя. Но всему приходит конец. Председательствующий встал, сгреб со стола кучу записок и сказал:

– Товарищи! Вопросов еще очень много... А времени у Михаила Александровича до поезда осталось мало. Давайте его отпустим, а записки сейчас я передам ему. Может, пригодятся.

Эта встреча осталась у меня в памяти навсегда. И дело сейчас даже не в ответах и вопросах, а в той простой, доверительной, задушевной обстановке, которая сразу установилась между Шолоховым и аудиторией. Поражала его откровенность и простота. Он не скрывал своих симпатий и антипатий, хотя наверняка знал, что даже эта прекрасная аудитория неоднородна в своих оценках. Эта встреча укрепила меня в каких-то мыслях, дала толчок новым. А главное, я понял, что тот добивается хоть каких-то творческих успехов, кто не отступает от своих убеждений, кто твердо стоит на своем, какие бы препятствия ни возникали на его пути. Ведь Шолохову предлагали выбросить некоторые эпизоды из романа, и он пошел бы «зеленой улицей». А Шолохов не согласился, добился встречи со Сталиным, произошел и между ними серьезный разговор, но и ему, Сталину, он ни в чем не уступил. Вот в этом, видимо, и заключается разница между гением и талантом. Гений не приспосабливается к мнениям власть имущих... На многие волновавшие меня тогда вопросы ответил Шолохов на этой встрече.

Между тем по-прежнему выходили статьи, монографии, сборники статей, в которых отчетливо говорилось, что Григорий Мелехов – отрицательный герой и что сам Шолохов резко отрицательно относится к нему, творит над ним беспощадный суд, карает его за все грехи и ошибки. Ничего человеческого не осталось в душе Григория Мелехова – вот итог его преступного пути. Мысль, пронизывавшая исследования о «Тихом Доне», заключалась в том, что Григорий Мелехов, находясь во враждебном советской власти лагере, утрачивал свои положительные качества, постепенно превращался в жалкое и страшное подобие человека. Великое достоинство романа в том, что сам автор «развенчивает», «карает», «осуждает» своего героя, беспощадно раскрывая его духовную пустоту, моральное и физическое вырождение.

Особенно активен и заметен был Л.Г. Якименко, упорно и настойчиво доказывавший, что «неверный, ошибочный путь Григория в революции, приведший его к разрыву с народом, путь утрат многих прекрасных человеческих свойств и качеств», что «страшный конец Григория Мелехова, нравственное и физическое вырождение – закономерное завершение судьбы таких людей», что «с последних страниц романа глядит на нас трагический образ морально сломленного, нравственно опустошенного человека, жалкое и страшное подобие человека», что «борьба против народа приводит к нравственному опустошению – гибели человеческого в человеке», приводит к тому, что «Григорий как бы отбивался от людей, становился нечеловеком».

Неужто Шолохов согласен с этим вульгаризаторским бредом? Эти мысли не раз возникали у меня в то время...

Я прочитал все его интервью, речи, статьи, но ни в одной из них автор «Тихого Дона» не высказал своего отношения к критике своих сочинений, уж слишком скупо ронял он слова о своем творчестве, никак, в сущности, не реагируя на изыскания литературоведов и критиков. Так захотелось встретиться с ним, порасспросить его, поделиться своими мыслями, сомнениями, наблюдениями. И я написал тогда Шолохову громаднейшее письмо, в котором высказал все, что накопилось в душе и что так волновало меня все эти полтора года работы над диссертацией «Человек и народ в романах М.А. Шолохова». Возможно, письмо сохранилось, но ответа я так и не дождался...

В мае 1956 года, после столь удачной встречи с Шолоховым в Академии бронетанковых войск, я уложил в чемодан все свои заметки, выписки из статей, газетных и журнальных, книги, две пачки бумаги, а в рюкзак – несколько килограммов крупы, сухой колбасы и еще кое-что из продуктов и отправился в деревню Плешкино к тетушке Арише, сестре моего отца, писать диссертацию: 15 октября заканчивался трехлетний срок моей аспирантуры.

Мне создали самые благоприятные условия, какие только и могли предоставить сельские жители: на чердаке поставили стол у самого окошка, крепко сколоченную дядей Ваней табуретку, а только что скошенная трава, покрытая плотной дерюжкой, стала моим ложем на несколько месяцев беспрестанной работы.

Вставал, казалось, рано, но тетя Ариша уже подоила корову, процедила молоко и приготовила мне целую кружку парного молока. Я выпивал и снова поднимался к себе на чердак. Часа через три завтракал и снова работал.

Иной раз дядя Ваня брал меня в лес косить траву. На колхозной земле косить строго воспрещалось, и мы искали поляны и выкашивали, сушили, складывали в стожок, а потом дядя Ваня вывозил... Как он находил свои стожки – это так и осталось для меня тайной. Суровый, молчаливый, он так и не сошелся с колхозной жизнью, резко критиковал современный уклад ее.

– Дядя Ваня, – как-то спросил я его, – а почему вы уехали из Хавертова? Чем тут-то лучше...

– А ты спроси своего отца! Почему он еще раньше меня сбежал в Москву! Почему ваши соседи по деревне Шалуповы все разбежались, кто в Москву, кто в подмосковные деревни... Да и многие наши, хавертовские, покинули родные места в поисках лучшей доли.

– Отец рассказывал, что не мог прокормить в деревне большую семью, продали корову, чтобы заплатить налоги, а без коровы какая же в деревне жизнь, тем более с детьми мал мала меньше...

– Вот и кумекай, почему крестьянин оказался неспособным прокормить свою семью. Раньше мог, после революции, а особенно после коллективизации оказался немощным... Ты еще молод, ничего в жизни не испытал, все учишься, а теперь все пишешь и пишешь, потом бежишь на речку, опять пишешь, потом бежишь на вечеринку, к девкам, а с утра ты снова пишешь. А зачем? Ты сеешь слова, а взойдут ли они добрым злаком? Ты, как и я, – сеятель. Но только я сею отборное зерно и знаю, что оно взойдет добрым, полезным человеку, накормит страждущего, а чем накормишь-напоишь ты? Своими словами? А может быть, твои слова болеют неправдой. Знаешь, что говорится в Библии? Ты, я заметил, пренебрегаешь самой мудрой книгой на земле. Здесь все сказано, что надо знать человеку на земле, чтобы быть честным перед самим собой и полезным другим людям. Сеятель слово сеет, вот что говорится в Библии, при каких условиях оно произрастает в душе...

Я давно приглядывался к этой книге, раскрытой то на той, то на другой странице, что свидетельствовало о каждодневном ее чтении. Я не раз брал ее в руки, перелистывал, любуясь иллюстрациями, но уж слишком назидательной казалась она мне. Неверием была окутана моя молодая комсомольская душа, с холодком я возвращал Библию на ее привычное место.

После того разговора я нашел притчу о сеятеле и семени, а прочитав, задумался: действительно, только доброе зерно, упавшее на добрую землю, может дать плод, взошедший и выросший, и принести «иное тридцать, иное шестьдесят и иное сто».

За эти несколько прекрасных месяцев, проведенных в деревне, разговоров было много, но то, что сейчас кажется существенным, чаще всего я отвергал, спорил с ним, приводил свои аргументы, иной раз вычитанные из книг и постановлений ЦК КПСС и Совета министров. Почти шепотом он рассказывал о жутких историях во время Гражданской войны и коллективизации, о массовых расстрелах непослушных крестьян, просто так, без суда и следствия... Я знал об этих фактах из «Тихого Дона», из других книг, но все это происходило на мятежном Дону, на Кубани, в Сибири, но дядя Ваня говорил только о том, что происходило в нашей Рязани, в городе Михайлове, в селе Хавертове. Местах, где, как мне казалось, царили мир и тишина. Отец рассказывал, что во время коллективизации раскулачили одного лишь Саблина, сельские руководители позавидовали его огромному и чудесному саду, нужно было его взять в колхозную собственность, вот и решили раскулачить.

Как жалею я о том, что не записывал за ним, за дядей Ваней, его истории, он говорил таким ярким, свежим, чисто деревенским языком, полным особенных слов, выражений, пословиц, диалектизмов, особенно удачно он пользовался церковнославянизмами, взятыми из Библии. А ведь жив был еще дед Кузьма, его отец, изредка выходивший из своего чулана; только сейчас понимаю, что он был ровесником Бунина и Шаляпина и мог о многом рассказать из той, давно прошедшей жизни... Но вот не сообразил по молодости и увлеченности книжными премудростями...

В августе 1956 года я завершил работу над диссертацией, которая и легла в основу всех моих работ о творчестве Шолохова. С удовольствием перелистывал пухлый том, особенно те страницы, где с дерзкой беззаботностью критиковал своих предшественников, называвших моего любимого героя Григория Мелехова «бандитом» и «преступником». Пожалуй, впервые я испытал истинную радость от работы, я уже предвкушал удовлетворение от победы над признанными авторитетами, писателями, критиками, учеными, утверждавшими всякую чушь... Это был настоящий праздник души... Счастье быть самим собой. Я и не думал, как мало моих коллег испытывали такое же счастье, когда они приносили свои рукописи в журналы и издательства, а их редактировали так, что авторы чуть ли не плакали от несчастья, увидев изуродованное.

В начале сентября я сдал рукопись на перепечатку за университетский счет, воспользовался привилегией, предоставленной тем аспирантам, которые свои работы представляют досрочно.

И в эти дни стало известно, что необходимы публикации по теме диссертации, слишком много халтурных диссертаций защищалось, особенно в провинциях. Публикация – это контроль за качеством научных работ. Очень правильное постановление, с этим у меня не будет особых проблем, самоуверенно подумалось в то время... Перепечатанную на машинке диссертацию я передал А.И. Метченко.

И, как читатель помнит, в это время ко мне заявился Боря Бугров и предложил выступить с докладом «О художественном методе».

И выступил...

4. Безнадежные будни

А потом наступили будни, томительные, безрадостные, безнадежные. Вскоре, правда, инспектор деканата Талина Тимофеевна, замечательная, добрая, чуткая и внимательная, порекомендовала мне пойти на курсы для поступления в университет, по ее рекомендации меня приняли, стал преподавать русский язык и литературу. Видимо, что-то несерьезное было в моем преподавании, потому что в сочинениях на школьные темы все чаще стали объясняться мне в любви, а одна сочинительница написала целую поэму по этому поводу. Чтобы хоть чуточку развлечь своих читателей, процитирую эту «поэму»:

В.В. Петелину

Ты вновь со мной, любви виденье?

Из тьмы и сумрака забвенья

Былым мечтам возврата нет.

Так что же это? – Дай ответ,

О муза жизни, дай мне право

Любить, как прежде, и страдать,

Смеяться нежно и лукаво —

Не смехом души сотрясать;

Забыть о многом и простить,

Не презирать иных друзей,

В груди не пламя мне носить,

А пепл остывший прежних дней.

Тяжелым бременем сомненья

Ложатся на кипящий ум,

И нет мне, муза, избавленья,

Я вся во власти грустных дум.

В конце концов, веселье славы

И праздной жизни мишура,

Обычаи пустые, нравы,

Чем так богата старина,

В них нет, о муза, просветленья,

Оно лишь там, где есть любовь,

А где любовь – там вдохновенье

И радость жизни вспыхнет вновь.

Любовь поэзии созданье,

Цветок небесной красоты,

Она прекрасна, но страданье

Уносит дивные мечты.

* * *

Ты был мне трелью соловья

И звонкой песней лебедей,

Журчаньем милого ручья

И чистым воздухом полей.

Ты в жаркий день служил прохладой,

В ненастье сердце согревал.

Об этом ты и не мечтал?

Ведь правда, – и не надо;

Во мраке был ты ярким светом,

Любимым был моим всегда;

Но ты об этом,

Нет, не узнаешь никогда.

Хотя, быть может, и узнаешь,

Поймешь, что любят только раз.

Вот ты теперь уже страдаешь.

Скажи, ошиблась я сейчас?

И не смотри с таким укором,

Тебя люблю я, милый, верь!

Сейчас ты понял, что не скоро

Уйдешь, захлопнув счастью дверь.

Прости стихов несвязных бред

И скромных слов простые звуки,

Ты помнишь, много лет назад

Отелло был любим за муки.

Пройдут года, и вспомни ты

Слова безвестного поэта,

Его любовь, мечты,

Письмо, не получившее ответа.

Когда печаль тебя коснется

Своей безжалостной рукой,

Его ты вспомни, – пронесется

Печаль, любимый, над тобой.

Слеза вдруг взор твой затуманит

И скроет солнца ясный свет,

Ты вспомни, милый, что страдает

С тобой таинственный поэт.

Меня ты видишь иногда —

Грустна, насмешлива, горда.

К тебе я редко подхожу,

Любуюсь издали тобой.

Ты не пугайся, но скажу —

Характер у меня – плохой.

Ну вот и все. Прощай, мой милый,

Прости за все и не грусти.

Ты был мелодией любимой

И за сравнение прости.

Признаюсь, читая эти анонимные сочинения, выглядел я глуповато, в этом случае пользовался юмором, но юмор не помогал... Хотя банальность «поэмы» была очевидной...

Однажды в жаркий летний день я играл в настольный теннис у нас во дворе. Ко мне подошла моя «студентка», высокая, не очень-то симпатичная, и представилась – это она написала «поэму». Мы отошли от стола и уселись у кустов сирени прямо на земле. Она еще раз, уже в прозе, объяснила мне, что такое любовь. Но к этому времени я тоже знал, что такое любовь... Что-то бессвязное я бормотал в ответ... Так на этом и разошлись наши дороги.

А главное – после размолвки со своим научным руководителем я был, повторяю, предоставлен самому себе... Искромсав главы о «Тихом Доне», с помощью клея и ножниц, вставляя кое-где связующие фразочки, я подготовил и отдал на машинку свою первую статью «Трагическое в «Тихом Доне» М. Шолохова». Ну, думаю, держитесь, не сомневался, что статью напечатают... Где я только не был: в «Новом мире», в «Знамени», «Дружбе народов», в «Литературной газете», потом отослал статью в журнал «Русская литература», потом в «Дон»... В «Литературной газете» (главный редактор Всеволод Кочетов) меня принял Валерий Друзин, наговорил комплиментов, да и на полях статьи были одобряющие слова и знаки, но – редакция может снова вернуться к рассмотрению статьи после серьезной творческой доработки: во-первых, сократить, во-вторых, осудить Григория Мелехова за его борьбу против советской власти, ведь сам Шолохов осуждает его, отнимая у него честь, совесть, превращая его в жалкое и страшное подобие человека, а из вашей статьи получается, что Шолохов любит своего героя, сочувствует ему, сострадает ему и мучается вместе с ним... Таков был отовсюду ответ на мои предложения.

Стал бывать на писательских собраниях, и кто-то, не помню, познакомил меня с Федором Абрамовым, доцентом Ленинградского университета, но уже написавшим свой первый роман «Братья и сестры». Он-то и порекомендовал мне обратиться к Александру Григорьевичу Дементьеву, тоже доценту Ленинградского университета, только что назначенному главным редактором журнала «Вопросы литературы», дескать, ему сейчас нужны острые статьи, чтобы привлечь внимание к новому журналу.

Действительно, А.Г. Дементьев по-доброму принял меня, быстро прочитал мою статью. Сделал ряд существенных замечаний о литературном качестве статьи, о композиции, о том, чтобы смягчить полемику, Григорий Мелехов и у него был отрицательным... Кое-что из его замечаний я принял, еще раз прошелся по статье, устраняя недостатки. Вновь редактор быстро прочитал, вновь сделал замечания, ему очень хотелось эту статью опубликовать в одном из первых номеров журнала за 1957 год. Вновь я кое-что переделал, смягчил, улучшил, но основной пафос статьи, естественно, оставался прежним. Мне и в голову не приходило, что редактор добивается от меня принципиальных изменений и в отношении донского казачества, и в отношении Григория Мелехова...

Прочитав третий вариант статьи, он наконец не выдержал и воскликнул, обращаясь к своим сотрудникам (вся редакция занимала тогда две или три комнатенки):

– Ну что мне с ним делать?! Третий раз приносит мне все ту же статью. Григорий Мелехов у него оказывается чуть ли не самым положительным героем русской литературы, а донское казачество сохраняет у него все положительные качества русского народа. Ну сколько же мне повторять вам, что Шолохов осуждает Григория Мелехова за все его кровавые дела против советской власти?..

Действительно, три раза читал мою статью главный редактор «Вопросов литературы», но так и не удалось мне убедить его в том, что мой взгляд на «Тихий Дон» коренным образом отличается от взгляда моих предшественников и от его собственного только потому, что я не был еще заражен микробами вульгарного социологизма, что я по своей молодости и наивности воспринимал любую книгу с юношеской доверчивостью, не подгоняя ее к тем или иным теориям, а воспринимая просто и безоглядно, как отражение самой жизни. Ничего не получилось у меня из этих визитов в журналы.

Тут впервые, кажется, за мои двадцать шесть лет я затосковал. Как же так? С отличием окончил филологический факультет Московского университета, аспирантуру, написал диссертацию, мои родители, сестры и братья, родной и двоюродный, ждут от меня успешной литературной карьеры, а ничего не получается – не печатают... Двоюродный брат мой Василий Сергеевич Петелин рассказал о моих мытарствах своему «хозяину», служившему Чрезвычайным и Полномочным Послом в одной из крупных капстран, тот проникся и дал телефон своего друга Д. Поликарпова, заведовавшего в то время Отделом культуры ЦК КПСС. Позвонил, сославшись на имя Чрезвычайного и Полномочного Посла, был принят, передал Поликарпову три статьи о Шолохове. В другой раз он душевно похвалил мои статьи о Шолохове, тут же решил «Трагическое в «Тихом Доне» вновь отправить в «Вопросы литературы», а две статьи – в журнал «Дон». Ну, думаю, слава богу, кончаются мои «хождения по мукам». И действительно, вскоре пришло из «Дона» письмо, полное оптимистических ноток: дескать, статьи ваши получили, будем печатать сначала одну, потом, через полгода, другую. И – глухое молчание. Наконец – толстый конверт из «Дона» с одной из моих статей и письмо: «Редакция не может согласиться с Вашей характеристикой Григория Мелехова, особенно с теми местами, где Вы говорите о пребывании Григория в банде Фомина. Неверными, на наш взгляд, являются у Вас сравнения Нагульнова и Григория, трактовка подсознательного у Григория Мелехова, трактовка экспедиции Подтелкова. Здесь, в частности, сказалась ошибка автора, на которую в свое время было указано Шолохову...» Коренным образом предлагалось автору переработать статью. Таким же образом редакция «Дона» отфутболила и мою вторую статью. И тут же, словно они сговорились, я получил ответ из журнала «Вопросы литературы», подписанный А. Дементьевым и М. Кузнецовым. Это любопытный документ того времени, а потому я его процитирую:

«Это уже третий вариант статьи, представляемой автором в редакцию журнала «Вопросы литературы». В. Петелин внес некоторые изменения по сравнению с предшествующими вариантами. В статье есть отдельные, заслуживающие внимания наблюдения над образом Григория Мелехова. Однако с общей концепцией автора по-прежнему невозможно согласиться. Укажем лишь на наиболее существенные пункты.

Стремясь, что называется, любой ценой реабилитировать Григория Мелехова, которого, по мнению В. Петелина, неверно оценивают многие литературоведы, автор данной статьи дает неверную, одностороннюю трактовку истории Гражданской войны и самого романа М. Шолохова. Так, первая часть статьи, в сущности, посвящена не литературному, а чисто историческому вопросу – выяснению причин, вызвавших восстание казачества против советской власти. Это, по сути, исторический трактат, которому место, скорее, в историческом журнале. Но трактат весьма и весьма сомнительный. В. Петелин совершенно отвергает мысль о том, что контрреволюционное восстание казачества вызвано агитацией враждебной советской власти верхушки казачества. Для подкрепления своих положений он приводит слова Ленина: «Нет ничего смехотворнее, когда говорят, что дальнейшее развитие революции, дальнейшее возмущение масс вызвано какой-либо партией, отдельной личностью». Однако Ленин говорит о «пожаре революции», а у Петелина речь идет о вспышке контрреволюции – разве справедливо ставить знак равенства между этими совершенно различными явлениями? Думаем, что нет, несправедливо, наоборот, грубо ошибочно. Далее, в полном разрыве с историческими фактами В. Петелин пишет: «Казак... активно поддержит свержение царя», «Казачество участвует в свержении монархии, в свержении Временного правительства». Не говоря о множестве других фактов, сошлемся лишь на один – самый общеизвестный: Керенский, пытаясь вернуть власть, ведет наступление на Петроград именно казачьими частями, а казачье правительство в Новочеркасске приглашает в это время Временное правительство приехать на Дон... Казачья специфика, по В. Петелину, до революции состоит в том, что здесь «изнурительный труд хлебороба сочетается с воинскими упражнениями». Это подавление революционных рабочих и крестьян именуется воинскими упражнениями?

Все это не случайные описки, а звенья одной цепи. И хотя автор пишет, что «вешенское восстание возникло в результате органического переплетения исторических, экономических, социальных, политических условий», но фактически причина восстания у В. Петелина одна – плохая советская власть. Даже Подтелков у В. Петелина из героя Гражданской войны превращается в отрицательную фигуру, человека, которого испортила советская власть. Получается весьма любопытно: верхушка казачества своей контрреволюционной агитацией не может вызвать восстание, но вот «верхушка» из плохих комиссаров – вызывает его...

Весь «исторический трактат» вольно или невольно сводится к ложному утверждению – казачество потому пришло к контрреволюции, что была плоха советская власть.

С этой же точки зрения рассматривается и Григорий Мелехов. Оказывается, он пламенный революционер, а вот коммунисты только и делают, что нарушают революционные идеалы. Григорий и землю хочет отдать мужикам, Григорий – страстный борец за уравнительность, а в Красной Армии бойцы ходят в обмотках, в то время как комиссары одеты в кожу с головы до ног... И Кошевой, Штокман, Котляров не понимают настоящей революционности Григория, тогда последнему ничего не остается, как восстать. Григорий всячески идеализируется, вся его вина перед революционным народом снимается, он, в сущности, только жертва коммунистов... Повторяем, В. Петелин высказал ряд справедливых и свежих суждений по поводу образа Григория, но общая концепция автора статьи не может быть принята... Общий вывод – статью помещать в журнале «Вопросы литературы» не следует».

А. Дементьев и М. Кузнецов направили свой ответ Д.А. Поликарпову, а мне – копию. После этого стало ясно, что круг замкнулся: никто в ЦК статью читать не будет, никто так и не узнает, что этот ответ «Вопросов литературы» полон умышленных передержек, умолчаний, демагогии и вульгарного пустозвонства. Так что первое мое посещение ЦК КПСС окончилось драматически. Об этом я и рассказал Василию Сергеевичу Петелину, который не меньше меня был огорчен неудачей.

Прошло почти полтора года со дня моего выступления «О художественном методе». Что-то новое и глубинное происходило в нашем государстве, неотвратимо шли перемены в жизни общества, в сознании народа, перемены коснулись и жизни ученых факультета, где я порой бывал... Наконец А.И. Метченко ответил на мое приветствие, а через какое-то время пригласил через секретаршу к себе на прием:

– Теперь можно говорить о русском национальном характере, готовьте по диссертации статьи, напечатаем в наших научных журналах, одну – о «Тихом Доне», другую – о «Поднятой целине», а первую главу диссертации, где вы говорите о литературно-эстетических взглядах Шолохова, нужно серьезно доработать, слишком много цитат Канта, Гегеля, Шопенгауэра, даже Ницше приглашаете в свои консультанты, начитались, постоянно демонстрируете свою эрудицию, много лишнего, экономнее будьте, внимательнее следите за ссылкой, кое-где нет инициалов, года издания...

К этому времени все мои статьи, разосланные по журналам, вернулись ко мне, и я передал их А.И. Метченко. Пришлось по его замечаниям еще раз сократить статью «Трагическое в «Тихом Доне», и под названием «Два Григория Мелехова» она вышла в журнале «Научные доклады высшей школы». Печатаю ее здесь как свидетельство времени, именно здесь сформулированы принципиальные проблемы и положения, вокруг которых возникла острейшая дискуссия, продолжавшаяся многие годы...

5. Два Григория Мелехова

Всякая личность есть истина в большем или меньшем объеме, а истина требует исследования спокойного и беспристрастного, требует, чтоб к ее исследованию приступали с уважением к ней, по крайней мере, без принятого заранее решения найти ее ложью.

В. Белинский. Т. 3. С. 374

«Тихий Дон» – одно из самых любимых произведений советского народа. М. Шолохов в своем эпическом романе глубоко правдиво нарисовал сложнейшую картину революционных преобразований в нашей стране. Целая эпоха с ее социальными и психологическими конфликтами и противоречиями получила свое яркое и художественное воспроизведение на страницах этого романа.

Среди разнообразнейших человеческих судеб, раскрытых в «Тихом Доне», внимание читателей приковывает к себе незаурядная личность Григория Мелехова, его сложная противоречивая жизнь, его трагическая судьба. Как живой, встает Григорий, со своим индивидуальным темпераментом, со своим, только ему присущим, характером, со всеми его сильными и слабыми чертами. С неослабевающим вниманием следим мы за судьбой героя, испытываем чувство симпатии, сострадания, горечи, сожаления. При всех ошибках, совершаемых им, при всех его противоречиях в нем даже в самые критические моменты не иссякают душевные качества, вызывающие наше сочувствие: честность, искренность, мужество, правдивость и прямота. Такова уж сила художественного слова: гениальный писатель целиком и полностью завладевает сердцем читателя и заставляет любить того, кого сам любит, ненавидеть того, кого сам ненавидит, сочувствовать тому, кому сам сочувствует.

Но стоит познакомиться с истолкованием образа Григория Мелехова в критической литературе о «Тихом Доне», как сразу же возникает вопрос: да тот ли это Григорий, о котором мы только что читали в романе М. Шолохова? Со страниц книг и статей, посвященных «Тихому Дону», встает совсем другой образ Григория Мелехова, мало соответствующий тому, который изображен Шолоховым. Только по фактам внешней биографии и цитатам из романа можно догадаться, что разговор в них идет о Григории Мелехове из «Тихого Дона». Однако этот второй Григорий Мелехов, сконструированный критиками, предстает перед нами как персонаж, в котором преобладают отрицательные черты. И чтобы развенчать его, автор «Тихого Дона», по уверению критиков, придумывает «семь кругов Дантова ада» (Лежнев И. М. Шолохов. 1948. С. 164), казнит, карает его.

Прежде всего следует обратить внимание на те средства и приемы, с помощью которых некоторые критики и исследователи доказывают этот тезис. Так, утверждая, что Григорий Мелехов «жалок, как только может быть жалок и презрен отверженный людьми братоубийца» (Там же. С. 167), И. Лежнев ссылается на текст романа, где глазами Аксиньи дается развернутый портрет Григория. После долгой разлуки они снова вместе. Аксинья смотрит на заснувшего Григория. «Он спал, слегка приоткрыв губы, мерно дыша... Опустив глаза, она мельком взглянула на его большие узловатые руки и почему-то вздохнула». Процитировав этот отрывок целиком, И. Лежнев делает вывод: «Глаза любимой и есть зеркало души. Шолоховское описание жестокого лица и страшных узловатых рук Григория... говорит: это – облик убийцы» (Лежнев И. Указ. соч. С. 160. Здесь и в дальнейшем М. Шолохов цитируется по изданию: Шолохов М.А. Собр. соч.: В 8 т. М.: Гослитиздат, 1957). Соответствует ли этот вывод тексту романа? Нет, Аксинья заметила «что-то суровое, почти жестокое в чертах его лица, взглянула на его большие узловатые руки».

Автор монографии о «Тихом Доне» идет дальше. Анализируя портрет Григория, данный в романе через восприятие молодой казачки-подводчицы, исследователь приходит к выводу, что увиденный ее глазами Григорий Мелехов «будит жалость, щемяще-тоскливые предчувствия» (Якименко Л. «Тихий Дон» М. Шолохова. М., 1954. С. 134). Однако вторая часть размышлений казачки опровергает данный вывод. « Глаза у него твердые. Нет, хороший казак, только вот чудной какой-то» (Т. 5. С. 356).

Таким способом обрабатывают текст романа и другие исследователи. Правильно ли это?

В «Тихом Доне» М. Шолохов рассказывает о донском казачестве, о жесточайшей классовой борьбе на Дону, о трудных и сложных поисках основной массой казачества правильной дороги к союзу с рабочим классом. Многое было неясно трудовому казачеству. Это и предопределило такие жизненные ситуации, когда часть трудового казачества приняла участие в контрреволюции. Столкновение между революционным народом и частью трудового крестьянства, которая оказалась во враждебном пролетарской революции лагере, носило трагический характер. При этом трагическая ситуация возникала только в тот момент, когда трудящиеся, оказавшиеся в контрреволюционном лагере, начинали понимать ошибочность своего пути, искать выход из создавшегося положения, мучаясь и страдая от неумения найти правильный выход. Но и эта часть трудового народа, осознав свои ошибки, приходит впоследствии к союзу с рабочим классом, с пролетарской революцией. Именно в таком смысле понимает трагический конфликт и сам М.А. Шолохов. Вспоминая о событиях гражданской войны на Дону, М. Шолохов в 1956 г. говорил, что «помимо отъявленных контрреволюционеров, там были и люди, случайно, вслепую примкнувшие к белогвардейскому движению, но впоследствии большинство из них осознало свои ошибки и стало активными строителями социализма» (Правда. 1956. 27 декабря). «Драматизм положения» писатель видит в том, что многие из совершивших ошибку не видели выход из создавшегося положения.

В период революции и гражданской войны, когда история человечества проделывала «один из самых великих, самых трудных поворотов», «когда кругом с страшным шумом и треском надламывается и разваливается старое, а рядом в неописуемых муках рождается новое» (Ленин В.И. Соч. Т. 27. С. 133), когда многомиллионная масса крестьянства поднялась к «самостоятельной политической жизни» (Там же. С. 162), когда «новизна и трудность перемены вызывает, естественно, обилие шагов, делаемых, так сказать, ощупью, обилие ошибок» (Там же. С. 243), в этот период колебание мелкобуржуазных слоев – явление вполне естественное, вполне закономерное, и ожидать, что революция «обойдется без колеблющихся – это было бы совершенно противоестественно, это значило бы совершенно не считаться с классовым характером переворота» (Там же. С. 252).

Характеризуя движение народных масс, В.И. Ленин постоянно отмечает самостоятельность их действий. Октябрьская революция пробудила в народе стремление активно участвовать в политической жизни и самостоятельно решать общественные вопросы. И при своей «удивительной доверчивости и бессознательности» (Там же. Т. 25. С. 274) мелкобуржуазная или полумелкобуржуазная масса без собственного практического опыта, позволяющего сравнить руководство буржуазии и руководство пролетариата, не может решить сложнейший политический вопрос: «быть вместе с рабочим классом или с буржуазией» (Там же. Т. 30. С. 243). В.И. Ленин неоднократно подчеркивал, что возникновение колебаний внутри крестьянства вполне возможно, и не только возможно, но что оно сплошь и рядом было в период гражданской войны.

В основе трагического конфликта в «Тихом Доне» лежит заблуждение части народа, что порождает трагическую ошибку Григория Мелехова, принявшего участие в Вешенском восстании. Но даже и тогда, когда Григорий Мелехов находится в лагере контрреволюции, его нельзя отождествлять с отъявленными контрреволюционерами. Вот почему четкое разграничение злостных врагов Советской власти и тех, кто случайно, вслепую примыкает к белогвардейскому движению на Дону, совершенно необходимо как принципиальный пункт в постановке и разрешении проблемы трагического в «Тихом Доне».

В.И. Ленин писал: «Средний крестьянин нам не враг. Он колебался, колеблется и будет колебаться: задача воздействия на колеблющихся не одинакова с задачей низвержения эксплуататора и победы над активным врагом» (Там же. Т. 28. С. 171). А между тем в существующих исследованиях о «Тихом Доне» теряется грань, разделяющая Григория Мелехова с врагами Советской власти, что не могло не сказаться на трактовке главного героя.

В критической литературе о «Тихом Доне» утвердилось мнение, согласно которому в образе Григория Мелехова М. Шолохов показал тех людей, которые, оторвавшись от народа, превратились в отщепенцев и которым отказывается в праве на новую жизнь при Советской власти. И. Лежнев писал, что «у Мелеховых будущего нет» (Лежнев И. Указ. соч. С. 160). Вслед за ним Л. Якименко делает такое предположение: Ему (т. е. Григорию Мелехову. – В. П.) не будет места в начинающейся новой жизни» (Якименко Л. Указ. соч. С. 77). С этим выводом связывается и анализ образа.

Мысль, пронизывающая исследования о «Тихом Доне», заключается в том, что Григорий Мелехов, находясь во враждебном Советской власти лагере, теряет свои положительные человеческие качества, постепенно превращается в жалкое и страшное подобие человека.

О «страшной душевной опустошенности», «страшной духовной деградации» (Литературный критик. 1940. № 2) Григория Мелехова пишет Гоффеншефер, о «жалкой слабости» (Октябрь. 1940. № 9) Григория Мелехова упоминает Чарный; «жалким, узким и своекорыстным эгоистом, думающим только о себе» (Красная новь. 1941. № 3), называет его Кирпотин и т. д.

«Неверный, ошибочный путь Григория в революции, приведший его к разрыву с народом, – путь утрат многих прекрасных человеческих свойств и качеств» (Якименко Л. Указ. соч. С. 78), – констатирует Л. Якименко, добавляя при этом, что «с последних страниц романа глядит на нас... жалкое и страшное подобие человека» (Там же. С. 143), что «борьба против народа приводит... к гибели человеческого в человеке» (Там же. С. 144) и что «Григорий... становился не человеком» (Там же. С. 100).

В тон Л. Якименко пишет Л. Владимиров. Характеризуя Мелехова, Шолохов-де карает своего героя, отнимая «у него смелость, честность, силу молодости, веру в будущее», отнимая «его последнюю надежду и любовь – Аксинью» (Дон. 1955. № 2. С. 77). Но с таким же успехом можно сказать, что М. Шолохов карает не только Григория, но и Аксинью, Наталью, Пантелея Прокофьевича, Ильиничну и даже Полюшку – дочь Григория.

Крайнее заострение получила эта мысль в книге В. Гуры. «После того как Григорий вступил в новую полосу раздумий, его духовное падение углубляется. Разум, хладнокровие, расчетливость покидают его, один лишь звериный инстинкт, «дикое животное возбуждение» властно управляет его волей» (Гура В. Жизнь и творчество М. Шолохова. М., 1955. С. 119-120).

Называя путь Григория Мелехова путем утрат прекрасных человеческих качеств, Л. Якименко делает попытку раскрыть «причины бесславного конца этого когда-то сильного, талантливого, яркого человека». Уже к концу мировой войны «Григорий близко сходится с Чубатым». «Между ними больше не возникает стычек и ссор. Влияние Чубатого сказалось на психике и характере Григория. «Пропала жалость по человеку», «очерствело, огрубело» сердце Григория. И мы вдруг совершенно отчетливо ощущаем ту ужасающую связь, которая существует между устоявшимся веками казачьим бытом и античеловеческой, вырожденческой философией Чубатого. Семья Мелеховых, обстоятельства их жизни, Чубатый чем-то весьма существенным соприкоснулись в читательском восприятии. И многое открывается нам в будущем Григория» (Якименко Л. Указ. соч. С. 78) (выделено мной. – В. П.).

Правда, в другом месте своей обширной книги Л. Якименко утверждает, что между Григорием и Чубатым никогда «не возникало чувства близости» (Якименко Л. Указ. соч. С. 112).

Однако весь пафос исследователя направлен к тому, чтобы доказать, что Григорий приходит к такому концу, к такому физическому и нравственному вырождению, когда человек перестает быть человеком. И такой путь приводит его к тому же результату, к которому несколько раньше пришли Чернецовы, Чубатые, Коршуновы: «Шолохов показывает полное отщепенство Чернецовых, Чубатых, Коршуновых... Они лишены права называться людьми». Та же оценка дается и Григорию Мелехову: «В банде Фомина продолжает Григорий борьбу против Советской власти. И это означает окончательное падение Мелехова. Он не только порвал с народом, он оторвался от казачьей массы, стал отщепенцем» (с. 136).

Образ Григория Мелехова – сложнейший образ, и подгонять его под заранее придуманную схему, как это делалось до сих пор, нельзя. Рассматривая его как выражение сущности определенной социальной силы, ошибочно полагают, будто каждый поступок, каждое действие Григория точно соответствует его духовному содержанию, его внутренним побуждениям, что «цепь внутренних чувств, мыслей неразрывно связывается с внешним действием» (Там же. С. 93). Возможно, именно из этого отождествления внешнего и внутреннего в человеке и было сделано много неверных выводов относительно сущности образа Григория Мелехова. Оценивать личность по внешнему ее положению – таков основной принцип исследования образа Григория Мелехова. В соответствии с этим утвердился тезис, по которому следует, что изображение действия, событийная сторона произведения есть самая важная и определяющая суть художественного образа. Конечно, никто не собирается отрицать того, что через действия и поступки раскрывается характер человеческой личности. Но поступки, которые совершает герой, не всегда совпадают с его психологической определенностью, не всегда участие в том или ином событии определяет ценность человеческой личности.

В процессе ломки веками устоявшегося быта зачастую создаются такие необычные обстоятельства, в которых сущность человека раскрывается гораздо быстрее, правдивее и глубже, чем в привычной обстановке, где все уже давно сложилось и упрочилось.

М. Шолохов не случайно темой своего произведения избирает участие донского казачества в Октябрьской революции. Здесь, на Дону, очень трудно нащупывалась верная тропа, очень остро проявлялась неустойчивость мелкобуржуазной массы во время пролетарской революции. Сложность и противоречивость происходившего ставили рядового труженика в непривычные обстоятельства, когда чрезвычайно трудно было провести четкую грань между правдой и неправдой. При этом в «Тихом Доне» мы видим несоответствие внутренних движений, стремлений, помыслов Григория Мелехова внешним формам его поведения. М. Шолохов уделяет большое внимание отбору событий, ситуаций, развитию действия. Но главным для него является не внешний ход и смена событий, не жизненная ситуация, в которой оказывается герой, а внутреннее духовное содержание, зачастую противоречащее внешнему положению действующего лица. И ситуация имеет то значение, что она способствует выявлению этого резкого несоответствия между внешним положением и внутренним содержанием героя. Поэтому мы не можем судить Григория Мелехова исключительно по его действиям и поступкам, которые иногда возникали как отклонение от его первоначальных побуждений и стремлений в результате целого ряда случайных для него столкновений и не предвиденных им обстоятельств. При возникновении таких ситуаций М. Шолохов тщательно мотивирует духовную эволюцию героя, раскрывает его мысли и чувства в процессе их возникновения и развития, изображает течение самого психического процесса, а не конечный его результат для того, чтобы показать необходимость и закономерность коренного изменения и во внешнем положении героя. (Вступление Григория в Первую Конную, побег из банды Фомина, возвращение в родной хутор из землянки дезертиров и т. д.)

Сила М. Шолохова как художника в том, что он, проникая в «святая святых» Григория Мелехова, за внешними фактами его жизни видел его душу, его внутренний мир, его мысли и чувства, его внутренние побуждения и стремления, которые иногда не совпадали с его положением и местом в ходе ожесточенных классовых битв. Вся жизнь Григория Мелехова проходит в сложных столкновениях и борьбе: она наполнена необычайными эпизодами, положениями. В его судьбе можно выделить два резко противоположных духовных состояния: первое, когда его внешнее положение соответствует его внутреннему содержанию, и это с неотразимой силой влечет его к действию, потому что он отчетливо осознает свое место, свое назначение в происходящих событиях; второе, когда его положение противоречит его внутренней убежденности, и не видя выхода из создавшегося положения, он становится безучастным к жизни, думает о смерти как единственной возможности разрешить это трагическое несоответствие.

В дни мировой войны, когда каждому казаку была ясна его задача, «крепко берег Григорий казачью честь, ловил случай выказать беззаветную храбрость, рисковал, сумасбродничал» (Т. 3. С. 51). Ясность цели порождала активность его действия. С началом пролетарской революции начинаются колебания Григория Мелехова. Если в первые месяцы установления Советской власти на Дону Григорий сражается с белогвардейцами, участвует в съезде фронтовых казаков в станице Каменской, то через некоторое время ему хочется «отвернуться от всего бурлившего ненавистью, враждебного и непонятного мира»: «Там, позади, все было путано, противоречиво. Трудно нащупывалась верная тропа...» (Т. 3. С. 271).

И как раз тогда, когда у него «не было уверенности» – «по той ли, по которой надо, идет» он дороге, Григорий стремился отойти в сторону от кровопролитной борьбы, мечтал о труде хлебороба, хотелось «мира и тишины». «Сладка и густа, как хмелины, казалась ему в это время жизнь тут, в глушине» (Т. 3. С. 271). Вот почему Григорий так «внимательно и обрадованно оглядывал баз», как только приехал в родной хутор. Вот почему так тяжело и тягостно стало у Григория на душе, когда «началась... клочка» на Дону, которая снова неумолимо требует того или иного решения. Потому-то Григорий и сорвал на Валете «злость за свой нарушенный покой, за то волнение, которое пережил, услышав от Ивана Алексеевича о вторжении в округ красногвардейских отрядов» (Т. 3. С. 333).

Ни Иван Алексеевич Котляров, ни Григорий Мелехов не пошли вместе с Валетом и Кошевым, хотя «правота была на стороне Валета и Кошевого, нужно было уходить, а не мяться» (Т. 3. С. 338).

Григорий Мелехов, как и многие другие казаки его хутора, принимает участие в пленении Подтелкова и его отряда. Ему в тягость эта борьба, потому что он сомневается, колеблется, в нем нет уверенности в правоте своего дела. В нем, как и в других казаках, «корились недовольство, усталость, озлобление» (Т. 4. С. 96), и это делало его равнодушным: «Участвуя в войне, Григорий равнодушно наблюдал за ее ходом» (Т. 4. С. 96).

Совсем другим предстает Григорий, когда начинается Вешенское восстание. Он активен, смел, находчив. От былого равнодушия не осталось и следа. И активен потому, что, как ему кажется, он нашел наконец-то верный и единственно справедливый путь: «Все было решено и взвешено в томительные дни... Будто и не было за его плечами дней поисков правды, шатаний, переходов и тяжелой внутренней борьбы» (Т. 4. С. 198). К этому времени, как думалось Григорию, найдена правда борьбы, и он целиком и полностью отдается во власть того чувства ненависти к красным, которое овладело им в самом начале восстания. И то, что особенно отчетливо сказалось в действиях Григория, характерно в большей или меньшей степени для всей массы верхнедонского казачества. Вот почему в этот момент Григорий полон стремления претворить в жизнь свои мысли, которые кажутся ему справедливыми. Но справедливой начавшаяся борьба кажется ему потому, что мысли его вращаются только вокруг одних качеств и черт эпохи, подсказанных и накопленных им самим, только одна сторона выделяется в его сознании ярко и отчетливо: «Пути казачества скрестились с путями безземельной мужичьей Руси, с путями фабричного люда» (Т. 4. С. 198). И когда «на миг в нем ворохнулось противоречие: «Богатые с бедными, а не казаки с Русью», «он со злостью отмахнулся от этих мыслей».

Но от этих мыслей можно было отмахнуться только на первых порах. Стоило же появиться новым фактам, как мысль его снова начала мучительную работу. То, что было так естественно отвергнуто в начале восстания, захватывает его все более и более. На первый взгляд ему все казалось ясным, понятным: биться до конца с «фабричным людом», «рвать у них из-под ног тучную донскую, казачьей кровью политую землю», но затем, по мере столкновения его с новыми явлениями, фактами, раскрывающими другие стороны реальной действительности, кажущаяся цельность его позиции постепенно расшатывается. Все его мысли и размышления сосредоточиваются около самого больного для него вопроса: «кто же прав?» И этот вопрос возникает снова перед ним только потому, что сама жизнь сталкивает его с новыми фактами, ставит его в исключительные положения, когда ему приходится действовать не по привычке. Большое значение в романе имеет эпизод, когда Григорий допрашивает пленного хоперца. Сначала Григорий холоден, жесток, лицемерен, приказывает Прохору расстрелять казака, но тут же «проворно» выходит на крыльцо и приказывает отпустить и выписать пропуск. Отпустив хоперца, Григорий испытывает противоречивые чувства: «слегка досадно на чувство жалости» и «в то же время освежающе радостно». По мере развития сюжета романа Григорий все более и более убеждается в неправоте дела, в котором он принимает участие, все больше начинает задумываться над своим положением; и Шолохов переносит центр тяжести на внутренние переживания своего героя. Трагический конфликт начинается не с внешних столкновений: внутренняя борьба составляет главный интерес в трагическом герое. Столкновение двух противоречивых потоков в самой «душе» героя составляет потрясающую картину его внутреннего мира. Неразрешенное, саднящее противоречие, восставшее чувство неправоты своего дела прочно входят в его жизнь. Григорий начинает предчувствовать что-то недоброе, но у него нет еще определенных выводов. Потребуются столкновения с новыми фактами, людьми, чтобы он окончательно убедился в неправоте своего дела.

Важное значение в развитии сюжета и мотивировании внутреннего противоречия Григория Мелехова имеют, с одной стороны, его разговор с гонцом станицы Алексеевской, а с другой – появление Георгидзе – подполковника белой армии – в штабе повстанцев. После этого в разговоре с Кудиновым Григорий высказывает свою заветную думку, которая надолго определяет его духовное состояние: «А у меня думка... – Григорий потемнел, насильственно улыбаясь. – А мне думается, что заблудились мы, когда на восстание пошли... Слыхал, что хоперец говорил?» (Т. 4. С. 249).

Уверенность в том, что, подняв восстание, казаки ошиблись, все более возрастает в душе Григория, он начинает осознавать неправоту своего дела и мучительно страдать, тяготясь своим положением в происходящих событиях. Григорий очутился в положении человека, которому не так давно казалось, что он шел по правильной дороге, и вдруг в результате нового жизненного опыта понявшего, что как раз именно эта-то дорога и является ошибочной. Думать, что нашел правду, которую так долго и мучительно искал, и вдруг понять, что правда лежит совсем на другом пути! Григорий понимает неправоту своего дела и глубоко страдает от невозможности примирить стремления своей души с неумолимым ходом реальной жизни.

Стоило Григорию понять противоречивость своего положения, как у него пропала всякая охота активного участия в борьбе. «В эти дни Григорий, уходя от черных мыслей, пытаясь заглушить сознание, не думал о том, что творилось вокруг и чему он был видным участником – начал пить» (Т. 4. С. 269). Это «создавало иллюзию подлинного веселья и заслоняло собой трезвую лютую действительность» (Т. 4. С. 270). Однако уже ничто не может отвлечь его от лютой действительности, сгладить обострившиеся противоречия. В бою под Климовкой он воочию убеждается, к чему ведет начатая им борьба – к уничтожению таких же, как и он, трудящихся: «Кого же рубил!.. Братцы, нет мне прощения!..» (Т. 4. С. 282-283).

Этот эпизод явился как бы заключительным актом в той внутренней драме, которая разыгралась в душе Григория, когда он начинает осознавать ошибочность своего пути.

После этого у него «сердце пришло в смятение»: он «захворал» «тоской», потому что, как признается он Наталье, «неправильный у жизни ход, и может, и я в этом виноватый... Зараз бы с красными надо замириться и – на кадетов. А как? Кто нас сведет с Советской властью? Как нашим обчим обидам счет произвесть?» (Т. 4. С. 302).

Трагизм его положения в том, что, отвергнув свои старые убеждения, он ничего положительного вместо них не находит. Но как только Григорий понял, что восстание антинародно, он теряет к нему всякий интерес. Если раньше, когда ему казалось, что он стоит на правильном пути, он активно участвовал в контрреволюционном восстании, то сейчас, поняв свою ошибку, он становится равнодушным к исходу восстания: «Он не болел душой за исход восстания. Его это как-то не волновало» (Т. 4. С. 371). В этом отношении примечателен эпизод, когда «впервые Григорий уклонился от прямого участия в сражении»: «Странное равнодушие овладело им! Нет, не поведет он казаков под пулеметный огонь. Незачем. Пусть идут в атаку офицерские штурмовые роты. Пусть они забирают Усть-Медведицкую... Не трусость, не боязнь смерти или бесцельных потерь руководили им в этот момент. Недавно он не щадил ни своей жизни, ни жизни вверенных его командованию казаков. А вот сейчас словно что-то сломалось... Еще никогда до этого не чувствовал он с такой предельной ясностью всю никчемность происходившего». И снова со всей беспощадностью встали перед ним прежние противоречия. «Нехай воюют. Погляжу со стороны. Как только возьмут у меня дивизию – буду проситься из строя в тыл» (Т. 4. С. 103 – 104) (выделено мною. – В. П.). Его сомнения, колебания, противоречия, страдания ослабляют его волю, его активность. В нем происходят глубокие психологические изменения. На этом процессе внутреннего преображения и сосредоточивает свое внимание М. Шолохов: нельзя же понять человека, не поняв его внутреннего содержания, его мыслей, чувств и стремлений.

Начиная с этого эпизода, мы ни разу не видим Григория в бою с красными. Смерть Натальи, тиф, отступление в обозе, возвратный тиф – таковы жизненные вехи Григория до его вступления в Первую Конную. Он вместе с Прохором «мирно, по-стариковски» отступает: «То, что происходило на отодвигавшемся к югу фронте, его не интересовало» (Т. 5. С. 267). Он понимал, что война подходила к концу. И со всей очевидностью Григорий ощутил позорность этого конца для себя и всех трудящихся, принимавших участие в белогвардейском движении, тогда, когда он, снова заболевший тифом, слушал старинную донскую песню: «Над черной степью жила и властвовала одна старая, пережившая века песня... И в угрюмом молчании слушали могучую песню потомки вольных казаков, позорно отступавшие, разбитые в бесславной войне против русского народа» (Т. 5. С. 279). Как личное горе переживает Григорий позорность этой бесславной войны, слушая песню. «Словно что-то оборвалось внутри Григория... Внезапно нахлынувшие рыдания потрясли его тело, спазма перехватила горло» (Т. 5. С. 278). Только после разгрома белой армии, докатившись до Новороссийска, большая часть казачества влилась в Красную Армию. Вступил и Григорий Мелехов. Здесь его духовное настроение коренным образом меняется. Он снова активен, храбр, энергичен. Практический опыт, который он приобрел в гражданской войне, привел его к ясному и твердому пониманию, что белогвардейцы ему «насолили достаточно» и враждебны трудовому человеку. Вот почему, находясь в Красной Армии, он «с таким усердием навернул» корниловского «полковничка», когда ему «довелось цокнуться в бою» с ним, что от него только «полголовы вместе с половиной фуражки осталось». Об этом рассказывает Прохору сам Григорий. Да и сам Прохор заметил изменения, происшедшие с Григорием. «Переменился он, как в Красную Армию заступил, веселый из себя стал, гладкий как мерин» (Т. 5. С. 309). Это же было сразу видно, как только Григорий принимает решение никуда не уходить, а вступить в Красную Армию: «Поехали на квартиру, ребятки, держи за мной! – приказал повеселевший и как-то весь подобравшийся Григорий».

Возвращаясь из Красной Армии, он «с наслаждением мечтал о том, как... поедет в поле». Он мечтал о тихой, мирной жизни, и на все был готов, «лишь бы жить спокойно». Если раньше Григорий активно участвовал во всех крупных событиях своего времени, то сейчас он пытается совсем устраниться от общественной жизни: и его «земля кликала к себе, звала неустанно день и ночь» (Т. 4. С. 293). Но первый же разговор с Кошевым убеждает его в том, что жизнь оказывается не такой уж простой, «какой она представлялась ему недавно. В глупой, ребячьей наивности он предполагал, что достаточно вернуться домой, сменить шинель на зипун, и все пойдет как по писаному: никто ему слова не скажет, никто не упрекнет, все устроится само собой, и будет он жить да поживать мирным хлеборобом и примерным семьянином. Нет, не так это просто выглядит на самом деле» (Т. 5. С. 374). И этот период жизни Григория в трактовке некоторых исследователей принял одностороннее толкование. Стремясь во что бы то ни стало доказать, что Григорий лишается положительных качеств своего характера, В. Гура писал о том, что «Григорий Мелехов страшится расплаты за свои преступления перед народом, теряет мужество, узнав о расстреле Платона Рябчикова» (Гура В. Указ. соч. С. 123). В. Гура упоминает при этом только о том, что он «содрогался от испуга и отвращения» к себе, идя на регистрацию в ЧК. Но это только одна сторона его чувств и мыслей, которая действительно могла бы представить Мелехова слабым и трусливым! Но Григорий Мелехов не таков. Когда он шел регистрироваться, ему встретился Фомин, который сказал, «что политбюро офицеров зачинает арестовывать», и посоветовал: «Лучше бы тебе, парень, смыться отсюда, да поживее». А между тем Григорий твердо решил никуда не уходить: «Поднимаясь по каменным ступенькам двухэтажного здания политбюро, он думал: «Кончать – так поскорее, нечего тянуть! Умел, Григорий, шкодить – умей и ответ держать!» (Т. 5. С. 384).

В переживаниях Григория наблюдается и страх, и испуг перед тюрьмой («Сроду не сидел и боюсь тюрьмы хуже смерти»), и отвращение к этому страху, которое сменяется твердым решением явиться в ЧК и держать ответ, а когда возвратился домой, то почувствовал досаду, презрение к самому себе за то, «что там, в Вешенской, струсил и не в силах был побороть охвативший его страх» (Т. 5. С. 368), и, рассказывая об этом Аксинье, он высмеивал себя и несколько преувеличивал «испытанные переживания» (Т. 5. С. 388). Вот почему он «презрительно, как о постороннем, сказал: – Жидковат оказался на расплату... Сробел».

Как было видно из тех признаний и размышлений Григория, которыми он делился с Кошевым, с Прохором, с самим собой, он вовсе не собирался принимать участие в выступлениях против Советской власти. А в банде Фомина он очутился случайно, в результате не предвиденного им стечения обстоятельств и временно находился в ней просто потому, что «деваться некуда». Такое накопление случайностей не противоречит трагическому. Вряд ли прав В. Ермилов, утверждая, будто накоплением случайностей М. Шолохов «как бы подчеркивает, что роман перестает развиваться как трагедия». Другое дело, его положение о том, что «трагический герой не имеет свободы выбора»: он может поступить только так, как поступает, потому что ему «деваться некуда», но В. Ермилов далек от истины, когда предполагает, что «Мелехов в восьмой части мог пройти регистрацию, мог и не пройти, мог оказаться в банде Фомина, а мог и не оказаться и т. д.» (Литературная газета. 1940. 11 августа). Такое решение вопроса о месте случайного в судьбе Григория Мелехова неверно, и прежде всего потому, что оно дает возможность рассматривать его судьбу как исключительную, но которая могла бы сложиться по-иному. Действительно, в судьбе Григория много случайностей, точно таких, какие часто бывают в жизни человека. Если бы их совсем не было, его судьба не казалась бы такой правдивой и убедительной. Как раз в тот момент, когда Григорий Мелехов вернулся из Первой Конной, начались антисоветские восстания. И это осложнило его положение: если бы не было восстаний, то не было бы и столь строгого отношения к тем, кто участвовал в Вешенском мятеже. Не случайно поэтому, когда Прохор сообщил о восстании в Воронежской губернии, Григорий «помрачнел», «был явно встревожен», так как это действительно «плохая новость»: «Ежели и окружная власть обо мне такого мнения, как Кошевой, тогда мне тигулевки не миновать. По соседству восстание, а я бывший офицер да ишо повстанец...» (Т. 5. С. 378). Но эти события не случайны сами по себе: они выступают в романе как объективный фактор, независимый от намерений и стремлений героя, хотя его личная судьба, его действия и поступки определяются всецело объективным ходом событий. Таким образом устанавливается в романе органическая связь отдельной человеческой судьбы с объективными условиями общественного развития, зависимость ее личной судьбы от условий места и времени. Вот почему у М. Шолохова нет ни одного эпизода, в котором бы случайность представлялась как каприз истории или как причудливость судьбы. Случайность в романе – это стечение обстоятельств, неумолимо определяющих жизненный путь героя. И такая случайность не противоречит эстетике трагического. В самом деле, ведь Дуняшка случайно услышала, что Кошевой настаивал на немедленном аресте Григория, и тут же прибежала к нему, чтобы сообщить об этом. И Григорий успел избежать ареста. Прятался две недели, а во время перехода из одного убежища в другое на него случайно наткнулись бандиты и под конвоем отвели его к Фомину. А между тем ясно, что он не мог не столкнуться с бандитами, так как перед тем, как показать, что Григорий попадает в банду, М. Шолохов изображает бунт в Вешенской. Здесь случайность в жизни трагического героя осмыслена, подготовлена всем ходом развития исторических событий. Такие случайности находятся в противоречии с желаниями и стремлениями Григория, являются для него неожиданными и непредвиденными, но не перестают от этого быть закономерными и обусловленными всем ходом объективного исторического процесса.

Но некоторые исследователи стараются убедить читателя в том, что приход Григория в банду Фомина естествен и закономерен, что, находясь в банде, «Григорий Мелехов становится чужим казачьей массе» (Якименко Л. Указ. соч. С. 140).

Так ли это? Уже в самом начале своего пребывания в банде Григорий почувствовал брезгливость и презрение к бандитам, которое усиливалось и нарастало по мере знакомства с ними. Он сразу же начал думать об уходе из банды. Когда Капарин предложил ему «взять на себя командование», Григорий отказался: «Мне это не надо, я у вас короткий гость» (Т. 5. С. 435). Дела и судьбы людей, собравшихся в банде, не интересуют его. Он чужой в банде. Не случайно Фомин говорит ему: «Вижу тебя наскрозь! Все в холодок хоронишься? В тени хочешь остаться?» (Т. 5. С. 471).

Григорий полон презрения к тем, с кем временно находится вместе. Наблюдая известную сцену с юродивым Пашей, «Григорий содрогнулся», «так омерзительно было все это», «поспешно отошел: «И вот с такими людьми связал я свою судьбу...» – подумал он, охваченный тоской, горечью и злобой на самого себя, на всю эту постылую жизнь...» (Т. 5. С. 475). И твердо решил: «Завтра же уеду. Пора!»

Григорий «давно видел, с каким настроением встречают их жители хуторов: «Они правильно рассуждают... всем мешаем мирно жить и работать» (Т. 5. С. 476). Глубокая тоска охватила Григория при виде пустого, словно вымершего хутора. Все напоминало ему о том, что пора кончать: и брошенная на проулке арба, и недотесанные доски, и дровосека во дворе с наспех воткнутым в нее топором, и опрокинутое ведро. Эта картина запустения, разрухи напоминала ему «такое же безлюдье и такие же следы поспешного бегства», как и тогда, «когда казачьи полки ходили по Восточной Пруссии. Теперь довелось ему увидеть это же в родном краю» (Т. 5. С. 477). И от этого «опять подступила к сердцу проклятая боль». Вот почему «Григорий затуманившимися глазами смотрел» «на поросший кучерявым подорожником двор, на крытую соломой хату с желтыми ставнями, на высокий колодезный журавль» (Т. 5. С. 477). Все это ему дорого и близко. Но он находился среди людей, которые мешают мирному течению народной жизни. Эти люди, с которыми он находился, глубоко чужды ему; кроме презрения, отвращения и брезгливости, он ничего к ним не испытывает. И только покинув этих людей, Григорий «вздохнул облегченно, полной грудью...» (Т. 5. С. 478).

Григорий и сам давно стремится к мирной жизни, к детям, к Аксинье. Его мысли и чувства совпадают с мыслями и чувствами казаков. И теперь ему кажется, что он близок к осуществлению своих давнишних мечтаний – уедет на Кубань с Аксиньей: «Никакой работой не погнушаюсь. Моим рукам работать надо, а не воевать. Вся душа у меня изболелась за эти месяцы...» (Т. 5. С. 480).

И только со смертью Аксиньи он, «мертвея от ужаса, понял, что все кончено, что самое страшное, что только могло случиться в его жизни, – уже случилось» (Т. 5. С. 489).

Некоторые исследователи, цитируя то место романа, где говорится о его нравственном состоянии после смерти Аксиньи, приходят к выводу, что в финале романа раскрывается «духовная гибель» Григория (Гура В. Указ. соч. С. 124).

Со смертью Аксиньи рухнули все надежды и мечты Григория, и этот удар тяжело отозвался на его внутреннем содержании, временно вывел его из строя, придал его мироощущению пессимистический характер. Но из этого отнюдь не следует вывод об окончательной духовной его гибели.

Финал романа действительно трагический. Но если бы он был благополучным, если бы в конце концов нам стало ясно, что Григорий спасается от гибели и достигает того, к чему он стремился, т. е. к мирной работе землепашца, то «Тихий Дон», нисколько не потеряв своих высоких художественных качеств, тем не менее не производил бы такого трагического впечатления: в том случае, когда счастливый исход становится более или менее вероятным, трагическое исчезает в момент, когда наметился поворот к благополучию героя. Здесь же ничего подобного нет. Точно так же, как и нет никаких оснований предполагать пессимистический конец. Мы по-прежнему волнуемся, переживаем, сочувствуем Григорию Мелехову. Исход борьбы естествен и справедлив.

Чем же оканчиваются волнения, сомнения, колебания, заблуждения Григория Мелехова? Находят ли, наконец, люди типа Григория Мелехова правильную дорогу в жизни?

Отвечая на вопрос болгарских читателей, какова дальнейшая судьба людей типа Григория Мелехова, Шолохов сказал: «Люди типа Григория Мелехова к Советской власти шли очень извилистым путем. Некоторые из них пришли к окончательному разрыву с Советской властью. Большинство же сблизилось с Советской властью, принимало участие в строительстве и укреплении нашего государства, участвовало в Великой Отечественной войне, находясь в рядах Красной Армии» (Литературен фронт. София. 1951. 12 июля). Прослеживая до конца судьбу Григория Мелехова, Шолохов показывает, что сложные и мучительные пути его жизни не вытравили из него благородных человеческих качеств – и это является как бы залогом того, что люди типа Григория Мелехова могут найти, и большая часть из них действительно нашла, свое место среди строителей Советского государства.

В.И. Ленин, характеризуя сущность крестьянина послевоенного времени, писал: «Он пережил все эти шесть лет, мучительных и тяжелых, недаром. Он не похож на довоенного мужика. Он тяжело страдал, он много размышлял и много перенес таких политических и экономических тягот, которые заставили его забыть многое старое. Мне думается, что он сам уже понимает, что по-старому жить нельзя, что надо жить по-иному» (ЛенинВ.И. Соч. Т. 31. С. 473).

М. Шолохов показал в образе Григория Мелехова тяжелые, мучительные переживания, раскрыл сложность и противоречивость размышлений и поступков единоличного крестьянина, понявшего в конце концов, «что по-старому жить нельзя». И такое изображение судьбы Григория дает возможность видеть типичность этого образа в соответствии общему ходу жизни на Дону – в том его глубина, характерность и содержательность.

А если это так, если судьба Григория показана не как исключительный случай, не как странная случайность, которой могло бы и не быть, но как типичное явление в сложнейший период революционных преобразований, то этим самым доказывается, что в ходе борьбы революционный народ, сплотившийся вокруг Коммунистической партии, побеждает не «отдельных выходцев», жизнь которых складывается трагически.

В том-то и дело, что не отдельные выходцы из народа, а некоторые слои трудового народа в силу своей несознательности и отрыва от демократического движения временно поддерживали своих эксплуататоров. В этом трагизм целых слоев народа, а не отдельных выходцев его. Но результат был везде одинаков: большинство из тех, кто поддерживал белых, поняли свою ошибку и пришли к непреклонному выводу, что интересы трудового народа отстаивает только Коммунистическая партия, рабочий класс.

Так и в романе «Тихий Дон». Мысли и чувства, поступки и действия Григория Мелехова наталкиваются на силу, которая в конце концов побеждает его, подчиняет его, и он скорее чувствует, чем осознает, что общенародная правда найдена революционным народом, разгромившим всех контрреволюционеров.

Вот почему трагическая развязка для героя необязательна в новых, социалистических условиях жизни. Впервые этот вопрос поставил В. Ермилов. По его мнению, не может быть трагической развязки «для тех, кто понял неправоту и никчемность борьбы с рабочим классом»: «По классическому учению, трагического героя неизбежно ждет трагическая развязка. В той же действительности, которая впервые дружественна человеку и его счастью, нет этой роковой неизбежности» (Ермилов В. О «Тихом Доне» и о трагедии // Литературная газета. 1940. 11 августа).

И эта верная мысль могла бы привести его к правильному пониманию сущности трагического в «Тихом Доне». Но В. Ермилов, как и многие критики того времени, приходит к выводу, что в заключительной части романа «Григорий Мелехов получает новое качество, социальное и художественное, вступает на путь отщепенства», «приходит к полной опустошенности», «начинается новый, не тот Мелехов, окончательно потерявший лицо»; и на этом основании приходит к заключению, что «нет любви для Григория, – его любовь погибает, – нет для него жизни, и потому «светит для него черное солнце». Вот почему этот «новый» Григорий «не имеет права на трагедию» (Там же).

Подобной же точки зрения придерживаются и многие исследователи настоящего времени. Только в отличие от В. Ермилова, Л. Якименко, В. Гура и др. признают Григория Мелехова трагическим героем, одновременно считая, что трагический герой к концу романа лишается своих благородных человеческих качеств, превращается «в страшное и жалкое подобие человека». Трагическое, по их мнению, это духовная и физическая деградация некогда сильной и талантливой личности. Против такого рассмотрения образа Григория Мелехова в дискуссии о «Тихом Доне» 1940 – 1941 гг. выступил Б.С. Емельянов: «Весь смысл романа, вся трагедия восьмой его части в том, что Григорий в своей сущности остается тем же, каким он был...

Представить Григория моральным выродком, вызывающим только отвращение, значит действительно перечеркнуть начисто все, что сделано Шолоховым в его романе, уничтожить трагедию, сведя ее к жалкой мелодраме...» (Литературный критик. 1940. № 11 – 12. С. 199 – 200).

В романе нет Григория Мелехова, лишенного благородных чувств и мыслей. В конце романа, в период самых мучительных нравственных страданий, мы ни разу не слышим от Григория жалоб, он не пытается объяснять свои поступки и оправдываться. Только ночью, во сне у него прорывались слезы. Чем интенсивнее страдания Григория, тем богаче и содержательнее его духовная жизнь: в этих страданиях обнаруживается благородство души героя. Сила трагической личности раскрывается прежде всего в том, как она переносит страдания, порожденные ошибочностью жизненного пути, заблуждения, трагические ошибки вызывают разлад в душе героя, внутренние противоречия, которые приводят в конечном счете к душевным мукам.

При этом высота характера трагической личности проявляется не только до трагической ошибки, которая ведет его к тяжелым страданиям, но и в период мучительных переживаний, душевного разлада, внутренних противоречий. Если бы Григорий Мелехов под гнетом необычайных страданий, выпавших на его долю, растерял свои положительные человеческие качества и впал в малодушие, отчаяние, трусость, то в таком случае ничего трагического в этой личности не было бы. Но действительный трагизм Григория Мелехова в том, что он возникает при остром несоответствии между благородством человеческой личности и антинародным восстанием, в котором Григорий принимает участие. Потому-то и горько становится автору, а вслед за ним и читателю, что такой сильный, талантливый представитель трудового народа оказывается во враждебном народной революции лагере, проливает кровь своих братьев.

Новаторство М. Шолохова в разрешении конфликта в том, что в «Тихом Доне» нет ни духовной гибели, ни физической его смерти. Григорий мучительно страдает, подводя итоги своей неудавшейся жизни, которая казалась ему «недолгим и тяжким сном». В конце концов он не мог так жить: что сделал, за то и надо отвечать. И потому он твердо принял решение: он кончил воевать и пошел с повинной в родной хутор. Выбросив все свое оружие, он «тщательно вытер руки о полу шинели» (Т. 5. С. 494). В финале романа предстает Григорий Мелехов измученным, истерзанным неизбывным горем и страданиями, но мужественным и сильным. И этим он до конца вызывает к себе наше сочувствие, наше сострадание.

Статья написана в начале 1957 года. В связи с этим в ней не используется новейшая критическая литература о «Тихом Доне».

Следует, однако, отметить, что и в новой монографии покойного И.Г. Лежнева «Путь Шолохова», и во втором издании книги Л.Г. Якименко о «Тихом Доне» исследователи по-прежнему держатся старой точки зрения, будто в образе Григория Мелехова Шолохов изобразил тип отрицательного героя.

Мнение И. Лежнева, Л. Якименко, В. Гуры и др. находит широкую поддержку, что отразилось в предисловии к книге И. Лежнева (с. 4), а также в позиции журнала «Вопросы литературы» (1958. № 12). Поэтому мы считаем необходимым продолжение дискуссии.

Кафедра русской советской литературы Московского государственного университета».

(Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1958. № 12.)

Часть вторая

СЧАСТЛИВАЯ ПОРА

«Вопрос ваш, – писал Аполлон Григорьев, обращаясь к Алексею Степановичу Хомякову, – во всех его трех видах приводится, собственно, к одному выводу: художество как выражение правды жизни не имеет права ни на минуту быть неправдою: в правде – его искренность, в правде – его нравственность, в правде – его объективность».

Аполлон Григорьев. Из писем

1. Полемика продолжается...

Прошло три года... От преподавательской работы я отказался, пришлось не по душе. Опалило меня печатное слово, возможность высказаться, излить то, что накопилось на душе, не только в научных журналах, выходивших микроскопическими тиражами даже в те времена, но выступить на более общественно значимой трибуне. Мои однокашники уже печатались в газетах и журналах, работали редакторами в газетах, журналах, издательствах. А я потерял время, как бы опоздал, пока готовил к печати мои статьи о М.А. Шолохове, остался как бы неприкаянным. Но пристроившиеся однокашники не позабыли меня: Феликс Кузнецов предложил мне пока отвечать на письма читателей «Литературной газеты». За каждый ответ платили... Вместе со мной, оказывается, отвечали на письма трудящихся Борис Балтер, Булат Окуджава и другие литераторы, уже заявившие о себе своими произведениями. Так что и мне эта работа не показалась зазорной.

А однажды Инна Борисова, однокашница по университету, работавшая в отделе критики, заказала мне написать обзор журнала «Нева» за текущий год, четыре-пять страничек, не больше. Я с удовольствием взялся за этот обзор, написал, конечно, в два или в три раза больше, чем полагалось в газете. Но Инна Петровна тонко и ловко отредактировала мой текст, оставив только то, что устраивало редакцию газеты, а я согласился: ведь текст статьи полностью был составлен из моих фраз, ничего постороннего не было вписано, да, что-то ушло, убеждала она меня, но пойми, газета не резиновая, наш отдел имеет не так уж много места, а это твоя первая публикация в серьезном органе Союза писателей СССР.

29 августа 1959 года статейка вышла в свет под названием «По двум руслам», в которой высоко оценил главы из второй книги «Поднятой целины» и резко отозвался о статье А. Хватова «Пути изображения характера». Это и были якобы «два русла»...

А через три недели В. Бушин разгромил мою статейку в газете «Литература и жизнь». Привожу ее полностью как документ эпохи.

«Занесло...

Не так давно в «Творческой трибуне» «Литературной газеты» было провозглашено: «Критику необходимо быть добросовестным до щепетильности. Добросовестность и щепетильность нужно... распространить не только на цитирование своих оппонентов, но и на истолкование общего замысла романа или статьи, а тем более на определение общих идейных и творческих позиций критика и писателя».

В связи с провозглашением этого девиза вспоминается один недавний эпизод.

В седьмой книжке «Невы» была напечатана статья критика А. Хватова «Пути изображения характера», повлекшая за собой появление в «Литературной газете» 29 августа заметки В. Петелина «По двум руслам».

Первое русло «Невы», пишет автор заметки, таково:

«Смело и трезво показывает Шолохов («Нева» начала в седьмом номере печатать вторую книгу «Поднятой целины») те сложные и внутренние противоречия, через которые проходят его герои. Он не боится сложностей, его не пугает многогранность человеческого характера». Второе русло видится В. Петелину так: «А. Хватов, наоборот, старается различными способами скомпрометировать принцип многостороннего изображения человека».

Обратимся к самой статье.

А. Хватов пишет: «Приметы человека нашего времени – высокая культура чувств, глубина и интенсивность духовных исканий». Уж не в этих ли словах В. Петелин увидел один из способов компрометации принципа многостороннего изображения человека? Надеемся, что нет.

А может быть, способ этой компрометации чудится ему здесь: «Да, многогранен характер этого человека (лирического героя Твардовского), необъятны горизонты, за которые улетает его мысль, широк и богат мир его духовных интересов и стремлений»? Смеем полагать, что опять-таки нет, не здесь...

Наконец, не в этом ли утверждении: «Задача подлинного искусства – показать советского человека, нашего современника во всем блеске и благородстве его мыслей и чувств, изобразить его яркую и сильную натуру, не оскорбить его красоты крохоборческим фиксированием мелких изъянчиков, которые якобы призваны сообщить ему черту неповторимого своеобразия»?

Чтобы не томить читателя, скажем: прямых заявлений о том, что он против многостороннего изображения человека, в статье А. Хватова, увы, нет. В. Петелин на этом, кажется, и не настаивает. Он не так прост. Он предупреждал, что А. Хватов протаскивает свою достойную внимания прокуратуры идею «различными способами». В число этих способов прямые и ясные заявления, как видим, не входят. Почему бы это? Что мешает А. Хватову высказаться определенно и четко против многосторонности героев, если он на деле против нее? Это ведомо лишь В. Петелину, человеку, обретшему безраздельную славу открывателя двух русл.

Правда, у А. Хватова есть одна нечеткая фраза, которую, конечно же, зоркий В. Петелин и заметил. А. Хватов упрекает Галину Николаеву в том, что она в романе «Битва в пути» в Бахиреве стремилась «показать характер в причудливом сочетании самых разнообразных свойств». Все содержание статьи, ее «общий замысел» убеждают в том, что критик имел в виду здесь не разнообразие свойств характера, а их разноречивость, противоположность, несовместимость.

Других заявлений А. Хватова (кроме упомянутой небрежной фразы), которые прямо свидетельствовали бы, что он задался низкой целью скомпрометировать принцип многостороннего изображения человека, в заметке В. Петелина не приведено. Несмотря на провозглашение благородных девизов, трудно поверить как в то, что это сделано автором из соображений гуманности, так и в то, что редакция поскупилась на место для изобличающих цитат или удержала от них замашистое перо В. Петелина.

Так как же все-таки обстоит дело со вторым руслом? Существует ли оно? И если существует, то кто его вырыл?

Как читателю должно быть уже ясно, А. Хватов в своей статье ратует не против сложности, многосторонности, глубины литературных образов, а против их внутренней противоречивости, неопределенности, смутности. Мы присоединяемся к А. Хватову. Мы убеждены, что такие образы не могут нести в себе силу положительного примера, не могут быть образцами для подражания, то есть выполнять ту воспитательную задачу, которая диктуется нашей литературе временем.

Мы не будем сейчас касаться того, правильно или нет оценивает А. Хватов некоторые образы романа Г. Николаевой «Битва в пути» и романа Д. Гранина «После свадьбы». Поскольку спор идет лишь о принципе многосторонности героев, то позволим себе ограничиться одним вопросом:

А. Хватов критикует героев Г. Николаевой, Д. Гранина и некоторых других авторов. За что? За многосторонность?

Читаем: «В романе «После свадьбы» наблюдается известная нарочитость в установке на многогранность характера, что приводит к утрате психологической определенности образа, вносит в них черты эклектизма. Почти в каждом персонаже своего романа Гранин стремится «открыть» черты, вносящие в него разноречивость, словно бы напоминающие о том, что хотя и плодородна почва, и возделана заботливой рукой, а сорняки произрастают все же и на ней».

О «Битве в пути»: «Бахирева как цельного характера в романе нет. Он раздвоен. Человек изломанный и рефлектирующий, мужественный и малодушный, честный и лицемерный одновременно (все зависит от ситуации) – такова объективная психологическая сущность Бахирева...»

«Изображением характера в его раздвоенности, странном сочетании разноречивых качеств грешат и другие литераторы».

Из всего этого совершенно ясно, что А. Хватов никакого участия в прорытии второго русла не принимал.

Однако из соображений щепетильности приведем несколько его строк: «В одном человеке не могут уживаться герой и предатель. Попытка в художественном образе совместить подобное противоречит правде жизни. Если человек в минуту порыва или под влиянием обстоятельств совершил подвиг, а затем совершает предательство, мы еще не имеем права говорить о сложной многогранности его души. Речь может идти лишь о том, что он таил в себе задатки предателя, которые ждали условий для своего проявления. Попытка соединить высокое и низменное в едином образе опасна в нравственном и эстетическом отношении: мужество, изображенное рядом с трусостью, реабилитирует человека малодушного, создает ореол мнимой сложности души вокруг существа элементарного и безнравственного».

По поводу этих слов В. Петелин тонко иронизирует:

«Ему кажется, «что мужество и страх, героизм и трусость и другие (очевидно, например, геройство и предательство, упомянутые А. Хватовым. – В. Б.) противоречивые качества и чувства не могут уживаться в одном человеке». По мнению В. Петелина, открывателя двух русл, такие качества и чувства прекрасно уживаются. В Патрокле он зрит отчасти Терсита, в Терсите – отчасти Патрокла.

Для подтверждения своих воззрений В. Петелин, как это ни ошеломительно, обращается к Шолохову. «В недавно опубликованных главах романа М. Шолохова «Они сражались за Родину», – пишет открыватель, – есть эпизод, когда Звягинцев, мужественный, сильный, бывалый воин, неожиданно почувствовал страх: «Внутри у Звягинцева вдруг что-то надломилось... Звягинцев закрыл глаза, безвольно уронил между колен большие руки... начал молиться». «Правда, – с явным сожалением продолжает В. Петелин, – он победил в себе страх, но факт остается фактом: в этом эпизоде мужество изображено вместе со страхом...»

Но ведь А. Хватов и не говорил о страхе, у него сказано не «страх», а «трусость». Петелин же, не разумея разницы между этими словами или делая вид, что никакой разницы нет, подменяет одно слово другим и после этого говорит: «Посмотрите: Шолохов плывет со мной, В. Петелиным, в одном русле!»

Не слишком ли занесло автора?!

В формальной логике подобные фокусы взяты на учет еще несколько столетий назад, у них даже имеется специальное ученое название.

Страха не испытывает редкий человек. Но мужество как раз и состоит в преодолении страха. Трусость – в капитуляции перед ним. Трусость исключает мужество, как предательство исключает героизм. Это важно помнить, когда речь идет о положительном герое современной нашей литературы, призванном выполнить огромную воспитательную задачу. Именно о таком герое говорится в статье А. Хватова.

«В этом эпизоде, – пишет В. Петелин, – мужество изображено вместе со страхом, что нисколько, однако, не опасно в нравственном и эстетическом отношении, так как мы видим победу человека над собственной слабостью».

Да, свой страх можно победить, ибо это лишь ощущение, чувство. Но что такое победа над своим предательством, которое есть не что иное, как действие, поступок, факт? Не слишком ли глубоко в пучину мутного потока, бегущего по извилистому руслу, увлечет нас размышление над этой проблемой? И не то ли это русло, по которому катится прихотливый поток современного реакционного искусства Запада?» (Бушин В. Литература и жизнь. Орган правления Союза писателей РСФСР. 1959. 20 сентября. Воскресенье.)

На следующий день, прочитав статью, грустный бреду по любимой Моховой, в университет... Что-то не ладилось в моей карьере... Дважды был на целине, в Кургане и Усть-Каменогорске, по путевкам ЦК ВЛКСМ, читал лекции о Шолохове и Есенине в 1957 – 1958 годах, повсюду принимали меня на высшем уровне, секретари обкомов и райкомов, казалось бы, все хорошо, нормально, но, оказывается, следом за мной шли в ЦК ВЛКСМ «телеги», как сейчас принято называть доносы, в которых бдительные слушатели сигнализировали вышестоящей организации, что молодой лектор представляет «бандита» и «белогвардейца» Григория Мелехова положительным героем, а создатель образа якобы сочувствует ему, симпатизирует и пр. и пр. А из творчества Сергея Есенина читает наизусть только то, что давно осуждено советскими критиками и советской общественностью – «Москву кабацкую» и другие упадочнические стихи.

А в то время этих писем вполне было достаточно, чтобы исключить из комсомола. Так мне и сказали в ЦК ВЛКСМ, но исключать меня из комсомола уже не было надобности: к тому времени мне исполнилось двадцать восемь, предельный срок пребывания в рядах ВЛКСМ. Но решили мудро: не направлять с лекциями от имени ЦК ВЛКСМ, а это, во-первых, было интересно повидать иную жизнь, понаблюдать людей в экстремальных условиях: освоение новых земель всегда оказывалось нелегким делом, а тут столько драматического происходило, не перечесть, девчонки со слезами на глазах рассказывали, как самодур директор увозил то одну, то другую далеко в поле и насиловал. А во-вторых, за лекции платили, а в то время я очень нуждался. Спасало меня лишь одно: я жил с родителями, которые души, как говорится, не чаяли во мне, терпеливо ждали моего успеха, а тарелка супа или щей в доме всегда находилась... Я привез острый репортаж о своих впечатлениях, попытался напечатать в «Комсомольской правде», «Правде», но мне сказали, что моя статья порочит великое дело преобразования земли, а потому не может быть напечатана... А тут еще одна неудача, ругают в печати...

Навстречу мне шел неунывающий Саша Тверской, на несколько лет старше меня, он все еще сдавал экзамены на филфаке, прослыл вечным студентом, но оптимистическое настроение, казалось, никогда не покидало его.

– Что ты такой хмурый? – спросил он меня, весело здороваясь и пожимая мне руку. – Неужто такая чепуха, что напечатана в газетке, могла тебя так огорчить! Плюнь...

– Плюнуть-то плюну, но мне скоро защищать диссертацию, статьи уже опубликованы, автореферат читает Алексей Иванович... Как все это отразится... – слабо возражал я, чуточку успокоенный Тверским.

– Ты пойми, никто из серьезных людей не обращает внимания на эту газетенку, там сидят одни дуболомы вроде твоего «крестного» Владимира Бушина. Посмотри, кого они печатают и кого ругают... Чуть ниже, в подвальной статье, Всеволод Кочетов обрушивается с критикой на Виктора Некрасова за то, что он посмел сказать правду о сусальной «Поэме о море» Александра Довженко... Так что ты оказался в хорошей компании... Не горюй... Вот посмотри... – И Александр показал на перстень на левой руке. – Великий Соломон, как и другие древние, говорил, чтобы в беде не слишком горевали, а в радости не слишком радовались. И на поверхности своего перстня велел начертать: «Все проходит», а на внутренней стороне перстня: «Пройдет и это...» Я уверен, что на факультете не обратят даже внимания на эту писульку, а для тебя – слава, признание, на тебя обратили внимание, с тобой спорят, значит, считаются, а для литератора это главное.

И он показал мне публикацию своих переводов в каком-то журнале, переводил он турецких и европейских поэтов... Потом я не раз вспоминал слова мудрого Соломона: действительно, все проходит, пройдет и это...

Вскоре, сопоставляя некоторые факты из просмотренных газет и журналов и обсуждая все вычитанное с товарищами и друзьями, я понял, что эта публикация в «Литературной газете» и почти моментальный отклик на нее Владимира Бушина в «Литературе и жизни» – лишь маленький эпизодик на фоне давно идущей ожесточенной литературной борьбы, то тайной, то явной, которая чуть позже обострилась между русскими писателями и писателями-западниками, как в XIX веке между славянофилами и теми же западниками. Оказывается, я в своих заметках затронул патриотов и тут же получил сдачи: не смей в своих путаных рассуждениях опираться на Шолохова, он наш.

А через полгода журнал «Москва» опубликовал мою статью «Коммунист Семен Давыдов» (1960. № 4). Тут уж западники-либералы могли недоумевать, почему начинающий критик «метнулся» в противоположный лагерь. Но в то время во всех этих тонкостях литературной жизни я не разбирался, с симпатией относился ко всему талантливому, интересному, будь то современная повесть или исторический роман, независимо от «лагерной» принадлежности.

По-прежнему я не мог найти постоянную работу, работал временно в издательстве «Высшая школа», в Радиокомитете, заменял беременных женщин. Они выходили, а я уходил, мест свободных для меня не было...

А между тем я по-прежнему много читал книг современных писателей. Как и прежде, искал нового Шолохова. С удовольствием прочитал новый роман Федора Абрамова «Братья и сестры». К моему удивлению, моя нынешняя аспирантка, собирая библиографию для своей диссертации «Шолоховские традиции в творчестве Федора Абрамова», отыскала и мою давнюю рецензию, а между тем она была одной из первых о Федоре Абрамове. Это тоже документ того времени.

2. Непобедимые

...В райкоме партии собрались люди, различные по возрасту, по характеру, по уму и образованию. Один из них, общительный конюх Демьян Заварзин, задумчиво говорит: «Какой лес редкий, страшно взглянуть, лом один остается. А в котором дерево к дереву прижато, тому никакая буря не страшна. А что, спрошу вас... все красавцы в том лесу? Да нет! Иное дерево под свет попало, вымахало куда там. И иное дерево всю жизнь в сырости, в тени, так сук на суку, и вся цена-то ему, что на дрова. А ведь дело свое делает. Без него всему лесу беда. Вот как я понимаю.

– Вы это правильно... – неожиданно заговорила старая женщина в черном. – У меня три сына на войне погибли. И все три – коммунисты. А чьим молоком выкормлены? Я хоть и не замена им, а все-таки и мои старые руки помехой не будут».

Ясно, что и старая учительница Пименова, и Катерина, которая «не заметила, как в активы попала», и Анфиса, главная героиня романа, не случайно пришли в райком партии. Их привела сюда та сила, которая не позволяла, чтобы могучий лес коммунистов стал реже в эти суровые дни войны, когда тысячи коммунистов погибли, отстаивая свободу и независимость родного народа. В партию этих людей привела та сила, которая заставляла весь народ работать день и ночь, сила, которая двигала людей на героические трудовые подвиги.

В романе «Братья и сестры» раскрыта главная причина непобедимости советского народа. Патриотизм объединил всех, сблизил, заставил все свое личное отбросить и руководствоваться во всех поступках, во всех мыслях и чувствах бескорыстным служением Родине. Даже Степан Андреянович, лелеявший до войны мысль о возврате к единоличности и втайне готовивший пошивни для собственного выезда, отказался от этой мысли, когда понял, что только всем коллективом, всем «миром» можно победить. Он дарит в фонд обороны с такой любовью сделанные пошивни. Все люди следуют его примеру: каждый что мог, то и пожертвовал.

«Братья и сестры» – сложное и во многих отношениях замечательное произведение – привлекает своей страстностью, глубокой взволнованностью и любовью к простому русскому человеку. В этом романе мы видим подлинно художественное решение важнейшей темы – единства партии и народа. Поистине золотые россыпи человеческих душ обнаруживает Ф. Абрамов в простых тружениках, добрых, умных, сердечных. В романе целая галерея образов людей, индивидуальных по характерам, своеобразных, живущих своей самостоятельной жизнью: Новожилов и Анфиса, Лукашин и Варвара, Марфа и Степан Андреянович, Настя... Не похожие друг на друга, они, однако, живут одной общей мыслью. Все их поступки и чувства определяются одним и тем же общим для всех устремлением: выстоять! Отстоять завоевания Великой социалистической революции!

В центре внимания Федора Абрамова жизнь крестьянина, полная драматизма и острых переживаний. На постепенном нарастании трудностей, в сущности, и построено непрерывное развитие действия в романе, которое начинается в апреле 1942 года и кончается осенью того же года. В эти суровые дни испытаний нужно было преодолеть инерцию мирного времени да еще и возродить разваленное прежним нерадивым председателем хозяйство и повести решительную борьбу за новый урожай. Когда Лукашин, уполномоченный райкома партии, приехал в Пекашино, он увидел, что в колхозе «творилось черт знает что! Сеялки не ремонтированы, плуги, как на слом, свалены в кучу под открытым небом...». Картина запустения и развала в этом колхозе настолько очевидна, что и сам виновник, председатель колхоза Лихачев, признается, что «картина эта... ежели говорить критически, табак, а не картина!». Но обстановка военного времени накладывала суровые обязательства, предопределяла новое отношение к труду. Ведь «фронт «через каждое сердце» проходил. Не успели пекашинцы отсеяться, а тут кончились семена. И люди из последних сил, отрывая от самих себя, от своих детей, «по горсти, по зерну» несли их на колхозные поля, лишь бы они не пустовали: совесть народная не позволяла в такое время «лес на полях разводить». И хотя «у многосемейных решено было не брать, но мало нашлось таких в Пекашине, которые хоть сколько-нибудь да не оторвали от себя». «Из глотки вынимали да сеяли» – так доставалась победа тружеников в тылу. Поистине невыплаканными слезами и потом была полита пекашинская земля. Но эти героические усилия не пропали даром: хороший созрел урожай.

...Сенокос еще не закончился, но «к людям взывали уже поля». А тут началась страшная, испепеляющая жара... Суеверный страх стал закрадываться в души людей. А ну сгорит картошка – единственная надежда каждого? Что тогда, живыми в землю ложиться? В это время случилось самое страшное – лесной пожар, который каждую секунду мог перекинуться на созревающие хлеба. «Хлеб, хлеб в опасности!» И люди бросились все, как один, спасать «гектары победы». Нужно было во что бы то ни стало задержать огонь, иначе «все погибнет: и хлеб, и люди, и деревья». Казалось, что силы неравны. Перед разбушевавшейся стихией выросла небольшая кучка людей – «несколько маленьких черных фигурок». Через несколько минут по всей опушке леса яростно застучали лопаты, топоры – это «горсточка женщин, стариков и подростков в беспамятстве билась с разъяренной стихией». И благодаря неимоверным усилиям, самоотверженности, героизму этой горсточке людей удалось победить стихию. Но победа дорого им досталась. Грязными, оборванными, обгорелыми, с черными распухшими губами, с бледными, перемазанными сажей лицами, со слезами на глазах начали собираться люди после того, как опасность миновала. Лукашин «смотрел на них, вслушиваясь в их простые, наивные слова, и сердце его изнемогало от любви и ласки к этим измученным, не знающим себе цены людям». Страшная усталость овладела людьми. Им «хотелось тут же пасть на моховину и не вставать. Казалось, что они потеряли всякую способность двигаться, думать, чувствовать.

Но вдруг они заметили на дереве гнездо, вокруг которого кружилась какая-то большая серая птица, как бы взывая к милосердию человеческому. Мишка Пряслин со всех ног бросился к сосне и полез, чтобы спасти птенцов... Тонкая сосна под тяжестью тела выгибалась, качалась... А рядом бушевала разъяренная лава огня. Только когда поняли, какой опасности он подвергается, люди бросились к сосне, чтобы отогнать от нее огонь. И снова рубили, и снова оттаскивали кустарник, и снова затаптывали огонь ногами, сбивали слегами». В тот момент, когда люди, немного успокоившись, восхищенно посматривали вверх, случилось несчастье: загорелась одежда Насти, вожака пекашинских комсомольцев.

Финал этой героической битвы людей с огненной стихией трагичен: «Тихо всхлипывали женщины, Лукашин закрыл глаза и тоже заплакал. А в это время у подножия сосны стоял одинокий истерзанный Мишка. Бледный, без кровинки в лице, он стоял с широко раскрытыми от ужаса глазами и не смел двинуться с места».

Незаурядное умение Ф. Абрамова выразить основную идею в художественной картине, органически слить ее с изображением делают сцену одушевленной, и кажется, что искаженное смертельной тоской и страданием лицо Мишки ожило и смотрит на нас со страниц романа...

Мишке Пряслину всего лишь четырнадцать лет, а он уже глава семьи и с молчаливого разрешения матери за столом сидит на месте отца. Матери трудно прокормить семерых детей, и он бросил школу, пошел работать в колхоз. Война отняла у него детство. Он слишком рано познал горе и страдания. Однажды ночью позвонили из военкомата, и так как очень плохо было слышно, зачем вызывают мать, у всех возникла надежда, что отец жив. («Да кабы жив отец. Да я бы не знаю... На коленях до Москвы доползла...») Следующий день был радостным днем надежды. Может быть, за многие месяцы впервые в этом доме смеялись. «Ребятишки, проснувшись, были довольнехоньки. Таким веселым и возбужденным они уже давно не видали старшего брата. За столом, обжигаясь картошкой, смеялись, по-ребячьи шутили».

Все пошли встречать мать. Долго стояли, но она не шла. Начало темнеть. Опять заморосило. И когда детишки, не выдержав, стали плакать, Мишка «еще раз взглянул на помутневший перелесок и медленно, тяжелым, старческим шагом побрел назад». Он уже понял, что их ожиданию не суждено оправдаться. Пришла мать. Радостными криками встретили ее малыши. Мишке же без слов все стало ясно: «Пенсия». «Ноги у Мишки стали подгибаться. Он, не мигая, смотрел на эти... бумажки... и вдруг, не выдержав, упал плашмя на кровать и громко-громко зарыдал.

Одна и та же смерть второй раз переступила порог Пряслиных».

Анфиса Минина стоит в центре всех событий, происходящих в Пекашине. К ней стягиваются все сюжетные линии. Она выделяется смелостью, энергией, инициативой. Малограмотная женщина, которая и говорить, как она сама выразилась, не умеет, сумела организовать народ на борьбу за урожай, завоевала доверие своих односельчан добротой, сердечностью, вниманием к их нуждам и горю, радостям и страданиям. Не случайно правление колхоза стало местом, куда люди приходили делиться своими надеждами и неожиданными радостями, куда приходили с письмами от фронтовиков и с похоронной из военкомата. Жизнь Анфисы тяжела. И не только потому, что «она моталась с утра до ночи», уговаривая одних, браня других, и наравне со всеми «пахала и сеяла, косила и гребла», а потом поздно вечером, «усталая и голодная, до краев переполненная людскими печалями и заботами, возвращалась в пустую избу». Но главным образом потому, что изба ее пуста и никто ее не ждет. Муж, которого она не любила, на фронте, и редкие его письма не согревали ее, а детей у нее не было. Она полюбила Лукашина. Сначала «безотчетная бабья жалость» возникла у нее при виде жалкого сгорбленного Лукашина, который, отдавая все свои силы колхозу, не думал о себе, не следил за собой... Потом как-то незаметно для нее самой становилось с ним «легко и радостно», исчезали сомнения и тревоги...

В ненастное для Родины время возникла и огромным пламенем разгорелась любовь Анфисы и Лукашина. Могла ли она быть в это время счастливой и полной? Нет. И здесь Ф. Абрамов проявил глубокое понимание характеров своих героев. Лукашин уходит на фронт, так и не объяснившись с Анфисой. Характер Лукашина развивается вместе с движением жизни, каждая новая черта его, каждая грань подчеркивает цельность этого человека. Он рвется туда, где решается судьба народа, на фронт. И чем отчетливее осознает Лукашин свою малую полезность в тылу (народ и без его агитации работает, не жалея сил), тем отчетливее обнаруживается его борьба с самим собой. Сложные чувства испытывает Лукашин перед отправлением на фронт! Он думает об Анфисе, ругает себя за разрыв с нею, но эти частные, личные мысли и чувства сменяются всепоглощающим чувством любви к Родине: «И постепенно в его воображении встала Россия – израненная, окровавленная, в неимоверном напряжении ведущая гигантский бой на своих просторах... И постыдными и ничтожными показались ему те личные переживания и муки, которыми он жил и страдал последнее время. Одно огромное желание: «Выстоять!» – которым жила вся страна, захватило его целиком и вытеснило все другие желания».

В образе Лукашина Ф. Абрамову удалось показать обыкновенного русского человека, доброго, прямого, честного, искреннего, не лишенного противоречий, но лишенного надрывов, изломов. Это лишний раз свидетельствует о возможности создания образа большого душевного богатства без нарочитой раздробленности характера. В Лукашине мы видим человека цельного, гармоничного и вместе с тем отличающегося глубиной и сложностью душевной жизни. Мы так прочно вживаемся в жизнь пекашинцев, такими близкими и дорогими они становятся, что вместе с ними мы делим их радости и несчастья, удачи и страдания. Проникнув всем существом своим в душу народа, Федор Абрамов раскрывает высоконравственные и благородные черты и свойства русского народа, нравственную его чистоту и духовную мощь. Только поэтому он мог показать народ как решающую силу общественного движения, как победителя в этой мучительной и героической схватке с врагом. Мы видим, как простая русская женщина с честью выдержала все трудности, которые тяжелым грузом легли на ее плечи. От недоедания и тяжелой работы, от плача голодных ребят, от рева голодной скотины она высохла, подурнела, но не пала духом. Она понимала, что фронт требует от нее этих жертв. Не случайно перед этой русской женщиной, восхищаясь ее мужеством и героизмом, добросердечием и самоотверженностью, преклоняет колени секретарь райкома партии Новожилов: «Да я перед этой бабой, если хочешь знать, на колени готов стать. Я бы ей при жизни памятник поставил...» И, несмотря на неисчислимые трудности, русская женщина сумела засеять поля, успешно завершить сеноуборку, в смертельной схватке со стихией огня отстоять хлеба и убрать их. В самое трудное для пекашинцев время райком партии направил к ним Лукашина, который переносил и тяжести, и страдания, и радости, и удачи, выпадавшие на долю пекашинцев. За те несколько недель, которые Лукашин был с ними, он успел полюбить пекашинцев. При виде героизма женщин, стариков, подростков, измучившись постоянными укорами совести, он приходит к выводу, что несет ношу не по себе: уж слишком легко ему живется. «Признайся честно, сколько раз ты был голоден за последние недели? Ни разу... Нет, коммунист тот, кто может сказать: я умирал столько, сколько и вы, даже больше; мое брюхо кричало от голода так же, как и ваше; вы ходили босые, оборванные – и я. Всю чашу горя и страданий испил я с вами – во всем и до конца».

Драматические ситуации и комические эпизоды, трагическая смерть и первая юношеская любовь – все это вливается в главную тему романа «Братья и сестры», раскрывая мысль о нерушимом единстве Коммунистической партии и народа (Молодая гвардия. 1960. № 9).

Искра Денисова, редактор этой статьи, просила прощения за этот текст: моя рецензия называлась «Невыплаканные слезы».

3. Вхождение в литературный мир

Как-то встретилась мне Тоня Кудряшова, бывшая аспирантка филфака, узнала, что я никак не могу найти работу, и предложила зайти в Иноиздат.

Заведующая центральным отделом Иноиздата Евгения Ивановна Щеколдина, тоже выпускница филфака МГУ, с пониманием отнеслась к моей судьбе и рекомендациям Антонины Кудряшовой. Так я оказался в Иноиздате, цель которого заключалась в том, чтобы подобрать произведения современных писателей и порекомендовать их для перевода на иностранные языки. Издавали и классику. А другие отделы отбирали произведения иностранных писателей и переводили их на русский язык. Уникальное издательство! И я с восторгом окунулся в работу, читал журналы, только что вышедшие в свет книги, писал рецензии, аннотации и пр. и пр. Что может быть прекраснее этого для начинающего критика и ученого?! А между тем работу над диссертацией я закончил, все формальности для защиты завершены, автореферат разослан, оппоненты назначены. Руководитель А.И. Метченко простил мне все мои «заблуждения», полон желания помочь мне своим авторитетом.

В это время вышел в издательстве «Советский писатель» роман Анатолия Иванова «Повитель», я прочитал и порекомендовал для перевода. Имя совершенно никому не известное, но роман хороший. Задумались, в какой стране его могут принять читатели... Решили переводить на французский. Нужна была автобиография и кое-что убрать из текста, как бы адаптировать, а то бедные французы могут ужаснуться от русской жестокости, которой некоторые страницы романа были просто пропитаны. Я написал Анатолию Степановичу по адресу журнала «Сибирские огни», где он, как выяснилось, работал заместителем главного редактора.

Ждали мы его не так уж долго, – авторитет Иноиздата был велик – пришел он с автобиографией и двумя экземплярами своего романа для переводчика и художника, как полагалось по тем временам.

Я тут же прочитал автобиографию, тут же отнес ее перепечатывать, покоренный ее содержанием и знакомством с автором, который произвел на меня самое хорошее впечатление своей солидностью, чувством собственного достоинства, какой-то сибирской основательностью и большим художественным дарованием.

И я почувствовал, что именно вот такие, как Анатолий Иванов, и являются выразителями моей крестьянской, мужицкой литературной позиции. Читал я и Нагибина, и Атарова, и Сергея Антонова, и многих других писателей, нравились их рассказы, повести, многие писатели заходили к нам в центральный отдел, приносили свои книги, уговаривали нас, что именно их книги могут принести успех Иноиздату, нужно только почувствовать, в какой стране они нужнее всего, а это уж ваше дело...

Конечно, не все мне нравилось в «Повители», автор идет вслед за Шолоховым, но перебарщивает с жестокостью в характере человека. Так кто ж он – Анатолий Иванов?

«Я родился 5 мая 1928 г. в с. Шемонаиха, Восточно-Казахстанской области.

Село Шемонаиха расположено в живописной местности: с одной стороны к деревне подходят отроги алтайских гор, с вечно заснеженными, уходящими за облака вершинами – белками, с другой простираются необозримые степи. Кристально прозрачная река Уба, порожистая в своих верховьях, огибает деревню и, разлившись широко и свободно, течет по степи в отлогих, песчаных берегах.

Вот здесь, на этой речке, забираясь с удочкой далеко в ее верховья или уплывая на лодке в залитые водой поймы, я и провел свои детские и юношеские годы. Здесь же я впервые ощутил и физически почувствовал красоту родной земли, поэзию жизни. Именно в эти годы и пришло ко мне неповторимое, тогда еще не осознанное до конца чувство гордости за свою землю и благоговения перед ее красотой, которое, очевидно, приходит однажды к каждому человеку, да так и остается в нем жить навсегда. И где бы я потом ни был, чем бы ни занимался, любовь к Родине всегда была для меня прежде всего любовью к родному селу, к его чудесным, неповторимым окрестностям.

В юности я много писал стихов, но так и ни одного не опубликовал. И теперь я не жалею об этом.

В общем, поэтом я не стал, стал прозаиком. И все-таки в первых моих рассказах: «Алкины песни», «Дождь», «Новое счастье» и др. было, как мне кажется, больше поэзии, чем прозы. Я думал, что и впредь буду писать этакие романтически-лирические вещицы, и вдруг, неожиданно для самого себя, я написал довольно тяжелый по материалу, реалистически неприкрашенный роман «Повитель».

Чем это объясняется – я и сам не разобрался. Но по-видимому, вот чем.

В юношеские годы и позже, когда я уже окончил Алма-Атинский университет и много разъезжал по степи, по тайге в качестве газетного корреспондента, мне приходилось встречаться с самыми разнообразными людьми. В большинстве это были замечательные люди, с которыми можно было смело пускаться в самые опасные переходы и путешествия, твердо зная, что каждый из них скорее сам погибнет, чем покинет товарища в беде. Но попадались нередко и такие, которые чем-то напоминали героя будущей моей книги Григория Бородина. И становилось обидно и горько за то, что такие люди еще живут на нашей прекрасной земле, засоряют ее, отравляют воздух. Они, эти люди, всегда представлялись мне кучей мусора, который кто-то забыл убрать с чистой, обмытой дождем, искрящейся под июльским солнцем улицы.

И я задумался: почему до сих пор еще живут такие люди среди нас, откуда, собственно, они взялись, под какой валежиной сохранились, чем они дышат, какой духовной пищей питаются? Крепко ли они, в конце концов, стоят на земле, или напоминают давно высохшее, сгнившее на корню дерево, которое только чуть задень – оно упадет, брызнув гнилушками, взметнув облако едкой вонючей пыли?

Вот эти вопросы я и решил исследовать в романе «Повитель».

Насколько мне удался роман – пусть судят читатели. Самому мне кажется, что я еще не до конца разрешил вопросы, затронутые в романе. Я только-только тронул их, чуть поворошил. В будущем, как мне кажется, я еще вернусь к этой теме, напишу еще о разных формах «повители» в человеческих душах роман или два. Один из них будет называться, вероятно, «Тени исчезают в полдень».

В чем я вижу смысл своей работы?

В г. Новосибирске, где я сейчас живу, сохранился один любопытный экспонат – первый деревянный домишко, построенный 60 лет назад среди глухой тайги на берегу дикой реки Оби первым жителем будущего огромного города. Домик подгнил, покосился, но еще стоит. Вокруг него поднялись каменные многоэтажные громады, широкую реку Обь перепоясали три красавца моста, и этот домишко удивленно глазеет по сторонам своими подслеповатыми оконцами – что же это происходит вокруг?

А вокруг просто кипит жизнь – великая и могучая. Там, где 60 лет назад было пусто и дико, вырос миллионный город. До революции в нем было всего несколько начальных школ, а сейчас только вузов – 13, в том числе университет и консерватория. В городе создается научный центр, второй по величине и значимости в СССР, в настоящее время в Новосибирске работает больше 30 только академиков и членов-корреспондентов Академии наук СССР – ученых с мировыми именами. А сколько в городе фабрик и заводов, причем заводов, производящих заводы! И все это в городе, промышленную гордость которого до революции составляли шорная мастерская да два-три салотопенных заводишка.

Так вот, смысл своей работы я вижу в том, чтобы рассказать читателям своими книгами, как под натиском этой великой животворной жизни рассыпаются в прах такие покосившиеся заплесневелые домишки, так и не дожив до того дня, когда они смогли бы сгнить естественным путем. И не только рассказать, но и помочь этим домикам рассыпаться и сгнить, чтобы они не портили великолепного пейзажа, не портили красоты земли.

То, что я написал выше, – это и есть самое главное в моей биографии. Остальное не так интересно и можно уложить в несколько строчек. После окончания университета работал корреспондентом в различных газетах. В 1951 – 1953 гг. служил в рядах Советской Армии. С 1954 по 1956 г. работал редактором районной газеты в Новосибирской области. Там же и начал впервые писать рассказы. В 1956 г. вышел в Новосибирске сборник моих рассказов «Алкины песни». Затем я переехал в Новосибирск и работал редактором художественной литературы Новосибирского книжного издательства. С конца 1958 г. и по настоящее время работаю заместителем главного редактора журнала «Сибирские огни».

Роман «Повитель» – первое мое крупное произведение. Впервые напечатан был в 1958 г. в журнале «Сибирские огни», в том же году издан отдельной книгой в Новосибирске. В 1960 г. переиздан Томским книжным издательством и издательством «Советский писатель». Книга вышла на болгарском языке, сейчас переводится на чешский, словацкий и румынский языки».

На полях автобиографии есть пометка: «Если много, это можно сократить», автор указывает, что можно сократить. Но ни о каком сокращении и речи не могло быть: мне все понравилось... «Вот кто мне интересен! – подумалось в то время. – А сколько он может еще написать, ведь он всего лишь на полтора года старше меня». Легкие лирические вещицы Нагибина, Атарова, Сергея Антонова и многих других тогдашних писателей не удовлетворяли меня своим скольжением по поверхности нашей повседневной жизни, не затрагивая трагических противоречий нашего времени, так, подробности быта, уловленные некоторые черты характера, чуть намеченные конфликты, столкновения старого и нового... А тут какие мощные характеры, какие страсти, выплеснутые во всей их сложности и трагизме! Не понравилось мне в этом романе отношение автора к коллективизации, к раскулачиванию... Можно ли с такой твердостью говорить о коллективизации и раскулачивании как неизбежном процессе и столь четко оправдывать жестокие формы этого процесса? У Шолохова это многограннее, сложнее, противоречивее, своего Титка Бородина Шолохов не осуждает столь бескомпромиссно, а при раскулачивании других показывает и смех и слезы, скрывает свое отношение за внешней объективностью показа происходящего.

Но все эти вопросы и проблемы волновали меня, были мне близки: подходил срок защиты диссертации «Человек и народ в романах М.А. Шолохова».

Как-то на улице Горького столкнулся я с моими однокашниками Стасиком Лесневским и Виктором Балашовым. Разговорились, я рассказал им об Иванове, они мне о своей работе в издательстве «Советский писатель».

– Послушай, – задумчиво сказал Станислав Лесневский. – А ты не хочешь перейти к нам, в «Совпис», издательство «Советский писатель», у нас есть место, в редакции прозы, где я работаю, я могу порекомендовать тебя нашему заведующему.

«Совпис» – это была моя мечта, далекая, как Полярная звезда. Я уже бывал у директора издательства Николая Васильевича Лесючевского, зашел я к нему после своего свидания с Д. Поликарповым, который порекомендовал к нему обратиться. «А я ему позвоню», – сказал он при этом. Естественно, что я тут же пошел на прием к Лесючевскому, он долго и осторожно расспрашивал меня, приглашал еще зайти «как-нибудь», я еще заходил к нему, но он так и не решился взять меня: и он, пожалуй, был прав, я ж был безработным, да, закончил филфак и аспирантуру, но опыт редакционной работы – минимальный.

Так что предложение Станислава Лесневского я воспринял без всякой надежды на его осуществление.

Заведующий редакцией русской советской прозы Василий Петрович Росляков, фронтовик, партизан, выпускник филфака, кандидат наук, доцент МГУ, бросил преподавание в университете и пришел в издательство после того, как у него здесь вышла книга, в основе которой была, как я выяснил потом, кандидатская диссертация. Он принял меня просто по-братски, видно, хорошие слова обо мне сказал мой однокашник Станислав Лесневский. В принципе вопрос был решен, но он посоветовал мне сначала защитить диссертацию, а потом уж...

28 июня 1961 года – защита, памятный для меня день, полный тревог, волнений, какого-то совершенно необъяснимого страха: уж слишком много я связывал с этой защитой.

Жара стояла непревзойденная, солнце палило, как в Африке. А я – в черном костюме, нейлоновой рубашке, галстуке, золотых «профессорских» очках, модно подстрижен. На кафедре – в Первом пединституте, в партере, так сказать, профессора, доценты, аспиранты, мой брат Николай и сестра Валентина, мои друзья и товарищи.

Громко, четко, без запинок, помнится, произнес я свое заученное слово. Потом выступил Алексей Иванович Метченко:

– Виктор Васильевич Петелин долго и, можно сказать, мучительно выбирал тему диссертации. Как раз в эти годы о Шолохове появилось много статей, вышло несколько монографий. На нашей кафедре уже были утверждены ученым советом еще темы о Шолохове. Казалось бы, вполне достаточно. Но Виктор Васильевич предложил свою тему, высказал такие мысли, которые обещали нечто свежее в изучении творчества МА. Шолохова. Так оно и получилось... Перед нами – сложившийся ученый, со своими взглядами, острый, не боящийся никаких авторитетов, он безбоязненно отвергает устаревшее в нашей науке, смело выдвигает свежие мысли и аргументирует их умелым анализом текстов... Мое руководство сводилось лишь к тому, что я прочитал его напечатанную на машинке диссертацию и высказал на полях свои замечания, кое-что он принял, но многое отверг... Наша полемика продолжалась почти два года, чувствуется, что мне удалось кое в чем его убедить, но, скажу по совести, и Виктор Васильевич кое в чем убедил меня. У меня нет никаких сомнений, что работа Петелина вполне заслуживает присуждения ему искомой степени кандидата филологических наук.

Все шло как положено... Выступали оппоненты, хвалили, замечания их были несущественные, с чем-то я соглашался, что-то отвергал. Но страх невольно сковывал меня, особенно после того, как вся процедура закончилась и члены ученого совета ушли голосовать. Томительное ожидание, я почувствовал, что действительно жарко, сидел, не поднимая глаз, чтобы кто-то не заметил, что я боюсь... Неожиданно для меня всплыл в моей памяти романс в исполнении любимого Гмыри: «Ты внимаешь, вниз склонив головку, очи опустив, и тихо вздыхаешь. Ты не знаешь, как минута эта страшна для меня и полна значенья. Я приговор твой жду, я жду решенья...» Пусть это другая совсем ситуация, но от этого приговора зависела вся моя дальнейшая карьера, моя жизнь... Я ведь прекрасно понимал, почему руководство издательства «Советский писатель» отложило решение моего вопроса в зависимости от защиты... Может, зря отец вчера гнал самогонку, а я закупал шампанское и прочее... Может... Но в тот миг вошла счетная комиссия, председатель медленно читал протоколы. До меня не сразу дошло, что я защитил диссертацию почти единогласно при одном воздержавшемся. Ура! Ура! Ура!

Первым поздравил меня Алексей Иванович Метченко, потом оппоненты, брат и сестра, товарищи, друзья... Сразу помчались на улицу Костюкова, где мы в то время жили, отец и мама томились в ожидании. Наконец-то я мог их обрадовать, с моих и родительских плеч свалилась тяжелая ноша, которую мы сообща несли вместе... Пять лет после трех аспирантских они помогали мне во всем, делились теми крохами, которые зарабатывали, пенсией. Накрыли стол, уселись, а я все рассказываю о своих переживаниях, о ходе защиты, а сам взялся открывать шампанское и не заметил, как ударил фонтан шампанского, залив все на столе. Все решили, что это к счастью... Тосты, веселье, самогон лились рекой... Все как принято в русских семействах... Счастье быть самим собой. Выстоял в откровенной борьбе, остро полемизировал... И вот результат...

Через десять дней после защиты я был зачислен старшим редактором в редакцию русской современной прозы «Совписа». А еще через несколько дней Валентина Михайловна Карпова, главный редактор издательства, столкнувшись со мной в узком коридоре, попросила меня зайти к ней.

– Вы знаете, Виктор Васильевич, что ко мне приходила Щеколдина и просила не брать вас на работу, вы такой-сякой, неблагодарный, они вам создали такие условия для защиты диссертации, а вы после успешной защиты взяли и ушли... И вообще всячески пыталась представить вас в черном свете... А я ей в ответ: «Почему ж вы держитесь за него, если он такой плохой...»

Наконец-то наступила счастливая пора... Василий Петрович Росляков, душевный и талантливый человек, дал мне несколько рукописей, и я должен был в положенный срок написать свое редакторское заключение. В редакции эти рукописи считались бесперспективными, никто из «старых» редакторов не хотел их читать, ссылаясь на перегруженность. Тем более что у каждого были «свои» писатели, свой круг, у Веры Острогорской – такие-то, у А. Ланды – другие. И как только писатель приходил в издательство, он уже заранее просил, чтобы его рукопись читали такие-то и такие. Дружили семьями... Что-то вроде круговой поруки... И с холодком брали случайные, приходившие так называемым самотеком. Чаще всего такие рукописи и оказывались невостребованными и, естественно, не попадали в план издательства. Но за «свои» дрались, создавали общественное мнение, в высоких тонах говорили о тех или иных рукописях; когда приходил срок составления плана выпуска и обсуждения их на правлении издательства, у многих членов правления уже было положительное мнение о некоторых рукописях, так что они легко ставились в план, легко выходили и чаще всего оставались незамеченными читателями...

Я вовсе не собираюсь здесь подробно рассказывать о своей работе в «Советском писателе», скажу только, что счастье было в том, что я приходил в издательство, как и другие редакторы, только один раз в неделю как дежурный редактор, решать спешные вопросы, если они возникали у корректоров, художников, заведующего редакцией, иной раз отвечать по телефону, хотя у нас была и секретарша... Счастье было в том, что я полностью и свободно распоряжался своим временем, мог рукопись читать на диване, в метро, за столом, никто меня не контролировал и не следил за тем, чем я занимаюсь в свое рабочее время, как это было в Иноиздате, в других учреждениях, где мне приходилось работать... Счастье было в том, что я мог в своем редакторском заключении высказать все, что я думаю о той или иной рукописи, и согласиться или отказаться ее редактировать... Счастье было в том, что я мог работать над своим, а предложений и замыслов было уже много, а главное – издательство «Искусство», где в ту пору редактором работал мой друг Станислав Петров, заключило со мной договор на книгу «Метод. Направление. Стиль», и я ходил много раз в Третьяковскую галерею, больше десяти раз бывал в Сокольниках, на выставке французского искусства, изучал, много читал книг по искусству, писал, частенько вспоминая свое выступление «О художественном методе», оказывается, ничто не пропадает даром, пригодились и эти мои размышления и заметки...

Но главное – все-таки издательство «Советский писатель». Помню, прочитал я первую рукопись, как на грех, это были «Рассказы о Ленине», рецензии были кисло-сладкие, да, тема замечательная, автор нашел свежий материал, но надо еще много-много работать, чтобы довести их до кондиции. Как тонко и деликатно сказать автору, что рукопись его никуда не годится, много банального, беспомощного, что вообще уровень его рукописи не отвечает требованиям издательства? Горько вспоминать этот разговор, уж очень мои слова расстроили моего первого автора, к тому же после нашего разговора я узнал, что у него недавно был инфаркт... Но что я мог еще ему сказать? Обнадежить, наговорить всякой дребедени, а потом стыдиться своих слов? Нет уж...

Совсем другое впечатление на меня произвела вторая рукопись, толстенный роман Сергея Ивановича Малашкина, по всем законам издательства обреченный на возврат без всякой надежды на издание. Есть две рецензии: одна – отрицательная, а другая – положительная, но второй рецензент, Кузьма Яковлевич Горбунов, автор «Ледолома», одобренного в свое время Горьким, предлагал серьезную творческую доработку и не только предлагал, но весьма доказательно писал о том, что надо выбросить, а что надо усилить, дописать... Есть в «деле» и редакторское заключение Станислава Лесневского, того самого, который и привел меня в издательство, и заключение было резко отрицательным, со ссылкой на первого рецензента, давшего отрицательный отзыв. Сложное положение, если учесть, что я только что пришел в издательство и еще не усвоил требований к публикуемым произведениям, но я усвоил с давних пор одно – СЧАСТЬЕ БЫТЬ САМИМ СОБОЙ...

Я написал положительное редакторское заключение, в котором автору предлагалась серьезная творческая доработка свой рукописи. После этого полагалось встретиться с автором и передать ему мнение редактора, а значит, и редакции.

Сергей Иванович Малашкин воспринял мои критические замечания с пониманием, взял рукопись на доработку. В ходе разговора возникла симпатия к этому славному старику, родившемуся, как я знал, еще в 1888 году, участвовавшему в событиях 1905 и 1917 – 1920 годов, автору знаменитых повестей 20-х годов – «Луна с правой стороны» и «Больной человек». Да, сейчас он пишет совсем по-другому, чем в 20-е годы, есть длинноты, банальности, устаревшие обороты, но ведь все это можно вычистить, оставив то здоровое, что есть в рукописи. В тот же день он пригласил меня навестить его как-нибудь, дал свой адрес и телефон. Так началась наша дружба, продолжавшаяся много лет, до самой его смерти в 1985 году...

4. Погоня за правдой

И вот сейчас перебираю его открытки, письма... Чуть ли не каждый год он присылал мне поздравления с Новым годом, с годовщиной Октябрьской революции, с Первым мая... Я познакомился с его Варварой Григорьевной, редкостной по своему обаянию женщиной, верной, чуткой, доброй, отзывчивой. С его дочерью Верой Сергеевной и ее мужем Сергеем Дмитриевичем Шапошниковым, она – художник, он – скульптор, с их детьми... Все они жили творчеством, писали картины, лепили скульптуры, оформляли кафе и рестораны... Редкостно талантливая семья, так всегда интересно было у них, столько разговоров и споров возникало в ходе непременных застолий – ДОМ БЫЛ ОЧЕНЬ ХЛЕБОСОЛЬНЫМ... А теперь вот почти никто не вспоминает замечательного писателя, истинного коммуниста, честного, бескорыстного, радеющего о славе и богатстве своей Отчизны, а не о своем кармане, как многие из его современников, двурушничество которых и привело к развалу СССР и обнищанию России и русского народа.

Приведу несколько его писем как память о Сергее Ивановиче Малашкине, к тому же его письма хоть чуточку могут реконструировать то время, проблемы, заботы, атмосферу...

«Дорогой Виктор Васильевич!

Сердечно благодарю Вас за поздравление, за Ваше теплое хорошее письмо. Большое, большое спасибо. Душевно, хотя и поздно, поздравляю и Вас с праздником Великого Октября (в Петрограде в эти дни все еще шла борьба за Советскую власть), желаю Вам здоровья и счастья в литературном труде и в личной жизни.

Когда Вам будет скучновато – позвоните, навестите старика, я буду очень рад видеть Вас. От всей моей семьи шлю Вам сердечный привет.

Особый привет от Вашего земляка-скульптора.

Крепко обнимаю.

С глубоким сердечным приветом

14-XI-62 Сергей Малашкин. Москва».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Шлю сердечный привет. Рукопись «Юность в Москве» не читайте: Оля подала первый вариант, что был в «Молодой гвардии», а я не обратил на него серьезного внимания. Последний вариант романа «Юность в Москве» остался у меня; я его приготовил для Вас: он сильно отличается от первого, а поэтому первый читать Вам не надо – не тратьте на него время.

Последний вариант – окончательный, никто его не читал – прочтете Вы один, если у Вас не отпало желанье, – ждет Вас.

А все Ольга – она виновата... сбила меня, и я не разглядел как следует.

22-ХП-62 Сергей Малашкин.

Как доехали? СМ».

«Дорогой Виктор Васильевич, шлю сердечный привет. Простите за мою просьбу. Я долго думал об эпиграфе к роману:

Расти, цвети и силу множь

В стране Советов, молодежь.

Мне кажется он банальным, лозунговым. Как Вам? Если я прав, то его надо выбросить.

Вместо этого банального эпиграфа я поставил бы такой:

Что вечно – желанно,

Что горько – умрет...

Иди неустанно

Вперед и вперед.

Валерий Брюсов.

Или такой:

Ты в поля отошла без возврата.

Да святится Имя Твое!

Александр Блок.

В этих эпиграфах есть смысл. Брюсовский мне нравится больше, да он и больше подходит к роману. В крайнем случае, если не понравятся Вам последние эпиграфы, то удалите совсем эпиграф. Удалите и слово «Конец» в конце романа. Словом, подумайте, посоветуйте мне; нет, лучше решите сами, – я, кажется, растерялся и от первого эпиграфа у меня мутит в душе. Может, я не прав?

Крепко жму руку, желаю от всей души здоровья.

17-11-63 Сергей Малашкин».

«Дорогой и милый Виктор Васильевич!

Я ждал Вас в Нов. Иерусалиме, волновался, но Вы не приехали, забыли меня. Я знаю, что у Вас много работы большой и ответственной, но все же надо было Вам выкроить субботу и воскресенье для природы Нов. Иерусалима и главное для своего отдыха. Я видел план «СП» на 1966 г., искал в Критическом отделе Вашу книгу о Шолохове и не нашел (может, она уже вышла в 1965?) и, скажу, сильно взволновался, не найдя ее, – я Вас не только глубоко уважаю, но и, простите старого старика, отечески отношусь к Вам.

18-го я и В. Г. совсем переехали в Москву, позвоните и загляните. Крепко жму руку.

24-IX – 65 г. Сергей Малашкин».

Кузьма Яковлевич Горбунов как внештатный редактор сократил много нужного для развития сюжета, началась работа с редактором, внимательная, изнурительная. С. Малашкин был явно недоволен произволом редактора. Надо было улаживать конфликт.

«Дорогой и милый Виктор Васильевич.

Я не спал всю ночь. Да и сейчас чувствую себя неважно: никак не соберу нервы в один жгут, как я это делал в молодости. Я не понимаю Кузьмы. Что за цель у него была делать из 42 п. л. 24 п. л.? Не знаю, выдержат ли мои нервы!

Я не просил его хозяйничать над рукописью так.

Я остаюсь дня 4 – 5 в Москве, так как на даче не могу волновать бабу и Ольгу, – они реагируют очень болезненно, жалея меня. Если я писатель дрянь, то не надо браться было бы ему.

Останусь в Москве один, – не хочу видеть близких – бабу и Олю.

Мне будет лучше.

Я просил бы Вас взять у него правленый обезображ. экземпляр. 2-ю копию, что дал я для художника 4 книги; в последней и глава приезда Ленина в Россию. Возьмите в худож. отделе 2-ю копию романа, – я не хочу, чтобы художник читал отредактированный экземпляр, – мне стыдно за него. Стыдно до ужаса! – Это просто уничтожение меня как писателя!

Крепко обнимаю и целую.

Сергей Малашкин.

Написал письмо и Кузьме.

Я буду в Москве дня 4 – 5, позвони, пожалуйста, мне о том, что будет с романом. С 1 ч до 3 ч дня меня не бывает дома, а все время я буду сидеть дома, пока не возьму себя – нервы в железные руки, только сумею ли это сделать – не знаю.

30-VI-66 г. СМ».

«Дорогой и милый Виктор Васильевич!

Я все полностью отвез в издательство – и 4-ю книгу, и кусок – приезд Ленина. Он должен быть в 4-й книге, которую дали художнику. Вас не дождался. В субботу я Вас (16 июля) жду, и мы до среды на даче поработаем с Вами, т. е. все утвердим, что Вы сделаете. Очень жаль, что С. Дм. (зять, Сергей Дмитриевич Шапошников. – В. П.) улетает в Монголию. Но к нам теперь ехать хорошо – ходят часто автобусы из Нов. Иерусалима до «Нила», есть и такси – за 60 копеек домчит до дачи. А если у С. Д. отложится командировка, то он Вам позвонит, а лучше Вы, – ему труднее Вас поймать.

Телеф. мастер. Б1-52-61

Квар. – АД1-11-92

Потом я постараюсь договориться с Бубновым – он может привезти Вас и отвезти, пока нет С. Д. А впрочем, можно Вам поработать и у меня на даче в такие дни, в которые Вам не надо бывать в издательстве, на воздухе, – я буду очень рад... Да и я буду у Вас под рукой, но мешать не буду Вам в работе.

Кузьме писать боюсь... и глубоко переживаю... Я все же, несмотря на все, люблю его. Его ведь писатели не особенно любят, как и меня, и мне часто приходится давать по зубам таким писателям, – не один раз заступался за него.

Машинисткам издательства забыл сказать, сегодня позвоню, чтобы они побыстрее переписали рукопись после редактирования, – в уплате мною денег за работу не беспокоились. Крепко обнимаю.

9-VII-66 г. Сергей Малашкин.

Москва».

«Дорогой Виктор Васильевич,

шлю сердечный привет (пропавшему) – куда Вы скрылись? – и от всего сердца желаю здоровья.

Я посмотрел Вашу редактуру – доволен: язык мой в сохранности. Пожалел о некоторых сценах, выброшенных из второй книги, особенно о сцене – бомба попала в теплушку, и солдат, чудом оставшийся живым, поднялся из месива и заорал: «Убили! Убили!» Это я видел своими глазами. Ну ладно! Бог с нею, раз Вы нашли ее страшной, а во всем виноват натурализм, которого в этой сцене нет.

Проглядел я редактуру 4-й книги Кузьмой, – он слишком много взял на себя... Ну я об этом говорить не хочу, так как было все сказано. Ник. Ив. Родичев (заведующий редакцией, замечательный писатель. – В. П.) тепло поговорил со мной и высказал свое пожелание, чтобы был Кузьма не в обиде, – я тоже придерживаюсь такого мнения... и Вашего: я люблю Кузьму, несмотря на его редактуру. Я все-таки есть я, а Кузьма – на голову выше меня, как писатель, – все же не имел права так хозяйничать. В 3 книгах, отредактированных Вами, 515 стр., это около 20 – 21 п. л. Я все же, если Вы не успели отредактировать 4-ю книгу, которая заканчивается приездом В.И. Ленина, согласился пустить 4-ю книгу, отредактированную Кузьмою. Когда будет роман, если он будет встречен снисходительно читателями, то я вернусь к первому тексту и пересмотрю его.

Пустите 4-ю книгу в редактуре Кузьмы Яков. В ней 207 стр., это 8 п. л. В 4 книгах получится 27 – 28 п. л. Это нисколько не мешает договору.

Я буду в Москве 2 или 3 августа. Хочу, очень хочу встретиться с Вами и Н. Ив.

Крепко-крепко обнимаю. Вал. Вл. (младший редактор. – В. П.) в пятницу взял у машинистки рукопись. Им я уплатил. Уплачу и В. В. За сверку, – это я уже сказал ему и просил его сделать поскорее, чтобы не задержать рукопись в набор.

30-VII-66 Сергей Малашкин.

Ждал я Вас и на даче, как Вы обещали. С. М».

«4-VIII-66.

Новый Иерусалим

Дорогой Виктор Васильевич.

Спешу послать Вам для заполнения диалог на французском языке и перевод этого диалога. Пожалуйста, втисните его на свое законное место, – не исправляйте – он должен быть немножко ироничен. Во французском языке нет слова «непогрешимый», заменил «абсолютный». Сойдет (3-я книга «У жизни в отпуску»).

Вы как-то посоветовали мне сделать сноску, что 2-я книга «По ту сторону Двинска» печаталась в журнале «Новый мир» в 1927 г. в июньской и июльской книгах. 2-я книга выходит в переработанном виде в изд-ве «Советский писатель».

Я согласен с Вами – надо указать, если это не поздно.

Вернулся на дачу сильно усталым. Передай от меня Ник. Ив. Родичеву сердечный привет.

Шлет Вам привет В. Г. Мы будем рады видеть Вас на даче, – мы живем вдвоем.

Приезжайте. Крепко обнимаю Вас.

Сергей Малашкин».

«Дорогой и милый Виктор Васильевич, душевно и сердечно поздравляю Вас и Вашу маму с наступающим праздником Октябрьской революции, желаю Вам и Вашей маме здоровья и счастья в жизни. А Вам еще успеха в литературном труде – написать другую книгу критическую о каком-нибудь писателе, осененном истинно нимбом классика; это серьезно, не примите, пожалуйста, за шутку. Я в данное время нахожусь в смятении: убежден в том, что рецензент, имя которого Вы мне назвали по телефону, убьет меня насмерть. Убьет хотя бы за то, что у меня в романе русские – рабочие и крестьяне, одетые в шинели; инородцев нет. Есть два-три имени из инородцев, но отрицательные. Я просто пропал на своем 80-м году жизни: наденет этот рецензент мне смертный хомут на шею, и я, как пить дать, пойду ко дну как писатель.

Вот какие смертные мысли гнетут меня, пережившего много в минувшие 50 лет Советской власти. Боюсь, как бы его рецензия не навредила и первой части, находящейся в наборе.

Я стал за последнее время паническим писателем, а это, сам знаю, настолько нехорошо – гадко: теряю веру в себя.

Милый Виктор Васильевич, извини меня за такое мое письмо, за сие беспокойство. Видел я В.П. Туркина (редакционный работник, работал в издательстве «Советская Россия», прекрасный поэт. – В. П.), говорил ему о романе о рабочих; он сказал мне: приходи и приноси. Я сказал ему, хорошо бы было, если бы редактором этого романа был Ваш крестник (т. е. Вы, Виктор Васильевич, – он Вас рекомендовал в партию; он, кажется, отнесся благосклонно).

Воспоминания развертываются, и, кажется, густо – написал 60 стр.; правда, начерно.

Крепко обнимаю.

1-XI-66 г. Ваш Сергей Малашкин».

«Дорогой Виктор Васильевич.

На парткоме В.П. Росляков (секретарь Московской писательской организации, фронтовик, прозаик. – В. П.) изложил содержание своего доклада о худож. литер-ре за 1965 г. В его докладе числилась повесть С. Антонова «Разорванный рубль», напечатанная в № 1-м «Юности» за 1966 г. В прениях я сказал, что повесть «Разорванный рубль» плохая – ползет в разные стороны, что в ней нет крови, что она фальшива и т. д. Указал на повесть «Цветы отцу», помещенную в журнале «Москва» в № 1, сказал, что это повесть художественно хороша, что в ней чудесные люди: Симон, Настена и механик-инвалид, на которых держится и советская власть. В.П. Росляков не читал ее, записал и хочет прочесть.

Впрочем, после моей оценки «Разорванного рубля» на собрании в ЦДЛ, председатель ЦК комсомола, – на этом собрании я не был, – и все выступавшие здорово раскритиковали «Разорванный рубль». Думаю, что В.П. Росляков прочтет «Цветы отцу». Передал ему, что Вы прочли его повесть и она понравилась Вам... «Так скоро», – сказал он. Он остался, как заметил я по его лицу, – остался доволен.

Увидите его, скажите ему свое мнение о повести «Цветы отцу», – его упоминание об этой повести в докладе ударит по зубам недовольных... которые стряпают из злости и в личных интересах рецензии, которым наплевать на литературу... лишь бы им было хорошо...

Звонил Кузьме Яковлевичу, говорил ему о том, что я дал 4-ю часть романа, просил его, чтобы поговорил с Вами и т. д. Он еще не уехал в Малеевку. Вашу книгу читает В. Г., после нее прочту и я: я читаю залпом, прочту сразу. Еще раз сердечно поздравляю. Верю, что дождусь и следующей Вашей книги.

От всего сердца желаю здоровья и успехов в литературном труде.

Крепко обнимаю.

Москва. 13-11 – 66 г. Сергей Малашкин».

«Дорогие и милые Галина Ивановна (моя жена. – В. П.) и Виктор Васильевич,

шлю Вам душевный и сердечный привет, – не забывайте нас в Новом Иерусалиме.

Виктор Васильевич, передайте от меня привет душевный своей маме.

В. Г. и Шапошниковы шлют Вам сердечный привет.

Прочел я Вашу, Виктор Васильевич, прекрасную статью в «Правде» от 15 августа о журнале «Сиб. огни». Искренне рад, что Вы появились в «Правде», буду несказанно рад, если Вы утвердитесь критиком в «Правде», в орг. ЦК партии. Жду новых Ваших статей, – не всякой же дряни печататься в этом органе, вроде Макаровых, Лукиных и Кузнецовых и Симоновых.

Крепкая, содержательная статья.

Пишите по-партийному честно, смелее, – в этом будет ценность Ваших статей.

Передайте Ив. Фот-чу и его супруге (Иван Фотиевич Стаднюк и Антонина Митрофановна – мои тесть и теща. – В. П.) привет душевный от меня, – я желаю ему хорошего успеха в работе над романом.

Если Ив. Фот. не читал немецкого писателя Ганса Фаллада – его роман «Волк среди волков», то пусть его прочтет – в этом романе широко показано общество Германии перед войной, в первые годы войны, – как развился фашизм.

Крепко обнимаю.

Рад за Вас, милый В. В.

15-VIII-68 г. Сергей Малашкин».

Примечание: письма сверены с оригиналом. Были и другие письма, но здесь опубликованы только те, которые связаны с выходом в свет книг СИ. Малашкина.

В этих письмах, как читатели, возможно, заметили, много черт той советской цивилизации, которая, как какая-нибудь Атлантида, безвозвратно ушла, оставив после себя противоречивые воспоминания. Ведь можно было эти письма изложить своими словами, изредка вставляя цитаты из писем, как это обычно делалось, но мне хотелось в подлиннике передать характер это прекрасного старика, пусть читатели не удивляются на эти словечки «милый», «дорогой», у нас были принципиальные творческие отношения, редактировал его К. Горбунов, иногда слишком увлекался в сокращениях, мы с Сергеем Ивановичем иной раз возражали, восстанавливали, так делалась книга СИ. Малашкина.

В 1961 – 1963 годах роман был подготовлен к печати Кузьмой Яковлевичем Горбуновым как внештатным редактором, а я был контрольным редактором от издательства. Роман вышел в свет в 1964 году, а я в «Литературной газете» напечатал небольшую рецензию (См.: Будни села Ивановского // Литературная газета. 1964. № 39). Но в этих письмах речь идет и о втором романе, который тут же представил СИ. Малашкин в издательство, речь идет о «Записках Анания Жмуркина». Судьба этого романа драматическая. СИ. Малашкин начал писать его, повторяю, еще в 20-е годы, и одна из частей задуманной трилогии была опубликована в журнале «Новый мир» в 1927 году, но слава после публикации двух повестей – «Луна с правой стороны» и «Больной человек», – обрушившаяся на него и создавшая ему репутацию антисоветчика, придавила писателя-коммуниста, он растерялся: он-то хотел вскрыть скальпелем художника болезненные раны общества, указать, кто виноват и как исправить положение, а его обвинили в том, что он клевещет на современную молодежь... И Малашкин надолго замолчал, но постоянно работал над своими произведениями. И к тому времени, когда мы с ним познакомились, у него было несколько законченных, как ему казалось, сочинений.

О драме СИ. Малашкина я написал статью «Хроника одной жизни», дважды опубликованную в моей книге «Россия – любовь моя» (М.: Московский рабочий, 1972 и 1986).

Двухтомник, вышедший в издательстве «Художественная литература» в 1981 году, – итог плодотворной творческой работы этого замечательного и неповторимого русского художника XX века, творчества яркого, но неровного, противоречивого, честного и неподкупного свидетельства о своем времени.

5. Хроника одной жизни

Трудно поверить, что Сергею Ивановичу Малашкину – восемьдесят с лишним лет (он родился в 1888 году), – так крепка его рука, так светла его память, так полна его нестареющая душа творческими замыслами. Много повидал он на своем веку. Много испытаний выпало на его долю. Родившись в бедной крестьянской семье, он еще в детские годы познал нужду, голод, рано начал самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, рано пошел в люди. Нелегко пришлось крестьянскому сыну и в городе.

Сергей Малашкин часто вспоминает свои первые годы жизни в Москве, вспоминает, с каким трудом ему удалось устроиться на работу. Беспокойное время переживала тогда Россия: война с Японией, волнения рабочих в Петербурге, грандиозная забастовка в Баку... С благодарностью Сергей Иванович говорит о тех, кто на первых порах помог ему разобраться в сложностях и противоречиях того времени. Здесь, в Москве, он узнал о существовании различных партий: эсеры заманивали его к себе, называя эсдеков (членов партии РСДРП) черствыми сухарями. Но классовое чутье подсказало ему верный выбор. Он вступил на путь революционной борьбы. Сергей Малашкин был одним из тех, кто распространял листовки, на предвыборных собраниях раздавал прокламации с призывом социал-демократов бойкотировать антинародные выборы в Государственную думу. Слушал выступления буржуазных идеологов, таких как Милюков, Кокошкин, Елпатьевский, которые с радостью возвещали о своей «победе» над абсолютной монархией, как называли они жалкую конституцию от 17 октября 1905 года.

Уже в то время друзья-большевики убедили Сергея Ивановича в бесполезности террористических выступлений. Он жил в одном общежитии с эсером Кузнецовым и хорошо знал его как человека чистой, возвышенной души. Трагедия Кузнецова была в том, что, уже разуверившись в пользе террористических актов, он все же дал слово лидерам эсеровской партии совершить «подвиг»...

Другое дело – организационная борьба.

В стычке с жандармами во время Московского вооруженного восстания получил Малашкин боевое крещение. Был ранен, а после сослан в Вологодскую губернию, познакомился с Вячеславом Молотовым и другими ссыльными. Вернувшись, учился на вечерних Пречистенских курсах, в народном университете Шанявского.

На долю его поколения выпало многое, а Сергей Иванович был сыном своего поколения и всегда оказывался на самом переднем крае борьбы: в первую мировую войну, вплоть до тяжелого ранения, был большевистским агитатором; активно участвовал в Великой Октябрьской социалистической революции, выполнял ответственные поручения большевистской партии в период гражданской войны; работал ответственным инструктором ЦК партии большевиков.

Сергей Малашкин начинал свой литературный путь как поэт. Около шестидесяти лет назад были опубликованы его антивоенные стихи «Три елки». Впервые он их прочел в литературном салоне Мережковского и Зинаиды Гиппиус. С тех пор в журналах и газетах стали регулярно появляться его стихи, рассказы, очерки.

Вскоре после Великого Октября, в 1918 году, вышла его первая книга стихов – «Мускулы». В кабинете-музее В.И. Ленина, где хранилась рабочая библиотека Владимира Ильича, можно было увидеть этот сборник с дарственной надписью автора: «Дорогому, горячо любимому вождю мирового пролетариата и учителю «социальной поэзии» Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину) от всего сердца и с любовью посылаю сию первую мою ученическую книгу... Сергей Малашкин».

В первых стихах Сергей Малашкин испытал влияние Эмиля Верхарна, которому и посвятил свой первый поэтический сборник «Мускулы». В стихах С. Малашкина – грохот индустриального века, гул машин:

О, мускулы сурового труда,

О, мышцы рук, о, мышцы гулких ног,

От вас жужжат, как пчелы, провода,

Шипят, как змеи, колеи дорог.

От вас, забыв кровавые года,

Апофеоз костей, глубокий стон,

Кровавят небо радостью знамен

Деревни, станции и города...

«Поэтом радости и солнца» называет сам себя Сергей Малашкин. Он отказывается от «гулкой тишины», не хочет мирного, тихого счастья, спокойного сидения «у неоткрытого оконца все за поэмами Шенье, о белых лебедях вздыхать, сентиментальничать, мечтать». Он славит гений трудового народа, который «луга, леса, поля и степи опутал в рельсы словно в цепи своею мощною рукой», восхищается тем, как «кидая к небу клубы дыма, буйствуя неудержимо, сгустки мускулов рабочих дни и ночи по металлу, по закалу молотами бьют, солнце новое куют, куют». Много еще абстрактного, декларативного в его стихах, но совершенно ясно и четко поэт заявляет о своей сопричастности с судьбой рабочего класса и о гражданской направленности своей музы:

Я должен видимые мной

Все телеграфов провода,

Все поезда и города,

Бетон, железо, камень, медь,

Гул восстаний и пожара,

Буйство мускулов, удары

Буйно гимнами воспеть.

О, мне ли в гулкой тишине

Считать все пятна на Луне!

Его стихи афористичны, призывы и лозунги, которые в них слышатся, доходчивы и понятны широким массам трудящихся. «Рабочий, крестьянин, возьмите друг друга за руку. Забудьте тяжелое прошлое, горе и муку...»

Или:

Эй! Рабочие, смелее,

Веселее

В яром творчестве труда

Стройте выше города...

Уже в этой первой книжке СИ. Малашкин осознает себя певцом не только рабочего класса, партии, пролетарской революции, но и всей России – Родины своей.

Иду в просторах,

Русь, твоих

И песнь пою.

За твой огонь в стихах живых

Я каждую былинку на пути,

Я каждую пылинку на пути

Благословлю.

С тех пор прошло больше полувека. Полвека непрерывной работы в литературе. И каких сложных, полных противоречий, драматизма, неумолчной литературной борьбы!

За эти годы он многое испытал: и шумные успехи, и горечь творческих поражений, и несправедливость критики.

В 20-х годах Сергей Малашкин пишет «Сочинение Евлампия Завалишина о народном комиссаре и нашем времени», «Записки Анания Жмуркина», «Больной человек», «Хроника одной жизни», именно тогда публикует сборник рассказов «Горячее дыхание»... Один из наиболее ярких положительных образов этой поры – образ народного комиссара. Это и живой, реалистический характер, и одновременно обобщающий, почти символический образ, в котором крупно отразились черты всего трудового народа. Характер его раскрывается достоверно и глубоко. Психологически тонко и убедительно автор показывает возмужание и духовный рост этого человека, его самоотверженность, храбрость, бескорыстие, высокую нравственность! Трудная, полная лишений, героических поступков и подвижничества встает перед нами жизнь. Стоит ли удивляться, что в рабочей аудитории народного комиссара встречают радушно, с уважением и теплотой. Это и вожак, и верный сын трудового народа. (Хотя кое-кто неверно усмотрел в «Сочинении Евлампия Завалишина о народном комиссаре» противопоставление «героя» и «толпы».)

В сложной литературной обстановке тех лет Сергей Иванович Малашкин занимал четкую и ясную позицию – он выступал за продолжение и развитие высоких традиций русской классической литературы. «Современный художник обязан творить так, – писал С. Малашкин, – как он видит жизнь, и только таким путем можно создать художественную литературу и в ней отразить нашу величайшую эпоху» (На литературном посту. 1927. № 5 – 6. С. 63). В его стихотворных и прозаических произведениях проявилась верность реализму, стремление отобразить дух времени, показать те революционные преобразования, которые оказывали глубокое воздействие и на души людей, на взаимоотношения между людьми.

Отвечая на анкету журнала «На литературном посту», С. Малашкин писал: «Современный писатель должен овладеть мастерством классиков, но этого мало, он должен встать на вершину современной общественной мысли, внести в этот классический язык все современные достижения языка (техника, культура, медицина, поднявшиеся в наше время на огромный уровень). Подходя с таким отношением к классикам, современность требует от писателя отражения нашей эпохи, но не так, как ее отражали в своих произведениях классики. Современный писатель должен видеть и уделить большее внимание рабочему классу, его Коммунистической партии, которые творят социалистическую культуру». Среди любимых классиков С. Малашкин называет Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого, Гоголя, «и из нынешних Бунина, который, по моему мнению, ведет линию пушкинской прозы, обновляя ее современными достижениями в области языка». «Я лично чувствую, – продолжает Малашкин, – что между Достоевским и Толстым существует огромный коридор, то есть существуют две меня не удовлетворяющие крайности: психологический болезненный надрыв одного и бытовой реализм другого. Мне хочется взять среднее или, если можно так выразиться, пойти по этому пустующему коридору. Мастерству языка очень много учусь у Бунина» (На литературном посту. 1927. № 5 – 6. С. 63).

Широкую известность Сергей Малашкин получил после появления в конце 20-х годов его двух повестей: «Больной человек» (1926) и «Луна с правой стороны» (1926). «Больной человек» – пожалуй, наиболее значительное произведение Сергея Малашкина тех лет. Ему еще не удавалось ранее так ярко воплотить образ человека, сломленного неповторимыми историческими обстоятельствами. Комиссар Завулонов относится к той же категории людей, что и Гараська Боков из «Повольников» Александра Яковлева, Зыков из «Ватаги» Вячеслава Шишкова, Векшин из «Вора» Леонида Леонова. С разной силой и глубиной проникновения во внутренний мир своих персонажей все эти, столь непохожие по своей творческой манере, художники воплотили в своих произведениях тот факт, что в период быстрой ломки исторических, экономических, политических отношений, в период резкого перехода от одного общественного состояния к другому некоторые люди не могут выдержать резкой перемены окружающих обстоятельств, и тогда с ними происходят удивительные качественные изменения. Переход от Гражданской войны к мирному экономическому соревнованию с буржуазией в период нэпа трагически отозвался на судьбах многих беззаветно преданных участников революции. Некоторые из них, как Векшин, опускаются на «дно», становятся босяками не только по образу жизни, но и в своем отрицании новых порядков, весьма, на их взгляд, далеких от революционных идеалов, за которые они активно сражались в Гражданскую войну.

Завулонов активно участвовал в битве за справедливость и равенство, а в период нэпа, как и многие из подобных ему людей, не смог приспособиться к новым условиям, почувствовал себя лишним. Ему показалось, что все прежние усилия народа оказались напрасными, что снова люди денежные будут притеснять бедных, что все старое снова возвращается в жизнь. Временные явления Завулонов принимает за постоянные. С. Малашкин глубоко, психологически точно раскрывает состояние человека, запутавшегося в трагических противоречиях собственного понимания времени и реального положения вещей. Все это приводит Завулонова к помрачению ума, а потом и к самоубийству. В образе комиссара Завулонова Сергею Малашкину удалось показать человека-борца, сломленного будничной повседневностью. Он привык к героическим поступкам, а ему приходится делать мелкие дела. Конфликт с самим собой, обусловленный новизной жизни, и приводит его к трагической гибели.

«Больной человек» впервые опубликован в литературном альманахе «Половодье», вышедшем в издательстве «Молодая гвардия» в 1926 году. В рецензии на этот альманах профессор Н. Фатов выделяет «Больного человека», отмечая, что сама «тема о свихнувшемся, психически больном партийце, начинающем верить в чертовщину, – очень интересна, вполне жизненна, и психологический анализ проведен достаточно тонко и убедительно. Даже такой рискованный момент, как разговор с ожившим портретом Ленина, передан художественно убедительно. Герой повести Андрей Завулонов – надломленный, неврастеничный человек. Ему автор устами Ленина резонно замечает: «Вам с рабочими не по пути» (Молодая гвардия. 1926. № 12. С. 201).

Драма Тани Аристарховой – героини повести «Луна с правой стороны» – в другом: она попала в чуждую ей среду слишком неподготовленной. Родившись в крестьянской семье, с молоком матери она впитала в себя крепкие народные понятия о жизни – здоровую мораль, высокую нравственность. В городе она впервые услышала странные призывы: «Долой мораль!», «Долой нравственность!». Все, дескать, эти принципы устарели, все старое отмирает: да здравствует анархия во всем. Сергей Малашкин предвидел, что повесть вызовет горячие споры, и, предваряя их, писал: «Я хорошо знаю, что одни из вас, прочитав мою повесть, скажут: «Зачем было нужно автору брать больных типов, когда у нас и здоровых сколько угодно»; другие скажут еще более прямо: «И нужно было автору копаться в такой плесени, вытаскивать из нее отвратное, показывать нам, когда жизнь кругом полна радости, любви, творческого труда...» Такие упреки не должны смущать автора, он должен писать только о том, что видит собственными глазами, что чувствует собственным сердцем... Тут я должен сознаться перед читателями, что, описывая эту историю, я не только наблюдал за своей героиней, – наблюдал за многими другими типами, окружавшими ее, похожими на мою героиню, пользовался ее личными документами: дневником, огромной пачкой писем, все эти документы – дневник и письма – были переданы мне ее братом через несколько дней после ужасной драмы, которая потрясла многих ее знакомых, брата, в особенности автора настоящей повести, хотя в этой драме, как выяснилось впоследствии, кроме смелого сверхчеловеческого прыжка в новую жизнь, ничего непостижимого не было» (Молодая гвардия. 1926. № 9).

Из рассказов брата, из писем героини к нему, из дневниковых записей четко восстанавливается ее прошлое, условия жизни, в которых сформировался ее характер, житейские принципы, нравственные законы и убеждения.

В доме отца жилось ей невесело, в свои неполных пятнадцать лет она готова была куда-нибудь убежать, даже на фронт, и чем-то помогать брату, сражающемуся в рядах Красной Армии: «Я все равно не могу жить дома и наверно скоро сбегу, а куда – и сама еще не знаю».

Началась революция, и на селе стали отбирать землю у кулаков, в том числе и у ее отца отобрали хутор и землю. В доме все решительно перевернулось: отца, по выражению одного из мужиков, хватила кондрашка, «мужики ходят по селу веселыми, с песнями, христосуются друг с другом. Пьют за здоровье Ленина и большевиков». Таня возненавидела своего отца за то, что он радовался неудачам Красной Армии. Эту же радость она замечала и у других богатых и зажиточных мужиков.

В письмах брату на фронт о многом рассказывает Татьяна Аристархова, и в каждой строчке чувствуется ее желание поскорее стать взрослой, поскорее включиться в серьезную и большую жизнь, полную таких ярких страстей и глубоких мыслей. Таня – человек тонкой наблюдательности, глубокий психолог. Она признается брату, что настолько хорошо изучила своих односельчан, что по их настроению может определить положение на фронте: если отец улыбается – скверно большевикам, а если хмур, невесел – значит, большевики бьют белых; «Лицо комбедчика Акима говорит обратное, и тоже верно, – одним словом, что крестьянин в полосе Гражданской войны может служить хорошим барометром, благодаря которому и без газет можно вполне хорошо узнавать политическую погоду».

Наконец мечта ее сбылась, Татьяна Аристархова организовала у себя в деревне комсомол, включилась в серьезную, большую жизнь, полную опасностей и противоречий. «В Лаврове было недавно кулацкое восстание, было растерзано несколько коммунистов, девять комсомольцев». Война, жестокая, классовая, продолжается, и Таня полна твердости и уверенности продолжать эту борьбу. Тем более что при самых крутых житейских поворотах ей всегда светила большая круглая луна с правой стороны. Аэто, по народным поверьям, – к счастью. В ее поступках, мыслях, чувствах Сергею Малашкину удалось передать образ деревенской девушки, без страха идущей в новую жизнь. Это действительно исключительная, «редкостная» девушка, «сильный, недюжинный человек».

Ее брат глубоко сожалеет, что «она уехала из села и попала в такую отвратительную среду».

« – Позволь, – перебивает его рассказчик, – это в какую же отвратительную среду? Что ты, всю нашу молодежь считаешь отвратительной средой? А также и все наше студенчество?..

– При чем тут «вся молодежь» и «все студенчество»? Я говорю не вся и не все, а я говорю об отдельных группах, об отдельных личностях».

Из разговора автора с ее братом Николаем мы узнаем о том, что Татьяна Аристархова, не выдержав искушений столичной жизни, совершила «неожиданный и достойный порицания поступок» – попытку самовольно уйти из жизни.

И вот С. Малашкин пытается объяснить все сложности, противоречия, в которых запуталась деревенская девушка Таня Аристархова. Для ее брата все ясно: она была так «сдавлена» обстоятельствами, в которых она оказалась, что не смогла удержаться на уровне настоящей жизни и попала под влияние «типов, которые окружали ее, втянули в пропасть, опутали колючей липкой травой – дерябкой, – эта трава больше всего растет на огородах в нашей местности, размножается ужасно быстро, душит собой все посеянное и другие травы. Вот и среди нашей молодежи есть трава дерябка, зеленая и липкая, похожая на плесень. Вот эта самая дерябка не только растет вместе с нашей молодежью, но и задает иногда тон, поднимается иногда на высоту, старается с этой высоты командовать и руководить... Ну, разве ты не видишь, сколько у нас в университетах мещан, ничего не имеющих общего с рабочим классом, абсолютно чуждых ему? Ну, скажи, разве тебе не показала наглядно партийная дискуссия с Троцким? Разве тебе не было видно, кто пошел за ним во время этой пресловутой дискуссии?.. За Троцким пошла как раз та молодежь, что нахлынула из окраин, из мещанских семей».

Автор повести создает глубокий и многогранный образ девушки душевно чистой, убежденной в правоте революционных идеалов, активно их отстаивающей, но попавшей на какое-то время под дурное влияние, понявшей весь трагизм своего положения и обретшей свое подлинное лицо и счастье. Но сколько ей «пришлось пережить, проголодать, перестрадать» за четыре года учебы в Москве. Сколько утрачено простого, человеческого в ее душе: не влечет ее к себе жизнь, простая, будничная, с чарующими запахами весны, лета. Она утратила способность молодо плакать, молодо смеяться, как это было раньше, равнодушно смотрит она на окружающую жизнь, видя перед собой только серое, ничего не говорящее пространство, на котором стоят, движутся ничего не говорящие ее зрению предметы, вещи, люди. «Почему это? Отчего?» – задает она себе вопросы. И не находит ответа. В таком драматическом положении она оказалась после четырех лет учебы в университете. Вот принесут ребята анаши, накурится, тогда ей станет весело, будет бездумно покачиваться из стороны в сторону и безудержно хохотать.

Все, кажется ей, кончилось, жизнь прошумела и ушла, ненужная и бесполезная. Ее «зацеловали, захватали, замусолили». Она упала с «огненных крыльев времени» и спокойно лежит в «грязном болоте». Но спокойно ли? В мучительных раздумьях она провела всю ночь, то надеясь с помощью анаши снова уйти в мир бесшабашного веселья, то со всей обнаженностью думая о том, что ведь не все потеряно, ведь ее только силой затянули в это болото, опутали паутиной плесени, стоит только встряхнуться, крепче упереться ногами в землю, взглянуть на небо, как сразу станет чище и радостнее на душе, вспомнятся сельские комсомольцы, их хорошее к ней отношение, вспомнятся ребята, которые добровольно ушли на фронт и сложили свои головы за пролетарскую революцию. Она была веселой, озорной и целомудренной, а стала такая, что потеряла всякий вкус к красоте, молодости.

И только появление Петра, большого, сильного, чистого в своих поступках и желаниях, вернуло ее к подлинной жизни – в ее душу снова вошла способность радоваться необыкновенной весне и плакать счастливыми слезами. И вот этого в прошлом деревенского активиста, комсомольца, ныне крепкого и честного партийца жизнь сталкивает с Исайкой Чужачком: «Глядя и изучая Исайку Чужачка, трудно было пересчитать все цвета его замечательной фигуры, а также было совершенно невозможно понять логику его мыслей, так как в нем сочетались все чувства, все мысли, все темпераменты, как он любил всегда и весьма серьезно выражаться, «интернационального свойства».

Именно Исайка Чужачок произносит здесь речи «о половом вопросе и о свободной любви». «Новая любовь, – по его словам, – это свободная связь на основе экономической независимости и органического влечения индивидуумов противоположного пола». Собравшиеся здесь не очень-то поверили ему, отнеслись к его словам иронически. Но это ничуть не смущает оратора: «Я интернационален, а потому не только в любви, а и в общих вопросах хорошо разбираюсь. А в городе Полтаве меня маленьким Троцким называли». «Другие скажут, – продолжал оратор, – что новая любовь безнравственна, но ведь, как известно, всякая мораль классовая, а потому и безнравственна она только с буржуазной точки зрения...» Исайка Чужачок призывает отбросить старые формы любви, – отбросить верность, чистоту. Только сиюминутное влечение должно определять отношение между мужчиной и женщиной – вот главное, к чему призывал «маленький Троцкий» из Полтавы. И на какое-то время ему удалось внушить эти безнравственные взгляды на любовь и брак отдельным группам студенческой молодежи, начавшим устраивать афинские ночи. На одной из таких гулянок и встретился Петр с Чужачком.

Эту гулянку Татьяна устроила для того, чтобы показать Петру, какая она скверная и безвозвратно погибшая. Но ожидаемого веселья от этого она не получила. Страшная, мучительная тоска вошла в ее сердце, и она хорошо почувствовала, что дальше так не может продолжаться, нужно снова попытаться выйти на твердую дорогу, на которую она вступила еще в семнадцатом году и так счастливо шла до двадцать третьего года.

И с этого началось прозрение. Она рассказала Петру о том счастье, которое она испытала в Москве, работая среди фабрично-заводской молодежи («Пусть попробует кто-нибудь сказать мне скверное про деревенскую, про заводскую молодежь, что она развратна, распущена, я ему собственными руками выдеру глаза»). Но вот ее перевели работать в ячейку одного университета. Здесь-то она и столкнулась с чуждыми идеями, принципами, поступками. Она попала, по ее словам, в обывательское болото, которое «сверху красно, как редиска, а внутри трухляво и вонюче». Ее исключили из партии как дочь деревенского кулака после одного бурного собрания, где она оказалась «единственной защитницей старой ленинской гвардии». Правда, райком ее восстановил, но с этого началось ее падение, она надломилась в борьбе, не смогла противостоять тем насмешкам, которыми награждали ее за целомудренное поведение с ребятами, стали публично называть ее мещанкой. И настолько затравили, что пришлось ей принять предложение одного видного работника комсомола, и она без любви сошлась с ним. Потом сошлась с другим, потом – с третьим.

Она рассказывала об этом Петру, и он видел, что она терзается, страдает от неправого образа своей прежней жизни, и эта исповедь ее убедила Петра, что все это наносное, что душа ее по-прежнему остается здоровой, нужно только смыть накопившуюся чужую грязь.

Сергей Малашкин, зорко всматриваясь в болезненные явления, которыми были поражены, словно язвами, отдельные группы молодежи, напоминает своей повестью о том, что некоторые, даже хорошие товарищи, у которых начинает рябить в глазах, «видят перед собой только три корявых уродливых ветлы и, не видя дремучего красного леса, что растет кругом, кричат: лес плохой, никуда не годный». «Надо видеть не три ветлы, а больше» – в этих словах Тани Аристарховой гражданская художническая позиция писателя-коммуниста.

На последних страницах повести Таня глубоко страдает от того, что не может дать своему любимому Петру всей полноты взаимного счастья. А главное, она с ужасом почувствовала, что не может стать матерью. «Тело затаскано, замызгано, заплевано до него другими, которых я никогда не любила, но которые выпили, высосали все мои соки, вытравили всю мою красоту, а главное, то драгоценное подсознательное чувство «мать», которое я осторожно со страшной бережливостью гордо несла в жизнь, несла так, как из века в век несла и несет каждая девушка». И не только в этом трагедия. Она перестала чувствовать связь с землей, с небом, с каждым стебельком травы, с каждой птицей, с каждой маленькой букашкой. Этот разрыв с природой потряс ее до глубины души. Осознав это, она пришла к убеждению, что не стоит жить на земле. К счастью, покушение на жизнь не удалось. Таня уехала работать на Север, а через несколько месяцев, много передумавшая и пережившая, вернулась к Петру возрожденная и обновленная.

Сейчас, спустя много лет, кое-что в повести «Луна с правой стороны» может показаться неправдоподобным и неоправданным, но она написана по горячим следам событий: скальпель художника вскрыл язву на теле общества и потому оказался куда полезнее всех газетных назиданий. Не было тогда ни одной студенческой или молодежной организации, где бы не шли яростные дискуссии вокруг этой повести. И не случайно: С. Малашкин поставил в ней острые проблемы, актуальные вопросы своего времени.

В 20-х годах Сергей Малашкин часто использует форму дневниковых записок, писем к друзьям, воспоминаний близких. Все это придает повествованию документальность, доверительную интонацию в описании событий и внутренних переживаний.

«Хроника одной жизни» – тоже записки, записки деревенской девушки, начатые в 1926 году и прерванные ее трагической гибелью от руки кулака в 1930 году. Вот об этих четырех годах деревенской жизни, сложных, бурных, героических, и рассказывает Зося Зяблина, рассказывает подробно, ничего не скрывая ни о хорошем, ни о плохом.

«Однообразно и сумеречно» тянулась жизнь Зоси. Да и мало что изменилось в жизни деревенской молодежи вообще: «Прислушиваясь к улице, я знаю, что другие девушки, мои подруги, вот так же сидят на лавках, на кониках, сгорбившись над подушками, плетут кружева, с застывшими наивными улыбками заглядывают в подслеповатые, разрыдавшиеся дождем окна... Так почти ежедневно на протяжении всего ноября, всей зимы и первых месяцев весны». Такая жизнь Зосе кажется беспросветной, никому не нужной, от этого однообразия жизни «становится невыносимо тяжело и больно». «В городе комсомол, а в Талиме все так же холодно и пасмурно, как и до революции!..» Такое положение не устраивает Зосю, она полна готовности бороться против прозябания «в болоте».

«Я света хочу. Солнца! Вот чего хочу! Понимаешь? Молодые мои силы работы требуют, а ты хнычешь и чадишь, как отсыревшая головешка!.. Завтра же в комсомолки запишусь!» – кричит она своей подруге. И действительно, через несколько дней в Талиме было проведено организационное собрание, выбрано комсомольское бюро. С этого началась новая жизнь Зоси Зяблиной и всей талимской молодежи, полная тревог, борьбы, мечтаний о лучшей жизни. Сколько труда, выдержки понадобилось для того, чтобы убедить в пользе артельной жизни односельчан, не желавших, чтоб их «с гнездами ссыпали в один мешок». Сколько нужно терпения, чтобы убедить и таких «горе-коммунистов», как Куликов, который хотел бы военной силой загнать мужиков в колхоз. Вся жизнь Зоси, «большая, огромная, радостная, как эта весенняя земля», предстает перед нами в самых основных ее чертах, как жизнь человека нового поколения, погибшего во имя счастья других людей, во имя торжества справедливости и правды на нашей земле.

После «Хроники» у Сергея Малашкина выходит сборник рассказов «Горячее дыхание» и пять изданий его книги «Поход колонн».

Затем наступило длительное молчание. Сбитый с толку разнузданной рапповской критикой, СИ. Малашкин долгие годы ничего не давал в печать. Но это вовсе не значит, что писатель не работал. Он продолжал упорно и настойчиво писать. Уже в наше время Сергей Малашкин опубликовал романы «Девушки» (1956), «Крылом по земле» (1963), «Записки Анания Жмуркина» (1967) и «Петроград» (1968), работе над которыми отданы многие годы. Писатель стремится в этих эпически широких, многоплановых произведениях показать людей во всей их человеческой красоте и духовном богатстве. В каждом из произведений чувствуется горячая искренняя любовь к людям, к земле, ко всему доброму и живому в человеческом общежитии.

Творчество Сергея Малашкина вобрало в себя наиболее острые и драматические периоды истории Советской России, этапы духовного возмужания народного характера. В его произведениях отразилась сложная, противоречивая картина мира, где сталкиваются противоборствующие силы, где возвышенное утверждается в смертельной схватке с антигуманным и несправедливым, где трагическое тесно сплетено с комическим. Обо всем этом Сергей Малашкин свидетельствует как очевидец, как современник и участник. Действительно, он был в самом центре великих событий первой половины XX века.

Правдивое изображение жизни, стремление показать героя во всей его человеческой сложности, красоте и привлекательности характерно для всех книг Сергея Малашкина. Рассказы о революции и Гражданской войне, рассказы о подвигах советских людей в годы Великой Отечественной войны, одно из первых произведений о коллективизации – повесть «Хроника одной жизни» убедительно подтверждают этот вывод.

В чем обаяние его книг? Не сразу находишь ответ на этот вопрос. Может быть, в большой любви писателя к жизни, к людям, природе, земле? Может быть, в острой озабоченности судьбами людей после революции? Да мало ли животрепещущих и злободневных вопросов поднято в его рассказах, повестях, романах, созданных за долгую жизнь. Мы, младшие современники писателя, должны быть ему особенно благодарны за глубину и искренность чувства, с которым он создает образы русских женщин. Писатель видит в них главное качество народного характера – благородство, возвышенное, трогательное, доброе и бескорыстное. Это благородство навсегда связано для нас с самыми дорогими именами – именами матери, сестры, подруги.

Особенно дорог мне один из лучших его рассказов – «Марина». Это рассказ о любви, простой и безыскусственной и вместе с тем такой глубокой и трогательной... Кажется, ничего особенного и не произошло за эти сутки, всего лишь вместе побывали на базаре, а сколько открытий для самих себя сделали Иван Иванович Лысик и его супруга Марина. Часто бывает так, что какое-то явление, событие или характер человеческий открываются с новой стороны. Так получилось и в этом рассказе. Неожиданно для себя Иван обнаружил такие достоинства своей жены, на которые до сих пор не обращал внимания. «Как она хороша! – поднимаясь из-за стола, думал он радостно и восхищенно. – А я, прожив с нею год, этого и не замечал, и всему виной бедность». Разглядывая ее, он неожиданно открыл то, чего никогда в ней не замечал до этого вечера, и это открытие страшно поразило его. Он только сейчас увидел, понял, как она хорошо сложена, как красива, какие у нее большие глубокие глаза, какие яркие губы. Но Марина поразит его еще один раз, однако уже совсем в других обстоятельствах. Иван на базаре соблазнился возможностью легкой наживы, сел играть в карты. И проигрался бы, если бы не Марина. Она отыскала его, утащила от стола. Разъяренный муж ударил ее по лицу: «Марина, вместо того чтобы сопротивляться и взять мужа в охапку, как она это нередко делала, покорно стояла перед ним, склонив ниже голову и опустив руки. Толпа ревела и подталкивала Лысика.

– Дай ей еще леща!

Лысик, увидав перемену в жене, покорность, а больше всего горошины слез, быстро катящиеся по ее смятенному кротостью лицу, почувствовал страшную боль в сердце: он никогда не видал, чтобы жена плакала, несмотря на отчаянную нужду и бедность».

В этой драматической сцене живо представлены два любящих друг друга человека, их неподдельные страдания и горе. Моральная победа на стороне Марины. И дело не в том, что она не захотела «срамить» своего мужа при народе, проявила покорность, выполняя старую заповедь «Да повинуется жена мужу». Это только внешний смысл событий. «Я живу с тобой по любви, а не по заповедям», – говорит она Ивану. Вот в чем, думается, смысл рассказа, вот что объясняет ее сдержанность и раскрывает достоинство, гордость, силу ее характера. Резко меняется к ней отношение Ивана: уже не «бабой», а ласково, Маришей называет ее. Так в обыденных обстоятельствах выявляется сильный характер русской женщины.

К добрым свойствам человеческого характера устремлен художнический взгляд Сергея Малашкина. Где бы ни был человек, какие бы трудности и страдания ни испытывал, в каких бы переделках ни оказывался – всегда герои Сергея Малашкина сохраняют в себе мужество, силу, благородство, совесть, честь.

Центральная вещь последнего времени – роман «Девушки», в котором рассказывается о труде девушек и молодых женщин на торфяных полях Шатуры. Сергей Иванович видел, как героически и самоотверженно работали женщины в годы войны, сколько им пришлось перенести невзгод и испытаний. Воспеть их героические усилия, их будничную повседневность, описать их душевное состояние – состояние невест, матерей, дочерей, отправивших мужчин на защиту отечества, – было задачей писателя.

Сотни, тысячи, десятки тысяч девушек добровольно идут на добычу торфа, без которого не могут работать электростанции, дающие ток заводам и фабрикам Москвы и других городов, идут, глубоко осознавая, что их труд приближает день разгрома фашистских полчищ. Главными организаторами этого добровольного движения стали комсомолки Ольга Тарутина, Кузнецова, Авдошина и многие другие, получившие среднее образование и собиравшиеся пойти в вузы, но во время войны добровольно отправившиеся на трудовой фронт. Их образы являются в романе собирательными, но они и реальны, так как взяты автором из жизни, имеют своих прототипов. Своим умом, энергией, волей они многого добиваются. Ольга Тарутина, умная и волевая, становится вместо грубого и невежественного Волдырина начальником поля на торфяном предприятии.

В романе Волдырину противопоставлены другие, положительные, герои, такие, как, например, начальник участка Нил Иванович, большой специалист по добыче торфа, чутко относящийся к добытчицам торфяного топлива, или парторг МК партии Долгунов, являющийся душой многотысячного коллектива. Девушки обращались к нему со своими жалобами на техников и начальников полей, частенько допускавших по отношению к ним грубость. Долгунов – человек, коммунист, одухотворенный, чистый, высоконравственный как в личной жизни, так и в своей общественной деятельности. Ярко и убедительно показаны массовые сцены труда, отдыха в праздничные дни. Вспомним хотя бы эпизод, когда девушки узнают о том, что советские войска после тяжелых боев выгнали фашистов с территории нашей Родины и вступили в Пруссию. Дружно перевыполнили работницы норму добычи торфа до обеда, а после обеда устроили празднество в честь своих братьев, отцов и женихов, в честь своей Родины, Советской власти. Это празднество продолжалось до восхода солнца. А на другой день рано утром сотни, тысячи тружениц, переодевшись в рабочую одежду, выходили на торфяные поля и снова принимались за тяжелую работу.

В романе «Девушки» есть отрицательные типы: уже знакомый нам начальник поля Волдырин, невежественный, грубый, нравственно развращенный; Маркизетова, заведующая столовыми, стяжательница и распутная женщина; инженер Казенов, изысканно холодный, всегда прилично одетый, смотревший на работающих девушек свысока, с презрительной брезгливостью: истинно Казенов, казенный человек; наконец, немецкий шпион и диверсант техник Аржанов, заброшенный фашистами на торфяное предприятие.

С последним персонажем связаны самые драматические эпизоды в сюжетном развитии романа. Соня Авдошина, которой не было и семнадцати лет, сперва доверилась ему, не сразу понимает, что перед ней враг. Вслед за этим произведением С. Малашкин выступил с романом «Крылом по земле», который явился продолжением «Девушек». Если раньше писатель показал нам военные годы, то в новом романе повествует о тяжелом послевоенном периоде в жизни крестьян села Ивановского. Нерадивость руководителей и отсутствие материальной заинтересованности развалили хозяйство колхоза. Однако при всех неполадках, при всех жизненных трудностях, изображенных Малашкиным, нас не покидает чувство уверенности, что все это временные явления, что все изменится к лучшему.

В центре повествования та же Соня Авдошина – молодая, честная, энергичная, умная. День за днем она работает, прививает людям утерянную любовь к земле, постепенно втягивает в работу все больше и больше односельчан, вкладывая всю душу в дело, доверенное ей партией, – именно коммунисты рекомендовали ее на пост председателя колхоза. И когда молодежь села Ивановского жалуется ей на бедность, она напоминает им, что только тогда они будут богаты, когда с любовью отнесутся к земле, когда крылом своего сердца оставят отметку на земле.

«Центральная проблема романа «Крылом по земле», – говорил Сергей Иванович Малашкин, – овладение техникой. Я много ездил по стране, видел, как наша молодежь неумело обращается с машинами, ломает их, коверкает. Такое небрежное отношение к машинам порождало простои, несвоевременную вспашку и уборку урожая. И я понял, к каким трагическим последствиям это может привести...»

В романе С. Малашкина нет ничего внешне эффектного. Нет ни грандиозных подвигов, ни сказочных успехов. Перед нами жизнь села Ивановского в ее будничности и противоречиях, которыми всегда так богата действительность. Мы видим все светлые и темные стороны. Здесь все правдиво до самых незначительных мелочей, все убеждает – от бытовой детали до сложных душевных процессов героев. В романе масса людей, хорошо знающих, что им делать, что от них требует их человеческое достоинство. Но есть и люди, которые никак не могут найти своего места в жизни. Таковы Косов и Тищенко, два фронтовика. Вернувшись в родной колхоз, они видят, что работа в колхозе оплачивается плохо, скуден трудодень. Но вместо того чтобы энергичней взяться за дело, сделать трудодень полновесней, они запили, бросили работу, окончательно обленились. Очень точно о таких людях сказала Вьюнова: «На вид здоровяки, а присмотришься к ним – убиты войною».

Косов и Тищенко упали духом, потеряли нравственную точку опоры в жизни, когда увидели разоренный войной колхоз. Они и не предполагали, что тылу было не легче, чем фронту. «Что-то у них оборвалось внутри, какая-то пружинка, – думает о них Авдошина, – вот они и одичали, оторвались от людей, от жизни...»

Сергей Малашкин верит в возможность нравственного возрождения даже таких людей, как Косов и Тищенко. Основа-то в них здоровая. Они стыдятся своей бездеятельности, страдают оттого, что не могут найти достойного приложения своим силам. Развитие событий убеждает в этом: оба наконец находят себя в труде. Соня Авдошина покорила своей волей и целеустремленностью даже этих разуверившихся людей.

В сущности, село Ивановское – капля в бушующем море народной жизни, но автору в малом удалось показать многое, передать невероятные трудности, выпавшие на долю нашего народа после войны. Прочитав такую книгу, каждый, и особенно молодой читатель, поймет, как тяжело добывалось благосостояние народа, после каких жертв и страданий наш народ перешел к строительству коммунистического общества.

«Записки Анания Жмуркина» принадлежат к разряду исповедей бывалых людей. Это записки очевидца больших исторических событий, много повидавшего на своем веку. Подпольная работа партии большевиков, подъем революционного движения, первая мировая война, большевистская агитация среди солдат на фронте и в госпитале, куда попадают многие герои записок, – вот тематический круг первой книги этого романа Сергея Малашкина. Среди действующих лиц – рабочие и крестьяне, представители буржуазии и мещанства, интеллигенции и профессиональных революционеров. Действие происходит в Москве, Петрограде, захолустной провинции, на фронте, в госпитале. В книге три части: «Уездное», «По ту сторону Двинска», «У жизни в отпуску». В «Уездном» автору удалось восстановить картины провинциальной жизни, где мелкие дела и заботы обывателей, ведущих бессодержательные разговоры, уживаются с революционной работой в депо, с рождающимся общественным брожением умов.

Если во второй части внимание автора сосредоточено в основном на изображении военных эпизодов, на стремлении показать отношение действующих лиц к войне, то третья книга значительно шире тематически. Из узких окопов писатель выводит своих героев в пестрый столичный мир с его калейдоскопической контрастной жизнью. Действие происходит в петербургском госпитале, где оказались после ранения уже знакомые нам герои романа. Здесь уже дано, так сказать, философское осмысление войны.

Автор, сталкивая в яростных спорах людей с различными взглядами, передает идейную атмосферу того времени, когда трудно было выбрать простому человеку единственно правильную дорогу: много предрассудков было в сознании крестьянской и солдатской массы. Правдиво, без утайки рассказывает Сергей Малашкин о сложностях и противоречиях идейной борьбы и жизни того времени.

Действие в «Записках» развивается неторопливо. Здесь много бытовых зарисовок, деревенских и военных картин; почти все время чувствуется, что память автора перегружена обилием жизненных наблюдений, душевных переживаний. Герой «Записок» видит разнообразных людей, философствует, словно для себя самого пытается постигнуть смысл и дух своего времени. Ценность этой книги в достоверности описываемых событий, хорошо известных и лично пережитых автором.

Художественный эффект романа, очевидно, был бы еще выше, если бы автор не стремился сделать своего героя все знающим и все понимающим, что привело к некоторой статичности характера Жмуркина. Отсюда иногда возникает противоречие между авторским намерением и читательским восприятием. Понятно, откуда это противоречие: Сергей Малашкин пытался избежать распространенного недостатка произведений подобного жанра, когда главный герой, от имени которого ведется повествование, становится единственной интересной фигурой первого плана.

Писатель стремится слить своего героя с жизнью настолько, чтобы он растворился в ней, стал как бы элементарной частицей ее. И надо сказать, автору это удалось. В романе много комичных положений. Но они служат своеобразной разрядкой той трагической атмосферы, в которой живут действующие лица романа. Трагическое и комическое постоянно соседствует в «Записках», придавая им неповторимый колорит.

Все книги Сергея Малашкина составляют, по сути дела, хронику жизни самого писателя. Все отразилось в них: и участие писателя в первой мировой войне, и участие его в революции, коллективизации и многих других важнейших событиях века.

Последнее время Сергей Иванович работает над мемуарами. Два тома воспоминаний уже закончены.

Удивительная вещь: даже когда автор повествует о своем детстве, перед глазами читателя встают не детские проказы, не детские забавы и интересы, а целостный образ народа. Противоречия народной жизни, многие сложности ее встают со страниц мемуаров. Бедность, обиды, нужда народная, мечты и работа простых людей – все оживает под пером писателя.

В сущности, это автобиографический роман, в котором нет вымышленных героев, где все подлинно, правдиво, исторично, где судьба автора тесно сплетена с судьбой его Родины и его народа.

Книги Сергея Ивановича Малашкина, одного из зачинателей русской советской литературы, за последнее время выходили во многих издательствах: в «Советском писателе», «Московском рабочем», «Художественной литературе», «Молодой гвардии» (Россия – любовь моя. М.: Московский рабочий, 1972)».

6. Кардиограмма сердца

О трагической судьбе Константина Воробьева

Еще одна писательская судьба, тяжелая, драматическая, прошла на моих глазах, судьба Константина Воробьева, повесть которого «Убиты под Москвой» просто потрясла меня своим трагизмом. Как-то я заговорил об этой повести в коридорах издательства, а Нина Дмитриевна Костржевская, добрая душа, редактор моей книги «Гуманизм Шолохова», услышав мои рассуждения, сказала:

– А вы напишите ему, я дам адрес.

Я написал, предлагая К. Воробьеву что-нибудь дать «Совпису», если есть что-то готовое. Так началась наша переписка, в ходе которой он присылал мне опубликованные в литовской печати главы своей повести о Момиче. Я, естественно, отвечал. И только несколько лет спустя я написал о нем статью, которая была опубликована в «Литературной России», в ней я процитировал его письма, раскрывающие творческий замысел и смысл фигуры главного героя этого удивительного повествования. В моих книгах эта статья никогда не появлялась, а она очень дорога мне. Публикую здесь еще несколько писем, передающих и наши отношения, и его упреки в том, что мне так и не удалось за несколько лет моей работы в издательстве опубликовать его сборник повестей и рассказов, которые рассматривали в редакции как возможность издания. И эта переписка – ценное свидетельство о прожитом времени.

КАРДИОГРАММА СЕРДЦА

О книге Константина Воробьева «Друг мой Момич»,

изд-во «Современник», 1988 г.

Этими двумя словами – «Кардиограмма сердца» – определил Константин Воробьев смысл одной из своих повестей, но в сущности так можно обозначить творческое устремление писателя вообще, во всех повестях, которые он успел написать.

А «Друг мой Момич», только что вышедший в издательстве «Современник», составили, может быть, самые-самые искренние в своей достоверности, самые-самые откровенные в своем автобиографизме. Словно каждый изгиб, каждое движение души, вплоть до еле-еле уловимых, отражаются на страницах помещенных здесь повестей.

Вроде бы бедны повести внешними событиями, но бесконечно многообразны по содержанию и глубине душевных переживаний действующих лиц повестей «Это мы, господи!..», «Почем в Ракитном радости», «Друг мой Момич», «Вот пришел великан...», «...И всему роду твоему».

Довольно часто автор говорит о компромиссах совести, о борениях в человеке разноречивых чувств и устремлений, о природе вечного конфликта добра и зла, о диалектике смены в человеке этих непримиримых нравственных переживаний. И тогда нас волнуют уже не отдельные человеческие судьбы, а общий трепет человеческой живой жизни, клокочущей на страницах повестей Константина Воробьева.

Жизнь, противоречивая, многогранная, где любят, стонут от ненависти, стреляют от трусости и страха за собственную жизнь, иронизируют, чтобы скрыть душевную пустоту и равнодушие к жизни, где мучаются от бессилия быть самими собой, от невозможности отстоять собственное «я», свое предназначение в этом мире, – такая жизнь, полная глубоких человеческих переживаний, и стала объектом художественного исследования для Константина Воробьева.

Драматическая судьба Константина Воробьева привлекла, наконец, внимание издателей, критиков, читателей. В одной из телепередач прозвучало, что К. Воробьева извлекли из небытия в 1986 году, что узнали его лишь после публикации повести «Это мы, господи!..», написанной в 1943 году и опубликованной «Нашим современником» в 1986-м. Нет, многие писатели и издатели хорошо знали творчество Константина Воробьева. Его бесстрашный талант заметили давно. Его сборник рассказов «Гуси-лебеди», опубликованный в «Молодой гвардии» в 1960 году, поддержали в «Неве» (гл. редактор С. Воронин) и «Новом мире». А на повесть «Крик», опубликованную также в «Неве», откликнулся Ю. Бондарев. «Эта маленькая повесть почти вся написана с той суровой и вместе с тем щемяще-горькой интонацией, которая сразу же придаетчеткую реалистическую окраску короткой истории фронтовой Любви», – писал он в «Новом мире» (1962. № 10. С. 236).

Вместе с тем Ю. Бондарев отметил, что в повести «отчетливо видно несколько существенных просчетов»: «Беллетристичность (я называю так «легкие» сюжетные «ходы») порой разрушает неторопливую реалистическую манеру письма, снижает пронзительно-щемящую ноту, с которой вещь начата; иногда отсутствие мотивировок рождает ощущение заданности, вообще-то чужеродной стилю Воробьева».

В своем творчестве Константин Воробьев не раз задумывался о предназначении писателя, ставил в центре повествования, его глазами вглядывался в окружающий мир, проводил художественное исследование этого мира.

«Почем в Ракитном радости» – это рассказ о том, как писатель Константин Останков возвращается в свое родное село Ракитное и вспоминает эпизоды своего давнего детства, вспоминает о прошлом, «темном и нелюбимом». В голодный 1937 год он, четырнадцатилетний селькор, «стал бичом родного колхоза», писал сатирические стишки, а то и поэмы о плохом ремонте сельхозинвентаря, о воровстве: «на муки и горе его становления (колхоза. – В. П.) газета то и дело призывала через меня десницу прокурора и меч райотдела милиции...»

С мешком на спине родной дядя главного героя повести, мирошник колхозного ветряка Мирон, напоролся на беспощадного селькора, который не замедлил сообщить об этом в газету. А после этого родной дядя отбывал долгий срок где-то на Севере.

И вот об этом «темном и нелюбимом» прошлом все чаще вспоминал писатель Константин Останков – пора бы повиниться перед людьми за те «деяния», пришел срок, уж слишком много в то время накопилось вранья. И вот встреча с дядей Мироном, которого так опасался писатель Останков. Ничего, давно простил дядя Мирон: «Ну что ты означал тогда в моей беде? Ты ж был... ховрашок, вот кто!..»

Долго разглядывал дядя Мирон книги Константина Останкова, долго вслушивался в слова автора, рассказывавшего о том, о чем он написал эти книги. Но дядя Мирон все-таки сказал племяннику: «Ты вот чего... Ты не признавайся тут, будто служишь писателем, слышь? Коли кто спросит, скажи, что по ученой линии насчет леса, дескать. И машинка, мол, своя... Ладно?»

«Вот пришел великан» – тоже о роли писателя в этой жизни: главный герой повести, Антон Кержун, только что закончил повесть, сдал ее в издательство и поступил работать редактором в то же издательство. Конечно, он читает рукописи, размышляет о писательском труде, встречается и с настоящими писателями, и теми, кто тужится походить на них. И не раз К. Воробьев выскажет свои мысли о роли писателя в обществе. Пожалуй, каждому писателю хотелось бы покойно работать и «ни грубой славы, ни гонений от современников» не ждать (В. Ходасевич). Но мало кому из талантливых писателей удается избежать и грубой славы, и гонений.

Константин Воробьев ставит порой своего героя в такое положение, когда тот, не выдержав напора обстоятельств, «срывается». Сначала прикидывается послушным, порой все «бурлит» в нем, но ничего не поделаешь, надо... А потом срывается с тормозов, которые сдерживали истинную сущность этого человека. Антон Кержун рассказывает о своей внезапной любви, об извечном «треугольнике», в жизнь которого вмешивается коллектив и все разрушает. Вроде бы давным-давно известное, но с каким душевным волнением следим мы за событиями повести.

Вот пришел великан – и все изменятся, уйдут из жизни скука, пошлость, низость, ложь повседневной жизни, когда нужно прятаться, таиться, изменять самому себе ради покоя ближнего, который оказался скованным брачными узами. Что он, Антон Кержун, сделал Певневу, который тут же, как только переступил порог комнаты, его невзлюбил? И почему он должен приспосабливаться к хаму, даже не способному любить женщин? И в Антоне Кержуне растет протест, бунт против такой низкой повседневности, когда в жизни начинают господствовать подлые человеческие натуры. Возмущают его Верыванны, Певневы как воплощение мелкой мещанской души и ограниченности. Тут уж он беспощаден. Но одиноким, затерянным среди людей предстает герой К. Воробьева. Он выбивается из ряда, из коллектива и, предоставленный самому себе, мучается от невозможности поступать так, как все. Он хочет на виду у всех пойти к любимой, чтоб знали, но эта отвага дорого ему обойдется и будет наказана. И возникает страшная картина состояния человеческой души, когда под внешней благопристойностью скрываются мучительные, трагические противоречия, душевные муки...

Конечно, приметы внешнего мира интересуют К. Воробьева, и он внимательно живописует обстоятельства, события, обстановку, воссоздавая звучащий, красочный, предметно осязаемый мир, с дорогими ему и близкими людьми. То, что можно оглядеть, что можно потрогать. Но тайное, духовное, мысли, чувства, переживания, острые противоречия больше влекут его как писателя. И он находит горькие, полынно-крепкие слова, чтобы передать драматические переживания людей, оказавшихся в критическом положении, когда человек – как на ладони, весь тут без прикрас.

И с беспощадной откровенностью Антон Кержун после крушения его мечты о счастливой жизни вместе с любимой рассказывает в своей повести о всех драматических обстоятельствах этой истории, он ушел с работы, затаился в глухомани и писал, вспоминая все прекрасное и отвратительное, что произошло с ним совсем недавно. Чем жив человек? Почему ему приходится обманывать, врать, порочить? На эти и многие другие вопросы пытается ответить в своей исповеди Антон Кержун.

А Константин Останков вновь и вновь возвращается к своему детству и пытается ответить себе на вопрос: почему взрослые так легко поверили, что родной его дядя мог напасть на него с ножом? Ему действительно тогда казалось, что своими разоблачениями он приближает лучезарное будущее. Но почему же взрослые – журналисты, партийные работники – без суда и следствия поверили в эту прямую ложь? Нашлись ведь даже и свидетели, будто видевшие то, чего никогда не было! Врали, чтобы осудить невинного. Зачем? И вот, вспоминая минувшее, оставаясь наедине с своей совестью, когда особенно нелегко смотреть в глаза правде, Останков признается, что так нельзя было поступать, ложь тут же обрастает легендами, мифами, и некогда реальное становится фантастическим, придуманным. А в придуманное легче верить, тем более и мать уговаривала – подтверди вымысел негодяев, так будет лучше всем, пусть уж один пострадает. Так и сказал, как велели, а сейчас казнит себя беспощадным судом.

Один за другим проходят чередой герои Константина Воробьева. В них – автобиография целого поколения, автобиография тех, кто ушел на фронт, вынес плен, сражался в партизанском отряде, а потом в тяжких преодолениях искал свое место в мирной жизни. Пусть не все оказались такими стойкими и бескомпромиссными, как Белоголовый, Антон Кержун, но в этих судьбах раскрылись судьбы тех, кто остался верен себе, кто не подстраивался в поисках удобного местечка. Да, бывали моменты, когда пресс жизни беспощадно давил на человека, склоняя его к компромиссу, но герой К. Воробьева всегда делал правильный выбор, всегда в нем побеждал человек чести и собственного достоинства.

Вроде бы повести, собранные в сборнике, разрозненны – они о разном и написаны в разное время. Но книга получилась цельная, как будто создана на одном дыхании. Объединяет эти повести позиция героев-рассказчиков (за ними легко угадывается сам автор), одинаково не приемлющих фальшь, ложь, самодовольство, особенно духовное самодовольство, всякую искусственность и позу, надуманную игру и значительность. Честность, бескорыстие, подлинность в проявлении чувств, чистота и благородство помыслов – вот истинные ценности, которым поклоняются герои Константина Воробьева. И достойны презрения те, кто не может ради собственного благополучия устоять перед соблазном житейских компромиссов.

Повести расположены в хронологическом порядке, действие в них начинается в 1943-м и завершается в 70-х годах.

Война и коллективизация – вот два крупных исторических события, которые формировали душу и характер главных героев К. Воробьева. И пусть в одном случае героя называют Антон Кержун, в другом – Константин Останков, в третьем – Родион Сыромуков, но все они, столь разные по своим индивидуальным характерам, сливаются как бы в один человеческий образ – образ поколения, когда возникают главные вопросы жизни: отношение к нравственным ценностям русского народа. И писатель с горечью устами Сыромукова из повести «...И всему роду твоему» говорит о своем современнике, перечисляя его отрицательные черты: «Он чересчур торопится заглянуть в любой финал. Скажем, в конец своей дружбы, любви, в конец книги, в конец своего пути. Кроме того, он изрядно и повсеместно обнаглел, требуя и получая от жизни больше, чем ему причитается... У человека должно быть недосягаемое в жизни... потому что убежденность любого и каждого во вседоступности в конечном итоге сведет на нет творческое усилие таланта, просвещенность, честь, доблесть, трудолюбие и тому подобные высшие достоинства разума и воли!»

В 1975 году, когда К. Воробьев работал над повестью «...И всему роду твоему», он откровенно признался, что в книгах современных беллетристов нет мудрости: «Возможно, дело в том, что большинство нынешних писателей представляется мне чересчур резвыми и здоровыми, извините, мужиками, и поэтому чужая человеческая жизнь в их сочинениях похожа не на кардиограмму сердца, а на прямой вороненый штык». Воспринимать человеческую жизнь как кардиограмму сердца... Только в этом случае писатель создаст нужное для своего народа и времени произведение, откроет тайные глубины человеческой души. Таким предстает и Константин Воробьев в сборнике «Друг мой Момич».

Повесть, давшая название сборнику, напечатана впервые, хотя написана еще в 1965 году. С историей создания этой вещи связаны и некоторые мои личные воспоминания.

Я познакомился с Константином Воробьевым в тяжелое для него время. С газетных и журнальных страниц, в выступлениях и докладах постоянно сыпались упреки по его адресу за его повесть «Убиты под Москвой», опубликованную в «Новом мире» (1963. № 2). Упрекали за искаженное изображение великой битвы под Москвой в ноябрьские дни 1941 года, за отбор «лишь самого плохого, самого трагичного», «за вольное или невольное сгущение красок», за «настроение безысходности, бессмысленности жертв, принесенных на алтарь Отечества, которое навевает произведение»... Эти упреки, конечно, самое безобидные, а ведь говорили и писали слова похлестче: «Да, из неглубокого колодца черпали материал для своих повестей К. Воробьев и Б. Окуджава. И дно этого колодца покрывал отнюдь не чистый песок. Вот и всплыла у них на поверхность всякого рода слизь да липкая грязь. А все чистое, мужественное, святое, что характеризовало нашего человека на войне, оказалось погребено под густым слоем этого ила» (Урал. 1963. № 9).

Так что в выражениях не стеснялись. И было всем ясно – почему. Только что прошли знаменитые встречи Н.С. Хрущева с деятелями литературы и искусства, на которых всесильный генсек раздавал тумаки и «пышки». А на июньском 1963 года Пленуме ЦК КПСС Л.Ф. Ильичев прямо сказал: «Для советских людей священна память воинов, отдавших жизнь за свободу отечества. Нельзя вдохновить на подвиг, не уважая подвигов уже совершенных. Однако в некоторых художественных произведениях, посвященных Великой Отечественной войне, на первом плане выступают не подлинные герои войны, а бессмысленно погибающие страдальцы...»

«Бессмысленно погибающие страдальцы» – это кремлевские курсанты Константина Воробьева.

Уж после этих слов откликнулись почти все газеты и журналы, уничтожающих слов не жалели. Складывалась такая обстановка, когда становилось просто невмоготу. Правда, в 1963 году в Вильнюсе вышла книга «Не уходи совсем», а в Москве «У кого поселяются аисты», но это положение К. Воробьева не улучшило.

И вот как-то в узком коридорчике издательства «Советский писатель», где я в то время работал заместителем заведующего редакцией русской прозы, подошла ко мне Нина Дмитриевна Костржевская – сердобольная душа – и спросила, читал ли я «Убиты под Москвой» и нельзя ли что-нибудь сделать для автора, которого так повсюду избивают. «Напиши ему письмо и предложи прислать заявку, а лучше всего – рукопись нового романа, говорят, у него есть новый роман или повесть...»

Я написал. Вскоре получил ответ. Привожу его полностью:

«Уважаемый Виктор Васильевич! Спасибо за письмо, за добрые слова, за изъявление дружбы. Этому чувству я знаю цену и умею ценить его.

Я и в самом деле пишу роман. Сюжет его – просто жизнь, просто любовь и преданность русского человека Земле своей, его доблесть, терпение и вера. Роман будет из трех небольших частей, объемом листов в 20. Начало его – тридцатые годы, конец – шестидесятые нашего, как говорят, столетия. Наверное, что-то будет в нем и о так называемом «культе». Я не боюсь того, что темы этой чуждаются издатели, хотя и не все. Причина их «оторопи» мелка и недостойна серьезного внимания. И она преходяща. Ведь если говорить правду, то тема «культа» по существу еще совершенно не тронута. Она лишь печально скомпрометирована и опошлена различного рода скорохватами и конъюнктурщиками – бездарными к тому ж – т. е. теми самыми «мюридами», которые в свое, «культовское» время создавали и охраняли этот «культ» с кинжалами наголо.

Нет, я не собираюсь поражать, устрашать, холодить и леденить. Я хочу по возможности русским языком рассказать о том, на чем стояла, стоит и будет стоять во веки веков Русь моя вопреки всему тому, что пыталось и будет еще пытаться подточить ее, матушку. Роман будет ясен, прост, спокоен, правдив и жизнеутверждающ, поскольку мы с Вами живы, здоровы и боевиты. Кажется, я наговорил полный короб комплиментов ему, роману, но сам я тут ни при чем: я строитель, любящий свою работу и наученный понимать толк в «стройматериале». И если я иногда отступаю от желания «заказчика» приделать «балкончик» к зданию, то это ж на пользу зданию. Дольше стоять будет.

На всякий случай я посылаю Вам начальные главы из романа, тиснутые в республиканской газете. Конечно, из них Вам трудно будет разглядеть даль его, но кое-что Вы постигнете, и если Вас (я разумею издательское начальство) заинтересует роман, я с удовольствием отдам его Вам – мне здорово бы помог договор на время работы над книгой.

Черкните мне, пожалуйста, пару строк о том, как легло Вам на душу начало «Момича».

Шлю Вам сердечный привет. Мне тоже хочется повидать Вас. У меня уже «накопилось» в «Сов. писателе» несколько друзей, да будут благословенны их имена, как говорил Моисей. 20.06.64. К. Воробьев».

В пакете, кроме письма, было шесть вырезок из газеты «Советская Литва» за 25 – 28 февраля и за 1 – 2 июня 1964 года, в которых опубликованы начальные главы романа «Друг мой Момич».

Начало «Момича» легло мне на душу.

С первых строк роман захватил мое воображение – автор вспоминал свое нелегкое деревенское детство как раз накануне коллективизации. Вроде бы обычные истории происходят здесь, каких уже рассказано бессчетное число раз: сидит на теплой раките десятилетний Санька и вырезает «дудку-пужатку, как ни у кого». Прекрасное настроение у мальчишки, правда, живут они голодно, дядя, брат его покойной матери, «шелопутный, тронутый, и оттого мы, может, самые что ни на есть бедные в селе – работать-то некому и не на чем». От имени повзрослевшего Саньки и ведет повествование автор, поставив перед собой ответственную цель – разобраться в событиях, которые происходили в тот драматический год «великого перелома». В сущности, и начинается-то повествование с того, что много десятилетий спустя встречаются постаревший Момич и повествователь и вспоминают былые годы:

«Узорно-грубо и цепко переплелись наши жизненные пути-дороги с Момичем. Сам он – уже давно – сказал, что они «перекрутились насмерть», и пришло время не скрывать нам этого перед людьми». И вот первое воспоминание – Санька сидит на теплой раките, вырезает дудку, тетка Егориха зовет его, а он вовсе не торопится на ее «звонкий, протяжно-подголосный зов», но тут появляется «большой-большой мужик» с жеребцом в поводу и бросает в сторону Саньки всего одно слово: «Кшшь».

«Так гоняют чужих курей с огорода, и я мигом съезжаю по стволу ракиты и бегу к хате.

Это незначительное происшествие врезалось в мою память необычно ярким видением, и с него мы оба ведем начало нашего «перекрута», – мне тогда было десять, а Момичу – пятьдесят. Тогда мы как бы одновременно, но в разных телегах въехали с ним на широкий древний шлях, обсаженный живыми вехами наших встреч и столкновений. Момич громыхал по этому шляху то вперед меня, то сбоку, то сзади, и я никак не мог от него отбиться, вырваться вперед или отстать...»

И всплывают перед нами одна за другой картины сельского быта, где в центре событий всегда оказывается Момич. Сначала Санька издали наблюдает за своим соседом, а потом уже не отходит от него, набираясь житейского опыта...

То вместе с ним огород пашет, то строит с Момичем новую клуню вместо сгоревшей, и каждый раз что-то привлекательное открывалось для Саньки в этом суровом на вид человеке: «Все в нем покоряло и приманивало мое ребячье сердце». Дружба с Момичем многое открыла для Саньки, обогатила его душевный мир, но он ждал еще большего: «Я маялся и ждал, когда Момич покличет меня в ночное, – должно же было наступить такое время, от предчувствия которого у меня заходился дух. Но он все не брал и не брал...»

И вскоре нам стало ясно – почему: стеречь такого красавца – опасное занятие. Конокрады, видно, не раз покушались на жеребца. И вот Момичу удалось их поймать, связать и привезти на расправу односельчанам – таков был давний закон: «Нет, не всякий вор, а только конокрад – человек, в одну ночь пускавший по миру потомство семьи, у которой он уводил кормилицу-лошадь, подпадал под обряд сельской саморасправы».

Не выдержало Санькино сердчишко всенародного истязания конокрадов, бросился он к Момичу, и тот действительно спас от гибели знаменитого камышинского конокрада Сибилька и его помощника Зюзю. Не только вырвал из рук остервенелой толпы, но и дал восковую глыбу застаревшего меда: «Мед все хворобы и обиды лечит», – сказала тетка Егориха, передавая Зюзе мед Момича.

В июньских отрывках романа тоже много было интересного, и у меня не было сомнений в том, что эти главы могут послужить добротной заявкой на роман. Уж очень привлекала меня фигура Момича – этакого могучего русского человека, доброго, несокрушимого, сильного, трудолюбивого... Да и время, когда столько сложного и противоречивого возникало и все еще нуждалось в исследовании, было притягательным для писателей.

В этом духе я и ответил Константину Воробьеву. 28 июля 1964 года он ответил мне:

«Виктор Васильевич, здравствуйте!

Конечно, Вы правы: мне следовало бы приехать в Москву, но сейчас, по-моему, это преждевременно, так как рукопись далеко не готова. Где-то в сентябре-октябре будет готова первая книга, тогда я повезу ее Вам. Очевидно, роман пристроится в «Советской России», там меня более или менее знают как вполне «благонадежного» автора. Возможно, они мне дадут и договор с авансом, так что все, я думаю, образуется, главное – не терять упрямства, веры в ближних своих и в себя.

Спасибо Вам за готовность оказать мне приют. Наверное, это мне понадобится.

На всякий случай, а также для совета, прямой критики, посылаю Вам продолжение «Момича». Сейчас я сижу в нем в полосе коммуны. Это нужно сделать грустно-впечатляюще, правдиво-точно и тепло.

Конечно, если бы не необходимость отрываться от работы на побочные поделки для хлеба насущного, то книга продвигалась бы успешнее. Я как-то дерзнул своротить сценарий. И, знаете, своротил. И даже напечатал его во втором номере «Невы» за тот год (правда, там его сильно испортили), но никакая даже самая захудалая киностудия не откликнулась на мой затаенно-вожделенный призыв. Видно, на эту кухню я постучался не в те двери: кажется, нужно было с «черного хода», а я по этим путям не ходок.

У нас тут сушь, жара. Появились уже кусачие августовские мухи. Конец лету. Вы были уже в отпуске? Куда Вы ездите? Валяйте в Литву, в Палангу. Говорят, что здесь хорошо. Я ни разу там не был. Я даже Черного моря не видел еще, вот ведь незадача.

Будьте здоровы и благополучны. Крепко жму руку. Ваш К. Воробьев».

И в пакете – еще три вырезки из «Советской Литвы» за 24 – 26 июля 1964 года, отрывок из романа под названием «Первые радости».

И снова вроде бы о простом и давно известном говорится на страницах «Советской Литвы»... Ну что тут особого, когда тетка Егориха рассказывает о том, как вызывали ее в сельсовет и «назначили делегаткой от всей Камышинки», как она два дня заседала в Лугани, а потом, возвращаясь в повозке Момича, «жарким шепотом» сообщила: «...Скоро мы с тобой в коммуну пойдем жить... в барский дом, что в Саломыковке... Ох, Сань, если б ты знал... И все, Сань, под духовые трубы, все под музыку – и ложиться, и вставать, и завтракать, и обедать...»

Все так казалось заманчиво, а как только стали собираться, так и «смутно» стало на сердце у Егорихи. А главное – до слез обидно, что в коммуну вместе с ними едут побирушка Дунечка и ее сын – конокрад Зюзя, совсем недавно спасенный Момичем от ярости рассвирепевшей толпы односельчан. Грустно и тоскливо было читать строки, которыми описывает рассказчик свое знакомство с коммуной: такая же бедность и убогость, какие были и в их доме: «Нас было девятнадцать человек – одиннадцать мужчин и я, шестеро баб и тетка... Председатель коммуны Лесняк в счет не входил. Он жил отдельно, на втором этаже... По отлогим каменным ступенькам коммуны мы с теткой втащили сундук в сумрачно-прохладный зал, разгороженный двумя рядами витых мраморных колонн. За ними, по правую руку, под окнами, заколоченными фанерой и жестью, впрорядь низенькие железные койки. На них сидели и лежали люди – за левым рядом колонн мужчины, а вправо женщины...»

Казалось, что все будет «хорошо и сладко» в коммуне...

Таковы были первые радости тетки Егорихи и Саньки, совсем чужого ей, если помнить только о кровных узах, но такого близкого и любимого, родного, если говорить о душевной близости.

...А вскорости после этого письма в Москву приехал Константин Воробьев, и мы долго обедали в шашлычной, неподалеку от издательства «Советский писатель», совсем рядышком с Литинститутом... И вот наконец «Друг мой Момич» вышел в свет – роман, о котором мы говорили в те далекие дни так много и обстоятельно...

С предельной остротой и достоверностью К. Воробьев рассказывает о том, что увидели Санька и тетка Егориха, сорокалетняя крестьянка, которой так и не удалось вырваться из когтей бедности, и как только поманили ее лучезарной жизнью, так она тут же согласилась. Нет, бедность не мучает ее, она легко относится к ударам судьбы – муж-то ее помешанный... Надо ж и его как-то содержать. Она легко поверила, что в коммуне им будет легче, душевнее. Но то, что она увидела в коммуне, ужаснуло ее. Все та же бедность, убогость, да еще в условиях, когда не распоряжаешься своей судьбой, полностью зависишь от других, от их приказов, характеров, от их неумения работать: «Коммунары окучивали картошку. На саломыковских огородах она давно цвела, а эта не собиралась даже. В глинистом месте, на берегу ручья потому что росла, а тут пырея полно. Да и навоза в коммуне нету. Кто ж его у нас наделает!»

Нет, уж лучше бедность на свободе, чем все та же бедность в условиях чудовищного подавления личности в так называемой коммуне рабов. И тетка сразу же стала думать о спасении. Впервые она почувствовала, что значит быть свободной, быть личностью. Пусть голод и холод терзают ее тело, но она свободна и независима в своих желаниях и стремлениях, ее не подавляет душевный мир коммуны.

И Санька, выросший в свободном мире природы, начинает ценить всю мощь и красоту свободы, стремится уединиться, остаться наедине с природой; здесь, в коммуне, они почувствовали тяжелый пресс стадной жизни, фальшивый смысл ее лозунгов («Придет время, товарищ Бычков, и на всем земном шаре раскинется цветущий сад одной великой коммуны!» – сурово и раздельно выговаривает председатель коммуны товарищ Лесняк), нивелирующее влияние толпы на личную жизнь человека. В коммуне подавляют личность, а представляют этот отвратительный процесс как благо человеку, делают его механизированным, лишенным индивидуальных желаний, свойств, а догматически утверждают, что это акт высокого гуманизма.

И вот убежали из коммуны, конечно, с помощью Момича, который просто-напросто приехал за ними ровно через столько, через сколько, как ему казалось, эксперимент должен исчерпать себя. Бежали от унижений и подавления собственной личности. И тут же вздохнули с облегчением. Санька увидел, как счастливы Момич и тетка Егориха, сидят на телеге Момича и поют – эта песня и эта сцена вообще, может, самое прекрасное место в повести. Они еще ничего не знают, даже не догадываются, что страшные силы распада устоявшейся жизни уже начинают свою все уничтожающую работу, приведшую к катастрофе...

Тетка Егориха – отважный человек в своей чистоте и бескомпромиссности. Вроде бы ничего отважного и нет в ее поведении. Но это только на первый взгляд...

А все началось вроде бы с самого незначительного эпизода... Сколько уж раз описывали писатели тот момент, когда уполномоченные приходили в дом крестьянина и агитировали за колхоз. Пришли и в дом тетки Егорихи. Но главное – кто пришел: бывший конокрад Сибилек, его подручный Зюзя, неизвестные в деревне городские. Из их разговора стало ясно, что тетку Егориху и Саньку осудили за то, что они дезертировали из коммуны. «Степенно и ладно» она ответила на осуждающий жест учительницы:

– Мы, милая, не в солдатах служили там. Хотелось – жили. Не понравилось – вернулись домой.

– Не понравилось? В коммуне? Вам? – с нарастающим гневным удивлением спросила учительница.

– То-то что нам, красавица, а не Сидорову кобелю! – распевно сказала тетка...

Эта «странная для сельского пролетария концепция» нуждалась в объяснении, и Зюзя сразу же все «уличающе» объяснил: «Их Мотякин сманил. Сусед ихний, подкулачник».

А уж после того, как тетка Егориха на вопрос: «Чего в колхоз не пишетесь» ответила, что «у нас поборов нету... ни по денной должности, ни по ночной охоте», всем собравшимся стало ясно, что тетку Егориху не уломать идти в колхоз, хотя она по всем статьям «сельский пролетарий».

Гордая, независимая, не сломленная даже своей бедностью, тетка Егориха, по мнению Сибилька и Зюзи, представляла собой опасность своей прямотой и памятливостью.

Еще недавно Зюзя был в «кожаной тужурке и буденовке», а теперь ходил в «богатой одеже»: Санька признал и кожанку, и полосатый шарф, и галифе, и сапоги с калошами, все это принадлежало Роману Арсенину, уже раскулаченному и высланному на Соловецкие выселки.

В Камышинке уже господствовали такие, как Зюзя и Сибилек, помогал им устанавливать колхозную диктатуру милиционер Голуб. Уводил под конвоем всех тех, кто хотел проявить самостоятельность и рассудительность. Их тут же объявляли кулаками, а тех, кто победнее, – подкулачниками, сразу все упрощалось и выходило по-«ихнему». Уводили, выселяли, разоряли хозяйство, делили между собой.

Все шло как обычно. Но вот бабы взбунтовались тогда, когда увидели, что «скинули с церкви крест, а на его место поставили флаг». Они потребовали, чтобы «поставили его обратно на свое место». Но как? Никто не знал, «сверзить-то легче», «оттого и галдели все и не видели, как от сельсовета прямо на корогод помчался Голуб...». И произошло самое страшное – бабы, увидев милиционера, разбежались, а тетка Егориха осталась одна: «Тетка не отступила и даже не присела, она только вскинула руки к морде голубовского коня, и он встал на дыбы, а Голуб...» А Голуб выстрелил и убил тетку Егориху.

Момич хотел найти управу на убийцу, но ничего не вышло: председателем сельсовета стал к тому времени Зюзя, а Момич слыл опасным элементом, «подкулачником». Да и его самого вскоре «раскулачили».

Сначала, как только замелькали драматические события в Камышинке (аресты непокорных, отречение попа от веры и др.), Момич пытался оказывать сопротивление течению событий: «Дай черту волос, а он и за всю голову», но потом увидел, как набирают силу такие, как Зюзя и Сибилек, и сокрушенно говорил: «Ох, Александр, не дай бог сукину сыну молоньей владеть. Ох, не дай!»

А «сукины дети» уже владели «молоньей» и безнаказанно разоряли крепкие хозяйства, в том числе и хозяйство Момича. Зюзя и Сибилек увозили из дома Момича и кадушку меда, и перину, за которую беспомощно хваталась Настя, дочь Момича: это ж ее приданое. Но сила была на стороне Зюзи, у него наган, он и выстрелил, но промахнулся, уже второй раз «стал жмурить глаз и хилиться набок», когда «Момич шагнул к крыльцу и в трудном борении с чем-то в себе сказал:

– Слышь, ты... Спрячь пугач! Ну?!»

Казалось, что только этого вмешательства Момича и ждали, чтобы объявить этот мужественный поступок «прямым покушением» на сельского активиста и составить акт. «Ночью его забрали. Вместе с Настей».

Так на глазах Саньки рушилась привычная, такая сказочно прекрасная устойчивость жизни, которую уже никому и никогда не вернуть. Как-то захотелось ему все начать сначала: вот так же сидел он на теплой раките, как и тогда; так же он стучал по срезанному черенку и делал дудку-пужатку, но не окликнул его родной голос тетки Егорихи, не крикнул ему предостерегающе «Кшш» такой близкий Момич, как ни пытался Санька хоть мысленно вернуть то, что было «утешного и радостного» в его прежней жизни, ничего не получилось, мир раздваивался в его душе: то представала в его глазах тетка в красной косынке, веселая, умная, задорная, независимая и стойкая, то представала чужой, обряженной для похорон; то возникал перед его глазами Момич, яростный в своей целеустремленности, мужественный супротивник «ударникам» колхозного движения, таким как Зюзя и Сибилек, но тут же этот несгибаемый Момич вдруг превращался в слабого, квелого, каким увидел его Санька на своем дворе во время раскулачивания, когда он собирал разоренных пчел – и этот, второй Момич, сгребавший в подол рубахи снег вместе с полудохлыми пчелами, казался чужим, незнакомым... Не догадывался Санька, что и он уже изменился, стал другим, кончилось его детство и никогда его не вернуть, как не вернуть и тетку Егориху, и Момича...

Но Момич еще раз пришел на свое подворье, проведать Саньку, узнать о его житье-бытье... А потом снова пропал... А мир колхозный отвернулся от Саньки, каждому было недосуг в это тревожное время. Что ж осталось делать, как не искать Момича: дядя Иван помер... Нашел Санька Момича, но и за собой привел «хвост»: крались за ним Голуб и Зюзя. Увидел их, когда они были совсем близко. И Момичу оставалось только стрелять: Голуба убил, а Зюзя сбежал.

На том и разошлись дороги Саньки и Момича: «Моей бедой ты сыт не будешь... Уходи один», – подвел Момич неутешительный итог «перекрута» жизни.

И вот много лет спустя, на войне, повзрослевший Александр сам оказался в таком положении, когда его рука невольно начала поднимать пистолет, а тот, в кого направлена была эта страшная рука, привстал на носках сапог и омертвело оправдывался, понял и самому страшно стало: «Вот тогда-то я и понял, почему слабые и несправедливые люди, незаконно или по ошибке поставленные у власти над другими, неизменно и в первую очередь стремятся обвинить в чем-нибудь самого сильного и правого – этим они устраняют из жизни опасность примера и сравнения и утверждают себя в праве на произвол...»

В этом, конечно, главный вывод всего драматического повествования. Значительна и другая информация: Момич не затаил обиды на советскую власть, погиб как солдат: казнили его немцы за связь с партизанами.

Константин Воробьев написал своего «Момича» в 1965 году, впервые показав коллективизацию как первую катастрофу, потрясшую души людей и поставившую человека перед выбором – оставаться самим собой и поплатиться за это естественное желание трагическими испытаниями или словчить, приспособиться, выдавая себя совсем не за того, кем ты на самом деле являешься... Перед человеком встал соблазн уйти от подлинной жизни и затаиться, для этого нужно всего лишь забиться в глушь, оказаться лесником, сменить фамилию. Так обстоятельства вынудили Максима Евграфовича стать Петром Васильевичем Бобровым. Но духом он остался прежним, при встрече успокаивает «расквасившегося» лейтенанта Александра: «Под ножку на момент и лошадь валят...» А на Расеи яства много, коли гостям брюха не жаль!» Только что сдали Минск, только что лейтенант вышел из трудной переделки, и слова Момича, как и прежде, одиннадцать лет назад, подействовали на Саньку-Александра ободряюще.

В «Момиче» К. Воробьев показывает, как устойчивое, благополучное представление о мире сменяется тревогой, сомнениями, показывает, как твердая почва крестьянской жизни утрачивает свои вековые черты, начинает сначала колебаться под ногами таких, как Момич, а потом и совсем рушится. Случайные, залетные люди стали командовать жизнью крестьян, распоряжаться на их земле, на их подворье. Положение в привычном мире изменилось, человек перестал быть свободным и независимым. И горько, тяжело приходится тем, кто этого не понимает и продолжает жить «по старинке», оставаясь верным самим себе, привычным идеалам, духовным ценностям.

Самое страшное, что столкнулись две силы, силы добра и силы распада, и в неравной борьбе одерживают верх Зюзя и Сибилек, конокрады, поддерживаемые властью в городах. И силы оказались не равны: такие, как тетка Егориха, были расстреляны; такие, как Момич, вынуждены были скрываться, третьих выселили на Соловецкие выселки, а оставшиеся покорились силе, которая, словно пресс, выжимала из них все соки.

Константин Воробьев, русский по рождению и по душе, всю свою творческую жизнь прожил в Литве, так сложилась его послевоенная судьба. Здесь он познал много счастливых мгновений, и он с благодарностью и любовью говорил о своей второй Родине, приютившей его и регулярно издававшей его книги. Но всеми помыслами он был с Россией, рвался к нам, чтобы каждый день и каждый миг чувствовать и знать, чем живет и дышит его Родина, разделить с ней ее скупые радости и чудовищно разрастающуюся боль, которая с беспощадной методичностью терзала ее. Константин Воробьев стремился коснуться матушки-земли, чтобы, как некогда Антей, почувствовать и набраться новых творческих сил. Не удалось.

Сейчас К. Воробьев, как Ю. Бондарев, В. Белов, В. Распутин, Е. Носов, С. Викулов, по праву был бы во главе российской отечественной литературы...

Не удалось... (Литературная Россия. 1988. 21 октября)

А вот еще несколько писем Константина Воробьева из нашей переписки:

«Дорогой Виктор Васильевич! Спасибо Вам за письмо, за хлопоты, за теплые слова «Момичу». Видите ли, в чем дело: меня едва ли когда-нибудь будут печатать в «Сов. писателе». В чем причина – сказать не могу. Но еще несколько лет тому назад там отвергли мою повесть, рекомендованную издательству М.А. Шолоховым. Повесть затем напечатали в «Сов. России». Позже не стали печатать сборник моих рассказов. Он вышел затем в «Молодой гвардии», получил большую прессу у нас в Союзе, издан в Европе. А что за рецензии я получал! Одного вашего рецензента – Матова – я изобразил потом в своей повести «Почем в Ракитном радости».

Короче говоря, когда я заглянул в тематический план «Советского писателя», то ничего отрадного я там не узрел. Бог с ним, с этим издательством.

С «Момичем», конечно, мне трудно и будет трудно, хотя роман целиком и полностью будет за Советскую власть. Испугать он может только дураков, а так как их много, то...

Нет, Момич русский, наш. Это лишь кличка его уличная – Момич. От имени Максим. Фамилия его еще появится. Вскоре я Вам пришлю еще пару подвалов, – тут стараются поддержать штаны на мне, пока пишу. Понимаете: я ведь не служу. Пять лет тому назад ушел из газеты, заведовал там отделом литературы и искусства; но работать в газете и писать самому – немыслимо, мозг превращается в яичницу, и хочется убивать тех, кто приносит тебе стишки и рассказы. Я думаю, Вам это знакомо и понятно. Так вот. Я живу, заедая себя будущего, т. е. в долг. Когда выходит книга (а выходит она трудно и долго), то я раздаю долги и тут же кредитуюсь снова. Унизительно это, мешает жить, и запить временами хочется, и кричать «Вяжите меня!» Но жить и писать надо. И делать это надо честно. Изредка мне помогают из «Молодой гвардии» (журнал) тем, что присылают на рецензию какой-нибудь графоманский кирпич. Вообще я прочел и написал на них двадцать рецензий – убивательных, так что сам себя начал бояться. Но какая халтура, конъюнктура, претензия! Какая бессовестная стряпня, муть! К такому нельзя не быть беспощадным, доказательно, конечно, беспощадным, и я им был. Говорю это к тому Вам: пока суть да дело, пока роман пишется, то нельзя ли изредка подбрасывать мне вышеупомянутый кирпич. Работу я сделаю быстро и, конечно, добросовестно, так как это будет мой хлеб. Подумайте над этим, пожалуйста. И черкните мне пару строк.

Шлю Вам дружеский привет, крепко жму руку.

19/07<64> Ваш К. Воробьев». (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Здравствуйте, дорогой Виктор Васильевич!

Получил рукопись Н. Выглазова и Ваше официальное письмо. Сегодня 20 августа, а числа 24 или 25-го я навещу Вас в издательстве, там и передам рукопись и рецензию, там и поговорим о «Момиче». Не удастся получить у Вас авансовый договор, схожу в «Сов. Россию». Словом, до скорой встречи. В Москву мне крайне нужно: подходит самая рабочая страда – осень и зима, когда можно будет с утра и до ночи сидеть за столом и писать, писать, а для этого надо не думать о хлебе. Крепко жму руку.

Ваш К. Воробьев». <22.08.64> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Дорогой мой Виктор Васильевич!

Шлю Вам большущий привет, с удовольствием исполняю обещание – посылаю книжку. Это мой последний экз., и Олегу Николаевичу (Олегу Михайлову, с которым я познакомил К. В. – В. П.) я пришлю позже, ежели эта оказия будет ему не в тягость. Передайте ему мой поклон.

Та наша – пусть и не совсем святая – вечерня осталась у меня светло-розово-малиновым пятном-блесткой на том нерадостном, что я встретил в Москве, – значит, коньяк пролился в печенку правильно. Давайте не терять друг друга, когда-нибудь мы пригодимся себе и соседям. Крепко жму руку.

Ваш К. Воробьев». 31/08<64> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Примечание. К. Воробьев не раз бывал в Москве, и иной раз мы с О.Н. Михайловым долго обсуждали литературные дела, чаще в шашлычной, недалеко от Литинститута.

«Спасибо за открытки, дорогой Виктор Васильевич. Я о Вас тоже вспоминаю с отрадным чувством. Как Вы поживаете? Все ли Вы в «Совписе»? И не пора ли Вам стать главредом? Я бы тогда набился к Вам на прием и между нами произошла бы не очень приятная для Вас беседа об издании моих повестей...

Я где-то заметил о выходе Вашей книги. Пришлите-ка как-нибудь, а?

Шлю Вам привет.

15/XI-67 Ваш К. Воробьев».

7. Гуманизм Шолохова

Пожалуй, пора рассказать о творческой судьбе моей книги «Гуманизм Шолохова», вышедшей в издательстве «Советский писатель» в 1965 году. И снова вспоминаю чудесного человека, сыгравшего в моей жизни определяющую роль – Василия Петровича Рослякова, взявшего меня на работу в «Совпис». Как-то он спросил о дальнейшей судьбе моей диссертации, думаю ли я опубликовать ее полностью как книгу. Я даже не думал о такой возможности, показывать рукопись не решался, сомневаясь в ее достоинствах чисто литературных. Но он настоял, предложил показать ему одну из глав, «самую-самую». Естественно, я принес главы о «Тихом Доне». Он прочитал, ему понравилось, и он отдал эту часть в редакцию критики и литературоведения. Там ничего лучшего не могли придумать, как послать ее на рецензию В. Гоффеншеферу, который в своем отзыве высказал недоумение: я не могу рецензировать эту рукопись, потому что автор ее критикует мою концепцию, как и концепцию моих единомышленников. Было бы неблагородно с моей стороны критиковать молодого писателя, но как честный человек скажу, что в рукописи высказано много любопытного, свежего, рукопись перспективна. Очень огорчила эта рецензия редакцию критики и литературоведения, надеялись тут же рукопись отфутболить, а приходится вновь что-то придумывать. Как читатель догадывается, с заведующей этой редакцией мои отношения развивались не лучшим образом, хотя видимость соблюдали, как и диктовали правила совместной работы. По предложению В.П. Рослякова и В.М. Карповой «Гуманизм Шолохова» дали сначала А.И. Метченко, потом – С.М. Петрову, к тому времени защитившему докторскую и ставшему профессором в МГУ, откуда его изгнали некогда за якобы «нечистоплотную» любовь. Рецензии были просто положительные, а замечания, как говорится, конструктивные.

Вернули рукопись на доработку. Я еще несколько месяцев серьезно работал, сделал все, что, казалось, мог. Редакция дала на рецензирование Е.Ф. Книпович, слывшей в издательстве самой строгой и не поддающейся никаким сиюминутным капризам времени, дескать, зарежет рукопись этого неунывающего человека.

Я уже к тому времени начал понемногу разбираться в сложностях литературного процесса, знал, что идет открытая, а чаще всего тайная, так сказать, подспудная борьба между редакциями журналов «Новый мир» и «Октябрь», а вокруг этих журналов группируются целые «отряды» писателей, критиков, журналистов, киношников, художников. Творческий мир поделили на два лагеря, это чувствовалось и в работе издательских работников: одни проталкивали в планы выпуска и редподготовки своих, а другие – своих. Не только издательские работники имели свои симпатии, но и члены правления. Только великий издатель Николай Васильевич Лесючевский стремился к определенному балансу в расстановке писателей в издательских планах. Он знал обо всем, что происходило в издательстве, он знал, кто что говорит и даже кто что думает. И балансировал между этими лагерями, пытаясь скрыть от окружающих свои симпатии за внешней объективностью: он был верным и последовательным членом партии, и если колебался, то вместе с линией партии. Отсюда и его немалые преимущества и ошибки.

Так вот, к сожалению, я узнал, что Евгения Федоровна Книпович скорее разделяет симпатии «Нового мира», чем «Октября». Можно себе представить мое настроение, хотя моя позиция не умещалась в прокрустово ложе этих узко групповых пристрастий новомирцев и октябристов. Но имя Шолохова уже тогда вызывало неоднозначное, как бы сейчас сказали, отношение, особенно после его выступления на Втором съезде писателей в декабре 1954 года. А моя любовь ко всему, что написал Шолохов, явственно обозначилась в книге.

Однажды Евгения Федоровна позвонила в редакцию и попросила автора рукописи «Гуманизм Шолохова» забрать свою рукопись с ее рецензией, она неважно себя чувствует и в ближайшее время не может прийти в редакцию, а ей хочется познакомиться с автором и поговорить. О своем отношении к рукописи ничего не сказала.

Евгения Федоровна жила где-то в центре, недалеко от Гнездниковского, я быстро нашел ее квартиру. Евгения Федоровна показалась мне в то время глубокой старухой, а было ей всего-то 63 – 64 года. Умна, приветлива, угостила меня чаем, как раз она сидела за столом, расспросила об издательстве, о том, чем я занимаюсь. Я сдержанно рассказывал, проклиная в душе всю эту интеллигентность и не переставая думать о главном – что сулит мне этот визит. Наконец, чай выпит, чашки убраны со стола, она подошла к секретеру, взяла мою рукопись и сказала:

– Виктор Васильевич, я с удовольствием прочитала вашу рукопись, она выгодно отличается от всего, что мне приходилось читать о Шолохове. Есть некоторые шероховатости в стиле, но это от вашей молодости, темперамента, все это легко можно поправить. Удачи вам. Всего вам доброго!

Вроде бы обнадежила, но я тут же, как только закрылась за мной дверь, лихорадочно развязал тесемки и пробежал глазами текст рецензии, сразу отлегло, напряжение спало. На крыльях радости я возвращался в издательство, всю дорогу торжествующе улыбался, представляя себе постное выражение лица заведующей редакцией критики и литературоведения при чтении очередной положительной рецензии на «Гуманизм Шолохова». Так надеялись на Евгению Федоровну, частенько она давала резко отрицательные отзывы на присланные ей рукописи, но такой рецензии в редакции не ожидали, значит, не угадали в выборе рецензента, ведь она совсем из другого лагеря. Сначала Гоффеншефер «подвел», осудил их за то, что ему дали рукопись, в которой автор полемизирует с точкой зрения его единомышленников, теперь – Книпович.

Шел, вспоминаю, 1964 год. В литературных кругах заговорили о 60-летии М.А. Шолохова, редакции журналов и издательств планировали отметить этот юбилей. Я совершенно был уверен, что и «Советский писатель» задумается об этом и включит в план выпуска мою книгу, тем более что Валентина Михайловна Карпова, главный редактор издательства, направила рукопись (после четырех положительных рецензий) Анатолию Вениаминовичу Калинину, члену правления издательства, и получила просто восторженный отзыв от него. Но в план так и не включили. Я был в отчаянии. В самом начале своей работы в издательстве я и не помышлял об издании своей кандидатской диссертации, но теперь-то столько вложено дополнительного труда, столько еще прочитано о Шолохове за это время, а концепция Л.Г. Якименко и его единомышленников по-прежнему торжествовала. Было отчего затосковать. Время-то идет, идеи, высказанные в статье «Два Григория Мелехова» в 1958 году, могут потускнеть, свежий материал может превратиться в залежалый товар и пр. и пр.

Но, слава богу, я уже был не одинок в издательстве, за моей борьбой следили мои товарищи, друзья, коллеги. Секретариат Союза писателей СССР утвердил план выпуска издательства на 1965 год. Моя рукопись в план выпуска не попала. Оставалась еще одна инстанция – Главная редакция Комитета по печати СССР. Обычно обсуждение планов на этом уровне носило формальный характер, следили лишь за тем, чтобы не было дублирования в издательских планах. Не оставалось, казалось бы, никаких надежд. И тут попросил прочитать мою рукопись Николай Иванович Родичев, новый заведующий редакцией русской современной прозой, славный человечище, талантливый писатель, поэт, прозаик, драматург, а вскоре сообщил мне, что он выступит на Главной редакции с предложением включить в план выпуска 1965 года «Гуманизм Шолохова»: «Давно мне нужно было прочитать, но ты же знаешь, что, помимо редакционных дел, я заканчиваю новый роман, издательство торопит меня с окончанием его, времени совершенно нет, но твою рукопись прочитал, прочитал», – сказал Николай Иванович.

И действительно, И.И. Родичев выступил с сообщением о моей рукописи при обсуждении на Главной редакции Комитета по печати СССР, предложил включить ее в план, перечислил всех рецензентов, напомнил о юбилее Шолохова, о чем издательство словно позабыло.

Главный редактор художественной литературы Комитета по печати тов. Пенкин (имя-отчество забыл) намекнул Лесючевскому, что он не вмешивается во внутренние дела издательства, но хорошо бы и этот вопрос решить, а то, дескать, как-то неловко все это прозвучало: Шолохов – кандидат на Нобелевскую премию, есть решение о проведении его юбилея, а вы...

А уже шел 1965 год, редакция журнала «Октябрь» опубликовала мою большую статью «Судьба художника – судьба народа», а «Дружба народов» – статью «Человек на войне». И действительно получалось как-то неловко. Рукопись отредактирована и подписана Н.Д. Костржевской, прочитана заведующей редакцией, прочитала главный редактор В.М. Карпова, и только после всего этого взял на контрольное редактирование Борис Иванович Соловьев, замечательный критик, литературовед, прошедший огонь и воду в литературных баталиях начиная с 20-х годов. Его фундаментальная книга о Блоке не раз переиздавалась в «Советском писателе».

Его замечания на полях рукописи точно били по самым живым, остро полемическим страницам. Мы сели рядышком и перелистывали злополучную рукопись с карандашными пометками Бориса Ивановича.

– Борис Иванович, вы помните письмо Шолохова Горькому о «Тихом Доне»? А ведь у меня положение точно такое же: человек десять читали, и у каждого возникали свои предложения по «улучшению» рукописи. И если я каждого буду слушать, то от моего ничего не останется...

– Останется, останется, Виктор, и очень многое. А мои замечания и предложения – это как бы предостережение. Вы не знаете этой публики, которую затрагиваете, они набросятся на вас, как злые собаки, и будут рвать на части, пока не разорвут, а вы кандидатом в партию вступили, небось о Союзе писателей мечтали. Лучше кое-что снять, чтобы вам спокойнее было. Да и издательству несдобровать, если поднимется шум вокруг вашей книги.

«Вот-вот, – мелькнуло у меня, – это главное. И Алексей Иванович о том же говорил мне на факультете, когда я готовил доклад, предупреждал. Сейчас был бы доцентом МГУ, престижно и спокойно, читал бы лекции, а лет через десять защитил бы докторскую, стал профессором». Все это было как мгновенное затмение, минутная слабость, ведь жизнь литератора – я это уже почувствовал на опыте моих «подопечных» – непредсказуема: «Напечатают – кум королю, а если откажут – зубы на полку, как говорится. Ведь печатают чаще всего тех, кто угождает времени, его привычным идеям, вкусам, устоявшимся идеологическим блокам».

С наименьшими потерями «сражение» было выиграно, рукопись подписана в набор 27 сентября 1965 года. Только после этого был заключен договор, выписаны традиционные шестьдесят процентов по одобрению, и я получил громадные по тем временам деньги, что-то около трех с половиной тысяч рублей, а ведь потом-то еще сто с лишним процентов после того, как все двадцать тысяч экземпляров книги выйдут в свет. 26 ноября 1965 года подписана в печать: в ноябре Шолохов получил Нобелевскую премию, книга шла ускоренными темпами. Где-то в феврале 1966 года я любовался сигналом.

Три эпиграфа в этой книге, определяющие пафос и цель ее: первой главе «Будет так, как велит правда жизни» предпосланы слова Льва Толстого: «Человеческое слово может быть полезно только тогда, когда оно заключает в себе истину. Всякая ложь, даже самая блестящая, высказываемая хоть бы даже с самыми благородными, высокими целями, непременно, в конце концов, должна произвести не пользу, а величайший вред»; второй главе «Человек и время» предпосланы слова Родена: «Подлинный художник выражает то, что думает, не боясь растоптать существующие нормы. Тем самым он учит искренности себе подобных. Представьте себе, какого огромного прогресса мы могли бы добиться, если бы люди были до конца правдивы. Как быстро общество увидело бы и осудило свои ошибки, свои заблуждения, безобразные дела, и в какой короткий срок наша земля превратилась бы в рай»; третьей главе «Человек и народ» – слова Белинского: «Всякая личность есть истина в большем или меньшем объеме, а истина требует исследования спокойного и беспристрастного, требует, чтоб к ее исследованию приступали с уважением к ней, по крайней мере, без принятого заранее решения найти ее ложью».

Книга посвящена «Светлой памяти отца Петелина Василия Никитича», а ее переиздание в том же «Советском писателе» в 1986 году – «Светлой памяти родителей Татьяны Федотовны и Василия Никитича Петелиных»; книга «Жизнь Шолохова. Трагедия русского гения» (Москва: Центрполиграф, 2002) также посвящена «Светлой памяти моих родителей Татьяны Федотовны и Василия Никитича Петелиных».

Мне повезло: я родился в счастливой семье, мои родители увидели друг друга в церкви, столкнулись взглядами, и все – полюбили на всю жизнь. И когда пришла пора жениться, Никита Петелин вместе с сыном поехали в соседнюю деревню свататься, но мой отец, Василий, отказался от невесты, решительно заявив своим родителям, чтобы они сватались к Обносовым, их дочь Татьяна пришлась ему по сердцу.

Отец с похвальной грамотой закончил церковно-приходскую школу, выделялся в школе своей смекалкой, сообразительностью, быстро схватывал все на лету. Учитель обратил на него внимание и пришел к отцу Никите Родионовичу и сказал, что сыну надо дальше учиться, человеком станет. А для этого нужно было ехать в уездный город Михайлов.

– Вот наша школа, наша кормилица, – показал дед Никита на соху, которую готовил к пахоте.

Так и закончилась учеба. А там женитьба, Первая мировая война, Гражданская война, коллективизация, бегство в Москву, снова война, Великая Отечественная.

В Первую мировую получил ефрейторские погоны, был ранен, после выздоровления стал учить солдат строевой подготовке в городе Шуе, мать навестила его, а через девять месяцев появилась дочь Мария, первым был сын Петр (1914), погибший в годы Великой Отечественной войны на фронте.

Отец много рассказывал о своем участии в Первой мировой и Гражданской войнах. Особенно любил он вспоминать свою службу на красном бронепоезде, своего комиссара, рекомендовавшего ему вступить в партию большевиков: «Человеком будешь... Пошлем учиться, как только победим беляков». Отец написал маме, что он хочет вступить в партию. И тут же получил ответ: «Вася, в партию не вступай, говорят, большаков будут расстреливать или вешать, а у нас трое детей...» Вернулся с фронта, стал крестьянствовать. Вспоминаю один из рассказов сестры Анны: «Как-то побежали мы с сестрой Моней встречать отца с работы, встретили, он посадил нас на телегу, вытащил яичко, очистил его и ножом разделил его на две половинки и вручил со смехом нам. Вот вам гостинцы...» Не раз отец рассказывал, как в 1921 году, в голодный год, несколько крестьян села Хавертово поехали за хлебом в город Ташкент, каждый купил по нескольку мешков муки. А перевозили очень просто: отнесет один мешок, поставит, бежит за другим, потом за третьим... Так поездка в Ташкент спасла от голода не одну крестьянскую семью. Мама вспоминала, с какими трудностями вступали в колхоз, так жалко было расставаться с любимой лошадью, так трудно было заниматься коллективной работой, а тут маленькие дети держатся за подол. Рассказывала один тяжелый эпизод в своей колхозной жизни... Отец был активным участником коллективизации, колхозники выбрали его бригадиром, но вскоре он разочаровался, приходилось с нагайкой выгонять колхозников на работу, отказался от бригадирства после того, как мама не вышла на работу, он прискакал к дому на взмыленном коне и, увидев вышедшую из дома маму, взмахнул на нее плеткой. Естественно, плетку он не опустил, мама под ноги его коня толкнула маленьких детей, а сама с грудным ребенком закричала на него... Наступило горькое разочарование отца, он разочаровался в своем бригадирстве, вскоре сложил свои полномочия. А в это время у родителей было восемь детей, от шестнадцати до годика. Какая уж тут работа в колхозе, управиться бы в доме, покопаться бы в огороде. Особенно после одного случая, явно показавшего всю тщетность погони за коллективной удачей. Родителям, чтобы уплатить налоги, пришлось продать корову. И когда отец вел корову на базар, ему встретился председатель правления колхоза, который с удивлением спросил отца, почему он продает корову, ведь у него маленькие дети. Отец сказал про налог. А тот с недоумением сказал: «Ведь у тебя дочь Мария работает на складе. Неужели она не могла взять сколько нужно зерна, чтобы тебе помочь...» Нет, не могла... Родители были православными, по православным канонам нельзя воровать, просто вспомним Нагорную проповедь... А после продажи коровы родители задумали уехать в Москву. Так и сделали.

Судьбы шолоховских героев и судьбы моих родителей в чем-то весьма существенном были близки, это судьба поколения русских людей, переживших две войны и коллективизацию, сначала активных участников этих исторических процессов, а потом испытавших горечь, разочарование, крушение надежд.

К сожалению, книга «Гуманизм Шолохова» вышла с навязанными автору фразами, пустыми, риторическими, но без этих фраз ни одна книга в то время не выходила в свет. Особенно коробит фраза в аннотации: «Говоря о произведениях М. Шолохова, блестяще подтверждающих плодотворность метода социалистического реализма, В. Петелин...» Ведь только несколько лет тому назад в докладе я отказывался от этого метода, считал его вредным для советской литературы, а тут – пожалуйста...

И еще в книге есть несколько дежурных фраз, о появлении которых автор узнал после ее выхода в свет. Но это, естественно, не уменьшает мою вину за их появление в книге; эти горькие переживания – плата за ее выход в свет вообще. И на это обратили внимание мои друзья и коллеги, о чем речь будет еще впереди.

8. Тени исчезают в полдень

К этому времени у меня появился немалый опыт редакторской работы, и заведующий редакцией Николай Иванович Родичев, ставший моим другом, предложил мне занять должность его заместителя. И еще одна писательская судьба возникла в моей жизни – судьба Анатолия Иванова, с которым я познакомился в Иноиздате.

Анатолий Иванов привез из Новосибирска рукопись нового романа после доработки, первый вариант под названием «Изуверы», насчитывавший более тысячи страниц, прочитал член правления Александр Макаров, знаменитый критик того времени, высказал автору немало замечаний. Автор почти год работал. После новой рецензии Александра Макарова – роман уже в то время назывался «Тени исчезают в полдень» – прочитал его я как будущий редактор, и в этом варианте Анатолию Иванову не все удалось в равной степени, были нелепые эпизоды, лишние рассуждения, мало влияющие на развитие сюжета, на характеристики действующих лиц. Особенно яростное неприятие у меня вызвали страницы, на которых появляется ЛУНА как персонаж романа, и от имени Луны автор дает оценки некогда происходившим и происходящим событиям. Вот Луна видит с высоты своего положения мальчика и размышляет о его будущей судьбе, вот еще кто-то возникает в поле зрения Луны, и она опять, как и живой человек, раздумывает о том, что ждет его впереди. Как говорится, эти страницы поражали своей нелепостью, своеволием художника, которому кажется, что он все может. Может, но только нужно дать мотивы возникновения той или иной картины, того или иного поступка, действия или события.

Кажется, мне удалось убедить упрямого автора «Теней». Причем я соглашался оставить и эти страницы, но вместе с тем приводил аргументы за то, что необходимо их снять, будет умнее, глубже, естественнее, правдивее.

Последние страницы обсуждены, на полях рукописи – мои деликатные заметки. Автор готов взять с собой в Новосибирск и без помехи и московской суеты доработать рукопись. Что еще нужно для того, чтобы по-доброму попрощаться на несколько месяцев? Правильно! Пойти в ресторан.

И вот мы в «Арагви» за богато накрытым столом, пьем и закусываем, увлеченные продолжением нашего разговора, общего дела, которым теперь связаны еще на несколько месяцев. Рукопись торжественно водрузили на отдельный стул, любуясь итогами почти законченного труда.

Обсудив литературные, политические события, отдав должное вопросам международного положения, мы наконец расплатились и, величаво сохраняя равновесие, удалились из ресторана.

– Пойдем ко мне, – пригласил Анатолий Степанович. – У меня прекрасный коньяк, не везти же его в Новосибирск.

Последний аргумент неотразимо подействовал на меня, и я отбросил малодушные колебания.

И в гостинице «Москва» у нас нашлись темы для обсуждения, но и этому увлеченному разговору подошел конец, и я стал прощаться.

Вдруг Анатолий Степанович уставился на меня и надолго замолчал, увидев наконец, что я ухожу с пустыми руками, а в ресторан входил с рукописью, чтобы торжественно, под первую рюмку, передать ее автору, что я и сделал, не закусывая.

Мы обошли весь номер, осмотрели все стулья и стол, зачем-то заглянули в ванную и даже в туалет. Но рукописи не было.

– Мы забыли ее в ресторане, – спохватился Анатолий Степанович.

Мы выскочили из гостиницы, сгоряча Анатолий Степанович даже хотел уговорить таксиста, но тот, как только узнал, что нужно в «Арагви», тут же отказался, также второй и третий.

– Да мы быстрее дойдем, – предложил я. – Тут рукой подать. Бежим.

О господи, как мы были молоды... Через несколько минут мы были у «Арагви» и стучались в массивную дверь. На стук вышел метрдотель и внимательно выслушал наш озабоченный лепет. Прошли к нашему месту и с нескрываемой радостью узрели толстенную рукопись будущего романа «Тени исчезают в полдень».

За эти несколько минут мы протрезвели, потрясение было слишком велико и неожиданно. С вожделением вспомнили, что коньяк-то мы все-таки не допили, действительно, не везти же его в Новосибирск, и вернулись в гостиницу «Москва»...

А многое другое, подробности нашего знакомства и общения, – в письмах Анатолия Степановича Иванова, в нашей переписке.

«Уважаемый тов. Петелин!

Простите, что обращаюсь так – не знаю Вашего отчества. Напишите, пожалуйста.

Рассказ Зеленова прочитал – очень понравился. Видимо, этот Зеленов человек талантливый. Да не видимо, а бесспорно.

Рассказ близок мне и по теме и по духу. Буду рекомендовать его редколлегии обязательно. Как сложится его судьба – боюсь сказать. Дураков везде хватает, откровенно-то говоря, достаточно и у нас их, в редколлегии, очень уж «идейных» и «принципиальных». Поглядим, в общем.

Что еще есть у Зеленова, не знаете? Если есть – пусть подошлет.

Мои дела вроде бы складываются ничего. Роман переделал – очень помогла умная рецензия Макарова и толковые заключения издательства. Все сделал в одной книге. Получилось много – 1000 стр.

Буквально на днях высылаю вам в издательство. В журнале у нас будет, вероятно, печататься с № 7. Раньше не получается, потому что идет очень тусклый и примитивный по мысли роман А. Коптелова о Ленине, который вам так горячо, кажется, рекомендует Г. Марков. После вещей о Ленине Казакевича сей «роман» огромный скачок назад в Ленинской теме. Так писали о Ленине 10 – 15 лет назад. Но...

Что касается издания моего романа, то, конечно, мне очень важно, просто необходимо, чтобы он попал в план 1964 года. Если не попадет, я буду просить у издательства разрешения издать его где-нибудь в другом месте, – иного выхода у меня, к сожалению, не будет.

На французском языке «Повитель» еще не вышла. Все жду. На днях выходит в Гослитиздате. Желаю Вам здоровья и успехов.

Привет большой Валентине Михайловне, Алек. Алек. Ланде.

Жму руку».

<20.02.63 г.> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Дорогой Виктор Васильевич! (кажется, так? Не перепутал отчество? А то со мной это бывает.)

Получил Ваше письмо. Очень и очень рад, что начинается работа над романом. Для меня тоже сейчас важно побыстрее закончить это дело и начать новую работу, к которой я сейчас примериваюсь с разных сторон. В Москву могу выехать или вылететь в любое время. Вроде так складывается обстановка. Так что сообщайте – письмом, телеграммой, по телефону – как будет удобнее, и я сразу же тронусь.

Телефон, на всякий случай: домашний 2-43-46, служебный 2-19-41 (с 2-х ч. дня и до 6, т. е. по московскому с 10 до 2-х дня).

Письмо с просьбой изменить заглавие – прикладываю. Не знаю, так ли написал.

А вот рассказов А. Зеленова не видел. Он что, новые прислал? Чего же не сообщили лично мне на редакцию или на квартирный адрес. Видимо, они прошли мимо меня сразу в отдел. Я ведь не все поступающие рукописи просматриваю. Сегодня же наведу справки в отделе прозы и попытаюсь сделать все, что смогу.

Значит, я жду к началу ноября известий. Хорошо бы с самого начала и начать работу.

Желаю здоровья и успехов,

С прив. А. Иванов».

<15.10.63> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Уважаемый Виктор Васильевич!

Кажется, наступила уже середина ноября. Как обстоят мои дела с изданием романа? В последнем письме Вы обещали закончить чтение к началу ноября и тут же вызвать меня в Москву для окончательной работы над рукописью. Я ждал письма или телеграммы, но не последовало ни того, ни другого.

К тому же меня смущает еще одно обстоятельство. Во всех предварительных планах издание романа было намечено на начало 1964 года. Об этом же неоднократно мне писала и говорила В.М. Карпова. Но когда вышел проспект издательства на 1964 год, там помечено, что роман выйдет только в третьем квартале. Почему так решило издательство? Или это ошибка?

Очень прошу, дорогой Виктор Васильевич, ответить мне на это письмо. Ясность в издательских делах для автора очень важна.

Вернулась ли из отпуска Валентина Михайловна? Желаю Вам здоровья, хорошего настроения и больших успехов. С приветом, г. Новосибирск, 13 ноября 1963 г.».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Очень рад, что замечаний по роману у Вас немного. Хотел бы сегодня же сесть в самолет и лететь в Москву, но пишу из больницы. Лежу уже больше недели и глотаю всякую дрянь. Что-то сдает сердце и, кажется, нервы.

Вот таковы у меня дела, не очень веселые, конечно.

Сегодня 24 ноября. В больнице меня продержат, видимо, еще недели две. Я думаю, не больше. Ну, а затем, я думаю, можно будет выбраться в Москву. Если для Вас это удобно и приемлемо, я сразу же вылечу по выходу из больницы. Если чем-либо будете неотложным заняты – дайте знать. Но я просил бы Вас к этому времени выкроить необходимое количество дней для меня. И Вам и особенно мне важно сделать все до конца и освободиться от этой заботы для других дел.

Итак, если я ничего от Вас не получаю – недели через две прибываю в Москву!

Желаю здоровья, хорошего настроения и больших успехов. 4.11.63 г. С приветом А. Иванов».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Высылаю 2 экз. романа. Текст более или менее отредактирован, хотя, видимо, требуется еще кое-какая работа.

Многое, очень многое я в этом варианте учел из хороших советов А. Макарова. Но, разумеется, кое-что как-то не легло в замысел. Возможно, кое-что я еще не додумал. Будем думать, говорить, спорить, т. е. искать истину вместе. Возможно, кое в чем Вы меня убедите, а кое в чем я Вас.

Читайте, думайте и решайте, сколько времени потребуется Вам на редактуру, когда можно будет сдать рукопись в производство. Валентина Михайловна мне пишет, что хорошо бы в сентябре – октябре. В сентябре не успеем, видимо, а октябрь, как мне кажется, вполне приемлемый срок.

Желаю здоровья и счастья. Крепко жму руку.

С приветом Л. Иванов». <16.03.64 г. > (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Дорогой Витя.

Посылаю тебе то, что ты просил – это издание моей книги.

Как ты живешь, что нового? Видимо, давно вернулся из отпуска. Как отдохнулось на Кавказе? Как «Тени» – сданы ли в производство? Или все еще лежат у тебя на столе? Напиши, пожалуйста, 2 – 3 строчки. Желаю тебе всего доброго. До встречи.

А. Иванов».

(Предполагаю: это середина 1964 г., конверт не сохранился.)

«Дорогой Виктор! Я получил твое поздравление и все мои бумажки. За все спасибо.

Очень рад, что рукопись сдана в производство, что из твоей груди вырвался вздох облегчения. Рад и завидую, потому что я такого вздоха испустить не могу. Как прилетел – так и кручусь, как в колесе. В связи с моим отсутствием запоздали со сдачей очередного номера журнала, стали наверстывать, а тут еще один большой материал оказался неудачным, срочно пришлось его переделывать, самому редактировать, в буквальном смысле писать за автора. Редактора нашего не было, приехал под Новый год, но на днях собирается в отпуск и ни за что не берется. Короче – я запурхался и в связи с этим не дошли пока руки ни до Зеленова, ни до Проскурина. Проскурина я сумел прочитать пока 200 страниц. Знаешь, вроде ничего. Во всяком случае, эти страницы – настоящая проза.

В общем, в ближайшие дни дочитаю того и другого, напишу тебе, как и что.

Насчет статьи – используй все, что хочешь. Буду очень и очень рад, если получится все хорошо, если начнешь сотрудничать в этих 2-х газетах.

Если известно, в какой типографии будет печататься мой роман – напиши. И вообще – о новостях.

Желаю успехов. Крепко жму руку.

6 янв. 64 г. А. Иванов».

«Дорогой Витя, здравствуй! Не ожидал, не ожидал, что издательство так развернется. Думал, что верстку получу где-нибудь в апреле.

Ну что же, честь вам и слава. Очень, конечно, рад.

Послезавтра начну читать. Почему послезавтра? Понимаешь, Витя, очень закрутился со всякими делами, прямо хоть плачь.

Но ничего, зато сильно править не буду.

Вообще же – все вроде хорошо, в смысле оформления, кроме, м. б., титульного листа. Очень уж эти домики примитивные. Далее – эпиграф надо в любом случае оставить, не под словом «пролог», а над словом «пролог». Поглядите, как это сделать. Но, кажется, в конце последнего листа есть свободная страница?! Не будете же вы ее выдирать из всего тиража? Это, насколько я разбираюсь, говорит о том, что для эпиграфа можно выделить отдельную страницу и поставить сразу за посвящением – на этой самой отдельной странице. Так? Не жалейте, ради бога! Если же пожалеете – простит вам господь, но уж ни в коем случае не ставьте посвящение и эпиграф на одной странице. А само посвящение просил бы, если это возможно, набрать шрифтом чуточку покрупнее – кеглем 10, что ли, а не петитом, как это сделано.

Ну, короче говоря, я рад, спасибо тебе, Витя, за все!

В отношении статьи Дорофеева – как тебе сказать. Мне она не понравилась. Мелковато, пересказ романа сплошной, выводы и оценка не очень точны. А в общем – ладно. Насчет «ужастей» и «пужания» – это он тоже зря. Я знаю, что меня еще за это будут ругать. А все – зря. Что сделаешь, если я такой упрямый.

Проскурин сидит у нас пока, работает. Говорит – очень доволен всем – и что роман собираемся печатать, и что маленько доработать заставили. В общем, дело у него идет, у нас тоже, вроде. Я очень рад, что удалось как-то все сделать с его романом в журнале, помочь человеку.

Роман будет хорошим.

Издательству он привезет новый экземпляр. Я ему дал 2 машинистки – сейчас они печатают ему в 4 руки – 1 экз. для нас, 2-й для вас. Привет ему твой передал. Он тебе отвечает тем же.

Неудобно мне одно – как-то не нашел еще время посидеть с ним в ресторане – ей-богу же никак не могу найти свободного вечера. Ведь я, в дополнение ко всему, вожусь тут с пьесой по одному своему рассказу, на днях – премьера. Ну ничего, он не обидится, я думаю. Да и посидим как-нибудь.

Привет тебе сердечный, Витя.

Обнимаю.

16 марта 1964 г. А. Иванов».

«Дорогой Витя!

Прости, пожалуйста, что долго держал корректуру. Так уж получилось. Несколько дней крутился с постановкой своей пьесы, а потом заболел. Да Петр Лукич тебе, наверное, рассказывал, я просил его.

Сегодня кончил, наконец, вычитку. Высылаю корректуру авиапочтой на издательство, на твое имя.

Что же, я очень рад и удовлетворен тем, в каком виде выходит роман. Все, что я хотел сказать, – тут сказано. А как там критики будут рассуждать – их дело.

Жалею только об одном – зря мы сократили с тобой кусок о Луне. Ей-богу зря!

Витенька, напиши мне, как будет продвигаться роман дальше, когда выйдет. 25 апреля, если пришлют путевки, я уеду на 3 – 4 месяца лечиться. Ну, да я напишу тебе, где я буду.

Правок делал совсем-совсем немного, только самые необходимые. В основном исправлял типографские опечатки.

Будь здоров и счастлив. Привет Петру Лукичу, если увидишь.

Не женился еще? Обнимаю.

23.03.64. А. Иванов».

«Дорогой Витя!

С нетерпением жду выхода книги. Как там, все в порядке? Ждал от тебя письма, но ты что-то молчишь. 22 апреля я уезжаю на лечение. Дальнейшие мои координаты будут такие:

С 28 апреля по 20 мая – Крымская обл., Мисхор, санаторий «Сосновая роща», корпус 1.

С 20 мая по 6 июля – Крымская обл., почт. отд. «Планерское», Дом творчества писателей.

Если роман выйдет до моего возвращения в Новосибирск, сориентируйся, где я буду в то время находиться, и вышли, пожалуйста, все авторские экземпляры (их, кажется, положено 10 штук) по одному из этих адресов.

Вообще же, если будет возможность, позвони мне до отъезда. Я бы сам позвонил, да где тебя найдешь?

Желаю тебе счастья и успехов.

До встречи.

16.04.64 г. Твой А. Иванов».

«Дорогой Витя!

Очень рад, что получил от тебя до отъезда письмо. Сверку, я думаю, посылать не стоит. Зачем тратиться на марки? Да и все равно прочитать мне все сейчас будет трудно.

Уезжаю 23-го утром. Поеду, вероятно, через Москву, но ведь тебе не позвонишь, на работе ты бываешь редко. А буду в Москве всего-то, видимо, несколько часов. После Крыма я думаю возвращаться тоже через Москву (вероятнее всего). Тогда и встретимся.

За поздравления спасибо. Но, Витя, чего все это стоило! Вот, отправляют к врачам.

Как там Лито, не читал еще роман? Сейчас там драконовские порядки, ох и измучило оно нас! У вас, вероятно, тоже.

Если по этой части что будет – немедленно, Витя, сообщи мне. Где я буду находиться, ты знаешь. Еще раз напоминаю: с 28 апр. до 20 мая – Мисхор, санаторий «Сосновая роща», корпус 1. С 20 мая по 6 июня – Коктебель, дом творчества писателей.

Книгу по выходе (авторские) пришлите в Крым, если выйдет до июля.

Вот таковы дела. Обнимаю, Витя.

Желаю всего доброго.

21 апр. 64 г. С прив. А. Иванов».

«Дорогой Витя!

По-прежнему очень интересуюсь, в каком состоянии моя книга. Я просил тебя сообщить об этом в Крым, но ты что-то молчишь. Если лень писать, дай хоть телеграмму. Можно за государственный счет.

Напиши мне, дорогой, сюда, по адресу: Крым, Планерское, Литфонд, Иванову А.С.

По всем данным, книга должна уже выйти, а ее все нет.

Жду от тебя сообщения.

В Крыму пока не жарко, не холодно. Во всяком случае, самое теплое место здесь по-прежнему в ванной. Будь здоров. Жму руку.

20.06.64 г.».

«Дорогой Витя!

Письмо получил. Спасибо за всю информацию. Выхода романа подождем, лишь бы он вышел. Роман Б. Можаева присылай, мы же договорились. Если еще что есть стоящего – тоже присылай, поглядим. По секрету скажу, что портфель на будущий год в журнале почти пустой.

Насчет рецензирования. Мне уже звонили из издательства, насчет этого дела, я думал, по твоему распоряжению, я согласился, мне прислали роман А. Вальцевой «Время собирать камни». Получил я его только сегодня, т. е. 13 августа, т. к. все это время я был за городом. Буду читать. Рецензию смогу выслать недели через две, не раньше, ты сообщи тем товарищам, которые высылали.

А ты не об этом романе ведешь речь?

Если о другом, то давай договоримся так. Когда прочитаю этот, вместе с ним напишу тебе, смогу ли прочитать и когда тот. Дело в том, что у меня ничего не ясно с работой. Я прошу меня уволить, обком КПСС не отпускает, т. к. хочет увольняться наш гл. редактор. Пока все утрясется – будет карусель, мне будет не до рецензирования. Кроме того, после 22 августа просит меня обком съездить на село на неделю-полторы. Но при малейшей возможности, если тебе очень нужна эта рецензия (только тебе!), я рукопись прочитаю.

Извини, что пишу открытку, позвонить не смог, снова уезжаю за город. «Р. Г.» сегодня выслал. Будь здоров. Жму руку. С прив. А. Иванов.

Кстати, сообщи там в вашем секретариате мой точный адрес. А то адресуют все письма на Совнархозовскую, 38, кв. 72 (на открытке: кв. 36).

13 авг. 64 г.».

«Дорогой Витя!

Высылаю рецензию и роман Вальцевой. Написал как мог. Не знаю – удовлетворит ли вас. Насчет новой рукописи на рецензию – давай подождем. Запоролся я, дорогой. В.В. Лаврентьев с работы уходит, сейчас на бюллетене. За время моего отпуска он уже ничего не делал. Я пришел – не знаю, за что сейчас браться и как мне быть. Просил в обкоме освободить меня от работы, мне говорят: «Мы думаем наоборот». Что значит наоборот?

В общем сижу сейчас, читаю горы рукописей, ищу, что давать в очередные номера.

Если у тебя есть что-либо стоящее – пришли посмотреть.

Как моя книга? Говорят, первые 100 тысяч отпечатаны. Почему мне не высылаете авторские? Если есть экземпляры – прошу срочно, авиапочтой, выслать хоть 2 – 3 экз. Ну, желаю всего доброго. До встречи. Крепко жму руку.

26.08.64 г. А. Иванов».

«Дорогой Витя!

Высылаю тебе рецензию на повесть «Свадебные колокола». Рукопись немножко задержу – я дал ее в редакцию почитать. Не знаю, какое она произведет впечатление, но мне она понравилась, о чем я пишу в своей небольшой рецензии.

У нас тут продолжается смутное время. Что происходит, никто ничего не разберет. Смердов месяц работал, я его «обучал». Потом обком решил не освобождать ни меня, ни Лаврентьева. Смердова вызвали в обком, сообщили о новом решении – и тут же стали отпаивать водой.

Сейчас снова «поворот» – пока ничего не предпринимать, будет бюро обкома, которое все решит. Как решит? Когда? Неизвестно.

А я сижу в редакции, не зная, что делать, за что браться.

В общем, если в ближайшее время не хватит кого-нибудь инфаркт, это будет, по меньшей мере, удивительно.

Вот так мы весело живем.

Ну где, где мои авторские экземпляры???!!!

Ты же обещал выслать 2 недели назад?

Обнимаю, дорогой!

16 окт. 64 г. А. Иванов.

P. S. Насчет заявки. Спасибо, Витя, но что я имею сейчас заявить? Я пустой, как та бочка после смерти Диогена. М. б., вы захотите переиздать «Повитель»? Я бы не возражал. В продаже ее нигде давным-давно нет.

Пиши, звони. А. Ив.».

«Дорогой Витя! Сердечно поздравляю тебя с праздником! Как твои дела, что нового?

Почему до сих пор не выслали мне авторские экземпляры? До тех пор, пока не вышлют, я не имею возможности подарить тебе экземпляр с надписью. В Новосибирскую область прислали всего 504 экз. книги, из которых я сумел поймать всего несколько штук.

Желаю тебе добра и счастья.

А. Иванов».

<3.11.64 г> (Датируется по штемпелю на открытке.)

«Дорогой Витя!

Возвращаю рукопись «Свадебные колокола». Новое руководство «Сибирских огней» почему-то отнеслось к ней прохладно, хотя с моей оценкой в общем-то согласилось. Оно, это руководство, сказало следующее: пусть автор доработает повесть, а потом снова присылает в журнал. Что я и передаю тебе слово в слово, а ты можешь передать автору.

Крепко жму руку, желаю успехов.

11 ноября 1964 г. С прив. А. Иванов».

«Дорогой Витя!

Поздравляю тебя, старого холостяка, с праздником 1 Мая! Желаю успехов, счастья и хорошего настроения.

Что нового в издательстве, решено ли что насчет переиздания «Теней», как говорила Карпова?

С прив. А. Иванов

P. S. Привет от жены».

<28.04.65 г.> (Датируется по штемпелю на открытке.)

«Дорогой Витя!

Ей-богу, я не получал никакого письма, в котором ты писал о переиздании романа. Все узнал только из вчерашнего твоего, видимо, второго уже, письма.

Что же, я очень рад, что издательство решило дать еще 200 тыс. экз. Спасибо всем, а тебе и В. М. особо!

Насчет сокращения до 40 листов я согласен. Не такой уж я упрямый и глупый, чтобы держаться за эти 2 листа. Это решение издательства – окончательное и твердое? Мне это очень важно знать, т. к. в 66 году роман собиралось выпустить наше Новосибирское издательство, и мне надо теперь отказать им. Об этом мы говорили с В. М., она обо всем в курсе. Значит – отказывать?

Насчет заявки на новый роман – спасибо большое тебе за предложение. И рад бы, да рано, нечего пока заявить. Я думаю над новым романом, кое-что царапаю, собираю материал. Но пока не до заявки. Если и будет роман, то года через 2 – 3. Но как что-то будет вырисовываться – уж будь спокоен, Витя, заявку составлю.

Вообще же этот год прошел у меня как-то плохо. Всякие события с уходом с работы выбили из колеи на всю зиму. Конечно, кое-чем занимался, но, сам чувствую, все это не то. А чем занимался? Инсценировку по «Повителю» написал, потом вдруг, когда был в Ялте, сочинил за месяц комедию-фарс под названием «Женихи и невесты, или Кое-что про любовь». Инсценировка репетируется в Новосибирске, а эта комедия-фарс может быть, никому и не нужна будет. Да, еще, брат, сделал одно смешное дело – сочинил черновик либретто оперы! Новосибирский театр оперы собирается делать оперу «Алкины песни». Заказали уже музыку одному местному композитору. Но все это так – отхожий промысел. Главное – новый роман!

Вот так бесславно прошел почти год.

Пьеса по «Теням» в Куйбышеве (а не в Горьком, как ты ошибочно написал) не такое уж барахло. Я смотрел ее, ничего, знаешь. Конечно, суровая штука, не комедия, так ведь и мой роман не юмористическая повесть. Рецензентка в «Сов. культуре» тут была не очень объективна. Говорят, она сводила с Куйбышевским театром какие-то свои личные счеты. Ну, да пес их знает, это особая империя и у них, как в джунглях, свои законы.

В Москву когда попаду – пока не знаю. Каких-то особых, неотложных надобностей пока нету. Разве вот заключить с вами договор? Позвони – я тут же прилечу, с ближайшим рейсом. Погода сейчас хорошая.

Летом нынче никуда не поеду, буду достраивать дачу (лет 7 уже строю, все никак оштукатурить не могу еще) и купаться в Обском море. Приезжай, покупаемся вместе, пожарим шашлык в лесу.

Желаю успехов и счастья.

7/V-65 А. Иванов».

«Здравствуй, Витя!

Твое письмо так и пышет южным энтузиазмом и бодростью.

Рад, что ты отдохнул, вернулся бодрым и загорелым.

Статейку задумал, видимо, хорошую, мысли твои о Митьке – очень правильные, и о другом – тоже.

Об этой линии романа никто не писал, в этом ты прав. Если ты напишешь – будешь первый. Я буду доволен, а ты будешь доволен вдвойне – получишь гонорар и от меня бутылку коньяку.

А если по-серьезному говорить – ей-богу, до конца замысел романа никто не понял, во всяком случае – не раскрыл. Все упирают на религиозную сторону, т. е. на то, что, может, ближе, что легче взять. А для меня – это совсем не главное. И тени, которые должны исчезнуть в полдень (не раньше, черт бы их побрал), – это не только всякие мракобесы.

Напиши, напиши об этом поподробнее. И Пистимею поглубже копни – о ее очень глубоких нравственных диверсиях (на примере Митьки, Фрола, Антипа, Клавдии и других). Господи, тут тебе еще одну диссертацию можно написать – уже докторскую!

Когда получишь деньги за свою книгу (не докторскую диссертацию, а кандидатскую) – оставь НЗ рублей 15 – 20. Остальные, боюсь, растратишь быстро, так что я не успею воспользоваться твоим шикарным гонораром. Жалко.

Обнимаю тебя, Витя. Желаю добра, счастья и новых больших успехов.

Сердечно поздравляю с праздником!

Верстку романа жду, шли без промедленья, как будет.

До встречи. А. Иванов.

3.11.65».

«Дорогой Витя!

Поздравляю сердечно, мой друг, с Новым годом! Желаю в Новом году здоровья, счастья, творческих успехов! Надеюсь, что уж в этом-то году женишься. Имей в виду, что в связи с атомной радиацией девочек рождается все меньше и в юбилейный 1967 год, говорят, будут нарасхват даже старухи.

Обнимаю, Иванов».

<21.12.65>. (Датируется по штемпелю на открытке.)

«Дорогой Витя!

Как идет жизнь, что новенького? Когда, хотя бы примерно, может выйти моя книга? Не изменили ли тираж?

Я, брат, здесь приболел, месяц отлежал в больнице. Барахлит сердечно-сосудистая система. Сейчас вроде ничего. Плохо одно – запретили курить. Пока держусь, но долго ли продержусь – не знаю, т. к. не могу работать без папиросы. А без работы – как?!

Читал о выходе твоей книги о Шолохове. Сердечно порадовался за тебя. Сейчас пишу специально, чтобы поздравить с выходом этой книги. Надеюсь, что ты пришлешь мне экземпляр на память.

Поздравляю с днем Сов. Армии!

Желаю добра и счастья.

18.02.66. Твой А. Иванов».

«Дорогой Витя!

Я получил твою книгу, которую сейчас с удовольствием, вечерами, на ночь, читаю, постигаю мудрость шолоховских образов в твоей отличной и глубокой трактовке, и вообще – радуюсь за то, что ты написал такое глубокое исследование. Ей-богу, молодец!

Мне кажется, теперь на тебя некоторые критические, да и чисто литературные круги будут поглядывать косо, потому что ты, вопреки установившимся, или, вернее сказать, установленным кем-то мнениям и оценкам некоторых книг, высказываешь свое, далеко не лестное мнение (напр., о книгах Либединского), споришь со многими критическими светилами. Ну и черт с ними, пусть смотрят косо.

Я еще раз поздравляю тебя, Витя, и желаю новых дерзаний и успехов. А за присланную книгу – огромнейшее спасибо.

Новое издание «Теней» я, наконец, увидел – на днях книга появилась в продаже в Новосибирске. Сюда на всю область прислали 780 экземпляров. А здесь разошлось бы легко 100 000!

Сейчас разделался со всеми театральными делами – чтоб они подохли, начал колупать новый роман. Идет пока туговато, но это ничего, со временем дело наладится, если не подведет здоровье. А со здоровьем что-то худо. Если раньше запросто мог сидеть за столом 8 – 10 часов, то сейчас с трудом 3 – 4 часа в день. Маловато! А в иные дни совсем ничего не клеится.

В Москве давно-давно не был, что там делается – не знаю.

У нас сейчас наступили теплые дни, начинает таять снег. Нынче было невиданное количество снега в Сибири. В Кузбассе, например, однажды замело с головой целый город – Междуреченск. Да и в самом Новосибирске, на окраинах, одноэтажные домишки засыпало с верхом. Ожидают грозный паводок.

В общем, если не утонем нынешней весной – то будем жить.

Желаю тебе добра и счастья! Привет А. Зеленову.

<30.03.66>. Твой А. Иванов.

(Датируется по штемпелю на конверте.)

P. S. Наша знаменитая улица переименована и носит теперь имя – Депутатская! Вот, брат, как! А. Ив.».

«Дорогой Витя!

Я только что вернулся из Крыма и очень-очень был рад получить от тебя письмо.

Ты все помнишь о той «кошмарной» сцене?! Боже мой, а я уже и позабыл. Многое там говорилось просто в пьяном запале. Причем все, в том числе и я, считают Шолохова великим художником. Мы ведь говорили о другом – о том, что он, при его чудовищном весе и авторитете, мог бы, если захотел, что-то сделать для нас, как-то облегчить нашу (в том числе и нашу с тобой) пис. участь. Ведь нас обложили со всех сторон, порой трудновато приходится даже писателям с солидными именами. Авторское право урезано до минимума. А что делается в некоторых редакциях журналов, в театрах, особенно в киностудиях?

Видишь ли, у нас есть Шолохов, но нет Горького. А ей-богу, он мог бы в какой-то степени оздоровить атмосферу. Он должен хотя бы занимать пост Генерального секретаря СП СССР. Уже одно это многое облегчило бы наше существование, как мне кажется.

Ну – об этом хватит.

Да, твое предложение насчет зам. гл. редактора заманчивое. Я бы с удовольствием покинул сей благословенный новосибирский омут, при условии, что мне как-то помогут на первых порах с квартирой. Я, конечно, могу обменять свою новосибирскую, но ведь именно в этом и надо помочь, без помощи больших организаций тут ничего не сделаешь.

Кстати, Дмитрий Иванович Зорин что-то обещал мне по поводу переезда, квартиры – помнишь, ведь при тебе было дело, но так и умолк. С тех пор от него ни звука. Наверное, по пьянке наобещал.

В общем, позондируй там еще почву, и если что-то будет положительное – срочно пиши, тогда я начну действовать. Первый-то шаг все же должен быть со стороны издательства, а то получится, что я ни с того ни с чего лезу напролом. Мне это совсем ни к чему. Валентине Михайловне можешь передать, что я согласен, а там пусть решают, если хотят.

Как же она сломала руку? Надо же такому случиться! Как у ней сейчас состояние?

При случае, если будет уместно, передай ей мое соболезнование.

Да-с, договор я на новый роман заключил, ты, наверное, знаешь. Срок – 2 года. Писать помаленьку начал. В общем, влез в кабалу.

Надеюсь, ты будешь моим редактором?

В Крым и из Крыма я летал через Москву, с аэропорта звонил в издательство, но тебя оба раза не было. Остановиться в Москве не мог, потому что был с семьей.

Как идут твои дела? Что пишешь? Обязательно пиши, если не начал – начинай новую работу. У тебя же великолепно (без дураков говорю) получается. Пиши, Витя, пиши, дорогой. Боже, сколько у нас книг, сколько интересных писателей, оригинальных, не заштампованных, которых критика пока не замечает. А сколько тем, сколько пластов нашей русской и трагической, и героической жизни пока еще не исследовано, не поднято?! А ведь умный критический писатель всему этому может помочь. Это ли не благородно и не благодарно? Это ли не может стать подвигом жизни?

Ну, желаю тебе всего самого наилучшего. Всем, кто меня знает, передай привет.

Обнимаю, дорогой.

15.08.66 г. А. Иванов».

«Дорогой Витя!

Шлю тебе самые мои сердечные поздравления по случаю 50-летия Советской власти и желаю всего-всего хорошего.

Надеюсь, что к 100-летнему юбилею ты все же женишься.

Обнимаю.

А. Иванов».

«Дорогой Витя!

С Новым годом!

Пусть Новый, 1968-й год принесет тебе много успехов, радостей и удач, а также большое личное счастье, поскольку, я надеюсь, в 1968-м году ты все же женишься!

Учти – в високосном году жениться особенно выгодно, т. к. семейное счастье будет на 1 день больше. А это – не мало.

А. Иванов».

<3.01.68.> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Кажется, все наиболее интересное из эпистолярного наследия Анатолия Степановича Иванова, адресованного ко мне, публикуется здесь. Есть еще около десятка поздравительных открыток, с Новым годом, с Первомаем, с Октябрьской революцией, с днем Советской армии. Но эти открытки с обычными в этих случаях словами, всяческими пожеланиями. На этом наша переписка закончилась. Последняя открытка оказалась пророческой – много перемен произошло в его и моей жизни. Он переехал в Москву, а я в этом году наконец-то женился. Но об этом чуть позднее.

9. «Моя Джомолунгма» Евгения Носова

А пока представлю еще одного «новобранца» издательства «Советский писатель». Не припомню как, но примерно в это же время в нашей редакции появился Евгений Иванович Носов. «Еще один Носов? – шутили в редакции. – Не хватит ли нам Николая Николаевича Носова!»

Плотный, немногословный, смущенно улыбающийся, по-провинциальному неповоротливый, Евгений Иванович вручил нам небольшой сборничек своих рассказов. Николай Иванович Родичев поручил рукопись прочитать мне, а второй экземпляр отправил кому-то из наших постоянных рецензентов. Выяснилось, что Евгений Носов уже опубликовал в курском издательстве небольшие сборнички, прорывался и на страницы местных газет и журналов, но в столице почти неизвестен.

Рассказы Евгения Носова просты, бесхитростны, с незатейливым сюжетом и будничными человеческими судьбами. Но за рассказанным на страницах – светлая, благородная, чувствительная душа истинного художника, воспринимающая радости и переживания своих героев как свои собственные. Покорил он меня своей простотой, за которой легко угадывалось глубокое сопереживание своим героям, какой бы «мелочи» в их жизни это ни касалось. Покорил и настоящим русским языком, умением лаконичными средствами рассказа или короткой повести лепить характеры, в достоверность которых веришь.

Мы не раз встречались, о чем-то разговаривали, говорили о том, что нужно включить в сборник все готовое, что у него есть: пробиться в план выпуска «Советского писателя» не так уж легко, конкуренция огромная, но редакция настоятельно рекомендует издать сборник рассказов и повестей Евгения Носова, и членам правления пришлось с этим согласиться.

Так книга «Где просыпается солнце» вышла в свет. Вскоре после этого увиделись мы в общежитии Литературного института, на улице Руставели, а на соседней улице Милашенкова я обитал с мамой. В комнате студента Игоря Лободина шел пир, как говорится, горой: Евгений Иванович встретился со своими земляками, курянами, по случаю выхода его книжки. Ну а как же без редактора? Так и я появился в этой талантливой компании будущих писателей. Разговоры, тосты, но меня привлекла женщина необыкновенной красоты, пожалуй, даже не красоты, а какого-то неповторимого своеобразия, какой-то необыкновенной светоносности, настоящей женственности. Я, конечно, как человек холостой, попытался поухаживать за ней, но она тут же охладила мой пыл: «Я другому отдана и буду век ему верна». И посмотрела на героя нашей пирушки. А Евгений Иванович, как бы не замечая моих пустых поползновений, вытащил очередную свою книжку (в этот день он многих одарил своей книжкой) и написал:

«Виктору Васильевичу Петелину, перед которым я робею и теряюсь: перед его умной скептической улыбкой, перед его чистой русской интеллигентностью, человеку, который вытащил меня за мои неандертальские уши, с вечной благодарностью.

Бутырки, 10 марта 1965 г. Женя».

Вот такую ироническую надпись предпослал книжке, которую мы вместе с ним издали в «Советском писателе». Конечно, я сделал все так, как просил Евгений Иванович Носов, мощный талант которого открылся мне много раньше других его почитателей.

Хороший урок я получил в тот вечер. Публикую здесь несколько писем Евгения Ивановича, в которых тоже есть некоторые подробности того великого времени, ушедшего для нас с ним безвозвратно.

«Виктор Васильевич!

Извините, что тотчас не ответил на Ваше письмо. Думал написать, как только закончу новый рассказ, тем более я его уже буквально дописывал, когда мне вручили Ваш конверт. Но непредвиденная переделка немного задержала. Так что не сочтите мое непонятное молчание за непочтительность Собакевича.

Недавно я получил экземпляры договора, подписал и выслал. По наведенным издательством справкам соотношение новых и переиздаваемых вещей такое: 6,5 л. и 4,5 л.

Мне не хотелось бы такого значительного процента переиздания, и потому посылаемую Вам «Варьку» можно было бы поставить вместо чего-то. Я думаю, следует изъять «Портрет». Я, правда, не очень разбираюсь в тонкостях издательских договоров и не знаю, возможна ли какая-либо перестановка «мебели» в сборнике после подписания договора. Но если это все же как-то можно сделать, то очень Вас прошу поправить интерьер книжки.

Мне самому трудно судить о своей новой вещи, но хотелось, чтобы «Варька» получила Ваше признание. Мне хотелось создать образ девчонки-подростка, очень непосредственной натуры, внешне некрасивой, неровной характером, подчас грубоватой, но стихийно одаренной чувством красоты и к тому же переживающей период предъюношеских смутных ощущений близкого счастья.

И еще хотелось бы попросить Вас о весьма прозаическом деле. Подписал договор, и хотя Сидоренко в своем письме уверял, что окончательно утвержденный экземпляр и перевод будут высланы мне незамедлительно – что-то нет ни того ни другого. Не произошли ли какие-либо неприятные изменения? Все мы верим и надеемся в устойчивость мира сего и сообразно со своими упованиями воздвигаем замки. Но иногда эти замки появляются на песке в силу каких-то непредвиденных обстоятельств. Не случилось ли чего и с моим замком? К тому же, уже начиная верить, что все идет как следует, я, будучи совершенно безденежным, начал потихонечку занимать под договор. Виктор Васильевич, очень прошу узнать, как там дела, и, если это возможно, поторопить с переводом, в чем буду Вам признателен под самую, как говорят, завязку.

Сообщите также, в какой степени я понадоблюсь Вам в процессе подготовки рукописи к набору. Это мне нужно, чтобы как-то спланировать свое ближайшее время.

Носов».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Вы – добрый волшебник! Захожу в кассу – правда! Все получилось, как по взмаху волшебной палочки. Большое спасибо! Немного можно отпустить свой ремень, а то я его уже застегивал на последнюю дырку и уже собирался прокалывать новую.

Я сейчас дорабатываю тот самый рассказ, который посылал на подверстку. Мне там не нравится конец, он как-то недогружен. Если Вам в принципе удастся его вставить в книгу, то я хотел бы, чтобы Вы имели в виду не первоначальный вариант, а тот, который я сейчас доделываю. Кажется, еще у меня для этого есть время. Поверьте, книжка с ним будет куда лучше, чем без него. Я думаю уже о том, что, когда сборник попадет в цепкие когти критики, и она начнет его терзать и расклевывать, то хотелось придать ему большую защищенность. А нет лучшего способа для обороны, чем более или менее крепко сколоченные вещи. Теперь уже надо считать, что сборник одновременно и Ваше детище и заинтересованность в его собранности обоюдная у нас с Вами. Разумеется, пишу я это не в порядке нажима, а в порядке товарищеской просьбы.

Что касается предложения об оформлении книжки, то для меня оно тоже показалось заманчивым.

Но поостыв от тщеславия, я все же решил отказаться. Во-первых, я никогда специально не занимался оформлением обложек, делал это от случая к случаю и очень страшусь не угодить. Во-вторых, раньше, когда я это делал, был несколько иной стиль оформления. За последнее время лицо книги намного посимпатичнело, ушли всякие завитушки, появилась строгая красота линий, цветовых пятен и т. д. Ребята сильно поднаторели в этом деле, и досталось это мастерство большим трудом. Так что мне сразу заседлать современного оформительского пегаса вряд ли удастся. И третье. Это уже чисто эмоциональное. Для меня лично гораздо приятнее всякая другая работа, чем своя. Приятнее своей неожиданностью, тогда как, пока я буду возиться с оформлением, утратится прелесть новизны. Взамен всего этого посылаю Вам скромный дар – картиночку. Это путевой набросок. Где-то за Бинском.

Если удастся поставить рассказ – дайте знать.

С приветом и благодарностью.

Носов».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Нет большей пытки, как читать собственные рукоделия. Читал верстку с превеликим отвращением и еще читал бы бог весть сколь долго, кабы не телеграмма. А посему посылаю. Поправок почти никаких, самая малость.

Если это дозволяется, то внеси, пожалуйста, дай команду. А в основном – это линотипные опечатки, и корректора сами с усами. За чем теперь дело с книжкой? И когда она примерно будет испечена?

А тогда, когда я заходил в издательство, мы с Володькой Сапожниковым пошли искать князя Можаева. Адреса у нас не было. Я помнил только улицу – Осипенко. Начали от «Балчуга», два раза прочесали всю улицу, расспрашивали во дворах и домах жильцов, де, не знают ли они, где поселился знаменитый писатель князь Можаев. Никто такового не знал. Пришлось обратиться в справочное бюро. Нам дали адрес, и потом, как выяснилось, мы два раза были в этом дворе. Я что-то помнил, что Можаев, прощаясь, нырял в какую-то мрачную подворотню. Князя дома не оказалось, он отбыл на свою балтийскую мызу, и мы, оставив ему свои визитные карточки, ушли. А ведь было договорено, что мы заберем князя и заедем за тобой, чтобы послушать Можаевские «По Муромской дорожке стояли три сосны». Поет он, сукин сын, потрясно. Забыл сказать, что искали мы его с огромным арбузом на руках. Ну, словом, все расстроилось, было довольно поздно и ехать к тебе без князя да еще в поздний час постеснялись. Забрались на «Поплавок», что отшвартован на Москве-реке, трахнули там тот арбуз, и ночью я деранул домой бакинским скорым.

Думаю, что мы еще обложим князя флажками в его берлоге за «Балчугом». Это сделать надо непременно, поскольку уж больно парень хороший и трепач непревзойденный к тому ж.

В ноябре – декабре, может, буду в Москве, загляну непременно.

С дружеским приветом».

Носов».

Примечание. Письма Е.И. Носов не датировал. Начало нашей работы над книгой «Где просыпается солнце» можно отнести к середине 1963 года (рецензирование, чтение, редактирование). Сохранился конверт последнего письма: 22.06.64. В начале 1965 года книга вышла, а 10 марта 1965 года состоялось памятное застолье, в ходе которого Е.И. подарил мне «нашу» книжечку. Естественно, я не только включил в сборник рассказов «Варьку», но и оставил «Портрет».

Часть третья

РОССИЯ – ЛЮБОВЬ МОЯ

Тут целый мир, живой, разнообразный,

Волшебных звуков и волшебных снов, —

О, этот мир, так молодо-прекрасный, —

Он стоит тысячи миров...

Федор Тютчев

1. О светлом и горьком Василия Белова

Я взялся за эти воспоминания под настойчивым напором обстоятельств... Сейчас многие мои товарищи, друзья, коллеги, мои современники, одногодки и старше, пишут воспоминания. Пишут, естественно, со своей точки зрения, пишут то, что подсказывает память, избирательная и прихотливая. И столько одностороннего и неправильного возникает на страницах этих воспоминаний, а вслед за этим следуют и выводы более молодых наших единомышленников, в искаженном свете представляющих ход недавней борьбы за возвращение русскому народу национального самосознания.

Вотчитаю статью Ю. Белова «Русские до боли «Перезвоны» (Советская Россия. 1999. 17 августа), очень хорошо здесь говорится о Валерии Гаврилине и Георгии Свиридове, но тут же следует фраза, вызывающая недоумение и даже возмущение: «Но шли годы, и о русском, как общем, стало забываться – Великая Победа уходила в историю. Но в 60-е возникло явление до сих пор не до конца осмысленное большинством. Сформировалась плеяда писателей, забивших в тревожный колокол о нелегкой судьбе русской деревни. Интеллигентствующие критики назвали русских писателей – Федора Абрамова, Василия Шукшина, Василия Белова, начинающего Валентина Распутина и других – «деревенщиками». А тема, поднятая русскими писателями, была не просто деревенской. Это была русская тема для всей России, не для русских только. Художественная литература всегда опережает время».

«О русском, как общем, стало забываться» – ну что еще может быть нелепее в наше время, чем вот эти фразы. «Сформировалась плеяда писателей...» Если сформировалась плеяда, то, значит, нужно искать тех, кто эту плеяду формировал, и не только формировал, но и пробивал в планы издательств, писал об этих писателях, рекомендуя читателям обратить на них внимание, тем самым формируя общественное мнение, тем самым формируя мнение власть имущих и пр. и пр.

Ну, ладно, думаю, Ю. Белов – человек молодой, публицист, как он сам представился. Но вот беседуют два главных редактора – Александр Проханов и Валентин Чикин: «Валентин Васильевич, ты помнишь, – начинает беседу Александр Проханов, – как в 1991 – 1992 годах мы предпринимали титанические усилия для того, чтобы соединить в патриотическое движение «красных» и «белых», «левых» и «правых»? Наши одухотворенные патриотические вечера, огромные залы. Мы же в наших газетах и на патриотических форумах стремились соединить всех патриотов, снять полувековую вражду и распрю. И это удается...» (Завтра. 1999. №32).

Мне-то казалось, что титанические усилия соединить белых и красных предпринимали еще Михаил Шолохов в «Тихом Доне» и Михаил Булгаков в «Белой гвардии», но им это не удалось: два русских гения только обозначили эту проблему – необходимость единства русской нации во имя будущего России как великого государства. Вслед за ними многие русские писатели предпринимали эти попытки – и в первую очередь Алексей Толстой и Леонид Леонов, Андрей Платонов и Вячеслав Шишков...

А ведь Валентин Чикин и Александр Проханов вроде бы серьезные общественные деятели, а говорят какие-то легковесные фразы: нет, все еще не удалось соединить всех патриотов. Если бы удалось, то Ельцина и его приспешников не было бы в Кремле.

Пишут воспоминания Сергей Викулов, Станислав Куняев. И хорошо, что пишут, но только уже сейчас необходимо вносить коррективы в ту картину, которая возникает под их пером, вряд ли стоит оставлять нашим потомкам решение вопроса – кто правдив, а кто субъективен. Историки литературы, дескать, разберутся и всех расставят по своим местам. Уже сейчас можно сказать, кто действительно играл определенную роль в формировании литературного процесса, а кто преувеличивает по своей тогдашней малости значение своей деятельности, кто субъективно, в свою пользу, трактует те или иные факты и фактики.

Нет, не забывали о русском как всеобщем в издательстве «Советский писатель», и Великая Победа не уходила в историю, а всегда была в наших сердцах. Я уже писал о том, что редакцию русской советской прозы в 1961 году возглавлял фронтовик Василий Петрович Росляков, потом блистательный поэт Владимир Павлович Туркин, его сменил фронтовик Николай Иванович Родичев. Редакцию русской поэзии возглавлял фронтовик Егор Исаев, а редакцию поэзии народов СССР – фронтовик Гарольд Регистан. Все мы в то время дружили, делились своими планами, а поэты читали свои стихи, в том числе и о Великой Победе, которую они лично в ратном подвиге добывали вместе со всеми народами СССР.

Постепенно менялся редакционный состав. В качестве рецензентов я привлек своих друзей-единомышленников – Олега Михайлова, Виктора Чалмаева, Михаила Лобанова... Иные рукописи, договорные и просроченные, нуждались в том, чтобы довести их до определенной кондиции. И тут на помощь приходил или Кузьма Горбунов, старый писатель, привлекший к себе внимание еще в начале 30-х годов, или Олег Михайлов, не только превосходный рецензент, но и талантливый редактор, способный дать ювелирную правку текста, дать так, чтобы своим вмешательством не обидеть автора. Чаще всего редактор и автор в итоге совместной работы становились друзьями, между ними устанавливалась переписка, которая сейчас становится бесценным свидетельством тогдашних настроений, тогдашнего положения в литературе, свидетельством отношений между писателями и цензурой, между писателем и власть имущими вообще.

В издательство «Советский писатель» один за другим приходили Евгений Носов, Василий Белов, Виктор Астафьев, хотели привлечь Константина Воробьева, пришли Василий Шукшин и многие другие молодые писатели, почувствовавшие, что «Советский писатель» готов издавать истинно русскую литературу. Ведь Евгений Носов, Василий Белов и Виктор Астафьев учились почти одновременно на Высших литературных курсах при Литературном институте, хорошо знали друг друга и успех каждого с радостью разделяли. После выхода книги Евгения Носова пришли и Белов и Астафьев.

Николай Иванович Родичев отбыл на несколько месяцев в творческую командировку на Дальний Восток писать повесть, оставил меня исполняющим обязанности заведующего редакцией русской прозы в самое горячее время: нужно было составлять план выпуска на 1965 год и план редподготовки на 1966-й. Каждый редактор предлагал пять-шесть «своих», получалось чересчур много, а мест в плане мало, вот и возникали конфликты, начиналась подковерная борьба за место в плане. Угодить всем страждущим было просто немыслимо, обиженные жаловались Лесючевскому и Карповой.

Где-то весной 1964 года под бременем этих забот я тоскливо смотрел в подготовленный редакцией план выпуска на будущий год, ведь столько интересного и значительного еще оставалось за пределами планами. Тут стремительно входит в редакцию Николай Васильевич Лесючевский.

– Виктор Васильевич! Почему вы не включили в план выпуска рукопись нового романа Ильи Сельвинского о революции и Гражданской войне?

– Рукопись только недавно поступила. Я отправил ее на рецензию Кузьме Горбунову, вскоре он обещал...

– Нечего ждать рецензию, Илья Сельвинский – известный поэт, профессиональный писатель. А что у вас в плане выпуска?

Я посмотрел в подготовленный проект плана, назвал первые имена в алфавитном порядке.

– Балябин, Белов, Карпенко, Носов...

– Какие-то Кучкины-Мучкины, а Сельвинского нет. Ставьте в план выпуска.

– Из Кучкиных-Мучкиных могут новые Шолоховы вырасти, а из Сельвинского – только Сельвинский, – вдогонку уходящему Лесючевскому бросил я.

Все эти годы издательской деятельности я действительно жадно читал рукописи неизвестных авторов в надежде, авось найду нового Шолохова. Вот вгорячах и признался Лесючевскому.

Естественно, в план выпуска 1965 года поставили рукопись Ильи Сельвинского, а Белов, Балябин, Карпенко и другие «мои» рукописи оказались вне плана. Из «моих» попал только Евгений Носов, книга которого и вышла в 1965 году, о чем здесь уже говорилось.

Приведу здесь несколько фраз из писем Николая Родичева, посланных мне из Хабаровска, где он надолго застрял, работая над новой повестью, а я слезно умолял его вернуться на работу, мне тоже нужно дорабатывать «Гуманизм Шолохова»; к тому же исполнять обязанности заведующего – это значит каждый день ходить в издательство, принимать авторов, разговаривать с редакторами, с начальством и пр. и пр.

«Ты меня ждешь в Москве, – склонный к юмору, писал Николай Иванович 12 августа 1964 года, – ая ползаю по большой карте Северного Сахалина и Камчатки, в ожидании армейских документов на вылет туда и в ожидании кирзовых сапог, положенных мне согласно новых условий жизни. Насчет жизни я не оговорился, ибо всегда предпочитал вот такую размашистую бродячую жизнь среди незнакомого мне люда и среди незнакомых сопок...

В общем, ты уже по эпиграфу догадался, что мне здесь нравится. Я для прогулки выбираю поближе закоулки: на Сахалин, на погранзаставу, где можно было бы побеседовать с беженцами-китайцами. Написал рассказец, сочинил ответ одному армейскому прозаику с убедительной просьбой заняться изучением новых уставов, вместо написания новелл. Любовь к этому во многом еще дикому, мятежному краю возникла отнюдь не из нелюбви к издательству. Дела издательские меня тревожат. Чаще других вспоминаются фамилии засланных в набор моих авторов. Проследи за рукописями Любимова, поступившего к нам недели 2 тому назад из редакции «Известия» с письмом Аджубея или Иващенко; и за прохождением рукописи Амлинского, которая поступила с 2 рецензиями. Здесь не помешал бы и твой собственный глаз.

Других рекомендаций не даю, поскольку ты не выполнил прощальных наставлений. Следи за своевременной сдачей рукописей в производство – это главное. Второе: распределяй (и требуй выполнения) на чтение редакторам рукописи. А третьим останется – подписание документов и чтение рецензий. Четвертым – береги здоровье. Если ты будешь ежедневно сидеть «от» и «до», ты скоро выйдешь из игры. Физически окажешься непригодным к этой изнурительной по нервной нагрузке работе».

Через какое-то время в отчаянии я посылаю Н. Родичеву письмо или телеграмму: не могу я каждый день ходить на работу, столько замыслов, столько нужно прочитать, написать, к тому же и теннис полюбился настолько, что я был готов каждый день играть, играть... А перед игрой с Олегом Михайловым столько возникало интересных разговоров, он вел переписку с парижской эмиграцией, писал книгу о Бунине, которую задумал представить как кандидатскую. К тому же он стал ведущим рецензентом нашего издательства, а рецензии хорошо оплачивались...

На мой скорбный плач Николай Иванович отвечал письмами или телеграммами. Вот одна из них: «Дорогой Виктор Васильевич свет моих очей небольшому сожалению меня задерживают конца сентября службы особой нет но торчать надо использую возможности завершаю третий рассказ предстоит еще одна поездка Сахалин или Приморье Приношу глубокую признательность за добрую помощь жди терпи надейся = Николай».

Или вот еще одно «издевательское» письмишко:

«Дорогой Виктор Васильевич!

Буйный ты сиротинушка!

В непрестанных думах о дне и часе нашего свидания (делового), в поисках, чем бы задобрить тебя, я умыкнул один документик об истоках китайских шатаний. Перепечатал специально для тебя, дабы у тебя было чем заняться в томительном ожидании нашей встречи.

А вообще, милый, я на службе. Хожу в мундире и подчиняюсь всем законам и распоряжениям, согласно уставам. Срок отъезда 5 X, но я вылетаю за счет уплотнения служебного времени где-то вокруг 1 окт. Постараюсь до 1-го. Обнимаю. Ник. Родичев. 21. IX. 64».

Прилетел, конечно, гораздо позднее, после 10 октября. Я тут же уехал в отпуск в Сухуми, работать над завершением книги о Шолохове.

26 октября Николай Иванович написал мне письмо, 29-го я его получил:

«Дорогой Виктор Васильевич!

Рад твоему слову и тому, что ты акклиматизировался в местах, где люди живут преимущественно голыми.

Молюсь о твоем благополучии. Писать о нашей работе – дело бесполезное. Это означало бы измерять воду в быстротекущей реке. Причем не всегда чистую воду – современную, химизированную.

Кручусь. Оставил ты мне богатое наследие в виде папок нечитаных и неотвеченных дел. Разбираюсь. Затеял перепроверку папок, карточек. Везде прорехи, везде нужны часы и часы «досужих» сидений. Сижу. Каждый день с утра и до ночи. И вдвоем будем сидеть до Нового года, пока не отрегулируем свой (нрб).

Продолжаю чистку портфеля. Поступает в среднем по 1 рук. в день. Раньше было по три. Из твоего списка пока не сделано ничего, кроме мелочей.

Очень много отнимает времени партработа. Готовлю экономич. совещание.

Нужны (ряд) контрольных читок, но тебя нет, некому этим делом заниматься. Одним словом, жду. Для полной нагрузки, для подпряжения в наш общий возок.

Ничего не пишешь о рукописи. А зря. Если у тебя успехи только по акклиматизации, то это решение проблемы лишь по форме. Иду по жизни с полной нагрузкой. Но возраста пока не чувствую. Если что и чувствую всерьез, это то, что напрасно засел в наш уважаемый кабинет. Лучше было акклиматизироваться на Сахалине. Там тоже климат подходящий.

Не хватит ли тебя развлекать? Боюсь впасть в старческую сентиментальность».

Так вот мы и переписывались, исполняя высокие обязанности руководителей главнейшего отдела издательства «Советский писатель».

И при всем при этом я вспоминаю об этом времени как о счастливой поре. Я узнал кухню издательства, узнал, что я могу, а что не могу... Дать толстую рукопись из «самотека» на рецензию нуждающемуся писателю, договорную – члену правления издательства; взять на чтение, а потом и на редактирование рукопись нового для издательства автора; а вот «старые» авторы все уже распределены по редакторам, которые уже ждут от «своего» писателя новую вещь, знают, кому ее послать на рецензию, кто ее поддержит на обсуждении плана. Если захочешь ты что-либо изменить, то скандал обеспечен, нет, не в открытую, а тихо зашелестит слух-слушок по коридорам издательства, дойдет, естественно, до Лесючевского и Карповой, начнутся разбирательства. Да, кстати, «старые» писатели меня меньше всего интересовали, среди них нового Шолохова не найдешь.

И вот однажды, когда Николай Иванович «ползал» по карте Северного Сахалина, а я исполнял обязанности заведующего редакцией русской прозы, в кабинет зашел молодой человек, небольшого роста, стеснительно поздоровался и протянул мне рукопись:

– Мне сказали в редакции, что рукопись я должен передать вам. Моя фамилия Белов, Василий Иванович Белов. Тут небольшая повесть и несколько рассказов.

К тому времени я прочитал многих современных прозаиков, перелистывал журналы в поисках новых имен, просматривал новинки других издательств. Нет, Белова я не знал. Но на вид он еще так молод, чуть за тридцать. Я стал расспрашивать Василия Ивановича. Родился в деревне, мать и до сих пор там живет, учился в Литинституте, работал в райкоме ВЛКСМ, печатался, в «Советской России» вышла небольшая книжка. Ну а почему сразу в «Советский писатель»? Есть же и «Молодая гвардия», тем более в прошлом комсомольский вожак. Об этом и спросил.

– Мои рассказы и повесть вряд ли подойдут издательству «Молодая гвардия», – словно бы услышав мои внутренние сомнения, сказал Белов. – Я больше пишу о современной деревне... Если вы интересуетесь положением в современной деревне, то, может, и почитаете...

Что-то подкупало в этой простоте и доверительности, которая исходила от Василия Ивановича Белова, немногословного, стеснительного, чуть-чуть неуверенного в себе, ведь он пришел в «чужое» издательство, тут и «своих» полно, а всех даже и такое мощное издательство прокормить не в состоянии, конкурс рукописей был слишком велик, даже не столько рукописей, сколько имен, порой и дутых. Но и дутые были «своими». Не выбросишь, столько лет кормили.

А наша задача с Н.И. Родичевым как раз и заключалась в том, чтобы привлечь новые, свежие силы в издательство, а значит, и в русскую литературу вообще. Белова я быстро прочитал, за день-два. Понял, что это настоящая русская проза, действуют истинно русские люди, говорят на подлинном русском языке. Но ведь эту рукопись надо провести через авторитетное рецензирование. Кому дать, чтобы поддержать это молодое дарование и поставить в план издания? Это мучительный вопрос. От этого очень многое зависело в судьбе рукописи, а значит, и в судьбе ее автора. А тут совсем еще молодой, никто о нем и не слышал. Лаптев Юрий Григорьевич, мелькнуло у меня, и проректор Литинститута, и лауреат Сталинской премии, сам пишет о деревне. Кому ж еще, как не ему. Вскоре Юрий Лаптев принес рецензию, я лихорадочно смотрю на последние абзацы рецензии: печатать в таком виде не следует. М-да-а. Такого я не ожидал. А Юрий Григорьевич начинает мне объяснять, что если напечатаем такое произведение, то завтра же нас всех разгонят, обвинят в клевете на колхозное крестьянство, как уже не раз бывало в нашей истории литературы, а вы, Виктор Васильевич, еще молодой и этого не знаете, а я все это сам пережил.

Что я мог возразить этому старому и, в общем, очень милому человеку? Что я сам историк литературы, знаю историю «Тихого Дона», «Белой гвардии», «Русского леса»? Нет, этим делу не поможешь. Отрицательная рецензия налицо, нужно было срочно что-то предпринимать, чтобы спасать положение. Я ведь рукопись прочитал, знаю ее достоинства и недостатки... Позвонил Виктору Чалмаеву, который иной раз выручал нас, охотно брал рукописи на рецензию. Я рассказал Виктору Андреевичу о своих впечатлениях о прочитанном, «забыв» сказать о рецензии Ю.Г. Лаптева. Но смысл нашего разговора – поддержать молодое дарование. Никогда я не давал рекомендации рецензентам, с уважением относился к каждому мнению, а тут я выразил своему другу, однокашнику по университету, открытую просьбу – поддержать. Но и тут ничего хорошего не получилось – Виктор Чалмаев написал еще более хлесткую, жесткую рецензию – печатать нельзя. Что было делать? Одна из них принадлежит члену правления издательства... И я написал редакторское заключение – таков был порядок, – в котором, обобщая рассмотрение рукописи в редакции, высказал вместе со своими положительными оценками рекомендации рецензентов по доработке рукописи. Рукопись перспективная, автор молодой и талантливый, необходимо заключить договор и отослать рукопись на доработку.

Так мы с Н.И. Родичевым и сделали, а после доработки, думали мы, дадим другим рецензентам. В итоге так и получилось. А между тем «Привычное дело» было опубликовано в журнале «Север». Белов прислал мне экземпляр журнала, я срочно написал рецензию, отдал ее в «Огонек», и Николай Сергованцев тут же поставил ее в номер, а Софронов подписал.

А поддержка «Огонька» в то время много значила в судьбе писателя. «О светлом и горьком» – так называлась рецензия, с которой, в сущности, началась известность Василия Белова, но ни один из критиков, писавших впоследствии о Белове, не сослался на эту первую рецензию о «Привычном деле». (Смотрите, господа критики и историки литературы, июльский «Огонек» (1966. № 29).)

О СВЕТЛОМ И ГОРЬКОМ

(В. Белов. Привычное дело. Повесть. Север. 1966. № 1)

Имя молодого талантливого прозаика Василия Белова сейчас довольно широко известно, а ведь всего лишь два-три года назад оно еле приметной точкой мелькало на литературном горизонте. Повесть «Привычное дело» – новый шаг в становлении многообещающего литератора.

В центре повести «Привычное дело» – крестьяне, живущие на не слишком щедрой к человеку вологодской земле.

Глубоко и поэтично, с тонким пониманием побуждений духовной жизни воссозданы образы Ивана Африкановича и Катерины – главных героев повести. С улыбкой и каким-то непостижимым стоицизмом переносят Катерина и Иван Африканович все трудности и беды, выпавшие на их долю. Автор описал будничную жизнь одной семьи: девять человек детей, всех их надо накормить, обуть, одеть. Родителям приходится тяжело. А они не теряют бодрости духа, стойко переносят все лишения.

Буднично и, казалось бы, спокойно течет жизнь вологодской деревушки. Ничего особенного не происходит здесь. Иван Африканович и его молодой друг Мишка, чуть-чуть «перебрав», заезжают в полночь к дальней родственнице и сватаются к ее сорокалетней дочери-вековухе. Жестоко обидевшись, дочь выгоняет непрошеных сватов. А наутро уже вся округа знала об этом происшествии. Кому смех, а кому слезы. Юмористические сцены сменяются драматическими, ненавязчиво передавая подлинную правду деревенской жизни, где юмор зачастую соседствует с драмой.

В этой небольшой повести много прекрасных сцен, эпизодов: герои работают, поют песни, растят детей, обсуждают последние новости международной жизни. Внешне ничем не выделяются Иван Африканович и его жена Катерина. Но В. Белов знает их не только внешне. Пристально вглядываясь в своих односельчан, с которыми прожил и работал немало лет, В. Белов обнаруживает в них множество редкостных качеств – доброту, целомудрие, достоинство. Иван Дрынов, Катерина, бабка Евстолья – это подлинно народные характеры, глубокие, сильные своим духом.

В. Белов описывает жизнь деревни в тот момент, когда низкая оплата трудодня, всевозможные запреты, сковывавшие самостоятельность и личную инициативу крестьянина, нарушения Устава сельхозартели и прежде всего принципа материальной заинтересованности мешали людям жить на родной земле.

В минуту отчаяния (отобрали сено, накошенное ночью в лесу) ушел из деревни и Иван Африканович. Он пытается оторваться от родной земли в поисках лучшей доли для своей семьи. Но земля жестоко мстит ему за эту измену, пусть временную. В. Белов с глубоким проникновением в душу этого обаятельного человека показывает, как он оттаивает, возвращается в родное село.

Естественно, Белов жил в Вологде, а повесть «Привычное дело» не умещалась в прокрустово ложе издательских требований, между нами возникла оживленная переписка.

Публикую здесь письма Василия Белова для тех, кто любит творчество этого замечательного писателя, кто интересуется тем, что думал и чувствовал он в борьбе за свое «Привычное дело», за то, чтобы быть самим собой, за то, чтобы восстановить утраченное после первой публикации в журнале «Север».

«Привычное дело» было опубликовано в издательстве «Советский писатель» в 1968 году, великолепное оформление сделал Евгений Капустин, фронтовик, тонкий мастер, чудесный человечище, о нем вспоминает Белов в письмах. И вообще книга вышла праздничная, не только по оформлению, но, главное, нам удалось полностью сохранить в конечном счете авторскую волю, не нарушая ее, не искажая представленное, как это иной раз бывало в то непростое время.

В.М. Карпова не раз говорила мне как редактору книги, что «Привычное дело» мы должны печатать по расклейке журнала «Север». «Ну, как же печатать по расклейке, Валентина Михайловна, если автор недоволен этой публикацией, если он представил авторизованную машинопись, которая существенным образом отличается от опубликованного?» Цензура требует, продолжала настаивать Валентина Михайловна, но честь ей и хвала, она умела слушать, а не веря, сама читала и принимала решение, порой правильное, иной раз в угоду времени, но тут уж ничего не поделаешь: руководителем не станешь, если не научишься слушаться и прислушиваться к мнению руководящих органов.

«Там, за тремя волоками» называлась книга Василия Белова, вышедшая в «Советском писателе», к сожалению, цензура сняла все-таки два рассказа, о которых В. Белов вспоминает в одном из писем:

«Виктор Васильевич!

Пишет вам Белов – тот вологжанин, что был у Вас не так давно.

Сначала хочется Вас поблагодарить за участие и поддержку, жаловаться на собственную судьбу – гнусная штука, но я немножко пожалуюсь Вам. Помните, Вы говорили о возможностях рецензирования. Я был бы весьма Вам благодарен, если б эту возможность реализовать как-то. Необязательно сразу. Я говорю в общем плане.

Далее. Недели через две я закончу очерк «Грозы над крышами», предназначенный для «Нового мира». Листов 5 – 6. Что, если один экземпляр я пошлю Вам? Или подождать, пока его не опубликуют? Я, правда, не знаю, что получится, но пока мне эта работа нравится, делаю ее с увлечением.

Хотелось бы спросить у Вас и о другом деле, связанном с моими рассказишками, с их изданием.

Очень прошу, черкните письмецо. С искренним и глубоким уважением.

Белов.

14 сентября 1964 г.».

А вот письмо заведующему редакцией Н.И. Родичеву.

«Здравствуйте, Николай Иванович!

Пишет Вам Белов, вологжанин. (Нас как-то знакомил Чернолусский.)

Неудобно и стыдно напоминать о себе, но я решил это сделать.

Дело в том, что я послал в «Сов. пис.» рукопись рассказов. Я прекрасно знаю трудности, связанные с изданием книжицы, и посему не очень претендую на успех этого дела. Но может быть, и что получится, может быть, можно втиснуться хотя бы в план. Помнится, в разговоре с Петелиным промелькнула эта возможность.

Кстати, при случае передайте ему поклон.

Привет от наших вологодских литераторов от Саши Романова и Сергея Викулова.

От души желаю удач и надеюсь, Вы напишете мне письмишко. С приветом Белов.

31.03.1965. Вологда, ул. Самойло, 9, 59. (Телефон только в отделении: Облисполком, 3 – 70)».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Спасибо за письмо, за заботу, сердечный поклон всем «окопникам».

Насчет рецензирования – ерунда, ничего и не надо делать. Это я тогда намекал из-за денежного кризиса. Теперь вроде бы ничего. Выжил.

Наверно, Женя Носов трепанулся?

Да, насчет очерка я вряд ли что буду предпринимать.

Твардовский может быть и прав, очерк с подлинными, документальными фамилиями и фактами печатать не стоит. Я этот очерк пушу «молевым» сплавом, для рассказов и т. д.

Не смогли ли бы Вы при случае передать поклон В. Чивилихину и Рослякову? (Хотя я и не знаком с ними.) Еще привет Родичеву и, если увидите, Олегу Васильевичу Волкову.

За сим очень вам признательный.

Белов.

14.IV.65».

«Виктор Васильевич, здравствуйте!

Решил написать письмишко, т. к. не знаю, что еще надо сделать в смысле моего сборника.

Был в Москве два дня, хотелось Вас увидеть, да так получилось, что не увидел.

Ник. Ив. говорил, что все идет своим чередом, примерно так же говорил и В. Чалмаев, но все равно у меня ощущение тревоги: как? что?

«Привычное дело», сокращенное на два листа, появится в первом номере «Севера», может быть, это облегчит продвижение сборника. Правда, с этой штукой мне бы хотелось кое-что поделать. Надо выбросить (как мне кажется) былину и выправить некоторые слишком прямолинейные места. И еще: на мой взгляд, совершенно необходимо совсем убрать из сборника два рассказа – это «В гостях» и «Бабушкин праздник» (о выборах).

В художественном смысле мне почему-то их не жалко, а дразнить гусей также не входило в мои планы.

Напишите мне, так как от судьбы сборника и от работы с ним зависят все мои ближайшие планы.

Дополнить чем-либо рукопись я не могу, так как связал себе руки несколькими начатыми повестями, и когда они закончатся – неизвестно.

С искренним почтением. Белов».

<12.11.1966> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Виктор Васильевич!

Шлю Вам поклон и журнал с моей оскопленной штукой.

Сократили ее на два листа, да ошибок полно, да еще правили, и без моего ведома, что особенно неприятно и взбесило.

Очень надеюсь, что в сборнике будет не этот испорченный вариант, что в журнале.

В Москву мне хочется, и я приеду – будете ли Вы там в конце апреля? Сообщите. Обрадовали Вы меня 35%, так как уже полгода живу в долг, деньжат бы не мешало.

Может, послать мне бумажку в бухгалтерию, чтобы перевели в Вологду?

Но я боюсь, что 14 листов в сборнике не наберется. Может быть, привезу два новых рассказишка, если успею доделать. Если Вы собираетесь куда уехать – сообщите мне, я в это время и не поеду.

Сердечный привет Н. Родичеву.

За сим до близкой встречи.

Ваш Белов.

12.IV.66».

«Здравствуйте, Виктор Васильевич!

Получил Ваше письмо и отвечаю сразу же и откровенно. Письмо несколько ошарашило меня. Пытаюсь согласиться со многими Вашими высказываниями, и у меня ничего не выходит.

Не произошло ли чего в издательстве за это время (я говорю относительно моей рукописи). Может быть, то, что Вы пишете о «Привычном деле», является точкой зрения издательства, а не Вашей лично? Признаюсь Вам, что тогда письмо было бы менее горьким для меня.

Я понимаю, как сложно, как щепетильно положение редактора. Особенно когда рукопись вызывает естественное раздражение известных кругов. И мало кто знает из читателей, что в какое-то время создателем книги менее всего является писатель... Вы понимаете, о чем я говорю.

Если говорить о моем сборнике, то теперь уже не я, а Вы создаете книжку. От Вас зависит, какой она родится. И родится ли вообще. Извините меня, но я здесь человек уже как бы посторонний, мое дело (может быть, менее тяжкое) сделано. Я уже отработанный пар. Я уже ничем Вам не помогу, я смогу только наблюдать, а как-то у Вас получится?

Теперь – хотя это и противоестественно – попробую войти еще раз в уже сыгранную мною роль. То есть защитить перед Вами, как перед читателем, то, что сказано в «Пр. деле».

Вы говорите, что все хорошо, но слабо показан колхозный мир, окружающий героев, слабо показан человек в борьбе с несправедливостью. И что я подчеркиваю только долготерпение Ив. Афр., покорность судьбе.

Но, Виктор Васильевич, именно это я и хотел подчеркнуть! То бишь не долготерпение, а неспособность, неумение Ив. Аф. бороться с несправедливостью, – это была моя задача с самого начала. Кстати, он не такой уж покорный, как Вы пишете. Да и выжить в деревне, выстоять в такой обстановке как раз и могли только такие; другие же, сильные и деятельные, давно либо сгнили в тундре, либо уехали в города.

Да еще неизвестно, слабый ли Ив. Афр. Слабый, если считать слабостью способность выживать в самых невероятных условиях. Может быть, это и не заслуга, быть таким. Но ведь он еще и не больно покорный. Помните, как он хватает в конторе кочергу, когда его не отпускают из деревни? Или как взъерепенился, когда ему не дали поплясать? Я как раз и хотел описать такого Ив. Афр. Разве я не имел на это право? Описать такого мужика, который боится уполномоченного, но способен разогнать с колом всю деревню? Не ошибка и то, что я не касался общественных производственных конфликтов. Чтобы о них писать, надо писать уже другую повесть (и я ее напишу), нужны другие герои, все другое. Эту же вещь я и хотел сделать так как есть, т. е. без тех качеств, за отсутствие которых Вы меня упрекаете.

Я согласен с Вами, что одной традиции «Матренина двора» мало для русской литературы. Конечно, мало. Но, Виктор Васильевич, не торопите события. В нашей литературе будет все: и новые бунтари, и новые Аксиньи с Мелеховыми. Все дело к тому идет, и процесс этот необратимый.

Уж больно стыдно говорить о самом себе, но я знаю, что через полтора-два года у меня будет новый, совсем не такой Иван. Но мне нужно было пройти через Ивана Африкановича. Пройти именно через такую книжку. Я убежден, что через это нужно пройти и читателю, иначе бы я не стал писать.

И вот еще что. Если б я, Виктор Васильевич, сделал эту вещь такой, какой Вы хотите видеть, то есть сказать полную, как Вы пишете, правду, то пробить, опубликовать книжку было бы еще труднее. Я бы мог описать и эту, полную правду, описать, что получается, когда Африкановичи вдруг начинают понимать, что к чему. Если б я ее написал, вот тогда действительно была бы пища для наших недругов...

Виктор Васильевич, поняли ли Вы меня? Я бы хотел послать рукопись в первых числах июля. Напишите, что за обстановка и какова угроза стычки с Главлитом. В этом смысле я выбросил кое-что, поправил. Совсем убрал рассказ про выборы. Объем получается только 14 листов. Думаю, что «Самовар», «Скакал казак» и еще два новых рассказа мне удастся опубликовать в журналах в ближайшие месяцы. Может быть, это облегчит Вам работу. Из той книжки я взял два рассказа: «Весну» и «Речные излуки», думаю, что надо было сделать это.

То, что написано в начале моего письма, надо бы сейчас, в конце, ну да ладно. Поклон Николаю Ивановичу. Жду Вашего письма и крепко жму руку.

Белов».

20.VI.66».

Примечание. Действительно, я несколько «ошарашил» В. Белова тем, что привел мнение рецензентов как мнение редакции, на этом основании мне удалось заключить с ним договор, потом выписать и одобрение, т. е. 35%. А подробное свое мнение я высказал в статье «Россия – любовь моя» (Волга. 1969. № 3) и в «Огоньке» в 1966 г.

«Виктор Васильевич, здравствуйте!

Не так давно возвращался я с Кавказа, останавливался в общежитии Литинститута.

28-го часов в 11 – 12 заходил к Вам домой, но никого не было.

Решил, что Вы где-либо в отпуске. Сейчас уезжаю в деревню.

Поработать очень хочется.

Рукопись высылаю сразу, как только доделаю один рассказ. Если не лень – черканите по адресу: Вологодская область, Харовский р., п/о Азла, д. Тимониха.

Желаю хорошего труда и здоровья.

Белов».

1 августа <1966> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Здравствуйте, Виктор Васильевич!

Получил Ваше письмо в Тимониху. (Кстати, опять я еду туда до Нов. года.)

В моем молчании не было ничего такого. Писать особо нечего. Дела мои не ахти какие. Съездил на Восток, угробил время почти зря. Служба есть служба, к тому ж тамошняя погода не по моему носу. Ветер, влажность большая, к вечеру температура повышалась целый месяц (моя, разумеется). Еле выбрался. Год прошел бездарно, сделано очень мало. И хуже всего, – плохо работается, ничего не хочется делать.

На днях я послал в редакцию изд-ва рукопись сборника. Мне бы хотелось видеть его именно в таком составе и в такой последовательности. «Пр. дело» сокращено до журнального варианта, только оставил я главку «Бабкины сказки» о пошехонах. «Самовар» переименован в «Такую войну». Все вещи Вам знакомы. Только в конец я решил поставить зарисовку «Бобришный угор», не известную Вам. Это зарисовка как бы подводит итог, что ли. Раздумья об уходящем, чтоб больше не возвращаться к этой больной для меня теме.

Еще вставил в последний раздел рассказик «На Росстанном холме».

Эта штука мне не очень нравится – она сентиментальна и традиционная. Но название символическое: «Росстань» – слово, происходящее от «расставаться». На этом я и расстанусь с темой уходящей деревни...

Черкните, как и что.

Я буду в деревне числа до 25 декабря. Если нужно, то в январе приеду в Москву. Да так и так, вероятно, приеду в январе. Я говорил с главным художником насчет оформления, он обещал подобрать человека, знающего северный крестьянский быт и культуру северную. Уж больно не хочется, чтобы сборник оформлялся человеком несведущим. Не помню фамилию художника. Жду вестей.

Желаю Вам удач в личных делах и жму руку.

Белов.

8 декабря 1966».

«Здравствуйте, Виктор Васильевич!

Шлю Вам поклон и спасибо за письмо. Двадцатые числа для моего приезда очень подходят – приеду наверняка, если буду здоров. Кстати, за это время мне хотелось бы поделать кое-что с «Бобришным угором» (убрать красивости, лишнее философствование, сделать его проще и лиричнее).

Насчет оформления я полностью полагаюсь на Вас, лишь бы не было ляпсусов в смысле сельской специфики, а то это бывает. Знаком ли Капустин хоть немного с нашей северо-зап. деревней? В общем – смотрите сами.

О книге Вашей я узнал нынче осенью, но купить ее не смог, т. к. был в деревне, а сейчас ее в Вологде нет. Говорят, была, но еще летом распродана; надеюсь, Вы подарите ее мне. Насчет обсуждения «Пр. д.» в Союзе я слышал от А. Яшина (он сейчас в Вологде, в больнице, лечит бронхит, а потом сбирается на медвежью охоту). А насчет выдвижения я ничего не знаю, это Ваше сообщение вызвало во мне растерянность, уж если до меня дело дошло, то до чего же докатилась великая русская лит-ра! Ведь мне-то больше всех ясно, как это мелко, малохудожественно, по сравнению с тем, как бы оно должно быть.

Да, а Шмелева я ничего не читал и что есть уже «Росстани», не знал совсем. Вот ведь как. Но я думаю ничего, слово «росстань» коренное, русское и повториться не грех. Позвольте хоть и с запозданием, но поздравить Вас с Новым годом. Крепко жму руку.

Белов.

5.01.67».

«Виктор Васильевич, привет!

Шлю поклон из Тимонихи. Все собирался в Москву, потому и не ответил. А вдруг все бросил и уехал в деревню, какая-то сила, инстинкт что ли, бросила меня в родные места. Живу тут как пустынник, есть время поразмышлять и что-то поработать.

И все отсюда кажется каким-то незначительным и суетным.

Не звонил ли тебе Степанов из «Правды»? Он приезжал, чтобы я доделал им статью. Я просил позвонить его тебе, т. к. почта из-за распутицы у нас не ходит и когда ты получишь это письмо – бог знает. С радио зря обижаешься, т. к. давать мне им пока нечего. На «Расст. холме» был уже опубликован в «Лит. России», а других пока нет. Конечно, рубли бы мне не помешали, но что сделаешь? Ну, теперь весна, можно скоро и на подножный корм...

СП приглашает в Москву на 4.V. Может, и приеду. Черкни. Я буду здесь, но лучше на Волгу, жена письмо перешлет.

Интересно, как движется сборник? Что сам сейчас делаешь? Передай мой поклон твоей великолепной матушке, она так похожа чем-то на мою. Еще передай привет Капустину и Максимову. (С Вл. Максимовым я познакомил Белова в ЦДЛ. – В. П.)

Желаю энергии и удачи. Крепко жму руку.

Белов.

16 апреля <1967> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Виктор Васильевич, шлю тебе сердечный поклон. Письмо получил. Телеграмму Карповой послал. Признаться, у меня не было особых надежд на благополучный исход, но в глубине души я все же надеялся, что все будет нормально.

Черт возьми, но ведь 25 лет прошло с тех пор – четверть века! До каких пор нельзя писать того, что было тогда? Ведь в рассказах нет и сотой доли всей правды, всей тогдашней действительности, ведь если б описать то время по-настоящему честно, то куда бы было этим двум рассказишкам!

И многие еще не знают, что пережили тогда русские люди, а самое обидное, что и знать не хотят – вот что обидно!

Ну, ладно...

Черкни мне подробности.

Карпова по телефону меня заверила, что весь остальной текст остается прежним – если б не это, то сборник издавать не было смысла бы...

Ну, ладно...

Что нового в столицах? Черкни.

Матушке твоей кланяюсь.

Белов. 2 декабря.

Да, Виктор Васильевич, если сборник подписан, то, видимо, можно надеяться и на деньги?

Гнусно, но я обсох в этом смысле до предела. Все время на грани того, что надо вот-вот искать работу.

А бросать свое дело неохота, слишком уж далеко все зашло.

У меня новый адрес: Вологда, ул. Ветошкина, д. 106, кв. 32».

<4.12.1967 > (Датируется по штемпелю на конверте.)

Примечание. Цензура книгу подписала в печать, но два рассказа сняла. Об этих «рассказишках» и упоминяет здесь В. Белов. Оба рассказа («Самовар» и «Скакал казак») повествуют о тяжкой доле русского крестьянства, о мучительном преодолении выпавших на его долю страданий. Эти рассказы были потом опубликованы. Вышел большой сборник «Холмы» (изд-во «Современник», 1973). Вскоре я получил этот сборник с дарственной надписью: «Виктору Петелину. Хоть и с запозданием, но от души. Белов. 21 августа 74 г. Вологда».

«23 декабря

Виктор Васильевич!

Поверь, что будь я членом пр. комиссии, я бы голосовал «за».

Неприятная вещь, но это ерунда – союз. Примут. Еще примут, все ерунда.

А книжку твою я читал. Не писал об этом, потому что не хотелось заводить разговор, так как слишком больно мне говорить обо всем этом. Поскольку ты настаиваешь – говорю. Книга мне не понравилась. То есть не понравилась относительно. Относительно творений Якименко, Гуры и К° – книга, на мой взгляд, великолепна. Особенно в смысле Мелехова. Но это так мало! Мало, недостаточно! По сути дела, ты смыкаешься с ними в отступлениях, в общей трактовке, хотя и прорывается на многих страницах настоящая правда. Ты здорово дал по мозгам этим критикам, для которых Гришка – олицетворение собственничества, дикости, которые боятся и ненавидят его. Но далеко ли ты ушел от таких критиков? Не обижайся, но я не могу иначе, слишком все это для меня больно. Те критики, все подряд противопоставляли Мелехова народу. Ты же шагнул немного вперед: для тебя Мелехов типичный представитель части народа. Для меня же Мелехов – олицетворение не какой-то определенной части (скажем, казачества), а всего народа. Вот и весь секрет того, почему книга мне не понравилась. Я убежден, что сила «Тихого Дона» в этом трагизме, трагизме размеров общенациональных. И в этом смысле «Целина» в подметки не годится «Тихому Дону», в «Целине» Михаил Александрович достиг блистательной художественности, блистательной формы при содержании ограниченном, навеянном весьма преходящими явлениями и идеями. (Помяни мое слово: пройдет десяток-полтора лет, и то, что делалось в деревне начала 30-х годов, будет всеми считаться ошибочным.) В этой ситуации (что в «Целине») было не меньше трагизма, чем во время гражданской войны, но Шолохов в «Целине» смазал этот трагизм. Если автор «Тихого Дона» велик и недосягаем, то автор «Целины» почти не выделяется в ряду прочих и отнюдь, впрочем, не маленьких художников.

Вот то, из чего я исхожу в оценке твоей книги о Шолохове. Можно считать ошибочными (а Ошанин бы счел кулацкими) эти мои мысли, но, надеюсь, в неискренности-то ты меня не упрекнешь.

О Булгакове я действительно писал, писал по заказу «Литгазеты». Рецензию на «Мастера и Маргариту». Чаковский снял с полосы мое незаконнорожденное детище, ничего в нем, вероятно, и не было такого гениального и особого. Я уж забыл, о чем там накарябал – кажется, хотелось сказать, выразить, например, ту мысль, что Москва не имела даже самого слабого иммунитета против нечисти, и шайка Воланда знала, где застопорить своих сатанинских коней. Ну и еще философское что-то, уже не помню.

Жизнь идет себе. Собираюсь в столицу, но в декабре уже не успею. Подписали ли мой сборник и когда будет сигнал?

Поздравляю тебя и матушку с Новым годом.

Насчет нового сборника – не знаю. У меня на повесть договор с Архангельским издательством, а другого пока ничего.

Пока, Виктор Васильевич.

Черкни, а также передай привет и новогодние поздравления Капустину. Белов». <25.12.1967> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Виктор Васильевич, обижаешься ты на меня зря. Впрочем, не зря. Не ответил вовремя, не заехал. Но жизнь какая-то нелепая. А организоваться не могу. Вот зачем-то поперся на декаду, и вышибло меня из оглобель. Ну, ладно.

За книжку спасибо. Аж не верится. Особенное спасибо тебе, что не правил. (Как это делают н.п. в «Мол. гвардии» и в «Сов. России»), и Капустину за оформление. Передай это ему, я бы написал, но и адреса нет.

Теперь о том, что ты говорил. Сборник может по объему выглядеть так: «За тремя волоками» (вся книга) – 13,5 листа; «Плотницкие рассказы» (повесть) – 5 листов; рассказы «Кони» и «Клавдия» – 1,5 листа; «Случайные этюды» – 1,5 листа. Итого – 21,5 листа.

Если нужно отрегулировать в точности до 20 листов, то можно выбросить либо «Весну», либо еще что. Можно убрать и подразделы и т. д.

«Случайные этюды» выйдут в «Севере» на днях. Пошлю. Рукопись «Пл. рассказов» затребовал в журнале – пошлю тоже в ближайшее время. Что еще?

Не знаю, что мне делать с театром им. Маяковского. Они очень сильно настаивают на инсценировании «Пр. дела». Просто беда. А у меня совершенно определенный взгляд на драматургию. Драматургия драматургией, а проза прозой. А и обижать их не хочется, что ответить – не знаю.

Отныне сажусь за работу, хватит дурачиться. Если будет здоровье – до лета сделаю 1-ю часть – о строительстве мельницы – тьфу-тьфу! – не сглазить бы. У меня уже набросано кое-что. И бумага чистая есть (я не писал ничего, т. к. не было бумаги). Не смеюсь, а серьезно! Бумаги действительно не было. А ведь каждый раз, садясь за стол, непроизвольно, настойчиво, ищешь хоть какую-нибудь причину, только бы не начинать, ничего не делать. Зато уж если втянешься, то злишься не только на людей, на близких (что отвлекают), но даже и на кота, который веснует по ночам на лестнице. Помоги мне бог втянуться, разогнаться, тогда пойдет само!

Поздравляю тебя с большим семейным событием, Федотьевне почтительно кланяюсь.

18.02.68. Белов».

< 18.03.1968> (Датируется по штемпелю на конверте. Но вполне возможно, что написано 18 февраля 1968-го. Большое семейное событие – я женился на Галине Ивановне, а маму звать – Татьяна Федотовна.)

«Виктор Васильевич, шлю поклон и спасибо за письмо. Бог с ним – с переизданием. Не вышло и не надо, меня это почему-то расстроило не очень сильно. И на то, что будут меня скоро поругивать, я гляжу как-то с юмором – пускай! Мне это (поверь хоть ты, т. к. никто этому не верит) будет одинаково неприятно, как и хвалебные штучки. Мне одного хочется, чтоб меня не трогали и не вспоминали... А прокормиться – авось не умру с голоду. Это я к тому, что заявку на несуществующую вещь я писать никак не могу.

Как идет жизнь?

Я вот никак не могу вырваться в Тимониху, все держат за хвост бытовые штучки.

Пока. Привет всей твоей семье.

29 мая <1968> Белов.

Читал ли ты Ф.Абрамова? Вот это истинная правда, не то что «Кончина».

(Датируется по штемпелю на конверте.)

«Здравствуй, Виктор Васильевич!

Я звонил, будучи в Москве, да тебя не было. А был я там мало и с женой, поэтому больше ничего и не смог. Насчет матерьяла для журнала. Ничего нету. Была статейка о языке – она идет уже в ж. «Русская речь». Погляди. Очерк есть недоделанный, но я его обещал Викулову.

А делать что-либо сейчас не могу – другие планы, выполнение которых и так очень затянулось.

Пока! Привет твоей жене и матери. Поклон также Ванюхе Пузанову, он, кажись, в «М. гвардии». И Капустину.

Да. Не сможешь ли ты помочь устроить несколько моих снимков у того фотографа, который в «Сов. пис»? Мне очень надо, а прямо к нему обращаться стыжусь (я имею в виду плату, как, сколько). Жму руку.

20.01.1969 Белов».

«Виктор Васильевич, шлю поклон. Насчет статьи о деревенской теме в кино, дела такие. Она у меня написана давно и отлеживалась. Но о ней знали в «Н. мире», и я давно дал слово, что пошлю им. Теперь я ее вновь переписал, перепечатал и посылаю в «Н. мир». Отнюдь не ручаюсь, что там будут от нее в восторге. Поэтому не знаю, что дальше будет. Но поскольку пообещал – надо послать.

Никаких пока романов не начинал – боюсь, да и дела засосали...

Да, спасибо за разговор с Лаврентьевым. Он мне послал необходимые снимки.

Пока! Сажусь за «Бухтины вологодские», потом шпарим с Астафьевым в деревню.

18 марта <1969> Белов».

(Датируется по штемпелю на конверте.)

«Виктор, посылаю поклон и спасибо, а также привет твоей семье (не прибавилась ли она?).

Статью я прочитал, она мне нравится, но кажется несколько затянутой и чуть менее злободневной, чем хотелось бы. И еще (это уже личное совсем) не очень приятно стоять в одном ряду с П. Проскуриным (по-моему, В. Астафьеву тоже). Ну, ладно.

Твое ехидное замечание насчет моего «замыкания в рамках «Н. мира» я принял не всерьез. Во-первых, я и не замыкаюсь, во-вторых, журнал-то не так уж и плох, не считая некоторых пассажей типа дементьевской статьи и катаевского «Кубика». «Бухтины» мои там сейчас, но я не очень надеюсь, что пройдут. Статью для «М. гв.» обязательно сделаю, но когда – не знаю, хочется писать то, что задумал.

Насчет В. Оботурова. По-моему, это очень умный перспективный парень, и если портрет у него не получился, то это еще ничего не значит.

Теперь о письме в «Огоньке». Я бы это письмо не подписал. Не потому, что не согласен с мыслями против дементьевской статьи (с этими мыслями я согласен), а потому что, объективно, письмо против Твардовского. А ты подписал бы?

А Ланщиков подписал бы? (Кстати, передай ему привет, хотя я знаком с ним только по его выступлениям.)

Я не берусь судить за всех, но, как мне кажется, Витя Астафьев и Саша Романов тоже не поставили бы свои подписи против Твардовского, да еще теперь, когда его гонят из журнала. Все это очень сложные и хитрые штуки.

А меня теперь Михайлов объявил вне закона, не знаю, что и делать. Не переиздают, не печатают.

И правые и левые смыкаются против меня и Астафьева, хотя одни шумят за Россию, а другие шумят против лжепатриотов (Дементьев, к примеру). Те и другие стоят друг дружки. Ну, пока!

Я в деревне, прихожу в себя после поездки в Польшу и в Москву.

14.08.69 Белов».

«Виктор Васильевич, спасибо тебе за книгу. За сроки не ручаюсь, но прочту обязательно. (Речь идет о книге «Родные судьбы», изданной в «Современнике» в 1976 году. – В. П.).

(У нас, оказывается, почерки схожи.)

Да, а те два рассказа («Самовар» и «Скакал казак») так и выкидывают из всех сборников, хоть я и пытаюсь каждый раз вставить. «Казака» опубликовал Гончаров в «Подъеме», но без моего ведома вырезал главную сцену. Я взбесился, а с него как с гуся вода.

Но даже и после публикации в «Подъеме» – из книжек выкидывают.

В «Канунах» вон тоже выковыряли все, как начинку из пирога. Вот тут и пиши...

Ладно. Будь здоров. Семейству кланяюсь.

21.10.1976 Белов».

Как читатель догадывается, в последних письмах В. Белова говорится уже о другом времени (я перешел на работу в журнал «Молодая гвардия), о котором еще речь впереди. А сейчас мы снова возвращаемся к счастливой поре – к работе в издательстве «Советский писатель».

2. Образы Петра Проскурина

Судьба подарила мне еще одну радость – знакомство и дружбу с Петром Проскуриным. Я знал, что в нашем плане выпуска есть рукопись романа «Корни обнажаются в бурю», я прочитал его в журнале «Дальний Восток», но рукопись уже поступила в издательство, читать ее взяла Зоя Владимировна Одинцова, умный и тонкий редактор, написала хорошее редзаключение, уже началась работа с автором. И как только я узнал, что Проскурин приехал из Хабаровска в Москву, я попросил Зою Владимировну познакомить нас. С первых же слов я понял, что это «мой» автор, деревенский по происхождению, умный, талантливый, хвативший лиха, успевший многое познать в жизни. А потом, после того как он побывал у меня дома на улице Милашенкова, после того как немало было выпито и съедено, как говорится, соли, я увидел в нем не только мощного, сильного внешне, но и могучего внутренней красотой и глубиной проникновения в суть происходящего вчера и сегодня писателя.

Так получилось, что о его романе «Горькие травы» я, естественно, сказал Анатолию Иванову, все еще работавшему заместителем главного редактора журнала «Сибирские огни», познакомил их; помнится, долго все мы втроем беседовали на крыше десятиэтажного дома, где помещался «Советский писатель». Естественно, все мы втроем были у меня на Милашенкова, традиционно мама угощала нас своей селедочкой и картошечкой, и потом – долгие романтические разговоры о высоком, духовном, прозаические – о сегодняшнем, земном.

Эти несколько писем относятся к тому как раз времени, когда решалась судьба романа Петра Проскурина «Горькие травы», решался вопрос о переезде из Хабаровска хоть куда-нибудь в центр России.

В последующем наши отношения были сложными и, как говорится, противоречивыми. Возможно, что-то я не понимал в творчестве Петра Лукича, но писал все, что думал; возможно, и Петр Лукич что-то чрезмерно высоко оценивал в своем творчестве, уж слишком много хвалебных слов по его адресу раздавалось в критике, особенно усердствовал мой друг Виктор Чалмаев... И пусть нас рассудит Время.

В. Белов в своих письмах упоминал имя Проскурина. И это еще раз свидетельствует о сложностях и противоречиях литературного мира, в котором мне довелось жить.

«Дорогой Виктор!

Наконец, собрался написать тебе, хотя тщить себя надеждой на ответное послание не могу – знаю, как «методично и сразу» ты отвечал на письма своего любимого автора – Анатолия Иванова.

Ну да это дело второе. Уехать мне пришлось из Москвы с тобой не увидевшись – зашел в издательство, а у вас, как всегда, шло важное заседание. Я говорил с Н.П. Задорновым о твоей книге, и он обещал говорить с Карповой и при мне звонил. Зоя Владимировна должна была тебе об этом сообщить. Не забыла ли – я просил. Я тебе не стал сразу писать об этом, потому что услышал стороной, что Н.П. уже говорил с Карповой и книга твоя поставлена в план 1965 г. Но все-таки ты, несмотря на свою нелюбовь к ответным посланиям, черкни коротко: как все прошло, и верно ли то, что я слышал. Жду вестей из Новосибирска о квартире, страстно хочу переехать. Сейчас я вырвался в санаторий, но это время, которое прошло после возвращения в Хабаровск, было тяжелым. Дети почему-то сразу заболели, какие-то домашние неурядицы, заботы – черт знает сколько может быть у человека забот, даже невероятно! Ну, да ладно, все это тебе станет знакомым, когда ты обзаведешься чадами и, конечно, подругой жизни. Личный опыт – основа всякому знанию. И еще я сдуру пообещал в свой сборник в «Мол. гв.» новую повесть листов на 5. И теперь с меня ее требуют, а раньше, когда я не обещал, брали сборник и так, без новой повести. Это вот все нашему брату – на пользу. Не тявкай прежде времени. И теперь я вместо того, чтобы наслаждаться богатой дальневосточной флорой и фауной, насквозь пропитанной комарами, сижу по ночам в библиотеке санатория и заканчиваю эту повесть. А-у, Виктор, как бы я хотел сразиться с тобой в шахматы и выпить хотя бы бутылку самогонки! Беда, хочется очень, но когда я пишу – совершенно не пью. Но ты понимаешь, какой это могучий стимул?

Рясенцев роман в «Сиб. огнях» («Горькие травы») довольно сильно подсушил все-таки, особенно 7-й номер, вернее, кусок в 7-м номере журнала. Не прочитал ли ты верстки? Ты знаешь, что-то нервы у меня сдают – жду, что скажут и скажут ли. Раньше за мной этого не водилось. Ну, бывай, жму твою рязанскую лапу. Увидишь Можаева – большой привет ему. Кланяюсь твоим близким, матери. Привет товарищам. Напиши, не поленись, как с твоей книгой, и пр.

14.08.64 Дружески Проскурин».

«Здравствуй, Виктор!

Понимаешь, я еще провинциален, вероятно, и верю в какие-то вещи, в которые уже не верит (и правильно!) тертый москвич. Родичев все мне рассказал о тебе (о твоей книге и о борьбе вокруг нее), и теперь я уже не напишу тебе, как в предыдущем письме, мол, Н.П. звонил и т. д. А что ты уколол насчет преждевременных обещаний, и здесь ты прав. Все что-то ждешь, хочешь чего-то, все мало, а пора бы посерьезнеть. Ну, с божьей помощью повесть я все-таки добиваю, вот только никак названия не придумаю. Вышло листов 7 – 8. Мучает меня другое: переезд. Из Новосибирска пока, насчет этого, ни звука, а я, как грешник на костре. Корчусь. «Роман-газета» молчит, хотя писал я и Маркову и Дорофееву. Там, видать, не пройдешь. Как в священном писании: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем грешнику в рай и т. д.». Об этом сейчас и говорить не стоит – что попусту нервы, те драгоценные волокна, данные нам однажды и навсегда, рвать напрасно.

Край становится все более бурным, я думаю, что в недалеком времени он привлечет к себе еще больше внимания – старый пройдоха Мао не думает успокаиваться. Раз уж его задели, он скорее отдаст концы, чем пойдет на мировую. Всего в тридцати километрах от Хабаровска уже начинается его священная империя, его власть, перед которой от зависти побелел бы и наш великий усач (если он имел эту особенность – белеть).

Ну, Виктор, ни пуха тебе, ни пера. Молись за меня, больно уж я хочу переехать, и не так это просто. Привет тебе от Родичева, у нас – дождь, все время дождь. Крепко жму руку

Твой П. Проскурин». <6.09.64> <Хабаровск> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Здравствуй, друже!

Очень признателен тебе за производство в чин «генеральский», но даже и это не помогает мне «выкурить» Родичева. Он твердо решил быть здесь до 27-го, несмотря на все мои демарши. Правда, последние дни на него наседает жена, с требованием поскорее воротиться, и это, я думаю, будет сильнее, чем «генеральский» авторитет – он уже начинает поговаривать, что наскучило и т. д. и т. п. Я его в этом стараюсь утвердить всеми силами. Жаль, что не слышал твоей передачи о трех «слонах», разумеется, благодарен, хоть и не привелось слышать – все-таки в мире есть люди, которые встают рано, и они слышали.

Из Новосибирска пришли недавно хорошие вести – мне твердо обещают квартиру, «Сиб. огни» рекламируют на следующий год мой новый роман, и в конце сентября лечу в Новосибирск. Где-то в середине октября буду в Москве. Слышал от Родичева, что ты идешь в отпуск? Будешь ли в это время дома?

Получил на днях письмо от Карповой В.М. – обещает свою поддержку в «Роман-газете». Вот и все мои новости. Как у тебя? Книга твоя, ясно, будет издана – Родичев много говорил о ней, говорил хорошо. Он понимает, что работы у тебя много, разводит руками. Наверное, в Москве сейчас хорошо – золото осени: помидоры, дыни и прочие блага. Вчера я купил огромную дыню из Алма-Аты – не дыня, а сказка. Знойная Африка – крокодилы и бегемоты, и пальмы с неграми. Я разрезал ее пополам, и на меня пахнуло таким духом, что впору свалиться в обморок. Представляешь мою стойкость? Даже не пошатнулся.

Будь здоров, Виктор, добра тебе и счастья. Не забывай, хотя и не мог выполнить твоего поручения – «выкурить» Родичева.

Жму руку.

18.09.64 года Проскурин.

А дыню съели, семечки я собрал, завернул в бумагу и на ней написал: «Съедено сие чудо природы 17 сентября 1964 года, и в съедении участвовало пять человек». Пакет спрятал на память, для обозрения потомков».

«Дорогой Виктор!

Последнее твое письмо вселило в меня надежду еще большую, хотя, как я писал тебе, до меня тоже дошли хорошие ветры из Новосибирска. Милый мой, я знаю, что тебя интересует другое – Родичев. Он собирается улетать 30 или 1 октября, говорит, надоело и т. д. и т. п. Сочувствую тебе, но что я могу? Ничего я не могу в этом отношении. Мужик он упрямый, упорный и кряжистый, и если что задумал, сдвинуть его трудно. Он сам говорит, что ты его костеришь теперь и что тебе трудно. Хотелось бы застать тебя в Москве, когда буду там в октябре. Нет, нет, мешать я тебе не думаю – знаю, что такое книга. А встретиться разок-другой хотелось бы. Добил я все-таки свою проклятую повесть – мне было очень важно это сделать для самого себя. Трудно опять начинать после большой вещи. Не улыбайся иронически (большой – в смысле по размеру).

У нас тут в Хабаровске – олимпийцы, треск, блеск и – холод. Гуси улетели, ждем снега. Кета не идет этот год – ход кеты праздник для Амура. Царь-рыба, но говорят, что когда-то давно у нее выпал большой мор, и с тех пор она три года идет, а четвертый – пуст.

Будь здоров, Виктор, большой тебе удачи. Привет Зое Владимировне, жму лапу, до встречи. П. Проскурин. 27.09.64. <Хабаровск>».

«Виктор! С Новым годом – добра тебе – пусть будет этот наступающий щедрым для тебя по всем стратегическим направлениям. Я с Лилей сейчас в Орле, под окнами на площади горит елка. Тихо, спокойно – снег.

Счастья тебе, успехов.

Проскурин».

<31.12.64> <Орел> (Датируется по штемпелю на открытке.)

«Здравствуй, Виктор!

Несмотря на твое грозное послание, вот и еще несколько дней протянулось, не мог сразу ответить – второй месяц очень болен сын, сейчас в больнице, дежурим возле него по очереди. Ты, брат, вольный казак, а у меня – такие дела. Ну, да это, вероятно, тебе не интересно, а меня не извиняет. Ты прав. Давно я хотел написать тебе о твоей книге, и все откладывалось по разным причинам, а прочитал я ее еще весной, после Крыма. Мне понравилось. И особенно твоя трактовка Григория. Молодец! Подписываюсь полностью. Я не читал других критических работ о Шолохове, но вижу, что ты выступил один против всех, и правильно выступил, коль такое вульгарное, примитивное толкование одного из лучших образов русской литературы. И дело здесь даже не в самом образе, а вообще в подходе к истинному в литературе и в жизни, к объективному познанию истины и человека.

Это красной нитью идет по всей твоей книге, и я хотел бы, как только разгрузятся мои домашние тяжести, поговорить об этом печатно. Очень интересный и нужный вопрос. Некоторые страницы меня не устраивают, но это дело второе, и об этом – при встрече. Разумеется, если ты захочешь. Ведь все ученые мужи чрезвычайно самонадеянны и высокомерны и почти никогда не соглашаются с мнениями других.

Теперь о моем «гениальном» романе. Хотя ты пишешь о Шолохове – большом юмористе, юмор тебе, Витя, мало удается, и получается как-то кособоко. Во-первых, не та причина моего молчания, а во-вторых, гениальность вещей определяется спустя много лет после их создания. Близко – мир слеп (в том числе и критика). Слеп, пожалуй, не буквально, а в огромном конгломерате самых различных страстей, чувств; один мозг без чувств легко доходит до абстракций, и в этом страшная слепота человечества, которая еще неизвестно куда приведет. Это, конечно, мои, возможно, спорные мысли.

Ну да ладно, Витя, не сердись на меня. Жму твою мужественную лапу. Передавай привет всем друзьям, при встрече поговорим. Я сейчас почти никому не пишу.

Обнимаю.

П. Проскурин 17.08.66 года г. Орел».

«Здравствуй, Виктор!

Немного задержался с ответом, но ты уж меня прости, я ведь не всегда сижу в благодушном созерцании, положив ноги на стол, и читаю Булгакова или еще кого, не менее знаменитого, приходится иногда и потрудиться для хлеба насущного. Для славы куда уж! Славу распределили окончательно в 19 веке и в первое 30-летие 20-го. Так что сейчас все воняет потом, все ради хлеба, а там, где замешаны столь низменные интересы, бессмертие отступает подальше, до более удобного момента.

Ты великолепно определил свойство таланта Булгакова, и хотя Гоголь тоже шел где-то по самой грани реального, это не умаляет Булгакова, хотя и снижает несколько чувство новизны. Но Булгакову было несомненно труднее Гоголя; в этом сомневаться не приходится; вот писатель, который работал больше, чем только для хлеба. Значительно больше!

Ну да ладно, что заниматься не тем, что нужно, ведь все равно это ничего не исправит.

Сижу я, Витя, больше думаю, чем пишу, воспитываю детей, хотя воспитатель из меня липовый, срываюсь.

Как я и ожидал, в «Правде» статью предложили повернуть в другую сторону, выхолостить именно ту мысль, на которой держалось все построение. Я вежливо приподнял фуражку и распрощался – так что еще одно «творение» улеглось плотно в «архив», ожидая своего часа. То же и с «Литературкой». Вечны и мудры слова – «Не садись ты, невежа, не в свои сани».

В «Октябре» опять что-то крутят с моими рассказами, и я решил их забрать, отдать в другое место – надоело. Одним словом, дел – куча.

Обнимаю твою холостяцкую выю, пиши, коль выпадет минута. Поклон твоей мамаше.

Твой П. Проскурин». <22.04.67> Орел. (Датируется по штемпелю на конверте.)

3. Полемика с Василием Беловым

Читатели, видимо, заметили, что свою книгу «Гуманизм Шолохова» я подарил Анатолию Иванову, Петру Проскурину и многим другим своим друзьям и коллегам, подарил и Василию Белову. В одном из писем 1967 года Василий Белов, если читатель помнит, высказал свое отношение к моей книге «Гуманизм Шолохова», поддержал полемику с моими предшественниками, но не согласился с тем, что я якобы рассматриваю Григория Мелехова как представителя казачества, а надо, дескать, смотреть на него как на русского человека вообще. Не помню, писал я ему в то время по этому поводу или оставил эту нелепицу без внимания, но сейчас, возвращаясь к этому вопросу, хочу процитировать несколько строк из той самой книжки 1965 года: «Некоторые исследователи словно бы не замечают тех эпизодов романа, где раскрывается нравственная сила, здравый смысл, чистота совести, удаль и молодечество, мужество и бесстрашие, смекалка и трудолюбие, простота и бескорыстие донского казака, то есть как раз те черты, которые являются лучшими чертами русского национального характера. Донское казачество в романе Шолохова изображено как часть русского народа, а десятки героев «Тихого Дона», такие, как Григорий Мелехов, Михаил Кошевой, Пантелей Прокофьевич, Ильинична, Аксинья, Наталья, Прохор Зыков, Христоня и другие, – как носители коренных черт русского национального характера. Шолохов убедительно показывает в своем романе, что эти черты сложились в результате воздействия определенных общественных условий, воздействия тех нравственно-этических понятий, которые господствовали в сознании простого человека» (с. 155).

Эти строчки я подчеркнул сейчас, после публикации письма Василия Белова, да и весь мой анализ «Тихого Дона» подтверждает эту главную мысль, которая выражена на последней странице моей книги: «И рядом с бессмертными образами мировой литературы, обобщающими в себе тысячелетний опыт человечества, – с Гамлетом, Дон Кихотом, Фаустом – мы вправе поставить уже сегодня гениальный художественный монолит – русского человека Григория Мелехова» (с. 494). Значит, не понял Василий Белов главной мысли моей книги, а может, торопливо просмотрел ее, перелистывая страницу за страницей. Но сейчас-то стоит ли об этом? Стоит, полемика продолжается...

Сборник рассказов и повестей «За тремя волоками» Василия Белова вышел в свет в 1968 году. В этом же году вышел и сборник рассказов Виктора Астафьева «Синие сумерки». Жил Виктор Петрович в Перми, но оказался в Москве, на Высших литературных курсах. Выходили сборники в издательствах «Молодая гвардия» и «Советская Россия», но в «Советский писатель» пришел по рекомендации своих друзей – Евгения Носова и Василия Белова, до этого не решался, считая издательство прибежищем столичных писателей-либералов, не выносивших провинциального духа.

Мне сразу понравился этот обаятельный, простоватый, колючий, жестковатый в своих бескомпромиссных оценках человек, к тому же, как вскоре выяснилось, и сверходаренный писатель. Знакомство наше состоялось в конце 1965-го – начале 1966-го: сохранились две поздравительные открытки, одна из них датирована – 26.12.66. Вместе с традиционными пожеланиями в новом 1967 году В.П. Астафьев желает мне успехов «в труде и творчестве, а также новых авторов с просторов российской периферии!».

Значит, мы уже не раз встречались, разговаривали, и он знал о моей главной цели – найти нового Шолохова и издать его в «Советском писателе». А найти его, думал я, можно только на просторах русской провинции. Вот и Виктора Астафьева я прочитал с жадностью... И начали готовить сборник его рассказов к изданию... Уверен, что «Синие сумерки», опубликованные в 1968 году, – это лучший его сборник по тем временам. Сохранились некоторые письма В. Астафьева, из которых можно узнать ход нашей совместной работы над подготовкой сборника к изданию. Признаюсь, я долго размышлял, давать или отказаться от публикаций этих писем, почерк его просто ужасен, просто порой невозможно понять смысл написанного, но потом пришел к выводу, что нельзя доверять и будущим историкам-текстологам, если таковые найдутся; я-то все-таки знаю, о чем идет речь. Преодолевая трудности, буква за буквой восстанавливаю текст каждого письма.

И публикую. Да простит мне эту дерзость Виктор Петрович Астафьев, к которому я по-прежнему очень хорошо отношусь, может, потому, что последних его произведений я не читал. Но читал его интервью – он остался таким же, каким я и знал его, – колючим и прямым. А то, что он полемизировал по «еврейскому вопросу», порой высказывал «либеральные» настроения, принимал Ельцина, – это его личное дело. У всякого талантливого человека бывают заскоки. Ну и что?!

Итак, мы приступаем к редактированию сборника рассказов «Синие сумерки». И получаю от Виктора Петровича первое письмо:

«Дорогой Виктор Васильевич!

Не скрою – рад, что мой сборник попал в Ваши руки, ибо по сборнику Жени Носова и его рассказам знаю Ваше доброе отношение к нашему брату, обитающему на просторах российской провинции.

При составлении сборника для «Совписа» я руководствовался тем, чтобы в нем было хотя бы приблизительное тематическое единство и чтобы попало в него больше новых, ранее не издававшихся рассказов, или тех, которые издавались мало, и преимущественно на периферии.

Как это получилось – судить Вам. Почти все рассказы пересмотрел вновь и многие основательно доработал. Теперь по порядку.

«Синие сумерки» – приняты на конкурс журнала «Наш современник» и будут публиковаться в одном из первых номеров 1967 года.

(Я действую по памяти, ибо не догадался оставить у себя оглавление и потому получится несколько вразнобой, может быть.)

«Восьмой побег» – публиковался в журнале «Наш современник» в 1965 году, в № 8. Рассказ подвергся значительной доработке.

«Монах в новых штанах» – опубликован в журнале «Молодая гвардия» № 3 за 1966 год.

«На далекой северной вершине» – лежит одобренный в журнале «Огонек» уже скоро как два года.

«Индия» – печатался в «Литературной России» в 1965 году. Остался почти без изменений.

«Сашка Лебедев» – под названием «Два солдата» печатался в журнале «Наш современник» № 2 за 1964 год и в сборнике «Поросли окопы травой», издательство «Советская Россия». Значительно доработал и возвращаю ему прежнее название.

«Заклятье» – нигде не печатался.

«Дядя Филипп – судовой механик» – в журнале «Огонек» за 1965 год, № 11.

«Горсть спелых вишен» – журнал «Урал» № 8 за 1961 год. Рассказ этот выбрасывают из всех моих сборников по мотивам пессимизма, которого я в нем не обнаруживаю.

«Дикий лук» – журнал «Урал» № 12 за 1960 год. Выходил отдельно книжонкой в г. Перми, печатался в ежегоднике «Советского писателя» рассказов 1960 года. Доработан.

«Мигай с землечерпалки» – принят в журнале «Сельская молодежь», но будет ли напечатан, в этом я шибко сомневаюсь, ибо он не совсем им по зубам.

«Далекая и близкая сказка» – печатался в журнале «Огонек», получил премию за 1963 год, издавался в сборнике «Поросли окопы травой».

«Тревожный сон» – журнал «Урал» № 1 за 1965 год, издавался в сборнике «Поросли окопы травой».

«Бери да помни» – журнал «Молодая гвардия» № 11 за 1962 год, издавался в сборнике «Поросли окопы травой».

«Еловая ветка» – альманах «Наш современник» № 3 за 1961 год, в сборнике рассказов «Совписа» за 1961 год.

«Старая лошадь» – «Молодая гвардия» № 2 за 1961 год, издавался в сборнике «Поросли окопы травой» и в «огоньковской книжке».

«Хлебозары» – журнал «Сельская молодежь», сборник «Поросли окопы травой».

Вот и весь короткий отчет. Сейчас работаю над большим рассказом «Ясным ли днем», как мне кажется, добрым, в котором я впервые касаюсь темы «отцов и детей» и пытаюсь решить ее по-своему, ибо нагородили у нас вокруг этой темы хрен его знают чего. К той поре, когда дело подойдет к редактуре (если дойдет?!), думаю, рассказ будет готов и я его дошлю в рукописи.

Что же касается «Кражи», я бы и рад ее послать, но у меня только первая половина повести в журнале № 8 «Сибирских огней», а 9-е я никак не могу раздобыть, однако обещают мне их, и если добуду – немедленно пришлю.

Последнего сборника «Поросли окопы травой» у меня нет – роздал, осталась одна книжка, рабочий экземпляр, а остальные сборники свои мне и показывать не хочется. Худы.

Может, «Окопы», если нужно, в библиотеке возьмете? Или у Нины Дмитриевны Костржевской. Я ей посылал.

А «Кражу», должно быть, днями, вышлю. Явился сын из школы и говорит: «Обещают». А он у меня главный промысловик по книгам и журналам.

Ну всего Вам наилучшего. Буду рад, если сборник Вам «покажется», и еще больше тому, если дело дойдет до совместной работы над ним.

С приветом – В. Астафьев

С наступающим праздником!»

31 октября <1966> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Дорогой Виктор Васильевич!

Шлю Вам два новых рассказа, больше у меня пока ничего нет и будет не скоро. Ибо, дорабатывая «Кражу» для отдельного издания, так устал и так зазвенела и заболела контуженная голова, что какое-то время я писать не смогу. Требуется отдых.

Повесть не шлю, и вот почему. Я не люблю, когда одна повестушка болтается среди рассказов и так же, когда три-четыре рассказа болтаются среди повестей. Получается ни то ни се. Я решил новую повесть издавать совместно с «Кражей», а у Вас только рассказы. Вот какая получается моя «бухгалтерия»: новых рассказов одиннадцать – это около 12 листов. То есть такие рассказы: «Синие сумерки», «Горсть спелых вишен», «Дядя Филипп», «Восьмой побег», «На далекой северной», «Индия», «Митяй...», «Монах...», «Заклятье», «Ясным ли днем» и «Осенние грусти и радости». Из старых я предлагаю включить четыре рассказа, и это, надеюсь, не так уж много? «Тревожный сон», «Сашку Лебедева», «Далекую и близкую сказку» и «Дикий лук» или «Еловую шишку». Все эти рассказы издавались лишь по одному разу.

Итого, сборник получается около 15 листов – размер вполне объемный и приличный, если объем устраивает Вас, и также и содержание, и если издательство благосклонно отнесется к моей затее и предложению, то буду готов проделать редактуру в любое время, после короткого отдыха.

Жду Вашего письма или вызова в град-столицу.

С приветом и наилучшими пожеланиями – В. Астафьев.

10 января 67 г.

P. S. Первый рассказ в одном экземпляре, потому что первый отсылаю в журнал, но я думаю, если будет нужно, всегда можно будет отпечатать дома ли, в Москве ли».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Из глубины сибирских руд возвратясь... Впервые за много лет отдохнул по-настоящему. Ничего не писал, не читал, радио не слушал и даже на пленум не поехал. Был в родной деревне, был в тайге и т. д. Готов приняться за дела. Пора!

Как тебе будет лучше? Чтобы я в Москву подъехал или ты ко мне и мы отправились бы в деревню, где все сделали бы скорее и лучше. В Москву мне, откровенно говоря, неохота ехать – противный город! Но коли для дела надо – приеду. Итак, пиши сроки, когда, где, что? Лучше бы все сделать до праздника. Лады? Женя Носов, у себя дома, прислал мне телеграмму с приглашением на курский семинар, но мне охота, конечно, с ним повидаться, а заниматься семинарами нет желания.

А.И. Макаров лежит в больнице, в тяжелейшем состоянии, и это очень меня огорчает. Жаль, уйдет из жизни этот внегрупповой, добрый (нрзб) мужик, так много наделавший ошибок и так горько все переживавший в сознательном возрасте.

Вот коротенько и все. Жду ответа, как соловей лета, ибо редактура сборника для меня сейчас самая (нрзб) работа, намеченная, и надо бы ее свалить побыстрее.

Жму руку – Виктор

29 сентября 67».

«Дорогой Виктор Васильевич!

По приезде из Сибири я послал Вам письмо, и то ли оно ошеломило Вас моим быстрым возвращением из Сибири, то ли больны, то ли заняты, но ответа нет, а я жду его и ничего не делаю, чтобы сохранить свежей голову для работы.

Сегодня пришла телеграмма – меня вызывают на 21 октября в Москву на объединенный пленум. Может быть, приурочить время и приехать мне пораньше, да и сделать работу? Жду телеграммы на этот счет (письмо идет все же долго), и надо бы до праздника все сделать. Жду вестей.

8 октября 67 г. В. Астафьев».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Высылаю рукопись сборника. Работать мне пришлось так напряженно и много, что голова моя раскалывается. Дело в том, что дома меня ждала верстка повестей из «Молодой гвардии» (наконец-то!) и тоже срочно, и тоже давай, давай! До праздника хотели они ее сверить и сдать, если цензура не зацепит! и все же смог я выслать верстку лишь 3-го числа, а это значит, попадет она в издательство уж после праздника.

Возился со сборником я и до праздника, даже в праздник пробовал (малоуспешно, конечно!), а дни-то бегут, и вот лишь 13-го смог выслать. Надеюсь, не очень поздно? Если ты так же яро возьмешься за него, сборник, забывши дня на три про невесту, ради главной бабы в нашей жизни – литературы, то в график уложишься, не так ли?

Что и по каким соображениям я сделал? Убрал «Осенние грусти и радости» и «Хлебозары» – первый потому, что хотя он и милый рассказ, но в серьезном сборнике чуть все же диссонирует и разжижает общий настрой. «Хлебозары» и печатались уже раз, и торчат как-то отдельно, не вписываясь в сборник. Заменил их двумя большими и серьезными, так мне кажется, рассказами – «Ангел-хранитель» и «Бабушкин праздник». Они полнее и цельнее сделали сборник. Рассказы располагал так, чтобы (нрзб) равномерно распределить и содержание центробежно выстроить, но задача эта сложна, и «Митяй» чуток «завис», однако ничего лучше придумать не смог. Хотел сменить название рассказа «Тревожный сон», вернуть ему название еще рукописное, но решил посоветоваться с тобой. Название его (нрзб): «Возлюби ближнего». Если оно тебе нравится так же, как мне, можешь собственной рукой переменить. «Тревожный сон» – название какое-то безликое, нейтральное. Шлю тебе список – крестами помечены старые рассказы – получилось семь – из девятнадцати. Многие из них издавались лишь по разу, и ничего страшного, по-моему, нету в том, что я их оставил в сборнике. Объем сборника вполне солиден, и ничего ему больше не надо, никаких добавок и, желательно, чтобы убавок не было (пронеси бог сквозь цензуру «Ясным ли днем» и «Митяя»!). Жму руку. Кланяйся милой Нине Дмитриевне. – Твой Виктор».

<13 ноября 1967> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Дорогой Виктор Васильевич!

Верстка вычитана. (Прерывался – ездил в Ленинград, на дискуссию по военной литературе.) Поправки мои минимальны (берег верстку и труд людей), поэтому прошу все мои поправки учесть и перенести, особенно в рассказах «На далекой северной вершине» (подзаврался я в нем, и писатели меня уличили!) и в рассказ с «Ясным ли днем» – концовку.

Также попрошу или переписать, или оставить в сокращенном виде аннотацию к книге. Ты ль перенес из рецензии и напрасно! Какая такая может быть «необыкновенная правдивость»?! Необыкновенной бывает ложь, а правда, как ты и пишешь дальше, – «проста, буднична, нешумлива».

Словом, поменьше бы комплиментов – книга ж впереди, и читатель сам разберется, что там к чему.

Боюсь цензурных зацепок. Если они стрясутся – вызывайте в редакцию меня. В конце марта я еду в Югославию и, когда буду в Москве – позвоню. Отчего так мелко набрали книгу? Прямо чуть не ослеп, пока читал! Плохо в Туле набирают, как у нас в Перми – элементарных ошибок тьма.

Формат книги все же изменился. А иллюстрации остались ли?

Жаль, если нет.

Ну будь здоров! Книге – счастливого пути по цензурным коридорам.

Привет Нине Дмитриевне! Тебе жму лапу – твой Виктор.

10 марта 68 г.».

«Дорогой Виктор!

Так и не смог я позвонить тебе на обратном пути из Югославии – с поезда на поезд падал, да еще в предпраздничной столичной круговерти еле и билет достал. Приехал домой 1-го мая, вечером, и 44-летие свое встретил в пути.

А дома. Дома уже сидел стриженый сын и ждал отправки в армию. Проводили его – отваживался с женой, она у меня также бывшая солдатка и понимает, что к чему.

Сейчас сын находится уже на пути в Германию. И в эти же дни я получил письмо из Германии с извещением, что там намереваются издать мою «Кражу». Так сказать, полное содружество! Изувеченный немцами отец развлекает их художественными произведениями, а сын его на солдатских слезах и кусочках выращенный будет охранять мир и покой недобитых.

Загадочна и изменчива жизнь, не угнаться за нею мысли и духу художника, а уж просто обывателю тем более – он глотает жизнь, как склизкую галушку, лишь бы в рот попадало.

Как там со сборником? Прошел ли он цензуру, и если прошел, то когда может быть?

И еще. Закончился третий заход на «Пастуха и пастушку». Пока повесть гнет меня в дугу, и я отложил ее до осени, в надежде, что при шестом-седьмом заходе и я, поизносившийся чалдон, все же заломаю эту неподатливую девицу. Словом, зимой я ее хочу и хотел бы, чтоб Ваше любезное издательство включило ее в план 70-го года. Зная, что наше хозяйство, в отличие от прогнившего, иного! ведется по плану, я заранее и заявляю об этом. Повесть шесть листов, и хочу я ее издавать без довесков – одну. Когда надо будет заявку, скажешь ты, я ее сочиню.

Как твоя молодая семейная жизнь протекает? Остается ли время читать газеты и книжки, хоть изредка? Если да, то читал ли ты роман Абрамова «Две зимы и три лета»? А также повесть Нагибина «На кордоне»? Хотелось бы знать твое мнение на икий (на этот?) счет. Меня эти вещи по-настоящему взволновали. Несмотря ни на что, литература наша идет вперед и совершенствуется! И это, видимо, процесс уже необратимый, чему я шибко рад, жму твою молодосемейную – Виктор».

<18.05.68> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Дорогой Виктор!

Еще до твоей открытки из Вашего любезного издательства пришла открытка с тем же сообщением, что и в твоей, и я написал, чтобы деньги мне перевели на Бутырскую сберкассу, там еще с курсов остался мой счет незакрытым и, может, бухгалтерия это уже сделала? Очень был я удивлен и обрадован вниманием Вашей бухгалтерии. Говорят, театр начинается с вешалки, а издательство – с бухгалтерии. Значительно, безмерно отличается Ваша бухгалтерия от «молодогвардейской», там ханы сплошь и необязательные работники, которые платят деньги, делая вид, что ты их вынимаешь воровски из чьего-то кармана.

Живу я все в деревне. Доделываю сценарий по «Звездопаду». Сначала не ладилось и не хотелось делать, а потом пошло, и если дойдет до фильма, и снимут его так, как сделан сценарий – будет потрясающе! Говорю тебе это не для хвастовства, а потому что вижу и еще потому, никогда не сможешь убедиться в том, что соврал я тебе или нет.

Нашел, для отдыха и разрядки, два коротких рассказа для детей. Вот прелестная работа! За каким я чертом бросил писать для детей?! Жил бы, как Агния Барто или классик Эфетов, ходил бы золоте, здоров был и бесценен.

Здоровье, кстати, нормально. В деревне я всегда чувствую себя хорошо и работаю плодотворно.

С 4-го по 8-е в г. Киеве встреча ветеранов нашей дивизии – удостоен! Тороплюсь доделать все дела и отправиться, на обратном пути – в середине сентября заеду в Москву. Может, к той поре появятся «Сумерки» и мы их как следует обмоем?! Привет твоей супруге и маме. Поклонись Нине Дмитриевне, Вашим добрым работникам бухгалтерии, тех. отдела и Капустину Жене. Жму – Виктор.

Дочка собирается сдавать на заочное в Пермский университет, боится в Москву ехать – провинция! Спасибо тебе за память!»

<19 августа 1968 г.> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Дорогой Виктор!

Я, кажется, перехвалил Ваше издательство и пропел ему преждевременные дифирамбы. А это наказуемо в наше время.

Я прилагаю тебе справку из бухгалтерии, по которой выходит, что получу я еще 100 рублей резервных и на этом – кресты.

Я, к сожалению, плохо разбираюсь в расчетных делах, но чувствую, что что-то со мной обошлись не очень справедливо.

Наверное, следовало перезаключить договор на массовый тираж, как это делалось в «Молодой гвардии», и я-то подумал, что в каждом издательстве, как в Вятке – свои порядки.

Словом, как-то так получилось, что я рассчитывал за книгу получить больше и на этом строил соответственно свои дальнейшие планы.

Я знаю, что ты из издательства ушел (в журнал «Молодая гвардия». – В. П.), но по старой памяти помоги мне разобраться в этой бухгалтерии, и, если ты найдешь, что со мной обошлись несправедливо, я воспользуюсь своим единственным правом, правом самому распоряжаться своими рукописями, и этому издательству больше ничего не дам.

Я вообще начинаю думать, что мне надо отступить на исходные позиции и издаваться на периферии, где меня никто не надувает и крови не портят.

Честолюбие потешил – и будя!

На сим деловую часть закончил – перехожу к лирической. Живу дома почти один – жена уехала в санаторий. Пробую работать, но одолевает текучка, особенно рукописи. Я их прочел много и все похожие, в том числе и Сбитнева «Тростинка...». Стоят у нас страшные морозы, простыл, кашляю, горло болит, но «Пастушку» все же прижимаю, и она меня жмет, кто кого дожмет – пока не знаю.

Как тебе на новом месте работается? Шлю привет твоей супруге и маме! Всех и тебя, в том числе, с наступающим Новым годом».

<10.12.68 г.> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Но даже и в письмах – лишь малая часть того, что мы пережили в то время, лишь, так сказать, контуры, внешняя оболочка, без ядра и содержания. Главное – это разговоры, и не в узких коридорах на Гнездниковском, а или в шашлычной «Казбек», или – чаще всего! – в ЦДЛ, где можно было встретить чуть ли не всех авторов «Советского писателя», особенно в дни выплаты гонораров. Ну а уж если нужно всерьез поговорить о рукописи и обсудить дальнейший ход работы, то я приглашал к себе в холостяцкую квартиру, где хозяйничала моя мама, всегда радушно встречавшая моих гостей. У нее была своя комната, она нам не мешала работать, только через час или два ход наших яростных споров и разговоров чуть-чуть прерывался: мама деликатно стучала ко мне, заглядывала в дверь и сообщала:

– Витя! Я селедочку почистила... Ставить картошку на плиту?

И, глядя на мою маму, и Анатолий Иванов, и Василий Белов, и Петр Проскурин, и Владимир Карпенко, и многие другие вспоминали своих матерей.

– Конечно, мама, пора, мы проголодались...

Как только мы заканчивали обсуждение той или иной рукописи, я выходил на кухню, а там уже все готово для того, чтобы подавать на стол нехитрую закуску. Оставалось только сбегать за бутылками, магазин же был совсем рядом. Вот тогда-то и начинались разговоры о судьбах России, о засилье цензуры, о которой с ненавистью писали чуть ли не все мои авторы, о гнетущей обстановке, которая мешала свободному развитию литературы, общества. Если бы все это застенографировать и заснять скрытой камерой – был бы бесценный документ, свидетельствующий о том, что именно эти разговоры готовили перемены в России, а не диссидентский лепет, именно в произведениях Василия Белова, Виктора Астафьева, Евгения Носова, Анатолия Иванова, Петра Проскурина, Михаила Алексеева и многих других предстала Россия в ее неприкрашенном свете, могучая и бессильная, опутанная бесчисленными нитями обязательств перед другими народами и государствами.

Естественно, моими авторами были не только те, письма которых здесь опубликованы.

«Я сын твой, Москва!» Леонида Жуховицкого, тонкого, умного, образованного; «За синей птицей» Ирины Нолле, столько испытавшей в своей неординарной судьбе; «На чужбине» Льва Любимова, эмигранта, вернувшегося в Россию, блистательного журналиста и тонкого знатока русской и западной живописи, искусства вообще; «Отава» и «Тучи идут на ветер» Владимира Карпенко, инвалида – солдата Великой Отечественной войны, сказавшего свое слово в историческом романе о Гражданской; «Забайкальцы» Василия Балябина, иркутянина, написавшего роман о забайкальском казачестве, судьбы которого в чем-то весьма важном и существенном напоминавшие судьбы донского, кубанского и терского; «Хлеб – имя существительное» Михаила Алексеева и «Люди не ангелы» Ивана Стаднюка, сыгравших в моей судьбе особую роль; «Сотворение мира» Виталия Закруткина, превосходный роман в двух книгах, принесший в литературу новые мысли и образы; «Шаги за горизонтом» Владимира Максимова – все эти и многие другие имена и книги заполняли мои мысли и время, каждое из этих имен заслуживает особого внимания... О некоторых книгах, которые приходилось подписывать в набор и печать, мне приходилось писать в периодике, в журналах «Огонек», «Октябрь», «Волга», «Молодая гвардия», в газетах «Литературная газета», «Литература и жизнь», «Правде», но об этом чуть позже.

Побывал у Виталия Закруткина в станице Кочетовской, в Астрахани – у Карпенко, в Саратове – у Григория Коновалова. В Вологду приглашал Василий Белов, в Иркутск и на Байкал – Василий Балябин. И не просто посмотреть и себя показать, как говорится, а работать над книгой... До сих пор жалею, что не поехал, какие-то дела удержали меня в то время, а потом – не получилось.

Как-то после работы над книгой пошли мы с Володей Максимовым в ЦДЛ. Я согласился, потому что знал, Владимир Емельянович в «завязке», то есть недавно вышел из загула, а потому остроумен, разговорчив, добродушен. За столом в центре ресторанного зала сидели за трапезой Василий Белов, Николай Рубцов и еще кто-то.

– Виктор! – сказал Владимир Максимов. – Познакомь меня с Беловым...

Читал Владимир Максимов Василия Белова или нет, сейчас это несущественно, я «своим» рассказывал друг о друге, Белову – о Максимове, Максимову – о Белове, и как только все, что понравилось, приглянулось мне, сразу становилось достоянием широкого круга писателей, особенно интересные разговоры, повторяю, происходили в ЦДЛ.

С неохотой я согласился, не люблю подходить к «чужим» столикам, вмешиваться в ход беседы, не люблю, чтобы и ко мне подходили, когда шел какой-нибудь интересный разговор во время дружеского застолья, но тут такой случай: и Владимиру Максимову, и Василию Белову я уже знал цену. Подошли, познакомил, они знали от меня друг о друге, им хотелось пообщаться, чуточку для приличия посидев с ними, я поднялся, а вслед за мной поднялся и Николай Рубцов.

Вместе мы вышли из ЦДЛ, вышли на улицу Горького, нам было по пути до Бутырского хутора, Рубцову – в общежитие Литературного института, а мне – домой, на улицу Милашенкова. Запомнилась одна деталь – Николай Рубцов был в валенках, а стоял март, уже развезло, снег таял, а он шел, как будто так и надо, не обращая внимания на удивленные взгляды встречных москвичей. Почти всю дорогу он читал стихи. Может, его валенки были подшиты кожей? И он не промок тогда? Шел 1966 год. Я и подумать не мог в это время, что эти три имени – Белов, Максимов и Рубцов – вершинные явления в русской литературе середины 60-х, а я все еще искал нового Шолохова, дерзкого, отважного, гениального... Но, увы...

Все это время я внимательно следил за скупыми сообщениями о Шолохове в нашей печати.

Зимой и весной он обычно жил в Вешенской, ну а осенней порой Шолохов чаще всего оказывался в глухих местах Западного Казахстана, то на озере Чалкар, на гусиной охоте, то в междуречье Волги и Урала. На газике исколесил весь Западный Казахстан, познакомился со многими работниками совхозов и колхозов, с председателями и чабанами, партийными работниками и агрономами. Здесь, на казахстанских просторах, Шолохов узнал о присуждении ему Нобелевской премии. Здесь же дал и первое интервью по этому случаю. Потом еще некоторое время имя Шолохова появлялось в газетах и журналах. По-прежнему он иногда бывал за границей. И об этом давались коротенькие сообщения.

К тем годам относится и еще одна моя встреча с Михаилом Александровичем Шолоховым. Как-то позвонил мне поэт Владимир Фирсов, спросил, подарил ли я свою книгу Шолохову. Нет, конечно. Как-то неудобно.

– Поедем сегодня на Казанский вокзал провожать его, там и подаришь. Я говорил ему, он заинтересовался и хотел бы познакомиться. У депутатской комнаты встречаемся, Михал Александрович приедет на час раньше.

Так и порешили. Ждем на Казанском вокзале у депутатской комнаты, как договорились. Сюда же пришла и старшая дочь Михаила Александровича – Светлана. За час до отхода поезда пришел Шолохов. Но только минут тридцать беседовали втроем, а потом стали подходить другие провожающие, и разговор принял несколько специфический характер, весьма деловой, о строительстве дорог, о бумаге и прочих разных разностях.

Узнав о том, что мы с Фирсовым едем в Семхоз, находящийся недалеко от Загорска, Шолохов сказал:

– А ведь до войны Пушкино, Заветы Ильича, Правда, все станции по вашей дороге, знаете, конечно, казались глухоманью. Долго тащился туда паровичок из Москвы. Жил я в тех местах однажды. Хорошо было, лес, тишина, многие восторгались, а мне было скучно, тоскливо на душе. Потом только догадался, что тяготит меня: нет степного простора. Глаза повсюду начто-то натыкались. Я ж степняк... Там, в степи-то, куда ни посмотришь, всюду простор, безбрежность и ровная степь, гладкая, как стол. Всегда радовался, когда в лесу попадалась просека, выйду и смотрю вдаль, хоть чем-то напоминает степь, видится далеко...

Шолохов рассказывал о своих заграничных поездках, отдавал должное дорогам, которые там сохраняются в идеальном порядка. Видимо, был этот вопрос для Шолохова очень актуальным.

Минут за десять до отхода поезда в депутатской комнате собралось уже довольно много значительных чиновников, государственных и литературных, нас с Фирсовым оттеснили на третий план. Все вместе вышли на перрон. Шолохов шел впереди. И все узнавали его, останавливались, смотрели вслед. У вагона стали прощаться. Очередь дошла и до меня. Крепко, по-русски расцеловались, и Михаил Александрович скрылся в вагоне, через несколько минут встал у окна своего купе.

Книгу «Гуманизм Шолохова» я подарил Михаилу Александровичу одному из последних: книга вышла в начале 1966 года, и я с небывалой до сих пор радостью (первая моя книжка вышла до этого в 1963 году в «Искусстве» – «Метод. Направление. Стиль», о чем уже упоминалось здесь) рассылал ее во все стороны: Белову – в Вологду, Анатолию Иванову – в Новосибирск, Астафьеву – в Пермь, Носову – в Курск, Григорию Коновалову и Николаю Шундику – в Саратов, Владимиру Карпенко – в Астрахань... Уж не говорю о своих московских авторах... Эта книга поставила меня в ряды русской писательской дружины. Встал вопрос о приеме в Союз писателей СССР. Я попросил рекомендацию у Кузьмы Яковлевича Горбунова, внимательно прочитавшего книгу и наговорившего мне много добрых слов. У кого ж брать, как не у единомышленника.

– Виктор Васильевич! Я-то рекомендацию вам дам с удовольствием, но она может всерьез повредить вам при рассмотрении вашего приемного дела. Я бывал членом приемной комиссии, знаю, как все это делается, возьмите у кого-нибудь менее окрашенного в русские, патриотические тона. Я для нынешней комиссии как красный цвет для быка.

– Нет, Кузьма Яковлевич, тем более я прошу рекомендацию у вас.

Вторую рекомендацию я попросил у Бориса Ивановича Соловьева, который был контрольным редактором моей книги и по поводу нашей совместной работы тоже высказывал немало лестных слов. Но и Борис Иванович тоже пытался охладить меня серьезными предостережениями, что и его рекомендация вызовет у членов комиссии, мягко говоря, неоднозначное отношение...

– Ты ж не знаешь, Виктор Васильевич, какие сражения происходили в Союзе писателей, особенно в конце 40-х – начале 50-х. Чуть ли не стенка на стенку шли, и я не скрывал своих мнений, открыто высказывал то, что думалось по тем временам. Думаешь, они забыли? Нет, и моя рекомендация только помешает вам вступить в Союз писателей...

«О господи! Что же такое происходит? Говорят, что книга неплохая, а могут не принять. На каком основании?» – думал я, все-таки настаивая на том, чтобы Борис Иванович дал мне рекомендацию, если это не противоречит его внутренним убеждениям.

Нет, внутренним убеждениям не противоречит, сказал Борис Иванович, но предупреждает, что это ничего хорошего не принесет рекомендуемому.

Итак, две рекомендации есть. Для укрепления своих притязаний на вступление в Союз я попросил рекомендации еще у двоих моих друзей, слывших в то время либералами, – у Валерия Осипова и Олега Михайлова, которые тоже не замедлили со своими страничками. И я с четырьмя рекомендациями отнес свое заявление в Московскую писательскую организацию, где одним из секретарей работал Василий Петрович Росляков, добрый гений моей творческой судьбы. Он-то и убедил меня, что нет никаких сомнений в исходе этого дела. Две книги, опубликованы статьи в журналах «Москва», «Молодая гвардия», «Октябрь», «Дружба народов», «Огонек», в газетах «Литература и жизнь» и «Литературная газета»... А ведь частенько принимали критиков и литературоведов по двум-трем статьям. Так что... И дело пошло своим чередом по давно заведенному порядку.

Успокаивали и письма, которые я получал от Виталия Закруткина, Григория Коновалова, Николая Шундика, Владимира Карпенко, которые благоприятно отзывались о моей книжке.

В этом отношении наибольший интерес представляет письмо Владимира Карпенко, автора очень симпатичной книжки «Отава», вышедшей в нашем издательстве, и романа «Тучи идут на ветер», над которым мы работали в середине 60-х годов. Это роман о Гражданской войне, об одном из героев этой войны, сложнейшем характере и противоречивейшей личности, о Борисе Думенко, победы которого в боях против белых частично присвоил себе Семен Буденный, а потому даже упоминание о нем вычеркивалось цензурой. А тут целый роман. Владимир Карпенко писал мне и о своем романе, и о моей книге:

«Дорогой Витя!

Даже у тебя лопнуло молчание, а я все терплю. Видать, у меня там надежный толкач. Обними ее за меня, пожелай здоровья. (Это о моей маме. – В. П.)

Только что упали с неба на астраханскую землю. В Коктебеле помню только три места: столовку, море и раб. стол. И надо сознаться, по всем трем статьям если не преуспел, то чего-то достиг: привез кг три чистого жиру, морского насморку и листиков до пяти романа.

Мои маненько пропотели. Но Сереге лучше было в Москве, нежели на море. Отдыхать нужно с ним ездить куда-то на север.

Теперь о Борисе. Около пяти листов есть к договору. Сентябрь и октябрь поработаю над всей рукописью, 1-го ноября привезу листов 40. На этом поставлю точку.

Ноябрь давай поработаем на пару в Москве. Ты будешь ставить крыжики, а я их убирать. Если у тебя наляжет рука, подпишешь в набор. Одновременно поработаем с художником.

В Москве тогда встречался с Найдой (историк, консультант издательства, полностью разделявший точку зрения В. Карпенко. – В. П.).

Кажись, как хохлы, мы с ним спелись. Он мне кое-что дает нового в оценке роли Сталина и Ворошилова на Царицынском фронте осенью 18-го года. Он также параллельно с тобой почитает и новую часть рукописи. Если достаточно ваших двух голосов для изд-ва, то и вовсе будет здорово: тогда нам месяца с тобой хватит.

Три слова о «Гуманизме Шолохова». Книга умная, страстная и искренняя. Автор доказательно борется с пропыленными уже точками зрении на творчество огромного писателя. Как и всякая пыль, она скрывает от глаз истинный цвет и форму любой вещи. Надо чаще протирать.

Махнул Петелин тряпкой – вскрылся «всамделишный» цвет под толстым слоем пыли. Правда, «вещь» объемна, массивна, петелинских взмахов немного, – всего не оттерли. Но кое до чего добрались. Больше всего повезло Гришке. Этот смуглый, горбоносый, маслаковатый донской степняк за четыре десятка лет своей жизни в «Тихом Доне» на четверть оброс литературоведческой, критической пылью. У Петелина он зажил первозданной жизнью.

Петелин встречается и плохой. К сожалению, он иногда изменяет сам себе, своему страстному и правдивому голосу, срывается с баритона на альт, а то еще хуже – фистулу. Встречаются целые «одные» страницы: поеши. Кстати, такие же страницы ничто не мешает «выпевать» и тому же Якименку, и даже Лежневу в своих кирпичах.

Не думаю, чтобы захлебывающиеся строки по душе приходились самому имениннику; наверняка он отвесит земной поклон тому, кто скажет о его творчестве ядреное, смачное, но правдивое слово.

От нашей маленькой ячейки автору «Гуманизма Шолохова» большое спасибо.

Привет от нас всех маме. Обнимаю Володя.

Кланяйся Ник. Ив. (Николаю Ивановичу Родичеву. – В. П.)

21.08.66 г.».

Такое вот образное и честное «слово» о моей книге. Такие отношения дружеские и честные складывались у меня со всеми авторами; если в рукописи есть что-то слабое, я указываю, автор переделывает.

Со многими из своих подопечных авторов я быстро сходился, вникая в творческий замысел произведения, и стремился не повредить своими замечаниями, а уточнить и углубить задуманное. И авторы в своих письмах доверительно писали о своих заботах и тревогах. Особенно досаждала цензура, о чем не раз упоминали писатели в своих письмах...

Случайно я обнаружил в своем архиве запись совещания у главного редактора издательства В.М. Карповой, которое состоялось то ли после очередного партийного съезда, то ли очередного Пленума ЦК КПСС. Вступительное слово произнес Николай Васильевич Лесючевский:

– ...Заведующий сектором издательств ЦК КПСС тов. Чиквишвили озабочен тем, что появляются у нас незрелые произведения. Значит, нет контроля за выпуском таких произведений. Особенно настораживают произведения о коллективизации, в которых просматривается тенденция изобразить коллективизацию как нечто навязанное сверху. При этом недооценивается индустриализация. Есть просчеты и в произведениях о Великой Отечественной войне. Неправильно показывается подготовка страны к отпору агрессорам. Первый период войны порой представляют как хаос, а 30-е годы как годы беззакония и преступлений. В некоторых статьях и художественных произведениях говорилось о том, что довоенная архитектура планировалась так, чтобы соседи могли следить за соседями. Пора покончить с подобным либерализмом...

В качестве примеров Н.В. Лесючевский упомянул «Убиты под Москвой» К. Воробьева как «клеветническую вещь», статью Казакова в «Литературной газете», стихи Евгения Евтушенко «Сын председателя» в сборнике «Молодая гвардия». Пора пресечь увлечение развлекательной литературой... Призвал усилить влияние коммунистической партийности в идеологической борьбе.

Выступившая затем В.М. Карпова призвала собравшихся редакторов повысить требовательность к книгам, которые мы издаем. Необходимо строже рассмотреть свою работу в свете новых партийных требований. Мы, говорила она, держались строго партийного курса в развернувшейся идеологической борьбе. Коммунистическое воспитание наших читателей – вот главная цель нашей издательской деятельности. И в связи с этим необходимо сказать, что у нас есть сильные книги, есть слабые. Есть у нас и ошибки. Одни ошибки мы успеваем исправить, другие нет. Называет хорошие книги: Галин, Гинзбург, Евдокимов, Сергей Марков, Фиш, Ткаченко, Андронников, Иванов, Калинин, Проскурин, много хороших поэтических книг. Напомнила, что в прессе было много критических отзывов о наших книгах. Эти отзывы должны быть обсуждены в редакциях. Книги Аннинского, Аскера Евтыха и др. вызвали разные отзывы, есть положительные, есть и отрицательные, книга Фролова критически оценена Ю. Зубковым. Все эти отзывы необходимо изучить, извлечь полезное из этих критических замечаний.

Нам часто приходилось спорить с авторами, особенно по 30-м годам, говорила В.М. Карпова. В сборниках о Фадееве, Кольцове, Кине, Гладкове возникала тема репрессий, приходилось спорить, убеждать авторов более объективно писать об этом времени, об этих писателях. В сборниках о Кольцове и Д. Бедном допущены искажения действительности, эта тема не проверялась, авторы порой домысливали какие-то факты, придумывали то, чего не было, лишь бы «покрасочнее» представить своего современника, о котором вспоминает тот или иной друг или просто очевидец того или иного события. В частности, в сборнике о Д. Бедном авторы по-разному домысливали, трактовали изменение отношения Сталина к Бедному. Необходимо в воспоминаниях оставаться на почве реальности, а не на почве субъективных догадок. Карпова упрекнула редакцию русской поэзии за то, что выпустили сборник стихов Анатолия Жигулина со стихами на лагерную тему: «Я признанный поэт этой темы», – говорит Жигулин, но совершенно очевидно, что он не нашел правильного решения темы, надо было серьезнее отнестись к формированию этого сборника.

В книге Либединской тема репрессий в 30-е годы тоже нуждалась в более строгой проверке, и здесь допущены перекосы...

В.М. Карпова говорила и о тех книгах, в которых очень четко прослеживалась одна мысль: корни поражения в первые годы войны – в событиях 1937 года. Особенно зримо эти мысли воплотились в произведениях Бакланова и Розова. Авторы должны внести исправления в свои произведения.

Затронула и тему интернационализма в произведениях издательства: в книге Аскера Евтыха заметно пренебрежительное отношение к адыгам, калмыкам. Необходимо строже и внимательнее относиться к таким произведениям, в которых есть национальные проблемы, проблемы взаимоотношений между разными нациями, народами.

Говорила и о книге Боборыкина «Александр Фадеев» как об ошибке издательства. Книга набрана. При всем интересе к творчеству Фадеева есть там и неприемлемые вещи, будто в Союзе писателей есть бюрократические верхи, есть демократические низы. Неверно дана оценка литературы военной и предвоенной. Мы много спорили с автором. Но все эти усилия не привели ни к чему. Но ее почему-то поставили в план и набрали, а между тем печатать в таком виде мы ее не будем. Это брак в нашей работе, а издательству нанесен материальный ущерб. Есть ошибки и неверные положения в книге Сарнова «Страна Гайдара», которые нам не удалось устранить.

Выступали редакторы, производственники, художники. В частности, Вера Давыдовна Острогорская упрекнула издательство в том, что происходит непонятная задержка с выпуском романа Ильи Сельвинского. Редакция приложила максимум усилий, а потом рукопись куда-то провалилась, в сентябре Сельвинского подписали в набор, а набора до сих пор нет...

Такие совещания проходили регулярно, особенно, повторяю, после каких-либо важных партийных съездов, пленумов и пр. и пр. Тут же проходили совещания и пленумы в Союзе писателей СССР, тут же выступали видные деятели того времени, главные редакторы журналов, литературных газет, директора издательств, которые были хорошо осведомлены о том, чего от них ждет партия и правительство. У каждого из них были свои люди в различных высоких учреждениях, и они редко ошибались в своих оценках момента, точно придерживались обозначенного партией курса.

В «Советском писателе» придерживались более или менее справедливого курса в отборе издаваемых писателей, учитывались интересы разных литературных групп и направлений. С появлением во главе редакции современной русской прозы Василия Рослякова, Владимира Туркина, Николая Родичева в планах издательства больше стали появляться писатели из глубинки и тема русской деревни заняла полноправное место. Не скрою, и я приложил к этому свое усердие.

В издательстве существовало с давних времен негласное правило: если рукопись не понравилась по тем или иным соображениям (низкопробна, слаба в художественном отношении, высказаны мысли, с которыми невозможно согласиться, и др.), то редактор может аргументированно отказаться от работы с таким автором. Никто не мог заставить редактора подписать то или иное сочинение, противоречащее гражданским убеждениям. Святое и прекрасное правило! Легко и приятно было работать в «Советском писателе»! Но таким правилом не мог воспользоваться руководитель издательства, руководитель редакции. Нужно было учесть в планах интересы всех писателей, хороших и разных, всех профессионально работающих в литературе писателей различных взглядов, направлений, стилей. Почти два года я был заместителем заведующего редакцией русской прозы, а месяцев восемь из них исполнял обязанности заведующего, познал всю эту кухню досконально, приходилось подписывать и рукописи, которые мне не нравились, ничего не поделаешь, нужно было соблюдать «политес». Но однажды возник острый конфликт между дирекцией и редакцией: я отказался подписывать одну просто поганую рукопись, а дирекция настаивала на ее издании, видимо, это решение было спущено сверху (где-то в моем архиве есть переписка между мною и главным редактором по этому поводу, просто нет времени искать эти материалы, а то об этом случае можно было бы конкретнее упомянуть). И я тут же написал заявление с просьбой перевести меня на должность старшего редактора...

Снова наступила счастливая пора, когда я мог быть самим собой, а не наступать на горло собственной песне, как говорил знаменитый поэт, трагически надрывая свою душу. Счастье быть самим собой... Снова я мог по первому зову Олега Михайлова бежать на теннисный корт, снова я мог читать полюбившегося мне Булгакова, думать, размышлять о нем, делать первые наброски своих статей о нем. Имя Булгакова я знал давно, тогда, когда собирал материалы о Шолохове, но прочитал впервые «Дьяволиаду» где-то в 1958 – 60 годах, как только увидел, что какой-то небольшой сборничек переходит из рук в руки от Олега Михайлова к Виктору Буханову после очередного проигрыша в теннис то одного, то другого. Я поинтересовался. И как только «Дьяволиада» перешла к Олегу, я тут же попросил почитать. А вскоре вышло «Избранное» М. Булгакова, я написал рецензию, которую отвергали поочередно почти все московские журналы и газеты. Так вошел в мою жизнь Михаил Булгаков, о котором здесь еще предстоит поведать.

Из писем Анатолия Иванова читатель мог догадаться, что в «Советском писателе» возникла идея пригласить его заместителем главного редактора издательства. В Новосибирске пребывая, он не видел перспектив для своего роста как общественного деятеля и творческого работника... В Москву! В Москву! В Москву! – стремились не только сестры Антона Чехова, сюда устремлялись не только Булгаков и Шолохов в начале 20-х, здесь библиотеки, театры, киностудии, здесь издательства, журналы, газеты... Но с издательством почему-то не получилось, хотя предложение было сделано... Вскоре я узнал, что Анатолий Иванов стал заместителем главного редактора журнала «Молодая гвардия», который в это время оказывался в центре литературной борьбы 60-х. ЦК ВЛКСМ пообещал московскую прописку, квартиру и пр. и пр. Возможности у комсомола были почти неограниченные. Сразу после утверждения в ЦК ВЛКСМ и ЦК КПСС Анатолий Степанович предложил мне должность заведующего отделом критики и искусства, члена редколлегии журнала, с окладом почти в два раза большим, чем я получал в издательстве, и полную свободу действий в подборе авторов и материалов для публикаций. А в это время у меня и Гали родился сын Иван... Было над чем призадуматься...

Одновременно с этим я написал несколько статей, в которых выразил то, что думал и что было частично содержанием наших литературных разговоров.

В прессе не уставали повторять, что у нас, в СССР, выработался общий советский характер. А так ли?

Предлагаемую здесь статью я отдавал в журналы «Октябрь», «Дон», «Знамя», «Дружба народов», но всюду ее отклоняли. «Волга», где главным редактором был Н.Е. Шундик, ее напечатала (1969. № 3; 1970. № 6).

4. Россия – любовь моя

Родное манит. Но в суете работы, в ворохе повседневных забот и дел все откладываешь, отодвигаешь поездку в родную деревню. И все же приходит день и час, когда говоришь себе: пора! Пора окунуться в воспоминания юности, поверить настоящее ценностями отчичей и дедичей. И вот она, моя родина, Рязанская земля, вот Стрелецкий луг, где я играл в лапту, рвал терпко-кислый щавель, пил ледяную родниковую воду из Мужичьего колодца. И конечно, вот они, мои земляки, люди разных судеб и несхожих характеров, но в чем-то коренном, главном схожие, близкие: в доброте, прямодушии, хлебосольстве. Память сердца неистребима. Она заставила меня отправиться в очень далекое и трогательное путешествие – в прошлое своих отцов и старших братьев, в страну своего детства.

Это путешествие я совершил не один. Моими друзьями, наставниками, попутчиками были книги о деревне – Грибачева и Стаднюка, Закруткина и Калинина, Анатолия Иванова и Проскурина, Залыгина и Дм. Зорина, Василия Белова и Виктора Астафьева, Бориса Можаева и Евгения Носова, Виктора Лихоносова и Валентина Распутина, Сергея Крутилина и Михаила Алексеева. Все, чем жили, болели, чему радовались их герои, было кровно, по-родственному близко и мне. Глубокие конфликты и радость их преодоления, горечь от бедствий и скупое счастье, торжество победы и драматизм повседневности, тревоги матерей и отцовская гордость – все это властно входило в мою душу, заставляя вновь и вновь переживать давние впечатления, собственные, невыдуманные.

...Городской подросток и подросток деревенский. Как много разделяет их! Конечно, количеством книжных знаний, культурными навыками городской мальчик превосходит деревенских ребятишек. Но у него нет драгоценного чувства природы, ощущения близости к ней. И тысячу раз прав Иван Стаднюк, когда взволнованно и приподнято размышляет об этом на страницах романа «Люди не ангелы».

Сын крестьянина, переехав в город, меняет многие привычки, самый уклад жизни. А дети его порой и не ощущают такого единства с природой, какое всегда присуще жителю деревни. Они вырастают на асфальте и уже считают его самым удобным и целесообразным покрытием земной поверхности. Представьте себе человека, идущего босиком по асфальту. Трудно? Бессмысленно. А я вот, приехав в свою деревню, решил пройтись голой подошвой по родной земле, чтобы ощутить ее прикосновение. Да вот беда – то и дело приседал от боли. Я с завистью смотрел, как невозмутимо вышагивал по той же проселочной дороге мой маленький проводник.

– Неужто тебе не больно? – спросил я.

– Отчего больно? Ведь по земле иду, а не по стеклу толченому, – искренне изумился парнишка.

Этот маленький казус навел меня на размышления. Чем больше думал я о родной стороне, тем больше чувствовал, что той радости, какой ожидал от встречи со страной своего детства, я не получил. В воображении, издали все виделось по-иному. Огромное село с величественной церковью на холме; ряды крепких пятистенок; веселье, смех, ребячий гомон, щелканье пастушьего бича, вечерами – переливы гармоники и голоса гуляющей молодежи. Но это в прошлом, недалеком прошлом колхозной деревни.

А теперь всю землю обрабатывают машины. Уже и лошадь на поле встретишь редко. Только пастухи, как и раньше, сохранили в неприкосновенности свое обличье. Разве что сели все на лошадей да и зарабатывают не в пример прежнему ежемесячно не меньше 120 рублей. Сутки работают, сутки отдыхают.

Да, не нашел я прежнего села Хавертова. Даже некогда полноводная Жрака обмелела: снесена мельница. Но в быт моих односельчан прочно вошла новь, невиданная в пору моего детства. В домах земляков – радио, телевизоры, газ, паровое отопление. Не в пример лучше теперь с кормами. Повысилась материальная заинтересованность крестьянина.

Правда, часть молодежи по-прежнему недовольна. Деревенские парни и девушки читают те же газеты и журналы, что и их городские сверстники, слушают радио и смотрят телепередачи, учатся по тем же школьным программам. У них формируются столь же богатые запросы. А что они получают? В сельском клубе крутят надоевшие пластинки, показывают старые фильмы. А больше и податься некуда. Так порой возникает неудовлетворенность, начинаются поиски выхода из этого трудного положения.

Истинный художник всегда в пути, беспокойное сердце ведет его по разным дорогам необъятной России. Чаще всего, повзрослевший, он оказывается в родной деревне, ведет разговор с теми, кто помнит его, отца, мать, родных. Здесь он родился и вырос, здесь он познал первые человеческие радости, слезы, обиды. Здесь он научился смеяться и плакать, впервые подрался, отстаивая свои убеждения. Все здесь было впервые, если не с ним, то с отцом, дедом, прадедом.

Очень точно удалось передать свои чувства от встречи с родной стороной Юрию Сбитневу. «Сладко пахнет занявшейся в печах березовой корой. Запах этот поднимает в душе какие-то сокровенные чувства. Будит память о далеком теперь уже детстве, о песнях, что слышал с колыбели, о сырых грибных местах, о румяном жаворонке с глазами-изюминками, что уместился на плоской ладони бабушки, готовый вот-вот вспорхнуть, о санках-леточках, о всем том, что вписано в наши сердца большими, очень большими буквами – Родина».

Восстановить связь времен, органическую преемственность поколений – вот задача, которая встала перед художниками нашего времени.

В последние годы все чаще и чаще говорят о творчестве таких писателей, как Виктор Астафьев, Василий Белов, Евгений Носов, Виктор Лихоносов, Валентин Волков (видимо, список будет пополняться с каждым годом), говорят как о формирующемся литературном направлении.

В чем сила этих писателей? В искренности, бескомпромиссной правде. Истоки их творчества – в деревне. Прошлое и настоящее современной деревни – в центре идейно-художественных исканий представителей новой волны в прозе. Вот почему художник уходит в свое детство: он старается понять самого себя через познание своих отцов и дедов. Но художник, раскрывая образы своих предков, не застывает в умиленности и не склоняется в восхищении перед ними, а воссоздает их образы во всей возможной полноте и многогранности. Да, они не запускали спутники, не руководили фабриками и заводами, не совершали исключительных подвигов. Но они рожали героев, воспитывали командиров производства, художников, писателей, наконец, сеяли, косили, собирали урожай, кормили всю страну и тогда, когда она воевала, и тогда, когда запускала спутники и космические корабли.

Не так давно (1967 – 1968 гг.) на страницах «Литературной газеты» развернулась дискуссия. В размышлениях некоторых критиков сквозь камуфляж «серьезных» и «продуманных» советов писателям ощущается опасение, что простой русский мужик становится настоящим героем современной литературы. Тут же, как и сто лет назад, заговорили о том, что молодые художники канонизируют в образах стариков немало косного и отсталого. Напрасно писатели, мол, восхищаются стариками – ведь они неграмотные, далекие от мудрости века. Они – это прошлое. «Не странно ли, если он и сегодня почитает свою малограмотную бабушку за высший эталон морали и мудрости? – восклицает маститый критик. – Найдем ли мы ответ у этих бабушек и дедушек на сложнейшие вопросы, стоящие перед нашим обществом, вопросы социальные, философские, нравственные?»

Вместо ответа на этот риторический вопрос хочется напомнить слова Белинского: «Мужик – человек, и этого довольно, чтобы мы интересовались им так же, как барином. Если мужик не учен, не образован, – это не его вина... Ломоносов родился мужиком... Образованность – дело хорошее, что и говорить, но, бога ради, не чваньтесь ею перед мужиком: почему знать, что при ваших внешних средствах к образованию он далеко бы оставил вас за собою» (Белинский В.Г. Поли. собр. соч. Т. Х.М.; Л., 1960. С. 464-465).

Да и разве не доказала наша советская действительность правоту Белинского? Сколько вышло из деревни главных имен в науке и в искусстве после того, как хлебороб получил самый широкий доступ к образованию: да и наш нынешний славный рабочий класс, люди, стоящие у станка зачастую с образованностью техников-инженеров, многие из них – это вчерашние дети крестьян.

Казалось, критика освободилась от догматизма и односторонности, а тут, пожалуйста, появился свежий образчик такой односторонности, граничащей с крикливым эпатажем: вот смотрите, вы все увлекаетесь прозой Виктора Астафьева, Василия Белова, Виктора Лихоносова, Юрия Сбитнева, а я считаю, что эта проза всего лишь канонизация отсталого и косного быта.

Казалось, что герои этой прозы полнокровно вошли в обиход современности со всеми особенностями их характера. Но нет! Кое-кому захотелось противопоставить тип «современного совестливца», тип русского мужика, русским академикам Курчатову и Королеву.

Надо бы радоваться тому, что молодые литераторы припадают к истокам, уж тут-то они и могут напиться незамутненной, свежей водицы; но нет, именно это и встречает возражение – как бы не получилось перепроизводства персонажей, в которых бы воплощались такие черты, как чуткость сердца, простодушие, кротость, причем незаметно происходит подмена качества: простота, а не простодушие, мягкость, а не кротость.

Что и говорить, в русском человеке и посейчас много простодушия, но это, как и прежде, идет от неумения притворяться, ловчить, от прямоты характера.

В. Белов, Е. Носов, В. Астафьев ослабеют как художники, если не коснутся матери-земли, не походят по местам своего детства, юности, где каждый кустик, каждый предмет о чем-то напоминает. Какая уж тут ностальгия! Это мудреное словцо здесь ни при чем. Как наивно разделять поэзию на интеллектуальную н неинтеллектуальную, так и прозу наивно разделять на лирическую и аналитическую. Принять такое разделение – значит оказаться в таком же смешном положении, как и один из критиков, взявший Виктора Астафьева в двух «ипостасях» – лирической и аналитической. Как будто художника можно разделить на части!

Доброта, совестливость, сердечность, простота – это как гены, они передаются из поколения в поколение, создавая традиционные национальные свойства, черты, особенности русского характера, русской души. Некоторые критики ратуют за активного героя современной прозы. При этом из числа активных героев современности выбрасывают таких, как Беловский Иван Африканович, Екатерина Петровна у Астафьева, Власьевна и тетка Ариша у Сбитнева. Но чтобы прийти к такому выводу, нужно было упростить характеры этих персонажей, сделать односторонними, неглубокими в глазах своих читателей. Зачем нужно было некоторым критикам так обеднять нравственную программу этой прозы? Эта программа критиком сведена «всего лишь об один пункт» (скажем, «кротость», или «чуткость сердца», или «простодушие»). Нужно многое не заметить в образах Лихоносова, Сбитнева, Астафьева, чтобы вот так простодушно прочитать их произведения.

Мы тоже, как и Астафьев, Лихоносов, Сбитнев, желаем видеть современника личностью духовно значительной, обладающей зрелым гражданским сознанием. Но разве личность современника будет граждански значительной, если исконные черты нашего народа, такие как «беспримерная доброта и душевность», совестливость, простота, не войдут органически составной частью духовного его облика? Вовремя поняли художники, что нашему современнику просто необходимо побывать в их родных местах и поклониться благодарно человеку земли, действительно «безупречно усвоившему ее моральные уроки». Некоторые критики во всем этом увидели только лирическое повествование «во славу простых, не тронутых цивилизацией душ». Но это неверно. Все эти герои – люди сегодняшние, наши современники. И все, что было в этом веке, прочно вошло в их жизнь: революция, строительство социализма, война против фашизма, послевоенная страда. В жизни каждого человека, как и каждого народа, есть глубинные черты, свойства и есть временные, наносные, преходящие. Художник раскрывает душу своих героев, раскрывает их неповторимость, воплощая особенности русского национального духа. Казалось бы, бесспорная истина. Ан нет! На страницах некоторых журналов и газет оспаривается это положение.

А стоит ли забывать, что проблеме национального характера, выявлению национального духа в искусстве много внимания уделял A.M.Горький?

«На вопрос, что наиболее характерно и выгодно для Франции, отличает дух ее от духа других наций? – я ответил бы: мысль француза почти совершенно чужда фанатизма, и точно так же ей чужд пессимизм» (Горький A.M. Собр. соч. Т. 24. С. 249). Почти в то же время в статье о Лескове он писал: «Нам снова необходимо крепко подумать о русском народе, вернуться к задаче познания духа его» (Там же. С. 235).

Белинский высоко отзывался о тех явлениях литературы и искусства, в которых художнику удавалось выявить «русский дух». Такими художниками были Пушкин, Гоголь, Лермонтов. В частности, о «Песне про царя Ивана Васильевича...» он писал: «Здесь поэт от настоящего мира неудовлетворяющей его русской жизни перенесся в ее историческое прошедшее, подслушал биение его пульса, проник в сокровеннейшие и глубочайшие тайники его духа, сроднился и слился с ним всем существом своим...» (Белинский В. Избр. философ, соч. М., 1948. С. 284).

Оказывается, не только по страницам статей М. Лобанова и Вл. Солоухина «разгуливают духи, духи, духи» (как могут духи разгуливать – это уж на совести критика), но и по страницам Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Горького.

Белинский, говоря о национальных различиях, утверждал: «И это различие не внешнее, но внутреннее; оно замечается в самом духе, а не в одних формах» (Там же. С. 341). «Что же до хорошего, которое составляет основу и сущность нашего национального духа, оно вечно, непреходяще, и мы не могли бы от него отрешиться, если б и захотели» (Там же. С. 344). Нам дороги эти слова.

Молодые писатели нашего времени пошли в деревню и обнаружили там алмазные россыпи русского народного языка (вспомните прекрасную статью К. Паустовского в «Литературной газете» (9 апреля 1955 г.): «Простые эти слова открыли мне глубочайшие корни нашего языка. Весь многовековый опыт народа, вся поэтическая сторона его характера заключалась в этих словах (родник, родина, народ) – эти слова как бы родня между собой»); цельность и глубину нравственного облика русского мужика. Не восхищаясь, не умиляясь виденным, а показывая советского человека таким, каков он есть на самом деле, молодые художники стремятся тем самым еще выше поднять его самосознание, дают ему понять, что он собою представляет в данный момент и что ему надлежит делать для собственного самоусовершенствования.

Еще во времена Белинского находились такие критики, которые национальное противополагали всему человеческому. «Национальность, – утверждали они, – выражает собою все, что есть в народе неподвижного, грубого, ограниченного, неразумного». Но «разделить народное и человеческое на два совершенно чуждые, даже враждебные одно другому начала, – говорил Белинский, – значит впасть в самый абстрактный, в самый книжный дуализм» (Белинский В.Г. Избр. филос. соч. С. 301).

Привожу эти слова не случайно. Авторам «Юности» совсем недавно пришли в голову те же мысли, которые великий критик относил к разряду «фантастического космополитизма». Стоило М. Лобанову вспомнить о русском национальном духе, пронизывающем многие произведения последних лет, как другие критики тут же начали упрекать его в пристрастии к «застывшему, ушедшему в прошлое деревенскому укладу». Иронически заговорили о «неизменных», «исконных», «корневых» нравственных устоях, от века присущих русскому народу. Стоило одним сказать о современном русском мужике как хранителе искони присущих ему высоких нравственных качеств, как им тут же напомнили, что Королев и Курчатов тоже воплощают в себе лучшие черты сегодняшнего народного сознания. Как будто последнее опрокидывает первое!

Можно упрекнуть М. Лобанова разве только в том, что он разделяет взгляды Белинского на русского мужика, но упрекать его в «эпигонско-славянофильском представлении о народе и народности» – это, по крайней мере, показывать плохое усвоение университетской программы.

«Россию нужно любить на корню, в самом стержне, основании ее», корень же, стержень России – «простой русский человек, на обиходном языке называемый крестьянином и мужиком...» (В. Белинский).

В индивидуальности различных персонажей резко проглядывают черты, которыми национальности отличаются друг от друга. Художник должен улавливать эти национальные особенности своего народа и воплощать их в художественные образы, что и делает их своеобразными, неповторимыми.

Д.Н. Овсянико-Куликовский замечал, что «национальные типы» может воспроизвести только художник слова путем «тонкого психологического анализа», потому что он располагает «всей роскошью красок речи и образных приемов творчества» (Овсянико-Куликовский Д.Н. Психология национальности. Пг., 1922. С. 5).

Каждая нация имеет путь исторического развития, который определяет своеобразие быта, нравов, привычек, обычаев, и все это определяет национальные традиции; они уже пять с лишним десятилетий ярко обогащаются на социалистической основе.

Великий русский художник Крамской писал Репину, критикуя его картину на сюжет, чуждый ему (разговор идет о «Парижском кафе»): «Что ни говорите, а искусство не наука. Оно только тогда сильно, когда национально.

Вы скажете, а общечеловеческое? Да, но ведь оно, общечеловеческое, пробивается в искусстве только сквозь национальную форму» (Репин И.Е. и Крамской ИЛ. Переписка 1873-1885. М., 1949. С. 109. Курсив мой. – В. П.).

В письме к Н.Ф. Мекк от 9 февраля 1877 года П.И. Чайковский замечал: «Как бы я ни наслаждался Италией, какое бы благотворное влияние ни оказывала она на меня теперь, а все-таки я остаюсь и навеки останусь верен России...

Стихотворение Лермонтова «Родина» превосходно рисует одну сторону нашей родины, то есть неизъяснимую прелесть, заключающуюся в ее скромной, убогой, бедной, но привольной и широкой природе.

Я иду еще дальше.

Я страстно люблю русского человека, русскую речь, русский склад ума, русскую красоту лиц, русские обычаи. Лермонтов прямо говорит, что «темной старины заветные преданья» не шевелят души его. Ая даже и это люблю...» (Чайковский П.И. О народном и национальном элементе в музыке. М., 1952. С. 67-68).

Можно привести немало высказываний писателей, композиторов, художников других стран, в которых выражена общая мысль, что творец не может не отражать в художественных образах национальные особенности проявления чувства своего народа. Это настолько очевидная истина, что ее не стоило бы и доказывать, если бы в нашей литературе не распространились на этот счет ложные взгляды.

Ошибка некоторых критиков заключается в том, что они не понимают, что характер русского советского человека своими корнями уходит в великое прошлое народа. В статье «О моральном облике нашего народа» М.И. Калинин писал, что мораль нашей партии есть и мораль нашего народа, что мораль современного человека имеет свои истоки в истории народа: «Эти истоки уходят в глубь нашей истории; задача их выявления падает на исследователей духовного развития русского народа» (КалининМ.И. О коммунистическом воспитании. М., 1947. С. 248).

Характер каждого народа формировался в течение десятков веков и имеет определенные, устойчивые свойства и особенности. Русский национальный характер формировался в условиях многовековой, исключительно острой и напряженной борьбы народа за свое существование, за сохранение своей независимости и свободы. Именно эти условия способствовали выработке тех черт национального русского характера, которые проявились и в войнах с Наполеоном, и в трех русских революциях, и в годы Великой Отечественной войны.

Поэтому когда писатели, психологи, критики подчеркивали (каждый по-своему, конечно) только новые черты, возникшие в результате революции, совершенно не улавливая в современном им русском человеке того общего, что навсегда останется у людей определенной нации, то в их работах получались абстрактные, схематичные люди, похожие друг на друга, без крови и плоти.

Дух своего времени, дух своего народа можно глубоко и полно передать только тогда, когда писатель имеет возможность получать от жизни точные и конкретные наблюдения. И эта физиономия народа должна отразиться в художественных образах.

Всеми признано, что Фауст, Гамлет, Дон Кихот, герои Достоевского и Толстого – гениальные «общечеловеческие» типы, но разве можно забывать, что и Фауст, и Гамлет, и Дон Кихот, и герои Достоевского, и герои Толстого – это воплощение социальных, национальных, исторических особенностей человеческого характера, того конкретного времени, которое пришлось изображать этим писателям.

После Великой Октябрьской революции много нового вошло в жизнь наших народов. Новые исторические условия каждый раз вносят свои коррективы, но национальный дух по-прежнему живет в каждом народе. И не только в годы, когда нависает страшная угроза иноземного нашествия, но и в сегодняшней повседневности.

И если писатель не улавливает особенностей национального характера своего героя, то, значит, он действительно изобразил и характер, и обстоятельства его жизни поверхностно, внешне. И спорить об этом – все равно что ломиться в открытую дверь. Чаще всего эти споры возникают вокруг так называемой деревенской прозы. О некоторых произведениях этого направления в советской литературе и пойдет здесь речь.

Отношение к деревне всегда служило мерилом нравственных ценностей. По отношению к деревне будущие поколения станут судить об успехах нашего времени, о моральном и нравственном облике нашего поколения.

Какие проблемы, вопросы интересуют современных крестьян? Что происходит с душой крестьянина, какие нравственные процессы протекают в ней?

Современная литература о деревне – очень сложное и противоречивое явление. И разобраться в ней – нелегкая задача. Было так: вчера ругали писателя за то, за что его сегодня хвалят. Ругали те, кто свое газетное знание о деревне сравнивает с тем, что получилось в очерке, повести, романе. Ругали за этот отрыв от газетного знания.

Вспомним очерк Федора Абрамова «Вокруг да около». В оценке этого очерка проявился особенно наглядно тот принцип, который сейчас получил очень точное определение: субъективизм и волюнтаризм. Партия всегда говорила писателям: пишите правду, только при полном знании всех сторон жизни можно выработать правильное отношение ко всему происходящему. Ф. Абрамов не претендовал на обобщение. Он только описал конкретный факт, дал некоторые эпизоды из жизни своего родного села.

В известных решениях, постановлениях партии прямо говорилось о тех ошибках, порочных методах руководства сельским хозяйством, которые были в период субъективизма и волюнтаризма. Вот что говорил А.Н. Косыгин на сессии Верховного Совета СССР в 1966 году: «В руководстве сельским хозяйством допущены серьезные ошибки: нарушение принципа материальной заинтересованности колхозников, увлечение администрированием, непрерывными организационными перестройками – все это пагубно отражалось на состоянии сельского хозяйства».

В очерке Ф. Абрамова как раз и сказано о том, что увидел писатель в родной деревне, и сказано обо всем без утайки, поставлен тем самым диагноз некоторых болезней.

Глубоко дан образ председателя колхоза Анания Егоровича Мысовского. Он бескорыстно предан колхозному делу. Хорошо разбирается в людях, в земле. Умеет ладить с людьми. Не без труда ему удалось уговорить молоденьких девчонок стать доярками. В 30-х годах он сам организовывал колхозы. Но в послевоенный период мелочная опека различных организаций ставила колхозников, и особенно председателей, в глупейшее положение. Ведь как бывало: выдалась погода – нужно скорее косить траву, убирать сено, а в это время из района следует грозное указание – заготавливать силос, хотя колхозники лучше знают, что им делать в данное время: косить траву или заготавливать силос.

Ананий Егорович прав, когда в отчаянии думает об этом противоречии: «положено или нет хоть изредка и колхозникам шевелить мозгами». А колхозники на общем собрании решили, что силос и в сырую погоду взять можно, а сено не возьмешь. И вот это решение пришлось отменить под нажимом района, взяться за силос, а результат плачевный: ни силоса, ни сена. «Нет, он не оправдывал себя. Это он, он отдал распоряжение снять людей с сенокоса, когда еще стояла сухая погода. А надо было стоять на своем. Надо было ехать в город, в межрайонное управление, драться за правду – не один же райком стоит над тобой! Но, с другой стороны, и колхознички хороши. Они-то о чем думают? Раз с сеном завалились, казалось бы, ясно: жми вовсю на силос – погода тут ни при чем. Так нет, уперлись как тупые бараны – хоть на веревке тащи». Как видим, многое и председателю непонятно. Проклятые вопросы так и лезут ему в голову. Если посмотреть внешне, то правда на его стороне: действительно, раз с сеном не удалось, надо за силос браться. И вот он в тяжком раздумье смотрит на деревню. Там жизнь идет своим чередом, «сейчас уже по всему косогору тянулся дым», значит, отсиживаются дома, обогреваются. Можно ли с таким народом поднять колхоз? И председатель идет взывать к совести людей. Пропадет колхоз без человечьей силы, без человечьих рук. А чем зажечь потухший интерес к земле?

Решения ЦК КПСС по этим наболевшим вопросам глубоко и точно вскрыли причины создавшегося положения в деревне, восстановили в своих правах принцип материальной заинтересованности, что незамедлительно сказалось на благосостоянии деревенского люда. Поиски талантливого писателя, идущего от каких-то конкретных наблюдений, порой очень личных, субъективных, способны отразить некоторые существенные явления своего времени.

Но задача писателя ведь не только в обнаружении жизненных противоречий. Поставить серьезные экономические проблемы можно и в очерке, и в газетной статье. «Искусство начинается там, – писал Горький, – где читатель, забывая об авторе, видит и слышит людей, которых автор показывает ему».

«Братья и сестры», «Две зимы и три лета» Федора Абрамова воссоздают жизнь северной русской деревни в тяжелые военные и послевоенные годы. Сложные проблемы – социальные, экономические, политические – решаются в столкновениях различных людей. Свое сердце автор отдал таким, как Мишка Пряслин, Лукашин, Анфиса Минина. Да и сколько чудесных, душевных, стойких, мужественных характеров создано Федором Абрамовым – художником!

Но если совсем недавно писатели остро ставили вопросы политической и экономической жизни деревни – здесь были свои недостатки, свои трудности, – то сейчас проблематика меняется. Художник приводит нас в деревню не за этим. Внешнее видно всем. Художник создает образы людей, которых мы принимаем или не принимаем. Верим или не верим в подлинность происходящего перед нашими глазами. Он приводит нас в деревню затем, чтобы мы увидели полномерный мир, где экономическая сторона жизни лишь внешняя оболочка, скрывающая глубины духовных исканий и нравственных переживаний. И этот мир художник старается запечатлеть, воссоздать во всех красках бытия, со всеми трудностями, поисками и радостями.

В русскую советскую литературу вошла плеяда молодых талантливых прозаиков, вошла без шума и треска, без скандальных ошибок. Василий Белов, Виктор Лихоносов, Евгений Носов, Петр Проскурин, Владимир Чивилихин, Валентин Волков, Юрий Сбитнев, Виктор Астафьев, Валентин Распутин – вчера еще ничего не слышали о них. Но они уже где-то бегали босоногими мальчишками... Один из них уже слушает шум леса, шепот трав, прислушивается к журавлиной перекличке, всматривается в то, что другие не замечают и не заметят никогда. Никто ему не говорил, что все это может войти потом в книгу составным звеном его исследования мира, ему это просто интересно – все эти звуки, запахи, краски формируют его представление о жизни.

«Глядеть на зори, следить за их началом и угасанием, воспроизводить их и пересказывать другим; с самого детства гонять в ночное лошадей, сначала бояться каждого черного куста, а потом привыкнуть; ходить от дерева к дереву, пробуя листья на вкус; опускаться с головою в глубокие низинные туманы, подниматься из них на бугор, чувствуя, как меняется с каждым шагом прохлада воздуха, – это все ведь и есть начало творчества, пока не умеешь читать и писать». В этих словах Валентина Волкова – сущая правда об истоках поэзии в сердце писателя.

У каждого из писателей – своя жизненная тропа, своя человеческая судьба, но все они – и Астафьев, и Носов, и Белов, и Лихоносов, и Волков, и Распутин – едины в своем неистребимом желании рассказать подлинную правду о своих современниках, о тех, кто запомнился своей человечностью, бескорыстием, мужеством, добротой, истинно русской простотой.

Перед нами проходят столько непохожих судеб, столько непохожих деревень и сел, по стольким лесам мы бродили вместе с героями, со столькими людьми спорили, соглашались, любили, плакали, смеялись. Огромный мир, населенный разными людьми, предстал перед нами в его историческом и социальном движении.

Временное и вечное в жизни общества всегда находились в тесной взаимозависимости. Временное всегда было формой проявления вечного.

Многие художники пришли в литературу, чтобы утверждать мысль, которая временами иными литераторами затушевывалась, – мораль сегодняшняя глубокими корнями уходит в прошлое нашего народа.

Эта мысль стала центральной в повести «Деньги для Марии» Валентина Распутина. Сюжет ее прост. Все отказывались работать продавцом в магазине. Знали – несдобровать. А Мария взялась: детей много. Можно отлучиться посмотреть за ними, а если кто и придет в магазин, крикнет, ведь недалеко. Старалась быть честной и ровной для всех. Никого не выделяла из своих друзей. Кто первый придет, тот и получит дефицитный товар. Знала ли она, что может оказаться в таком положении: у нее недостача в тысячу рублей.

Муж Марии сначала потерялся, не знал, что делать. Кажется, не по силам тяжкая беда. Куда ни кинь взглядом – всюду живут такие же, как он, люди. У всех свои нужды, свои заботы. Кто поможет?

Смысл повести, пожалуй, ярче всего раскрывается в двух эпизодах.

Приходит к Кузьме старый дед Гордей, приходит с тем малым, что мог он «выклянчить» у сына. Для него и пятнадцать рублей большие деньги, но он их отдает с радостью. Все здесь очень трогательно: и то, как дед растерялся от страха, что Кузьма не возьмет добытые им деньги; и то, как он обрадовался, когда Кузьма с внутренним сопротивлением все-таки взял эти деньги.

Дед Гордей недаром рассказывал Кузьме, как в давние времена люди помогали друг другу: «Когда у нас раньше бывало, чтоб деревенские друг дружке за деньги помогали? Хоть дом ставили, хоть печку сбивали – так и называлось – помочь. А теперь все это за деньги... Везде выгоду ищут – ну не стыд ли?»

Как видите, эта позабытая форма крестьянского бытия – бог в помочь – иногда проявляется. Человек не одинок. Всегда ему придут на помощь люди. И эта светлая по своей тональности мысль окрашивает всю повесть.

В поисках денег начинается тяжкий путь Кузьмы, человека совестливого, прямодушного, чуткого к чужому горю, сердечного, застенчивого до стыдливости. Ему совестно, что из-за его беды остаются без зарплаты специалисты колхоза (по предложению председателя они отказались от зарплаты в пользу пострадавшего); ему горько видеть, как Евгений Николаевич, обещая ему дать сто рублей, усиленно подчеркивает, какое большое дело он делает. Добро, оказываемое людям, не должно быть громким, иначе оно теряет свою силу. А Евгений Николаевич, давая деньги, при этом трезвонит по всей деревне, чтоб люди знали, какой он добрый. И Кузьма уже не рад этой помощи. Эгоистическая доброта тем и отличается от подлинной доброты, что делается не во имя ближнего своего, а для собственного возвеличивания, для утверждения собственного авторитета. Истинная доброта молчалива, а не кричит о себе на всех перекрестках.

В связи с этим вспоминается мне рассказ матери. Самое страшное горе – пожар. В одночасье человек мог оказаться на улице в чем мать родила: без крова, без лошадки, без всего нажитого. И вот когда случалось такое в деревне – люди помогали, чем могли. Однажды дед отвез погорельцу воз ржи и воз соломы для крыши. А через год начисто сгорели наш дом и подворье. Помогал каждый, чем мог. Вот так от деда к отцу, от отца к сыну сформировалась эта черта русского человека – помогать в беде.

Об этом и говорится в повести Валентина Распутина. Человек должен усвоить простую истину: никто не застрахован от неожиданностей, от случайной беды. «Живешь, живешь и не знаешь, с какой стороны тебя огреют...» Еще вчера все ладно было, а сегодня сердце окутано тучами, а белый свет не мил, и можно потерять веру в людей, не торопящихся на выручку.

Плохо остаться одиноким в беде. Если остался одиноким, значит, либо люди плохие, либо сам ничего не стоишь. А если не хочешь остаться наедине с бедой, надо знать, что если сегодня не поможешь человеку, то завтра ты окажешься в таком же положении. «А завтра кто-то другой на очереди. Может, не из нашей, из другой деревни, а потом и до нашей снова дойдет – до меня или еще до кого. Вот и надо держаться друг за дружку». В этих словах Василия выражена исконная черта ушедшего в прошлое русского деревенского быта. И ничем вроде не помог: денег он не принес, но пришел разделить горе с другом, поддержать добрым словом, поднять настроение.

Шутка разрядила гнетущую атмосферу. Кузьма повеселел. И горе показалось уже не таким тяжким. «Рядом с Василием Кузьма чувствовал себя легче, и беда его не стояла теперь комом в одном месте, а разошлась по телу, стала мягче и как бы податливей».

Трудно, ох как трудно вот так ходить и просить денег! Василий не дал, у него нет. Но вот Степанида не дала. Евгений Николаевич дал, но растрезвонил на всю деревню. И ничего не сделаешь.

«...Больше половины из тысячи он с грехом пополам достал. Ходил, унижался, давал обещания, где надо и не надо напоминал о ссуде, боясь, что не дадут, а потом, стыдясь, брал бумажки, которые жгли руки и которых все равно было мало». И теперь вот, в поезде, вспоминает день за днем свой страдный путь по мужицким дворам. А ведь все могло быть по-другому. Ему трудно признаться в этом самому себе. Он такой, что ему тяжело просить, совестно брать, а выхода нет. Вот и ходил, просил, одновременно страдая и мучаясь от неправоты этого заведенного порядка. И ему снится сон: будто на общем колхозном собрании принимается решение помочь Кузьме и Марии, сброситься по пять рублей на брата и выручить человека из беды. «И вот стол, за которым сидели Кузьма и Мария, – уже не стол, а ларь и в него со всех сторон, из многих-многих рук падают деньги. Через пять минут ларь полон. Мария не выдерживает, плачет, и слезы, как горошины, падают на деньги и со звоном скатываются внутрь». Вот безболезненный выход из положения. Кузьма боялся даже подумать об этом, но где-то внутри эти мысли таились, и это тайное пробилось во сне. Видится Кузьме, будто едет он в машине со специальным устройством, которое останавливает машину только там, где есть деньги. Он стучит в окно, ему выносят деньги, и он едет до следующего дома, и все повторяется снова.

Но все это мечты, а реальность другая. Трезвее, жестче. Кузьма взял деньги у матери Василия, отложившей их на смерть, на поминки. Он прошел через многие унижения, лишь бы выручить из беды свою жену, мать его четверых сыновей. Он страдает, иногда падает духом и вместе с тем смеется, шутит, велит своему старшему сыну успокоить младших – все у них будет хорошо.

Очень важны для выяснения идейно-художественной концепции повести эпизоды в поезде. И в том, как Кузьма ступает по ковру, и в том, как мучается, не зная, куда приспособить свою поношенную фуфайку (не поверх же дорогого коричневого пальто?) и сумку, и в том, как неумело засуетился, пытаясь опустить верхнюю полку, и в том, как присел на краешек нижней полки, – во всем этом обнаруживается душевное состояние Кузьмы.

Характерен спор о деревне, затеянный в купе неким Геннадием Ивановичем. Трудно поверить в то, что вот такой Геннадий Иванович есть, настолько неправдоподобны его суждения о деревне. Чем-то устаревшим, затхлым несет от них.

Получалось, что деревня находится в несколько привилегированном положении: машины продаются по заниженным ценам, а хлеб покупается по повышенным, «и она со своей всей деревенской хитростью и расчетливостью уж давно поняла, что решать все свои проблемы своими силами ей невыгодно...».

Разговор затухает, пассажиры не захотели обременять себя серьезными разговорами, в дороге лучше в преферанс сыграть, а Кузьма промолчал, подумав про себя: «Ага, все дураки, один ты умный», – на обличительные против деревни слова Геннадия Ивановича. Не понравились Кузьме эти люди. Кузьма из этого вагона уходит в другой, где люди оказались попроще, все здесь понятно, ясно. Хотя здесь свои сложности, свои заботы.

Художник сталкивает людей разных поколений для того, чтобы ярче выявить одну из центральных мыслей своей повести: люди, помогайте друг другу словом, делом, не бросайте друг друга в беде.

В одном купе вместе с Кузьмой оказались пьяный парень и супружеская пара. Здесь противоречия развиваются уже по другой линии. Кузьма наблюдает за этой парой. Много лет прожили они бок о бок, сколько ласки, доброты, человечности в их отношениях. Внимательно присматривается и к парню, бросившему жену и ребенка. Под влиянием Кузьмы крепко задумывается парень. Внешне он кажется пустоголовым, легковесным, таким, о которых говорят: без царя в голове. Таким он прикидывается, наговаривает на себя гораздо больше, чем на самом деле. Бывают такие, которым легче становится от того, что их поругают, постыдят за содеянное. И чем больше стыдят, тем легче им становится. Вот и этот парень не получил поддержки, а убедился в другом – старики-то действительно дружно прожили всю свою жизнь, не изменяли друг другу, не ругались, и больно ему стало за свою непутевую жизнь, где ежедневные пьянки изводили жену и ребенка; не вытерпев беды, она вынуждена была от него уйти. Не только два поколения, два разных отношения к жизни проявились в этом столкновении. Кузьме хорошо с ними. Они люди интеллигентные, но различия в положении он не ощущает. Он уже не стесняется их, вступает в разговор. Она тоже из деревни и уважает деревенских; говорит Кузьме, что все люди родом оттуда, из деревни, только одни раньше, другие позже, и одни это понимают, а другие нет. Кузьме это нравится, он поглядывает на старика, что скажет он, но старик молчит. И доброта человеческая, уважение к старшим и трудолюбие, думает Кузьма, тоже, наверное, родом из деревни. Вот уже совсем другое отношение к деревне и к деревенским, поэтому и хорошо Кузьме с ними, по-настоящему интеллигентными людьми. Недаром и этот парень, хоть и бравируя и «выламываясь», серьезно задумывается над своей нелепо сложившейся жизнью. Всех он мерит на свой аршин: кто «не изменял своей жене, тот вроде дурака, нет у него интереса в жизни» – так формулирует свое жизненное кредо парень, ссылаясь, что это он вычитал у одного писателя. Парень верит в то, что верность своему супружескому долгу может еще оставаться в деревне: «Там все на виду... Там боятся». Нет, не боятся, «там сходятся, чтобы вместе жить», – возражает ему Кузьма.

Еще в молодости старик и старуха решили, что все будут вместе принимать – «и радости, и горе, и смерть тоже». И надо было видеть, с каким участием и теплотой обращается она к своему старику, вместе с ним переживая их общую болезнь – болезнь сердца. «У нас на двоих только одно больное Сережино сердце». И парень, глядя на них, уже всерьез подумывает помириться с женой.

Художник не зря сводит в одно купе столь разных людей. Ему важно преподать пример высокой нравственности. Деревня – хранительница этих моральных устоев. Парень сам из деревни, в нем еще живы отцовские традиции.

Суровая правда повести Валентина Распутина в том, что здесь нет облегченного конца, нет всем надоевшего благополучия, которым чаще всего завершаются подобные конфликты. Да и не в концовке дело. Кузьма за несколько дней поисков понял, что у него есть друзья, есть люди, которые в дни испытаний встали рядом и помогли ему своим дружеским участием.

О многом заставляет подумать эта талантливая повесть. Вот об этой органической связи старой и новой России, выраженной в преемственности всего лучшего в народе, и повели разговор Виктор Астафьев, Петр Проскурин, Василий Белов, Виктор Лихоносов, Юрий Сбитнев, Евгений Носов.

У Валентина Волкова не так уж много опубликовано: повесть «Последняя невеста» да несколько рассказов. Но уже сейчас можно увидеть в нем многообещающего прозаика со своим видением мира, со своим индивидуальным лицом.

Вот Никитка наткнулся на огромную круговину ягод. Может, первые противоречия в своей душе преодолевает маленький человек: хочет ягодку бросить на язык, но тут же вспоминает о больной матери. «Ему стало радостно от ожидания той минуты, когда он протянет матери ягоды и она обрадуется, улыбнется, погладит его по голове». Но не радость его ожидала, а слезы. В то время как он собирал ягоды, гуси, которых он должен был пасти, забрели в капусту соседа и попортили ее. Мать, когда он, возбужденный и радостный, влетел к ней с ягодами, накричала на него и ударила.

Все бывает в детской жизни: и подзатыльники, и пощечины. Но здесь выбран как раз такой момент, когда два противодействующих чувства столкнулись в душе мальчишки: радость и обида. Конфликт между матерью и сыном был тут же ликвидирован, но чувство горечи прочно въедается в читательское сознание. Обычный случай – мать наказывает сына. Но сколько здесь грустных деталей: два года назад она потеряла мужа и только вчера была на кладбище, наревелась, пришла домой, вся расстроенная, больная, слегла, измученная своим горем. И так тяжело, а тут еще неприятность – гуси забрели к соседу и потравили капусту. Не выдержала и сорвала обиду на сыне; но тут же, винясь перед ним, приласкала, долго целовала его соленые от слез глаза, попеняла за измазанную в ягодах рубашку, а он деловито отдавал ей оставшиеся ягоды. Все просто, буднично, обыкновенно, но рассказ В. Волкова вызывает какое-то тоскливое, щемящее чувство, хотя обида мальчонки прошла.

Доброта – это одно из важнейших человеческих качеств. И здесь доброта разлита во всех: и Никитка, и мать, и дедушка-сосед – три поколения людей, выросших в деревне, и все они добры.

А вот другой эпизод. Всю жизнь, не зная отдыха, работала Настасья Ивановна. Только годов до семи или восьми играла в куклы, а потом началась трудовая жизнь. «И пряла, и жала, и скородила верхом на лошади, и пахала, и сеяла. А как война подошла, мужика забрали с ребятами – тут и плотничала, и мазала, и корм, и дрова, и одежду – все добывала одна». И после войны то же самое. «...Только пахала да скородила не на лошадях, а на коровах. Подоишь ее, поведешь ее запрягать, а она ревет, валяется, слезы возьмут. Потом лошади появились, потом, вот уже недавно, машины. Ну, тут полегчало, а то все руками делали: и лен плели, и пеньку, и картохи терли, крахмал сдавали». И так почти каждый день шестьдесят лет. Если только захворает, не пойдет. «Весь долгий век спешила она, суетилась, трудилась, а теперь как-то сразу успокоилась, притихла, словно сделала самое большое в жизни». Она просто женила сына, и невестка переложила домашние ее обязанности на свои плечи. И Настасья Ивановна не знала, что делать со свободным временем. Так оно было непривычным: она испугалась своей праздности. Оказавшись как-то в лесу, куда часто приходила косить, собирать гнилушки, она, «может быть впервые за свою жизнь, увидела красоту окружающего ее мира, насладилась приятной, ласковой тишиной. Здесь, в лесу, становилось как-то легко, словно душа попросторнела и дыхания стало больше. Словно все, что было в ней смято, подавлено целой жизнью, выпрямилось теперь, поднималось и росло, обновляя сознание». Ничего особенного и здесь не происходит, но возникает то же чувство горделивости за человека, преодолевшего все невзгоды и трудности, сохранившего в своей душе место для ощущения прекрасного. Красота эта повсюду, она разлита в лугах, в озерах, на водной глади которых живописно пестрят гуси, утки, в зелени трав, в шелесте деревьев, во всем, что окружает человека...

Лирический герой Виктора Лихоносова – временный житель деревни, он – горожанин. Он приехал сюда и скоро уедет. Но он глубоко и остро переживает все, что здесь происходит. Восхищается вечерним небом, лугами, лесом, закатом, тишиной. Много здесь доброго, хорошего, заметна сердечность, душевная щедрость, привязанность к земле.

Читаю рассказы В. Лихоносова, и все время не покидает меня такая мысль, что все это написано человеком искренним, с болью переживающим все беды и несчастья, которые выпадают на долю его героев. У него все пронизано удивлением и преклонением перед этой жизнью, такой простой и безыскусственной.

На Брянщине туго жилось. Только на Кубани жизнь полегчала. Но и здесь Терентий Кузьмич постоянно, с утра до позднего вечера, в трудах и заботах, «до сих пор не выпускает из рук бича, до сих пор пасет колхозных коров, гоняет их весь день по лучшим местам». Все в них нравится рассказчику: и то, как они обедают у речки, и то, как «старуха процеживает в крынку вечерошник, изредка замолвит про день, про письма, то посмеется, то попечалится, то удивит словцом брянским». На все эти такие мирные, идиллические картины рассказчик «благодарно-радостно» глядит. Ему радостно смотреть, как хлопочут старики, когда к ним заглядывают гости. «В такие утра я был с ним не раз и очень радовался пробуждению до света, когда ждешь, пока не забелеют сквозь зелень стены хат, когда все запахи леса и поля отстоялись и свежо, неповторимо терпко пахнут на тропах...» (рассказ «Брянские»). Все здесь радует В. Лихоносова: и родниковая вода с привкусом листьев, и запахи пробуждающейся от сна деревни, и разнообразие цветовых оттенков, которые образуются при столкновении ночи и дня...

Виктор Лихоносов словно не избирает своих героев: повстречался, разговорился, и новая жизнь, новый характер захватили его. Обычный человек, обыкновенный характер, но для Лихоносова каждый человек – это чудо природы, а чудо всегда достойно восхищения, внимания и уважения. Каждый человек по-своему интересен, своеобразен, глубок. Только не каждый художник в обыкновенном может увидеть необыкновенное, какую-то удивительную гармонию внешней обыкновенности и неповторимой индивидуальности.

Человек у В. Лихоносова показан в такие моменты, когда он общается со своими друзьями, знакомыми, соседями. Человек становится больше самим собой, ведет себя без напряжения, просто, буднично. Ведутся немудрые разговоры, выясняются отношения между людьми. Все просто только на первый взгляд, а посмотришь глубже – все поворачивается по-другому. И веселость сменяется болью, тоской; комические пересуды, бабьи сплетни – драматическими воспоминаниями о погибших в минувшую войну. И это большое общее горе заслоняет сегодняшние мелкие дрязги, житейские счеты. И нет у них уже взаимных обид. Все они не злопамятны, быстро отходчивы. Любят посудачить, любопытны. Быстро начинают ссоры и быстро идут на мировую.

Варвара на несколько часов приютила у себя трех «домохозяев»; к ней часто забегали просто так, зная ее мягкость, добросердечность, приветливость. Как только накапливаются страсти, она начинает их мирить, а то и поднесет по стаканчику. Вот так и развяжутся бабьи языки, выплеснут сегодняшнее горе. У одной сын женился, не спросив ее родительского благословения. Она, конечно, понимает, что сейчас все по-другому, чем в прежние времена, и дело не в согласии ее («Я бы, конечно, не отказала, пусть только хорошую выбирает, ему жить – не мне»), а в том, что такой уж порядок, «из веку так идет». Это горе и привело ее к Варваре. Тут и поплакали все, погоревали, посудачили, спели и, облегченные от своих переживаний и горестей, разошлись по своим домам. Ничего не произошло. День прошел вроде бы впустую. Но то был особый день – День Победы. И поплакали, повспоминали. Обмыли слезами свое затаившееся горе.

Вот такие обычные дни в жизни своих героев и выбирает В. Лихоносов. Трудно сложилась судьба Мареи. Красивая, сильная, завидная невеста, в ту пору она упала в колодец, простудилась, заболела. Все время у нее что-то ломит, ноет, болит. Тело ее становится немощным, все меньше и меньше помогает она по хозяйству. Брату и золовке она надоела. Ее присутствие в доме тяготит их. Они уже открыто гонят ее. Тело-то у нее немощное, а сердце доброе, безотказное. «Надо кому-то отлучиться по делу, бегут к Марее, просят поглядеть за ребятами и покачать маленького. Марея не отказывает, садится в их ограде на приступки крыльца, берет ребенка на колени, забавляет его одной и той же песней: «Бежал зайчик по дороге, прыг-скок, прыг-скок...»

И так уж повелось с давних пор: ни в чем не умеет отказать Марея. По силе возможности помогает она многосемейным и одиноким, и кругом-кругом люди для нее как родия. Всех бы она мирила, всякому бы отдавала последнее, угождала бы молодому и старому, за каждого бы переживала, заступалась, прося своим жалостным голосом: «Не ыбижай-ате друг друга». И потому все зовут ее, манят к себе жить – обещают покой».

Ее все волнует, она все принимает близко к сердцу. Все звуки в деревне ей знакомы. Она может точно определить, кто куда едет и зачем. Она ходит по рынку, справляется о ценах. Наблюдает и такую сцену: пьяный мужик разыгрывает Федю-дурачка. Видим, с каким напряжением этот контуженный на фронте Федя старается вспомнить слова песни. И это забавляет пьяного. Но за Федю вступается женщина с ребенком, взывает к совести, к жалости. «Какие все-таки есть люди», – сокрушенно качает она головой. По отношению к таким убогим проверяется человек, сочувствует или глумится, жалеет или насмехается – это зависит от нравственного мира человека.

Степан, брат Мареи, и Тоня, его жена, не пользуются уважением в деревне. Тоню называют жадной, она все стремится заготовить впрок: а вдруг война? Степан живет справно, зарабатывает много, но в его доме стали появляться сомнительные личности, больше стало секретных разговоров о продаже, об обмене. Марея не слышит этих разговоров, но по всему видно, что брат занимается «нечистыми делами». «Ей горько бросается в глаза, как ласковы и внимательны ее родные к посторонним дядям... какие чистые, выстиранные больными руками Мареи простыни они стелют и наутро посылают ее в магазин за подкреплением! Молча, без слов плачет она тогда». Марея беззащитна, бессильна, как бы из милости живет у своих родных. Много работает на них, но ее труд совершенно не ценится. Упреки, оскорбления, обиды так и сыплются на ее несчастную голову. И каждая обида больно бьет ее в сердце. Резвее она виновата в своем несчастье? Так уж сложилась жизнь. Горько и обидно ей видеть, как с годами разрушается могила матери, Степану все некогда ее подправить, сделать ограду. «У чужих могилки как могилки, а на нашей повалилось все», – упрекает она брата в нерадении к памяти матери. Незамысловат ее духовный мир, просты ее желания. Она добра, скромна, благородна, бескорыстна. Она готова все сделать для людей, но когда Степан посылает ее за бутылкой, она отказывается. Помогать таким, как Степан и Тоня, она считает безнравственным.

За ласковое отношение к себе полюбила Марея сына Гути, молодого археолога, наезжавшего к матери. Ей дорого его внимание, доброе обхождение с нею. И она это ценит, добром вспоминает его. А когда Гутя примеривает на ней кофточку и называет ее красивой, Марея, довольная, «счастливо улыбается», смотрится в зеркало, показывая себя «то одним боком, то другим». Так мало ей нужно, чтобы быть счастливой!

В. Лихоносов, несомненно, встречал таких людей, как Марея. И в словах молодого археолога, размышлявшего о судьбе Мареи, звучит и авторский голос: «...глядя на нее, Марею, он часто почему-то задумывается о чем-то далеком, ветхом, когда глухо и грустно было по всей русской земле. Но нет ведь, – думает он тут же, – нет: не из далеких времен пришла к нам она, с нами она живет, и никуда не денешься, не спрячешь ее, не выкинешь».

В. Лихоносова неудержимо влечет к себе судьба женщины со всеми ее горестями, радостями, тревогами и обидами.

Подлинный талант всегда многогранен: столько вбирает он в себя от окружающей действительности, что выразить все свои впечатления, мысли, чувства в одной из литературных привычных форм ему просто невозможно. Признанный поэт становится прозаиком, а драматург переходит на прозу. И чаще всего бывает так, что наиболее значительные вещи писатель создает совсем в другом жанре, чем ожидалось.

Талантливый поэт, яркий публицист Николай Грибачев «вдруг» обнаружил себя глубоким и сильным прозаиком. Прозу он пишет о войне, которую прошел от начала до конца, о деревне, в которой родился и вырос, но все эти рассказы как бы спаяны одним – сыновней любовью к России, к родной земле, к тем, кто своим трудом украшает русскую землю.

Вот рассказ «Журавли скликаются». Тоскует земля без журавлей, безмолвствует, обиженная на людей, лишивших ее голоса – журавлиной переклички. Кажется, много земли в России, а поди ж ты, находятся люди, готовые и озерцо на луг подсушить, так что не только журавлям негде расположиться, но и синице негде напиться. Вот и приходит в запустение земля, лишенная своего привычного убора. Не обижай землю, на которой живешь, – таков лейтмотив многих рассказов Николая Грибачева. Крепко оберегай ее, где бы ты ни был и с какими бы трудностями ты ни встретился. Нельзя человеку жить в сторонке от того, что происходит на земле. В противном случае такого человека постигнет участь Кирилла Земенюшина – его совесть заела, и он повесился. А все началось с того, что ради спасения собственной жизни во время войны передался власовцам. Отбыл положенный за это срок. Казалось бы, снял свою вину, а встретив давнего знакомца, который видел его за пулеметом, направленным в сторону своих, снова затосковал, снова душу его бередили воспоминания. Ведь он же стрелял в небо, он не стрелял в своих, а кто поверит. И нет ему покоя на родной земле, потерял он уверенность, спокойствие, отошел от привычного крестьянского труда, стал работать на железной дороге, в районном городке, а живет по-прежнему в деревне. Вот и мотается между асфальтом и землей – и на асфальте не привился, и от земли отошел. Словно из него корень вынули, основу жизни подорвали. Жизнь перестала интересовать его. Все время оглядывайся, как бы еще кого не встретить, как бы кто не вспомнил его грехи перед своими. Хотел бежать из родных мест, но убежать от своей совести, от самого себя ему не удалось. Так и покончил свою бесславную жизнь Кирилл Земенюшин.

Человек перестает быть человеком, если в нем жажда жизни заслоняет все человеческое – гордость, мужество, презрение к смерти, если в нем бьется только одно подленькое – выжить, выжить любой ценой, даже ценой отказа от нравственных и моральных принципов своего народа.

У Грибачева такой человек сам на себя накладывает руки, у Чивилихина такой персонаж (в одном из вариантов повести «Елки-моталки») погибает от руки Родиона Гуляева, героя положительного. Такая ситуация поучительна. Встретились два разных человека, столкнулись две разные морали. Родион убивает в аффекте, безрассудно, нарушая, естественно, человеческие законы. Какой будет приговор – неизвестно, пусть рассудят сами люди. Одни жалеют Гуляева, представшего перед судом, другие – Авксентьевского, ничтожного человека, сожравшего птенцов копалухи из страха голодной смерти. Земля, живой мир имеют свои законы. Авксентьевскому чужды эти законы. Он пожирает птенцов, лишь бы выжить. Ничтожен этот человек, он не нужен земле.

Обычный случай на наших дорогах – застряла машина в непролазной грязи. Разожгли костер, уселись вокруг, каждый со своими думами. И прошло-то несколько часов, а узнали друг о друге больше, чем в обычные, «нормальные» дни, узнали, кто чем живет. Есть такие положения, когда раскрывается душа человеческая, все скрытое, тайное становится явным, выходит наружу. Много затаенного высказывают люди у костра. Горечь, обида, тревожная заботливость о будущем слышатся в их словах: что ж останется в лесу, если человек выбьет вальдшнепа? Останутся мыши, расплодятся в невероятном количестве, сожрут хлеба, плоды земли...

Рассказ «Кто умрет на рассвете» (тоже Н. Грибачев) на первый взгляд традиционный – о позорной смерти струсившего человека, бросившего своих товарищей в самую опасную минуту и погибшего от руки одного из них. Но только на первый взгляд. Это только внешняя канва рассказа. А суть в том, что гибнет тот, кто не прикреплен к земле, кто думает только о себе. Внешне он ярок, даже красив, остер на язык. Наивному деревенскому парню Поздняку он кажется умным, начитанным, бывалым. Но все это внешнее превосходство исчезает, как только над ним нависла опасность потерять жизнь. С этого момента он думает только о спасении своей «шкуры» любой ценой, даже ценой предательства. А Поздняк совсем другой. Он первый раз в бою. В нем много наивного, но он завоевывает симпатию сыновней любовью к земле: отрывая себе окопчик, он с любовной задушевностью думает о земле – «ей попить бы». Здесь раскрывается его характер. Он не случайно сюда пришел – он пришел защищать мать-Родину. Два человека – два характера, два отношения к земле: один, оторвавшись от земли, погиб как трус и предатель; другой, окопавшись в земле, стойко встретив врага, выжил, поберегла его земля, укрыла от вражеских пуль и снарядных осколков.

Большой интерес для характеристики современной прозы представляют книги Василия Белова. Прочитаешь, например, рассказ «Бобришный угор» и еще раз подивишься его искусству вызывать у читателя такое же душевное настроение, какое охватывает и его самого. Все прекрасно в этом рассказе: и непоседливые лесные птицы, и набухающие темнотой елки, и еще не опустившаяся наземь роса. И весь этот отрадный, дремотный лес, добрый, широкий, понятный и неназойливый, врачевавший своим покоем смятенные души двух забравшихся в него горожан и вселявший в эти души уверенность и радость сближения со своей, на время покинутой малой родиной, – весь этот лес, и вся эта счастливая тишина, и сам Бобришный угор, и невидимая и неслышимая река, и даже крик затаившегося коростеля, и даже муравьи, хлопотливо снующие по угору взад и вперед, и даже... Словом, все это так близко и дорого становится, что хочется самому побывать в этом белом домике и пожить хоть какое-то, хоть маленькое, время в этой счастливой тишине, дающей возможность побыть наедине с самим собой и проверить подлинность своих мыслей и чувств.

У кого нет малой, у того нет и большой Родины. Поэтому-то так тянет всех, кто родился в деревне, в родные места.

А сколько радостей у тех, кто может бывать в своих родных местах! В «Бобришном угоре» как раз и идет об этом речь – об огромной радости, пережитой от встречи с родными местами. Здесь В. Белов предстает перед нами не только как живописец и психолог, но и как философ, способный поставить серьезные вопросы современности и ответить на них.

Простота, глубокий взгляд на современность, лиричность и какая-то непостижимая человечность – все это, несомненно, ставит «Бобришный угор» в ряд лучших современных рассказов.

В. Белов умеет схватить самое важное, что происходит и происходило в деревне. Деревня Бердяйка живет своей исконной жизнью. Автор берет людей в их обычной жизни – они с упоением отдаются работе, любят, страдают, радуются, несут большие и малые тревоги в своей душе.

Внешняя конфликтная ситуация в повести «Деревня Бердяйка» не представляет особого интереса. Задолго до Белова возникали на страницах повестей и рассказов В. Овечкина, Ф. Абрамова, Г. Троепольского и других похожие ситуации. Такое бывало. И ничего в этой ситуации нового нет. А повесть производит впечатление открытия. Оказывается, не так уж важны сами эти сиюминутные проблемы в повести, о которых так часто писали журналисты, публицисты. Жизнь меняется, меняются и проблемы. И то, что важно было вчера, сегодня уже рассматривается как прошлогодний снег: растаял, ну и ладно. А вот раскрыть душу современного крестьянина не всякому удается: для этого нужно жить среди своих героев, знать каждое дело, которое они делают, знать их отношение к людям, к лесу, к земле и небу.

Все болит у деда Николая. Кажется, приходит его последний час. Очень точно В. Белов передает душевные движения заболевшего старого человека. Много пожил он на белом свете, «походил на веку за плугом, помахал топором вдоволь, а сколько травы перекосил, так это никому и не ведомо». «Старик дремал с открытыми глазами, по телу его растекалась приторная слабость. Вдруг он чуть вздрогнул: то ли от мысли, что сейчас умрет, то ли от какой-то неловкости. В душе его была пустота, дед словно повис в воздухе, и ему стало жутко. Только через несколько минут старик понял, что это остановились часы-ходики и что ему стало неловко и жутко оттого, что прервалось ритмичное тиканье». И не смерти испугался дед Николай, а своей стариковской слабости, своей немощи, бессилия. Неужели никогда ему не быть на лугу, не увидеть солнечные лесные покосы с крутобокими стогами и накрапинами копен? Неужели он наяву уже никогда не услышит крики баб на лугу, звон наставляемых кос, тонкий комариный писк? И вот в душе русского человека начинается сражение с немощью. Преодолевая мучительную боль, слабость, головокружение, он с трудом оделся, добрался до часов, подтянул гирю, пустил часы. В дом снова вошло время. А за окном бурлила жизнь, зовущая и прекрасная. Он вышел на крыльцо. И сразу почувствовал себя нужным людям. Со стариковской ворчливостью отчитал Веньку за то, что тот не умеет лошадь запрягать. «Гляди, лошадь овод заел, а ей и оборониться нечем, потому хвост под шлеей». Отчитывает старик парнишку, передает ему житейский опыт, сноровку. Силы прибывали в старике. Может, и он понадобится на лугу, в сенокосную страдную пору. От этой мысли у деда «что-то сладко екнуло в нутре». А когда он очутился в такой милой его сердцу и привычной обстановке трудового дня, его охватило предвкушение большой человеческой радости. Он развел теплинку, взял первую попавшуюся косу, начал отбивать, в сердцах поругивая неумельца за то, что из косы сделал нечто вроде пилы. «Звуки были ровные, ритмичные: слышно было, что тот, кто взялся за молоток, знает дело». Только в одном эпизоде участвует дед Николай, а его душевный настрой в основных чертах удалось передать молодому художнику. Самая характерная черта этой повести в том, что человек здесь предстает хозяином земли. Сколько самоотверженности, страсти вложили девушки, чтобы спасти подсохшее сено от дождя!.. Если не состоговать до дождя, сено может пропасть. И возникает упоение трудом.

«Никто не успел ни поесть, ни попить чаю и передохнуть, на ходу, прихватывая грабли, все бросились на луг. Следом за бабами потащился и дед Николай, в руках его были чьи-то грабли со сломанными наполовину зубьями... Все разговоры словно ветром сдуло. Живее замелькали граблевища, копны вырастали одна за другой, как из-под земли».

И такими трудовыми буднями, где показаны самозабвенность, полная отдача крестьянина земле, наполнена жизнь деревенского жителя.

В. Белов в повести «Деревня Бердяйка» попытался показать жизнь в сложных противоречиях, со всеми несуразностями, случайностями, дикой и бессмысленной неразберихой в человеческих отношениях. Кое-что не удалось художественно мотивировать, некоторые поступки покажутся искусственными то ли оттого, что по молодости не смог выразить, то ли от стеснительности перед подлинной правдой. Но уже в этой повести сказалось стремление художника к уловлению правды жизни в ее многогранности и противоречиях.

В «Плотницких рассказах» Василия Белова та же гуманистическая философская идея, то же бережное отношение к человеку, которое окрашивало его прежние вещи и которое издавна составляет характерную черту всех подлинных художников.

Здесь В. Белов продолжает исследовать психологию своих земляков. По замыслу и по характерам она, естественно, отличается от «Привычного дела», но автора тревожит все тот же вопрос: чем живет современный крестьянин, какие проблемы волнуют его.

Если в «Привычном деле» В. Белов описывает жизнь деревни в тот момент, когда недостаточная оплата трудодня, всевозможные запреты, сковывающие самостоятельность и личную инициативу крестьянина, нарушение устава сельхозартели и прежде всего принципа материальной заинтересованности мешали людям жить на родной земле, создавали такие условия, когда оставалось только одно – уходить в город на заработки, то в «Плотницких рассказах» действие происходит в наши дни, когда последние решения партии и правительства, претворенные в жизнь, создали хорошие условия жизни в деревне. И вот уже другие проблемы волнуют крестьян. Авинер Козонков и Олеша Смолин, доживая свой век, оглядываются назад и подводят, так сказать, итоги. Как прожито? Что сделано? Какой след оставили на земле?

Авинер Козонков и Олеша Смолин – два резко противоположных характера. С детства наметилось их различие. Один из последних сил работает в поле, проходит под руководством отца крестьянские «университеты», другой пользуется своей смекалкой для того, чтобы отлынивать от работы. Сколько раз кривые дороги жизни приводили их к одной беде, но каждый раз Авинер выходил из воды сухим, а Олеша получал лиха за двоих.

Лирический герой В. Белова все время выпытывает у этих разных людей эпизоды из их жизни, стремится как можно больше узнать, сравнивает, размышляет. Своим умом хочет постичь прошлое родной деревни. Не по книжкам узнает историю, а черпает ее из живого источника – из памяти двух земляков. Словом, он находится примерно в том же положении, которое довольно точно определил Горький в письме «милому юноше» М.Х. Максимову: «Все, о чем Вы пишете, было когда-то пережито мною и памятно мне, сиживал и я, раздавленный, в уголку, когда вокруг меня говорились громкие речи, спрашивал и я себя – кто я и зачем? Но сквозь все это необходимо пройти, а вопросы – кто я, зачем я – разрешить можете лишь Вы сами» (Горький A.M. Т. 29. 147).

По рассказам героев Белова – Козонкова и Смолина конструируется не такое уж далекое прошлое – время наших отцов: голодное детство в большой крестьянской семье, трудовое возмужание, дни коллективизации, военное лихолетье. То, что мог бы рассказать ему отец, погибший на войне, рассказывают два земляка, рассказывают, естественно, каждый по-своему, со своей точки зрения.

Лирический герой В. Белова – сердечный, умный, честный, чистый человек. Он готов весь мир сделать добрым и счастливым. На его глазах поссорились два соседа. И он задался целью помирить их. Плохо живется таким, когда рядом ненависть и злоба. Хорошо бы вытравить злобу, зависть, ненависть в сердцах. Но как?

«Я твердо решил сходить к Авинеру, чтобы позвать плотничать, а заодно и примирить его с Олешей, погасить стариковскую свару... жажда добра долго копилась во мне...» Жажда добра ведет его в дом Козонкова, на колхозное собрание, в дом тетки Евдокии, попросившей починить электричество. Все та же неутомимая жажда добра свела в его доме двух поссорившихся соседей.

Прав был Горький, когда говорил, что мы только мечтаем о добре, а делать-то его не всегда умеем, этому тоже нужно учиться. Вслушиваясь в добродушные голоса двух старых плотников, наш герой решил «поставить точки над «и», посоветовал им «в открытую разобраться», «кто прав, кто виноват». Вот тут-то и открылись перед ним различные убеждения, взгляды на мир, на человека, на прошлое: «Не успел я ввязаться, как Авинер обеими руками схватил Олешу за ворот и, зажимая в угол, начал стукать о стену лысой Олешиной головой... Я начал их растаскивать, еле погасив собственное бешенство». А бешенство сменяется равнодушием, зеленой тоской, полным безразличием и отчаянием: «Меня охватывала брезгливость, физическое отвращение ко всему на свете, в том числе и к самому себе. Все рушилось, все распадалось». Вспоминая вчерашнюю драку, герой испытывает то злобное отчаяние, то ненависть к обоим ее участникам, никак не может разобраться в нахлынувших чувствах.

В конце концов он винит только самого себя: «Это я захотел определенности в их отношениях, я вызвал из прошлого притихших духов. А потом сам же испугался и вздумал мирить стариков. Потому что ты эгоист и тебе больше всего нужна гармония, определенность, счастливый миропорядок. Примирил, называется». Но каково же было удивление молодого инженера, когда он увидел Авинера и Олешу за одним столом, распивающих традиционную бутылку! Ни обиды, ни злобы, словно и не было никакой драки. Сколько Авинер принес лиха Олеше, сколько обижал, сколько несправедливого терпели от него односельчане, а вот, поди ж ты, за одним столом пьют, шутят друг над другом как ни в чем не бывало.

На первых порах мы вместе с рассказчиком любуемся плотницкой сноровкой, стариковской обстоятельностью, мужицким юмором Олеши Смолина. Мы все время на его стороне в историческом конфликте этих двух людей. Но постепенно выявляется позиция лирического героя – ни тот ни другой не удовлетворяют его. Уж слишком пассивен, кроток, незлобив Олеша Смолин. Вот почему и берут верх такие горлопаны, как Авинер. Снисходительно улыбается Олеша на выходку молодого шофера-зубоскала.

Константин Зорин поражен этим каким-то еще чудом уцелевшим «непротивленством». Как легко гнутся такие даже под легким дуновением ветерка, но, естественно, и не ломаются, выживают, какие бури бы ни проходили над ними. Зорин весь кипит от гнева, он «был взбешен таким юмором», а старику хоть бы что, даже похвалил своего оскорбителя. «Вскоре я разобрался в том, что злился на Олешу, злился на то, что тот ни капли не разозлился на остолопа шофера. А когда я понял это, то разозлился еще больше, уже неизвестно на кого, и было как-то неловко, противно на душе». Душой прикипел герой-рассказчик к Олеше Смолину за эти несколько дней, настолько старик симпатичен ему всеми своими нравственными качествами и свойствами, а вот каратаевская незлобивость характера Олеши вызывает решительный протест, возмущение, какое-то чувство неловкости, «противной сердечной тошноты от самого себя, от всего окружающего».

Василий Белов вместе со своим лирическим героем ратует за человека гордого, сильного, мужественного в преодолении жизненных препятствий, за человека, способного постоять за себя.

Эта же проблема поставлена им и в повести «Привычное дело», только в критике она осталась незамеченной.

Вокруг повести – разные толки. Одни видят в Иване Африкановиче сермяжного, робкого, потерянного мужичка, упрекают художника за то, что упустил много возможностей показать своего героя более внутренне богатым, твердым, более сильным и мужественным. Другие говорят, что герой Белова «не идеальный», «а ведь в чем-то хорош, право, хорош! Списан с действительности. Вот в чем дело!». Третьи...

В этих отзывах есть и непонимание творческого замысла художника, и непонимание самого характера главного героя. Под пером критиков Иван Африканович предстает совсем другим человеком, иным, чем он представлен в повести. Критикам не понравилось то, что Иван Африканович вне привычной обстановки теряется, утрачивает самого себя, свою сноровистость, уверенность, деловитость, перед нами предстает как бы совсем другой человек. Хотелось бы, чтобы Иван Дрынов не так уж терялся в другой обстановке. Сказать это – значит не понять сущности характера Ивана Африкановича.

В характере Ивана Африкановича заметили много хороших черт: мужество, доброту, великодушие, сердечность и др. Он принадлежит к тем русским людям, которые не бросаются в глаза своей талантливостью, неуемностью, щедростью натуры. В этом смысле его шурин Митька гораздо интереснее. Митька давно бросил деревню, он только наезжает сюда проведать мать, сестру, родных. Вот и на этот раз он приехал гульнуть. Решительный, смелый, порывистый, привыкший к городским порядкам, он не может себе представить, как Иван Африканович и другие мужики могут жить в деревне.

Митька диву дается, когда видит, как боится Иван Африканович уполномоченного, председателя, как неловко, стыдно тому перед своим сыном, не понимающим, почему нужно косить траву ночью, а рано утром, не отдохнув, уже снова бежать на колхозную работу. Митька решительно протестует против таких порядков. В городе все по-другому. Он уговаривает Ивана Африкановича поехать на заработки. Здесь, в деревне, не вырваться ему из нужды. А уж Дрынов ли не работник! Еще заря не занялась, а он на ногах. С детства он был раноставом, усвоил простую истину, внушенную ему дедом: встанешь раньше – шагнешь дальше. Кропотлив и незаметен крестьянский труд. Каждая мелочь в доме требует мужских умелых рук. Затемно напилил дров, а когда обозначилась заря, взял топор, сумку рыбную и пошел к озеру.

Повесть строится так, что каждый из ее героев на какое-то время оказывается на переднем плане, словно под увеличительным стеклом, благодаря которому художник глубже проникает в душу своего героя и видит там тончайшие переживания, затаенные мысли и чувства.

Тщательно, со многими подробностями и деталями выписывает В. Белов утро Ивана Африкановича, его полнейшую слитность с природой, со всем его окружающим миром. Героя радует этот мир, вселяет уверенность, твердость. Всем любуется Иван Африканович. И тетеревами, несмело готовящимися к своей гульбе, и восходом солнца, и спасенным им от мороза воробьем, и невдалеке мышковавшей лисицей, и бескрайним небом, и неподвижным леском, просвеченным солнцем. Всюду и везде, куда ни глянешь, такая родная и понятная земля: «Жись. Везде жись. Под перьями жись, под фуфайкой жись. Женки вон печи затопили, подолами трясут у шестков – жись. И все добро, все ладно. Ладно, что родился, ладно, что детей народил. Жись она и есть жись». В вершах не было рыбы, но это нисколько не опечалило рыбака: «Небушко-то, небушко-то! Как провеянное, чистое, нет на нем ничего лишнего, один голубой сквозной простор». «Иван Африканович долго ходил по студеным от наста родимым полям. Ноги сами несли его, и он перестал ощущать себя, слился со снегом и солнцем, с голубым, безнадежно далеким небом, со всеми запахами и звуками предвечной весны. Все было студено, солнечно, широко. Деревни вдали тихо дымились трубами, пели петухи, урчали тетерева, мерцали белые, скованные морозцем снега. Иван Африканович шел и шел по певучему насту, и время остановилось для него. Он ничего не думал, точь-в-точь как тот, кто лежал в люльке и улыбался, для которого еще не существовало разницы между сном и не сном. И для обоих сейчас не было ни конца, ни начала».

Все здесь: и ребячья непосредственность, и любование природой, как чем-то живым, близким, дорогим, и умение увидеть в природе только красивое, благородное, и детская наивность, с которой он весь отдается нахлынувшим чувствам, и цельность его натуры – все эти черты составляют характер Ивана Африкановича.

«Сам Иван Африканович, сам иной раз как дитя малое, чего говорит» – так думает о своем муже Катерина. Даже вернувшись с фронта, Иван Африканович не огрубел. Когда теща попросила его отрубить петуху голову, он «заоглядывался, растерялся». Ему ничего не оставалось делать, как взять топор и пойти на поветь. Внешне он бодрился, нельзя уронить себя в глазах тещи, а внутренне весь исходит жалостью к этому шустрому петуху, растерянно смотрит то на петуха, то на топор с еловой чуркой. Всю войну прошел, штурмовал Берлин, на каком фронте только не был, ордена и медали украшают его грудь, а рубануть петуха побоялся. Пришлось дрожащие руки Ивана Африкановича измазать мертвой петушиной кровью, которого «ловко нарушила» сама Катерина, чтобы в глазах тещи зять остался достойным уважения. Вот так и во всем остается Иван Африканович словно сотканным из разных лоскутков – то он может разогнать с колом всю деревню, то насмерть испугаться какого-то районного уполномоченного, то признается в горячей, безумной любви Катерине, то окажется в загородке у бойкой бабенки Дашки-путанки, то блеснет умом, сноровкой, сметкой, деловитостью, то представится примитивным, туповатым, неспособным к самозащите... Одно дело, когда он на своей земле, тут он деловит, работает на совесть, за все плохо сработанное у него болит душа. И то, что пахать выехали поздно, и то, что раскиданный бабами навоз весь пересох, и то, что вспаханные места ненамного отличались от невспаханных, и то, что Мишка равнодушен ко всему этому и плохо обрабатывает землю, да еще и рожу шутовскую корчит, когда Иван Африканович велит ему остановиться и не делать «огрехов», – все это приводит в неистовство Ивана Африкановича, и он «вне себя», «в горячке» чуть было не отлупил Мишку.

А стоит ему оказаться за пределами родной деревни, в районной милиции, куда он привез передачу Митьке, на станции, в поезде, как он сразу теряется, становится беспомощным, робким. В нем жива извечная деревенская стеснительность.

В образе Ивана Африкановича отображен милый, чуть-чуть наивный, может, чуть-чуть смешной, но такой обаятельный в своей простоте и безыскусственности человеческий характер. Он весь отдан людям, природе, жизни. Он знает свои слабости, знает, что ему нельзя пить, это к добру обычно не приводит. Много ведь раз бывало, когда, перепив, он причинял и себе и окружающим боль, слезы, страдания. И не может удержаться, порой напивается. Натура у него широкая, добрая, безотказная.

В Иване Африкановиче много мягкости, неповторимой душевной доброты, сердечности, которой так славен русский народ. Вспомним хотя бы, с какой теплотой прощался Иван Африканович с соседями, с друзьями-односельчанами, когда он надумал все-таки уехать из деревни на заработки. Все его любят. В их словах нет придуманности, фальши, неестественности. Никто его не уговаривает, не дает лишних советов. Скупо, просто, но сколько неподдельного чувства! Он относится к тем людям, о которых Сократ говорил, что им легче перенести обиду, чем нанести ее. О таких обычно говорят, что они и мухи не обидят. В нем много кротости, всепрощения, может быть, даже непротивления злу насилием. Но это не философия, не отношение к жизни, а такой уж у него характер. В нем есть созерцательность, пассивность. Он бывает твердым, решительным, обозленным, он может даже замахнуться на Катерину, когда она ему перечит, но это состояние, а не характер. А по характеру он уступчив, мягок, щедр на добрые дела. Твердость прежде всего нужно проявлять при сопротивлении, когда нужно что-то ломать. Тут он чаще пасует, пасует перед обстоятельствами, перед людьми. В его характере много нежности. И только порой в нем обнаруживаются такие черты, о которых невозможно было подозревать при внешнем знакомстве. Вместе с мягкостью в нем уживаются твердость, смелость, решительность.

«Отчаянная решимость преобразила Ивана Африкановича». И эта отчаянная решимость в нем просыпается каждый раз, когда наступает крайнее положение. В таком состоянии он способен «так страшно, так небывало» взглянуть, что даже бесшабашный Митька беспрекословно ему повинуется. Когда председатель готов отказать ему в разрешении на выезд, Ивана Африкановича не узнать. От робости, покорности судьбе, безропотности ничего не осталось: «У него вдруг застыли, онемели глаза, и какая-то радостная удаль сковала готовые к безумной работе мускулы. Враз исчез и страх и все мысли исчезли, кроме одной: «Вот сейчас, сейчас!» Что это такое «сейчас», он не знал, но появилось ощущение спокойного веселого безрассудства, и он, дивясь самому себе, ступил на середину конторы и закричал: «Справку давай!» Ему не продажное нужно, а свое, кровное, завоеванное, непокупное. Справки добился, а радости избавления от тягот деревенской жизни у него нет: все здесь дорого, привычно, прекрасно. Ему очень не хочется уезжать, он тоскует, мучается, покидая своих детей, свою Катерину. В нем жива острая способность сопереживания чужого горя, чужих слез, страданий. При виде Катерины, похудевшей, изменившейся, «вдруг весь сжался от боли, жалости и любви к ней». И, прощаясь, он все еще колеблется: может, лучше остаться, может, никуда не ехать, пойти обратно и жить, как раньше жили. И все-таки снова решился, поехал. Права оказалась старая Евстолья: быстро наездился Иван Африканович. Не для него оказались городские порядки. Но в дом его вошла беда, непереносимое горе – Катерина умерла.

Мир опустел для него. Катерина как бы всегда дополняла Ивана. Она активна, энергична. Она за все берется: и косить, и за телятами ходить, и коров доить, и ребятишек родить, все ей по плечу, на все, кажется, ее хватает. Катерина грубовата. Иван мягок, нежен. Катерина волевая, Иван уступчив, слабохарактерен. В них так много разного, что вместе они создают полную гармонию богатого человеческого характера. Иван Африканович застенчив, стыдлив, конфузлив. Он постыдился подложить себе под голову лежащий рядом больничный тулуп, когда, дожидаясь родов Катерины, сморенный двухдневной усталостью, заснул в закутке на голых поленьях. А оставшись без билета и без денег – Митька опоздал на поезд, – он постеснялся заглянуть к нему в чемодан. Так и сидел несколько часов голодный, под присмотром дорожной милиции, пока не появился Митька и все не выяснилось.

Нет в этой повести ни завлекательного сюжета, ни острой смены событий, ни героических подвигов, нет ничего эффектного, блестящего, а оторваться от нее невозможно: обаятельная притягательность повести – в правде, простой, будничной, нешумливой. Сколько надо самому пережить, чтобы с такой достоверностью передать переживания своих героев, все их горести, радости, заботы, беды.

Глубоко и поэтично, с тонким пониманием малейших побуждений душевной жизни воссозданы образы Ивана Африкановича и Катерины – главных героев повести. Родниковой свежестью веет от их жизни, трудной, суматошной. С улыбкой и каким-то непостижимым стоицизмом переносят Катерина и Иван Африканович все трудности и беды, выпавшие на их долю. Здесь автор описал будничную жизнь одной семьи: девять человек детей, всех их надо накормить, обуть, одеть. Родителям приходится тяжело. Но они не теряют бодрости духа. Любовь им помогает переносить все эти трудности, любовь, царящая в семье: Иван Африканович любит Катерину, Катерина любит Ивана Африкановича, дети любят родителей, очень дружны между собой. И вот эта любовь, пронизывающая всю повесть, придает ей оптимистическую тональность, хотя действие развертывается остро драматически. Все дышит талантом в этой небольшой повести – и шутейное начало о забавных приключениях Ивана Африкановича и Мишухи, их неудачное сватовство, тревожные размышления Ивана Дрынова о Катерине, рожающей девятого ребенка, описание крестьянского утра, полного труда и тревог, пробуждение детей, их нехитрые забавы, хлопоты бабки Евстольи, озабоченной тем, чтобы всех девятерых накормить, деревенские пересуды в магазине. Словом, в повести много прекрасных сцен, эпизодов: герои работают, поют песни, растят детей, обсуждают последние новости международной жизни. Внешне ничем не выделяются Иван Африканович и его жена Катерина.

В своих повестях В. Белов подметил такие черты характера, о которых Горький писал следующее: «Платон Каратаев и Калиныч несомненно русские мужики, но это мужики центральной, московской Руси, а такие типы «смирных людей» очень редки на Волге, едва ли возможны в Сибири, их нет на Украине. И.А. Бунин очень верно, очень умело пишет орловского мужика, но для Верхнего и Среднего Поволжья этот тип почти неправда – психику волжанина наилучше уловил Короленко в лице Полина. «Мужики» Чехова – правдивый, этнографический очерк, да, около Москвы – в Калуге, Туле, Орле – этакие фигуры не редкость, и очень естественны, но разве похожи на них вологжане, новгородцы, поморы? У нас на Руси не было и нет еще того единства социальных, политических и, словом говоря, культурных условий, которые позволили бы нам создать единодушие, выработать твердый, определенный тип русского человека, русского мужика».

Сложные отношения у В. Белова со своими героями. Несомненно, он любит их, но «странною любовью», осуждая в них терпеливость, покорность судьбе, каратаевскую незлобивость. И вот это отношение к своим героям порождает надежду в читательском сердце, что в следующих своих произведениях он нарисует уже «волжские» типы русских людей – борцов за справедливость, правду, за торжество добра, счастья...

По-разному решают художники сегодняшние проблемы. Одни писатели любят спокойные, обыкновенные положения, избегают острых драматических ситуаций, столкновения страстей, характеров. Других, как Василия Шукшина, привлекают необычные ситуации, когда сама необычность положения создает наиболее полные возможности для раскрытия человеческого характера. Все его герои чего-то ищут, мечутся, томятся, одни от тоски, не находя смысла жизни, другие от будничности окружающего.

Старый председатель колхоза, за свою жизнь много переживший, много повидавший, вдруг затосковал. Долгими ночами бьется над вопросом – а что такое любовь, любил ли он сам? Угрюмый и молчаливый Иван с горя начал писать «раскас» о том, как и почему от него ушла жена. И он не думал, что его молчаливость и угрюмость могут стать причиной его собственной трагедии. Добрый, милый, немного смешной чудак всегда стремился сделать как лучше, а получалось наоборот, попадал в смешное положение. Или «Случай в ресторане». Действуют здесь два героя: Семен и пенсионер. Семен живет в полную меру отпущенных ему сил. Во всем сказывается широкая и непосредственная натура, склонная больше к действию, чем к размышлению. А пенсионер прожил жизнь с оглядкою, жизнь его подталкивала к определенности, к действию, а он скрывается от нее в скорлупу спокойствия и тишины. В Семене он увидел хозяина жизни, человека, способного действовать смело и самостоятельно.

Василия Шукшина привлекают странные случаи, люди с чудинкой, люди беспокойные, ищущие, совестливые, озадаченные жизнью. «Вечные» проблемы все чаще и чаще волнуют его.

Жизнь в ее различных проявлениях – любовь и смерть, добро и зло – вот что занимает многих художников. Правда, есть здесь только наметки характеров, они даны без достаточной глубины и разнообразия всех сторон, но в этих зарисовках он ставит важные вопросы, которые давно уже не ставились в нашей литературе.

Россия... Советская Россия. Она и сейчас полна непознанных художниками глубин и нерастраченных возможностей. И какой нужно обладать прозорливостью, чтобы осветить тайны, скрытые в сердце современного русского человека! Художественное исследование начато успешно. Но только начато. Ведется анализ, появляются интересные характеры. Но исследование не завершилось синтетическими образами, в которых бы нашло отражение Время во всех его сложностях, драматизме и противоречиях. Во всех произведениях, о которых здесь шел разговор, есть художественная правда, но правда, чересчур связанная с конкретным местом действия и точно обозначенным временем. Трудно, казалось бы, поверить Василию Белову и Федору Абрамову, если не принимать во внимание специфические условия Вологодской земли. Художники – исследователи народного духа пока идут от конкретных фактов. Синтез во всей его целостности, надеемся, впереди.

Писателям полезно напомнить слова A.M. Горького: «Как из одной штуки даже очень хорошего кирпича нельзя построить целого дома, так описанию одного факта нельзя придать характер типичного и художественно правдивого явления, убедительного для читателя... Художественная правда создается писателем так же, как пчелою создается мед: от всех цветов понемногу берет пчела, но берет самое нужное».

Только на этой высокой стадии художественного освоения действительности писатель правильно поймет свою основную задачу: «Отражайте верно временное, вечное явится само собой» (С. Венгеров). В истории литературы не раз бывало так, что писателей упрекали за пристрастие к сегодняшнему, «временному» и призывали к постановке «вечных», общечеловеческих проблем в своем творчестве. И не раз писатели различных стран и поколений задавались вопросом: а не лучше ли, действительно, отображать такие свойства, качества, стороны человеческой души, которые присущи всем людям на земле, не лучше ли показывать то «общечеловеческое», то вечное, что никогда не умрет, пока живы люди на земле? И писатели, если слушались таких советов, кроме сухих, абстрактных, безжизненных созданий своего ума, ничего не производили.

Тот же Овсянико-Куликовский считал: чтобы художественный образ был «общечеловечески-типичен», писатель должен соблюдать следующее важное условие: «Такой образ не должен быть уж очень типичен и ярок в смысле национальном, сословном, бытовом, – эта сторона в нем должна быть поставлена и оттенена так, чтобы не мешать общечеловеческому содержанию и интересу его выступать властно и мощно в восприятии читающих поколений» (Овсянико-Куликовский Д.Н. Толстой как художник. СПб., 1899. С. 31). Разбирая образы Оленина и Левина, Овсянико-Куликовский писал, что они не удовлетворяют требованиям «высшей эстетической критики», потому что в них «слишком... Русью пахнет...» «...и этот запах мешает нам сосредоточиться на их общечеловеческой основе...» (Там же. С. 32).

Во Франции тоже находились теоретики, которые, пытаясь найти средства сделать искусство долговечным, предлагали неверные средства для этого. М. Гюйо в своей книге отрицает средства, которые предлагали некоторые из них. Он писал: «Для того чтобы найти предмет более долговечный для искусства, Низор и Сен-Марк Жирарден предложили следующее средство: отыскивать во всем только всеобщее: в литературе, – говорят они, – истинны только самые общие чувства. К несчастью, чувства нельзя отделить от чувствующего индивидуума.

Чувство именно тем отличается от чистой идеи, которая не составляет предмета искусства, что в нем всегда есть большая доля индивидуальности.

Конкретное, без чего искусство вообще не может существовать, есть также частное» (Гюйо М. Искусство с социологической точки зрения. М., 1901. С. 104).

Человек отнюдь не гражданин мира, лишенный национальных особенностей. Человек имеет глубокие корни в стране, в которой он родился: сущность его характера – в социальной среде и в национальности, к которой он принадлежит.

На это уже давно обратил внимание Гегель. «В немецких песнях миннезингеров, – писал он, – любовь является сентиментальной, нежной: она бедна воображением, игрива, меланхолична, однообразна. У испанцев любовь отличается богатством фантазии, красноречия; она рыцарственна; порой, как дело личной чести, в поисках защиты своих прав и обязанностей хитроумна и также мечтательна, достигая своего высшего блеска!» (Гегель Г.В. Лекции по эстетике. Кн. 2-я. Соч. Т. 13. М., 1940. С. 129).

Бальзак в письме к Ганской, указывая на недостатки одной из книг, писал, что «нет в этой книге того дразнящего веселья, той свободы и безрассудства, что отмечают страсть во Франции» (Бальзак об искусстве. М., 1940. С. 425).

Нет сомнения, что эти различия, подмеченные Гегелем и Бальзаком, остаются и до сих пор. И задача каждого художника заключается в том, чтобы выявлять национальное своеобразие своего народа. Этим самым он не отделяет свой народ от человечества, а как раз наоборот, воссоединяет его, ибо без глубокого патриотизма нельзя воспитать интернационализм, только национальная гордость в высоком, ленинском значении этого слова может служить питательной почвой для воспитания подлинного чувства интернационализма. Иначе может возникнуть безродный космополитизм.

Художник только в том случае может проявить свой талант в полную силу, если он всеми корнями своими уходит в национальную почву. Никогда еще художник «перекати-поле» не добивался прочного успеха.

Достоевский увидел в Пушкине прежде всего национального гения, который нашел «свои идеалы в родной земле, воспринял и возлюбил их всецело своею любящею и прозорливою душой». Достоевский высоко оценил Пушкина прежде всего за то, что он «провел пред нами... целый ряд положительно прекрасных русских типов, найдя их в народе русском». «Главная красота этих типов в их правде, правде бесспорной и осязательной, так что отрицать их уже нельзя, они стоят, как изваяние...

О типе русского инока-летописца, например, можно было бы написать целую книгу, чтобы указать всю важность и все значение для нас этого величавого русского образа, отысканного Пушкиным в русской земле, им выведенного, им изваянного и поставленного перед нами теперь уже навеки в бесспорной, смиренной и величавой духовной красоте своей, как свидетельство того мощного духа народной жизни, который может выделять из себя образы такой неоспоримой правды... Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда на русского человека».

Великие национальные художники потому и стали великими, что они умели создавать характеры «величавой духовной красоты». Таким был Пушкин. Таким был Тургенев. Таким был Достоевский. Таким был Лев Толстой. Таким был Горький. Таков Шолохов. Молодым писателям нашей земли есть у кого учиться любить свой народ, свою землю. Нужно только, как говорил Достоевский, «взаправду» сродниться с народом, без высокомерия и без желания «поднять народ до себя и осчастливить его этим поднятием».

Любовь к своей отчизне, высокий патриотизм – основная, всеопределяющая черта русского писателя с давних пор. И когда думаешь о том, почему сейчас мало таких героических, трагических характеров, несущих в себе огромный запас высокого благородства, то с горечью приходишь к выводу, что молодым русским советским художникам многому еще нужно учиться. И прежде всего – воспитывать в себе патриотизм, любовь к советской Родине, ее истории, отечеству своему.

Художники, философы прошлого века, стоявшие у начала того величайшего процесса, приведшего к поразительным результатам в XIX веке, смело предугадывали великое будущее России.

Сто с лишним лет назад Чаадаев писал: «У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество... Мы... предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества». Чаадаев предугадывал великие свершения нашего народа в политике, экономике, культуре. Придет время, и новая Россия в единении с другими народами возьмет на себя «разрешение всех вопросов, возбуждающих споры в Европе». Достоевский прямо высказывал мысль о том, что «русский народ не из одного только утилитаризма принял реформу (Петровскую. – В. П.), а несомненно уже ощутив своим предчувствием... несравненно более высшую цель... Ведь мы разом устремились тогда к самому жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому!.. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только... стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите... Я говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы его в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина».

Достоевский здесь обратил внимание на одну из коренных черт русского национального характера, о которой, к сожалению, мало говорится в произведениях молодых современных писателей. А жаль. Бесспорно, после Великой Октябрьской социалистической революции эта черта, предугаданная в прошлом, была подтверждена всей историей Советской России, объединившей все народы прежней империи на путях к строительству нового мира. И Советская Россия за все пятьдесят лет своего существования по-матерински нежна и заботлива ко всем народам, вставшим на путь всечеловеческого прогресса.

Да, перед писателями нашего времени еще много непознанных глубин, не раскрытых художественных тайн. Нужно только не бояться сложных проблем, стремиться к синтетическому постижению современной действительности.

«Русская литература, – писал Э. Межелайтис, – литература мятежной души – оказала огромное революционизирующее влияние на развитие всей современной мировой литературы. Уж не говоря о том, что русская революция оказала революционизирующее воздействие на судьбы всего человечества, выполняя свой интернациональный долг» (Волга. 1969. № 3).

В Ростове-на-Дону собрались критики и поэты, участники творческой дискуссии на тему «Ответственность художника перед народом и историей в период строительства социализма и коммунизма», организованной советско-болгарским клубом творческой молодежи.

Было много выступлений, было полное взаимопонимание по многим вопросам, были, естественно, и споры и разногласия. Но все стало на свое место, приобрело цельность и глубину после встречи молодых литераторов с Михаилом Шолоховым.

Как известно, М.А. Шолохов на этой встрече особо настойчиво подчеркивал мысль об ответственности художника, писателя перед историей и народом.

М.А. Шолохов с горечью говорил о вчерашних мальчишках, которые нынче повзрослели, но так все еще и не понимают происходящего. Настолько не понимают, что хочется спросить их словами Горького: «С кем вы, мастера культуры?»

Но М.А. Шолохов отметил и свежие, отрадные голоса в современной поэзии и прозе России. В словах его чувствовалась глубокая вера в нашу литературную молодежь, вера в то, что лучшие традиции русской советской классической литературы имеют своих надежных продолжателей.

Непросто, в напряженных поисках, в идеологических битвах нарождались и утверждались эти традиции. Было поначалу, после Великого Октября, и такое, что некоторые деятели литературы и искусства, выдававшие себя за истинных революционеров, призывали отказаться от великого культурного наследия старой России, годного, по их мнению, только для того, чтобы стать музейным экспонатом. Другие, считавшие себя подлинными наследниками прошлого, подняли плач о гибели всей культуры.

Против космополитизма и национализма, как двух крайних антипартийных тенденций, Российская Коммунистическая партия (большевиков) во главе с Лениным вела неустанную бескомпромиссную борьбу.

Социалистический интернационализм – одна из самых существенных черт советского человека. Но социалистический интернационализм не может обойтись без уважения к национальным, историческим особенностям развития каждой страны.

Воспитание патриотического самосознания – главная задача каждого государства, особенно государства социалистического.

Что такое правда жизни, как она отражается в искусстве – этот основной вопрос всегда вставал перед художником. Разное понимание соотношения между правдой жизни и художественной правдой – краеугольный камень всех противоречий и столкновений между художниками разных методов. Реалист Бальзак писал, что «правда природы не может быть и никогда не будет правдой искусства. Гений художника и состоит в умении выбрать естественные обстоятельства и превратить их в элементы литературной жизни». В «Письмах о литературе, театре и искусстве» Бальзак высказывает и такую мысль: «Талант проявляется в описании причин, порождающих факты, в тайных движениях человеческого сердца, которыми историки пренебрегают. Персонажи романа должны высказывать больше разума, чем исторические персонажи. Первые притязают на жизнь, последние – жили. Существование одних не нуждается в доказательстве, как бы ни были причудливы их поступки, тогда как существование других должно опираться на всеобщее признание... Литературная правдивость состоит в выборе фактов и характеров и в таком же их изображении, чтобы каждый, увидев их, счел правдивым, ибо у каждого свое особое мерило правдивости и каждый должен распознать оттенок своего в общем колорите типа, выведенного романистом» (Бальзак об искусстве. С. 84).

«Правда жизни была и останется законом литературы социалистического реализма, той литературы, которая является частью народной жизни и служит народу» (Третий съезд писателей СССР. Стенографический отчет. М., 1959). Чтобы правильно определить сущность того или иного явления, события в неразрывной цепи исторического процесса, писатель должен знать со всех сторон этот предмет, характер, событие, не отбирая только лучшие или только худшие его стороны, – сущность такого отбора одинаково вредна: она искажает его, представляет читателю только с одной стороны. Такой принцип отбора нарушает закон правдивого, многостороннего отражения действительности.

Широко известны два романа: «Кавалер Золотой Звезды» С. Бабаевского и «От всего сердца» Е. Мальцева. Писались эти книги в то время, когда советские люди, испив горькую чашу страданий во время войны с гитлеровскими полчищами, тосковали по жизни лучезарной, благополучной, мечтали о быстрейшей ликвидации разрухи, о порядке на полях, на фермах. И авторы названных романов старались утолить эту мечту, подсказать пути этим человеческим устремлениям. И все-таки, хотя жизнь советского человека после войны, в разруху была далеко не лучезарной, не сладкой, она, в сущности, оказалась куда богаче, полнокровнее, чем в этих произведениях. Правда о ней в шолоховском понимании куда больше взволновала бы читателей, помогла бы им осмыслить свою эпоху, самих себя.

Вполне закономерной оказалась борьба с этой, как мы ее нынче называем, пресловутой теорией бесконфликтности. Только вот по-разному с ней боролись. Постепенно возникала другая крайность – очернительство, отбор в жизни нашего общества лишь уродливых явлений. Эта крайность еще более удручающа; персонажи, изображенные в таких произведениях, могут внушить только отвращение к жизни, неверие в правоту и справедливость, бессилие перед трудностями.

Повесть В. Каверина «Школьный спектакль» вызывала уже резкую критику. М. Синельников в статье «С неверных позиций» («Литературная газета»), Д. Гранин в отчетном докладе на собрании ленинградских писателей, два учителя в «Письме в редакцию» «Огонька» дали ей отрицательную оценку. Однако об этой повести еще не все сказано.

В центре повести – два главных героя: учитель и ученик. В откровенном рассказе учителя и дневниковых записях ученика передаются одни и те же события, но, естественно, с разных позиций, под разным углом зрения. В. Каверин сознательно подчеркивает, что и учитель и ученик откровенны, у них нет повода к извращению фактов. И тот и другой пытаются разобраться в одном и том же событии своей жизни.

Андрей Данилович, заслуженный учитель, много лет преподававший литературу в средней школе, столкнулся с неожиданными для себя трудностями. Он вернулся к преподаванию после длительного перерыва, жизнь за это время ушла вперед, и он «должен был найти в себе некий душевный рычаг, чтобы на добрых шестьдесят градусов повернуть свой многолетний опыт». Андрей Данилович, приступая к работе «в сложном» классе, исходил из того, что «никакой «константы» юности, ее постоянной величины не существует... Подростки 30-х годов поразительно непохожи на подростков 60-х годов». «Новаторство» Андрея Даниловича сводилось к тому, что он «потребовал отвечать не по учебнику, поскольку они как-никак не попугаи», потребовал читать стихи наизусть, а о шпаргалках забыть. Двадцать двоек, поставленных за первое же сочинение, вызвали бурю протеста: «добрых полчаса весь класс гремел крышками парт, свистел, ревел, пел и мяукал. Сбежалась вся школа». После этого Андрей Данилович рассказывает о своих попытках «перекинуть психологический мост между собой и своими учениками», но «они этот мост преспокойно взрывали». Андрей Данилович поставил перед собой задачу – «отучить класс от равнодушия к литературе». Читает им Блока, Есенина, Ахматову. Рассказывает о книжных редкостях, о литературных мистификациях. Наконец класс литературой заинтересовался. О программе, заметим, школьный учитель не упоминает ни полслова. Получается, что все интересное – помимо программы.

Разумеется, Андрей Данилович высказывает здесь взгляды самого В. Каверина. В статье «Собеседник» (Новый мир. 1969. № 1) В. Каверин рассказывает о том, как к нему пришли «студенты и аспиранты, работающие (по своему почину) над выработкой совершенно новых современных школьных программ». «Они доказали мне, что нынешняя программа в иных случаях соответствует методике и объему знаний начала XIX века, что вместо изучения научного факта как элемента конструкции он изучается как таковой и одновременно как элемент истории науки. Понятие конструкции подменяется понятием инвентаря. Они привели мне десятки примеров должной методики в преподавании литературы, физики, математики. Неверие в умственные силы школьника лежит в самой структуре школьного урока. Здоровые интуитивные представления сначала ломаются, а потом складываются на новой, приблизительной основе».

Такова теоретическая основа повести «Школьный спектакль», таков, так сказать, творческий замысел и побудительные причины, толкнувшие В. Каверина к написанию этой вещи. Вот эта «заданность», видимо, и явилась причиной творческой неудачи писателя.

«Школьный спектакль» производит странное впечатление: как будто В. Каверин сознательно поставил перед собой задачу показать такую школу, в которой нет ничего светлого, где крайне низок нравственный уровень и учителей и учеников.

Может быть, все обошлось бы благополучно, продолжает свой рассказ Андрей Данилович, но вот беда: Володя Северцев увлекся Варей Самариной. Весь класс последовал их примеру, девочки и мальчики разбились на пары, перестали заниматься, увлеклись сплетнями, пересудами. Успеваемость катастрофически падала. Андрею Даниловичу грозили серьезные неприятности: ведь на будущий год школа отмечает столетний юбилей, а его класс будет выпускным. Нужно было что-то срочно придумать интересное, чтобы отвлечь школьников от любовной игры. А что, если поставить спектакль, в котором ребята будут играть самих себя? «Как-то само собой получилось, что спектакль стал готовить весь класс. Подобно Тому Сойеру, я занялся торговлей. Он продал мальчишкам право красить забор за бумажного змея, свистульку, пару головастиков и т. д. А я продавал ребятам право участвовать в спектакле за приличные (более или менее) оценки, за самообслуживание и вообще за соответствующее «выпуску века» поведение».

Только Косте Древину и Варе Самариной затея со спектаклем с самого начала показалась безнравственной. Варя отказалась участвовать в спектакле, потому что для нее отношения с Володей носили серьезный характер. Но тайное, глубокое, личное, что возникало между ними, могло стать явным. Она побоялась преждевременной гласности, которая способна разрушить и опошлить их отношения. (Так оно и случилось.) Затея Андрея Даниловича кончилась тем, что Варя перешла в другую школу, Костя Древин подрался с Володей Северцевым, а Андрей Данилович до сих пор не может понять, почему все так странно получилось.

Кто действует в «Школьном спектакле»? Директор Иван Яковлевич Белых – «человек благожелательный, но глупый»; бывшая преподавательница литературы – «бабуся», которая воспитывала в своих учениках неискренность, очковтирательство и другие отрицательные качества; Андрей Данилович, от имени которого ведется повествование, и, наконец, Костя Древин, дневник которого используется для того, чтобы дать подлинное, «правдивое» описание школьной жизни, раскрыть внутренние причины всех странных и необъяснимых, с точки зрения учителя, поступков, которыми наполнена эта история.

Так и построена повесть: Андрей Данилович дает внешнюю сторону явления, происходящего в школе, Костя Древин раскрывает внутреннюю, психологическую, так сказать, подоплеку всех событий, всех поступков и действий.

Разумеется, Костя Древин ко многому относится иронически, он «критически мыслящая личность». Из дневника мы узнаем отношение ученика к своему учителю. Беда Андрея Даниловича в том, что он человек редкостной душевной слепоты и эмоциональной глухоты. «Школьный спектакль» – это суд ученика над учителем, суд со всеми последовательными действиями: ведением следствия, обвинением, судебным разбирательством и вынесением приговора. «Что касается Андрея Даниловича, так он просто старый осел, который не видит дальше своего носа» – в этом суть приговора, который устами Кости Древина выносит автор своему случайному знакомому. Андрей Данилович по своей глупости, душевной черствости заставил весь класс принимать участие в спектакле, в котором каждый должен был сыграть самого себя, раскрыв свой характер, свои мысли и чувства. Однако все принимавшие участие и спектакле «просто мололи», только Володя Северцев «действительно играл самого себя». Объясняясь в любви госпоже Бонасье (для постановки выбрали сюжет «Трех мушкетеров»), Володя говорил «то же самое, что он лично говорил Варе».

Взрослые и подростки поняли, что Володя в этой сцене признается в любви не госпоже Бонасье, а Варе. Все знали об их встречах, но не знали, насколько это серьезно. И, узнав об этом, никто не сообразил, что Володя совершает тем самым подлое предательство. Удивительная глухота и слепота!

Внутренний мир подростка остается наглухо закрытым для школьных учителей, занятых только тем, чтобы в школе внешне все выглядело благополучно. Ученики не интересуются учителями, а учителя не способны понять своих учеников. И чтобы у читателей не было сомнений относительно типичности этого явления, автор резюмирует: «Я побывал в этой школе, познакомился с директором, встретился с десятым классом и – как это уже случалось в других школах (выделено мною. – В. П.) – на меня пахнуло дыханием сложного мира, в котором, как в глухом лесу, бродят, перекликаясь, взрослые, слыша только собственные невнятные голоса».

Таким образом, мир взрослых существует изолированно от мира подростков. Они, эти различные поколения людей, не в состоянии понять друг друга, настолько противоположны их интересы, подход к одним и тем же явлениям жизни. Их интересы нигде не соприкасаются.

В. Каверин прав только, пожалуй, в одном: десятиклассники – это действительно «целый мир, такой же сложный и запутанный, как мир взрослых, да еще находящийся в состоянии неустойчивого равновесия». Видимо, таков был и замысел повести – показать этот мир во всей сложности и запутанности. Но этого не получилось. На редкость односторонне, однобоко представлены в повести как ученики, так и учителя.

Особенно карикатурным выглядит во всей рассказанной здесь истории Андрей Данилович Соловьев. В роли же главного судьи, следователя и обвинителя выступает Костя Древин.

Каков же его моральный и нравственный уровень? Может ли он выступать в навязанной ему автором роли? Нет ли здесь противоречия между этой ролью и сущностью его личности? Думается, Костя Древин – не тот человек, за которого автор выдает его. Герой предстает читателю завистливым, мелким, расчетливым. Он не хочет врать перед самим собой, вранье без определенной цели он отвергает. Другое дело – вранье с целью. Все врут: «Говорят, есть какой-то «детектор лжи». Если пристроить его в наш класс, машинка работала бы бесперебойно. Даже Андрей Данилович, который очень любит говорить об искренности, тоже задал бы ей работенку». Костя Древин во всем видит вранье, ложь, неискренность: «...у нас комсомольская работа завалилась давно, потому что она нужна главным образом директору и еще кое-кому для карьеры... Мне, между прочим, неприятно, когда Пелевин (лучший ученик класса. – В. П.) с восторгом говорит об Олеге Кошевом, или Рогальская, у которой выщипаны бровки, лепечет, что ее любимая героиня – Любовь Шевцова... Считается, например, что мы не знаем жизнь, а мы знаем ее и научились ей, между прочим, в школе. Мы знаем, что не надо говорить и что надо и чем можно воспользоваться, а чем нельзя. Если бы старый большевик заглянул, например, нашему Пелевину в душу, он в два счета загнул бы копыта. Если в жизни придется хитрить и ловчить – мы что, этого не умеем? Нам даже приходится изворачиваться, чтобы они, то есть взрослые, думали, что мы ничего не понимаем и не замечаем». Костя Древин ни во что и никому не верит, все подвергает ироническому осмеянию: нравственные и моральные законы нашего общества, школу, семью, товарищей. Он ни с кем не дружит, он все отрицает.

В повести отношение к школьной программе излагает все тот же Костя Древин: литературой вообще не нужно заниматься, «девяносто процентов литературы – чтение, и для чтения программа вообще не нужна и практически не существует. В школе мы читаем «Что делать?», а дома – «Звезды смотрят вниз», где как раз написано, что делать, например, с бабами и вообще, как надо в жизни добиваться успеха... Из школьных предметов надо оставить только те, которыми невозможно заниматься дома, а из литературы – книги, которые могут пригодиться и жизни с исторической точки зрения».

Человек бессилен что-либо изменить, тем более свою собственную природу. Корыстолюбие, злоба, ненависть, полнейшее отсутствие идеалов, мечтаний, стремлений, подсиживание друг друга, наушничанье – вот черты персонажей «Школьного спектакля» В. Каверина. Очевидно, идея повести возникла как результат нарочитого, раздраженного отношения писателя к тем или иным явлениям жизни. При таком отношении художник начинает подыскивать факты, явления, события, которые бы подтверждали законность его идеи. Он коверкает реальную действительность, многое преувеличивает, выдавая исключительное за типическое. Коверкая жизнь и понимая это, художник боится, что ему не поверят и тот случай, который он описывает, не примут за что-то органическое, типическое, характерное, и поэтому он и каждому или почти каждому действующему лицу привешивает ярлык, который уже не снимается до конца произведения. Здесь мы все время чувствуем присутствие автора, все время чувствуем его холодный расчет и постоянное подчеркивание своих намерений. Утверждение такой тенденции приводит писателя к разрыву с жизненной правдой, так как влечет за собой преувеличения, замалчивания, неточности.

Надо ли закрывать глаза на то, что подобный художнический опыт показался привлекательным для некоторой части молодых писателей? Возьмем, к примеру, рассказ А. Кургатникова «На факультете». Прочитаешь такое – и невольно вспомнишь гоголевского Собакевича, по мнению которого порядочных людей на свете нет. Диву даешься, как могло «уместиться» в небольшом рассказике столько непорядочных людей. И откуда такая злоба и ненависть к людям? Ни одного настоящего человека, одни сплошные уродливые маски. Отвратительная Камилла Анатольевна, «ненавистная» Моханова, «тихая, милая и неизбывно скучная» Людочка, равнодушный к делам кафедры Олег Алексеевич Бухвалов, нахальный, бездарный студент Сорокин – вот действующие лица этого рассказа.

Вспомним мысль М.А. Шолохова о пагубности самоцельного заострения произведения, когда автора нисколько не волнует, куда направлено такое заострение. Видимо, таким самоцельным заострителям кажется: чем они «критичнее», тем ближе к реальному, тем больше у них шансов быть замеченными, признанными. Какое глубокое заблуждение! Невольно хочется процитировать строки из письма Льва Толстого молодому писателю Ф. Тищенко: «Сейчас вновь перечел ваш рассказ, и очень внимательно. Вся его первая часть совершенно невозможна. Все это так неестественно, преувеличено и выдумано, что ни одна редакция, по моему мнению, не решится его напечатать. Судья, берущий взятки чаем и виноградом, который он с такой жадностью поедает со своей женой, становой с тесаком на боку... и т. д. неверные и, очевидно, в одном умышленно мрачном свете выставляемые выдуманные персонажи».

И это пишет великий реалист, который в жизни дореволюционной России видел так много безобразного. Есть, есть тут над чем задуматься тем, кто питает ложные иллюзии войти в литературу, прокрадываясь через задворки жизни, с превеликим вниманием заглядывая по пути в выгребные ямы.

Справедливо подвергаются партийной критике художники, деятели искусства за их неточные, а порой и просто неверные мысли, представления о роли и назначении искусства и литературы в наше время – время строительства коммунизма. Ничто не спасет художника – ни острый ум, ни яркий темперамент, если нет духовной сращенности со своим народом, с его думами и чувствами, заботами и страстями. Быть народным в условиях острой классовой борьбы, в условиях борьбы за построение коммунизма – значит отражать не просто народную жизнь, а коренные, переломные моменты в жизни народа.

На примере таких, скажем, разных по стилевой манере современных русских прозаиков, как Анатолий Иванов и Виктор Астафьев, воочию видишь всю плодотворность многомерного, всеобъемлющего изображения человека, всестороннего отображения явлений нашей действительности.

У каждого писателя свой круг излюбленных тем; Анатолия Иванова привлекают глубинные социальные процессы, которые происходят в недрах нашего общества.

В своем первом романе «Повитель» писатель вскрыл корни частнособственнической психологии. Здесь гибнут люди, если они отравлены неизлечимой жаждой накопительства, а советское общество уберегает и спасает от гибели тех, кого эта страшная язва не успела прожечь насквозь.

В романе «Тени исчезают в полдень» А. Иванов показывает нам людей, строй мыслей и поступки которых враждебны благородным идеалам и целям нашего общества. Под воздействием социалистической действительности гибнут, разлагаясь и смердя, «последние могикане» старого мира, всякими правдами и неправдами дожившие до наших дней.

Одной из сильных сторон романа является обличение религии, в частности религиозного сектантства, как рассадника антигуманизма, античеловечности и прямых антисоветских идей. Тени прошлого еще бродят по нашей земле. О тех, кто забился от революции в самые темные и узкие щели и долгие годы не осмеливался оттуда выползать, надеясь, что снова придет время, когда они смогут обрести утерянную власть над людьми, господство над жизнью, Анатолий Иванов пишет сурово и беспощадно. Об этом уже говорилось в критике. Но ведь не только об этом роман. Замысел сложнее, глубже, тоньше.

Действительно А. Иванов много внимания уделяет изобличению религиозного сектантства, исследованию его социальных корней, создает целую галерею сложных, глубоких характеров скрытых врагов.

Демид Меньшиков – умный и тонкий враг. Как и его верная союзница Пистимея, он умело использует ошибки, соучастие в преступлениях, вовлекает, затягивает в свои сети людей, совершивших некогда неблаговидные поступки. Всеми средствами они пытаются растлить души людей, погасить в них радость жизни. Слезы на глазах, огорчение в сердце – это для них радость, значит, человек меньше будет полезен обществу.

Роман построен на материале колхозной деревни. Жизнь в деревне идет своим чередом: люди работают, думают, грустят. Ничто, кажется, не предвещает драматических событий. Мир и спокойствие здесь. Деревня, залитая радостным солнечным светом, блестит всеми красками. И люди – особенно Иринка Шатрова – словно бы купаются в этом веселом солнечном свете. Все как будто хорошо складывается в это утро: люди повеселели, приободрились после долгожданного дождя. Только Захару Большакову – председателю колхоза – как-то не по себе. Стоило ему выглянуть в окно, как лицо его нахмурилось, сделалось озабоченным: он увидел, что жена бригадира Устина Морозова – старая Пистимея, быстро перейдя дорогу, юркнула в переулок, а за ней следом потащилось несколько старушонок. Уж председатель-то знал, куда они пошли, – в той стороне, на краю деревни, стоял баптистский молитвенный дом.

Так вот, по двум руслам, и развивается действие в романе. Одно – сегодняшний день деревни со всеми ее крупными и мелкими будничными делами. Другое возвращает нас в прошлое главных персонажей романа: Устина и Пистимеи Морозовых, Захара Большакова и Фрола Курганова.

Роман А. Иванова густо населен героями. Есть тут такие, как Захар Большаков. Он словно осокорь, высящийся на крутом берегу Светлихи. Вся его жизнь, его мысли и чувства на виду, ему-то скрывать нечего: ни своих идеалов, ни горечи утраты, ни мук сердца. А есть тут и такие, которые чем-то напоминают кочан капусты: завернулись в листья и «попробуй раздень его до кочерыжки». Так и прожили почти всю жизнь Фрол Курганов и Анисим Шатров: свернулись в кочан, а развернуться уже не могли. Только уж тогда, когда жить-то осталось недолго, признался Анисим, какой обездоленной и тяжелой была его жизнь – без любви, без друзей.

А. Иванов показывает людей необычной судьбы, людей со сложными и противоречивыми характерами. Наиболее интересными и значительными среди этих персонажей, безусловно, являются Фрол Курганов, Устин Морозов, Пистимея, Захар Большаков. Все они, положительные и отрицательные, обладают одним необходимым качеством художественного образа – производят впечатление жизненной достоверности.

А. Иванов выбрал для событий романа трудное время – неурожайное лето и голодную зиму 1960/61 года. Ежедневно шел дождь. Люди каждый день выходили на работу, косили, а потом ворошили сено, не давая ему окончательно пропасть. И что только не делали: сушили накошенную траву на козлах, сметывали влажное сено в стога, пересыпая его солью, но сено все равно гнило. Бесплодная работа иссушала души людей, настроение их падало.

В такие мгновения общественной жизни оживают враги, пользуются трудностями, стараются пустить черный слушок. Этим моментом воспользовались Пистимея и Устин Морозовы. Они подбивали Фрола Курганова затеять «бузу» на лугу, чтобы люди отказались работать, тем более что многим работа казалась бессмысленной. И вот в один из таких дней, когда людям было особенно тяжко, Фрол Курганов бросил вилы, отказался «зря спину надламывать». Все перестали работать. Казалось бы, люди сочувствуют Фролу: ведь действительно работа многим представлялась бессмысленной. Но это не так. В настроении этого эпизода сказалось незаурядное мастерство А. Иванова создавать массовые сцены, где образ народа предстает многоликим, разнохарактерным. Незримыми нитями удалось автору связать всех этих разных людей, резко индивидуализировать их отношение к поступку Фрола Курганова. Никто не упрекнул его, только Анисим Шатров чуть насмешливо кивнул в сторону Фрола: «Грех да позор – как дозор: хошь не хошь, а нести надо». «А Фролу, видимо, было бы легче, если бы вместо каждого слова ему вбивали в голову по раскаленному добела гвоздю. Он пошатнулся, обмякнув, сел, как упал, на кошенину, будто его в самом деле ударили по голове. Глянул на балаган, куда скрылся Устин Морозов, и как-то сник, сжался, стал смотреть вниз».

Пока это еще только намек, пока мы только догадываемся, что Фрол почему-то зависит от У стина, подчиняется его повелениям. Выходка на лугу тяжкой болью отзовется в его сердце. На драматическом противоречии внешнего и внутреннего и разворачивает А. Иванов перед читателем сложный и противоречивый характер Фрола Курганова. На людях он груб, угрюм, нелюдим, зол. Но все это только внешнее. Душа у него совсем другая. И раньше всех это поняла Клавдия Никулина. Она заметила, что больше он сердится на самого себя; за каждый проступок перед людьми ему стыдно перед самим собой, совестно за содеянное. Своим по-бабьи чутким сердцем она угадала в нем доброго и сильного человека. И не ошиблась: «Фрол, огромный, неуклюжий, пошевелился и чуть отодвинулся от Клашки. Помолчал и сказал неожиданно:

– Слышь, живет?

– Кто живет? – не поняла Никулина.

– Озеро. А так вроде мертвое.

Клаша прислушалась и тоже уловила еле внятное всплескивание невидимых в темноте маленьких волн. И вдруг ей стало понятно, что хотел сказать этим Фрол». Нет, не мертва его душа, и там, как в озере, идет своя жизнь, и там плещутся волны добра и стремления к счастью, но эти волны настолько маленькие, что невидимы простому человеческому глазу.

Клавдия ударила его по больному месту, и Фрол снова взорвался: «Чего ты хочешь разглядеть во мне? И чего можешь? Катитесь вы все... Может, я ненавижу всех вас! А, как это? Ненавижу за то, что живете так, как хотите. За то, что для вас все дни будто из одной радости сотканы...» А у него все дни сотканы из страданий, возникших оттого, что живет не своей жизнью.

В молодости Фрол Курганов случайно оказался соучастником преступления – убийства Марии Вороновой. Он был вдребезги пьян и смутно помнил, как это все произошло. С тех пор отдалился от людей, стал угрюмым, нелюдимым: вот уже сорок лет казнит самого себя за то, что допустил убийство любимой женщины. Встреча с Устином Морозовым, подосланным Демидом Меньшиковым, круто изменила его жизнь. С тех пор он делал не то, что хотел! И в этом была его трагедия. Он не любил Стешку, а женился на ней, женился только потому, что так хотел Устин Морозов, а в конечном счете Пистимея Морозова, в прошлом дочь миллионера Аркадия Клычкова. Образ Серафимы – Пистимеи в романе дается своеобразно. Ее внутренний мир раскрывается только в действиях, поступках. Но вся ее суть, ее «идеалы» жизни, ее закваска – все это показано и объяснено в прологе. Подробности здесь служат именно для того, чтобы читатели постоянно помнили, кто такая Пистимея, догадывались, чем объясняется ее ненависть к людям. А мстит она людям не только потому, что они отняли у нее золотые рудники (рудники – это только крупица!). Ее лишили сладкой жизни. Революция началась, когда она только что вкусила сладость власти. Вот почему А. Иванов в прологе вскрывает причины и показывает умение Серафимы подчинить себе рабов, лакеев, исполнителей ее воли (сперва Артамон, потом Матвей Сажин, потом Филька Меньшиков, потом Демид Меньшиков, наконец, Устин Морозов, сектанты). После пролога становится понятно, почему Пистимея смогла из Устина Морозова сделать послушное и бессловесное орудие для выполнения своих замыслов.

Пистимея действует в религиозной среде. Она сумела завоевать доверие богомольных старушонок. А почему? И опять возвращаемся к прологу, в котором даны подробности староверческого быта, история религиозного воспитания Пистимеи. Мы видим, что Серафима глубоко разбирается во всех религиозных вопросах. Сама-то Пистимея не верит в бога, религия для нее только средство для выполнения своих целей.

В Зеленом доле, куда Устин и Пистимея приехали, скрыв свои настоящие имена, затаились в надежде, что придет когда-нибудь конец Советской власти и они снова, как прежде, будут господствовать над людьми. А пока их власть распространялась только на Фрола Курганова, на Егора Кузьмина да еще на двух-трех самых никчемных людей Зеленого дола. Остается одна надежда – Фрол, но и он уходит, ощутив внезапно возникшее чувство настоящей, большой любви к Клавдии Никулиной. Перед ним открывается новая жизнь – и от равнодушия его не остается и следа. Не считаясь с условностями, Фрол порывает с семьей, уходит к любимой женщине. Именно в этот момент своей жизни он перестает подчиняться Устину и действует совершенно самостоятельно – сообщает о трех стогах сена, «забытых» по требованию Устина Морозова, привозит собственное сено на колхозный двор.

Действие в романе стремительно нарастает, одно событие сменяет другое. Разговор Устина Морозова и Петра Смирнова, встреча Устина и Пистимеи с Демидом Меньшиковым – одним из руководителей подпольной секты иеговистов, драматическая история в семье Уваровых, гибель Устина Морозова и суд над Демидом Меньшиковым и его подручным – все эти события полностью выявляют сущность этих подлых людей.

Раскрывая перед читателем смысл социально-политического конфликта, А. Иванов уже в самом начале романа сталкивает две противоборствующие силы. В разговоре с Устином Морозовым Захар Большаков говорит: «Конечно, порой зло разливается... Ясно одно – разум человеческий все крепнет, крепнет, сметает любое зло, сумевшее разлиться местами, все скорее. И недалеки те времена, когда и на минуту ему пролиться не даст. Но эти времена пока не наступили, зло порой еще разливается и на нашей земле». И люди должны быть бдительными, должны помнить о своих гражданских обязанностях, бороться против всех мракобесов, в какие бы одежды они ни рядились. Устин, Демид, Пистимея обречены. Но и сознавая свою обреченность, они могут завлечь людей в свои сети.

Деньги в советское время не дают власти. Это они поняли сразу. Они нашли другой способ командовать людьми, опутывая их религиозными сетями.

...Вот полюбила девушка парня, полюбила глубоко, бескорыстно, а он ее бросил, и осталась она одна-одинешенька со своим горем, затаилась, не призналась, от кого ребенок, ушла из деревни, чтобы избежать лишних расспросов.

Вот Степанида – мать Митьки Курганова – уговорила сына бросить Зину, помогла ему «распутаться» с ней, позаботилась тихонько, незаметно, чтобы та сама убралась из деревни. Приметила, что Зина стыдлива и не переносит всяких пересудов. А приметив, вместе с Пистимеей сделала так, что о ее беременности заговорила почти вся деревня, особенно старушонки, посещавшие молитвенный дом, где верховодила Пистимея Морозова. Свою власть над Зиной Пистимея осуществляла и в Озерках, через Марфу Кузьмину, зловеще влияла на ее судьбу.

Таким способом можно загасить начавшуюся любовь и тем самым на долгие месяцы отравить жизнь Иринки Шатровой, неожиданно полюбившей Митьку Курганова. Можно заставить написать ложный донос на Петра Смирнова, будто бы он жил с Зиной Никулиной, и тем самым унизить человека. Заставить-то заставили, но в Зине пробудилась совесть, и она забрала свое ложное заявление. Власть над людьми оказалась призрачной; ничто не помогло – ни лесть, ни хитрость. Все делают Пистимея и Демид, чтобы завлечь в свои сети как можно больше людей, сделать их послушными рабами и хоть чуть-чуть удовлетворить свое стремление повелевать людьми. А главное, если начнется война, то люди, одурманенные религиозными предрассудками, не будут взрывать эшелоны с вражескими солдатами, которые, как надеются наши противники, снова будут разгуливать по русской земле.

Трудно подобрать ключи к сердцу человека, если он ходит «будто в радости выкупанный». Гораздо легче, когда человек в беде, испытывает мучительные страдания. Тут ему и напомнить о боге, о грехах. Зина оказалась в безвыходном положении: никто не сдавал ей комнату, как только узнавали, что она ждет ребенка. А Пистимея умело расставила сети, окружив ее в незнакомом городе теплом, вниманием, заботой верующих старушонок, которые день за днем твердили ей, что за «грехи тяжкие» наказал ее господь и нужно долго молиться, чтобы очиститься. Разное пришлось испытать Зине. Старательно управляла Пистимея ее поступками и действиями, до того опутала, что она по приказу Демида Меньшикова спокойно пришла «утешать» Устина Морозова, не видя в этом ничего зазорного. «Чего стыдиться, – отвечает она на вопрос Устина Морозова, – я греха не делаю... Потому что говорится в Евангелии от Иоанна: «Всякий рожденный от бога не делает греха...» Все в ней было живым – золотистые волосы, пылающие огнем щеки, влажные, горячие губы... И только остекленевшие глаза безжизненно смотрели куда-то мимо... То, что она испытала в кругу баптистов, иеговистов, вычерпало из нее душу, превратило в послушное орудие чужой воли.

Еще более страшная и дикая история произошла в семье Уваровых. Все давно знали, что Уваровы – люди религиозные. Что ж, ничего не поделаешь... Ведь свобода совести гарантируется законом. А тут приключилось такое, что у всех отбило охоту говорить о свободе совести. Глава уваровского дома, старик Евдоким, ночью заставил жену одного из своих сыновей, Исидора, стать голыми коленками в снег и до самого солнцевосхода замаливать какие-то грехи. И страшная драма открылась людям. Еще осенью сорок четвертого года, во время войны, разнеслась весть: утонул Ленька, сын Исидора, бывшего тогда на фронте. А на самом деле не утонул, а по совету Пистимеи был спрятан в подземелье, где и скрывался около шестнадцати лет. Мать его только на смертном одре призналась, что всеми поступками и действиями Уваровых руководила Пистимея Морозова: «Она ить, Серафима... самолично иногде спускалась к Ленюшке. Все божьей карой грозилась. И отшибли у ребенка ум. Когда Исидор пришел с фронту – и его запугали с Евдокимом... И меня, шутка ли, мол, – сына... от армии... от войны... укрывали. Не погладят, мол, за это... Сколько я слез тайком пролила... А потом – не стало их, слез-то... Кончились. Сказала я – не могу больше, объявлю всем людям пойду... Евдоким-то сказал тогда: бес в тебе заговорил! И заставил меня... выморозить его... беса...»

Каждую оплошность, каждую ошибку используют эти ловцы человеческих душ. Ошибся Фрол, и его затянули в свои сети Пистимея и Устин. Ошибся Митька, и Зина оказалась погубленной. Не уберег Фрол своего сына от легкомыслия, каким сам страдал в молодости. И уж он ли не старался сделать Митьку нравственно чистым, всячески изгонял из его ребячьей души принципы и повадки старого, стяжательского мира, насаждаемого в его душе матерью Степанидой. Видно, где-то успела мать привить Митьке этакую легкость и беззаботность. Видно, и сам в воспитании нравственных принципов своего сына не всегда был последователен и строг.

Оберегает Фрол Митьку. Сам оказавшись в цепких лапах своих врагов, он всеми способами старается не втянуть Митьку в свои грязные дела. На старости лет потянуло его к Клавдии Никулиной, да так потянуло, что он готов все бросить – дом, жену, нажитое хозяйство. Мучительная борьба происходит в нем: страсть тянет его к Клавдии, он готов вспыхнуть ярким пламенем и догореть, может, в последнем огне; но стыдливость останавливает этот его порыв. Перед женой, перед людьми, а главное, перед Митькой ему стыдно за свою любовь.

А. Иванов умеет тонко, ненавязчиво передать душевное состояние своего героя.

В деревне ничего нельзя скрыть. Стоило два-три раза Фролу пристально посмотреть на Клавдию, как сразу покатился слух, раздуваемый с помощью Устина и его подручных. Пристально следит за ним Устин. Пришел Фрол к Клавдии, просто так пришел, без определенных целей, зашел, поддавшись своему чувству. Он вовсе не собирался объясняться в любви. У него не было такого намерения. А все произошло против их воли, и, как солнечный удар, поразила их любовь.

Выделяется по своему мастерству сцена любовного объяснения этих двух глубоко несчастных людей, потянувшихся друг к другу. Она и боится его, и тянется к нему. Но не долго они оставались наедине; Устин, внимательно следивший за ними, подсылает жену Фрола Степаниду.

Здесь три человека предстают в своем истинном свете: нечего скрывать, можно высказать все, что думаешь, чувствуешь. И вот две женщины, до тех пор с неприязнью смотревшие друг на друга, поддавшись своим чувствам, налетевшим как снежная лавина и смявшим все преграды, возведенные разумом, после невольно вырвавшихся слов Клавдии: «За что ты меня коришь?» – вместе расплакались, обнявшись, по-женски, смывая с себя наболевшее.

Люди примечали, что Фрол что-то вроде прячет в себе от людского взгляда. А что – никто не знал, не догадывался. Да и как отнестись к Фролу, не каждый знал. Фрол весь словно соткан из противоречий. Сам по себе он добрый, душевный, по-своему благородный человек. Много хороших дел числится за ним. В нем теплится живая душа.

Вот два человека смотрят на Фрола, сбрасывающего пахучие пласты сена со своих поветей. Петру Смирнову, приезжему журналисту, он кажется «зверем», «жуликом», «спекулянтом», готовым поднажиться на бескормице, а Захар Большаков, всю жизнь проживший с Фролом и хорошо знавший его, сомневается в том, что Фрол может использовать бескормицу в корыстных целях.

Один судит человека по внешним признакам, другой исходит из знания человеческого характера. Не верит Захар Большаков, что Фрол может продавать сено в такое тяжелое для колхоза время. Петр Смирнов после первой же встречи с Фролом готов того уничтожить, растоптать как врага, а когда узнает, что Фрол – полный кавалер орденов Славы, теряется, слабеет от сердечного приступа, подкатившего к нему.

Надо отделять внешнее от внутреннего. Внешне Фрол всегда угрюм, едко ироничен. Глядит всегда исподлобья. «Но едва примется за работу – преображается весь...», «сделает на совесть». А другой человек с готовностью приступает к делу, выполняет его тоже вроде на совесть, но делает это все только «для виду». Именно Фрол обратил внимание, что в новой школе окна очень узкие и ребята могут испортить себе глаза при таком освещении. Именно он спас от пожара тридцать свиней, «по тем временам – богатство». Захар Большаков, «несмотря ни на что», давно готов поставить его бригадиром, но Фрол сам не хочет этого доверия.

Петр Смирнов все еще готов напечатать о нем заметку под заглавием «Рвач и спекулянт», а Захар останавливает его порыв: «Понимаешь, Петр Иванович, что-то происходит в его душе. И, видимо, давно. У меня такое впечатление, будто у него внутри то затягивается, то опять начинает кровоточить какая-то рана. Но какая? Что с ним произошло? Не знаю. Будто бы ничего такого, никакой особой беды с ним не приключилось – ведь всю жизнь на моих глазах прожил. А поговорить с ним по душам – невозможно». «С чудинкой человек» – так о Фроле отзывается и Филимон Колесников. «Везти везет, а голову всю жизнь набок, как пристяжная...», «глаза от людей воротит». С чудинкой человек не страшен. У каждого человека своя чудинка. «Иначе тихая жизнь была бы, как стоячее болото. Только когда непонятно, что за чудинка, отчего она, беспокойно как-то».

Видимо, это и есть основная мысль романа. Человек может быть «сверху тих, а снутри лих». А может и наоборот. Так что сложнее природы человеческой ничего нет в жизни.

Фрол Курганов несет в себе безысходную тоску. Он ненавидит самого себя. Ему стыдно, что он ходит по земле, пользуется ее дарами, ему как будто легче, когда он видит людскую неприязнь к себе. Эта неприязнь – как возмездие за те проступки перед народом, которые он совершает по наущению Устина Морозова, и она, как тяжкий крест, давит на Фрола. Только освобождаясь от этого гнетущего чувства, он поступает свободно, без подсказки. Вот и сено на колхозный двор привез по своей личной инициативе, тем самым собственным примером указал выход из труднейшего положения. Но ему не нужна благодарность. Его поступок бескорыстен, это совершает он по велению души, а не для виду, как Устин. Лютой ненавистью ненавидит он людей, сущность которых расходится с внешними формами их поведения. За то же ненавидит и себя. Хочет, чтоб и другие не ошибались в нем, чтоб ненавидели. Тогда легче на душе становится. Но не хочет, чтоб к нему в душу лезли, расспрашивали. Не хочет, чтоб Устин Морозов убил Петра Смирнова, ставшего опасным для всей затаившейся в Зеленом доле банды, и посылает вслед за ним Митьку.

Фрол-то знает жизненные цели Устина, его философию. «Каждый вонюч в душе, если разобраться» – такова философия Устина, так думает он о людях. Этим же оправдывает и самого себя. Он думает, что Фрола держит в железных руках, «осилил... навсегда». А не понимает, что возникшее чувство к Клавдии заставило Фрола пересмотреть всю свою жизнь, взглянуть на нее со стороны.

Сцена встречи Устина и Фрола написана превосходно. Устин вызвал Фрола для того, чтобы дать ему наставления, как себя вести в дальнейшем. Ситуация сложная, к Устину и Пистимее стали присматриваться внимательнее. Ловчить стало труднее. Устин спокоен, требователен, деловит, смотрит на Фрола «так, как лесоруб, наверное, смотрит на дерево, прикидывая, с какого боку удобнее и легче его срубить». Даже чуть-чуть насмешлив, ироничен. Он знает свою силу, свое влияние на Фрола. Из его рук вырваться невозможно. Так было много лет. «Много кой-чего» делал Фрол по воле Устина. Но в их столкновении выясняется, что не Устин осилил Фрола, а «другая сила». И как только Фрол дал это понять Устину, тот забеспокоился. От уверенности, что он властвует над Фролом, не осталось и следа. Он становится раздражительным, беспокойство входит в его душу. Уж если Фрол, которого он крепко держал в своих руках, выходит из-под его подчинения, значит, дело плохо.

Фрол на этот раз на голову выше своего противника. Он виноват, он совершил ошибку. Страданиями он искупает свою вину и перед народом. И неведома сила, одолевшая его, – этот стыд перед народом, перед Захаром, перед своими односельчанами, перед сыном Митькой. Не мог он признаться в своей вине, не мог преодолеть в себе стыд за совершенное. «Грех да позор как дозор – нести надо». Вот всю жизнь он и несет в себе этот грех, мучается, страдает, а позором смыть его нет сил. Он люто ненавидит Устина и Пистимею, которые «давно мутят воду» здесь. «Только Светлиху вон... не испоганишь ведром помоев».

Он все думал, как не испортить Митьку своим позором, своим раскаянием он боялся навлечь на него беду. А получилось как раз наоборот. Митька пошел по неверной дорожке, по дорожке нравственного предательства. Все время занятый своими внутренними противоречиями, он и не заметил, что Митька вырос совсем не таким, каким отец хотел бы его видеть. Редко вмешивался он в воспитание сына, всецело передоверив его жене. А Степанида заботой, нежностью незаметно лепила из него человека, способного ради своей корысти и выгоды пойти на подлость и обман. «Выйти в люди» – вот что стало главной мечтой Дмитрия Курганова. И все давалось ему легко. Служба в армии, работа в поле, везде он на виду, всюду он стремится быть первым. К тому же – приятная внешность. Недаром его называют «броским парнем». Но успех вскружил ему голову. В нем все чаще проявляются черты зазнайства, самоуверенности, самодовольства. Митька – сложный, противоречивый характер: до хрипоты может спорить, что ему начислили меньше, чем положено, а на другой день бескорыстно работает в кузнице; он может бросить работу с присказкой: «работа дураков любит», – и тут же через несколько минут снова взяться за вилы и пойти, как машина, разбрасывать стожки сена на удивление собравшимся колхозникам. Полюбил Иринку Шатрову, но, чтобы досадить ей и подчеркнуть свою независимость и молодечество, может обнимать на ее глазах Варьку Морозову. Во всех поступках и действиях Митьки проявлялась его неуемная, озорная и щедрая натура. Но он мало думает о том, как отзовутся его поступки на судьбах других людей. Он с помощью матери избежал ответственности за свою подлость и обман по отношению к Зине. От всех своих односельчан скрыл, что стал отцом ребенка Зины. Скрыл от отца, нахально отказался говорить об этом с Захаром Большаковым. Митька говорит о своем отцовстве только тогда, когда Фрол перешел к Клавдии, перешел открыто, честно, в надежде на последнее счастье. Но беда еще более горькая, тяжелая надвинулась с той стороны, откуда ее и не ждали. Фрол узнал то, чего больше всего боялся: виновник трагических переживаний Зины Никулиной все-таки Митька. Из-за Митьки в Озерках оказалась Зина, впуталась там в секту иеговистов, стала «богородицей» Григория, наложницей Семена Прокудина, послушным орудием в руках ловких авантюристов. И дальнейшие события – следствие этой роковой ошибки. Братья и сестры во Христе отомстили Зине за отступничество – украли сына, и она ради его спасения вернулась в секту иеговистов: «...как же мне тяжело тут и муторно, – писала Зина Митьке, – но это ничего, скоро сойдет благоденствие на меня. Хоть тело мое сейчас страдает, но умом я понимаю, что скоро... скоро сойдет. Только бы вытерпеть все божьи испытания. А послал мне бог за отступничество мое и хулу на него распятие на святом кресте. Ничего, Митька, некоторые, кто искренне раскаивается, выдерживают и такое испытание. И во мне силы прибывают, это я чувствую, потому что раскаялась. И готовлюсь... Пишу тебе только потому, чтобы ты не беспокоился за сыночка. Он жив и здоров. Я поняла, что должна его отдать в служение господу. Наша святая матерь говорит, что за это мне простится половина грехов...»

Эта весть смяла Фрола, сделала его снова замкнутым, неразговорчивым, отрешенным. Фрол вернулся домой. Трудно, мучительно трудно было ему расставаться с Клавдией, давшей ему впервые в жизни радость человеческую, счастье любви, трудно было привыкнуть к мысли, что счастье, только что забрезжившее, заволокло грозными тучами расставания. Еще труднее было Клавдии. С этих пор она уже не улыбалась. Фрол понял, что его жизненная ошибка повлекла за собой ошибки сына, приведшие к трагическому исходу: к гибели Зины на «святом кресте».

Группа Пистимеи разоблачена, но сколько она принесла людям горя, страданий, скольких она запутала, вовлекла в свои сети, скольких лишила радости и счастья. Вот почему так настойчиво советовал Устин Фролу остаться с Клавдией. Уход Фрола от Клавдии мог бы и ее толкнуть в сети иеговистов, а каждая добыча для них – это удар по Советской власти, столь им ненавистной.

«Кража», «Последний поклон», «Синие сумерки», вышедшая в 1968 году в «Советской России» книга повестей – все это, взятое вместе, своего рода «избранное» Виктора Астафьева, заставляет говорить о нем как об одном из крупных современных русских писателей. Вроде бы совсем недавно был он молодым, «начинающим». И вот как-то незаметно, вдруг стал одним из видных современных художников.

Художественная автобиография – вот, в сущности, к чему сводится событийная сторона его «Кражи» и «Последнего поклона». Но только событийная, то есть только внешняя, документальная.

Когда читаешь рассказы и повести Виктора Астафьева, много возникает вопросов перед читателем. Художник, внимательно исследующий мир человеческих взаимоотношений, не может проходить мимо проблем, остро волнующих его современников. А в наши дни, как и прежде, порой зло разливается по земле, порой гнусность и подлость торжествуют свою победу над справедливостью и добром. Пусть эта победа временна, сиюминутна, но какие изменения она вносит в нравственный мир людей, оказавшихся вовлеченными в этот конфликт!

Природа злого поступка, недоброго дела очень сложна и порой противоречива. Человек может совершить какое-то действие, которое в конечном счете окажется нравственным или безнравственным, под влиянием побуждений чувства или побуждений интеллекта. Разумеется, и в том и в другом случае безнравственный поступок останется безнравственным. Но если художник установит, что то или иное действие совершено в минуту душевного ослепления, под воздействием острых страстей, а не в минуты холодного раздумья, наше отношение к этому поступку будет несколько иное, в этом случае, как говорится, возникают «смягчающие обстоятельства».

Виктор Астафьев внимательно исследует возникновение тех или иных чувств, тех или иных мыслей, в результате которых совершаются те или иные действия или поступки. И благодаря этому вниманию к внутренней стороне человеческой жизни Виктору Астафьеву удается вскрыть истинную сущность побуждений человеческих, подлинные мотивы поведения. Разумеется, это не новость в литературе. Вся подлинно русская литература, верная реалистическим заветам Толстого и Достоевского, верна этим принципам психологизма. Сейчас это особенно дорого и ценно в связи, повторяю, с теми натуралистическими и формалистическими тенденциями, о которых я уже упоминал. Человек Виктора Астафьева несет в себе и черты временные, настолько точно дана ему социальная и историческая характеристика, и черты общечеловеческие, настолько жизнь его многогранна, столько приходится ему испытать.

Герои В. Астафьева отличаются резко очерченным индивидуальным характером. Бесшабашный, словно заводной, Генка («Дикий лук») совсем не похож на скромного, милого тихоню Митяя («Митяй с землечерпалки»), а Егор Романович Стрельцов («Восьмой побег») резко отличается от Григория Ефимовича из «Синих сумерек». Сколько персонажей, столько и характеров. И вместе с тем при всем резком различии индивидуальных характеров у героев Виктора Астафьева много общего – того, что обычно называют русским национальным характером.

Чаще всего герои Астафьева внешне неказисты, а то и просто с физическими недостатками – такими их обычно и знают окружающие. В этом узнается давний литературный прием. Вспомним «Река играет» Короленко. Таким был и Тюлин в представлении тех, кто его знал внешне. Действительно, ведь бывают такие мгновения в жизни человека, когда он раскрывается целиком, полностью и предстает с самой лучшей своей стороны. Когда человек совершает подвиг, разве обращают внимание на его внешность? Во всяком случае, все видят, что не во внешности дело. Такой момент у героев Астафьева чаще всего наступает тогда, когда нужно выявить свое отношение к несправедливости, к житейскому злу, обману, к нравственной нечистоплотности. Здесь не нужно выказывать свое физическое превосходство, игру мускулов, нужно просто вступить в борьбу с этой несправедливостью, отстоять правду и моральную чистоту. Главное – одержать моральную победу, показать окружающим, что нельзя трусливо переносить безнравственные поступки своего пусть маленького начальства («Синие сумерки»). Не уронить своего человеческого достоинства, быть предельно честным перед самим собой, правдивым и не лукавить ради корысти и служебного преуспеяния, мужественно встречать все удары судьбы, побеждать в себе уныние, страх перед неизвестностью. Доброта, бескорыстие, простота – таковы черты положительных героев Виктора Астафьева. Его герои – не громких биографий, их дела сливаются с делами всего народа нашего. Но и при всей «незаметности» их вклада в дело всего нашего народа герои Астафьева служат примером человеческой порядочности, стойкости, высокой нравственности.

Да, трудно говорить об Астафьеве – таком сложном, глубоком, серьезном художнике. Не сразу пришла к нему известность. Много лет «прозябал» на литературной периферии. А сейчас с нетерпением ждешь новых его произведений. Знаешь: обязательно испытаешь радость узнавания чего-то нового, неожиданного, то ли новый характер героя, то ли новые, неизвестные грани действительности откроются перед тобой.

Виктор Астафьев много написал. Разнообразны темы его произведений. Но, пожалуй, наиболее четко оформились три темы: дореволюционное прошлое нашего народа, человек на войне, человек и современный мир в различных его аспектах. А одна из самых главных проблем его творчества – человек и природа.

Его герой – «в муках рожденный» (так называлась его статья). В. Астафьев как корреспондент встречался со многими людьми, писал о них очерки, но каждый раз его охватывало чувство неудовлетворения: «Мне казалось, что бледней, худосочней получались эти герои на бумаге. В жизни они ярче, красочнее, богаче». И это чувство неудовлетворенности привело его к единственно правильному решению: факт, человеческая биография, случай на дорогах – это только строительный материал для лепки художественного образа своего современника, соединяющего в себе все духовное богатство и многогранность человеческих черт. Только взяв от каждого главное, можно слепить образ современника – к такому выводу приходит Виктор Астафьев.

Каков же герой Виктора Астафьева?

«Я уже подружился с ним, моим героем, уже могу с ним поговорить откровенно, и он порой открывается мне и доверяет кое-что свое, сокровенное. Мой герой – человек бывалый, с хитрецой и усталостью, проживший нелегкую жизнь, устоявший перед трудностями и несправедливостями. Он так, запросто, не открывается. К нему еще ключик надо подбирать».

«Я порой ясно вижу его, а порой он расплывается, бледнеет. А хочется, чтобы он получился живым, настоящим. Не могу я обобрать человека, который с детства начал зарабатывать свой хлеб, который прошел войну, и не просто прошел, увидел, победил, а натерпелся и настрадался вдосталь. После войны тоже хватил лиха, ибо уходил на войну здоровым, молодым, а вернулся инвалидом, и все ему пришлось начинать сызнова: обзаводиться профессией, семьей, и каждая мелочь, каждый шаг, начиная с чайной ложки и кончая образованием, давались ему с великим трудом. А он от природы человек веселый, гордый, умеет посмеяться, пошутить, товарищей взбодрить и дрянь за горло схватить».

«Словом, мой герой – это тот парень, который не особенно в глаза бросается, который без шума и гама творит новую жизнь...»

«А таких парней, таких девушек у нас много. Это благодаря их труду, их великому терпению, их выносливости и крепкожилью возмужала и расцвела наша страна».

Любовь, жизнь, красота – неизменные «герои» его произведений. Яростно художник выступает против тех, кто старается «заменить чувства арифметическими формулами или цитатами из нравоучительных плакатов и лозунгов», кто стремится «убить в человеке человеческое». И наоборот, он восторженно говорит о тех произведениях, которые «наполнены глубоким, как правило, поэтическим раздумьем о жизни: добротой к человеку, к красоте его, образным языком, высоким нервущимся «звуком» сыновним, трепетным отношением к родной природе».

«Я часто думаю над тем, – писал В. Астафьев, – как, где найти такие краски и слова, чтобы в полный рост изобразить в муках родившегося нового человека, борца и созидателя. А хочется только в полный рост. И, наверное, есть такие краски и слова. Надо искать».

Повесть «Последний поклон» Виктор Астафьев называет своей лучшей книгой: «самой дорогой книгой о самом дорогом и вечном», «книгой о бабушке и дедушке, а в общем-то о моей единственной и прекрасной Родине, которая исцеляет меня в дни горестей и тревог, а свидание с нею очищает от житейской скверны и окололитературной болтовни». В этих словах – творческий замысел художника.

Кое-что из того, что есть в этой повести, мы уже читали как отдельные рассказы: маленькие повести «Далекая и близкая сказка», «Монах в новых штанах», «Ангел-хранитель», «Бабушкин праздник», «Где-то гремит война» и др. Но собранное все это вместе действительно составляет единую в своем замысле повесть как «последний поклон» бабушке и всем тем, кто помог ему вырасти и сформироваться настоящим человеком.

Тема родины проходит через всю повесть, скрепляя единым идейным стержнем все эти, казалось бы, отдельно существовавшие произведения.

«Если у человека нет матери, нет отца, но есть родина, – он еще не сирота. Все проходит: любовь, сожаление о ней, горечь утрат, даже боль от ран проходит, но никогда-никогда! – не проходит и не гаснет тоска по родине». Так и умер в Черном краю Вася-поляк. Навсегда остался он в памяти своей тоскующей музыкой, пробудившей в рассказчике самые горькие и самые тревожные чувства.

Слушая музыку, ему казалось, что в мире нет никакого зла, в мире торжествует добро и ничего дурного не может в нем уместиться. В эти минуты он не боялся кладбища, не боялся одиночества, ночного мира, в обычные дни полного всяческих неожиданностей и странностей. В эту удивительную ночь он не побоялся зайти на кладбище поклониться дорогим могилкам, посидеть на берегу Енисея. И, может быть, впервые задуматься над тем, почему «неспокойность» древнее буйство реки не возбуждает, а, наоборот, успокаивает: «Наверное, потому, что была осень, была луна над рекой... И еще, наверное, потому, что во мне звучала Васина музыка о неистребимой любви к родине. А Енисей, не спящий даже ночью, крутолобый бык на той стороне, пилка еловых вершин над дальним перевалом, молчаливое село за моей спиной, кузнечик, из последних сил работающий наперекор осени в крапиве, вроде бы один он во всем мире, трава, как бы отлитая из металла, – это и была моя родина, близкая и тревожная». Так пробуждается в сознании мальчишки свое понимание родины, чувство сопричастности всему, что делается и творится на его родной земле. И с каждым новым шагом по земле понятие родины будет расширяться, углубляться, но любовь к родному селу, память о родных могилках, о Васе-поляке, пробудившем в нем неизведанные чувства и страсти, останется в его сердце на всю жизнь.

Деревенский мальчишка, он многое узнавал от бабушки. Мир раздвигался, становился шире, он вышел за околицу деревни, в тайгу, впервые услышал Зорькину песню. Бабушка рассказала ему об этой птичке, по голосу которой начинается жизнь леса. И эта песня, «песня пробуждающегося дня, вливалась в мое сердце и звучала, звучала, звучала». И сколько таких «песен» откроется любознательному деревенскому мальчишке, пытливо познающему окружающий его мир. От бабушки он узнал, что «деревья растут для всех». Человек, посадивший дерево, не должен называть его своим. Деревья растут «и для птичек, и для людей, и для солнышка, и для печки».

Так вместе с детскими мыслями и заботами закладывались первые моральные и нравственные основы человеческого бытия.

Бабушкины внушения не прошли даром. Мальчишка совершает первый мужественный поступок, спасая из полыньи замерзающих гусей; рисковать жизнью ради их спасения может только очень добрый человек. От бабушки узнал он о целебной силе различных трав, ведь все деревенские ходили «к ней лечиться от живота, от простуды и еще от чего-то». К бабушке приходили попросить взаймы, она никогда не отказывала; к бабушке приходили за советом, и она, добрая и умная, находила лучший выход из трудного положения; от бабушки он узнал много сказок, легенд, пословиц, поговорок.

Сколько горя на земле, сколько страданий, несчастий, бед, и все это видит, чувствует бабушка Катерина Петровна. Она тяжело вздыхает, сочувствуя слепнущему Васе-поляку. Помогала ему, когда он окончательно ослеп и лишился скромного места сторожа на завозне. А сколько дел у бабушки! «Родню надо обойти. Указать всем. Генерал!..» Без нее в селе, как без командира на войне, – разброд и отсутствие дисциплины. Но и бабушка без народа «обходиться не может». Вот сущность ее характера. Везде и всюду она оказывается нужна: поможет вытащить внука из трясины, привезет из города пряник («Конь с розовой гривой»), сошьет из «свово фартука» сумку с ручками и с кармашком для чернильницы, как городскому, всегда пожалеет, одобрит, даст мудрые советы, и не случайно в те мгновения жизни, когда он делает свои самостоятельные шаги и что-то получается не так, он вспоминает бабушку – и тогда, когда страшно, и тогда, когда одиноко, и тогда, когда больно и обидно.

«Жизнь состоит из сплошных открытий» – эти слова бывалого человека могут служить эпиграфом, настолько точно они передают смысл всех эпизодов повести.

Перед нами постепенно вырисовывается сложный характер деревенского мальчишки. Жизнь потчевала его не только хлебом, была полна добра и света, радостью новых открытий, неожиданными и неизведанными чувствами. Зло, несправедливость тоже встречались на его пути. И своим детским сердчишком он уже понимал, где правда и справедливость, а где грубость и насилие.

Много раз Виктор Астафьев вспоминает войну, которая принесла горе и страдание в каждую семью. И пытается понять, почему же русский человек, вынесший на своих плечах непомерные тяжести, не озлобился, духовно не поистратился, не растоптал в душе своей стремление к добру и справедливости. Почему живут в душе русского человека неистребимая совестливость, простота и какое-то непостижимое спокойствие даже тогда, когда на него наваливается беда, способная растоптать все лучшее в человеке.

Бабушке и всей ее семье пришлось пережить страшный голод, придавивший все село. «Замолкли песни, заглохли свадьбы и гулянки, притихли собаки, не стало голубей... Сразу захмурели и словно бы состарились дома, углы у них были, как челюсти у голодных людей, сухи и костлявы». Все, что было, променяли на хлеб, даже бабушкину «смертную одежку», бережно хранимую ею для последнего часа своего. Оставалась только машинка «зингер», на которой Екатерина Петровна обшивала чуть ли не полсела. И до тех пор, пока машинка оставалась в доме, у всех в деревне теплилась надежда, что как-нибудь смогут выкрутиться из тяжелого положения.

Но «черный день» наступил. Золотые сережки – последнее, что осталось от матери Витьки, – отвезли в торгсин, лишь бы выходить парнишку, спасти его от голодной смерти. Потом дед пошел пилить дрова в сельсовет, и на заработанные им деньги бабушка купила в городе каравай хлеба, оказавшийся с мякинной начинкой. Горе великое пережили дед и бабушка, и не столько оттого, что оказались обманутыми, а скорее оттого, что есть на свете обманщики, способные наживаться на горе и нужде людской. Лучше бы не дожить до этих дней, чем видеть такое злодейство и жульничество. Но даже и не эта черта бабушкиного характера привлекает здесь внимание. По дороге она подобрала щенка, которого выбросили околевать, ведь голод был по всей округе. А бабушка подобрала. Самим есть нечего, а накормила его. Только что горько плакала, проклиная обманщиков, а через некоторое время с какой-то детской беспомощностью улыбнулась, глядя на щенка, захлопотала, постепенно входя в привычной ритм домашней работы. А маленький полуголодный Витька узнал от бабушки еще одну святую заповедь русского человека: «Добро человеческое никогда не пропадет. И человека, и животину жалеть надо».

Горькое, печальное в этой истории сменяется юмором, веселым смехом, который вызывает у читателя рассказ о Шарике, «лукавой, глупой и преданной собаке».

«Осенние грусти и радости» – это рассказ о заготовке капусты на долгую сибирскую зиму. Труд великий, но радость и веселье сопровождают его. Катерину Петровну в деревне любят за доброту, справедливость, за то, что поделится последней хлебной коркой, за ясный, светлый ум – дурного уж никогда не присоветует, за трудолюбие и мастеровитость в каждом деле, за большое, щедрое сердце, которое обо всех болело и болит. И после каждого трудового дня Катерина Петровна охает, вздыхает, думает о близких и дальних родных, беспокоится о чем-то, переживает. Умаялась старая, да так, что не знает, куда и руки положить. И еще одну святую заповедь нашего народа узнает маленький Витька в тот тяжелый трудовой день: «В любом деле не слово, а руки всему голова. Рук жалеть не надо. Руки, они всему скус и вид делают. Болят ночами рученьки мои, потому как не жалела я их никогда...»

С грустью вглядывается Виктор Астафьев в деревенскую «смешную фотографию», смешную, может быть, потому, что уж больно бедновато одеты ребятишки и девчонки, хотя и собирали для них со всей деревни, старались не ударить «лицом в грязь» перед приезжим фотографом. Эта фотография оживила в памяти и образ первого учителя. Не удалось вспомнить ни имени, ни фамилии, но навсегда запомнилось его доброе, приветливое лицо, его мужество, с которым он бросился на змею, ограждая от опасности ребятишек, когда он вышел на лесную прогулку. Таким его запомнил Виктор Астафьев: всегда готовым «броситься вперед и оборонить своих учеников, помочь им в беде, облегчить и улучшить людскую жизнь». Вспомнилось и другое: бережное и трогательное отношение всего деревенского люда к этой замечательной супружеской паре учителей.

Учитель так и не узнал, кто привез ему воз дров, хотя вся деревня знала об этом. А бабы принесут то кринку молока, то сметанки, то творогу, да вроде бы у них и «забудут». «Ребеночка доглядят, полечат, если надо, учительницу необидно отругают за неумелость в обиходе с ребенком. Когда на сносях была учительница, не позволяли бабы ей воду таскать с Енисея».

Глядя на эту «смешную фотографию», Виктор Астафьев представил себе свою деревенскую жизнь, деревенский люд, который его окружал и помогал расти таким же добрым, честным, бескорыстным, трудолюбивым, мужественным и бесстрашным. Даже дядя Левонтий, беспробудный пьяница, предстает совсем в другом свете. Он бросил пить и дебоширить после разговора с учителем, который с ним «по-людски» поговорил. Молодой учитель нашел ключ к сердцу этого человека: давненько на него махнули рукой и никто с ним обычно не разговаривал «по-людски». Вот причина душевных перемен в дяде Левонтий.

Добрым, сильным, душевным, крепким предстает деревенский человек в повести «Последний поклон» Виктора Астафьева. Чужая беда становится близкой, и обостренное отношение к чужому горю – пожалуй, самая характерная черта Виктора Астафьева. Кеша («Где-то гремит война») точно выражает сущность главного героя: «Всегда ты за всех мучаешься. Оттого жить тебе тяжельше всех нас». Эта черта перешла к нему от бабушки, Катерины Петровны. Вмешиваться в чужие дела, помогать устраивать их, переживать вместе с людьми горе и радости – основная черта бабушкиного характера. И ей было «тяжельше» других, и Виктор Астафьев близко к сердцу принимал чужую беду. Если в первых новеллах главным героем была бабушка, в своих действиях и поступках, со своими мыслями, переживаниями, чувствами, а Витька только рядом с ней, словно воспринимая от нее уроки жизни, то в повести «Где-то гремит война» он чуть ли не впервые выходит на первый план и становится «самостоятельным» героем произведения, словно бы отвечает на вопрос читателей: чему ж, посмотрим, научила тебя бабушка, кого воспитала в тебе, что передала. Раньше если и случалась беда, то он твердо знал, что бабушка выручит, она такая, не оставит в беде. А на этот раз ему пришлось все делать самому, да еще в такое время, когда во всех уголках нашей страны гремит война. Всюду и везде трудности большие, горе великое испытывал народ. Большое горе вошло и в дом тетки Августы, и она «слезно молила» Виктора навестить ее. И вот он пошел в родную деревню.

И сразу попал в беду – сбился с дороги. Кругом снег, сурово и беспощадно завывает ветер, да и голод постоянно напоминает о себе, словом, есть от чего прийти в отчаяние, подумать о смерти. А ведь так не хочется умирать в неполных семнадцать лет, когда полон желания отплатить людям добром за то добро, которое они сделали ему, «отрывая от себя последний кусок». Борьба исчерпала его: казалось бы, все – силы оставили его, сейчас он прислонится к обрыву, заметет его снежком, и он останется здесь, так и не сделав никакой пользы людям, которые растили его. Еле слышный лай собак пробудил в нем надежды, но ненадолго, слишком отупел, устал бороться со стихией. Но вспомнил про хлеб, вспомнил мастера, который догадливо исхлопотал ему две пайки хлеба. И силы стали прибывать от хлеба, пахнущего пашней, родной землей, жестяной формой, смазанной автолом. И снова на его пути оказался добрый человек, впустивший его на ночлег и обогревший его теплом, ласковым словом. Откуда берутся вот такие люди, как Дарья Митрофановна, «конюшиха из Собакинской», которые обязательно пустят на ночлег, обогреют, ототрут, спасут и последнее отдадут?! И вот эту Дарью Митрофановну, спасшую ему жизнь, избушку, где он отогрелся, Виктор уже никогда не забудет: «Позднее, гораздо позднее, через много-много лет попробую я разобраться и уточнить, откуда у человека берется доподлинная, несочиненная любовь к ближнему своему, и сделаю открытие: прежде всего из таких вот избушек, изредка встречающихся на путях нашей жизни». И еще одно открытие сделает на этот раз Виктор: так сильно соскучился по родному селу, что даже сердце защемило у него от «такого одинокого, такого сиротливого и чистого, такого родного и близкого села. Как трудно жить вдали от него. Когда показались дома, он заторопился, хотелось поскорее увидеть то, что дорого с детства. Но мало что изменилось здесь... Село стояло на месте: дома, улицы, а значит, и весь мир жили своей неходкой жизнью, веками сложенным чередом. С этой встречи с родным селом-деревушкой останется в душе моей вера в незыблемость мира до тех пор, пока есть в нем моя странная, земная деревушка. Они так и будут вечно жить сообща – деревушка в мире и мир в деревушке».

«Деревушка в мире и мир в деревушке» – с этого мгновения вся его жизнь, все его мысли, действия, поступки, свершения окрашиваются этим неугасимым высоким патриотическим чувством любви к своей Родине. Любовь к своей деревушке питает и любовь к своей стране, формирует и воспитывает патриотическое сознание человека, подобно тому, как незаметные родники – великие реки. Любовь человеческая перерастает в любовь всенародную.

«Здесь было все: и игры и драки. Здесь меня приучили к труду, заставляли сгребать снег, выпроваживать весенние ручьи за ворота. Здесь я пилил дрова, убирал навоз, ладил трактор из кирпичей, садил первое в жизни деревце». Здесь была тайга, дедушкина заимка. Здесь, наконец, была русская печка, куда забирался он и от бабушкиного гнева, и с различными мальчишескими бедами, огорчениями, секретами. Здесь испытывал голод, нужду. Здесь узнал первые радости, тревоги, счастье, здесь же получил первые уроки нравственного воспитания. Словом, здесь он сформировался как человек, как личность. И то, что он пришел сюда, к тетке Августе, чтобы разделить с нею горе, обрушившееся на нее – похоронная с фронта пришла, – свидетельствует, что уроки, преподанные бабушкой и дедушкой, близкими и родными, всем деревенским людом, не прошли даром: «Когда снаряжали меня в путь-дорогу, все, по-моему, догадывались, зачем покликала меня тетка, и своей заботой хотели облегчить мою дорогу. А я шел в ночь, в стужу, в метель, чтоб облегчить горе Августы. И не знал, как это сделать, но все равно шел». Таков уж характер русского человека – горе и радость делить пополам со своими близкими, родными, со всем своим народом.

Горе тетки Августы ни с чем не сравнить: похоронная с фронта, а тут голодные, страдающие от многих недостатков и лишений родные дети. Видеть, как они тают на глазах, слышать их требовательные голоса, просящие хлеба, – что может быть страшнее и трагичнее, особенно для матери. А тут дикие козы напали на сено, а без сена коровенка не перезимует. А без коровы тетке Августе с детьми не выжить. И когда до Виктора дошел смысл этого нового горя, он в испуге перестал даже есть, холод прошелся по его спине. Ему хочется заорать на тетку Августу, но он сдерживает себя и своим спокойствием показывает, что нет безвыходных положений: «Хорошо, что ты пришел... Надумала я удавиться. И веревку припасла...» Самоубийством надумала она спасти своих детей, ведь их бы забрали в детдом, стали бы кормить и одевать. А вот пришел Виктор, поплакала, пожалобилась, сердце и отошло. Вернулась к жизни со всеми ее тяготами и новыми заботами: «Одну беду над моей теткой пронесло. Она потянет дальше тяжелый свой воз, одолевать будет метр за метром тяжкую, многими русскими бабами утоптанную тропу».

И Виктор помог ей в этой беде, выдержав первый экзамен на зрелость. Так рос, мужал, закалялся и формировался, как характер, Виктор Астафьев – писатель, автор многих рассказов и повестей.

До сих пор мне казалось, что я хорошо знал Виктора Астафьева и как писателя и как человека, и некоторые основания были к тому: редактировал книгу его рассказов, разговаривал, спорил, слушал его на официальных и дружеских встречах: весь он, беспокойный, ершистый, прямой, беспредельно честный и открытый, был для меня как на ладони. Но созданный им образ простой русской женщины, мужественной в беде и горе, умной, чуткой, бескорыстной, трудолюбивой, открыл какие-то новые стороны и его характера...

Думаю, что надежда Виктора Астафьева оправдается: в образе его бабушки, Катерины Петровны, и дедушки многие читатели отыщут черты своих бабушек и дедушек, черты своих матерей и отцов, и будет их «жизнь беспредельна и вечна, как вечна сама человеческая доброта».

В какой-то книге Виктор Астафьев вычитал, будто жизнь пахнет розами. В такую жизнь и он сам, и герои его произведений не верят, такую жизнь они просто-напросто не знают. «Мы живем в тяжелое время, на трудной земле. Наша жизнь вся пропахла железом и хлебом, тяжким трудовым хлебом, который надо добывать с боя» – вот пафос творчества Виктора Астафьева, таков его положительный герой, такова его жизненная позиция.

Творчество двух русских современных прозаиков – Анатолия Иванова и Виктора Астафьева – говорит о богатстве тематическом, стилевом, языковом нашей прозы, о своеобразии каждого из художников в раскрытии человеческой личности, о многомерном, о многостороннем отображении характеров, явлений, фактов нашей действительности. Оба они бережно сохраняют драгоценные национальные традиции русской литературы, верной правде жизни, оба всеми своими произведениями утверждают любовь к Родине, любовь к России, активно участвуют в воспитании патриотического самосознания советского читателя. В их творчестве мы встречаем те реалистические принципы отбора, которые раскрывают многообразную и противоречивую жизнь через все богатства современности.

Как мы убедились, в литературе и искусстве существуют и крайности. Нарушение основополагающих реалистических принципов отбора не раз приводило художников, писателей послевоенной поры к созданию высветленных, «леденцовых» произведений. Есть и другая крайность – очернительство, односторонне-мрачный показ советской действительности.

Лучшие произведения современной русской прозы, в том числе произведения А. Иванова и В. Астафьева, доказывают, что советская литература не пойдет ни по одному из крайних путей. Советская литература избрала единственно верную магистраль, проложенную на надежной тверди, – правду жизни.

Это мысли из статей, опубликованных в журнале «Волга» (1969. № 3; 1970. № 6). Затем статьи вышли в сборниках «Россия – любовь моя» (М.: Московский рабочий, 1972) и «Мятежная душа России» (М.: Советская Россия, 1986).

Часть четвертая

СУДЬБОНОСНЫЕ ДНИ

«Из глубины твоего сердца и души, – писал Сергей Тимофеевич Аксаков сыну Григорию, женившемуся на Софье Шишковой, – поднялось много нового – прекрасного, которое оставалось неизвестным и нам и тебе самому. Я верю, что у многих людей, не испытавших полного чувства любви, остается много прекрасного в одной только возможности, не преходящего в их нравственный организм и погибающего, не родясь в жизни, вместе с ними... Жизнь не идиллия, не игрушка; она серьезна и трудна. На сбивчивом и скользком пути ее ты будешь верным путеводителем столь глубоко любимой тобою жены. Ты прямо, здраво и просто смотришь на жизнь. В этих качествах, особенно в последних, я вижу залог вашего счастья».

Сергей Аксаков. Из писем

1. Жизнь не идиллия, не игрушка

В жизни каждого человека бывают судьбоносные дни, таким днем в моей жизни стал, казалось бы, обычный цэдээловский день...

Взял чашечку кофе и два бутерброда. Недалеко от меня сидели Иван Стаднюк, роман которого «Люди не ангелы» недавно вышел в «Советском писателе» под моей редакцией, Владимир Фирсов, в то время мы были с ним очень дружны, и Виктор Яковенко, заместитель главного редактора в «Роман-газете», тоже мой товарщ и друг. Что-то у них не ладилось, не было обычного веселья и разгула.

Увидев Ивана Фотиевича у своего стола, я встал ему навстречу, поздоровались.

– Виктор! – просто сказал Стаднюк. – У меня вышли в «Роман-газете» «Люди не ангелы», решили обмыть, как полагается, но в ресторане полно народу, мест свободных нет, не пробьешься. Я предложил поехать ко мне домой, мы недавно получили новую квартиру, кстати и посмотрите. Поедем с нами?

За время работы над романом мы хорошо узнали друг друга, не раз встречались и за рабочим столом, и в разных застольях.

Фирсов и Яковенко уже подходили к моему столику, поздоровались, и все вместе двинулись из ЦДЛ под водительством Ивана Стаднюка. Взяли такси и быстро оказались на улице Правды.

К сожалению, Иван Фотиевич домой не дозвонился, не предупредил, что явится целая компания непрошеных гостей, нажал звонок, а сам вытолкнул меня вперед, сказал:

– Давай, Виктор, ты у нас самый смелый и трезвый еще.

Дверь открылась, напротив меня стояла красивая девушка, несколько оторопевшая от неожиданности. «Она!» – мелькнуло у меня.

В моей квартире на почетном месте висела репродукция картины Репина «Украинка», олицетворявшая мой холостяцкий идеал, а стоявшая перед мной была разительно похожа на изображенную на картине.

До сих пор ничего подобного не встречалось мне, а тут вот... «Она! Она! Она!» – забилось мое ретивое. Познакомились, прошлись по комнатам, квартира оказалась просто замечательной, три большие комнаты, хорошая прихожая, большая кухня. Чувствовалось по всему, что хозяева действительно только переехали сюда, повсюду лежали неразобранные тюки, связки книг, чемоданы...

Антонина Митрофановна, чудесная женщина, ничуть не удивилась непрошеным гостям, оказалось, что за долгую совместную супружескую жизнь привыкла к подобным выходкам своего любимого, быстро накрыла на кухне стол, Галя сноровисто помогала ей. И вот мы за столом... Все пошло по привычному в таких случаях руслу: за книгу в «Роман-газете», за автора, за редактора, за хозяйку, за дочку, за гостей...

Я невольно бросал сначала осторожные взгляды в сторону Галины, но потом по мере увеличения дозы спиртного осмелел, откровенно разглядывая ее... «Она! Она! Она!» – снова и снова стучало мое сердце. Но встречал сердитые ответные взгляды...

Телефон я знал, позванивал, приглашая то в кино, то в театр, но получал отказ с объяснениями вроде бы уважительных причин: то занята в институте, то как раз именно тогда, когда я приглашал, идут семьей в гости и пр. и пр. Несколько месяцев мы так ни разу и не встретились.

И вот июль 1967 года. Анатолий Иванов подарил мне два билета в Большой театр на оперу «Алкины песни», написанную по его повести и поставленную Новосибирским оперным театром, приехавшим на гастроли в Москву. Я пригласил Галю в Большой театр, и она согласилась.

Опера оказалась слабенькой, голоса средненькие, в антрактах и после оперы я весь был поглощен одним желанием – как бы не отпугнуть, не разорвать нить, которая незримо уже соединила нас. И говорил, говорил, как будто сто лет молчал до этого.

После Большого театра мы встречались почти каждый день, кино, театр, выставки, гуляние в парках, однажды даже вытащил ее в Лужники, на корт, но с ужасом увидел, что теннисного партнера из нее сделать не удастся...

Я уехал в Коктебель, затосковал и в порыве страсти написал письмо с признанием в любви... Будто нашел у себя в столе или на берегу моря какие-то листочки, и вот что пишет совершенно незнакомый мне человек. Может, и вам будет интересно почитать, как некогда объяснялись в любви. И эти листочки послал. Куда они подевались, эти листочки? Не нашел, а было бы любопытно прочитать эти листочки сейчас, узнать, что я наворотил в порыве нахлынувших чувств. Где-то в конце сентября я вернулся в Москву, сразу позвонил, сразу был принят дома, где было полно гостей, многих из них я уже хорошо знал. Как-то, спускаясь по лестнице на улице Горького в метро, мы, случайно поворачиваясь друг к другу, поцеловались. Новый, 1968 год я встречал в ЦДЛ вместе с Галиной и ее родителями, шампанское пили, но ничего более крепкого я себе не позволял, предчувствуя, что именно сегодня все и должно решиться... И действительно я признался в любви и сделал предложение. Она была смущена, осторожна в своих словах, но я понял, скорее почувствовал по ее взглядам, застенчиво бросаемым в мою сторону, что главное в моей и ее жизни свершилось – мы любим друг друга.

23 марта 1968 года состоялась грандиозная свадьба в гостинице «Украина», моими свидетелями на церемонии бракосочетания были Григорий Коновалов и Олег Михайлов, у Гали – две ее подруги.

Григорий Иванович за свадебным столом сидел рядом с моей мамой и все время что-то нашептывал ей, мама, польщенная вниманием такого замечательного гостя, довольно улыбалась. Потом она мне рассказала, что он все время нахваливал жениха, говорил, какой он умный и красивый, а потом с таким же рвением принимался нахваливать невесту. А маме только это и нужно было... Сколько раз она говорила мне, знакомясь с моими «невестами», что пора мне жениться, чем вот такая-то не угодила тебе, умная, красивая, добрая, мне цветочки подарила. Я лишь в то время улыбался, соглашаясь с ней. И лишь после того, как однажды я запел «Ой, мороз, мороз», особенно душевно, видно, получились слова: «У меня жена да раскрасавица», она спросила: «Витя, ты влюбился?» – «Да, мама, я влюбился». Материнское сердце не обмануло ее – как раз в это время и началась наша любовь.

После брачной ночи поздним утром мы отправились к Стаднюкам маленько и пображничать, ведь на свадьбе мы, как и в старину, и не пили, и, можно сказать, и не ели... Другое занимало наши мысли и чувства.

На какую-то минутку мы остались наедине с Антониной Митрофановной. И она, глядя мне в глаза, спросила:

– Виктор! Ты доволен?

– Да, Антонина Митрофановна, я доволен... – и молча поклонился ей в пояс.

Так началась наша совместная с Галей жизнь... И как-то недавно, вспоминая наше первое свидание, она сказала Ольге, дочери:

– Представляешь, на первое свидание явился в какой-то тенниске и босоножках. И в таком виде мы пошли в Большой...

– Но ты помнишь, какая жара стояла в июле 1967-го, как в июле 1999 года. Что ж мне, в черном костюме и в галстуке идти в театр в такую жару... Нет уж, какой есть, такой и предстал перед тобой, – слегка оправдывался я. Давным-давно забыл, в чем я был в Большом, а она помнит.

Семья!Я сразу понял, что это дело серьезное, предстояло что-то купить из мебели, что-то... Да мало ли возникло сразу проблем, мы с мамой довольствовались малым, а тут дочь писателя вошла в нашу семью, – нужно соответствовать, так сказать...

Десять дней медового месяца мы провели в Сочи, а вернувшись, мы получили письмо Григория Ивановича Коновалова:

«Дорогие мои друзья Виктор Васильевич, Галина Ивановна, Татьяна Федотовна! Вспоминаю о вас радостно, ибо вы – жизнь. Не забывайте меня, старика, я-то вас не забуду. Передайте мой поклон Ивану Фотиевичу и Антонине Митрофановне. Я стал богаче, сильнее после того, как вы приняли меня в свою семью. Спасибо вам! (Григорий Иванович присутствовал на свадьбе в качестве посаженого отца. – В. П.)

Виктор Васильевич, суть дела: Шундик (гл. редактор «Волги». – В. П.) заверил, что статья твоя о Булгакове пойдет в № 7 – 8. Зная его характер, я буду держать палец на кнопке, т. е. не упущу его из поля зрения.

Он согласился на редактуру «Былинки» тобой. Я сел за работу.

Волга в эту весну вскрылась раньше на 10 дней. Не знаю, хорошо или плохо это. Весна приноравливается к пасхе, а пасха 21 апреля, в день рождения Ильича.

Не буду отнимать ваше время, пожелаю вам всего, что хочется вам, не буду конкретизировать, ибо грешно ограничивать милость божию.

4.IV.68. Ваш посаженый отец и друг Г. Коновалов.

г. Саратов, ул. Коммунарная, 5, кв. 14».

Лето мы провели в Соколовке, на Оке, Стаднюк работал над романом «Война», ая – над статьей о современной литературе для журнала «Огонек». Вскоре она вышла в свет и привлекла внимание: здесь, может, впервые говорилось о новом литературном направлении, которое рождалось на наших глазах. Те книги, которые готовились и печатались в «Советском писателе», до этого печатались и в журналах. И я свою обзорную статью «Память сердца неистребима» дал как обзор журнальной и книжной прозы. Дмитрий Зорин, Владимир Карпенко, Владимир Максимов, Белов, Проскурин и др. – все те писатели, книги которых я готовил в «Советском писателе», стали героями моей статьи. Кроме того, я обратил внимание на первые рассказы Виктора Лихоносова – на «Брянские» в «Новом мире», на повесть Вячеслава Марченко и др.

«Слова о связи с землей, с малой и большой Родиной все чаще и чаще звучат на страницах русской прозы. Уже сейчас можно говорить о новом направлении в современной прозе, где тема патриотизма, разработка национального характера становятся центральными. Многие художники и в России и в братских республиках начинают понимать, что своеобразие национальной жизни остается, и это, естественно, накладывает неизгладимую печать на мышление человека и его характер.

«Что значит национальная форма в искусстве? – спрашивал А. Фадеев. – Это значит прежде всего родной язык. Это значит также своеобразный для каждого народа дух и строй речи, вобравший в себя в течение столетий народный фольклор. Это значит – традиции национальной классической литературы, что особенно важно в поэзии. Это значит, наконец, тот неповторимый национальный склад характера, психологические, национальные особенности народа, которые и создают неповторимый цвет и запах каждого национального искусства».

Проза Виктора Астафьева, Владимира Чивилихина, Евгения Носова, Юрия Сбитнева, Василия Белова, Виктора Лихоносова, Валентина Распутина глубоко национальна, искренна, правдива, самобытна. Истоки их творчества – в деревне. Молодые художники уходят в свое детство, стараются понять самих себя через познание отцов и дедов. Память сердца неистребима. И возвращение в детство не ностальгия, а просто начало повествования о самих себе, возвращение к истокам нашей национальности, нашего национального характера» (выделено мною. – В. П.) – вот лишь некоторые мысли, прозвучавшие в миллионном «огоньковском» издании.

Сейчас в этом нет ничего особенного, но тридцать с лишним лет тому назад это было вызовом программным положениям КПСС о единстве советского народа, о новом советском человеке.

В том же 1968 году была опубликована статья в «Правде» «Характер современника (Проза в журнале «Сибирские огни»)», в которой также высказаны мысли об особенностях современной литературы как глубоко национальной:

«Черта нашего времени: художник всегда в пути, беспокойное сердце ведет его по дорогам необъятной страны. Часто писатель оказывается в родных местах, беседует с теми, кто помнит его отца, мать, родных. Наше настоящее уходит глубокими корнями в жизнь наших отцов. Речь идет о хранении национальных святынь, о национальном характере. Человек без прошлого – человек без дороги, человек без памяти, человек без духовного, нравственного, социального, национального опыта. Гуманизм как часть человеческой души передается из поколения в поколение; нравственный опыт, отношение к добру и злу, справедливости и несправедливости, чести и бесчестью, долгу, праву, отношение к слабым, к подлости, лжи – все это как бы входит в плоть и кровь человека с молоком матери. Поэтому забота о здоровье своих детей, бережное воспитание человечности в человеке – прямая обязанность родителей. Вот мысли, которые возникают при чтении ряда напечатанных произведений».

Статьи в «Огоньке» и «Правде» были замечены. Профессор А.И. Метченко предложил мне работу в МГУ: прочитать пропедевтический курс, то есть курс лекций по современной русской литературе, 32 часа, и открыть запись в семинар по современной русской литературе. И одновременно с этим я получил приглашение от Анатолия Иванова, утвержденного заместителем главного редактора журнала «Молодая гвардия», занять должность заведующего отделом критики, библиографии и искусства, должность, которая позволяет стать членом редколлегии.

Я был готов и к тому и к другому. Семь с половиной лет работы в издательстве «Советский писатель» открыли передо мной широкие возможности изнутри узнать множество книг, узнать, как они готовились и проходили все стадии от рукописи до книги, через редактуру, цензуру и пр., узнать многих писателей по личному с ними знакомству, в издательстве, в ЦДЛ, в редакциях газет и журналов.

Было что рассказать студентам филологического факультета, а главное, передо мной открывались широкие возможности формировать новое литературное направление, рождавшееся на моих глазах, в рецензиях и статьях поддержать творческие усилия Виктора Астафьева, Василия Белова, Валентина Распутина, Евгения Носова... И я принял решение уйти из «Советского писателя» и перейти в журнал «Молодая гвардия», состоялась встреча с главным редактором Анатолием Васильевичем Никоновым, он читал мои статьи в « Огоньке» и « Правде», читал мою книгу «Гуманизм Шолохова», к тому же и рекомендация Анатолия Иванова сыграла свою роль. Вопрос был решен... И я написал заявление Николаю Васильевичу Лесючевскому с просьбой о переводе меня на работу в редакцию журнала. Но тут неожиданно для меня директор издательства заупрямился и заявление подписать отказался.

– Как же так, Виктор Васильевич, мы вас приняли в партию, издали «Гуманизм Шолохова», вы у нас занимали должность заместителя заведующего редакцией русской прозы, но вы отказались от должности, мы вам даем широкие возможности расти в дальнейшем. Возможности и у нас большие...

Собрал партийное бюро, доказывал абсурдность моего желания уйти из «Советского писателя» в какой-то комсомольский журнальчик, партийное бюро всерьез обсуждало мое заявление. На первом заседании так ничего и не решили, предложили подумать. Собрались во второй раз. Я настаивал на своем решении... Лесючевский на своем. Секретарь партбюро, известный писатель Валентин Солоухин встал на мою сторону...

2. «Молодая гвардия»

В ноябре 1968 года я уже работал в редакции журнала. Через неделю или две собрал совещание критиков, прозаиков, искусствоведов, чтобы обсудить перспективный план редакции на будущий, 1969 год. В совещании приняли участие Олег Михайлов, Виктор Чалмаев, Михаил Лобанов, Вадим Кожинов, Олег Волков, Василий Старостин, Владимир Семенов, Святослав Котенко, человек двадцать. В «Дневнике редакционной жизни», под названием «Собрались критики» (Молодая гвардия. 1969. № 3. С. 319-320), мы сообщали:

«Каково воздействие материалов «Молодой гвардии» по критике и искусству? Что становится наиболее примечательным, определяющим в публикациях этого раздела? Какие тут заметны слабости? Что надлежало бы сделать во улучшение и дополнение тематики, формы, кругозора и направленности статей?

Такие вопросы предложила редакция и редколлегия нашего журнала для обсуждения в кругу критиков. На это совещание, происшедшее накануне новогодия, мы пригласили и давних, постоянных авторов «Молодой гвардии», и тех литераторов, кто следит за журналом, так сказать, со стороны; присутствовали и москвичи и приглашенные из других мест.

Разговор был живой, общий (из двух десятков гостей промолчал на обсуждении только один человек). Пожалуй, необычным для критических дискуссий оказалось единодушие в трактовке и оценке ключевых проблем современной художественной жизни, проблем социальных. Это, естественно, не исключило споров вокруг общих вопросов и частных оценок, не остановило взаимоуточнений. Важно то, что продиктованы они были солидарным чувством ответственности за грамотное патриотическое воспитание молодого читателя...»

Так начинался новый этап в истории журнала «Молодая гвардия».

Случайно сохранился план пропедевтического курса, та же программа была объявлена и при записи в семинар. Ничего подобного в университете того времени не преподавалось. Новые имена для студентов, новые проблемы, разговоры о русском национальном характере в произведениях этих писателей.

ПЛАН

курса лекций по современной русской литературе

(пропедевтический курс)

(1-й курс, русск. отд., 32 часа)

1. а) Задачи и цели курса.

Место и значение современной литературы в идеологической борьбе за воспитание нового человека, в коммунистическом строительстве.

XXIII съезд партии и задачи литературы и искусства.

Русская литература и Запад. Полемика с буржуазными истолкователями некоторых явлений современной литературы.

б) Самые актуальные проблемы современной литературы.

Литература и деревня. Дискуссия в «Литературной газете». Общая характеристика новой волны в современной русской прозе.

Отношение к деревне всегда служило мерилом нравственных ценностей. Успех Василия Белова, Евгения Носова, Виктора Астафьева, Анатолия Иванова, Петра Проскурина, Виктора Лихоносова – в национальной самобытности, в духовной сращенности со своим народом, в умении воссоздать характер русского человека в его сложности и многогранности.

2. Творчество Василия Белова.

Ранние рассказы, «Деревня Бердяйка». Подробный анализ идейно-художественной сути повести «Привычное дело». Различные толки вокруг образа Ивана Африкановича.

3. Идеи и образы Евгения Носова. Сборники рассказов и повестей «Где просыпается солнце», «За лесами, за долами».

4. Проза Виктора Астафьева.

Многообразие тем, идей, образов. «Звездопад», «Кража». Рассказы последних лет.

5 – 6. Тема коллективизации в современной русской прозе.

«Вишневый омут» М. Алексеева. «Люди не ангелы» И. Стаднюка. «На Иртыше» С. Залыгина. «Русская земля» Дм. Зорина. «Сотворение мира» В. Закруткина.

7. Современная деревня в изображении Анатолия Иванова, Петра Проскурина, Сергея Крутилина.

8. Причины временного успеха представителей так называемого «четвертого» поколения в литературе в начале 60-х годов. Внешняя актуальность и внутренняя пустота этой прозы. Творческие поиски своего места в современной литературе одного из талантливейших представителей этого течения – Василия Аксенова.

9. Творчество Юрия Казакова, Владимира Чивилихина, Владимира Максимова. Поиски собственных тем.

Проблемы нравственного и гражданского становления личности. Вопросы добра и зла, нравственного самоусовершенствования, человеческого перерождения и переустройства под влиянием жизненных обстоятельств в творчестве этих очень непохожих друг на друга художников.

10. Некоторые теоретические проблемы литературы социалистического реализма.

а) Современные споры о литературном герое.

б) О социалистическом реализме.

в) О народности и партийности.

11. Художник и время. Общая постановка вопроса. Три типа художников:

а) отстает от времени;

б) идет в ногу со временем;

в) опережает время.

Алексей Толстой и Михаил Шолохов (Два типа художника).

12. Художник и время (продолжение). Михаил Булгаков.

Два мира Булгакова: мир сатирических персонажей и мир Пушкина, Дон Кихота, Мольера, Максудова.

13. Театр Михаила Булгакова. «Дни Турбиных» (постановки в театрах Станиславского и МХАТ), «Бег», «Мольер», «Иван Васильевич» и др.

«Театральный роман», «Мастер и Маргарита».

14. Художник и время. Судьба Андрея Платонова.

15. Человек на войне (общая характеристика)

16. Итоги и выводы. Обзор журнальной литературы за 1968 год.

Не буду лукавить. Вспоминая эти лекции, я испытываю чувство неловкости, я рассказывал своим студентам о книгах, которые редактировал, рассказывал о писателях, с которыми подружился, но какого-то стройного проблемного курса я прочитать в то время просто не мог – не было времени готовиться, я весь был погружен в события литературной жизни. А вот семинарские занятия мне очень понравились, здесь можно было импровизировать, высказывать догадки, приглашать к соучастию в разговоре. И это, кажется, нравилось собравшимся студентам. Восемь или девять студентов я довел до защиты дипломных работ. Впервые на моем семинаре был защищена дипломная работа о «Мастере и Маргарите». Считаю это событием исторического значения: до этого имя Булгакова в МГУ, может, и не упоминалось.

К сотрудничеству с «Молодой гвардией» я пригласил всех «моих» писателей: Михаила Алексеева, Ивана Стаднюка, Сергея Воронина, Виктора Астафьева, Василия Белова, Николая Родичева, Евгения Носова и многих-многих других. Заказал проблемную статью Григорию Коновалову. Вскоре он прислал письмо:

«Витя! Посылаю удостоверение. Пишу о Ленине. Если так пойдет, за месяц обалебастрю. Поклон Гале, маме.

Нашим ты понравился (в январе я был в Саратове. – В. П.). 3.02.69. Твой старик Г. Коновалов».

В № 4 «Молодой гвардии» за 1969 год была напечатана его статья «Думы о Волге», наделавшая много шума в директивных кругах.

Сохранился план номеров журнала по отделу критики, составленный мною в первые недели пребывания в новой должности:

№2

1. Ю. Иванов. Корни народности, 2 – 3 с.

2. А. Ланщиков. Осторожно – концепция, 36 – 38 с.

3. Реплика о Могилевском, 7 с.

4. Смирнов-Несвицкий, 27 – 30 с.

№3

1. В. Старостин. О языке, 40 с.

2. О Булгакове, 60 с.

3. Бычаков – О выставке, к 50-летию, 15 с.

4. О профессиональной этике критика.

№4

1. А. Метченко. О литературных направлениях (К спору с А. Бочаровым, Оскоцким и др. См. Литгазета. 1968), 48 с.

2. М. Зощенко (К выходу в свет двухтомника, 1968). Лит. портрет без ретуши, 30 с.

3. За «круглым столом» обсуждается фильм «Братья Карамазовы». М. Ульянов, Вл. Максимов, В. Осипов. От редакции, 28 с.

№5

1. О традициях и новаторстве (Теоретическая статья), 36 с.

2. Вл. Семенов. Современные раздумья, 20 с.

3. В. Стариков. Рабочий класс в совр. литературе, 36 с.

4. Временное и вечное в современной музыке.

№6

1. Мнимое и подлинное в современной поэзии (Михаил Светлов, Маршак, Слуцкий, Ваншенкин и др.).

2. Борис Леонов. Итоги театрального года.

№7

1. Н. Сергованцев. К. Паустовский (Подлинное и мнимое). Лит. портрет без ретуши.

2. Молодежное кино (Идея, образы, исполнители).

Это планировалось в январе 1969 года. Кое-что было напечатано, кое-что сорвалось по тем или иным причинам. Вместо запланированного тут же сдавали другое, готовое. Так, например, в № 5 за 1969 год мы дали две статьи к 70-летию Леонида Леонова: «Живая вода» Петра Проскурина и «Блестинка наследия» Михаила Лобанова, Льва Любимова «Леонардо да Винчи» к 450-летию со дня рождения, «Как создавался «Час Быка» (Беседа с Иваном Ефремовым), а ничего из запланированного не опубликовали, отложив на следующие номера.

Счастливое время... Я заказывал, я формировал целый отдел критики и искусства, авторы выступали с глубокими статьями на различные темы, но задача у всех была одна – русский патриотизм, патриотическое воспитание молодого читателя. Я опубликовал статью в «Волге» – «Россия – любовь моя (По страницам современной русской прозы)», статья большая, проблемная. Напечатал обзорную статью «Время больших ожиданий» в «Огоньке» (1969. № 20), в которой бросил упрек критикам «Нового мира» в необъективности, субъективизме, пристрастности, групповщине, в марте в том же «Огоньке» вышла многострадальная статья «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных», а в мае родился мой первенец Иван...

Что еще нужно для счастья? Ну, начали поругивать, на собраниях в ЦДЛ, на страницах «Литературной газеты», в других изданиях... Но меня поддерживают знаменитые писатели, думал я, значит, жить можно. После публикации статьи «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных» позвонил Михаил Романович Самарин, знаток западноевропейской литературы, декан филологического факультета МГУ, Марк Любомудров и многие мои друзья и коллеги...

«Дорогой Виктор Васильевич! – писал Г. Коновалов 22 марта 1969 года. – Статья твоя в «Огоньке» умна, серьезна, весома и спокойна по-научному. Беспромашно бьет она по темно и плотно обложившей нас иноземщине (Орлинский, Эренбург, Пильняк). Травили они в свое время русских, травят и сейчас. А наши русские – лопухи, они боятся М. Булгакова: ах, как бы не подмочил авторитет.

Вчера у нас на п. собр. профессор Бугаенко бранил тех, которые «подымают Булгакова, норовят с него начать счет новому литературному летоисчислению».

Решение об ответственности редакторов всколыхнуло рапповскую муть, и встает на пути лит-ры тьмутараканский идол примитивизма и вульгаризма. Ничему-то не учит история нас, дураков. Статья твоя (для «Волги») будет в № 3. А еще 2-й не вышел.

Шундик захлестнулся. Тяжело ему, бедному.

Бдительность на уровне областном режет все подряд, как он мне говорит.

Буду в Москве в гост. «Минск» 24. III, сразу позвоню тебе.

Поклон мой Гале, Татьяне Федотовне, Ивану Фотиевичу, Антонине Митрофановне.

22.III.69 Твой старик Коновалов».

А чуть раньше он писал о статье «Думы о Волге»:

«Дорогой Витя! Посылаю тебе статью – аж 63 стр. Лишнее выбрось! Поклон Галине, Татьяне Федотовне нижайший. Я очень люблю тебя и семью твою.

10.01.69 Твой Коновалов».

1969 год – счастливый год, отношения в редакции прекрасные, друг друга поддерживаем, живем одними мыслями и надеждами – победить в литературной борьбе. Но противники наши не дремали, следили за каждой нашей публикацией, обвиняя чуть ли не во всех смертных грехах с точки зрения идеологической стопроцентности. Но все эти наскоки казались нам мелкими. Но вот пустили в ход тяжелую артиллерию – «Новый мир» опубликовал статью А. Дементьева «О традициях и народности» (1969. № 4), в которой острой критике подверг не отдельные статьи и рецензии, а позицию журнала «Молодая гвардия».

В этом случае и мы не могли молчать. Я позвонил Михаилу Лобанову, Олегу Михайлову, Виктору Чалмаеву, Николаю Сергованцеву и др. с просьбой дать свои замечания о статье А. Дементьева. Принесли, ни одна из них не могла удовлетворить редакцию «Молодой гвардии», есть дельные замечания, точные формулы, но нет той концепции, которая могла бы объединить все эти частности. Для обсуждения концепции мы собрались у меня на квартире, на улице Милашенкова, пили, хохотали, читая какой-нибудь точный, иронический пассаж, выкидывали, включали то или иное предложение... Так шло бурное обсуждение ответа А. Дементьеву. Весь этот материал взял Олег Михайлов и обещал на следующий день принести в перепечатанном виде, у меня в то время и машинки-то не было. Принес, обсудили, что-то внесли, что-то выкинули, согласовали при обсуждении, показали Анатолию Никонову и Анатолию Иванову, которые тут же поехали в «Огонек» к Анатолию Софронову. И началась доработка нашего текста «Письма в редакцию». В нашей редакции «Письмо» было тоньше, глубже, не было грубого социологизма, которым напичкали письмо во время редактирования в «Огоньке». «Письмо» было напечатано в «Огоньке» под громким названием «Против чего выступает «Новый мир»?» (1969. № 36. Июль). К сожалению, в текст были внесены имена «плохих» писателей, тут огоньковцы покривили душой, в частности «Юность в Железнодольске» Н. Воронова – хорошая проза, и многие из составителей этого письма вряд ли подписались бы под опубликованным его текстом – одерживает верх в нем групповщина, а не Истина, к чему мы стремились и что подготовили. Мы остались в тени, а все подписавшие это «Письмо» впоследствии получили лауреатские звания, звания Героев Соцтруда и пр. и пр.

Наконец Николай Елисеевич Шундик признался, что он не может напечатать мою статью «Два мира Михаила Булгакова», обком, цензура, университетская общественность протестуют против публикации, и выслал мне 50 процентов за одобрение и набор. Естественно, в саратовском обкоме и местной печати отрицательно отозвались о работе журнала, который «протаскивает» тех, кто дает положительные образы белых. Я тут же эту статью с согласия Анатолия Иванова послал в очередной номер своего журнала в надежде, что своя рука – владыка. Пришло время подписывать номер журнала, а его не подписывает цензура. Анатолий Васильевич Никонов сказал мне, что его цензура вызывает по поводу моей статьи о Булгакове.

– Возьмите меня с собой, я им докажу, что Михаил Булгаков – русский патриот, а не внутренний эмигрант, как утверждают.

– Нельзя, Виктор Васильевич. Они скажут, обратят внимание на несвоевременность такой-то публикации, а снимать-то буду я, редколлегия, они сами-то ничего не снимают. Запомни это...

Вернулся из Главлита – туча тучей.

– Сняли, – просто сказал он. – Ищи замену.

Да, в верстке журнала образовалась большая дыра, больше двух листов, срочно нужно было найти замену.

В первый номер 1970 года мы готовили «круглый стол», посвященный столетию «Войны и мира» Льва Толстого, собирались, говорили, нужно было только подготовить стенограмму и отредактировать ее, согласовав с выступавшими. Срочно занялись этой работой, и в № 12 1969 года дали эту подборку материалов о великом романе, вышедшем сто лет тому назад. Виктор Петелин, Олег Михайлов, Владимир Дробышев, Вадим Кожинов, Анатолий Ланщиков, Михаил Лобанов, Юрий Иванов – вот имена тех, кто создал коллективный манифест о рождении нового направления в общественной и культурной жизни России. В этом же номере в рубрике «Наше обозрение» опубликовали свои материалы Николай Родичев, Александр Байгушев, Дмитрий Жуков, в других номерах – Евгений Осетров, Сергей Семанов, Олег Волков...

В марте 1969 года «Правда» опубликовала главы романа «Они сражались за Родину». На Пятом совещании молодых писателей много говорилось об идейности и художественности произведений, а «Новый мир», заявив о своей эстетической платформе, дал ряд критических статей, обративших на себя внимание.

Этим проблемам посвящена предлагаемая статья, опубликованная в «Огоньке».

3. Время больших ожиданий

1

В последнее время наша проза нечасто радовала своими достижениями. По всему чувствовалось: происходит процесс накопления перед очередным взлетом. Но когда он, взлет?..

И вдруг новость: в «Правде» начали печататься новые главы романа Шолохова «Они сражались за Родину». Все мы соскучились по шолоховскому слову. Главы, опубликованные в «Правде», не обманули этой радости ожидания. Настоящая русская проза, глубокая по мыслям, бескомпромиссная по своему гражданскому звучанию, светлая, как родниковая вода, по языку. Шолоховская проза после «Тихого Дона» обрела какое-то новое качество: к стихийной и безбрежной гениальности художника, к его мудрому и зрелому мастерству приобщалась пушкинская ясность и по-особому звонкая чистота.

Весь свой талант художника отдает Шолохов изображению народа. В то же время нет в современной литературе писателя, который бы с такой силой и мастерством показал народное как человеческое. Величие Шолохова в том, что ему удалось показать историческую эпоху становления социалистического общества в нашей стране как эпоху духовного преображения простого русского человека из глубинных слоев народа.

Мы давно полюбили «Тихий Дон» с его трагически прекрасным Григорием Мелеховым, «Поднятую целину» и «Судьбу человека». И вот новые главы «Они сражались за Родину», небольшие эпизоды романа. А какие раздумья порождают они...

О войне написано много и еще больше будет написано. Но из всего, что уже создано, резко выделяются шолоховские произведения тех лет, особенно «Наука ненависти», «Судьба человека» и главы романа «Они сражались за Родину», опубликованные еще в годы бушевавшей войны, – главы, как зерна, уже давшие и еще обещающие богатые всходы. А ведь многое из написанного о том времени другими кануло в Лету: то ли потому, что поверхностно повествовалось о тех событиях, то ли потому, что не о самом главном писалось, то ли потому, что неверно освещались причины временных неудач нашей армии и истоки героических усилий советского народа. А вот читаешь шолоховские произведения о войне, и словно бы могучая рука переносит тебя в те пламенные годы, делает тебя участником грозных исторических событий, заставляя так же думать, чувствовать, страдать – подобно тем людям, которые шаг за шагом двигались к победе. Шолоховские герои становятся столь близкими и дорогими, что невольно переживаешь все, что переживают они.

В целом ряде мастерски нарисованных характеров Шолохов показывает благородные свойства и качества людей, их нравственную чистоту и духовную мощь. Великий художник глубоко раскрывает истоки такой самоотверженности. Сила ее – в народном патриотизме, который объединил советских людей, сблизил, заставил отбросить все личное и руководствоваться во всех деяниях, помыслах и чувствах необходимостью бескорыстного служения Родине. Перечитываешь ранее опубликованные главы романа, и все время не покидает тебя ощущение радости и уверенности: во всех батальных сценах и поступках главных действующих лиц, в чертах их характеров видится моральное превосходство русского советского солдата, его непревзойденная сила духа, неистребимое человеческое достоинство, национальная честь, никогда не покидающее его чувство юмора. Если в годы войны были опубликованы главы, одна из целей которых заключалась в том, чтобы, как признавался в одном из интервью М. Шолохов, развлечь уставших от войны солдат, влить в них бодрость, уверенность, радость жизни, то сейчас опубликованы главы, в которых даются эпизоды из жизни героев романа накануне войны, главы, заряженные взрывной силой грядущего – трагического и героического, хотя ничто еще не предвещает серьезных испытаний, драматических событий. Пока лишь на мирных баталиях сосредоточивает свое внимание М. Шолохов: Николай Стрельцов тяжко переживает измену жены. Любовь и ненависть к ней крепко переплелись в сердце старшего агронома. «Еле ощутимый поначалу холодок в их отношениях все больше крепчал, становился пугающе привычным. Он входил в жизнь, превращался в неотъемлемую часть ее, и с этим уже ничего нельзя было поделать. У Николая иногда возникало такое чисто физическое ощущение, будто он длительное время живет в нетопленой комнате, постоянно испытывая непреходящее желание побыть на солнце, погреться...» И в дальнейшем М. Шолохов, глубоко погружаясь в мир интимных переживаний и чувств, многогранно и полно передает внутреннее состояние человека, оказавшегося в столь тяжком положении. Но мир интимных переживаний словно отходит на второй план, как только Николай узнает о скором приезде брата, с которым не виделся уже девять лет. Другие чувства, мысли и заботы начали одолевать Николая Стрельцова. «Без малого четыре с половиной года» пробыл в заключении генерал Александр Семенович Стрельцов, пока не разобрались и не установили его невиновность.

Простой русский человек, Иван Степанович, участник Гражданской войны, директор МТС, со всей чистотой и непосредственностью радуется радостью своего товарища по работе. Более того: «Приезд твоего брата и для меня праздник. Может, следом за ним и другие, кто зазря страдает, на волю выйдут, а?» Так вот отсюда, снизу, начинает выясняться отношение к создавшемуся положению в стране накануне войны. Здесь и тревога, и наивность, и простота, и трезвое умение дать оценку положению в государстве, и вера в справедливость верховной власти, и многое другое слышится в этих тревожных раздумьях вслух.

Полны глубокого смысла брошенные им слова: «Ты меня весной как-то на собрании принародно попрекнул, что вот, мол, Иван Степанович трусоват, он, мол, робкого десятка, и пережога горючего боится, и начальства побаивается, и всего-то он опасается... Может, ты и прав: трусоват стал за последние годы. А в восемнадцатом году не трусил принимать бой с белыми, имея в магазинной коробке винта одну-единственную обойму патронов! Не робел на деникинских добровольческих офицеров в атаку ходить. Ничего не боялся в тех святых для сердца годах! А теперь пережога горючего боюсь, этого лодыря Ваньку-слесаря праведно обматить боюсь, перед начальством трепетаю... Пугливый стал! Но это одесская шпана сделала смешными наши слова: «За что боролись!» Я знаю, за что я боролся!»

М. Шолохов обладает редким даром, умением сочетать серьезное и смешное, мелкое, бытовое и крупное, масштабное. И в опубликованных главах это умение сказывается во всей полноте.

Генерал Стрельцов поначалу раскрывается в общении с маленьким племянником. «Добродушный и веселый», «общительный и простой», «умел старый солдат подобрать ключик к каждому сердцу». Мы понимаем, конечно, что в этих главах только начинается лепка образа, но уже и из этого ясно, насколько интересен, глубок, содержателен генерал Стрельцов, на плечи которого, видимо, лягут тяжкие невзгоды войны и радости побед над врагом. Ведь сколько бы жизнь ни трепала его в прошлом, он остался стойким, нравственно чистым, духовно сильным.

« – До чего же неистребим ты, Александр! Я бы так не мог...

– Порода такая и натура русская. Притом – старый солдат. Кровь из носа, а смейся!..»

В своем монологе Александр Стрельцов много поднимает больных вопросов, острых проблем. Но об этом разговор впереди. Здесь только хочется подчеркнуть, что после знакомства с новыми шолоховскими главами еще более бледнеют некоторые скороспелые произведения, авторы которых с поразительной односторонностью трактовали серьезные проблемы нашего исторического прошлого.

Новые шолоховские главы построены так, что на какие-то мгновения на первый план выдвигается то Иван Степанович, то Александр Стрельцов, то дедушка Сидор – старик овчар, и каждый в меру своих нравственных сил строго и мудро судит о самом главном, основном, решающем в жизни. Три человека – три взгляда на жизнь, и многое после этого становится яснее в отшумевших, но неотболевших сложностях.

В интервью «Огоньку» М. Шолохов пообещал опубликовать в скором времени новые главы, будем с нетерпением ждать их!

Тема войны давно стала одной из центральных в нашей литературе. Только в журнале «Москва» за последнее время опубликованы такие произведения, как «Зазимок» Михаила Годенко, «Лейтенант Артюхов» Сергея Крутилина, «Северная корона» Олега Смирнова. И это не случайно. Тема войны как подвига всемирно-исторического по своему звучанию приобретает в наши дни исключительное значение в деле патриотического воспитания молодежи. Появилось несколько интересных произведений о революции, Гражданской войне, о периоде нэпа и коллективизации. Это романы Кузьмы Горбунова «Меж крутых берегов» и «Петроград» Сергея Малашкина, повесть А. Крутецкого «Проклятые души» (журнал «Октябрь») и др.

Разные темы, разные проблемы, различные герои. Но все названные выше писатели заинтересованно ведут художественный поиск, в результате которого приоткрываются новые подробности и детали минувшего. На героических примерах прошлого писатели решают проблему воспитания нынешних молодых людей.

2

...Мы много думаем и говорим о нашем молодом современнике, о комсомольском характере, который сформировался за пятьдесят лет, о высокой образованности, возрастающей трудовой и общественно-политической активности, о широком кругозоре и других чертах, отличающих комсомольцев 60-х годов. И с радостью отмечаем, что наш молодой современник свято хранит в своем сердце память о тех, кто своим самоотверженным и героическим трудом закладывал фундамент нашего социалистического общества, кто сознательно шел на лишения, отказывал себе в самом необходимом ради процветания советской Родины. История борьбы и труда отцов и дедов прочно вошла в духовный мир современной молодежи, сформировала в них очень важную черту нравственного облика – глубокое единство и революционную преемственность поколений. И вполне естественно, что тема Родины, верности патриотическим и революционным традициям, тема героизма на фронтах Великой Отечественной войны, проблемы становления характеров молодых современников являются главнейшими во многих произведениях писателей.

На Пятом Всесоюзном совещании молодых писателей шел откровенный, сердечный разговор не только о законах мастерства, но и о волнующих молодежь вопросах: о подвигах, о профессиях, о человечности, о мечте, о совести, о долге, о своих правах и обязанностях. Отрадно было отметить, что в лучших произведениях молодежной прозы и поэзии шел единый в своей цельности разговор с молодым читателем. В разных по своим жанрам и художественному уровню произведениях словно слышатся голоса отца, матери, учителей в школе и профессоров в университете, умудренных жизненным опытом героев, являющихся светлым идеалом для подражания. В этом разговоре участвуют люди разных профессий, разных судеб, разных поколений – от маршала, участника Гражданской и Великой Отечественной войн, до самых юных, только начинающих свою судьбу.

Пятое совещание молодых писателей открыло и для читателей и для критиков новые талантливые имена. Иван Данилов, Василий Лебедев, Юрий Бородкин, Иван Зубенко, Иван Корнилов – вот далеко не полный перечень прозаиков, выступивших в последнее время со своими первыми книгами, которые заметил и принял читатель. При этом надо иметь в виду, что общий уровень прозы сейчас высок. Попасть в издательские планы с первой книгой становится все труднее; стало почти обычным явлением, что прозаики выходят с первой книгой на суд читателей в тридцать – тридцать пять лет. И чаще всего это уже творчески зрелая книга – и по своей философской основе, и по умению автора создавать образы людей, и по богатству языка.

«У каждого из нас есть своя одолень-земля, тот уголок, куда мы въявь и мысленно входим с душевным трепетом. Мы приходим туда в минуты радости и в часы раздумий. Там зорче видится, вольнее дышится. Такой землей для меня является станица на негромкой речке Медведице. Тут я родился, вырос, здесь учился и учусь понимать людей и себя» – этими словами открывается новая книга Ивана Данилова «Февраль – месяц короткий».

В пятнадцать лет герою повести пришлось покинуть родную станицу, но в мыслях своих он никогда не расставался с взрастившей его землей. И когда бывал здесь, особенно осенью, каждый раз его охватывала «непонятная тревога», и сердце сжималось «в беспричинной грусти». Здесь, на этой земле, захоронены его далекие предки, и стоило бы «давно приехать сюда и сходить на кладбище, отыскать затравеневший, раздавленный годами серый бугорок и молча постоять возле него». Может, именно с этого для молодого писателя начинается Родина, малая и большая, с этих серых бугорков, в которых лежат наши предки и вечно будут напоминать нам о тысячелетней истории государства Российского.

«Жизнь, сынок, что вода – пробежит, назад не воротишь» – эти слова принадлежат матери Ивана Данилова, они-то и послужили эпиграфом лирической повести. Мудрые и добрые материнские слова, лаской своей согревающие нелегкие судьбы людские. Ее нет среди действующих лиц, но герой все свои поступки и мысли словно бы проверяет материнским отношением ко всему в жизни.

«Я давно заметил, что осенью, когда у земли наступает короткая светлая передышка, человек становится зорче сердцем. Словно осенняя прозрачность вливается в людские души, и хочется тогда и жить чище, и делать больше» – вот одна из ключевых мыслей героя повести, от имени которого ведется повествование.

Сюда, в деревню, к своим героям, часто наведывается и молодой прозаик Иван Корнилов. В Саратове вышла первая его книга – «Одно только лето», в издательстве «Молодая гвардия» готовится вторая. Вот о чем идет речь в одном из его рассказов. Шестерых детей вырастил старый Максим Чугринов, а вместе с ним никто не живет, все разбежались из отцовского дома в поисках лучшей доли. С приходом каждого лета родители ожидают приезда детей. Но нечасто радуют они отца и мать. А в это лето Максим Чугринов увидел в старшем – Павле – такие черты, которые огорчили старого крестьянина: полное равнодушие к отцовским заботам. Вот младший, Иван, кандидат наук, не такой, во все вникает, обо всем расспросит, вместе с отцом пойдет косить, «и хоть косец из него, сказать по правде, никудышный, весело отчего-то с ним Максиму, делится он с ним самым сердечным словом». Оба дороги, оба сыновья, а какая разница в их отношении к жизни! Кое-что здесь еще не договорено, не раскрыто, изображено бегло, без глубоких психологических деталей, но по всему чувствуется, что И. Корнилов готов взяться за глубокие и серьезные проблемы современной жизни.

У Василия Лебедева вышла только первая книга – сборник повестей и рассказов «Маков цвет» (Лениздат, 1969). Но уже сейчас можно говорить о нем как о сложившемся писателе. Его герои попадают в сложные положения. Трагически переживает свой разрыв с Родиной матрос Иван Обручев (повесть «Жизнь прожить»). Его мучает тоска по родному дому, деревне, где родился и вырос, снятся ему родные картины природы. Наконец Иван не выдерживает и, полный добрых намерений, «без камня за пазухой», идет «безвредным беглецом» к границе родной земли. Другая повесть В. Лебедева – о судьбе мальчишки Прони, оставшегося в годы войны круглым сиротой, о той всепокоряющей русской доброте окружающих его людей, которая помогла ему выстоять в голодное время. Особенно удачна Анисья, простая крестьянка. Она не пасует перед трудностями, не растрачивает свою щедрую духовную силу в слезах и стенаниях, а с мудрым достоинством преодолевает их. Единственную жакетку, дорогой подарок дочери, она выменивает на валенки для приемыша Пронюшки. Так и выходила несчастного сироту, вывела в люди. Всю жизнь будет помнить людскую доброту выросший Проня. Не канул он в городе без следа, став «большим» человеком, часто навещает родную деревню. «И хорошо мне, что есть эта земля, вскормившая меня, что вечно живы на ней эти люди, лучшие из которых я хочу, чтобы повторились в нас и после. Я знаю: в любую невзгоду только на них я могу положиться...»

Драматичны судьбы и других героев Василия Лебедева; писатель не проходит мимо мрачного и тяжелого. Но светлое, доброе в жизни и в человеке всегда одерживает победу. Такова философская концепция произведений молодого литератора, чего, к сожалению, нельзя сказать об Алексее Леонове, другом ленинградском прозаике, у которого тоже вышла первая книга – «Яблоки падают». Мрачен колорит этой книги, каким-то безысходным трагизмом окрашены почти все события, поступки, совершаемые действующими лицами. Будто ничего доброго, светлого не встречает повествователь в родной деревне, в городах, где он бывал и работал, и старательно коллекционирует уродства, преступления, несчастья в судьбах человеческих. Неужели не наблюдал А. Леонов счастливой любви, мудрой старости, детских радостей, а видел лишь слезы, обиды, озлобление, ненависть? Жизнь многогранна и противоречива, и истинный художник только тот, кто способен уловить разные ее стороны и убедительно передать в ярких художественных образах.

В произведениях молодых прозаиков есть любовь и ненависть, тяжкие переживания и восторженная радость, подвиги и обыденные дела, изображение мужества и приспособленчества, стойкости и бездумных поступков. Их герои относятся, как правило, к той категории людей, которые не терпят бездеятельности. Они стремятся проверить себя в истинных, а не надуманных трудностях. Вот, например, Виктор Якушев («Где твой дом» Вл. Битюкова) по распределению стал работать в конторе и с завистью принимает отчеты от мастеров, трудившихся в жару и в стужу в открытом поле. А о такой работе – смелой, мужественной – мечталось ему самому в годы учебы. В Викторе Якушеве много искренности, страстного желания сделать что-то заметное в жизни, чтобы не стыдно было смотреть людям в глаза. Много трудностей выпадает на его долю, когда ему поручают дело, о котором он мечтал: впервые приходится сталкиваться с подчиненными, принимать важные решения и нести за них ответственность.

В повести есть еще кое-какая нарочитость в наделении персонажей положительными и отрицательными чертами, в изображении динамики событий, есть и иные недостатки, идущие от малого творческого опыта молодого писателя. Но ей присущи и черты, которые всегда подкупают: искренность человеческих переживаний, подлинное знание жизни, глубинное патриотическое чувство, пронизывающее всю повесть.

В названных выше книгах еще нет глубоких и ярких типических характеров. Но за каждым из героев угадываются реальные прототипы, за каждым изображенным событием, явлением – реальные события, явления. В этом последнем – характерная и многообещающая черта произведений молодых писателей.

Художественное исследование конкретных фактов действительности, верность правде фактов – это только первичная стадия творчества; философское осмысление и обобщение всех накопленных фактов, событий, явлений – разнородных, противоречивых – такова непременная задача, стоящая перед каждым истинным художником слова.

Молодые писатели пока участвуют в очень важном процессе накопления фактов. И. Данилов, Вас. Лебедев, И. Корнилов, Вл. Битюков и другие по крупицам собирают жизненный материал, тщательно изучают его, взвешивают на весах своего опыта и художнического видения. Вместе с тем они задумываются о воспитании патриотических чувств, об активной любви к своей Родине, о верности отечественным традициям, о творческой преемственности поколений, о бережном отношении к национальным святыням, о целостности всей народной культуры. Это и понятно. Только национальная гордость в высоком, ленинском смысле этого слова может служить питательной почвой для воспитания благородного чувства интернационализма; иначе оно может быть подменено космополитизмом.

3

«Дух анализа и исследования – дух нашего времени. Теперь все подлежит критике, даже сама критика» – этими словами В. Белинский начинает свою «Речь о критике», в которой говорится о задачах и целях литературной критики. «Критика всегда соответственна тем явлениям, о которых судит: поэтому она есть сознание действительности». Эти слова Белинского и посейчас выражают нравственные цели любого принципиального критика.

Но всегда ли сегодняшняя литературная критика соответственна тем явлениям, о которых она судит? К сожалению, не всегда, и отсюда временами возникновение тех странных дискуссий на страницах отдельных органов печати, которые ни к чему не приводят, то есть не приводят к открытию объективной истины.

Тот, кто прочитал в «Новом мире» сравнительно недавно статьи и рецензии Ф. Светова, Г. Березкина, И. Роднянской, Н. Ильиной, М. Злобиной и прочитал рецензируемые ими вещи, не мог не заметить поражающего несоответствия, огромной пропасти, которые образуются между критиком и писателем в результате предвзятого истолкования художественного произведения.

Принято считать, что критик выступает в качестве посредника между писателем и читателем, помогая последнему понять подлинный, объективный смысл художественных произведений.

В современном литературном движении все чаще и чаще стали звучать со страниц различных изданий мысли о том, что у каждого из нас свой Шекспир, свой Достоевский, свой Шолохов. Такое допущение приводит к серьезным теоретическим и практическим ошибкам. Если у каждого свой Гете, свой Булгаков, свой Шолохов, то почему же не может быть своей правды, своей народности, своего понимания коммунистических идеалов, своего понимания совести, долга перед отечеством, своего толкования подвига и героического в жизни и искусстве? Если пойти по этому пути, то все объективное можно подменить субъективным, произвольным.

К сожалению, в нашей практике такие явления имеют место. Нередко случается, что в различных изданиях одни и те же литературные явления трактуются и оцениваются совершенно по-разному. Чему же удивляться, если у каждого из рецензентов, критиков может быть свой писатель, свое истолкование того или иного произведения, хотя в итоге порождается произвол в оценках, субъективизм и волюнтаризм в характеристике большого ряда произведений литературы и искусства! За последнее время все реже и реже вспоминают слова Белинского, Добролюбова, Плеханова, Горького об ответственности критика, о его роли в укреплении морально-нравственных устоев человека, в пробуждении усилиями критика патриотических и гражданских мыслей и чувств.

Критик – посредник между книгой и читателем. Вот почему он должен быть человеком высокой нравственности, с высоким чувством гражданской ответственности...

Несколько лет назад редакция «Нового мира» в двух статьях – «По случаю юбилея» (1965. № 1) и «От редакции» (1965. № 9) – «высказала свои взгляды на принципы и практику журнальной работы».

В журнале, например, писали: «Критику, выступающую на страницах нашего журнала, мы хотим видеть лишенной мелочных пристрастий и кружковой ограниченности вкусов, озабоченной существенными интересами литературы и жизни общества. Она призвана вести борьбу за глубокую идейность, реализм, народность художественного творчества, против убогой иллюстративности, конъюнктурной скорописи, формалистического «извития словес» и просто серятины. Наша критика, как и прежде, будет оценивать литературные произведения не по их заглавиям или «номинальному» содержанию, а прежде всего по их верности жизни, идейно-художественной значимости, мастерству, невзирая на лица и не смущаясь нареканиями и обидами, неизбежными в нашем деле».

Прекрасные слова! Но, к сожалению, нередко бывает так, что слова остаются только словами, а самые лучшие декларации не осуществляются на деле. Так получилось и со многими статьями в «Новом мире». Нельзя сказать, что в этом журнале нет интересных, высоких по своему профессиональному мастерству литературно-критических статей, рецензий. Но их не так уж много. А преобладают статьи и рецензии, в которых отчетливо выражены и «мелочные пристрастия», и «кружковая ограниченность вкусов», а бывает и так, что «просто серятина» высоко возносится на поверхность современного литературного потока.

Мы тоже отдаем себе отчет в том, что «журналы издаются не для внутрилитературного потребления, не для «самообслуживания» завзятых знатоков и ценителей, хлеб приевших на этом деле, но в первую очередь для удовлетворения духовных запросов широких читательских кругов». Поэтому мы серьезно озабочены тем направлением, которое все отчетливее дает себя знать в некоторых публикациях журнала.

Широкие читательские круги «Нового мира» не могли не заметить, что в журнале были опубликованы интересные повести и рассказы В. Белова, В. Астафьева, Е. Носова, но вот в критике господствовали предвзятость, заушательство, групповые пристрастия. Именно отсюда ошибочные и несправедливые оценки некоторых произведений последнего времени. «Мы убеждены, что читатель ждет от критики, – читаем в редакционной статье «Нового мира» (1965. № 9), – не робкой уклончивости, а внятной, громкой поддержки всего яркого, идейно значительного, талантливого, смелого в литературе и бескомпромиссного осуждения любой бездарности и поделки – под чьим бы именем она ни явилась на свет». Эти хорошие слова внушали надежды. Но вот журнальная практика не оправдывала предполагаемых надежд.

Обратимся к фактам.

«Книга иллюстративная не только не дает эстетического удовлетворения, она, разрабатывая заранее заданную идею, извращает жизненную правду, тщится оправдать то, что оправдать невозможно, и выдает черное за белое. Причем одно дело, когда нам рассказывают историю о молодом человеке, пляшущем в лесу или оскорбляющем ни в чем не повинную девушку, а другое – когда автор, пользуясь теми же приемами, берется за освещение вопросов истории и политики, затрагивающих жизнь всего народа, всей страны.

Работа в художественной литературе – дело ответственное, предполагающее нравственные цели. Задачи же произведения иллюстративного совсем иные, и роман «Сотворение мира», к сожалению, еще одно подтверждение этой общеизвестной истины» – так Ф. Светов заканчивает свою рецензию на вторую книгу В. Закруткина «Сотворение мира» (Новый мир. 1968. № 2). Эта рецензия весьма характерна по своей профессиональной ограниченности и предвзятости.

Все дело в том, что В. Закруткин правдиво, без излишнего нажима на теневые стороны реальной действительности 30-х годов, но и не избегая о них разговора в своей целостной художественной картине, ведет повествование о событиях значительных, серьезных. Если бы В. Закруткин рассказал историю «о молодом человеке, пляшущем в лесу или оскорбившем ни в чем не повинную девушку», если бы писал о малозначимых подробностях деревенской жизни, о мелочах, о драках, о любовных треволнениях молодого человека, столь уничтожающего отзыва могло бы и не быть... Уверен в этом. Но В. Закруткин осмелился «еще и еще раз напомнить о заслугах Сталина», «выдать черное за белое», осмелился взяться «за освещение вопросов истории и политики, затрагивающих жизнь всего народа, всей страны». И этой художнической смелости В. Закруткину не простили в «Новом мире».

Я вовсе не хочу сказать, что вторая книга романа «Сотворение мира» в художественном смысле абсолютно безукоризненна, но сам В. Закруткин и его книга заслуживают честного и доброжелательного разговора.

В. Закруткин особенно ярко пишет о том, что близко ему, что пережил сам, что хорошо знает, знает во всех подробностях и деталях; социальные преобразования в деревне, природа родного края, полевые работы, люди труда, переживания молодости и зрелости – все это в полной мере удается ему выразить в своих произведениях.

Во второй книге больше внимания уделяется старшему сыну Дмитрия Ставрова, Андрею. Учеба, работа на Дальнем Востоке, быстрое возмужание, женитьба – вот эпизоды, в которых раскрывается его беспокойный характер. Одна из главных особенностей Андрея Ставрова – любовь к земле, к деревне, деревенским людям. Об этом много говорилось и в первой книге. А вот рецензент «Нового мира» не «заметил» этого: «Андрей Ставров втягивается в крестьянскую работу, он любит ее, любит землю и поэтому идет в сельскохозяйственный техникум и хорошо там учится. Правда, больше ничем эта его любовь не подтверждается, а только неоднократно декларируется: непосредственно в работе мы Андрея увидеть не успеваем. Он показан главным образом в любви». Вот уж поистине поразительный пример профессиональной близорукости – не заметить таких эпизодов, где Андрей Ставров действительно показан и в работе, в учебе, и в отношениях с другими!.. Можно спорить с писателем, с его манерой изображения, с его вкусом, с отбором эпизодов, понадобившихся для выявления характера героя, но делать вид, что в романе ничего нет, кроме любовных эпизодов... Поистине за деревьями критик не увидел леса.

В этом отношении интересна и рецензия Г. Березкина на поэму Сергея Смирнова «Свидетельствую сам» (Москва. 1967. № 11). Несколько неловких, может быть, выражений поглотили все внимание критика «Нового мира», и поначалу кажется, что именно против этого, столь мало занимающего места в поэме рецензент направляет свои критические стрелы. Но только поначалу...

В поэме – биография обыкновенного русского паренька, которого судьба в чем-то обделила и одновременно одарила поэтическим песенным талантом. И вся его жизнь – это преодоление своих недостатков, как доказательство мужества, стойкости, большого дара любить все прекрасное на земле. Лирический герой поэмы не может смириться с одним: он освобожден от воинской повинности, но все время рвется на войну, чтобы вместе со всеми мужчинами защищать свою отчизну. Если нельзя с оружием в руках, то и перо поэта может активно служить на благо отечеству. Все испытал, что мог испытать солдат передовой, и ему приходилось «рыть траншеи и готовить пищу, не теряться в трудные часы...». Приходилось видеть, «что такое пепелища и огонь передней полосы». Герой поэмы всюду, где нужны люди крепкой кости. Он всегда вместе с народом – работает в шахте, учится в институте, эвакуирует завод, а во время войны – в армейской газете, с концертной бригадой много раз бывал на передовой, поэтическим словом поднимая боевой дух солдат. Вместе со всем народом герой поэмы прошел тяжелый, полный испытаний и героических свершений трудовой путь. Весь народ он славит, отдавая дань восхищения его трудолюбию, самоотверженности, мужеству, бескорыстию. С особой симпатией пишет поэт о колхозном крестьянстве:

Где найдешь подобного

кормильца? —

Вот он, молчалив и крутогруд,

Встал, водой колодезной

умылся,

Посидел и – вновь за тот же

труд —

Тяжкий, ненормированный,

вечный,

Кое в чем – солдатскому сродни,

Где плоды – высокочеловечны,

Окромя плодов на трудодни.

С. Смирнов объявляет своими личными врагами «тех, немногих, кто у нас порой – по своей охоте и программе хает мой и наш советский строй», тех, кто, пороча нашу страну, пользуется скандальной известностью по ту сторону баррикад, тех, кто своими действиями формирует «пятую колонну». «И пока смердят сии натуры и зовут на помощь вражью рать, дорогая наша диктатура, не спеши слабеть и отмирать!» – вот гвоздь всей поэтической программы Сергея Смирнова.

Я давний читатель «Нового мира». Ко всему привык, даже к таким статьям, о которых говорил выше. Но когда прочитал статью Натальи Ильиной «Литература и «массовый тираж» (1969. № 1), в полном удручении задумался над тем, где же предел необъективности и цинизму новомировских критиков, чем объяснить столь издевательский, снисходительный тон по отношению к чистой, светлой повести В. Матушкина «Любаша», напечатанной в «Роман-газете»?

Горе и страдания великие испытывал наш народ в годы войны. От мала до велика без стенаний и лишних слез встал народ на защиту отечества. И подвиг Любаши – в ряду тех неисчислимых деяний, незаметных, будничных, которыми люди наши вправе гордиться. И сколько нужно бестактности, духовной черствости, непостижимого озлобления, чтобы вот так, как Н. Ильина, кощунственно иронизировать над мужеством юной девушки, которая переносила вместе со всем народом трудности и лишения.

Создавая образ Любы, В. Матушкин словно бы хотел этим сказать: даже такая молоденькая девчонка, не закаленная житейскими превратностями, сумела понять детским сердцем свою основную гражданскую задачу.

Особенно любопытно то место в статье, где автор не выдерживает тона «объективности» и начинает наставлять писателя, как следовало бы ему писать о Любаше: «Попроще, попроще говорил бы автор о Любаше, это было бы лучше для нее и для нас! Но автор почему-то не говорит просто». И здесь Н. Ильина иронизирует над описанием топки печи. Видно, никогда не приходилось И. Ильиной топить печь. Или хотя бы наблюдать, как это делается. Нет, это не только «будничное занятие». Это действительно праздник, особенно для детей. И не понять этого – значит не понять всего настроя уходящей в прошлое деревенской жизни и не понять того великого отцовского чувства, которое помогло В. Матушкину создать образ чудесной Любаши. Уж больно нехитры приемы, которыми пользуется критик «Нового мира». Разыскала две-три небрежные фразы в объемистом романе – значит, и весь роман написан небрежно.

Особенно «убедительно» Н. Ильиной удалось критически обработать роман А. Черкасова «Хмель». Ничего, оказывается, хорошего нет в романе, одни глупости да исторические ошибки и нелепости. Вот так легко и беззаботно перечеркнута большая и серьезная работа писателя.

Одним из главных положительных героев романа «Хмель» является Тимофей Боровиков. Да, в десять лет он взбунтовался, срубил вершину тополя, «в мелкие щепы искромсал икону «Благовещение» и ушел в город. А ведь из-за этой иконы стекались к старому Боровикову единоверцы со всей округи, да не с пустыми руками.

Возвращение Тимофея в Белую Елань – «прибыл по этапу... как политический преступник» – один из центральных эпизодов второй части романа.

Тимофей спокоен. В нем чувствуется сила, выдержка, уверенность в своей правоте. Отца прежде всего интересует вопрос, «кто надоумил его, «несмышленыша», свершить пакостное святотатство в молельной горнице». И сам же отвечает на мучивший его вопрос: «С каторжанином Зыряном про што разговор вел?» Догадался отец, кто посеял в «смышленом парнишке» дух протеста и безверия. Действительно, большевик Зырян повинен в том, что Тимофей ушел из родительского дома.

«Жизнь в Белой Елани, как хмель в кустах чернолесья, скрутилась в тугие узлы. Идешь и не продерешься в зарослях родства и староверческих толков и согласий.

В дикотравье поймы Малтата и днем сумеречно. Кусты черемухи, ивняка, топольника заслоняют солнце... Хмелевое витье, перекидываясь с куста на куст, захлестывает, как удавками.

Так и жизнь в Белой Елани. Запуталась, очерствела, шла, как муть в подмытых берегах. Редко кто из приезжих мог прижиться на стороне кержаков-староверов». Вот одна из главных мыслей, которая выявляется в романе А. Черкасова.

Н. Ильина недоумевает: «В восемь лет, значит, читал «Писание», а в десять сжег все, чему поклонялся. Как же совершился этот перелом в душе ребенка?» И тут же сокрушается: «Но процесс превращения тихого отрока в бунтаря, бросившего вызов семье и обществу, остался за кулисами повествования».

Действительно, в романе нет «процесса превращения тихого отрока в бунтаря». Но что ж из этого следует? Разве автор не волен в отборе событий, эпизодов? Волен. И А. Черкасов, не показав «процесса превращения», в то же время нашел достаточно убедительные психологические мотивировки той душевной перемены, которая совершилась в тихом отроке. Бывший каторжанин Зырян, «тот самый, про которого в Белой Елани говорят: «Без бога в раю проживает», – вот кто позаботился о том, чтобы Тимофей Боровиков стал настоящим человеком.

Критика вправе требовать от художника психологических мотивировок каждого поступка, каждого действия своих персонажей. Но какие средства для этого изберет художник – даст ли «процесс превращения» со всеми психологическими подробностями, противоречиями, деталями, или об изменениях в человеке автор расскажет устами других действующих лиц? Это воля автора.

Лаконично и мотивированно говорится в романе о причинах психологического взрыва в душе Тимофея. Видимо, Н. Ильина недостаточно внимательно читала роман. Прежде всего сам Тимофей рассказывает об этом периоде своей жизни: «...Я ушел из тьмы. Просто сбежал. Добрые люди помогли... Заездили бы, если бы не подсказал человек, что делать. Рубанул я тут тополь, а потом иконы пощепал, и был таков. Понимаешь? Туго было первое время в городе. Мастеровой взял к себе в семью, кузнец. От него в люди вышел».

Далее читаем в статье Н. Ильиной следующее: «Началась война. В селе общая растерянность. Не растерян лишь Тимофей, ибо он твердо знает, что надлежит об этой войне думать...»

Действительно, в романе есть слова, которые будто бы подтверждают мысль критика, но в контексте они приобретают несколько иной смысл. Тимофей только что перед этим спас от жестоких побоев Меланью, сноху старого Боровикова. И видел, как после этого Меланья, набожная, покорная, снова готова терпеть измывательства над собой. Темнота, невежество, покорность, терпеливость – вот что возмущало Тимофея Боровикова. «И это тоже называется жизнью? – спрашивал себя Тимофей, остервенело вонзая трезубые вилы в шуршащее, пересохшее луговое сено. – Ни света, ни радости у них. Кому нужна такая жизнь? И вот еще война! За кого воевать? За такую каторгу? За царя-батюшку? За обжорливых жандармов и чиновников?» И Дарье он говорит, что «за царя и жандармов воевать» не пойдет. А что пропустила Н. Ильина – всего лишь две строчки. «Какое соображение имеешь насчет войны?» – спрашивает Головня. «Тимофей и сам не ведал, какое он имеет соображение. Война налетела неожиданно». Да и многие большевики оказались в таком же положении.

Вот почему он упоминает в разговоре с Дарьей о письме, которое он ждет из города. «Вот жду, что напишут». Разве это ясность?

Но все-таки ему пришлось пойти на войну. Через несколько месяцев в Белую Елань пришел запрос из жандармского управления – разыскивают Тимофея как «сицилиста». А вот что рассказывает сам Тимофей: «В октябре четырнадцатого меня могли расстрелять военно-полевым судом, а нашелся полковник Толстов, который прервал заседание суда, а через день я был уже в маршевой роте...»

Потом другое: урядник Юсков сообщает своему брату о том, что Тимофей Боровиков получил Георгиевский крест за спасение знамени Сибирской стрелковой дивизии, а также и генерала Лопарева, которого Боровиков отбил от немцев. «Предписание указует выдать денежную пособию семье Боровикова».

В письме к Зыряну сам Боровиков описывает «про сражения, за которые кресты получил». И только потом о подвигах Тимофея рассказывает полковник Толстов на приеме у своей сестры. Зачем же понадобилось Н. Ильиной сообщать своим читателям заведомо неверные сведения, будто «об этом важном этапе его жизни (о периоде войны. – В. П.) читатель узнает на этот раз из уст не урядника, а полковника, некоего князя Толстова...»? И еще любопытно бы выяснить: за какие доблести наш герой получил остальных Георгиев, если считать, что за расправу (почему же за расправу? Он застрелил «изменщика» и вывел из окружения свою часть) с командиром был награжден одним крестом? Представьте, что автор внял укорам критика и рассказал бы еще о шести подвигах своего героя. Зачем? Получилось бы однообразно и скучно. «Чудеса здесь не кончаются... – продолжает критик. – Мало того, что Боровиков – доблестнейший воин. Он, оказывается, еще и оратор...» Н. Ильина ссылается на рассказ генерала, слушавшего выступление Тимофея, который призывал покончить с войной. И снова критик замечает: «Вот какие убеждения сложились у нашего героя, и складывались эти убеждения опять где-то за кулисами». Да нет же! Только предвзятое отношение к роману А. Черкасова не позволило заметить Н. Ильиной тех эпизодов, где Тимофей довольно отчетливо выявляет свое отношение ко многим принципиальным вопросам своего времени. Тимофей разговаривает с отцом, с Меланьей, Дарьей, Зыряном, Головней, работает в поле, в кузнице, испытывает на себе все ужасы старообрядческого изуверства и фанатизма; отец проклинает его, и кержаки набрасываются на дом Зыряна, где Тимофей хотел укрыться.

Во всех этих эпизодах Тимофей раскрывает свое жизненное кредо: он принадлежит к партии большевиков, и воля партии – это и его воля. Да, он не хотел воевать за царя и жандармов, он вел пропагандистскую работу среди солдат и офицеров, а чуть позднее этого совершал подвиги, получал кресты, получил офицерское звание. Что ж тут удивительного? Так поступали сотни, тысячи большевиков. Это явление типичное. И об этом уже неоднократно говорилось в русской литературе.

Я взял только несколько эпизодов романа А. Черкасова и сравнил их с тем, как эти же эпизоды выглядят в интерпретации «Нового мира». Недоброжелательно, предвзято истолкованы эти, как и другие, эпизоды романа, извращена суть героев. Вот так на деле выглядит критика «Нового мира», «лишенная мелочных пристрастий и кружковой ограниченности».

«Новый мир» не только, конечно, ругает, но и одобряет. Среди, так сказать, положительных рецензий есть рецензия В. Соколова на сборник рассказов А. Борщаговского «Ноев ковчег». Любопытная рецензия! Об этом сборнике мне хотелось бы поговорить поподробнее.

По первому рассказу, «Любовь Петровна...», еще трудно определить творческий замысел литератора. Ну что ж, несчастная любовь. Бывает и такое. Бывает и ложь во спасение. Бывают и обездоленные люди. Но если б только один рассказ. Весь «Ноев ковчег» переполнен вот такими несчастными людьми, сознательно подобранными автором для того, чтобы продемонстрировать, как низок их нравственный и моральный уровень. Ничто возвышенное их не волнует. Жизнь их беспросветна по своей темноте, невежеству, скудости интересов и забот. Давайте просто посмотрим, кем же населен этот «Ноев ковчег». Второсортный журналист Соковнин взялся написать книгу о Сергее Ивановиче Панине, знаменитом изобретателе 30-х годов, решил во всей глубине раскрыть его внутренний мир, со всеми борениями страстей. Для этой цели журналист Соковнин бывает у жены Панина – Любови Петровны, – стараясь узнать от нее побольше бытовых подробностей их совместной жизни, узнать покойного Панина как человека – его увлечения, взгляды, отношение к различным вещам и явлениям. Но пришел журналист в дом изобретателя уже с готовой схемой, которая у него, как автора, выработалась. Он надеялся узнать об этом незаурядном изобретателе нечто незаурядное, как и о человеке вообще: ученый должен играть в теннис, у него должны быть руки артиста и много других интересных примет, свойств, увлечений. А на самом деле, вспоминает Любовь Петровна про себя, Панин не играл в теннис, считая эту игру «блажью, пустой тратой времени». Но она промолчала, утвердив журналиста в его предположениях. Лиха беда начало... Чем дальше, тем больше вранья...

Каким предстает Сергей Иванович Панин под пером Борщаговского? Соковнину рисовался гармоничный человек, в котором глубоко проявлялись и великий ум, и нежное сердце. Но это не так. Знаменитый Панин «не был ни злым, ни пошлым человеком»; автор подчеркивает в Панине озлобленность человека, почувствовавшего, что он уже сделал все, что ему уготовано судьбой; черствость его натуры особенно сказывается на жене. Он любил ее, «но так покойно, так неощутимо, что ей не хватало дыхания, будто ее забросили высоко в разреженный воздух. Она внутренне металась, со страхом открывала в себе панинские черты, его навязчивую рассудительность, его деспотическую логику, его неуместное... спокойствие». Словом, с Паниным она была глубоко несчастна, а сейчас, в разговорах с журналистом, ей приходится – совершенно непонятно почему – лгать, обманывать. Сказать правду ей не хватало мужества. «...И Панина все уступала и уступала Соковнину, помогая ему создавать некий вымышленный, никогда не существовавший образ Сергея Панина». И вот Соковнин опубликовал статью. И Любовь Петровна вдруг поверила в эту ложь. Но дело даже не в этом. Статья превосходно написана, но издательство, прочитав статью, предупредило его: «Покорнейше просим без лирики».

Итог: вот человек загорелся, написал что-то интересное, а издательские деятели подмяли его, сгубили прекрасный замысел. Да и человека сгубили. Когда он писал, он был «гордым, независимым», ему казалось, что, «если издательские сухари и дуроломы» потребуют от него «убрать плоть, одухотворенность, лирику», «он швырнет им в лицо договор и вернет аванс». А сейчас, когда потребовали издательские «дуроломы» убрать лирику, он сразу покорился, не стал доказывать, сражаться. Покорный, бессильный, старый, ожесточившийся, приспособившийся ко всем злым ударам, которые наносит ему общество в лице этих «дуроломов»... Несчастен Соковнин. Несчастна Любовь Петровна. Крушение – вот финал этого рассказа.

Подлинным художникам удается в любых подсмотренных у жизни фактов воплотить свои идеалы, создавать при их помощи живых людей, в реальное существование которых веришь – настолько они полны дыханием жизни. Эти художники живописуют факты в полнокровном сцеплении с другими фактами и явлениями, дабы придать им значение обобщения. Другое дело – литератор «средней» руки. Покоренный модой, он станет писать о деревне, поедет куда-нибудь недалеко, поживет какое-то время, привезет оттуда рассказы, повесть, а может, и роман. Вот такую книгу о мещерской деревне привез литератор А. Борщаговский. Не стоило бы и писать о ней, но вот в том же «Новом мире» эту книжку расхвалили, рекомендовали своим читателям как книгу, в которой автор изображает жизнь «по совести». Посмотрим еще один чисто «деревенский» рассказ этого же автора. Вот рассказ «Без имени»

Несчастный случай произошел в деревне: наступив на оголенный провод, погибла кобыла, оставила жеребенка. Только Леша Сапрыкин да профессор-дачник приняли участие в дальнейшей судьбе жеребенка, остальные безжалостны, равнодушны. И это не простой случай. Он понадобился А. Борщаговскому для того, чтобы показать, что люди в деревне жестоки, черствы. Прекраснодушный профессор-дачник высказывает надежду, что жеребенка «нужно выкормить», «это же так просто».

« – На деньги? – спросил кто-то.

– Поить его молоком... Хлебом. Сахаром.

– Троих пацанов легче профуражить, – строго сказал босой мужик».

Смешная деталь. Профессору все виделось в бело-розовом свете, потому что он был без очков. «Надев очки, профессор увидел жизнь несколько иной, чем минуту назад: более трезво, отчетливо, с той суховатостью и точностью подробностей, которые вызывали и более строгую работу мысли». Кончилось все тем, что люди отвернулись от той беды, которая нависла над жеребенком; профессор, сказавший много слов о «принципах, о сердце», сломленный трезвыми аргументами мещанки-жены, так и не смог пойти в правление и договориться о спасении жеребенка; конюх тоже сочувствует, но это сочувствие равно пассивному состраданию. «Мир погрузился в дремотное, томительное состояние». И при этой дремотности, равнодушии фельдшер Федя разделал и жеребенка, так же как и убитую током кобылу, а жена его продала жене профессора какую-то часть туши жеребенка на котлеты. Жена профессора уверена, что муж примирится с этим и будет есть котлеты.

Только Леша Сапрыкин выражает положительные идеалы Борщаговского. Он добр, бескорыстен, трудолюбив. Устами конюха автор раз и навсегда определяет судьбу деревенского мальчика Леши: «...вот Леша добился своего, бегал на подхвате, а теперь в должности (конюха. – В. П.), ему и плата будет, и открытая дорога, и он по ней пойдет далеко, потому что взялся за свое дело, за то именно, для которого он, Леша Сапрыкин, и родился. Ему теперь жить и жить...» Ни на что другое деревенский мальчик Леша, по мнению А. Борщаговского, и не годится. Вот его предназначение, вот его место в жизни. И ни о чем больше не мечтай, это для других институты, путешествия, космос. А ты знай паси коров, сей и паши. Здесь ты на месте.

Несчастна Люба Ермакова; брошенная заезжим старшиной, осталась с малолетним сыном (рассказ «Ночью»). Несчастен киномеханик Николай, женившийся на нелюбимой, несчастна Катя. Все персонажи этого рассказа несчастны, напуганы, обманывают друг друга.

В рассказе «Ноев ковчег» – того же пещерного уровня люди. Те, кто обманывает, ворует, остаются безнаказанными, добиваются «теплых» местечек; те, кто выдвигается автором в качестве положительных, заняты своими узкокорыстными заботами. По рассказам А. Борщаговского получается так, что деревня населена людьми жестокими, равнодушными к чужой беде, корыстными, эгоистичными. Какая неправда!

В наши дни как никогда остро перед всеми писателями мира возникает вопрос об ответственности перед своим временем. И потому именно в наши дни художник должен быть правдивым, обладать чувством особой ответственности перед народом, перед читателем.

Время властно входит в мир художника, проникает в его философские, эстетические воззрения, формирует его морально-этические взгляды. Каждый художник – сын своего времени. Вместе со всеми он несет груз своей эпохи, попадает в зависимость от своей среды, от традиций своей семьи: он тысячами нитей связан с окружающими его людьми, связан со всей своей нацией.

Недавно опубликованные главы романа Михаила Шолохова «Они сражались за Родину» заставляют любить жизнь в неистощимых ее проявлениях. Нашим писателям, всем, о которых здесь говорилось, и тем, кто еще только начинает пробовать перо, и тем, кто уже зарекомендовал себя в литературе, нужно понять самое важное: подлинный литературный успех, народное признание придут к тому, кто с любовью и бескомпромиссной правдивостью поведает о своем времени и своих современниках, кто с глубокой верой расскажет о том, что сейчас происходит на нашей земле. На Пятом Всесоюзном совещании такие писатели были. Время подготовки прошло. Пришла пора дерзаний, пора полной отдачи сил. А для нас, читателей, наступило время больших ожиданий (Огонек. 1969. №20).

По воспоминаниям Н. Корсунова известно, что на статью обратил внимание М.А. Шолохов:

«Помолчав, Шолохов спрашивает вдруг:

– Ты, Коля, читал в «Огоньке» статью Виктора Петелина? Нет? Интересная статья не потому, что там обо мне упоминается, а вообще в ней много здравого о литературном процессе, о литературной критике. Он там пишет о моей новой манере писать прозрачным, ясным стилем. Это страшная штука – писать просто, без нарочитых красивостей. Это только кажется, что так писать – легко....

Шолохов поднимается, идет в палатку и возвращается с « Огоньком».

– Прочти, если есть настроение...

Я прочитал. Статья действительно показалась мне толковой, и я говорю, что если бы все критики так серьезно и обстоятельно относились к положительным и отрицательным явлениям литературы, то и серятины в ней было бы меньше...

– Согласен, – кивает Шолохов. – Но перелом, думаю, будет...» (Корсунов Н.Ф. С Шолоховым... Встречи. Беседы. Переписка. Оренбург, 2000. С. 111).

4. М.А. Булгаков под гнетом цензуры

В 1965 году, получив на руки свою книгу «Гуманизм Шолохова», я начал работать над изучением творчества М. А. Булгакова, написал о нем большую статью, много времени провел в архивах. Материалом для нее, в частности, послужили архивные данные из ЦГАЛИ: здесь работала моя племянница Любовь Федоровна Деняева-Лехтина, она и помогла найти неизвестные материалы, то, что мне было нужно. Сразу обратился в журнал «Новый мир», высказавший уже немало лестного о М. Булгакове, но получил твердый отказ. А про другие журналы и говорить не приходилось. Отдал статью «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных» в журнал «Огонек», где уже вышли мои статьи о современности.

В журнале статью прочитали руководители и поставили в номер, но цензура заставила редактора снять статью. Я добился встречи с куратором журналов в ЦК КПСС и подробно рассказал ему о личности и творчестве М.А. Булгакова. Журнал вновь поставил статью в номер, и снова ее сняла цензура. И я снова добился встречи с тем же куратором и еще более подробно рассказывал о Булгакове, приводил документы, письма. Журнал не скрывал своих усилий в публикации этой статьи, постепенно о ней узнали многие авторы и читатели, в разговорах с главным редактором А.В. Софроновым добавляли кое-какие фактические детали. Наконец поставленная в третий раз в номер статья вышла:

М.А. БУЛГАКОВ И «ДНИ ТУРБИНЫХ»

О Михаиле Булгакове в последние годы много говорили и спорили. Это закономерно. Публикация его «Мастера и Маргариты», «Театрального романа», избранных драматических и прозаических произведений дала еще более широкое представление об этом большом и своеобразном художнике.

Вслед за этим возрос естественный интерес к личности самого М.А. Булгакова, к фактам его творческой биографии. И хорошо, что многие из тех, кто знал писателя, спешат поделиться своими воспоминаниями о нем.

В творческой жизни М. Булгакова был один не совсем обычный для него эпизод, который не случайно привлекает внимание мемуаристов.

7 февраля 1927 года в театре Вс. Мейерхольда состоялся диспут по поводу постановок пьес «Дни Турбиных» М. Булгакова и «Любовь Яровая» К. Тренева. На диспуте взял слово Михаил Булгаков, никогда ранее публично не выступавший.

Об этом выступлении рассказывают Э. Миндлин и С. Ермолинский.

В «Нашем современнике» (1967. № 2) опубликованы воспоминания Э. Миндлина «Молодой Михаил Булгаков», вошедшие затем в его книгу «Необыкновенные собеседники», изданную «Советским писателем». Вспоминая о шумной и очень нелегкой славе М. Булгакова после постановки «Дней Турбиных», Э. Миндлин говорит о негодующих статьях, появлявшихся тогда чуть ли не ежедневно на страницах газет, журналов. Автор правильно характеризует общий тон этих публикаций. Верно и то, что «более других неистовствовал видный в Москве журналист Орлинский. В короткий срок этот человек прославился своими фанатичными выступлениями против Булгакова и его пьесы «Дни Турбиных».

Но вот как Э. Миндлин запомнил подробности поведения Михаила Булгакова на этом диспуте и, главное, выступление, с которым писатель якобы обратился к президиуму собрания:

«Он (то есть Булгаков. – В. П.) медленно, преисполненный собственного достоинства, проследовал через весь зал и с высоко поднятой головой взошел по мосткам на сцену. За столом президиума уже сидели готовые к атаке ораторы и среди них – на председательском месте «сам» Орлинский. Михаил Афанасьевич приблизился к столу президиума, на мгновение застыл, с видимым интересом вглядываясь в физиономию Орлинского, очень деловито, дотошно ее рассмотрел и при неслыханной тишине в зале сказал:

– Покорнейше благодарю за доставленное удовольствие. Я пришел сюда только за тем, чтобы посмотреть, что это за товарищ Орлинский, который с таким прилежанием занимается моей скромной особой и с такой злобой травит меня на протяжении многих месяцев. Наконец-то я увидел живого Орлинского, получил представление. Я удовлетворен. Благодарю вас. Честь имею.

И с гордо поднятой головой, не торопясь спустился со сцены в зал и с видом человека, достигшего своей цели, направился к выходу при оглушительном молчании публики. Шум поднялся, когда Булгакова уже не было в зале».

С. Ермолинский (Театр. 1966. № 9) утверждает, что он слышал М. Булгакова на этом диспуте в 1926 году. Диспут же состоялся, повторяю, 7 февраля 1927 года.

«Возбужденный и нервный... – пишет С. Ермолинский, – он выкрикивал: «Я рад, что наконец вас увидел! Увидел наконец! Почему я должен слушать про себя небылицы? И это говорится тысячам людей, а я должен молчать и не могу защищаться!..» Взмахнув рукой, все такой же встревоженный, такой же нервный, с порозовевшим лицом, он исчез. В зале царило молчание. Ни одного хлопка. Ни единого возгласа. Какая-то странная тишина, которую сразу нарушить было почему-то неловко».

Как видим, по-разному вспоминают о М. Булгакове на этом диспуте разные люди. И все же в воспоминаниях Э. Миндлина и С. Ермолинского верно одно: М. Булгаков действительно выступил на диспуте с речью и всю ее посвятил полемике с А. Орлинским, много сделавшим для того, чтобы извратить художественный замысел драмы «Дни Турбиных». И если б случайно не сохранилась стенограмма диспута, нам пришлось бы верить мемуаристам на слово.

На самом деле все было гораздо сложнее, серьезнее, глубже. Сейчас, пожалуй, невозможно установить: медленно проследовал М. Булгаков через весь зал или, напротив, возбужденно взлетел на сцену. Да это и не важно. Важно другое: сохранилось живое слово драматурга, запечатленное в стенограмме.

5 октября 1926 года состоялась премьера его драмы «Дни Турбиных». За несколько месяцев до этого Михаил Булгаков принес мхатовцам первый вариант пьесы «Белая гвардия», представлявший собой «пухлый том», и «самая инсценировка, точно следуя в развитии сюжета за романом (роман «Белая гвардия» частично опубликован в журнале «Россия» в 1925 году), состояла, насколько помнится, из шестнадцати – семнадцати сцен» (Марков П. Правда театра. М.: Искусство, 1965).

В последней редакции пьеса по своему художественному замыслу существенно отличалась от романа и поэтому получила самостоятельное название – «Дни Турбиных». Чисто специфические театральные и художественные соображения заставили Булгакова многое устранить и изменить в сравнении с тем, что было в романе.

И вот стенограмма диспута, о котором упоминалось выше. На нем выступали А. Луначарский, А. Орлинский, П. Юдин, П. Марков. Отмечу только несколько фактов из выступления Орлинского. Сказав, что он не может считаться с субъективными желаниями театра и что его интересует «объективное действие» спектакля, оратор заявил: «В изображении событий в пьесе белый цвет выступает настолько, что отдельные пятнышки редисочного цвета его не затушевывают», что «Турбины» «панически переименованы автором», что Булгаков якобы проявил «паническую боязнь массы», не показав ее в пьесе, а в замысле пьесы отошел от романа «Белая гвардия» и тем обеднил ее. Орлинский обвиняет М. Булгакова в «идеализации» своих персонажей: будто бы «героическим ореолом веет от этих героев»; сравнивает главного героя романа и пьесы; упрекает Булгакова в том, что в романе «Белая гвардия» историческая обстановка дана полнее: «А когда появились новые заказчики у М. Булгакова, то все социальное содержание, которое он должен был тут дать, он не дал», «автор урезал денщика, куда-то дел крестьян и рабочих» (см. об этомже статью А. Орлинского «Об одном «открытии сезона», где автор называл пьесу Булгакова «правооппортунистической и шовинистической» (На литературном посту. 1927. С. 15 – 16).

И еще об одном. В журнале «На литературном посту» было опубликовано сообщение об этом диспуте. Во многих отношениях оно характерно. Но процитирую только заключительную часть сообщения:

«Автор «Дней Турбиных» Михаил Булгаков пытался защищаться и рассказывал о том, как все его «обижали», и Орлинский, и МХАТ и т. д. Он продолжил бы и дальше, но публике надоело: «Довольно личных счетов!»

В стенограмме диспута сохранилось выступление П. Маркова, бывшего в то время завлитом МХАТа. П. Марков, извинившись за то, что будет «говорить не полемически, как это бывает обыкновенно на диспутах, и, следовательно, скучно», рассказал «о той внутренней линии, которая более всего интересна в этой пьесе и которую занимал театр, когда он над этой пьесой работал...». «Тут многие сомневаются, почему пьеса названа не «Белая гвардия», а «Дни Турбиных». Да просто потому, что этот спектакль вовсе не имел задания нарисовать в целом белую гвардию. Мы посмотрели на этот спектакль не как на изображение белой гвардии в целом, а только как на гибель семьи Турбиных».

Перед театром стояла сложная проблема: показать силу, которая приходит на смену Турбиным.

«На сцену нельзя привести весь полк солдат, – говорил П. Марков, – а нужно было показать на сцене грандиозные шаги тех, кто пришел, чтобы смести этих разодранных мрачным ощущением жизни белогвардейщины людей».

«Булгаков – едва ли не самый яркий представитель драматургической техники. Его талант вести интригу, держать зал в напряжении в течение всего спектакля, рисовать образы в движении и вести публику к определенной заостренной идее – совершенно исключителен», – писал Вл. Немирович-Данченко. Булгаковым-драматургом восхищались Горький, Станиславский, Качалов, Хмелев, А. Попов, А. Таиров и другие. Возлагая большие надежды на Булгакова как на режиссера в связи с его поступлением на работу во МХАТ, К. Станиславский писал: «Он не только литератор, но он актер. Сужу по тому, как он показывал актерам на репетициях «Турбиных». Собственно, он поставил их, по крайней мере дал те блестки, которые сверкали и создавали успех спектаклю».

Михаил Булгаков правдиво изображает гетманщину как позорную и жалкую комедию. Устами своих героев он дает понять, что петлюровское движение – это не что иное, как бандитизм. Писатель показал тупик той части русской интеллигенции, из которой состояло младшее и среднее белое офицерство, увидевшее ложность своих прежних идеалов, за которые сражались, подлость и продажность своих духовных вождей.

Потом часть офицерства продолжала двигаться в том же направлении, в отрядах той же белой гвардии, даже не пытаясь разобраться в сущности событий, примером чему является Студзинский; другая часть пыталась разобраться, понять смысл всего происходящего. Первые остались винтиками белогвардейской машины, бессмысленно катившейся против истории, против России; другие вновь осознали себя частицей всей нации, после мучительных колебаний решили связать свою судьбу с судьбой революционного народа. Они порвали со своим классом. Полковник Турбин со временем распускает дивизион, возлагая на себя всю полноту ответственности перед историей, Россией.

Всей этой драмой Михаил Булгаков словно бы хотел сказать, что в становлении новой России принимали участие не только рабочие и крестьяне, но и вся демократически настроенная интеллигенция, в которой высокие национальные чувства в конце концов одерживали верх над классовыми пристрастиями. Вера в новую Россию, ее величие должны привести к большевикам не только Турбиных, Мышлаевского, но и белого генерала Хлудова, о чем М. Булгаков рассказал в другой своей драме – «Бег».

Около двадцати лет М. Булгаков отдал литературе и искусству.

«Дни Турбиных» получили отрицательную оценку в прессе того времени. Многие критиковали театр за отход от «последовательно-исторического реализма», обвиняли автора в сознательном и грубо тенденциозном извращении обстановки Гражданской войны на Украине, в политическом оправдании контрреволюционной борьбы белой гвардии против восставшего народа. Пришлось мхатовцам и самому Булгакову вступиться за пьесу и за спектакль.

Автор вынужден был публично защищать свое право художника на свободу выбора героев, конфликта, о чем свидетельствует сохранившаяся стенограмма обсуждения спектакля. Это документ времени. Отсюда уже ничего не выбросишь, ничего здесь не изменишь.

Ниже публикуется выступление М.А. Булгакова на диспуте (см. ЦГАЛИ. Ф. 2355. Оп. 1. Ед. хр. 5).

«БУЛГАКОВ. Я прошу извинения за то, что я просил для себя слова, но, собственно, предыдущий оратор явился причиной того, что я пришел сюда, на эстраду.

Предыдущий оратор сказал, что нэпманы ходят на «Дни Турбиных», чтобы поплакать, а на «Зойкину квартиру», чтобы посмеяться. Я не хочу дискутировать и ненадолго задержу ваше внимание, чтобы в чем-то убедить тов. Орлинского, но этот человек, эта личность побуждает во мне вот уже несколько месяцев, – именно с 5 окт. 26 г., день очень хорошо для меня памятный, потому что это день премьеры «Дней Турбиных», – возбуждает во мне желание сказать два слова. Честное слово, я никогда не видел и не читал его рецензий, в частности о моих пьесах, но у меня наконец явилось желание встретиться и сказать одну важную и простую вещь, именно, – когда критикуешь, когда разбираешь какую-нибудь вещь, можно говорить и писать все, что угодно, кроме заведомо неправильных вещей или вещей, которые пишущему совершенно неизвестны. Вот об этом просто я и хочу сказать, чтобы избавить т. Орлинского наконец от привлекательного желания в выступлениях сообщать неизвестные ему вещи и не вводить публику, которая его слушает, в заблуждение.

Дело заключается в следующем: каждый раз, как только он выступает устно или письменно, по поводу моей пьесы, он сообщает что-нибудь, чего нет. Например, он здесь оговорился фразой «автор и театр панически изменили заглавие своей пьесы». Так вот относительно автора – это неправда. О театре, конечно, полностью говорить не берусь, был ли он в состоянии паники, не знаю, но твердо и совершенно уверенно могу сказать, что никакого состояния паники автор «Турбиных» не испытывал и не испытывает, и меньше всего от появления на эстраде товарища Орлинского. Я панически заглавия не менял. Мне автор «Турбиных» хорошо известен. Твердо знаю, что автор настаивал на том, чтобы было сохранено первое и основное заглавие пьесы «Белая гвардия». Изменено оно было, как известно это автору «Турбиных», – а он имеет более или менее точные сведения, – изменено оно было по консультации с тем же автором и по соображениям чисто художественного порядка, причем автор не был согласен с этими соображениями и возражал, но театр оказался сильнее его, представивши ему доводы чисто театральные, именно, что название «Белая гвардия» пьесе не соответствует, ибо нет тех элементов, которые подразумевались в романе под этими словами. И автор в конце концов отступился и сказал: называйте, как хотите, только играйте. Это – первое. Есть одна очень важная деталь, и почему-то критик Орлинский приводит ее с уверенностью, совершенно изумительной. Эта деталь чрезвычайно характерна, как чрезвычайно характерно все, что пишет и говорит Орлинский. Эта маленькая деталь касается денщиков в пьесе, рабочих и крестьян. Скажу обо всех трех. О денщиках. Я, автор этой пьесы «Дни Турбиных», бывший в Киеве во времена гетманщины и петлюровщины, видевший белогвардейцев в Киеве изнутри за кремовыми занавесками, утверждаю, что денщиков в Киеве в то время, то есть когда происходили события в моей пьесе, нельзя было достать на вес золота (смех, аплодисменты). Значит, при всем моем желании вывести этих денщиков – я вывести их не мог, хотя бы даже я и хотел их вывести. Но я скажу больше: даже если бы я вывел этого денщика, то я уверяю вас, и знаю это совершенно твердо, что я критика Орлинского не удовлетворил бы (смех, аплодисменты).

Я выступил здесь (и, конечно, не буду больше выступать) не для того, чтобы разжигать страсти, а чтобы извлечь наконец эту истину, которая мучает меня несколько месяцев. (Вернее, мучит критика Орлинского.) Я представлю очень кратко две сцены с денщиком: одну, написанную мною, другую – Орлинским. У меня она была бы так: «Василий, поставь самовар», – это говорит Алексей Турбин. Денщик отвечает: «Слушаю», – и денщик пропал на протяжении всей пьесы. Орлинскому нужен был другой денщик. Так вот я определяю: хороший человек Алексей Турбин отнюдь не стал бы лупить денщика или гнать его в шею – то, что было бы интересно Орлинскому. Спрашивается, зачем нужен в пьесе этот совершенно лишний, как говорил Чехов, щенок? Его нужно было утопить. И денщика я утопил. И за это я имел неприятность. Дальше Орлинский говорит о прислуге и рабочих. О прислуге. Меня довели до белого каления к октябрю месяцу – времени постановки «Дней Турбиных», – и не без участия критика Орлинского. А режиссер мне говорит: «Даешь прислугу». Я говорю: помилуйте, куда я ее дену? Ведь из пьесы при моем собственном участии выламывали громадные куски, потому что пьеса не укладывалась в размеры сцены и потому что последние трамваи идут в 12 часов. Наконец я, доведенный до белого каления, написал фразу: «А где Анюта?» – «Анюта уехала в деревню». Так вот, я хочу сказать, что это не анекдот. У меня есть экземпляр пьесы, и в нем эта фраза относительно прислуги есть. Я лично считаю ее исторической.

Последнее. О рабочих и крестьянах. Я лично видел и знаю иной фон, иные вкусы. Я видел в этот страшный 19-й год в Киеве совершенно особенный, совершенно непередаваемый и, я думаю, мало известный москвичам, особенный фон, который критику Орлинскому совершенно неизвестен. Он, очевидно, именно не уловил вкуса этой эпохи, а вкус заключался в следующем. Если бы сидеть в окружении этой власти Скоропадского, офицеров, бежавшей интеллигенции, то был бы ясен тот большевистский фон, та страшная сила, которая с севера надвигалась на Киев и вышибла оттуда скоропадщину.

Вот в том-то и суть, что в романе легче все изобразить, там несчетное количество страниц, а в пьесе это невозможно. Автор «Дней Турбиных» лишен панического настроения, я этого автора знаю очень хорошо, автор изменил фон просто потому, что не ощущал его вкуса, тут нужно было дать только две силы – петлюровцев и силу белогвардейцев, которые рассчитывали на Скоропадского, больше ничего, поэтому, когда стали писать критики, я собрал массу рецензий, некоторые видят под маской петлюровцев большевиков, я с совершенной откровенностью могу по совести заявить, что я мог бы великолепнейшим образом написать и большевиков и их столкновение и все-таки пьесы бы не получилось, а просто повторяю, что в намеченную автором «Турбиных» задачу входило показать только одно столкновение белогвардейцев с петлюровцами и больше ничего.

Теперь я бы сказал еще последнее, самое важное. Сейчас критик Орлинский проделал вещь совершенно недопустимую: он взял мой роман и стал цитировать, я знаю, чтобы доказать вам, что пьеса плоха с политической точки зрения. Это совершенно очевидно и понятно, но почему он, например, заявил вам здесь, с эстрады, что, мол, Алексей Турбин, который в романе врач, в пьесе представлен в виде полковника? Действительно, в романе Алексей врач, больше того, там он более прозаичен, там он больше приближается к нэпманам, которые ко всем событиям относятся так, чтобы не уступить своих позиций, но все-таки ошибаются те, кто сознательно сообщает неправду, потому что тот, кто изображен в моей пьесе под именем полковника А. Турбина, есть не кто иной, как изображенный в романе полковник Най-Турс, ничего общего с врачом в романе не имеющий. Значит, или т. Орлинский не читал романа, а если читал, тогда он заведомо всю аудиторию вводит в заблуждение.

Я даже, не имея перед собою текста романа, могу доказать, что это одно и то же лицо: фраза, с которой А. Турбин умирает, – это есть фраза полковника Най-Турса в романе. Это произошло опять-таки по чисто театральным и глубоко драматическим (видимо, «драматургическим». – В. П.) соображениям, два или три лица, в том числе и полковник, были соединены в одно, потому что пьеса может идти только 3 часа, до трамвая, там нельзя все дать полностью.

Так вотя и выступаю не для дискуссии, а чтобы сказать, что очень часто сообщают сведения неверные. Я ничего не имею против того, чтобы пьесу ругали как угодно, я к этому привык, но я хотел бы, чтобы сообщали точные сведения. Я утверждаю, что критик Орлинский эпохи 1918 года, которая описана в моей пьесе и в романе, абсолютно не знает.

Дальше опять-таки т. Орлинский неверно цитирует мой роман и предъявляет совершенно неприемлемые требования в отношении к пьесе в виде денщиков и прислуги и т. д. Вот приблизительно все, что я хотел сказать, больше ничего (аплодисменты)».

Сейчас настало время трезвого, объективного анализа творческого портрета Михаила Булгакова, где не должно быть ни отсебятины, ни ложной сенсационности, МА. Булгаков никогда не считал себя «внутренним эмигрантом», как сейчас пытаются его представить в некоторых зарубежных кругах. Все, что происходило в Советской России, кровно и глубоко интересовало его. Не все он понимал, не со всем соглашался. Он остался в России вместе с Турбиными и Мышлаевскими. Художник и гражданин, он не мог жить без России, он видел ее великие свершения и отдельные ошибки. Видел и думал о великом будущем своей Родины.

В некоторых литературных кругах подход к жизненным и литературным явлениям в то время упрощался: все окрашивалось в два цвета – красный и белый. И уже одна эта окраска все предопределяла: нравственную и моральную чистоту одних, высоту их духовных помыслов, благородство их поступков и действий и жестокость, низость, моральную деградацию других. В этих литературных кругах обрушивались и на молодого Шолохова, обвиняя его, по сути, в том, в чем и Михаила Булгакова, – в контрреволюционности. Л. Авербах, как и рапповская критика вообще, относил произведения Булгакова «к откровенно реакционным произведениям, выражающим психоидеологию новой буржуазии». Для М. Булгакова создавалась тяжелая обстановка. Ответ И.В. Сталина на письмо Билль-Белоцерковского, при всей его резкости и прямолинейности, в сущности, брал под защиту Булгакова от литературных налетчиков.

Сталин писал: «...Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма. Конечно, автор ни в какой мере «не повинен» в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?»

Авербах, Гроссман-Рощин, Мустангова, Блюм, Нусинов и многие другие планомерно и сознательно травили Булгакова. За короткий срок ими было опубликовано, по свидетельству самого М. Булгакова, 298 «враждебно-ругательных» отзывов о его творчестве. Но это не устрашило М. Булгакова. Он делал аккуратные вырезки публикаций, наклеивал их в альбом или вывешивал на стены комнаты, явно издеваясь над всей шумихой недоброжелателей. Но так было не только с «Днями Турбиных», но и с «Бегом» и «Мольером». Так было не только с одним Булгаковым. Резким нападкам подвергались Шолохов, Леонов, Шишков, Есенин, Пришвин, Сергеев-Ценский, Чапыгин, то есть писатели, которые своим творчеством демонстрировали неразрывную связь новой, Советской России с ее многовековой культурой. Новая Россия – наследница подлинных национальных богатств – вот мысль, которая в числе других объединяла столь разных художников. А это не нравилось некоторым критикам.

«Сейчас торжествует «международный писатель» (Эренбург, Пильняк и друг.)», – писал в те годы Пришвин Горькому, который много внимания уделял молодым русским писателям, видя в них продолжателей великих традиций национальной культуры. В начинающем М. Булгакове Горький тоже заметил по-настоящему русское дарование. Отсюда его интерес к нему.

Уже в 1925 году Горький обратил внимание на Булгакова: «Булгаков очень понравился мне, очень...» В 1926 году он спрашивает одного из писателей: «Не знакомы ли Вы с Булгаковым? Что он делает? «Белая гвардия» не вышла в продажу?»

В письме к П.А. Маркову (от 4 февраля 1932 г.) он писал: «У меня есть кое-какие соображения и темы, которые я хотел бы представить вниманию и суду талантливых наших драматургов: Булгакова, Афиногенова, Олеши, а также Всев. Иванова, Леонова».

Но положение М. Булгакова еще в 1930 году стало просто-напросто трагическим: литературные выпады против него превратились в политические обвинения. И писатель вынужден был обратиться с письмом в правительство.

Известно, что, прочитав письмо М.А. Булгакова от 28 марта 1930 года, Сталин позвонил Булгакову:

« – Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь. А может быть, правда, пустить вас за границу? Что, мы вам очень надоели?

– Я очень много думал в последнее время, может ли русский писатель жить вне Родины, и мне кажется, что не может.

– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом – мне отказали.

– А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся...»

Этот телефонный звонок вернул Булгакова к творческой жизни.

Булгаков стал заниматься любимым делом, служил во МХАТе режиссером-ассистентом, заново писал роман «Мастер и Маргарита», рукопись которого сжег в минуту отчаяния, работал над «Театральным романом».

Когда Сталин приезжал смотреть «Дни Турбиных» (в музее MXАТа запротоколировано 15 посещений Сталиным этого спектакля), он всегда спрашивал: «А как Булгаков? Что делает? Очень талантливый человек...»

В дневниках Е.С. Булгаковой сохранилась следующая запись: «3 июля. Вчера утром телефонный звонок Хмелева, просит послушать пьесу («Батум». – В. П.). Тон повышенный, радостный – наконец, опять пьеса МА. в театре!

Вечером у нас Хмелев, Калишьян (директор МХАТа. – В. П.), Ольга (О.С. Бокшанская. – В. П.), Миша читал несколько картин. Потом ужин с долгим сидением после. Разговоры о пьесе, о МХАТе, о системе. Разошлись, когда уже совсем солнце встало.

Рассказ Хмелева. Сталин раз сказал ему: «Хорошо играете Алексея. Забыть не могу».

«Батум» – это пьеса М. Булгакова о молодом Сталине. И Хмелев должен был играть в ней роль Сталина. Однако Сталин потом сказал: «Все дети и все молодые люди одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине».

И еще об одном. За рубежом, да и у нас в некоторых кругах распространяется мнение, будто Булгакова «репрессировали», а потом «реабилитировали», некоторые называют даже точную дату «реабилитации» – 1962 год. Ничего не может быть вздорнее подобных утверждений. В 30-х годах шли его пьесы «Дни Турбиных» и «Мертвые души» (по Гоголю), весной 1941 года состоялись две премьеры «Дон Кихота» (по Сервантесу), с 1943 года шла его драма «Пушкин», в 1957 году поставили «Бег». Над романом «Мастер и Маргарита» он работал до конца своих дней, а «Театральный роман» так и остался незаконченным. М.А. Булгаков умер в 1940 году, похоронен на Новодевичьем кладбище.

История с Булгаковым не так проста, как многим кажется. Ее не надо упрощать. Булгаков верил в будущее своих произведений, верил, что он как художник займет свое место в русской советской литературе. В этом – главное. И он не ошибся» (Огонек. 1969. Март. № 11).

Перепечатываю здесь и статью «Лев Толстой и современность», которой открывается дискуссия, посвященная столетию романа «Война и мир». Сейчас чаще всего упоминают дискуссию «Классика и мы», состоявшуюся в ЦДЛ в 1977 году... А если читатели вчитаются в то, что говорили в журнале «Молодая гвардия» за десять лет до упомянутой дискуссии (и напечатали!), дав еще один существенный сигнал в процесс формирования нового литературного направления, картина предстанет емче, крупнее, достовернее. К этому я могу прибавить еще и свои статьи в «Огоньке», две статьи «Россия – любовь моя», которые составили сборник «Россия – любовь моя», вышедший в издательстве «Московский рабочий» в 1972 году.

5. Лев Толстой и современность

(К 100-летию романа «Война и мир»)

Столетие со дня публикации «Войны и мира» – этого непревзойденного в истории мировой литературы творения – дает нам повод задуматься над тем, что Толстой, как воистину гениальный художник, предопределил дальнейшие пути развития не только русской литературы, но и мировой литературы в целом, заглянуть в одну из славных страниц нашей отечественной литературы, поговорить о том, как возникло такое гениальное творение.

Всем нам, разумеется, известны статьи В.И. Ленина о Толстом. Никому еще не удалось с такой убедительностью и глубиной дать анализ произведений Льва Толстого, «которые всегда будут ценимы и читаемы массами». «...В его наследстве, – подчеркивал В.И. Ленин, – есть то, что не отошло в прошлое, что принадлежит будущему. Это наследство берет и над этим наследством работает российский пролетариат».

«Его мировое значение, как художника, – писал В.И. Ленин о Толстом, – его мировая известность, как мыслителя и проповедника, и то и другое отражает, по-своему, мировое значение русской революции.

Л.Н. Толстой выступил как великий художник еще при крепостном праве. В ряде гениальных произведений, которые он дал в течение своей более чем полувековой литературной деятельности, он рисовал преимущественно старую, дореволюционную Россию, оставшуюся и после 1861 года в полукрепостничестве, Россию деревенскую, Россию помещика и крестьянина. Рисуя эту полосу в исторической жизни России, Л. Толстой сумел поставить в своих работах столько великих вопросов, сумел подняться до такой художественной силы, что его произведения заняли одно из первых мест в мировой художественной литературе. Эпоха подготовки революции в одной из стран, придавленных крепостниками, выступила, благодаря гениальному освещению Толстого, как шаг вперед в художественном развитии всего человечества».

Каждое новое поколение как бы заново открывает для себя Толстого, с поразительной яркостью замечая, что образы его произведений несут в себе неумирающие черты характеров и нравственных качеств; в новых социальных условиях они позволяют не только лучше познавать человека прошлого, но и глубже всматриваться в человека сегодняшнего.

Нисколько не будет преувеличением сказать, что наш молодой читатель, обращаясь к литературному наследию Льва Толстого, может найти в его сочинениях ответы на великое множество своих вопросов. Уроки Льва Толстого учат современного человека быть честным, правдивым, бескорыстным, учат присущей нашему народу высокой нравственности и здоровой морали. «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость» – вот один из многих уроков мастера слова и знатока глубин человеческой души.

Иному современному читателю может показаться, что никаких особых проблем, относящихся к Толстому и его произведениям, сегодня не существует. Всем, мол, известно, что Толстой – великий писатель, а его книги – драгоценная, нетускнеющая сокровищница человеческой мысли. Это, конечно, так, если не оглядываться в не столь далекое прошлое. Не оглядываться же нельзя, ибо знание прошлого позволяет не только лучше понимать настоящее, но и предвидеть будущее. И еще: в нашей творческой жизни нет-нет да и появляются «новаторы» без подлинного новаторства или радетели модных веяний, берущих начало отнюдь не из народных сокровищниц и отечественных закромов. И более того, мы нередко встречаемся с произведениями, в которых напоказ выставлено подражательство буржуазным западным образцам; в них – убогость интеллекта, вызывающий скепсис, уродливый язык, унылая интонация. Все здесь взято напрокат, вся структура и сущность таких литературных поделок – как бы вызов той классической, обогащенной в советское время школе художественного развития, из которой вышли лучшие советские писатели, создавшие произведения, достойные своей эпохи. И если, с одной стороны, такие явления можно объяснять буржуазным влиянием, то с другой – они берут начало из нашего недалекого прошлого, когда делались яростные попытки ниспровержения Толстого и других выдающихся художников слова.

Сошлюсь только на два эпизода из литературной жизни 20-х годов, имеющих прямое отношение к нашему разговору.

В 1924 году в журнале «Звезда» была опубликована статья его главного редактора И. Майского, послужившая началом литературной дискуссии. Чтобы не вдаваться в подробности этой дискуссии, процитирую только основную мысль из заключительного слова И. Майского, названного «Еще раз о культуре, литературе и Коммунистической партии» (Звезда. 1925. № 1).

В русской литературе, утверждал И. Майский, много, бесконечно много «людей слабых, больных, сомневающихся, с душой «Гамлета Шигровского уезда». Онегин, Чацкий, Лаврецкий, Лиза из «Дворянского гнезда», Рудин, Нежданов, Пьер Безухов, Андрей Болконский, Анна Каренина, Вронский, князь Нехлюдов, Обломов и целый ряд других – ведь это лучшие фигуры нашей классической литературы, фигуры, которые с любовью выписывались художниками, в пользу которых художники стремились «заражать» читателя. И в их пестрой толпе почти ни одного действительно здорового, сильного человека! Лишь изредка мелькнет фигура иного закала, как старик Болконский в «Войне и мире», или Базаров в «Отцах и детях», или Елена в «Накануне», и снова все тот же безвольный, размагниченный человеческий хлам. И так изображались не только люди дворянской и интеллигентской среды, в тех же тонах рисовалось и крестьянство. Тургенев дал нам пресловутых Хоря и Калиныча, а когда Л. Толстому понадобилось изобразить деревенского мужичка, он нарисовал какого-то «богоносца» не от мира сего в лице Платона Каратаева».

«Безвольный, размагниченный человеческий хлам» увидел И. Майский в образах, воплощающих в себе лучшие черты русского национального характера. И ничего другого!

Второй пример, относящийся к 1928 году, когда отмечалось столетие со дня рождения Льва Толстого. В редакционной статье « К юбилею Толстого» (журнал «На литературном посту») говорилось, что «философия непротивления злу, учение Лао-Тзе, согласно которому «Тао (добродетель) может быть достигнута только через неделание», проповедь пассивности, безграничный азиатский фатализм проникают все произведения Толстого. Они издаются, распространяются и будут читаться в эпоху революции, когда целеустремленность вытесняет фатализм, пассивность убивается все более растущей массовой активностью... Самосовершенствование, уход в себя, кропотливый анализ внутреннего существа кающегося дворянина, антиобщественность – и наше время коллективизма, дисциплинированность общественности, сурового, подобранного человека практики. Подобные сопоставления неизбежно приходят в голову вдумчивому читателю всех произведений Толстого».

Трудно не заметить, с каким старанием авторы редакционной статьи стремились принизить значение Л.Н. Толстого. По их мнению, все произведения Л.Н. Толстого своим идейно-художественным звучанием страшно далеки от времени 20-х годов, от революционного народа-созидателя. Читаешь это и все время думаешь о том, что авторы журнала серьезно боялись юбилея Л.Н. Толстого, опасались, как бы юбилей не стал всенародным праздником.

Разве не очевидно, что в этой редакционной статье вся национальная культура рассматривается как нечто единое, цельное, одинаково устаревшее после Великого Октября. Но достаточно вспомнить ленинские слова о двух культурах в каждой национальной культуре, чтобы понять, насколько ошибочны высказывания тех деятелей литературы и искусства, которые нигилистически относились к культурному наследию России. И делалось все для того, чтобы скомпрометировать русских классиков в глазах рабочих и крестьян, потянувшихся к литературе и искусству.

В частности, рассуждая о романах «Война и мир» и «Анна Каренина», В. Ермилов в статье «Долой толстовщину!» делал вывод: «И кажется, вы видите холодные, пустые глаза этого юродивого мужицкого страшного бога, который знает какую-то свою, злую, холодную, как снега в северной пустыне, бесчеловечную правду».

Разумеется, это всего лишь частные эпизоды острой литературной борьбы, связанной с различным пониманием проблемы культурного наследия. Футуристы, пролеткультовцы, напостовцы и многие другие отвергали русское национальное наследство. Они готовы были строить новую культуру на голом месте, культуру, лишенную традиций и корней в национальной почве. Национальное эти деятели готовы были подменить псевдоинтернациональным. Развивая ленинские положения о двух культурах в каждой национальной культуре, Н.К. Крупская писала в статье «Об интернациональной и национальной культуре» в 1927 году: «Важно изживание отрицательных сторон национальных культур, но в то же время имеет громадное значение развитие положительных сторон национальных культур... У каждой национальности свое лицо, свой тип, и важно найти пути к тому, как эти положительные стороны каждой национальности наиболее рационально поддерживать».

Да, мы интернационалисты, и нам близки и дороги традиции всех народов, их культура, искусство, литература. Но подлинный интернационализм не имеет ничего общего с духовным нигилизмом «человека вселенной», человека без родины и без национальной культуры. Откуда идет эта тенденция, живучая и ядовитая? В докладе А.Н. Толстого «Четверть века советской литературы», сделанном в 1942 году, справедливо говорилось: «Советская литература от пафоса космополитизма, а порою и псевдоинтернационализма, пришла к Родине как к одной из самых главных и поэтических своих тем». Этот пафос псевдоинтернационализма имел широкое хождение в литературе и культуре двадцатых годов, когда известный лозунг «У пролетария нет отечества» толковался зачастую буквально и прямолинейно. Именно в ту пору под флагом ультрареволюционности протаскивались идеи духовного нигилизма, отвергалось наследие классиков, а ведущие советские писатели, ставшие гордостью литературы, звались «попутчиками» (в том числе и М. Горький, М. Пришвин, Л. Леонов и другие).

К чему могли привести вандалистические идеи таких отрицателей? Об этом хорошо сказал А.В. Луначарский на совещании в Отделе печати ЦК нашей партии в мае 1924 года, отвечая лидерам РАППа: «Если мы встанем на точку зрения тт. Вардина и Авербаха, то мы окажемся в положении кучки завоевателей в чужой стране». «Теоретики» ЛЕФа, напостовцы и налитпостовцы, «кузнецы» и пролеткультовцы и т. д. видели свою единую цель в уничтожении всех традиций прошлого – исторических, культурных, национальных, патриотических. Яростно враждуя друг с другом, они, однако, обретали странное единодушие и пели в унисон, коль речь заходила о накопленных народом духовных богатствах. Уже в самом конце 20-х годов глава конструктивистов К. Зелинский, продолжая эту нигилистическую «переоценку ценностей», заключал: «Да, не повезло русскому народу просто как народу... Мы начинаем свою жизнь как бы с самого начала, не стесняемые в конце никакими предрассудками, никаким консерватизмом сложной и развитой старой культуры, никакими обязательствами перед традициями и обычаями, кроме предрассудков и обычаев звериного прошлого нашего, от которой мысли или сердцу не только не трудно оторваться, но от которой отталкиваешься с отвращением, с чувством радостного облегчения, как после тяжелой неизлечимой болезни».

В.И. Ленин многократно указывал, что невозможно создать новую культуру, не используя достижений прошлых веков в области науки, культуры, искусства и литературы. «Коммунистом стать можно лишь тогда, – говорил он на III съезде комсомола, – когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

Эту глубокую мысль необходимо помнить, обращаясь к классическому наследию прошлого, к бессмертным явлениям нашей великой национальной культуры. Но она же остается важнейшей и при рассмотрении, анализе и оценке современной русской советской литературы. Только на основе духовного богатства, накопленного предшествующими поколениями, можно развивать дальше реалистическое искусство. Только подлинное усвоение классических традиций создаст предпосылки для появления произведений, которые можно рассматривать «как шаг вперед в художественном развитии всего человечества» (В.И. Ленин)(Молодая гвардия. 1969. №12).

6. После «Молодой гвардии»

В начале 1970 года уже чувствовалось что-то неладное в судьбе журнала, Анатолий Никонов ходил нервный, мрачный, отверг мое предложение дать дискуссионный материал Феликса Кузнецова, ходившего еще в «либералах», забраковал еще несколько материалов, предложенных в очередные номера. Счастье быть самим собой... Но постепенно атмосфера сгущалась, придирки цензуры, выговоры из ЦК ВЛКСМ следовали один за другим. Работать стало невмоготу, постоянно чувствовались тяжкие объятия власть имущих. Наконец, в октябре 1970 года «Молодая гвардия» предстала перед Секретариатом ЦК КПСС, отчет Никонова слушали Брежнев, Суслов и другие партийные «старцы». Решение было суровым – Никонова и Петелина обвинили во всяческих грехах, а главное – «в славянофильстве» (до сих пор это постановление ЦК не рассекретили, и мы не знаем подлинных формулировок. – В.П.), Никонова перевели главным редактором журнала «Вокруг света», а Петелина оставили в журнале до прихода нового главного редактора.

Вскоре он и пришел – Феликс Овчаренко, инструктор ЦК КПСС. Оказалось, что ему поручили «выправить» линию журнала, сделать его советским, а не русским, каким он уже заявил себя за последние годы. Через несколько недель я почувствовал, что все материалы, которые я готовлю и сдаю в главную редакцию, лежат невостребованные, в очередной номер просто не идут. Я один раз спросил, второй.

– Виктор Васильевич, – сказал Феликс Овчаренко, – вы разве не догадываетесь, что два отдела ЦК КПСС, отдел пропаганды и отдел культуры, обеспокоены тем, что вы до сих пор остаетесь в журнале, по-прежнему возглавляете важнейший идеологический отдел, формирующий политику журнала, его направление... Вы ведь знаете решение ЦК КПСС о «Молодой гвардии»...

Только после этих слов я понял, что дни мои в «Молодой гвардии» сочтены. Я рассказал об этом разговоре Анатолию Иванову. Он был холоден и расчетлив, как будто не он был куратором отдела критики, а кто-то другой. И тут я понял, что от него мне защиты не стоит ждать... Надо готовить отступление, у меня ведь семья, Ивану только два года.

Горевал я недолго: в мае 1971 года Военное издательство (генерал А.И. Копытин, С.М. Борзунов) заключили со мной договор на книгу «Михаил Шолохов», «Московский рабочий» – договор на книгу «Россия – любовь моя» (Н.Х. Еселев, Н.И. Родичев)...

Но самое поразительное – издательство «Молодая гвардия» готово заключить договор на книгу «Алексей Толстой» для серии «Жизнь замечательных людей». Но тут нам с Сергеем Николаевичем Семановым, заведующим этой серией, пришлось пойти на хитрость: заявку мы дали от имени Виктора Обносова (девичья фамилия мамы. – В. П.), под этим именем включили в редподготовку или перспективный план, утвердили в ЦК ВЛКСМ, а уж потом объявили, что автором этой книги будет Виктор Петелин, и уже официально заключили договор.

Вот это была уже почва под ногами, получив такие уверения моих друзей-единомышленников, я уже смело пошел к Феликсу Овчаренко и попросил дать мне отпуск.

– Только после того, как вы напишете заявление об уходе по собственному желанию.

– Твердо вам говорю, что после отпуска я уже не вернусь в журнал, – говорю я.

– Вот и напишите об этом в заявлении. Сначала об уходе, а уж потом об отпуске.

И я тут же написал заявление об уходе, а потом – об отпуске на два месяца.

И укатил в свой любимый Коктебель. Теннис, море, Олег Михайлов, с которым мы в то время были почти неразлучны, любимая работа – все это быстро залечило мои раны, но обида и до сих пор жива в моей душе... Месяца через три-четыре Феликс Овчаренко заболел, а в октябре умер от рака... Анатолий Иванов стал главным редактором: когда пушки били по нашей крепости, смог отсидеться, не высовываться, через год получил орден по случаю 50-летия «Молодой гвардии».

Своими переживаниями и чувствами я делился только с Олегом Михайловым и, пожалуй, с Валентином Сорокиным, с которым мы сблизились во время работы в журнале, он возглавлял отдел поэзии в журнале, посвятил мне свою замечательную поэму «Мамонт». Он-то и рассказал, видимо, Виктору Астафьеву о моем «унылом» настроении.

Два любопытных письма прислал Виктор Астафьев:

«3 марта 1972 года (датируется по штемпелю на конверте):

Дорогой Витя! Виктор Васильевич, свет!

Был я недавно в Москве и хотел выделить вечер, чтобы поехать к тебе с Валей Сорокиным или одному и попить коньяку вместе с тобой, но настигла меня весть о смерти дорогого мне, и я, больной и потрясенный, скорее полетел домой, да и приходил тут в себя.

Хотел тебе позвонить (у меня есть телефон – 2-21-07), – да не люблю я звонить и разговаривать по телефону ладом не умею. Надо лицо, глаза собеседника видеть, а это ж пластмасса! У меня от напряжения мысли даже ухо потеет, когда я говорю по этой мертвой и железной заразе. А может, с фронта остался страх? – я ведь был последнее время связистом в артиллерии, а там не дай бог перепутать цифры! Можно ж по своим попасть – перепутай 65 на 55, и все, а при «нашей технике» и проводе, который был весь в узлах и с промокаемой изоляцией, сие сделать дважды два было...

Ну, ни утешать, ни тем более «нацеливать» я тебя не буду и не собираюсь. Пишу просто потому, что тебе, я знаю, сейчас одиноко, на душе темно и ты думаешь: «все гады, акромя патретов».

Гады, конечно, да че поделаешь-то? Гад, между прочем, вещь не такая уж худая, есть хуже него тварь – это обыватель, особенно литературный!..

Ты слышишь, как он шипит, извивается и ползет, ползет в глубь нашей горемычной литературы? А вместе с ним ползет равнодушие ко всему, в том числе и друг к другу, стяжательство и благополучие, забота о «приличиях» и здоровье. Заметил, многие писатели пить перестали? Ну так для здоровья рюмочку сухонького, а то коньячку закрашенного (нрзб). А уж ругаться или матом кого покрыть – ни боже мой! Этакое благополучненькое эпчество, а? Ты хотел такого? Я хотел? Никто не хотел! Время распорядилось, и ведь предупреждал, предупреждал один евреец-молодец лет шесть или восемь назад:

«Все хорошо, все хорошо. В «Гослитиздате» Бунин издан, из мавзолея Сталин изгнан; показан людям Пикассо; разрешено цвести цветам; запрещено ругаться матом...

Все это может привести к печальным результатам!..» Во! И боле ничего!

Ну, а в общем-то бывало всякое, и как сказал боевой продолжатель основоположника соц. реализма, умерший от алкоголизма: «Надо жить и исполнять свои обязанности».

Работать надо и только. Еще рыбу ловить хорошо, но она, стерьва, не клюет, задыхается подо льдом и не клюет (нрзб), с морозов лед толстый и кислороду рыбе недостает. Кислороду ей захотелось, подлой! Нам и самим его уже не хватает.

Я пишу роман о войне, вдохновленный всей (нрзб) бурной критикой и полемикой, которая развернулась вокруг меня и моего тоненького труда, сотворенного от небольшого ума и страдательно-сентиментального сердца.

Еще продолжаю писать о литературном и житейском рабе – А.И. Макарове, хотя он до се именуется критиком почему-то.

Много у меня нонче всякого горя и потерь, но писать о них не буду, дабы не добавлять смуты в твою и без того растревоженную душу.

Как твой домашний корабль? Не накренился оттого, что пошатнулись твои дела? Не дай бог! Ты знай работай себе. Собака лает, а верблюд, то бишь время, идет себе, колокольцем позвякивая, и ничего тут не поделаешь! При всем при том службу найди и спорт свой не бросай, а то вон я без спорту-то растолстел от безделья и неподвижности.

Книжка моя до се не вышла – третий год пошел, как издают, – это однотомник-то в «Мол. гвардии», зато зима миновала, солнце уже хорошее, синицы по сосульке клювом бьют, и червяк из земли скоро вылезет, обернется умиленный, выжил, дескать, не замерз, курицы не съели, трактор не задавил и, увидев такого же червяка позади себя, крикнет: «Братишка! Дай я тебя поцелую!», а тот ему: «Осторожно – я твоя жопа!..»

Словом, Виктор Васильевич, не вешай носа. Держись за весло, чтоб одним предметом не снесло!..

Обнимаю тебя – твой В. Астафьев (нрзб). Черкни или брякни».

Так утешал меня милый и дорогой Виктор Петрович, узнав о том, что меня уволили из «Молодой гвардии».

Естественно, что я тут же ответил Виктору Петровичу: носа не вешаю, работы много, заключил три договора с различными издательствами, семейный корабль мой не накренился, а полным ходом плывет по житейскому морю, увеличивая свою скорость: Ванюше нашему шел третий год. Спросил его о делах, замыслах, бытовании... И получил ответ:

«Дорогой Виктор!

Очень рад я был получить твое письмо, и особенно рад тону его – спокойному и деловому. И слава богу! Как известно, за битого – двух небитых дают, а я бы ноне и до сотни увеличил сие количество. Уж очень много в литературе обывательски-благополучных людей.

На вопрос твой насчет «Пастушки» мне ответить затруднительно, и потому я шлю тебе копию письма человека, который сыграл очень и очень большую роль в моей писательской жизни – он был главным редактором Пермского издательства в ту пору, когда я вступал на эту тяжкую литстезю, и с тех пор не переставал отечески поддерживать меня, опекать и журить. Его письмо на «Пастушку» было первым и, к сожалению, единственным письмом, автор которого сумел прочесть мою повесть трезво и с пониманием. Дальше пошли вопросы, эмоции, путаница. Осталось у меня горькое ощущение оттого, что этакую, средней сложности вещь не смогли или не захотели прочесть мои современники. Не хотелось бы думать, что так сии отупели и опустились духовно, хотя подтверждений тому сколько угодно, подтверждение состоит хотя бы в том, что литература, да и искусство, особенно кино, сделались общедоступными, как работа на конвейере, – появляются целые семьи и династии писателей, киноартистов, на театре. В доменном производстве исчезают – там вкалывать надо, а вот «Подражание Бернсу» бойко может написать и дочка Наровчатова, а в кино играют дочки и сынки Бондарчука, Кадочникова, Кмита, а наш дорогой Вася Шукшин сразу заснял и жену и дочку малую, с детства приучая ходить ее на горшок и перед кинокамерой пялиться, одновременно.

Н-да, умер автор-то письма, умер! А походил он на Дон Кихота – высокий, костлявый, с острой бородкой. Сколько он поддерживал во мне веру в человека и в коммуниста, в частности, слова: «бескорыстное служение народу» понимал буквально, ничего, кроме книг, пластинок и доброй памяти, не оставил он. В свое время он помог, и очень, С. Залыгину, помогал и другим людям всю жизнь.

Сужается круг людей дорогих, могущих служить примером в жизни, «мешающих» опуститься духовно, все время зорко следящих за тем, что я делаю. Убавляется доброты в мире с их уходом, скромности и искренности убавляется.

Я все работаю над сценарием по «Пастушке» – работа очень сложная, для меня. Заглядываю и в рукопись романа, но устал очень, так мечтаю отдохнуть. Надо ехать на рыбалку, а тут погода – хрен его знает какая. Собрался было на рыбалку, но приехал Викулов и увез меня в район – выступить, а машина, на которой я должен был ехать рыбачить, взяла и провалилась под лед. Вот видишь, какой у меня ангел-хранитель, зоркий, пока еще стережет, видимо, для того, чтобы я еще поработал, роман закончил и еще кой-чего по мелочам написал.

Ну вот пока и все.

Бывай здоров!

Низко кланяюсь твоей маме, супруге и Ванюшку твоего обнимаю.

3 апреля 72 г. С приветом Вик. Петров.

P. S. Подумал-подумал и еще одно письмо-копию прибавил. Правда, в нем эмоций лишневато, но писал его молодой мужик и, может, тебе пригодится эта амплитуда – с одной стороны мнение старого – с другой молодого...»

В пакете действительно было не только процитированное письмо, но и два читательских письма Виктору Астафьеву – старого и молодого... Эти письма мне не пригодились, письма толковые, эмоциональные, но ведь мне довелось не раз говорить о «Пастушке» с самим Виктором Петровичем, и не только угадывать смысл повести, но кое-что подсказывать, так сказать, ведь я читал два или три варианта повести... Но то, что Астафьев прислал мне эти читательские письма, свидетельствует, что эти письма приоткрывали некоторые тайны творческого замысла повести, сделавшей писателя знаменитым.

Вскоре я с Галей и Ванюшкой отбыл в благословенный Коктебель: сдана в набор и вычитана верстка сборника статей «Россия – любовь моя», получены деньги по одобрению рукописи в прекрасном издательстве «Московский рабочий», договорился с сестрами и братом, что к маме в эти недели будут почаще приезжать, словом, потянуло на юг, к Черному морю, где так хорошо работается, куда устремился и Олег Михайлов...

Чудом сохранилось письмо Антонины Митрофановны Стаднюк, моей незабвенной тещи, в котором есть детали и подробности семейного и литературного быта, а потому и привожу его полностью:

«Переделкино 28/V<1972 г>

(Датируется по штемпелю на конверте.)

Добрый день, курортники!!

Всем населением (д. 10) приветствуем вас! Рады вашему отдыху! Целуем! Особенно Ивана! Ну, Ивась, это ты зря не хочешь ходить по песочку у моря голышом или в трусиках. Тебе обязательно нужно хорошо прогреться на солнышке, чтоб потом не болеть. Ведь глотать таблетки и капать в нос – приятного мало. Вот и грейся и купайся, чтоб не болеть. Договорились.

А теперь разговор общий. Ремонт у вас закончен, несколько попозже уберусь. Окна и дверь открыты, и в доме 18 – 20 без топки. Пол (не застланный линолеумом) покрасили, а также порожки и тамбур. В тамбуре есть специальная полка для игрушек. Все ждет вас.

Дед два раза ездил на рыбалку, так что едим таких карасей и карпов!.. В прошлый раз привез таких карасей золотых, что на самой большой сковороде еле уместилось. Два!

У Мурашей все очень сильно переболели, даже дядя В. Сейчас тетя 3. вышла на работу, а остальные только поправляются. Оксанка растет, делается вреднючкой, но веселой. Моя «страда» в доме и на участке тоже пока закончена.

Да, деда ждет Ивасика, чтобы помог ему рвать одуванчики. Их в этом году меньше, но есть.

Витя, дела обстоят так: Ив. Фот. (Иван Фотиевич. – В.П.) привезли твой сборник, он его прочитал (весь!).

Подробности потом узнаешь, а пока скажу только с его слов. Пришлось выкинуть в разных местах 3 – 4 страницы, значит, будет переверстка.

Ив. Фот. звонил Еселеву, рассказал ему все; тот отнесся с одобрением к сделанному. Все остальное должно пойти нормально. Да, рукопись привозил Далада.

Привет вам большой от бабы Тани! Я несколько дней не смогла ей дозвониться, поэтому позвонила Анне Вас. (моя сестра. – В. П.).

Та, после всех переживаний и «побед» лежит с сердцем (тоже Вам приветы!). У Татьяны Федотовны была Валя (младшая сестра. – В. П.) и помогла ей убраться.

Ив. Фот. на днях был с Сергеем Ив у... (Молотова. – В. П.). Сергей Иванович передал Вам привет. Ив. Фот. говорил, что квартира у него хорошая!

Ну, хватит! Целую Вас за всех! Пишите, звоните!

Мама».

Иван Фотиевич в это время работал над романом о войне «Генералы видят дальше». Под таким названием роман анонсировал журнал «Октябрь» Вс. Кочетова. Мы много говорили о романе, я читал некоторые страницы и чувствовал, что автор не поднимается над уровнем событий военных лет, пишет о том, что видел, что пережил сам и его близкие... А прошло столько времени... О войне сейчас нужно писать как об историческом событии, нужно шире охватить события войны, не только окопную правду передать, свое видение тогдашнее, нужно посмотреть на события с высоты пройденного пути, охватив все слои общества, отстаивавшего свою свободу и независимость. И как же говорить о войне без Сталина?! Стаднюк согласился, и я познакомил его с Сергеем Ивановичем Малашкиным, знавшим и Сталина, и Молотова, и других руководителей страны. И Антонина Митрофановна упомянула об одной из первых поездок Стаднюка к Молотову, имя которого постеснялась назвать, потому что имя это было как бы под запретом.

Но обеспокоило меня другое... Сборник «Россия – любовь моя» был еще при мне подписан в печать и отправлен в цензуру. Значит, были какие-то замечания у цензора, что нужно было три-четыре страницы в разных местах выкидывать? И какие это страницы? Может, как раз эти три-четыре страницы и содержат в себе то, ради чего создавалась книга... Горькие переживания автора, который ничего не может сделать для спасения своей литературной позиции... Но три-четыре утраченные страницы – это, оказалось, мелочи... Я позвонил редактору сборника Николаю Даладе, и он сказал мне, что цензура сняла статью «Два мира Михаила Булгакова», многострадальную, снятую из журналов «Волга» и «Молодая гвардия».

Я тут же послал телеграмму директору издательства Н.Х. Еселеву и главному редактору Мамонтову: «ВОЗРАЖАЮ ПРОТИВ СНЯТИЯ СТАТЬИ ДВА МИРА МИХАИЛА БУЛГАКОВА», одновременно послав телеграмму Демичеву.

Секретарю ЦК КПСС П.Н. Демичеву: «ПРОШУ ВАШЕГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА НЕМОТИВИРОВАННО СНЯЛИ СТАТЬЮ ДВА МИРА МИХАИЛА БУЛГАКОВА МОЕМ СБОРНИКЕ СТАТЕЙ ПОДГОТОВЛЕННОМ ИЗДАТЕЛЬСТВОМ МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ ПЬЕСЫ БУЛГАКОВА ИДУТ ТЕАТРАХ КНИГИ ЕГО ЧИТАЮТ ТЫСЯЧИ СОВЕТСКИХ ЛЮДЕЙ ЗАЧЕМ ЖЕ ЛИШАТЬ МОИХ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАТЬИ РАСКРЫВАЮЩЕЙ СЛОЖНЫЕ ТВОРЧЕСКИЕ ПОИСКИ ТАЛАНТЛИВОГО РУССКОГО ПИСАТЕЛЯ = ЧЛЕН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР ВИКТОР ПЕТЕЛИН».

Наивная попытка защитить свой сборник ни к чему не привела. Далада пытался меня успокоить: хорошо, что весь сборник не запретили, а теперь, дескать, пойдет в печать, не горюй, сборник получился... Так что пребывание в Коктебеле – не без горечи...

И еще одно письмо процитирую... Владимир Степанович Семенов, сменивший меня в «Молодой гвардии», рассказывает некоторые подробности о юбилейном праздновании «молодогвардейцев»:

«Дорогой Виктор Васильевич!

Как ты, наверное, уже слышал, наш журнал наградили орденом Трудового Красного Знамени. Так как в этом заслуга есть и твоя, то я тебя и поздравляю. Недавно у нас были празднества: 31 мая – в ЦДЛ, доклад Ан. Иванова серьезный и точный о всем пути журнала; 2-го – банкет в Архангельском. Был известный тебе Закруткин, он неплохо поет казачьи песни. Кстати, вечер в ЦДЛ прошел отлично, зал был полным. Выступали В. Чуйков, Ан. Софронов, А. Караваева и многие-многие другие.

Олег сидит в основном дома, ничего не пишет. У него какие-то неприятности в семейной жизни (но это – между нами). О книжке Метченко я заказал Дрягину. Что из этого выйдет, пока сказать трудно. Вообще со статьями не так хорошо. Не знаю, что буду печатать в № 12. Как твоя работа? Подумай, м. б., какой-нибудь раздел приспособишь для журнального варианта. И. Захорошко (ответственный секретарь «Молодой гвардии». – В. П.) ушел работать в «Дружбу народов» зав. отд. культуры. Он не знает, куда попал!.. В. Яковенко из Гослитиздата утвердили первым зам. Ан. Иванова. После отпуска он выйдет на работу. Вот и все новости.

Кланяюсь твоей семье и Коктебелю.

Будь здоров.

Вл. Семенов».

Всего лишь год тому назад два отдела ЦК КПСС были озабочены тем, что я продолжаю работать в журнале и после постановления Секретариата ЦК КПСС о журнале, в котором были обнаружены якобы ошибки идеологического характера, а теперь, словно позабыв об этом решении, награждают журнал в связи с 50-летием его существования орденом. Ах, пути господни действительно неисповедимы, никто сегодня не знает завтрашнего дня. Таковы у нас были руководители страны и правящей партии.

Но море, теннис, забавные разговоры с Ванюшкой, любимая жена рядом – все это в непередаваемой совокупности быстро развеяло грустные мысли. Тем более что перед этим я получил открытку от Михаила Петровича Лобанова, ратоборца-«молодогвардейца»:

«30/IV-72.

Дорогой Виктор!

С Первомаем! Главное – здоровья тебе и душевного равновесия. На днях вернулся я из Дубулт, после 1-го мая забираю твою рукопись и вникаю в твою мудрость, – о последствиях чего и сообщу тебе. Купайся и бодрствуй. Обнимаю. М. Лобанов».

Значит, думаю я, рукопись второго сборника статей «Родные судьбы», который я отдал в издательство «Современник» перед самым отъездом в Коктебель, вскоре будет в надежных братских руках, а это давало уверенность, что будет справедливое и честное мнение известного писателя-единомышленника.

И еще одно скромное послание получил я из журнала «Волга», где были напечатаны мои две статьи «Россия – любовь моя», так переполошившие обкомовских работников, вынужденных отмежеваться от журнала в статье, опубликованной в местной партийной газете, об этом писал мне Николай Шундик. Писала Ольга Авдеева, заведующая отделом критики в журнале, я послал в редакцию обширную рецензию-статью о двух книгах А.И. Метченко, отмечая вместе с положительными особенностями книг и те страницы, на которых автор высказывает устаревшие мысли и положения, идущие еще от вульгарного социологизма, господствовавшего совсем недавно в теории и практике современного литературного движения. О. Авдеева писала:

«15 мая 1972 года.

Уважаемый Виктор Васильевич!

Н. Шундика сейчас нет, и я не знаю, согласится ли он со мной, но думаю, что согласится. Вряд ли мы можем позволить себе роскошь давать такую пространную статью (по существу – рецензии на две книги) об одном, пусть даже очень значительном критике. Может быть, согласитесь на обычную рецензию (6 – 8 стр.) – на вторую книгу («Кровное и завоеванное»)? Всего доброго. О. Авдеева».

На этот раз в «Волге» не поняли мой замысел... Дело ведь не в отзыве на книги моего бывшего научного руководителя, его книги были всего лишь поводом для того, чтобы высказать свою точку зрения по некоторым историко-литературным вопросам, а в журнале эту «роскошь» не могли себе позволить... И думаю, даже не размер статьи-рецензии их настораживал, а те мысли, которые я высказывал, острые, полемические... А вдруг опять обкому не понравится, лучше не связываться... Кто знает их мысли?

Не это маленькое письмишко огорчило меня: вернувшись в Москву, мы сразу же приехали в Переделкино, в наш маленький домишко, весело выглядевший после ремонта. И сразу же, еще до праздничного, по случаю возвращения, обеда, я узнал, что мою книгу «Россия – любовь моя» затребовал МГК КПСС, читают и никак не могут решить, что делать с этой книгой, ждут приезда Виктора Васильевича Гришина, первого секретаря. Вот это был удар!

– Но ты уж очень-то не переживай, – успокаивал меня Иван Фотиевич, выпивая очередную рюмку водки, – я кое-что сгладил у тебя, уж очень русофильством тянет от каждой твоей страницы, русский, русский национальный характер, лучшие черты русского национального характера и пр. и пр. И без этого частого повторения книга получилась во имя России и утверждения ее высоких нравственных ценностей. Жаль, конечно, что цензура сняла твою статью «Два мира Михаила Булгакова», очень интересная статья, я с удовольствием ее прочитал, много нового узнал, но ты не огорчайся, годика через два-три опубликуешь в каком-нибудь нашем журнале, а потом и в книге.

Я слушал Ивана Фотиевича, мудрого, замечательного писателя и человека, который никак не мог понять, что его вмешательство в мои статьи наносит мне моральный ущерб, словно вынимает из меня часть моей души, лишает чего-то нужного для меня и необходимого.

Но застолье продолжалось, и с каждой выпитой рюмкой боль от раны утихала, а потом и вовсе исчезла: действительно, что горевать-то, ну не получилось на этот раз, получится в другой. Впервой, что ли? Главная радость – из чудного Коктебеля я приехал в благословенное Переделкино, работы хоть отбавляй, издательство «Современник» ждет рукопись, заключило договор. Военное издательство ждет рукопись, заключило договор, пиши и пиши, не унывай, уныние – непростительный грех.

А между тем события замелькали одно хуже другого. Ушел якобы по собственному желанию главный редактор «Московского рабочего» Мамонтов, красивый, умный, обходительный. Вслед за ним тоже якобы по собственному желанию ушел из издательства Николай Хрисанфович Еселев... А чуточку перед этим ушел заведующий редакцией художественной литературы Николай Иванович Родичев, мой друг и соратник.

МГК КПСС выметал из издательства всех патриотов, которые, как и я, открыто провозглашали – «Россия – любовь моя».

Пришел новый директор издательства – Михаил Алексеевич Борисов, директорствовал в «Лужниках», но в чем-то провинился, бросили на издательство, не пропадать же руководящему кадру партии. Пришел новый заведующий редакцией художественной литературы Николай Егорович Бораненков, я знал его и раньше, производил он на меня впечатление темного, если не сказать невежественного человека, но он был добрый, бесхитростный, открытый человек. Прочитав мою рукопись, он тут же снял еще несколько абзацев о рассказе Петра Проскурина, этот рассказ не понравился ему, а раз не понравился, то почему о нем говорится в этой книжке... «Убрать, эти мысли дорого тебе обойдутся, Виктор Васильевич». Как я ни доказывал ему, все было бесполезно.

МГК КПСС вернул рукопись на усмотрение нового руководства. И вот новое руководство вызывает меня на обсуждение многострадальной рукописи.

Вхожу в кабинет директора. За столом уверенно сидит плотный, упитанный человек лет пятидесяти с небольшим, выходит навстречу, молча крепко жмет руку. Он ждал меня, и не было нужды говорить, кто я, и я знал, к кому я шел на разговор.

– Я всю ночь читал вашу книгу. Признаюсь, читал без булавки, как выразился однажды Никита Хрущев. Но у меня все время возникал вопрос: автор – коммунист? Читал ли он постановление ЦК КПСС о проведении 50-летнего юбилея в декабре текущего года? СССР, Советский Союз, советский человек, советская нация – эти понятия не сходят со страниц текущей печати, все готовятся к этому юбилею, а «Московский рабочий» выпускает книгу «Россия – любовь моя», и многие положения в этой книге противоречат установкам партии. Я не могу подписать эту книгу в печать...

– Но ведь уже есть сигнальный экземпляр, – возразил я. – До вас ее читали десятки людей, и каждый высказывал какие-то предложения по «улучшению» книги, а на самом деле по «ухудшению»... И судя по всему, вы утверждаете, что национальный вопрос у нас уже решен, все нации слились в одну – советскую, но это далеко не так: русский хочет оставаться русским, украинец – украинцем, узбек – узбеком. Вы читали в «Новом мире» «Мой Дагестан» Расула Гамзатова? Он – аварец, крошечная народность, а он хочет оставаться аварцем, говорить на своем аварском языке, воспевать свои аулы, свои горы, жить по законам гор, по своим обычаям. И ничего в этом плохого нет, как нет ничего предосудительного в том, что я русский и признаюсь в любви к своей России...

Так мы долго разговаривали, может, часа два, может, меньше, а может, больше... И говорили не понимая друг друга, на разных языках. Мне хотелось убедить его в своей правде, а он никаких аргументов не принимал, и его понять можно было: только что он руководил сотней служащих стадиона «Лужники», он привык командовать, а тут столкнулся с каким-то совершенно непонятным для него явлением – с писателем, который не соглашается с ним, что-то пытается доказывать свое... А если он пропустит эту книгу, то ведь его могут снять и с этой должности, как перед этим сняли Еселева и Мамонтова. Нет, уж лучше не подписывать...

В редакции художественной литературы меня успокаивал мой редактор Николай Федорович Далада:

– Не переживай, Виктор Васильевич, подпишут, 40 тысяч тираж, громаднейшие убытки никто не возьмет на себя, цензура прошляпила, подписала, а теперь поздно.

Директор М.А. Борисов, имя которого еще появится на страницах этого сочинения, отправил сигнальный экземпляр в ЦК КПСС. Через месяц или два, полных ожиданий и волнений, заведующий сектором издательств И. Сенечкин, прочитав книгу, сказал директору примерно те же слова, что и я: если есть «Мой Дагестан» Расула Гамзатова, то почему не может быть книги «Россия – любовь моя» Виктора Петелина?

И действительно, еще через какое-то время я держал в своих руках многострадальную книгу, радовался ее выходу, деньгам, которые наконец-то свалились на меня. Радовался не только я, но и мои друзья-единомышленники вместе со мной переживали за ее судьбу. Ну и как же не обмыть?

Мама была на даче у брата, Галина Ивановна с Ванюхой – в Переделкине. И я решил собрать друзей у себя, в маминой комнате накрыл изобильный стол, вокруг стола уселись Олег Михайлов, Михаил Лобанов, Николай Сергованцев, Сергей Семанов, Евгений Иванович Осетров, Юрий Медведев, Владимир Семенов. Кто-то был еще, но память, память... Тосты, веселые разговоры, анекдоты – гульба, одним словом. Запомнились мне слова Евгения Ивановича Осетрова, может, единственного за столом, не потерявшего головы. Он сказал, что за этим столом собрались те, которые дороги ему, и он, в прошлом фронтовик, с каждым из здесь собравшихся пошел бы в разведку. И снова – тосты, за фронтовиков, за Победу...

Но веселились и торжествовали рано: 15 ноября 1972 года «Литературная газета» опубликовала статью «Против антиисторизма» А. Яковлева, доктора исторических наук, одного из главных идеологов того времени, занимавшего в ЦК КПСС заметное положение.

В этой статье подвергались острой критике Олег Михайлов, Михаил Лобанов, Сергей Семанов, Вадим Кожинов, А. Хватов и Л. Ершов, Анатолий Ланщиков и другие авторы «Молодой гвардии». Наиболее жестко в статье говорилось о моей статье «Россия – любовь моя», опубликованной в «Волге». Приведу полностью рассуждения А. Яковлева:

«Область национальных отношений вообще и особенно в такой многонациональной стране, как наша, – одна из самых сложных в общественной жизни. И пока существуют нации, с повестки дня не могут быть сняты проблемы воспитания людей разных национальностей в духе глубокого взаимного уважения, непримиримости к проявлениям национализма в любой их форме – будь то местный национализм или шовинизм, сионизм или антисемитизм, национальная кичливость или национальный герметизм.

Буржуазная пропаганда всячески стремится оживить националистические настроения. Хорошо известно, какая активная кампания ведется нашим классовым противником в связи с 50-летием многонационального Советского государства. Один из главных тезисов этой кампании: Союз Советских Социалистических Республик – соединение будто бы чисто механическое, неорганичное, а отнюдь не союз могучий равноправных народов, добровольно ставших на путь строительства нового общества и объединенных в одну социалистическую семью. Легко понять, сколь старательно выискиваются и раздуваются при этом любые, самые малейшие проявления национализма, с какой готовностью подхватываются рецидивы мелкобуржуазной национальной ограниченности и чванства, пусть и самые незначительные.

Партия была всегда непримирима ко всему, что может нанести ущерб единству нашего общества, в том числе к любым националистическим поветриям, откуда и от кого они ни исходили бы.

Одним из таких поветрий являются рассуждения о внеклассовом «национальном духе», «национальном чувстве», «народном национальном характере», «зове природной цельности», содержащиеся в некоторых статьях, отмеченных объективистским подходом к прошлому. Их примечательная особенность – отрыв современной социальной практики от тех исторических перемен, которые произошли в нашей стране за годы после Великого Октября, игнорирование или непонимание того решающего фактора, что в нашей стране возникла новая историческая общность людей – советский народ. Авторы этих статей словно бы чураются таких слов и понятий, как «советское», «социалистическое», «колхозное». Критик В. Петелин предлагает, например, взамен Марксовой формулы о сущности человека как «совокупности общественных отношений» свою, доморощенную: «сущность» человека – «в национальности, к которой он принадлежит» (Волга. 1969. № 3). Как будто существует или может существовать в нашей стране некий национальный характер вне определяющего влияния революции, социализма, коллективизации и индустриализации страны, вне культурной и научно-технической революции...

Если попытаться довести до логического конца подобные, отнюдь не блещущие новизной рассуждения, то получается следующее: в мире нет классов, социальных слоев и групп, нет обусловленных прежде всего классовыми, социальными интересами идеологических направлений, а есть лишь незыблемые и неизменные национальные особенности, возникшие в неведомые времена по неведомым законам.

Подобное внесоциальное, внеисторическое понимание нации и национальной культуры, взятой в целом, противопоставляется западной, европейской культуре тоже без учета ее социальной дифференциации.

Полезно всегда помнить, что опасность мелкобуржуазного национализма состоит в том, что он паразитирует на святом чувстве любви к своей отчизне, на высокой идее патриотизма, искажая ее до неузнаваемости. В итоге вместо национальной гордости получается национальное чванство, а патриотизм оборачивается шовинизмом».

В выделенных словах – главная задача А. Яковлева: назвать и выявить имена тех русских патриотов, которые активно вели борьбу за высокие национальные духовные ценности, не только назвать, но и предупредить журналы и издательства быть осторожными с этими авторами. В сущности, эта статья – публичный донос на группу русских писателей, создавших и эстетически оформивших новое и новаторское направление в общественной жизни и литературном движении.

Моя книга «Россия – любовь моя», составленная, повторяю, из одноименных статей в «Волге», из статей, опубликованных в «Огоньке», «Москве», «Октябре», в «Молодой гвардии», в «Правде» и др., – лишь часть этой бескомпромиссной литературной борьбы, противостоявшей официальной партийной идеологии.

Отклики на выход моей книги начали поступать сразу же, тем более что многие обратили внимание на статью А. Яковлева.

Одним из первых написал мне профессор Ленинградского университета Леонид Федорович Ершов, с которым я познакомился, еще работая в журнале «Молодая гвардия»:

«23.01.1973.

Дорогой Виктор Васильевич!

Спасибо за память и оригинальный подарок – новую Вашу книгу.

Некоторые статьи из нее я уже читал ранее, с некоторыми впервые знакомлюсь по тексту книги, особенно сильно сделаны работы о М. Шолохове, М. Булгакове и две статьи, завершающие Ваш труд.

В целом книга получилась и современной и глубокой. А главное, необыкновенно своевременной.

По имеющимся у меня сведениям, автор небезызвестного опуса в «Л. Г.» сильно подмочил свою репутацию (имеется в виду статья А. Яковлева. – В. П.). Готовится в высоких сферах обсуждение (а м. б., осуждение) его статьи.

Жаль, если Ваш коллективный труд в ближайшие дни не ляжет на тот или иной сходный с ним стол, куда этот материал предназначался.

Сейчас самое время этот ответ переслать.

Сердечный привет ваш Л. Ершов».

И еще одно письмо из Ленинграда – от Петра Сазонтовича Выходцева, профессора Ленинградского университета:

«Дорогой Виктор Васильевич!

Сердечное Вам спасибо за книгу и добрые чувства. Простите, что по чрезвычайной занятости не мог сразу ответить и поблагодарить.

Вы, вероятно, чувствуете и догадываетесь, что я давно с уважением и любовью слежу за Вашим талантом. Он близок мне и дорог.

Надеюсь, что и в будущем мы должны идти рука об руку и ни в коем случае не отступать от нашей «генеральной линии».

Почти все статьи сборника я знаю, но вместе они производят сильное впечатление. Как только немного освобожусь, попытаюсь сказать о нем.

Высылаю Вам ответно свою небольшую, но дорогую мне книжечку о П. Васильеве.

Что нового?

Получил я от МА. (Шолохова. – В. П.) доброе и нежное письмо – ответ на мою статью о Яковлеве. Рад безмерно. Надеюсь, что он где-то скажет слово по поводу творимого безобразия.

Всех Вам благ, творческого духа и успехов!

Искренне Ваш П. Выходцев.

9.02.1973.

Очень хорошо прошла у нас пришвинская конференция».

Константин Прийма, ученый, писатель, друг М.А. Шолохова:

«3.02.73. Ростов-Дон.

Дорогой Виктор Васильевич!

1. Книгу Вашу получил. Читаем с женой и радуемся за Вас. Очень хорошая и нужная книга «Россия – любовь моя». Молодчина Вы!

2. В особенности великолепна (при известной краткости и скудости, надо бы больше и больше!) – статья о Булгакове!!!

Все в ней ясно, и подтекста – тьма, и «международному» писателю по зубам дали, и всю эту космополитически-рапповскую сионистскую шайку изобличили прелюбезно.

3. Также очень хороши статьи о Яковлеве А. и Малашкине С. – хотя их уже (опять же стараниями еврейства) стали засыпать золою.

4. Но в книге есть весьма серьезный недостаток: почему нет строгих сносок на первоисточник?

Это я пишу не к тому, чтобы Вы ссылались на меня (к счастью, там нет ни одного к этому случая!). Но для научной точности такие ссылки (на мой взгляд) обязательны.

Вот, к примеру, на 76 стр. Вы даете очень интересную ссылку на рассказ Шолохова (разговор с каким-то норвежским писателем). А откуда это? Из какой газеты? Кто этот писатель? Где и когда все это было? Где первоисточник?

Мне кажется, что это из статьи Мартина Наг (позабыл, из какой газеты). Но первоисточник не норвежский, а немецкий, и может быть, даже чешский. Мне сейчас некогда поднимать в музее архивы Шолохов-фонда. Но в немецком и чешском первоисточниках Шолохов рассказывает о шведском помещике и его батраке, который за 10 лет жизни заработал у пана деньги и купил 12 га земли, и потом у него умерла жена и т. д.

Только в чешском и немецком первоисточнике весь рассказ Шолохова дан великолепно, с прямой речью, вопросами и т. д.

В моей книге «Тихий Дон сражается» на 51 – 52 страницах я дал полностью этот рассказ Шолохова из немецкого источника (Neues Deutschland. 31.05.1964).

Мне думается, что М. Наг для большей назидательности соотечественникам перенес все с шведской земли на норвежскую, сжал изложение и снизил качество рассказа.

А в остальном – спасибо Вам за хорошую книгу и внимание к старику, живущему в провинции.

С поклоном Константин Прийма».

Юрий Скоп:

«Здравствуй, Витя!

Вишь, как оно быстро-то, только-только расстались, – а сегодня я, залпом, проглотил твою книгу.

Чего скрывать, не вооружись я в последнее время несколько иным углом зрения, может быть, многого чего не понял. Но, нынче, угол моего зрения стал все остриться и остриться в сторону понятных тебе давно проблем, и, оттого, читал я твою «Любовь» с волнением и переживаниями. Добротная, нужная у тебя вышла работа. Это искренне. Самое главное в ней – убеждение. Оно твердо. А отсюда – целостность, страстность. Понимаю все – трудно сегодня русскому критику-посреднику. Не все он может говорить ясно и четко, отсюда и некая философская облегченность. Зато подбор фактов, информации, попытка разъяснения по-новому, т. е. по-правильному, вроде бы давно оговоренного и переговоренного – хороша. Мы – русские люди. Мы хотим мыслить и творить в русле своей национальной культуры, на хрена нам всякое псевдоинтернациональное, т. е. то, что необходимо тем, кто никогда не был интернациональным, а только сугубо еврейским. Хороши статьи о Толстом, о Булгакове, о Малашкине, Яковлеве, вообще раздел «Художник и время». Мне понравился твой разбор Никулькова. Умно, по делу.

Несколько быстрее и менее внимательно читал я статьи о современных писателях России. Здесь ты стреляешь по пристрелянным целям, а порой называешь не тех. К примеру, Ивана Зубенко. Это же серый человек. С малой культурой. Знаю я его. И не стал бы вводить его в обойму. Мелок.

А вот за Малашкина просто спасибо. Не только Завулонову тогда, многим и сегодня, мне лично, кажется тоже, что «все прежние усилия народа оказались напрасными, что снова люди денежные будут притеснять бедных, что все старое снова возвращается в жизнь». Только и разница, что притеснять будут русских не татары и немцы, а эти самые – «интернационалисты для себя».

Еще раз скажу – доброе дело ты делаешь, Виктор Васильевич. Доброе. Почитал я тебя, и стало мне тепло и грустно. Коротка наша жизнь и без того, дак нет, сколько мы из нее, родимой, должны тратить на борьбу со всякими там Авербахами. Жуть!

А с другой стороны, старец наш великий об чем говорил: рвись, путайся, бейся, ошибайся, начинай и бросай, и опять начинай...

Короче, мне было отрадно познакомиться с тобой в книжном, поисковом, творческом варианте.

Всего тебе доброго, Витя, всего хорошего.

Ведь ты Отец Ивана.

А как же?

Поклон маме, Гале. 18.01.1973».

Через тридцать лет после сих событий читаю статью Анатолия Салуцкого в той же «Литературной газете» под названием «Эволюция или мутация?». К 30-летию статьи «Против антиисторизма» читаю как бы свежий взгляд на давнее время, как бы сказать, новую трактовку тех событий. К сожалению, автор допустил ряд неточностей, которые представили ему совсем иную картину литературно-общественного развития. Анатолий Салуцкий зачем-то соединил два имени в этом монологе – А.Н. Яковлева и А. Зиновьева, зачем-то указал на две противоборствующие силы – «Новый мир» и «Октябрь»: «Это поразительное концептуальное родство нынешнего Зиновьева с былым Яковлевым любопытно...» А между тем обострилась борьба между журналами «Молодая гвардия» и «Новый мир». Анатолий Салуцкий говорит о А.Н. Яковлеве в чисто комплиментарных словесах, выстраивает целую систему, почему смелый Яковлев, преодолев все партийные преграды, резко выступил против группы русских писателей, обвинив их в национализме и шовинизме. Якобы было примирение, но Яковлев этой статьей взорвал это примирение, обострив отношения среди советской интеллигенции. Анатолий Салуцкий в своей «юбилейной» статье просто увел нынешних читателей от доносительского характера статьи А.Н. Яковлева, всем упомянутым в его статье стало труднее печататься, каждый из упомянутых в статье ожидал дамоклова меча на свою голову. И в этом трагизм статьи (Литературная газета. 2002. 18 – 24 декабря). Вот почему так резко выступил М.А. Шолохов против этой статьи, и вот почему А.Н. Яковлев был сослан в Канаду, затаив неприязнь к острейшим политическим и художественным проблемам.

А жизнь между тем продолжалась...

Петр Проскурин:

«Уважаемый Виктор Васильевич!

Не понять образ Захара Дерюгина – не понять романа. Представить себе весь роман в каком-то ложном освещении. Я никак не против критики, даже самой суровой, но одно дело разбирать то, что есть, и совсем другое – высказывать необдуманные до корней вещи. Нагульнов в райкоме. Для Нагульнова это всего лишь эпизод, проходящий момент, для Захара это поворотный пункт, пункт, в корне меняющий весь его дальнейший жизненный путь, момент, отбрасывающий его к начальным исходам: все нужно копить заново, почти начинать жить заново. В этом вся принципиальная разница двух образов, то, чего ты не захотел заметить.

Образ Захара вообще принципиально новый в советской литературе, и похожесть ситуаций в сцене в райкоме, на мой взгляд, только подчеркивает его новизну. Образ творящего мир, образ созидающего, становая жила самого необходимого в жизни. Он просто – работает. Дома, в колхозе, на войне. Он великий работник, на труде которого возвышается все остальное. Он не кричит – он творит жизнь каждой минутой своей жизни. Я бы написал тебе больше о Захаре и Нагульнове, но думаю, что это не для письма.

Теперь о Сокольцеве и Рогове («Исход»). Если Рогов только подступы к драме, то Сокольцев – это уже трагедия свершившегося, и трагедия подвига, и трагедия жизни. И здесь какая-то похожесть ситуаций – ни при чем, как и с Захаром Дерюгиным, все определяет конечный результат. Как Захар принципиально новый в сравнении с Нагульновым образ, так и трагедия Сокольцева неизмеримо выше бытовой драмы Рогова.

Мне, Виктор Васильевич, не хотелось бы, чтобы ты судил о романе с налету, это не на пользу ни роману, ни тебе.

Вообще что-то непонятное происходит. На «Роман-газете» М. Лобанов выступил по сути дела против «Судьбы», начал обвинять роман в достоевщине, хотя Достоевский – это прежде всего раздвоенность психики, чего не скажешь о главных героях «Судьбы». Достоевский – гений, и не нам его касаться, но здесь совсем другой метод. Ты тоже отыскиваешь в романе то, чего в нем нет. Мне кажется, по этой тропе далеко уйти невозможно.

Будь здоров, привет твоим близким. П. Проскурин.

9 февраля 1973 г.».

Примечание. В одной из статей я написал то, что думал о романах П. Проскурина. И вот – ответ, холодный и непримиримый.

А вот письмишко совсем другого характера, но тоже о жизненно важном. Цитирую и это письмо Юрия Скопа:

«Здравствуй, Витя!

Как жизнь? Давненько не видел тебя и Олега. Как Толстой и прочее? Как Иван Петелин и мама его?

Мы живем всяко-разно. Я недавно уезжал на Север, на свой Кольский полуостров. Прожил там месяц. Галя вот-вот должна разродиться. Думаем, что числу к 10 апреля пополним количественно нашу первичную семейную кустовую ячейку. Вот так.

Ну а теперь самое главное. Витенька, не забидься на нас с Галкой, ладно? Но решились мы опять же обратиться к тебе не потехи ради, а жизни продолжения для. Может, выручишь нас на некоторое время деньгами, а? Не всегда же у меня все плохо бывает. Вот-вот вроде должно кое-где поправиться. В общем, ориентировочно на месяца 2 – 3 не одолжишь нам 300 рублей? Были бы страшно благодарны.

Черт его знает, я мог бы позвонить, да вот не могу. И пишу потому в письме. Стесняюсь, как собака. Не знаю только чего.

Витенька, если сможешь выручить, то черкни мне записку, ладно? Сам понимаешь, но самые ходовые существительные в нашей семье это – пеленки,кроватки, коляски и т.д.

Поклон всей твоей семье.

1 апреля 1973. Ваши Скопы».

Примечание. Ну, можно ли после такого письма остаться равнодушным к просьбе друга?

7. Несколько месяцев работы в «Литературной России»

Так, по письмам, можно реконструировать некоторые важные события того времени, мысли и чувства, переживания и страсти моих друзей и единомышленников.

Много и разговоров велось вокруг моей книги. Сохранилась отрывочная запись моей беседы с хорошим моим товарищем, славным человеком, талантливым писателем, но к книгам его на рабочую тему я был равнодушен. «Про Клаву Иванову» и другие его повести я читал, но чтил Владимира Чивилихина только за его публицистику, яркую и острую. И он, прочитав мою книгу «Россия – любовь моя», резко обрушился на некоторые ее страницы, вызвавшие у него неприятие и даже какую-то непонятную мне до сих пор озлобленность. Естественно, монолог он свой о книге произнес за столом в ЦДЛ, после изрядной порции спиртного. Приведу то, что можно было восстановить по этим отрывочным записям: «...все написано абсолютно честно... огорчил этой книгой, не можешь приподняться, почему ты чапаешь по традициям: сейчас должна речь идти о другом... В русской литературе не идет речь о том, чтобы разбирать, кто Белов, Чивилихин, нужно выбрать главную идею, есть ли у русского человека совесть... Максимов (Владимир Максимов – один из героев моей книги. – В. П.) – подонок, чуждый судьбам моего и твоего народа. Идет сложный процесс: кто любит Россию, тот выбирает свою степень поведения... Белов, Астафьев, Максимов – ты их не знаешь... Я разошелся с Алексеевым по принципиальным соображениям. Ты не понимаешь, что сейчас происходит. Это маленький этап в поисках! Я делаю вещи, которые абсолютно нужны народу. Я написал о земле, о воде, о воздухе, а ты мне сделал очередной втык. А ты мне сделал гадость. А что ты сделал со мной – просто поразительно. Максимов – гад, а ты уделил ему десять страниц... А из меня ты делаешь мелкую фиговину. Ты уделил мне один абзац... Нам надо учиться быть немного выше групповых пристрастий. Я бы хотел в тебе видеть интересного мужичка... Астафьев – сплошная реклама и пошлость. Нет ни одной свежей мысли, все это говно, это пошло и скучно... Свежая и интересная статья о Булгакове... В чем суть событий? Ты же – мыслящая Россия, я хочу тебя приподнять над тем уровнем, которого ты достиг...»

Не буду комментировать этот монолог, оставлю все так, как сохранилось в этой записи. И привел я его лишь для того, чтобы указать на сложность и противоречивость русского литературного движения, на сложность и противоречивость среди друзей.

На «вольных хлебах» я оставался недолго... Почти три года я наслаждался творческой свободой, работал над новым сборником «Родные судьбы» для издательства «Современник», над новой книгой о Шолохове для Военного издательства, а главное – осваивал совсем непривычный для меня жанр, писал биографический, можно сказать, роман «Алексей Толстой» для серии «Жизнь замечательных людей» в издательстве «Молодая гвардия», бывал у Людмилы Ильиничны Толстой, которая много мне рассказывала о последнем десятилетии Алексея Николаевича... Словом, работой я наслаждался, но не хватало денег, а семья разрасталась: 8 ноября 1973 года родился второй сын – Алексей.

Как раз в эти ноябрьские дни я был у Людмилы Ильиничны, поделился своей радостью.

– И вы уже придумали имя своему сыну?

– Нет, только думаем, еще не решили.

– И вы еще раздумываете? – удивленно спросила она.

Надо сказать, что в то время я был просто влюблен в Алексея Толстого, не раз говорил о своих чувствах в этом доме, и ее удивление мне было понятно.

– Да! Больше не раздумываю – Алексей... Нужно только уговорить Галину Ивановну.

И когда мне предложили должность в «Литературной России», я тут же согласился. Все тот же Николай Иванович Родичев познакомил меня с главным редактором Юрием Тарасовичем Грибовым, успевшим поработать ответственным сотрудником в газете «Советская Россия», в партийной печати вообще. Так, с 1 января 1974 года я стал заведовать отделом критики и библиографии еженедельника «Литературная Россия». Секретариат СП России утвердил меня членом редколлегии.

Вскоре я убедился, что быть самим собой мне здесь не удастся... Каждый понедельник собиралась редколлегия обсудить будущий номер, кому-то нравились предложенные в номер материалы, кому-то нет, приводили свои аргументы, то ли материал слабый в литературном отношении, то ли слишком острый... Обычное, нормальное явление. Приняли меня, казалось бы, неплохо, но так было только на первых порах.

Дней через десять после своего прихода на новое место службы я предложил Доре Самойловне Дычко подать заявление об уходе из еженедельника, она была моим заместителем, и до сих пор не могу понять, почему она занимала несколько лет столь ответственную должность, – она не умела ни писать, ни даже редактировать. И все это знали, но почему-то держали ее в газете...

Что тут началось... Даже слов не хватает, чтобы описать то волнение, которое поднялось в редакции еженедельника... Дора Самойловна облила своими слезами все кабинеты и коридоры... Наконец меня пригласил Юрий Тарасович Грибов, славный человек, я до сих пор с симпатией отношусь к нему, но он был человеком своего времени, то есть солдатом партии, его приучили повиноваться, исполнять, но никак не дерзать, предлагая что-то новое, свежее, интересное.

– Виктор Васильевич! – сухо начал разговор Юрий Тарасович. – Вы превысили свои полномочия, вы должны готовить материалы по своему отделу, заказывать, редактировать, но кадрами занимается редактор. Кто вам разрешил увольнять Дору Самойловну? За эти дни у меня побывали десятки сотрудников из всех отделов, все хлопочут за нее, она и сама у меня уже дважды побывала вся в слезах...

– Но как же я могу готовить материалы с такими сотрудниками, как Дора Самойловна, ее в районную газету и то нельзя допускать...

– Вполне возможно, но почему вы с этого начинаете... Подождите, осмотритесь... Может, она сама уйдет...

На том и расстались, а Дора Самойловна вновь угнездилась за своим столом, изредка заходила ко мне в кабинет, о чем-то советовалась, но я ей никаких поручений не давал, она как бы перестала существовать для меня. Тоже непроходимая глупость, но ничего с собой поделать не мог.

Проработал я месяца четыре, критические полосы в газете несколько оживились, появились некоторые материалы, в чем-то весьма существенном сходные с «молодогвардейскими», но многое просто снималось из текущего номера, подготовленного отделом. Стоило кому-то из редколлегии сказать, что это слишком острый материал, как главный редактор тут же его снимал... Это никому не могло понравиться... И месяца, повторяю, через четыре я затосковал, тем более наступил апрель, Олег Михайлов позвонил с вопросом, собираюсь ли я в Коктебель: с 24 апреля у нас с ним вошло в привычку отбывать в Коктебель на два срока для работы и отдыха, а тут словно прикован цепями к еженедельнику, работа в котором перестала меня удовлетворять, да и перед авторами стало неудобно, закажешь, а статья не идет... И я подал заявление на отпуск, мотивируя это тем, что я на два месяца приготовил материалов, что мне нужно сдавать книгу в издательство и пр. и пр. «Как, ты проработал четыре месяца вместо положенных одиннадцати и хочешь пойти в отпуск? Нет, не положено...» – «В таком случае я ухожу...» Отпуск дали, я уехал в Коктебель, нужно было форсировать работу над книгой «Алексей Толстой». А вернувшись, немного поработал, но вскоре понял, что атмосфера в еженедельнике не для меня, и подал заявление об отставке... И я укатил с Сергеем Николаевичем Семановым на Дальний Восток, к пограничникам и морякам. Ах, какие это были прекрасные дни, какие прекрасные генералы, офицеры и солдаты принимали нас...

Из следующего за этим письма понятнее будут причины моего ухода из «Литературной России».

«Юрию Бондареву и Игорю Котомкину (оргсекретарь. – В. П.)

Уважаемые Юрий Васильевич и Игорь Алексеевич!

Вот уж месяца три я слышу со стороны моих друзей упреки по поводу моего ухода из «Литературной России». Признаться, мне было тяжело выслушивать все это, и одно время я даже заколебался: а не остаться ли?

Но как вспомнил всю эту бессодержательную, пустую, никчемную беготню среди враждебно настроенных к России и всему русскому работников еженедельника, считающих этот орган всего лишь приложением «Литгазеты» и печатающих в нем только то, что явно не пройдет там, у старших своих братьев, как ласково называют «литроссияне» сотрудников «Литгазеты», как вспомнил постную физиономию своего главного редактора, до сих пор смутно представляющего разницу между Турковым и Туркиным, а уж о том, чтобы придать самостоятельность «Лит. России», говорить не приходится; как вспомнил наши понедельники, на которых может все «полететь» из номера, до этого продуманное, и слететь, несмотря на всю серьезность аргументации редактора отдела критики, просто потому, что у главного редактора нет своего мнения и он смутно представляет, о чем идет речь в той или иной статье; как вспомнил свои возражения против публикаций некоторых материалов, в том числе интервью с Баклановым, статьи Миндлина о сыне Антокольского, вспомнил все свои возражения против серятины, выдаваемой за уровень современной русской прозы, и понял, что я в «Лит. России» при таком редакторе и при таком составе редакции сделать ничего не смогу. Конечно, что-то удалось сделать, но какой ценой...

Я воспринял свое назначение как начало реорганизации «Лит. России», но уж слишком все это затянулось, читать это бывает просто стыдно. На место редактора отдела критики я бы порекомендовал Байгушева Александра Иннокентьевича, талантливого критика и хорошего надежного человека, у него есть время потерпеть.

Вам я написал это письмо просто потому, что очень дорожу вашим мнением, считаюсь с ним, а вас, Юрий Васильевич, еще люблю и как прозаика.

Август 1974 г. Виктор Петелин».

28 апреля 1974 года в Коктебеле я получил письмо Михаила Петровича Лобанова, мнением которого я очень дорожил, хотя с некоторыми его мыслями и не был согласен:

«Дорогие Виктор Васильевич и Олег Николаевич!

Сегодня утром в Москве солнечная погода, напоминает коктебельскую, и очень мне досадно, что я сейчас не с вами. Отъезд ваш (смысл его, последствия и т. д.) осмысливается в обществе на разных уровнях. Вчера встречаю в писательской лавке Палиевского, по дороге в метро говорим о вас. «Разбежалась к морю воландская банда», – говорит П. В. (Петр Васильевич. – В. П.) с лаской в глазах. Говорю: «антиволандская»? «Ну да, антиволандская!» Это любя о вас говорилось.

Вскоре после нашего разговора, В. В. (в день твоего отъезда), звонит мне Банников из «Лит. России.» (зам. главного. – В. П.), устроил что-то вроде допроса. Буду ли я писать о Леонове. Говорю, что я обещал Виктору Васильевичу и передам ему тотчас же, как он приедет 5 мая. Важное мое слово «обещал» вызвало многозначительное молчание в трубке. «Успеешь?» – «Я обещал». – «Ну, работай». Вспомнил я, как два года назад мы купались (в Гаграх) вместе с Банниковым. «Я уточкой», – говорил он, входя по колено в море, ухитрялся тут же нырнуть. И, отряхиваясь, возвращался на берег. И в «Лит. России» он уже более десятка лет все ныряет уточкой.

Статья Чалмаева «Насущные заботы прозы», видно, сильно выручила газету. И сам Виктор Андреевич того же мнения («а то нечего было бы говорить на пленуме» – я согласен с ним). Он рассудительно поддакивал (по телефону), что я говорил хорошего о его статье, вел меня по пути более радикальных похвал.

Олег Николаевич! Как только вернетесь в Москву – жду Вас слушать музыку. Поставлена машина и работает.

И сделал все это многоталантливый Илья Евгеньевич, я несколько раз по ошибке называл его Ильей Ефимовичем, на что он неодобрительно вскидывал свою белесую голову – которой он очень гордится, – и отчеканивал: «не Ефимович, а Евгеньевич. Я не люблю их» (т. е. ефимовичей). Узнал я, что он немецких, даже бароновских кровей, хотя с явным уклоном скорее в сторону русачества, чем пруссачества (на мой вопрос: пьете ли пиво – отвечал: «Я нормальный человек», а о своих трудах (цветное телевидение) сказал так: «вот что Илюха натворил!»). Показывал мне, как стих Есенина «Море голосов воробьиных» точно ложится на «Баркаролу» Чайковского. И читал и пел (и после мучительных колебаний он горько признался, что седьмую страницу его труда об Есенине (единственная, которая мне понравилась, о чем я и сказал ему) написал не он, а Олешка, как дружески он назвал Вас, О. Н.). «Зачем я должен врать, что я написал? Зачем?» – «Конечно, зачем?» – отвечал я ему. В таком духе мы беседовали до полуночи, после установки машины.

Да, С.Н. Семанов дал уже историческую оценку Вашей деятельности за полгода в «Н. совр.» («Наш современник». – В. П.). «Это останется. Ему можно теперь уходить на пенсию. Это я говорю, как историк». Так говорит наш современный Нестор, хотя я думаю, что уходить из журнала, а тем более на пенсию, еще рано.

Виктор Васильевич, отдыхай, купайся (если еще не рано) и не думай ты о банниковых, лучше о духовной бане. У меня уже готовы для тебя две статьи, отпечатаны на машинке. Приедешь – сразу же передам тебе. (Увы, увы, статьи М. Лобанова так и не появились в «Лит. России», что и было просто оскорбительно. – В. П.)

P. S. Только что позвонил твоей маме. Она просит передать тебе поклон и выговор («ничего не сообщил, а я волнуюсь, весь вечер у телефона его ждала», узнала от маленького Ивана, что ты доехал благополучно). Вот тебе реляция. Обнимаю вас. М. Лобанов.

28 апреля 1974 г.».

А вот еще несколько разных писем дорогих мне лиц 1973 – 1974 годов.

С.Н. Семанов (зав. редакцией «ЖЗЛ» в «Молодой гвардии») из Москвы в Коктебель:

«22 мая 1973 г.

Виктору Васильевичу – ура, ура, ура! В Москве «бегут за днями дни неспешной чередою». Новостей нет. Странное положение сейчас; обстрел кончился, но все сидят, как контуженые. Вчера вручали орден Иванову (за то, что похерил бывшую «Молодую гвардию»). Я не пошел, сказав, что не люблю ходить на похороны (и это так). Карпенко хлопочет над своим Щорсом, к-й худеет на глазах, – и это к лучшему!

У меня новостей нет. Строго пощусь: не курю, мало пью, по нескольким дням голодаю, бегаю каждый день, много тружусь, словом, не могу сам на себя нарадоваться.

Да, Витя, ты прав, о Брусилове я думаю частенько. Только ты напрасно думаешь, что он «замечательнее Макарова». У Брусилова судьба оказалась гораздо интереснее личности, а тот был необычайно ярок и колоритен.

Твой этюд про друга Бориса Абрамыча превосходен.

Да, он не может без этого: когда с ним беседует Евтух, он счастлив, как младенец, который увидел живого летчика.

Витя, работай, работай и работай. Не занимайся кулацкими промыслами! Не растекайся в подражании Проскурину и не думай о числе авторских листов, идущих к оплате. Все лишнее обрубим без пощады – для твоего же блага!

Пиши. Обнимаю. С».

И еще письма этого времени:

«Дорогой Виктор Васильевич!

Во первых строках моего письма шлю поклоны мои матушкам твоей и Гали, ее бате, ей самой, тебе и самому большому Ивану! И еще желаю всем вам здоровья и радости! Спасибо тебе за книгу твою «Михаил Шолохов».

Что-то я не понял твои слова насчет того, будто Борис Сучков имел в виду мою Думу о Волге – читал я его ученый доклад и не услышал всплеска волны волжской. Он умен, честен, образован и воюет с зарубежными пиитами и критиками. Я бы рад был, ежели бы он читал мою статью. А теперь о Палиевском. Силен. Оригинален. Хотел бы с ним познакомиться при случае. Помню, вы с Олегом хвалили его.

Должен огорчить тебя, милай: писать о Шолохове не по моим силам. Вот Л. Толстого всю жизнь люблю, а слова путного о нем не написал и не напишу. Любовь же моя к Михаилу Александровичу еще глубже и потому-то так она почти немая.

Не берусь. Пойми меня верно, я не вру. Вот институт Русской литры Пушкинского Дома (Ленинград) затребовал от меня мнение о Шолохове, а я ответил маленько. На память тебе высылаю экземпляр. Так, для дружбы. Поклон Олегу. Обнимаю тебя.

11.02.1974 Твой Г. Коновалов».

Приводим здесь и «Поклон» Григория Коновалова:

ПОКЛОН МИХАИЛУ ШОЛОХОВУ

Велик и прекрасен мир шолоховских книг. Жили, живут и будут жить в нем люди вечно. И я, как все, жил и буду жить в нем до последнего вздоха. И после нас будут жить в этом прекрасном и трагическом мире его вечной крепости книг – тут жизнь и смерть, развитие в бесконечность. Как сама природа вызывает благоговение, благодарность, так и его творения.

Ученые объясняют происхождение миров, но тайну художественного гения объяснить невозможно.

Нам не дано знать тайну гения. И мы объясняем его мощь разными обстоятельствами. Говорим: Жил в народе.

Но ведь многие живут в народе, а душа народа не далась им или раскрылась одной стороной.

Говорим: Бесстрашен.

Но богатыри не страдали половинчатостью характера.

Неизмерима самобытная сила его сопротивления при органической переработке наследия и мудрость в строительстве своего нового мира.

Говорим: Требовательный к себе.

Но требовательность есть нормальное состояние сильного гения.

Мы лишь изумляемся тому, как из скоротечных жизней гений Шолохова создает бессмертные образы, а вечная природа живет вольготно, не испытав насилия, творимого обычным дарованием.

Говорим: передовое мировоззрение.

Но не лишен его и редактор блокнота агитатора.

А вот взгляд в будущее до пронзительных далей – свойство лишь великих художников.

Может быть, Л. Толстым и Достоевским завершился гуманизм преимущественно христианский. Новый гуманизм и новая этика в Шолохове: влияние его творчества на современную литературу равновелико влиянию Пушкина, Гоголя, Достоевского и Л. Толстого.

Я ни на вершок не приблизился к тайне, да и не дерзал проникнуть в нее.

Не помышляя о том, что мои плечи выдержат славу Волги, кланяюсь от нее, от народа Волги, повелевшего мне поклониться великому молодому и мудрому гению народа, крылато живущему в творениях Михаила Шолохова, поклониться Донской земле, травам и хлебам, памяти родителей его, давших ему жизнь на бессмертие духа его.

И зреют силы упованья

При виде творческой руки:

Творец, как в первый день созданья,

Твои творенья Велики!

Октябрь 1973 г.».

«Дорогой Витя!

Зачем обижаешь меня, старика? Никто меня не избаловал. Просто вообразил я, что могу кое-что прозаическое написать. Влез в работу. Палиевский – молодец. Сильный ум. Лучше него никто не говорил о Шолохове. Не верится, чтобы такого мог кто-либо сбить. Жаль, не знакомя с ним. Это мое второе к тебе письмо, 1-е не послал – во-первых, оно большое, во-вторых, уж очень разбушевался в нем в сражениях с критикой. А это недостойно прозаика провинциального пошиба – хоть я и сер, да ведь к себе, к такому вот есть чувства некоего уважения даже серому.

Как-нибудь при встрече покажу тебе первое письмо. Поклон всем родным и тебе!

28.02.1974. Г. Коновалов».

Из Москвы Галина Павловна Михайлова (мама Олега. – В. П.) в Коктебель:

«(5 июня 1973)

Уважаемый Витя.

Пишет Вам мама Олега. Меня беспокоит его молчание, здоров ли он. Напоминайте, чтоб не перегревался! Он забывает, что рубец на сердце – не пустяк. Извините, что беспокою Вас, но знаю, что Вы настоящий Друг! Я, конечно, оч. благодарна Георгию (вошел в доверие к Олегу как «доставала» каких-либо вещей и услуг. – В. П.), но с другой стороны, я не понимаю его поведение?! До сих пор не решаюсь жить у Олега. Работает один замок, – остальные сломаны, кроме того, телефон отключен, ванна не в исправности, телевизор испорчен, кругом все заперто, лишь одна комната и кухня в моем распоряжении.

Разговаривать ни с соседями, ни с лифтершами запрещено, на балкон выходить можете (это его слова). При нем пришла лифтерша, позвонила на всякий случай и оч. удивилась, что я здесь. Говорит, как я хочу знать, что с Олегом и поговорить с Вами.

Я опускала денежные переводы, вышел Георгий из комнаты, где он сидел, а лифтерша говорит, вот ваш зять Крамер, спасибо ему, сообщил, что Олег жив и здоров. Женя оч. возмущен, что он выдает себя за Крамера! Лифтерша говорит: Я только что и еще один опустила, он открыл ящик, вынул и в карман, а она спросила, где остальные? Он ответил, будут доставлены куда надо! Поймите мое положение?! Зачем Олег ему все доверил. Меня он долго задерживал в больнице под видом родственника, затем хотел отправить прямо в дом отдыха или санаторию. Я спросила врача, надо ли мне срочно ехать, он ответил нет, но если будет возможность осенью, можно в Ессентуки. Не понимаю, чем и кому я могла мешать в кв. Олега! Если Женя сегодня купит цепь или задвижку, я поеду к Олегу, можно будет спокойно уснуть, а то Георгий предупредил, что может прийти Чудик (Сергей Чудаков. – В. П.) и какой-то Саша? Оч. хочу с Вами поговорить. Сердце мое неспокойно. Привет жене и Ванечке, от которого в восторге Олег. Ув. Вас Галина Павловна. Если можете, напишите мне, получили ли вы мое письмо».

Конечно, это письмо мы с Олегом читали вместе, оба написали Галине Павловне по письму, вспоминая, как она прекрасно играла на пианино, подолгу мы слушали ее игру в дни нашей беззаботной молодости.

«В. Петелину

24 октября 1974 г.

Уважаемый Виктор Васильевич!

Издательство согласно предоставить Вам еще одну, третью отсрочку и настоятельно предлагает сдать рукопись не позднее 1 декабря с. г.

Одновременно просим Вас иметь в виду, что издательству категорически воспрещено принимать рукописи завышенного объема, поэтому просим Вас ни в коем случае не превышать 20 листов. Напоминаем, что средний объем книг серии «ЖЗЛ» – 18 а. л.

С уважением Главный редактор / Т.М. Шатунова/».

Это уже «Алексей Толстой» стучал в мое сердце, но как вместить задуманное в такой малый объем... Огромный материал скопился у меня. Что с ним делать?!

8. Фильм «Они сражались за Родину» в Вешенской в 1975 году

«Наконец-то самолет приземлился, и я впервые ступил на шолоховскую землю. Кругом сновали люди, что-то измеряли, вбивали колышки, то и дело подходили и уходили машины. И вскоре мне стало ясно, что здесь вовсю шла подготовка к большому празднику – юбилею Михаила Александровича Шолохова. 24 мая – 70 лет.

У переправы пришлось подождать парома: он был на той стороне. Пока паром медленно двигался по Дону, я любовался пологим песчаным левобережьем, на котором раскинулась станица Вешенская, старейшая из верховых донских станиц. Вспомнились строчки из «Тихого Дона»: «Против станицы выгибается Дон кабаржиной татарского сагайдака, будто заворачивает вправо и возле хутора Базки вновь величаво прямится». То где-то впереди, то совсем рядом раздаются взрывы смеха: люди шуткой и смехом снимают трудовое напряжение. Весна, идет сев.

Оставил вещи в гостинице и пошел бродить по Вешенской – конечной цели моей поездки по донской земле с группой писателей – участников Донского литературного фестиваля. Улица Шолохова. И здесь, как и повсюду, можно увидеть строителей, маляров. Прихорашивается станица к празднику. На площади – современное здание панорамного кинотеатра, древняя станичная церковь, памятник Гагарину: здесь он выступал 13 июня 1967 года перед трудящимися станицы. Неподалеку от площади – двухэтажный дом с верандой, в котором живет и работает Михаил Александрович Шолохов.

В Вешенской я впервые, мне все здесь интересно и дорого: двадцать лет назад я занялся изучением творчества Шолохова, а вот побывать как-то не пришлось. Спустился к Дону, сел на одну из перевернутых лодок. Нет, не тихим Дон был в те дни. Дул сильный ветер, и волны с шумом обрушивались на берег. То на этом, то на том берегу скапливались машины, а совсем рядом, в каких-нибудь двух-трех метрах от меня, два деда неторопливо вели немудреный разговор. Покой нарушил какой-то парень, спустившийся сюда чинить лодку: он сильно застучал молотком. Здесь, под вербами, совсем, может, недавно около такой же лодки стоял Михаил Александрович и смотрел в сторону парома.

Всю дорогу в Ростов, в поезде, мы проговорили о Шолохове. Анатолий Иванов, Валентин Распутин и Николай Кузьмин надеялись, что из Ростова все поедем в сторону станицы Вешенской, где встретимся с Шолоховым. Анатолий Иванов, главный редактор журнала «Молодая гвардия», гордился тем, что к юбилею в журнале опубликованы материалы и статьи:

– Вот послушайте, что пишет Владимир Фирсов в поэме «Огонь над тихим Доном». Всю-то я читать не буду, она большая. Ведь поймите, что о Шолохове распространяется много легенд, и, как всем пишущим о нем, Фирсову тоже приходится что-то яростно отбрасывать, полемически заострять, публицистически концентрировать. Мы с ним несколько раз бывали у Шолохова, надо было видеть, как он жадно впитывал каждое слово Михаила Александровича, как любовно всматривался в него, стараясь запечатлеть в своей душе его образ... Так послушайте: «Блистала кованым булатом реки студеная струя. Был страшен Дон. Храпели кони, и кровью пенился затон. Но мир узнал о тихом Доне, когда явился «Тихий Дон». Великий Шолохов явился – веков связующая нить – и славой с Доном поделился, сумев с ним горе разделить. Как ни красна изба углами – красна людьми, что в ней живут, – так реки не красны волнами, красны и славны именами, что их в бессмертие зовут». Или вот еще один отрывок: «В станице Вешенской – порою, когда на сотни верст темно, – звездою, ставшей над горою, светилось яркое окно. За тем окном в немой печали над судьбами людей рыдал писатель. Потом чему-то он смеялся, по-детски, глядя за окно, где мрак ночной зарей сменялся, где вот уже совсем светло. А он того не замечает. Жена ненужный гасит свет, стакан дымящегося чая внося неслышно в кабинет! В станицу Вешенскую гулко ворвался петушиный крик. Здесь певчий каждого проулка имеет собственный язык. Сбегают к водопою кони, спешат на пашню казаки, и солнце плещется в затоне, не доставая дна реки. Вновь не до сна. То в город надо, то ждет обком, то ждет партком, то хлопоты насчет детсада иль пенсии для земляков. И с виду неприметный вроде, такой безбрежно молодой, он жил заботой о народе, его судьбой, его бедой. Он жил, чем рядом люди жили, горел доверчивым огнем вдали от сплетен, что сложили дельцы досужие о нем. Скрывая имена и лица, шептали бездари в народ: мол, у него дворец в станице, а в банке, мол, открытый счет. Но ни дворца, ни в банке счета. Была открытой лишь душа для всех, кто жил земной заботой, одной с ним верою дыша».

Анатолий Иванов отложил в сторону журнал и задумался. Затянувшееся молчание прервали вопросом:

– А Шолохов читал поэму?

– А как же. Недавно мы были в Вешках. Он сначала высказался против ее публикации. Ну, думаю, завал: поэма-то уже набрана. Тогда Фирсов говорит: «Давайте, Михаил Александрович, я ее прочитаю вслух». Прочитал ее вдохновенно. Тогда Шолохов взял у Фирсова текст поэмы и на уголке первого листа написал: «После исправления – смиряюсь». Ясно, как человек скромный, он против этой юбилейной шумихи.

– А что ж ты, Анатолий Степанович, не напишешь об этих встречах. Ведь же очень интересно взглянуть на Шолохова глазами такого художника, как ты, – упрекнул нашего рассказчика кто-то из нас.

– Это вот критики – народ смелый. – Иванов показал на меня. – Взяли да и написали книгу о Шолохове, а мне что-то боязно. А вдруг ничего не получится. Ведь какой человечище. Невозможно его постигнуть.

– О чем ты с ним говорил? – задал и я вопрос.

– О чем говорили-то. Да о многом, о жизни, обо всем. Столько проблем. Как-то приехали в Вешки. Пообедали, а потом пошли в кабинет и часа четыре там сидели. В хорошем он был тогда настроении. Разрешил даже фотографировать. То Фирсов незаметно встанет и щелкнет фотоаппаратом, то я. Хоть и не любит Шолохов, когда вокруг него суетятся, но тут что-то произошло с ним, снисходительно смотрел на наши озабоченные лица. Не то что разрешил снимать, а просто не замечал. Рассказал, как в 30-е годы все туже затягивалось вокруг него кольцо. Нет, жизнь не баловала его, путь его не был усыпан розами. Может, поэтому он сейчас выглядит старше своих лет.

Ростовская писательская организация направила нашу группу по маршруту Красный Сулин – Морозовск – Тацинский – Белая Калитва. Повсюду наши выступления проходили успешно. (В Ростове к нам присоединились писатели П. Аматунии Борис Куликов.) И где бы мы ни находились, снова и снова разговор заходил о нашем юбиляре. Валентин Распутин, обычно сдержанный, немногословный, выходя на трибуну, становился речистым, умеющим держать внимание большой аудитории. Большой интерес вызывали выступления Анатолия Иванова.

Как хорошо после трудной поездки сесть вот так, на перевернутой лодке у Дона, и вспоминать о своих друзьях. В доме Шолохова засветились нижние окошки. Пора уходить. Но память, память, мой властелин, неумолимо толкала меня к тем далеким временам, когда на Шолохова обрушилась мировая слава и одновременно тяжкая ненависть завистников.

Сколько ж вытерпел Шолохов за свою жизнь от неправды, наветов и недружелюбия. Вспомнить только один 1930 год. Прекратили печатать шестую часть «Тихого Дона», высказали такие замечания, которые оказались совершенно неприемлемы. А вторая «радость» – «новое дело» о плагиате. На беду Шолохова театральный критик С. Голоушев написал путевые и бытовые очерки под названием «Тихий Дон». Еще Леонид Андреев отказался печатать очерки из-за их художественной слабости, а теперь этот факт использовали против Шолохова его недоброжелатели, усердно распространяя слухи о том, что «Тихий Дон» – это плагиат.

Первую атаку клеветников отбила «Правда», опубликовав «Письмо в редакцию» 29 марта 1929 года, в котором Серафимович, Фадеев, Ставский и другие начисто опровергли эту обывательскую клевету: «Мелкая клевета эта сама по себе не нуждается в опровержении. Всякий, даже неискушенный в литературе человек, знающий изданные ранее произведения Шолохова, может без труда заметить общие для тех его ранних произведений и для «Тихого Дона» стилистические особенности, манеру письма, подход к изображению людей.

Пролетарские писатели, работающие не один год с т. Шолоховым, знают весь его творческий путь, его работу в течение нескольких лет над «Тихим Доном», материалы, которые он собрал, работая над романом, черновики его рукописей».

Не успела утихнуть эта клевета, как появилась статья Н. Прокофьева в ростовской газете «Большевистская смена», полная политических обвинений. Через месяц та же газета опубликовала сообщение секретариата местного отделения ассоциации пролетарских писателей «Против клеветы на пролетарского писателя»: ни одно из обвинений не подтвердилось, все оказалось гнуснейшей ложью. Думалось, на этом-то кончатся испытания молодого Шолохова. Через полгода – опять разговоры о плагиате. Задержка с публикацией третьей книги в журнале «Октябрь» дала повод «друзьям» снова пустить слух о творческой немощи Шолохова. Вот как сам писатель рассказывал А. Серафимовичу: «Что мне делать, Александр Серафимович? Мне крепко надоело быть «вором». На меня и так много грязи вылили. А тут для всех клеветников – удачный момент: третью книгу моего «Тихого Дона» не печатают. Это даст им (клеветникам) повод говорить: «Вот, мол, писал, пока кормился Голоушевым, а потом и «иссяк родник». Горячая у меня пора сейчас, кончаю третью книгу, а работе такая обстановка не способствует. У меня рука останавливается, и становится до смерти нехорошо. За какое лихо на меня в третий раз ополчаются братья-писатели? Ведь это же все идет из литературных кругов».

Но все преодолел Михаил Александрович, выстоял в борьбе с неправдой и несправедливостью, закончил «Тихий Дон» в 1940 году, одним из первых дал телеграмму маршалу Тимошенко, прося зачислить его в ряды Красной Армии, как только началась война, передав деньги, полученные за Сталинскую премию, в фонд обороны.

Неузнаваемо изменилась за последние десятилетия станица Вешенская. Добротные, крепкие здания современного типа украшают ее. Редко увидишь курень, какой описан в романе. По дороге я разговорился с одной женщиной, спросил, как ей живется:

– В Вешенской я родилась, крестилась, детей рожала, всю жизнь, можно сказать, прожила. Только во время войны ненадолго уезжала по мобилизации. Здесь мне хорошо. Тут моя родина.

И вдруг, неожиданно для меня, я понял, что весь день беспокоило меня и не давало покоя: а ведь Шолохов чем-то похож на Григория Мелехова. Нет, не внешностью, не внешней биографией, не казачьей удалью, а своим характером. Правдоискательство является и основной отличительной чертой Григория Мелехова. Да, несомненно, некоторыми чертами своего характера наделил Шолохов любимого героя. Создавая образ Григория, он добивается художественной цельности в изображении его поступков, мыслей и чувств. Основа характера Григория – это правдивость перед самим собой, непосредственность, бескомпромиссность. Он не умеет скрывать своих чувств. И это часто приводит его к столкновениям. Стоит ему почувствовать свою правоту, как уже ничто не сможет остановить его, никто не может согнуть его, никому он не уступит. Так было, когда на него «насыпался» вахмистр за утерянное ведро; так было, когда казаки насиловали Франю; так было, когда Чубатый зарубил пленного австрийца; так было и тогда, когда, обманом взяв в плен подтелковцев, офицерский суд приказал их расстрелять. Разные факты, разные события, разная подоплека, но Григорий поступал всегда так, как подсказывали ему сердце и совесть. То, что происходило с Григорием, могло быть только с людьми такого, как у него, характера – резкого, справедливого, прямодушного, цельного. Да, именно цельного. Счастье Григория Мелехова в том, что он хотел и был самим собой.

При всей своей сложности и противоречивости Григорий Мелехов остается цельным, верным самому себе, своим мыслям, идеям, убеждениям, своему характеру. Примечателен в этом отношении его разговор с полковником Андреановым. И здесь столкнулись два разных взгляда на жизнь, две разные концепции чести. Полковник Андреанов, допрашивая красного командира, довольно часто прибегал к недозволенным приемам. Его бесило то, что бывший офицер царской армии, ставший красным командиром, не выдает расположение своих войск. Напротив, Григорию по душе пришлось бесстрашие красного командира. А когда пленный, не стерпев оскорблений, обозвал Андреанова тупицей и тот схватился за кобуру, Григорий решительно встал на защиту пленного командира: «Ого! Теперь хватит!.. Он правильно делает, что не выдает своих. Ей-богу, это здорово!.. Пустое дело – убить пленного. Как вас совесть не зазревает, намеряться на него, на такого? Человек безоружный, взятый в неволю, вон на нем и одежи-то не оставили, а вы намахиваетесь». И Григорий высмеивает своего начальника штаба, порывавшегося расправиться с пленным. Высоко оценивая мужество, верность воинской чести, Григорий столь же последователен в отрицании предательства, трусости. Узнав, что красного командира выдал один из его же красноармейцев, он предлагает расстрелять не командира, на чем настаивал полковник, а того, кто выдал этого командира.

Мысли Григория Мелехова всегда самостоятельны, ни перед кем он не сробеет, ничто не может его согнуть. Таков и сам Михаил Шолохов – резкий, прямодушный, добрый, мужественный, сильный, совестливый!

На следующий день зашел к первому секретарю Вешенского райкома партии Булавину. А тут еще из области приехали проверять, как идет подготовка к юбилею Шолохова. Строители кое-где не выдерживают сроки, пришлось организовывать планерку.

– А как Михаил Александрович? – спрашиваю Булавина.

– Чувствует себя хорошо. Даже на охоту выезжал раза два. Шутит, улыбается. Пригласил приехать Бондарчука со своей группой. Ведь он еще не видел фильма. Если вы побудете до понедельника, то будете удовольствие иметь.

– А где Андрей Афанасьевич Зимовнов, помощник Шолохова, живет?

– Улицу Шолохова знаете? – И Булавин набросал план улиц Вешенской.

Снова наступила жара. Было десять утра, а солнце уже нещадно палило. Сверяя по начерченному плану свой маршрут, я подошел к дому Зимовнова. Хозяйка сказала, что Андрей Афанасьевич скоро придет: он у Шолохова.

Усаживаюсь на ступеньки крыльца. Вскоре пришел Зимовнов.

– Как здоровье Михаила Александровича? – задаю я первый вопрос. – Говорят, он даже на охоту выезжал?

– Ну какая там охота. Просто двухчасовая охотничья прогулка.

Расспрашиваю о том, чем Шолохов занимается, какие вопросы его больше всего сейчас волнуют, можно ли посмотреть библиотеку Шолохова, ведется ли дневник.

– Какой тут дневник! Во-первых, некогда. А главное – вот сегодня взял свою записную книжечку, смотрите, она умещается в ладони, и для памяти начал записывать. Так вот про дневник. Только я взялся за записную книжку, так он тут же: «Ты что, Андрей, протокол хочешь вести?.. Тут тебе не партийное собрание». Вот и все, как отрезал. А какие золотые слитки человеческой мудрости пропадают. Скажет что-нибудь, и всегда все к месту. Даже притчу или анекдот расскажет, и ясно, что этим анекдотом или притчей хотел он сказать.

Прошло два дня.

Утром у здания гостиницы большая толпа: Вешенская встречает съемочную группу фильма «Они сражались за Родину» во главе с режиссером Сергеем Бондарчуком. Цветы, черемуха... И вдруг – Анатолий Калинин! Его статьи о Шолохове в «Известиях» привлекли в то время всеобщее внимание, поэтому речь зашла об этих статьях.

– Много писем получаю, – сказал Анатолий Калинин. – Есть и недоброжелательные. Мало, конечно, но есть. Затаились «друзья» Шолохова, а сейчас снова предпринимают попытки свести с ним счеты. Как хорошо, что встретились на этой священной для нас земле.

Дожидаясь гостей, продолжали разговаривать. А когда те приехали, то нечего было и думать подойти к ним: их плотным кольцом окружила вешенская молодежь.

– А ведь как получилось с этим фильмом, – снова заговорил Калинин. – Как-то на сессии Верховного Совета подошел ко мне Бондарчук. А у меня в руках была книга Шолохова, недавно вышедшая в издательстве «Современник». Вот, говорю, Сергей Федорович, здесь есть все, чтобы ты сделал превосходный фильм о войне. И он ухватился за эту мысль. И говорят, что фильм получился.

В тот же день состоялся просмотр фильма «Они сражались за Родину». В Дом культуры пришли ветераны войны, партийные и хозяйственные работники, много молодежи. Громом аплодисментов встретили великого писателя земли русской Михаила Александровича Шолохова. Наконец свет погас, и на сцену вышли артисты, композитор, операторы, режиссеры. Приветствовал их от имени вешенцев первый секретарь райкома партии Булавин. Генеральный директор «Мосфильма» Сизов тепло приветствовал первых зрителей станицы Вешенской. Затем выступил Сергей Бондарчук:

– Дорогие друзья! Дорогой Михаил Александрович! Весь наш коллектив, который здесь представлен не полностью, был взволнован вашим произведением, когда мы приступили к работе над ним. И в меру своих знаний, таланта мы хотели сделать все, что от нас зависит, чтобы фильм по вашему произведению получился. Я много занимался военной темой, начал свою судьбу кинорежиссера с «Судьбы человека». И поверьте мне, о войне, о неодолимости жизни ничего лучшего не написано. Мы старались прочитать это произведение средствами кинематографа. Мы всегда волновались, показывая этот фильм в разных аудиториях, но сегодня присутствует автор этого произведения, и наши волнения носят особый характер. Если мы в чем-то погрешили, что-то не удалось нам прочитать, то, что написал Шолохов, то простите нас. Я очень взволнован тем обстоятельством, что смотрит нашу картину автор. Все, что вы найдете в ней хорошего, отнесите за счет автора романа, а то, что в ней неудачного, отнесите за наш счет.

И вот на экране появляется колонна уцелевших после изнурительных боев солдат, некоторые прихрамывают, многие перевязаны бинтами. И снова, глядя на экран, вспомнились мне строки из романа: «Было что-то величественное и трогательное в медленном движении разбитого полка, в мерной поступи людей, измученных боями, жарой, бессонными ночами и долгими переходами, но готовых снова, в любую минуту, развернуться и снова принять бой».

Тяжко солдатам, устало бредут они по вымершей от зноя степи, безмолвной, безжизненной. Крупные кадры выделяют главных действующих лиц – Лопахина, которого блистательно сыграл Василий Шукшин, Стрельцова, Звягинцева, Некрасова, неторопливо развиваются события. На войне внешняя красота выглядит кощунственно – так написал Шолохов, и авторы фильма свято следовали этой шолоховской эстетике, работая над фильмом. Только в одном, пожалуй, изменили ей: уж больно неправдоподобно холеным остался Николай Стрельцов – высокий, красивый «брюнет с усами», «похожий на английского министра Антона Идена», но ведь идет изнурительная война, а по нему этого совершенно не видно. Как не получился и эпизод с мальчиком, похожим на его сына. Прочтем у Шолохова этот потрясающий эпизод:

«Около ветряной мельницы босой белоголовый мальчик лет семи пас гусей. Он подбежал поближе к дороге, остановился, чуть шевеля румяными губами, восхищенно рассматривая проходящих мимо красноармейцев. Николай пристально посмотрел на него и в изумлении широко раскрыл глаза: до чего же похож! Такие же, как у старшего сынишки, широко поставленные голубые глаза, такие же льняные волосы. Мальчик, пропустив колонну, все еще стоял у дороги, смотрел красноармейцам вслед и робко прощально помахивал поднятой над головой загорелой ручонкой. И снова, так же, как и утром, неожиданно и больно сжалось у Николая сердце, а к горлу подкатил трепещущий, горячий клубок»...

Кинематографисты сумели передать главное в человеке, изображенном Шолоховым: художнический взгляд писателя всегда устремлен к самому лучшему, что есть в душе русского человека, – его национальной чести, гордости, бесстрашию, самоотверженности, удали, доброте и сердечности. Смотришь фильм и все время чувствуешь моральное превосходство русского солдата, его непревзойденную силу духа, неистребимое чувство человеческого достоинства, ответственности за свои поступки, никогда не покидающее его чувство юмора. Во всем, в самой, казалось бы, незначительной детали, раскрывается недюжинный характер, несгибаемая воля, бесстрашие, мужество.

И все-таки ничто человеческое не чуждо солдату. Стрельцов, Лопахин, Звягинцев, Копытовский, старшина Поприщенко – какие бы героические дела и поступки они ни совершали, – всегда они предстают живыми людьми, полными чувств и страстей. Смело показывает Шолохов те сложные внешние и внутренние противоречия, через которые проходят его герои. Шолохов не боится сложности, его не пугает многогранность человеческого характера.

Бондарчук постарался воплотить эту сложность и противоречивость человеческой жизни на войне. Его Иван Звягинцев сразу привлекает зрителя своей простотой, непосредственностью, добродушием, полной отдачей себя тому, что делает он в данную минуту, отзывчивостью к горю и страданиям ближнего, неподдельным чувством юмора, с которым он рассказывает взгрустнувшему Стрельцову о неурядицах своей семейной жизни. Прекрасна сцена, когда он во время короткого перерыва с удовольствием возится около мотора трактора. Или вот эта сцена, когда Иван Звягинцев за долгие месяцы войны впервые увидел на краю поля уцелевший от пожара колос, обезображенный огнем, насквозь пропитавшийся острым запахом дыма. И в том, как он бережно разминает колос в ладонях, вышелушивает зерно и просеивает его, и в том, как он ссыпает его в рот, стараясь не уронить ни одного зернышка, и в том, что он при этом несколько раз вздыхает, сказывается его крестьянская душа, затосковавшая по земле при виде горящего спелого хлеба. Смотришь на Ивана Звягинцева и испытываешь вместе с ним острую боль при думе о том, как много понапрасну погибает руками народа взращенного добра. Смертельно уставший Иван Звягинцев, долгое время отгонявший дрему мыслями вслух и пикировкой с Лопахиным, все-таки засыпает на ходу. И столько в нем, этом сильном и мужественном солдате беспомощности, что Лопахин, стараясь скрыть непривычную для себя нежность, делится с ним последней щепоткой табака. А вот Иван Звягинцев после ожесточенных атак врага наслаждается наступившей тишиной, прислушивается к негромким звукам собственного голоса, застрекотавшего кузнечика, с диковинным вниманием рассматривает внезапно появившегося над окопом оранжевого шмеля, качавшуюся ромашку. Сколько во всем этом простоты, естественности, неподдельности.

Шесть часов беспрерывного боя, жесточайший шквал огня, бессонные ночи и предельная усталость сделали свое дело, и Звягинцев вдруг растерялся и в отчаянии упал грудью на переднюю стенку окопа, начал молиться, через какое-то время он овладел собой, из его окопа послышались громкие ругательства, потом им овладело какое-то безразличие ко всему на свете. Храбрый и мужественный человек все время борется со своей слабостью, рожденной невероятной усталостью. Он осунулся, постарел за эти полчаса, но как только началась атака, он весь подобрался, от растерянности не осталось и следа. Как о постороннем, он думает о том человеке, который совсем недавно от ужаса и страха молился. Звягинцев победил в себе страх, и в этом бою он вел себя как герой. Мужество и героизм в этом эпизоде словно окружены причудливым сочетанием слабостей человеческих, но все же Звягинцев одерживает победу над собственной слабостью. Эта борьба и эта победа над самим собой делает его не картинно-плакатным героем, а живым человеком, в существование которого просто невозможно не поверить. А в искусстве писателя-реалиста – это главное.

Советуя актеру, игравшему роль Давыдова, как можно проще вести себя в сцене «бабьего бунта», В.И. Немирович-Данченко говорил ему: «Прелесть этого отрывка романа в том, что во всем этом есть изумительная простота русской славной души». Плохо, говорил он, если актер не схватывает особенностей национального характера – «того, что есть в гении нашего народа: соединение громадного героизма с невероятной простотой и юмором, не оставляющим русского человека чуть ли не за три секунды до смерти. Слияние этого есть гений нации». Вот это соединение юмора и героизма, неповторимое качество шолоховского таланта, особенно ярко выявилось в эпизоде, где Ивану Звягинцеву делают операцию. Потрясающе точно сыграл Бондарчук эту сцену, и характер Звягинцева действительно предстал как русский национальный характер, в котором соединились органически «громадный героизм с невероятной простотой и юмором». Уже этот характер дал бы фильму долгую жизнь, но в картине есть еще такие изумительные художественные удачи, как Лопахин Василия Шукшина, старшина Поприщенко Ивана Лапикова. Вот три героя, показавшие истинного солдата на войне.

Кончился фильм, в зале вспыхнул свет, но все оставались на своих местах. Потом встали, посмотрели на Шолохова, и опять тихо. Шолохов сидел низко склонив голову. Только тогда, когда Шолохов встал и пошел к выходу, загремели аплодисменты.

В тот же день состоялась встреча Михаила Александровича со съемочной группой, на которой присутствовали и руководящие работники области и Вешенского района, и писатели.

Все, как только уселись за столы, неожиданно замолчали, и установилась тишина, ставшая вскоре тягостной: всех волновал вопрос – как отнесся к фильму Шолохов? А он молчал. Тогда Сергей Бондарчук поднялся и, обращаясь к Шолохову, сказал:

– Дорогой Михаил Александрович! Мы привезли вам подарок к вашему юбилею и с волнением ждем вашего слова.

Неторопливо поднимался Шолохов, бросив короткий взгляд на Бондарчука.

– Я и сам понимаю, что молчание затянулось. Но вы тоже должны понять: надо подумать, пережить все как бы заново. А это нелегко дается. Сразу скажу: фильм получился. Хороший фильм. Блистательная игра актеров. Задача заключалась в том, чтобы показать солдат. Эту задачу все вы выполнили. От вашего вдохновения все зависело. И если ветераны войны фильм примут, а я думаю, что примут, если бывшие солдаты поверят в ту правду, ради которой вы столько положили сил, значит, задача выполнена.

Я лихорадочно записывал, опасаясь, что все это драгоценное окажется утраченным.

Шолохов говорил медленно, словно не хватало ему дыхания. Все мы видели, что первое слово нелегко ему дается. Но слово было сказано: хороший фильм, остальное уже пошло полегче. Бондарчук, Тихонов, Лапиков, композитор Овчинников, главный оператор, второй режиссер, директор картины, секретарь Ростовского обкома, Анатолий Калинин, поэт Владимир Федоров – все они говорили о превосходной первооснове этого фильма – выдающемся романе «Они сражались за Родину». Беседа с Шолоховым продолжалась четыре часа. Это не была развлекательная беседа, нет, это была беседа великого Мастера со своими учениками. Во всяком случае, так восприняли эту беседу многие. В частности, и Анатолий Калинин:

– Я до сих пор нахожусь под обаянием этой встречи. О ней только и можно сказать: грандиозно, непостижимо.

Владимиру Федорову в дарственной надписи на книге «Наш Шолохов» он написал: «Владимир Федоров, дорогой. Я лишь один из авторов этой книги. Но и Вы, и я в эти дни были с Шолоховым в Вешках, а это на всю жизнь. В мае Вам – пятьдесят. По-моему, лучшего подарка, чем эта встреча с Шолоховым – личная встреча, – Вам к пятидесятилетию и не нужно. Любящий А. Калинин».

Действительно, встреча эта была яркая: Шолохов смотрел на Бондарчука и его друзей и любовался ими, а они в свою очередь, да и все мы собравшиеся, любовались могучей красотой, духовной силой, неистребимым юмором этого великого сына русского народа. Поистине незабываемая встреча.

Только одно замечание позволил себе Михаил Александрович: попросил усилить роль полковника в конце фильма. Это не будет стоить больших затрат постановщикам фильма, зато перекинет мостик для продолжения его. Против этого возражал Анатолий Калинин: фильм абсолютно хороший, тут ничего, как говорится, ни убавить, ни прибавить, иногда можно о чем-то умолчать, такое умолчание добавляет какой-то нюанс, какой-то подтекст. Да, ответил Шолохов, и он иногда стоит за умолчание, за нюанс, за подтекст, если это нужно для художественного произведения, но не все же читатели могут разобраться в нюансах и подтекстах. Дело авторов фильма обсудить его предложение. Это ведь плод коллективного труда, имеет же он право высказываться. Роль полковника ему нужна для последующего развития событий. А события принимают такой оборот, что все его герои оказываются участниками Сталинградской битвы.

Шолохов в тот вечер много говорил об участниках и постановщиках фильма, выделяя в каждом то особенное, индивидуальное, что они привнесли в создание фильма. Бондарчук, сказал Шолохов, создал прекрасный оркестр, которым очень хорошо дирижировал. И если речь заходит о фильме, то он, автор романа, всего лишь первая скрипка. А первая скрипка так и останется первой скрипкой, заменить оркестр она не сможет. Он в кинематографе – за оркестр, поэтому этот фильм принадлежит Бондарчуку, а не ему. У Бондарчука свое художественное видение, он по-своему распорядился материалом, который предоставил ему автор. Правильно заметили, что в фильме действуют только солдаты, многие погибают, старшина становится командиром полка. В последующем развитии событий будут действовать и генералы и другие действующие лица. А сейчас только солдаты. И пусть упрекают за это автора романа, а не авторов фильма. Таков его замысел. В дальнейшем будет развертываться все по-иному. Надо торопиться. Вам нельзя стариться, говорил Шолохов. А то что ж будем с вами делать, если вот Шукшин умер, а обаятельный Тихонов станет седым стариком. А ведь в романе будет и любовь, так что надо вам оставаться молодыми. Помните, Стрельцов испытывает любовные терзания в первой книге? Так вот, его жена сломится во время немецкой оккупации, станет немецкой содержанкой. Встретится с женой и Звягинцев. Это будет интересная встреча... Как будет обхаживать свою жену Звягинцев, каких слов ей не наговорит. Звягинцев простой парень. Не то что он политически вырос за это время, а как-то изменился, что-то в нем произошло. И тут, в новом фильме, возникнут большие возможности у режиссера и у актера. Не за горами конец работы над романом. Пока мне одному придется мучиться, а потом уж снова придется помучиться всему съемочному коллективу, а уж коллектив-то все преодолеет. Одно он может твердо сказать – продолжение романа будет. Вот, например, такая сценка: приехал немецкий генерал. Довели немца до слез во время эвакуации местного населения. А у вас неограниченные возможности – зрительно показать. Не хочется мне раскрывать, что будет в романе, не хочется Тихонову раскрывать, что у него будет с женой, но пусть готовится. Неумолимо течет время. Гагарин – уже история. Если уж у сынов виски седые, давайте торопиться. Его радует возросшая культура, глубокие рассуждения об истории, о культуре. «Вы острее нас, торопиться вам надо, время уходит. Нужны вторые два фильма, не потому, что мы будем выполнять социальный заказ, а потому, что продолжение будут ждать ветераны войны и молодежь». Шолохов призывает торопиться потому, что ему хочется выполнить долг перед своим народом: дать правду войны без прикрас.

Рассказывал Шолохов об отдельных эпизодах своего романа «Они сражались за Родину», о возникновении замысла, о новых героях, о генерале Лукине, послужившем прототипом генерала Стрельцова, об одном «ухажеристом парне», брат которого перехватывал письма с целью оградить его от «шлюх», дескать, как брат, он должен следить за нравственностью своего брата, говорил о том, что писатель должен ставить перед собой большие задачи своего времени, только тогда он будет крупным художником, а его книги надолго останутся в сердцах читателей разных поколений.

– Все вы, конечно, знаете, что художник творит в соответствии со своим знанием жизни, со своим творческим замыслом, с той задачей, которую он поставил перед собой. А нам же подчас предъявляются неприемлемые требования, хотя вроде бы и исходящие из верных предпосылок. Ну, скажем, такой пример. Молодой парень попал в Сталинград и в тот же день остался без руки. Я спрашиваю: в какой дивизии-то был? Не знает дивизии, не знает полка, батальона, роты. И командиров не знает. Вот он и говорит: что это у тебя, Шолохов, воюют, воюют, а все живы. И Лопахин, и Стрельцов, и Звягинцев. Что это за война? У нас так: раз – и нету. Что ж, с точки зрения солдата, испытавшего лиха, как тот парень, может, есть в том доля правды. Но при этом не понимают другого: а если я побью всех сразу, о чем писать? Нет, я не думаю терять героев, так что имейте в виду, – лукаво посмотрел Шолохов на режиссеров и артистов, – вы должны жить и будете жить. Нельзя в угоду сиюминутной правде уничтожить тех, ради кого создается произведение и чья жизнь может научить многих и многих. Как нельзя в угоду досужим критикам быть всеведущим и всезнающим. Когда я писал «Поднятую целину», мне говорили: позволь, ты рассказываешь о коллективизации, а где же кооперация? Или, помню, упрекали меня сотрудники конторы «Лектехсырье» за то, что не отразил я в романе самоотверженную их работу по сбору лектехнических трав. Таких претензий я принять не могу. Нельзя объять необъятное. У художника тоже ограниченные возможности, и всем потрафить он не в состоянии.

Николай Александрович Булавин, председательствующий на этой встрече, предоставил слово сыну М.А. Шолохова, Михаилу Михайловичу, который тепло и сердечно вспоминал о встречах с Василием Шукшиным, говорил о сердечности и простоте этого замечательного художника и человека. Некоторое время спустя снова заговорил Михаил Александрович, вспоминая Шукшина:

– Не пропустил он момент, когда народу захотелось сокровенного. И он рассказал о простом, негероическом, близком каждому так же просто, негромким голосом, очень доверительно. Отсюда взлет и тот широкий отклик, какой нашло творчество Шукшина в сердцах многих тысяч людей. А иные из нас, будь то крупный режиссер или писатель, боятся подчас: ах, как подумает о нас княгиня Марья Алексеевна или еще кто-то. В угоду мнению лишаемся какой-то важной художественной ценности, принципиальной детали, что делает образ неправдоподобным. Может, так и спокойнее, но настоящего произведения не создашь. У нас сегодня праздник. Как у хлеборобов праздник урожая. Поработал, попотел, потрудился – теперь пожинаешь плоды. Так все сделано или не так – это другой вопрос. Не может быть, чтобы о книге, о любом ином явлении искусства существовало одно мнение. Кто-то хвалит, кто-то высказывается явно критически – тут требовать единодушия нельзя. Для меня важно одно: если найдет этот фильм сочувствие и благой отклик в сердцах тех, кто воевал, мы будем считать, что наше дело сделано. Было бы не совсем верно говорить, что это поклон тем, кто погиб. Здесь есть, конечно, доля правды. Но это прежде всего поклон живым. Живым, которых уже остается очень мало. На днях получил я из Саратова, от ребят из промышленно-педагогического техникума, мою книгу, которую читал Гагарин, и копию его экзаменационной работы по ней. Это уже история, а ведь он учился по «Поднятой целине». И я подумал: вот еще одно подтверждение того, что стареем, что время не ждет. Давайте же торопиться, дорогие друзья!

В заключение вечера Шолохов еще раз поздравил весь коллектив, создавший фильм «Они сражались за Родину», с праздником свершения, с праздником сделанного, завершенного. Это великое дело, это чувство освобождения творческого. По всему было видно, что не очень-то хотелось расставаться Михаилу Александровичу с теми, кто за время работы над фильмом стал близким и дорогим, но всему приходит конец. Снявшись на память со съемочной группой, Шолохов уехал. Мы еще долго не расходились, вновь и вновь вспоминали то, что услышали и увидели в тот вечер. Прав Анатолий Калинин: грандиозно, непостижимо. А рассказанное здесь – только малая часть увиденного и услышанного».

Этот очерк был опубликован дважды: в книге «Родные судьбы». Издание второе, дополненное (М.: Современник, 1976) и в книге «Мятежная душа России» (М.: Советская Россия, 1986).

И, вспоминая, жалею о том, что не было записи этой встречи. Правда, напротив меня за столом сидел журналист из Ростова, специальный корреспондент «Литературной газеты», и записывал на магнитофоне, но эта запись так и не появилась в печати.

И еще жалею, что не поддался уговорам А.В. Калинина, просто подталкивавшего меня к группе Бондарчука, которая расположилась перед фотографами с М.А. Шолоховым в центре.

– Идите, Виктор Васильевич, снимитесь на память. Такое, может, не повторится.

Но я заколебался. Вроде бы Шолохов при встрече узнал меня, остановился, протянул руку, а потом дружески обнял, и мы расцеловались; но он изъявил желание сфотографироваться с киношниками, думал я, буду непрошеным, неприглашенным. И что-то удержало меня от этого, а всего лишь несколько шагов отделяло от этой группы. Может, ждал приглашения от самого Михаила Александровича? Не знаю...

9. Письмо секретарю ЦК КПСС М.В. Зимянину в августе 1976 года

В середине 1996 года позвонил мне главный редактор журнала «Источник», успевший привлечь наше внимание острыми и очень серьезными публикациями «Из Архива Президента Российской Федерации», и спросил:

– Виктор Васильевич, вы помните свое письмо в ЦК КПСС в августе 1976 года?

– Конечно! Еще бы мне его не помнить! Оно написано в один из самых тяжелейших периодов моей литературной деятельности.

– Так вот мы его хотим опубликовать, если вы не возражаете.

Я не возражал. И тут же вспомнились события тех лет после выхода книги «Родные судьбы» в 1976 году. Несколько раньше, в 1974 году, «Родные судьбы» вышли в обескровленном и урезанном виде: цензуpa сняла статью-очерк «Герои Булгакова», примерно пять с половиной листов, можно сказать, хребет книги, на котором все держалось. Вспоминаю, что я очень волновался за сборник, цензура слишком долго держала в своем плену, я постоянно спрашивал Валентина Сорокина о судьбе сборника, он постоянно утешал меня, уговаривал не беспокоиться, все идет нормально, скоро, скоро... И вот его телефонный звонок в редакцию «Литературной России», где я в то время работал зав. критикой, попросил приехать в издательство. Зачем? Он не сказал. Я что-то почувствовал, тревожно забилось сердце, тут же собрался, приехал, он очень внимательно, даже ласково поздоровался со мной. Как больного, осторожно усадил меня, предложил кофе. Тут не до кофе, я уже не сомневался в том, что он скажет, но все еще надеялся, что мои мрачные предчувствия не сбудутся.

– Ты мужайся, Витя, цензура сняла твоего Булгакова, но мы дадим массовый тираж, ты ничего не потеряешь.

Я с ужасом смотрел на него.

– В деньгах по крайней мере, – тут же добавил Сорокин.

Я поднялся и отошел к окну, и слезы невольно покатились по щекам, как я ни старался сдержать свои чувства. Мне стыдно сейчас вспоминать о своей слабости, неловко и писать об этом, но такой силы был удар, что и до сих пор при воспоминании об этом драматическом для меня эпизоде сердце мое учащенно начинает биться. Столько возлагалось надежд на эту статью.

– Витя, – понимая мое состояние, тихо произнес Валентин Сорокин, – клянусь тебе, что мы переиздадим твою книгу с этой твоей работой. Я ничего не мог сделать на этот раз, дошло до главного цензора, он-то и приказал снять.

Да, было время, что против цензуры никто не мог выступить.

Но время шло, разговоры о вмешательстве цензуры широко разошлись по нашим литературным кругам, началась борьба за восстановление книжки в полном объеме. И книжка вышла в 1976 году, как и замышлялось. И на этом настояло издательство благодаря Валентину Сорокину.

И что тут началось – просто трудно сейчас представить. Меня трепали, как только могли. Я чуть ли не предатель, знал, что подкидываю гнилой материал, и молчал. Предлагали писать объяснительные записки, в которых нужно только признать свои ошибки. Какие ошибки? В чем я ошибся? Ну что тебе стоит, Виктор Васильевич, уговаривал меня главный редактор Главной редакции художественной литературы Комитета по печати РСФСР Петр Александрович Карелин, написать, что ты не знал о Слащове всей правды, что он действительно повесил в Краснодаре нескольких рабочих...

Ну что я мог возразить? Не в Краснодаре, а в Симферополе...

А дело приобрело столь острый драматический разворот только потому, что Воронцову, помощнику Суслова, доложили, что в такой-то книге реабилитировали Слащова. Ну, Суслов просто пришел в ярость и приказал уничтожить весь тираж книги. Свиридов, председатель Комитета по печати РСФСР, попросил дать письменное распоряжение; тогда Воронцов позвонил председателю Комитета по печати СССР и предложил ему распорядиться об уничтожении тиража, но он тоже отказался! И тут я написал письмо М.В. Зимянину, которое и опубликовано в «Источнике».

«ДУХ ОСТАЕТСЯ, КАК И МЕТОДЫ ПОЛЕМИКИ»

О книге В. Петелина «Родные судьбы»

№1

«Уважаемый Михаил Васильевич!

Недавно в издательстве «Современник» вышла моя книга «Родные судьбы», в которой касаюсь некоторых сложных и спорных вопросов современного литературного движения. И вдруг разразилась гроза: кому-то показалось, что в книге допущены серьезные ошибки; меня начали вызывать для объяснений, поступил даже запрет продавать книгу, посыпались беды на голову руководства издательства и кому-то пришла в голову мысль лишить издательство вполне заслуженного им в ходе социалистического соревнования призового места за то, что оно выпустило «вредную» книгу.

Подобным нападкам меня подвергают не впервые. В конце 1972 года в издательстве «Московский рабочий» вновь назначенный директор тов. Борисов М.А. чуть ли не пустил под нож вышедшую в свет мою книгу и «заморозил» на какое-то время ее тираж только за одно ее название: «Россия – любовь моя», усмотрев в этом проявление национализма и шовинизма. В 1974 году в издательстве «Современник» из первого издания книги «Родные судьбы» по независящим от издательства соображениям была изъята статья о творчестве Михаила Булгакова, чем книга была обескровлена, а мне, как критику, нанесена моральная травма.

Сейчас книга «Родные судьбы» увидела свет в том виде, как она задумывалась, но на нее, повторяю, обрушились гонения. Главный редактор издательства «Современник» укоряет меня в том, что я недостаточно ответственно отнесся к выпуску своей книги, что в ней есть неточности, неверные формулировки, которые якобы могут дать пищу моим недоброжелателям, а таковых предостаточно у каждого критика. Причем с каждым днем упреков в мой адрес становится все больше. Вначале упрекали только в том, что в статье о Михаиле Булгакове я недостаточно разоблачаю самого Хлудова, делаю его этаким «ангелочком с крылышками»; и наконец вроде бы я допускаю политический перекос в оценке некоторых болезненных явлений, происходивших во время коллективизации и после нее.

С предъявленными мне обвинениями я согласиться не могу, хотя допускаю, что, может быть, можно было некоторые мысли сформулировать более четко и глубоко. Может быть, не лишним было б еще раз сказать о том, что фигура Слащова – сложная и противоречивая и оценка его исторической роли не однозначна. Но я полагал, что достаточно здесь его собственной самооценки: «Много крови пролито... Много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией...» – эти слова принадлежат генералу Слащову, которые я цитирую в книге «Родные судьбы». Конечно, я мог бы сказать и от своего имени, что его историческая вина неизмеримо велика, но это было бы топтанием на месте, а книжная страница должна быть как можно крепче уплотнена, нести новую информацию, а не повторять уже известное из предыдущего. Только эти, чисто литературные соображения удержали меня от дальнейшего цитирования предисловия Д. Фурманова к книге Слащова «Крым в 1920 году» (М.; Л., 1923), в котором дается очень точная характеристика этого белогвардейского генерала, вернувшегося в Россию, амнистированного советским правительством, много сделавшего для возвращения на родину тысяч эмигрантов и немало потрудившегося на ниве подготовки кадров для Красной Армии (см.: Большая Советская Энциклопедия. 3-е изд. 1976. Т. 23. С. 555).

Ко всему этому я должен добавить, что Слащов, со всеми его сложностями и противоречиями, совершенно меня не интересовал в данном случае, Слащов меня интересовал только как прототип литературного персонажа, который сеял зло, расстреливал, вешал, много пролил невинной крови, а когда наступило прозрение, то ужаснулся от содеянного им, мучительно страдая от неправоты своего дела, в котором играл заметную роль.

Если взглянуть на все эти страницы, посвященные Слащову и Хлудову, непредубежденным взглядом, то можно легко понять, что автор вовсе не оправдывает деятельность и того и другого, а старается лишь высветлить исторический смысл как возвращения на родину самого Слащова, так и этапы нравственного кризиса и переосмысления всей своей деятельности во время гражданской войны Хлудова, как литературного героя.

В своей книге я стремился по возможности правдиво и точно рассказать о личности и творчестве одного из талантливых мастеров русской советской литературы – о Михаиле Афанасьевиче Булгакове, которого до сих пор за рубежом противопоставляют другим советским писателям, стараясь представить его неким оппозиционером, тогдашним диссидентом. Моя позиция иная. Возможно, именно эта позиция кое-кого раздражает, и поэтому на некоторые страницы книги взглянули с предубеждением, в надежде отыскать что-то «крамольное». И пошли звонки, разговоры, слухи, распоряжения...

Все это наводит на грустные размышления: кому-то, видимо, не хочется, чтобы в нашем литературном движении царила деловая, рабочая атмосфера, кто-то искусственно отыскивает кажущиеся им ошибки и противоречия, кто-то нагнетает озлобление и разлад в литературной среде, как это произошло, скажем, после появления печально известной статьи бывшего ответственного работника ЦК КПСС тов. Яковлева А.Н. Нигилистическое отношение к работе большого отряда советских критиков, верных патриотическим традициям русской классической литературы и искусства, которое довольно отчетливо выразилось в этой статье, все еще дает о себе знать. Хорошо, что тов. Яковлева перевели на другую работу, но беда в том, что «дух» его остается, как и его методы полемики: выхватить из большой работы фразочку и обвинить автора в каких-нибудь прегрешениях против марксистско-ленинской эстетики. Такое цитатничество никогда не приносило пользы, тем более в методах руководства литературным движением.

Создается впечатление, что к так называемым диссидентам, которые все еще нет-нет дают о себе знать, в некоторых партийных и литературных руководящих кругах отношение складывается куда лучше, чем к тем, кто верой и правдой служит своему народу, внося свой посильный вклад в строительство нового общества.

Совершенно убежден, что если бы в моей книге вовсе не было Слащова, то эти «кто-то» нашли бы другие места в книге: или полемические заострения, или шероховатости стиля, или недостатки композиции, – и выдали бы все эти вполне возможные недостатки в любом творческом труде за какие-то политические «ляпы».

При всей многосложности нашего общесоюзного процесса биение его пульса четко и постоянно ощущается всеми нами, кто принимает в нем участие.

И можно с уверенностью сказать, что в советской литературе существует здоровая творческая обстановка. Союз писателей – монолитный творческий коллектив, который творит для народа, во имя народа, под руководством ленинского Центрального Комитета партии.

Я бы не обратился в ЦК КПСС с этим письмом, если бы дело касалось только литературной полемики вокруг оценки упомянутой книги. Я уже привык с этими вопросами справляться самостоятельно. Но дело, чувствуется, разрастается несколько шире, затрагивая меня не только как литератора, но и как гражданина и коммуниста. Вот почему эта полемика вокруг книги, я боюсь, может отразиться не только на моей судьбе, но и на судьбе моих близких.

Дело в том, что вот уже пять с половиной лет я стою в списках остронуждающихся в улучшении жилищных условий в Московской писательской организации: семья моя из пяти человек (престарелая мать, двое маленьких детей, жена и я) живет в двухкомнатной малогабаритной квартирке (28 м). И после того, как на меня опять вешают «ярлыки», я не убежден, что будут улучшены мои жилищные условия: ведь за дом, который только что построила писательская организация, сейчас разворачивается, как говорят, большое сражение. А тут хороший повод проявить бдительность...

И еще. Недели две тому назад, то есть незадолго до вышеизложенного, меня буквально уговорили пойти на работу в «Роман-газету». А после этих событий я почувствовал какое-то иное отношение, во всяком случае приказа о зачислении на работу до сих пор нет.

Вот обстоятельства, которые вынудили меня обратиться с этим письмом.

2 августа 1976 года Виктор Петелин, член КПСС».

4 августа М. Зимянин направил письмо Севруку В.Н.

№2

«ЦК КПСС

Справка на № 277298/762

(Имеется виза: «Ознакомился 14.Х.76. М. Зимянин»)

Тов. Петелин (г. Москва) пишет о своем несогласии с замечаниями, которые ему были высказаны в издательстве «Современник» по книге «Родные судьбы».

Книга В. Петелина «Родные судьбы» выпущена в 1976 году издательством «Современник», подчиненным Госкомиздату РСФСР и Союзу писателей РСФСР. Она состоит из статей о творчестве В. Шукшина, М. Шолохова, Ю. Бондарева, И. Стаднюка и других писателей. Как показало ознакомление с книгой, в ней содержится ряд правомерных суждений о своеобразии творческой манеры и принципах образного раскрытия характеров в произведениях некоторых советских писателей.

Вместе с тем в книге выдвигаются положения, противоречащие фактам истории, некоторые выводы автора идут вразрез с партийными оценками. В книге проявляются также групповые пристрастия В. Петелина, его склонность к односторонним суждениям о сложных явлениях советской литературы.

Так, в статье «Герои Булгакова» автор во многом односторонне трактует творчество известного советского прозаика, не раскрывает противоречивости его идейно-творческих позиций.

В связи с анализом драмы М. Булгакова «Бег» автор книги дает хвалебную характеристику белогвардейскому генералу Я. Слащову, который, по мнению критика, явился прямым прототипом героя пьесы генерала Хлудова. По В. Петелину, Я. Слащов – это «человек чести и высокого долга. Солдаты его любили. В Крыму он достиг большой популярности. Его полюбили за храбрость, геройскую удаль» (с. 188). Я. Слащов представлен человеком идеи, обремененным «моральной ответственностью за судьбы вверенных ему людей» (с.189).

В действительности Я. Слащов, бывший полковник царской армии, стал генералом в белой армии. Получил известность своей жестокостью при подавлении революционных выступлений трудящихся в городах Екатеринославе, Николаеве и в Крыму. По его личным приказам были казнены свыше шестидесяти подпольщиков Николаева, сожжено село Баштанка и расстреляно несколько сот его жителей. Впоследствии он отошел от Врангеля. Осенью 1921 года с разрешения Советского правительства вернулся на родину и был амнистирован. Как сообщается в справке Института военной истории МО СССР, 11 января 1929 года Слащов был убит по мотивам личной мести.

Предисловие Д. Фурманова к книге Я. Слащова, выпущенной в 1924 г., начинается со следующих слов: «Слащов – это имя, которое не мог никто из нас произносить без гнева, проклятий, без судорожного возбуждения. Слащов – вешатель, Слащов – палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история. В каждой статейке, очерке, рассказе, воспоминаниях о крымской борьбе 1920 года вы встретите имя Слащова только с этими позорными клеймами. Перед «подвигами» его, видимо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Врангеля – всех сподвижников Слащова по крымской борьбе. Даже сами белогвардейские писатели в первую очередь аттестуют нам Слащова именно с этой стороны».

Эта оценка хорошо известна В. Петелину (он неоднократно ссылается на данную книгу), тем не менее он умалчивает и о ней, и о многих других отрицательных фактах биографии Я. Слащова, о который пишет Д. Фурманов.

В. Петелин односторонне говорит о судьбе Я. Слащова и, стремясь уподобить его герою пьесы М. Булгакова «Бег» генералу Хлудову, искажает это известное произведение, в котором, по оценкам ведущих советских критиков, выразилась обреченность белогвардейского движения. Вопреки М. Булгакову, В. Петелин поэтизирует образ Хлудова, произвольно приписывая ему «благородство, честь, порядочность, любовь к солдатам, любовь к России и стремление отстоять ее величие» (с. 190). В этой связи в книге подвергается критике кинофильм «Бег» (сценарий и постановка А. Алова и В. Наумова) за недостаточно полное, по мнению критика, раскрытие нравственной трагедии людей, боровшихся против революции, за то, что авторы фильма якобы смеются над гибелью русских офицеров.

В. Петелин выступает против критиков, в частности против А. Луначарского, считавших, что в пьесе М. Булгакова «Дни Турбиных» не раскрыта классовая природа действующих лиц. Он утверждает, что подобное требование заставляет литературу и искусство быть «лишь иллюстрацией к газетным откликам на темы дня», приводит к «шаблону и трафарету» (с. 179).

Неверные, а иногда прямо противоречащие партийным взглядам суждения встречаются и в других статьях книги. Например, при анализе романа И. Стаднюка «Люди не ангелы» В. Петелин, говоря о действительных просчетах и ошибках, допускавшихся в определенный период в руководстве сельским хозяйством, видит их не в том, на что указывала партия, а в том, что «в стремлении сделать крестьянина похожим на рабочего пошли дальше – в крестьянине было поколеблено чувство хозяина своей земли. Он перестал быть собственником, и началась трагедия земли, которая никому не принадлежала» (с. 263).

В предисловии к книге автор утверждает, что в советской литературе есть целая группа писателей, которые «все дальше и дальше отходят от жизни народа» (с. 4) и даже «изменяют реализму». Этим неназванным литераторам он противопоставляет относительно небольшое число советских литераторов, не называя в их числе многих ведущих писателей.

Статья о М. Булгакове из сборника В. Петелина в сокращении была перепечатана в журнале «Москва» № 7. В связи с этим в МГК КПСС состоялась беседа с главным редактором журнала т. Алексеевым, который согласился с критикой статьи и признал допущенную ошибку.

Как сообщили Госкомиздат РСФСР (т. Свиридов) и Союз писателей РСФСР (т. Михалков), предполагается обсудить на коллегии Госкомитета и на заседании правления Союза писателей РСФСР вопрос о повышении идейно-научного уровня книг по литературоведению и критике, выпускаемых издательством «Современник».

По вопросу о предоставлении квартиры т. Петелину секретарь правления Союза писателей СССР т. Верченко сообщил, что он значится в списке очередников и соответствующее решение будет принято на общих основаниях. Никаких намерений исключить В. Петелина из списков в Союзе писателей не было.

Относительно предоставления В. Петелину работы председатель Госкомиздата СССР т. Стукалин сообщил, что никаких предложений по данному вопросу перед Госкомиздатом СССР ни сам т. Петелин, ни издательство «Художественная литература» не выдвигали. В случае возникновения подобных предложений они будут решены в установленном порядке.

Тов. Петелин приглашался для беседы в Отдел пропаганды и Отдел культуры ЦК КПСС, в которой ему были даны необходимые разъяснения. Тов. Петелин выразил удовлетворение результатами беседы.

Зам. зав. Отделом пропаганды ЦК КПСС В. Севрук

Зам. зав. Отделом культуры ЦК КПСС А. Беляев

12 октября 1976 года». ЦСХД. Ф. 100. Подотдел писем общего отдела ЦК КПСС. Подлинники. Машинопись.

Подписи – автографы. Источник. 1997. № 1. С. 88 – 91.

Публикация Ивана Шевчука.

Самое наивное и смешное в этом документе фраза: «Тов. Петелин выразил удовлетворение результатами беседы» по поводу тех «необходимых разъяснений», которые дали мне сотрудники ЦК КПСС. Не помню дату, когда состоялось эта беседа, но ничего хорошего эта беседа мне не сулила. Позвонил мне инструктор ЦК КПСС Алексей Алексеевич Козловский, мой старый товарищ по факультету, он работал в издательстве «Художественная литература», участвовал в подготовке сочинений СА. Есенина, а теперь вот приглашал меня на беседу в Отдел культуры. Накануне беседы я встретился с ним у Ленинской библиотеки, и мы долго и откровенно беседовали о возникшей ситуации: у него дочь, а у меня двое маленьких сыновей. А вызов в ЦК – серьезное дело... Кроме Козловского в беседе принимали участие В. Севрук и К. Долгов, который довольно настойчиво говорил о недостатках моей книги, упоминал о Стаднюке, о котором нельзя было мне писать как о родственнике, но особое место в своих обвинениях К. Долгов уделил генералу Слащову и его пагубному влиянию на события в Крыму, говорил о том, что Слащов расстреливал и вешал большевиков, оказал сопротивление Красной Армии в Крыму. И правильно, дескать, поступил слушатель красноармейских курсов, у которого в Крыму повесили брата, что расстрелял Слащова прямо в аудитории, когда он читал лекцию. Естественно, я возражал, приводил факты и документы, цитату из энциклопедии, в которой объективно говорилось о генерале, о его трагических ошибках и возвращении на родину как искупление своих ошибок. К. Долгов сообщил также и о том, что он звонил Верченко, который заверил его, что В. Петелин стоит в списке первоочередников на получение квартиры, а дом сдают в самое ближайшее время.

Вот это сообщение ответственного работника ЦК КПСС о квартире я выслушал действительно с удовлетворением. А так был спор, обоюдная полемика, которая, естественно, не дала положительных результатов.

Но эти проблемы были в центре литературных событий, и на беседу в ЦК тут же откликнулись официальные критики и руководители Союза писателей СССР.

«Нужны ли нам Хлудовы?» – строго вопрошал в своем критическом разносе моей книги «Родные судьбы» критик Борис Галанов (Борис Ефимович Галантер) в журнале «Литературное обозрение», 1977, № 1. Эта статья появилась сразу после беседы в ЦК КПСС, естественно, написанная по заказу и с полной информацией о беседе.

Та же критика раздалась и со страниц «Правды»: секретарь правления СП СССР Виталий Озеров в статье «На новых рубежах. Заметки литературного критика» вновь напомнил читателям об ошибках Виктора Петелина в книге «Родные судьбы» (1976) (Правда. 1977. 21 января). Так что линия ЦК КПСС была строго соблюдена, а извлек автор уроки из этой критики или нет, – это уж его дело.

После решений январского Пленума ЦК КПСС 1987 года критика продолжалась все в том же духе. На этот раз в «Советской культуре» профессор С. Колтахчян, вспоминая события 60-х годов, в статье «Куда стремится «единый поток». О ленинской концепции «двух культур...» и ее извращениях» подверг острой критике Владимира Солоухина, Михаила Лобанова, Вадима Кожинова и др. за то, что они стали рассматривать развитие культуры как «единый поток», как «целостность каждой национальной культуры», объясняемой «генетической памятью» каждой нации. «Положим, литературный критик В. Петелин писал, что «доброта, совестливость, сердечность – это гены, они передаются из поколения в поколение, создавая традиционные национальные свойства, черты и особенности русского характера, «русской души». Вместо Марксовой формулы о том, что сущность человека (а следовательно, и различных общностей людей) «есть совокупность всех общественных отношений», В. Петелин предложил нечто идеалистическое: главное в человеке то, что он «является представителем нации».

«Существует как бы дух народов, – размышляет Владимир Солоухин, – на протяжении веков узбек остается узбеком, русские русскими».

«Словно бы и не было ленинской концепции «двух национальных в каждой национальной культуре» с ее отрицанием существования некой единой, цельной культуры в классово антагонистическом обществе. Ведь Ленин дважды повторил слово «национальная», так как обе культуры существуют в национальных формах, создаются людьми одной национальности, но имеющими социально противоположную идеологию и психологию. Так под видом новаций началось возвращение к весьма состарившимся теориям». С. Колтахчян критикует М. Лобанова за то, что он в книге «Островский» не увидел «темного царства», которое якобы Островский разоблачил и осудил в своих пьесах. Полемизирует против статей В. Кожинова и А. Кузьмина за извращение взглядов В.И. Ленина, за упрощенное толкование литературной борьбы 20-х годов и пр. (Советская культура. 1987. 17 марта).

Но полемика вокруг этих острых вопросов продолжается и до сих пор.

Часть пятая

МОСКВА-КОКТЕБЕЛЬ-ПЕРЕДЕЛКИНО-МОСКВА

(По письмам друзей и родных (1965 – 1987)

«Иван Сергеевич! – писал Лев Толстой в апреле 1878 года И.С. Тургеневу после семнадцатилетнего разрыва после ничтожной ссоры. – В последнее время, вспоминая о своих с вами отношениях, я, к удивлению своему и радости, почувствовал, что я к вам никакой вражды не имею. Дай бог, чтобы в вас было то же самое. По правде сказать, зная, как вы добры, я почти уверен, что ваше враждебное чувство ко мне прошло еще прежде моего.

Если так, то, пожалуйста, подадимте друг другу руку, и, пожалуйста, совсем до конца простите мне все, чем я был виноват перед вами...»

Лев Толстой.

Из письма И. Тургеневу

Читая это письмо, Иван Сергеевич, по воспоминаниям Анненкова, плакал и тут же ответил, что «с величайшей охотой готов возобновить нашу прежнюю дружбу и крепко жму протянутую Вами руку». Об этом ни Лев Толстой, ни Иван Тургенев не писали в своих автобиографиях, да и биографы чаще всего избегали упоминания об этой, казалось бы, непримиримой ссоре. Только в этих двух письмах, честных и откровенных, говорится об этом. Читаешь эти письма и десятки других и вспоминаешь глубокие размышления Александра Герцена о сокровенности писем, не предназначенных к публикации, написанных под впечатлением дня, события, только что пережитого, под напором сиюминутных чувств. Письма больше, чем воспоминания, писал Герцен, на них запеклась кровь событий, это само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное. Здесь тоже много писем, в которых запечатлелось наше время, прошедшее, но тоже нетленное.

Здесь я рискую навлечь на себя недовольство строгих читателей публикацией вместе с литературными, официальными, и писем моих родных и друзей. Ценность и этих писем в том, что они написаны не для печати, не для отчета в договорных отношениях, а просто так, в порыве душевной необходимости... Отсюда их непосредственность и простота, но именно в таких письмах и отражается то, что мы обычно называем правдой жизни.

И эти письма воспроизводят какие-то подробности и детали ушедшего быта простой русской семьи, обычные заботы повседневной жизни, которые каждому понятны, есть кое-что интересное и из литературной жизни. А сколько еще не включено в книжку, сколько еще осталось за ее страницами... Сейчас музеи собирают письма из семейных архивов. Это один из таких архивов и таит еще очень много писем. Но об этом как-нибудь потом, если судьба окажется милостива к автору этих строк. Я не мог сохранить свои ответы, я писал только один ответ, не сохраняя копии своих писем, но потом завел машинку и копии оставлял, так, на всякий случай. И этот случай представился...

О. Михайлов из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Виктор!

Посылаю тебе кандидатскую диссертацию под названием «Рецензия на роман Г. Кочетовой». Теперь к «кочетововедам» прибавился еще один: я. Виной размерам – погода. Все время – дождь. Ракетки лежат зачехленные, зато я мокр, как мышь, с утра и до вечера: ведь я даже без плаща отправился, хоть бы пальто догадался прихватить. Нам все обещают перемены погоды, да вот – жди ее у Черного моря.

Беспокоюсь, как у тебя с твоей рукописью. Думаю, что по приезде я еще пройдусь по первой гл. Напиши. Завтра приступаю к Стийенскому.

Напиши, как получишь Кочетову. Я, правда, оценю ее на почте так, чтобы они испугались потерять ее, но все же. Мой адрес: Крым, поселок Планерское, дом творчества писателей, мне.

Если моя рецензия будет подписана в соответствующих инстанциях, пусть гонорар лежит – я 10 и получу его.

Все-таки надеюсь, что теннис здесь еще состоится.

Ни женщин, ни тенниса – беда!!

Мой тебе горячий не крымский, а московский (там, небось, тепло) привет.

18.04.65 Олег».

Примечание. В это время Олег Николаевич стал ведущим рецензентом в «Советском писателе». Рукопись Стийенского мы дали ему как внештатному рецензенту. А потом попросили его быть внештатным редактором. А эти заработки давали возможность работать над заветным.

О. Михайлов из Москвы в Коктебель.

«Дорогой Виктор!

Доехали быстро и хорошо – сразу улетели на самолете, попав на более ранний рейс и оставив чету Михайловых скучать в зале. Вчера – воскресение, и я, естественно, ничего узнать не мог. Только что разговаривал с Даладой – он как раз собрался ехать к Ивану Фотиевичу с твоей книгой, где цензура (женщина) произвела несколько купюр (в статье о Булгакове и «Россия – любовь моя»). Они сами перенесут купюры на другой экземпляр, и книга пойдет своим чередом. Так что, хоть неприятно, но все же лучше, чем можно было ожидать.

«Суворов» мой, как я тоже только что выяснил, уже у корректоров, деньги выписаны, но в бухгалтерии их еще нет, успеют ли к 24, не знаю. За «Наследство» будут платить 5 июня. Так что пока еще я не богат. Звонил Сорокину, пока что безрезультатно: должен был быть, однако на месте нет. Пришел и сообщил, что все в порядке: выслал в четверг и передает пламенный привет. Алла и я приветствуем из Москвы появление всего семейства Петелиных в Коктебеле. Сообщи мне свои данные (№ кассы и счета), чтобы я перевел. Обнимаю тебя крепко и желаю, чтобы хорошо работалось, отдыхалось, игралось!

22. 05.72».

О. Михайлов Ивану Петелину в Переделкино.

«Дорогой Ваня!

Спасибо за письмо. Написал тебе с опозданием, потому что прихворнул: есть у нас внутри такой красненький кошелечек с дырочками, который то сжимается, то разжимается, но вместо монеток из него по дырочкам бежит красная-красная жижка – кровь. Вот этот-то кошелечек у меня стал похуже раскрываться и закрываться, отчего и кровь забегала потише и я стал ходить, как старенький старичок – пройдусь и лягу в постельку, чтобы отдышаться.

Сейчас мне стало легче, и я тебе написал. Как ты там играешь и дружишь ли с Алешей? Теперь ты стал старшим братиком в семье и поэтому должен быть ему примером.

Когда папа прилетит с Дальнего Востока (вместе с С. Семановым я, бросив работу в «Литературной России», отправился в счастливую командировку к пограничникам. – В. П.), я обязательно навещу тебя, мы с тобой погуляем по даче и найдем огромный гриб, из которого бабушка сделает что-нибудь очень вкусное, как она умеет. А может, с мамой и папой пойдем на пруд?

В общем – придумаем что-нибудь. А пока я передаю приветы маме, деду и бабушке и вместо подписи рисую себя, какой я сейчас хилый. Целую тебя, Ванюша, а вот я.

Август 1974 г.».

Далее идет талантливый рисунок «старенького старичка» и надпись: «Это я гуляю, как старичок, а сейчас прыгаю понемножку снова».

Из Москвы в Коктебель.

«Дорогой Виктор Васильевич!

Благодарю Вас за поздравление по случаю праздника 30-летие Победы и в свою очередь выражаю Вам те же добрые чувства, правда, уже в связи с прошедшим юбилеем.

Как Вы помните, я уже говорил Вам, что Ваше предложение мы безусловно поддерживаем («мы» – это редакция). Думаем, что книга хорошо подошла бы к 77 году, 60-летию Октября; поэтому мы (то есть вся та же редакция) включили ее в план 77 года. Теперь поджидаем реакции властей предержащих, на позитивность которых рассчитываем вполне. Скорее всего в мае – июне она станет фактом, как и все, что за этим следует.

Разумеется, тем самым в какой-то мере определяется аспект книги: А.Н. Толстой как писатель-патриот; органичность патриотических мотивов в его творчестве (видимо, не через «Хромого барина» и т. п., а через «Петра»); коренная трансформация их в советский патриотизм; действенность патриотических чувств в эпоху схваток с врагами (вплоть, и может быть в особенности, до «Русского характера»). Конечно, все это Вам и без того понятно, и если я говорю о таких простых вещах, то с той только целью, что нам с Вами все же надо как-то оправдать выход книги именно в Воениздате – не в глазах начальства, а перед миллионным читателем, которому до всего есть дело.

Иван Фотиевич стал нашим лауреатом, вчера по всему этому событию был у нас сабантуй.

Редакция предписывает Вам хорошо отдыхать, набираться сил, ибо предвидит, что за толстовскими делами у нас последуют и другие общие дела.

Обнимаю и приветствую Вас. Ваш Г. Филиппов (главный редактор русской литературы Воениздата. – В. П.) 7.05.1975».

Примечание. С Военным издательством у меня сложились прекрасные отношения. После выхода в свет книги «Михаил Шолохов» (1974 г.) я дал заявку на книгу о А.Н. Толстом. «Судьба художника» опубликована в Военном издательстве в 1979 году.

Г. Петелина из Переделкина в Коктебель.

«Здравствуйте, наши милые папуля и Ванюша!

Позавчера отправила вам письмо, но чувствую сама, что очень торопливое письмо получилось – бабуля шла на почту и я спешила ей передать его.

У нас новостей нет. Здесь гостит Оксана и целыми днями пасу всех троих – детей (Алеше – 1,5 года, Оксане – 2, 5. – В. П.) и собаку. Псина еще так глупа, что возни с ней чуть ли не больше, чем с ребятами. Она считает их своими приятелями и все время лезет играть к ним – отбирает игрушки, грызет за ботинки, ноги, руки. Она уже скоро догонит Шаро и поэтому силы у нее хватает с избытком на всех. Характер у нее веселый – целый день носится с ребятами и никогда не унывает. Сколько ее ни гоняешь, она все равно здесь – обойдет вокруг тебя и снова – цап – кого-то за ногу. Альма грызет ребят и игрушки (по очереди), они визжат (ребята), я кричу на Альму, потом на ребят, потому что, пока я одного освобождаю от собаки, другой успевает залезть на шв. стенку, и я должна ловить их – правда, это касается Лешки. Оксана сама слезает. В общем весело и шумно! Когда же наконец удается прогнать Альму и она где-нибудь устроится отдохнуть, эти поросята, минут через десять – пятнадцать идут искать ее (им одним, видите ли, скучно). Находят псину, гладят ее, ласкают, чуть ли не целуют ее, приводят за собой к песочнице, и начинается все сначала.

Я к концу дня выбиваюсь из сил. А дед, который терзал бабулю: «Возьми Оксану сюда, там ей плохо, она вас не обременит, я сам за ней буду следить, пусть и спит у меня», этот самый дед теперь, уже с самого утра пять минут побыв с ними, рычит: «Я не могу все время ходить за ними, они все время визжат, мне надо работать! Галя, займись с ними!» и идет в кабинет звонить. А когда бабуля уехала в Москву на массаж, а я готовила обед и убиралась, деду все же пришлось провести с ними полдня до обеда. После того, как он сдал детей мне, дед, даже не пообедав, улегся отдыхать и проспал часа четыре. А выспавшись, встал зело мрачен и молчалив. Теперь, когда изредка он выходит к ребятам на полчасика, дед мужественно все выносит и уже не ворчит так. Так мы с бабулей и вертимся по очереди. Папуля, вчера я занялась уборкой домика и должна сказать тебе, что такого безобразия я не ожидала даже от тебя – грязь, мусор, испоганенная мебель, все вперемешку – рукописи, книги, письма, драные газеты, опять рукописи, газеты целые, грязные носки, папки, мешки полиэтиленовые, склянки, банки.

Это нечто фантастическое! Просто ужас какой-то!

Чтобы разобрать твою комнату – полки, стол и диван, я потратила часов шесть. Но теперь у тебя хоть можно найти то, что надо.

Нашелся, кстати, и твой пропавший Выходцев – он, бедняга, провалился за полки, да так и застрял между стенкой и полкой, за громадными кирпичами твоих папок с рукописями. И мог лежать там до скончания века. Так что говори «спасибо»!..

У нас все нормально. Очень тепло. Сегодня тридцать градусов. Все цветет – и малина, и рябина, и клубника, и земляника, и костяника, и цветы.

Ребятня довольна – не надо одеваться. Лешка пытается повторять многие слова, но пока не очень получается. Но он не унывает.

В праздники здесь было шумно. Но вот после десятого уже стало тихо. 21-го будет В. М. (Вячеслав Михайлович Молотов. – В. П.) и непременный Шота Ив. И еще ряд товарищей, как с той, так и с другой стороны.

Пишите чаще и побольше.

Папуля, получила четыре твоих письма и очень недовольна ими – написал ты их просто по обязанности, без души – просто скучный отчет, даже без отступлений. А еще писатель! Жду писем побольше и поживее. Или уж лучше звоните – хоть голоса живые. Правда, ты и говорить со мной не очень желаешь – быстренько выбалтываешь пару фраз, потом отдаешь трубку Ванюшке, а дальше ту-ту-ту. С Ванюхой мне, конечно, приятно поговорить, но расспросить о нем я могу лишь тебя, а о себе ты вообще не пишешь и не говоришь. Исправляйся!

Пишите!

Целуем – мама – Галя, Алеша и все переделкинцы.

Сынуля, милый, очень скучаю по тебе. Ты тоже пиши мне письма. Тоже присылай рисунки. Целуем тебя. Мама и Алешка».

<27.5.75> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Ванюша, милый!

Все мы – баба, деда, баба Таня, Алешка и я – поздравляем тебя с днем рождения. Желаем тебе расти крепким, здоровым и умным, набирайся там сил. Они тебе очень пригодятся здесь, когда вернешься. Альма уже выросла здорово – раза в четыре. А к твоему возвращению она вырастет еще – станет, наверное, такой, как Шаро. Так что тебе потребуется много силенок для борьбы с ней и для защиты Алешки. Он и сейчас уже не может с ней справиться.

А еще у нас есть теперь шведская стенка – ее сделал дядя Боря Стадник для вас. Алешка ее уже освоил – забирается до самого верха (а это метра два с половиной) без моей помощи – я только страхую на тот случай, если сорвется. Так что, Ванюха, тренируйся, чтобы не осрамиться перед Алешкой. Тот же дядя Боря починил весь транспорт. И теперь – тачанка, конь и самокат ждут своих седоков.

Приятелей твоих я не вижу. Миша учится, а Петры болеют – у Лачугина аденоиды, а у Евтушенко скарлатина. Так что хорошо, что ты в Крыму. Жаль только, что погода у вас плохая. Но ничего! Скоро у вас станет совсем тепло. Будете загорать и купаться.

Ванюша! У нас к тебе есть большая просьба: пожалуйста, ешь как следует. Чтобы мы не ахали и не охали: «как Ваня похудел!», когда ты приедешь!

Целуем тебя все-все: баба Таня, баба Нина, баба Тоня, деда, тетя Зина с Аленкой, дядя Юра и тетя Алена с Оксаной, а мы с Алешкой целуем тебя отдельно – крепче всех.

Скучаем без вас. Мама и Ал. Викт.».

О. Михайлов из Коктебеля в Москву.

«Витенька!

Здесь – рай; пока что – теплынь, море – 18°, теннис превосходный, хотя без тебя худо: играю только парные.

Жду вестей от племянницы (Кати), которая заходит справляться в ОВИР. Меня же беспокоит одно: за сколько дней надобно брать билет на поезд. Не узнаешь ли ты? Вообще с билетами проблемы быть не должно – уже не сезон и поезда не могут быть загружены до отказа, да и не полагается там, что у нас тут на ж/д наших делается.

Напиши, если выяснишь!

Теперь хочу тебя повеселить. Антропович, живший тут 4 срока, поругался со всем персоналом, а особливо с культурницей, распугивая всех на корте. Дело дошло до того, что Валерия накатала на него бумагу Ф.Ф.К. Прибыл по этой бумаге сам Ким Селихов. На общем собрании служащих и рабочих Дома он заявил, что к Ю. А. нужен особый подход. «Это не только человек очень трудной судьбы, – сказал он, – но, по нашему убеждению, талант, не уступающий Алексею Толстому». Каково? Я-то, дурак, не знал этого. Может быть, напишем с тобой монографию в «ЖЗЛ»? «Ссыльный, его судьба и романы».

Надеюсь, что у вас дома все в норме. Кланяйся Гале, коктебельский привет младому поколению, каковое, надеюсь, весной тут будет. При случае передай поклон И. Ф. и спроси, как там дела с участками? Георгий Семенов был тут и ничего не знает. А это очень важно.

Сегодня день рождения Петра Яковлевича. Он получше, но Кл. Дан. считает, что О. Б. напрасно его везла – риск.

Обнимаю тебя Олег».

<30.09.75> (Датируется по штемпелю на конверте.)

«Молодая гвардия», «ЖЗЛ» в Коктебель.

«Дорогой Виктор Васильевич!

Постыдно мне врываться в Ваш творчески-отдохновенный быт со своей чиновничьей нудьгой, а все же покушаюсь. С будущей недели, наконец, смогу приняться за прерванное чтение Вашего «Толстого». За время, прошедшее с нашей встречи, сдал в редакцию рукопись «Сеченова» (которая, однако, автору вновь возвращена на доработку), а в руки составителя В. Воронцова – в следующий понедельник – верстку «Симфонии разума» (громадный сборник афоризмов).

Параллельно с Толстым буду читать (повторно, после переработки) рукопись «Дм. Ульянов» и статьи очередного «Прометея», к которому никак не прорвусь с января сего года. Глядишь, где-нибудь улучу час-другой и для своего заветного (И.А. Гончаров). К 13 июня, конечно, не всю, но половину рукописи я Вам представлю (а остальную – ко времени, когда первую половину проработаете). Так что, надеюсь, из графика мы не выбьемся, хотя согласитесь и посочувствуйте, как редактор редактору – очень он, этот график, жестоковыен.

Вас беспокоит вопрос о реальном объеме рукописи. Мне кажется, Вам по возвращении стоило бы еще разок поговорить об этом с Вал. Ник. (В.Н. Ганичев – директор издательства. – В. П.). Дело в том, что в середине мая, когда в Гл. редакции обсуждался наш план на 77 г., было оглашено требование ЦК ВЛКСМ о сокращении общего объема наших книг будущего года на 20 п. л. Поэтому «прошлись» еще раз по всем рукописям и всех обскубили – кого на лист, кого на 2. Досталось слегка и Вашему герою. Я это сообщаю не для того, чтобы омрачить Ваши оставшиеся коктебельские недели. Думаю, Вам пока что не стоит на эту тему переживать. «Определить поточнее объем рукописи» мы с Вами сейчас все равно не сможем, а сделаем это в результате работы над ней. Получится больше обусловленного в договоре, – будем совместно бороться за большее.

Жму Вашу руку. Ю. Лошиц

27 мая 76».

Ростов-Дон

«4.Х.76

Дорогой Виктор Васильевич!

1. Вчера получил Ваш подарок – книгу «Родные судьбы». Сердечно тронут Вашим вниманием к старику. Благодарю Вас.

2. Книгу эту я купил в августе в Ростове и прочел с великим интересом. Прочел с доброй завистью, что Вы умеете так хорошо, так вдумчиво и так проникновенно писать.

Работы о Шолохове и героях Булгакова я читал и прежде. Но теперь появились новые дополнения. И все это весьма и весьма отрадно.

Ваш разгром льва – прекрасен! Мне хочется обнять Вас и расцеловать, на что я всегда крайне скуп. Молодчина Вы. Замечательную книгу выпустили. И тираж ее хорош – 50 тысяч! Маловато для страны. Но 50 тысяч – это здорово!

3. А я болею с января. Спазмы сосудов и коронарная недостаточность сердца. По ночам – удушье. Паршивая это штука, Виктор Васильевич. И рановато она пришла ко мне. Лежу. Хожу по парку. Сижу на балконе. Да, рано придавило меня. А дел незавершенных и архиважных – ворох!

И жена тяжело больна. Предполагают «рак горла». Такая грусть и драма в доме, что просто ужас.

4. Прислал мне свою книгу Ф. Бирюков. Начал читать. Книга добротно сделана. Но критикует он Якименко и других очень робко. Избегает прямых названий и имен, часто отсылает к примечаниям в конце книги, а там только название журнала, дата, номер, страница.

Это мне не по душе. Бить так бить!

Но книга нужная. Он поднял из архивов то, чего никто не открывал 50 лет. Это очень здорово и крепко!

Очень прошу Вас, напишите о его книге хорошую рецензию для жур. «Наш современник». Я буду просить С. Викулова, чтобы он нашел ей место вне очереди.

5. Дошел слух, что где-то на Секр. Союза писателей Якименко поносил мою книгу. Вы об этом хорошо знаете подробности.

Черкнули бы мне, где, когда, при ком и что говорил этот подонок?

6. Поправлюсь, попробую написать рецензию на Вашу книгу.

Обнимаю. Конст. Прийма».

Ростов-Дон

«10 февраля 1977.

Дорогой Виктор Васильевич!

1. Прочел в журнале «Рапповская подворотня» статью Гулан Авербиковича о Вашей прекрасной книге «Родные судьбы».

Ну до чего гнусная и подлая это тварь! И нет на нее мора – чумы и рака. Ведь унесла же преждевременно судьба профессора Власова, чудесного человека, а вот мразь – живет, да еще паскудит на бумаге.

Судя по линии В. Озерова, Л. Якименко, А. Беляева и Ю. Суровцева, в Союзе писателей и его журналах возрождается и насаждается культ рапповцев.

Гляжу на это (и на то, как с этим мирятся Марков, Храпченко и др.) – и тошно становится.

Надо было мне идти в садоводы-виноградари, в лесники! Но черт повернул на эту стезю – литературную. Как жаль!!!

2. Могу сообщить Вам, что год 1976 был у меня – паршивый. Тяжело болела жена. Полагали, что раковая опухоль в горле. И это вымотало уйму энергии. Но, слава богу, опухоль была не злокачественной.

Мне Союз писателей СССР давал в 1976 г. свою командировку в Болгарию посмотреть (и быть может, купить) архив б. команд. Вешен, восстанием – Кудинова.

Но и я болел: спазмы сосудов гол. мозга и коронар. недостаточность сердца. Врачи не разрешили поездку, и командировка – пропала.

Начал было новую работу, условное название «Шолохов в объятиях РАПП». Но здоровье не позволяет выехать в Москву для просмотра архива, документов.

3. Думаю, а кого бы привлечь, чтобы, скажем, через «Мол. гвардию», «Наш современник» или «Москву» дать зубодробительный ответ Галан Авербаховичу?

Надеюсь все же к концу месяца вырваться в Москву. Обнимаю.

К. Прийма».

Г. Петелиной из Коктебеля.

Май 1977 – май 1978

«Здравствуйте, мои дорогие и любимые!

Вот и уехал я от вас, помахал вам рукой, а вы даже не оглянулись, долго еще брели неторопливо, посверкивая красной шапочкой Алеши.

В купе все раздражало меня. Три женщины неопределенного возраста несли всяческую ерунду о своей работе:

– Нет, у него ничего нельзя понять. Как-то вызывает меня и что-то говорит, ничего не поняла, переспросила, опять ничего не поняла, а в третий раз уловила что-то про техническую документацию, переспрашивать не стала, целый час рылась в папке технической документации, так ничего не могла угадать, нет того номера, о котором он говорил. Опять вызывает...

– Да, я тоже однажды на собрании пыталась вслушаться, что он говорил, так ничего и не поняла, ведь ему же всегда приходилось делать заключающее слово.

– А Иорганидзе может подписывать приказы, – вмешалась еще одна, молчавшая до сих пор.

– Да и не только он, но даже и Лавров.

«Господи, за что же мне такое наказание», – думал я, независимо усевшись на свое место и устремившись в окно. Долго не смотрел в их сторону, до рези в глазах. А за окном мелькали деревья, зазеленевшая трава, еле-еле проклюнувшая из земли, грачи или галки тучами поднимались над лесом в поисках, видимо, строительного материала для своих гнезд. «Вот я улетел из своего гнезда, такого прекрасного и замечательного», – не отрываясь от окна, думал я. А треп все еще продолжался, ничто не могло смутить эту поднаторевшую в командировках публику.

– А ты, Лариса Семеновна, купальник взяла, говорят, там загорать можно.

– Да ты что, Наташка, у нас и времени-то не останется, с утра до ночи придется на базе околачиваться. Знаешь, сколько там работы нам предстоит, всех обегать, у всех подписать, был же лагерь на сто человек, а теперь на двести да семьдесят человек обслуживающий персонал.

Не выдержал этой болтовни, вышел из купе, встал у окна, а там уже по всему вагону выстроились Борщ с женой, Евгения Федоровна с Алешей и многие-многие другие. И с этой стороны пейзаж был таким же веселым: мелькали березки, небольшие деревеньки, спешили куда-то люди с рюкзаками. Больше часа простоял я в коридоре, а в нашем купе жизнь забила ключом: мои спутницы начали распаковывать свои пожитки и собирались обедать. Потом куда-то смылись: оказалось, в другом вагоне кто-то из их знакомых тоже ехал в Феодосию. Тут уж я вздохнул с облегчением: распаковал свою сумку, хлебнул чуть-чуть из баклажки и съел почти все мясо, очень вкусно было, так что не зря ты старалась, Галя.

Так вот и добрался до Феодосии, спал, конечно, неважнецки, выстоял очередь, побрился, позавтракал, послушал интересную информацию о том, как каждая кормила своих детей, какие они (росли на искусственном молоке), сейчас у них прекрасные дети. Один из них принес котенка, отдал какому-то мальчишке пять рублей. А этот мальчишка сказал, что если он не даст пять рублей, то он утопит котенка. Вот так!

Смотрю на перрон, а моего Олега как и не бывало здесь. Еле выполз, помогли эти «тетки», как скажет потом Олег. Добрался до автобуса, автобус уже набит, деваться некуда, пошел за такси, такси все уже разобраны, ну, думаю, пропал. Приеду вместе со всеми, достанется что-нибудь не очень хорошее, намучаешься, а не отдохнешь и не поработаешь, как полагается. И о чудо – оглянулся: Олег бежит с распростертыми объятиями, а за ним следует такси. Расцеловались. Погрузили мои вещички и рванули в Коктебель. Правда, не одни: с нами ехал Николай Иванович Балашов. Его недавно приняли в Союз писателей, поэтому он несколько важничал, теперь ему не надо никаких отношений от Академии наук, он едет полноправным членом нашей компании. Славный человек, обаятельный...

Погода скверная, бушует море, волны доходят с грохотом до самого берега, второй день идет дождь, так что ежимся от холода, сплю в кальсонах».

«Здравствуйте, мои милые и дорогие!

Только что я разговаривал с вами, а так ничего толком и не рассказал, да и от вас ничего не добился. Ну да не важно, зато голоса ваши послушал, узнал, что все у вас в порядке, бабу Таню не обижаете, тепло вам и весело. Очень хорошо.

У нас тоже погода наладилась, было даже жарковато, душно, но сегодня снова навалился с моря туман, окутал горы плотной массой, так почти весь день мы снова кутались в свитера, и сейчас сижу в свитере и халате и пишу письмо. Только что пришел от генералов, где мы с Петром Яковлевичем с треском проиграли дважды в карты.

Надо сказать, мучительное ощущение испытывал я от этого сидения. Олег просто заставил меня пойти к ним: видишь ли, ему показалось, что они заскучали и надо их было окружить теплом и заботой. Я еле высидел этот час, настолько уже однообразны были шуточки, реплики.

Дня два тому назад решили искупаться, 10 градусов море, оба переживаем какой-то озноб все время, то ли от купания, то ли от еды, то ли переигрываем. Три дня со страшной силой обыгрываю Олега, никогда не видел его таким расстроенным.

– Ну трепещи, – говорил он сегодня, – я выспался, не пьем второй день ничего спиртного, чувствую себя великолепно...

– А я спал плохо, – захныкал я, – до часу читал Розанова, потом долго не мог заснуть, лишь часа в два заснул, а полседьмого проснулся, и ни в одном глазу, весь день работал, страшно устал.

Он довольно заурчал, предвкушая легкую победу. И начал он действительно хорошо, ряд сильных ударов по линии я с трудом отбил да так удачно, что мяч оказывался в противоположном углу корта, он добегал и посылал точно за сетку. Счет 4:4, 5:5. Ну, думаю, если я его не сломаю, то проиграю, силы уже на исходе. Прошли две мощнейшие подачи у меня. Олег еле-еле отбил, но я успеваю послать мяч в дальний от него угол корта. 6:5, 7:5.

Все было бы хорошо, но пришли генералы. И начались всхлипы...

После каждого удачного удара на лавочке, где сидели генералы, раздавались аплодисменты, чаще всего, как ты сама понимаешь, аплодисменты раздавались в адрес Олега, и он быстро набирал очки во второй партии. 5:3. Но моя подача. Собираюсь со всеми силами, первая подача проиграна, вторая проиграна. 0:30. Еще два мяча подаю осторожно, лишь бы подать, не промазать. Олег, я хорошо знаю его психологию выигрывающего игрока, решил мощно форсировать выигрыш, показать О. Б., на что он способен, мячи посылает в аут. И вот тогда-то я уже решил показать, на что я способен, бегаю за каждым мячом, будто и не играли полтора часа, и все стало получаться, пошли резаные свечи, мощные драйвы (мяч, пущенный по диагонали), еле-еле сравнял.

Наблюдая нашу игру, Петр Яковлевич произнес:

– Да, Виктор Васильевич и на корте работает, настоящий рабочий человек, а Олег ленится, не бегает за каждым мячом...

Партию отложили, Олег снова в недоумении: как же он не сумел выиграть такую выигрышную для него партию.

Бросили свои вещи, накинули халаты и побрели на море. Уже возвращаясь, я сказал:

– О господи, даже на корте нет от них покоя, ведь святое место было, куда им вход был запрещен, а ты обласкал их, пригласил, чуть не испортил мне игру, уж не говоря о настроении...

– Нет, Витя, ты не прав, посмотри, какие они несчастные, ты видел, как они возвращались с корта, бедные, одинокие, несчастные, угар литературный прошел, признания нет, друзей нет, и ничего в жизни им не светит, пожалеть их надо, обласкать.

– Жалко-то жалко их, но зачем ей литературой заниматься, жили бы как все люди.

И когда мы подходили к площадке напротив столовой, Олег призывно воздел к небу руки, как только на набережной показались генералы. И от уныния у них не осталось и следа. Она повеселела и тут же предложила зайти к ним поиграть в карты. Они пошли готовиться к игре, а мы пошли ужинать. Я и не собирался идти, хотел побольше написать тебе о нашем житье-бытье, но Виктор Лихоносов запротестовал. Ольга Борисовна на вечер дала ему машинку, и он хотел пописать на ней.

– Ну хоть часок поиграй, дай мне поработать, плохо вижу, когда написано от руки. Мне надо посмотреть, как это выглядит перепечатанным. А через часик я сменю тебя. Точно.

Делать нечего, пошли. Проиграли час, а Лихоносика все нет. Но уж терпения не осталось выслушивать ее причитания, видеть ее судорожные движения, которыми она ловко закрывает карты, особенно когда мухлюет. Я-то не замечал, а Олег мне только что признался, что раза два она покрыла не так, а потом раза два сбросила шестерки, которые она складывает рядом на столе, будто для захода будущего, в колоду «битых» карт. Ну что, придется следить за ней.

А в десять часов, когда начался хоккей, они снова сидели у Олега на этот раз и предлагали, пока не начался матч, поиграть в карты. Так провалился план Олега. А план заключался в том, чтобы с ними поиграть до хоккея с тем, чтобы они остались довольными дома, но не тут-то было. Весь вечер с ее стороны раздавались протяжные, крикливые возгласы:

– Ой-ой, что они делают. Ну-ну, господи, Петя не мешай мне. Ты ничего не понимаешь. Это же игра на весь мир. Это ж наш престиж.

– Коша, – говорил генерал, – не волнуйся, опять ночь не будешь спать.

– Как не волнуйся? Тут такое творится.

Так что, сама понимаешь, сегодня, когда я доканчиваю письмо, мы с Олегом крепко пропесочили ее: так сорвался план пожалеть их.

Все нормально, целую всех вас.

3 мая 1977 года».

«Здравствуйте, мои милые и дорогие!

Вчера послал я вам письмишко, а сегодня почувствовал, что ничего так о себе и не рассказал. Может создасться у вас впечатление, что мы только играем в карты да в теннис. На самом же деле не так: вчера же я написал рецензию в семь страниц, прочитал страниц 300 рукописи, а сегодня снова сижу и работаю. Так что с утра до пяти оба работаем, а потом он заходит и делится своими замыслами. Как писать роман дальше? Что главное в нем? Здорово мучается наш молодой романист. Он дал почитать страниц шестьдесят своей рукописи Лихоносову. Тот прочитал страниц пятьдесят и говорит:

– Ты понимаешь, все хорошо, но с композицией у тебя не все в порядке. Ты хотел по-катаевски сначала, а потом перешел на пушкинскую традицию, когда все цепляется одно за другое.

– Я хотел, чтобы логически вытекало одно из другого.

– Нам же не важно, что ты думал, когда писал, ты же не будешь каждому читателю объяснять, как ты хотел логически развить события и образы, он ведь только читатель. Разорвано получается, ты покажи это.

И вот уже второй день Олег после этого разговора с благодарностью говорит о Лихоносове.

– Как он мне помог. Я и сам все думал об этом, но не знал, что с этими эпизодами делать, а сейчас так все стало ясно. Все мои герои жили как-то обособленно, а сейчас я ввожу письмо Аллы, которое она мне написала в Грузию. Я только что вступил в Союз писателей, поехал в первую командировку, задержался там, там же и получил ее письмо. Трогательное письмо, но тогда я ничего не понимал. Теперь мне яснее стало, что надо добавить и про семью моего героя. Сколько моя мама доставляла Алле хлопот, как она ревновала своего «задрипона» (так Олег величал своего отчима. – В. П.) ко всем женщинам, в том числе и к Алле. Представь себе, она часами ходила по маршруту задрипона и вымеряла, сколько ему понадобится времени от магазина до дома, сколько от рынка до дома. И если на несколько минут опаздывает, то устраивала ему такие концерты, что мороз по коже продирает даже сейчас. А однажды, смешно сказать, поливала кипятком лифт, заподозрив, что он возвращается с какой-то женщиной. Каково же было ей, когда она увидела ошпаренного задрипона с каким-то полковником, отставником, конечно.

Вот так, Галина Ивановна, и живем. У меня пока дела крутятся только вокруг рецензий: ведь их было шесть, сейчас поменьше, думаю раскидать их за три дня, может, за пять, а потом начать «воениздатовской» книжкой заниматься. Попробовал я заниматься этим с самого начала, ничего не получилось, ни одной мысли не приходило, так выхолостила меня зима. (Борьба за квартиру.)

Намеревался я тебе писать каждый день, передавать все наши разговоры, бывают очень интересные, но тогда, я почувствовал, я ничего больше не напишу.

Галя! Олегу очень понравился мой массажер. Он будет в Москве числа десятого. При случае не могла ли бы ты купить ему и Лихоносову, они не хотят отставать от меня, уж очень я нахваливаю его воздействие, Олег считает, что поэтому-то я у него и выигрываю.

Все время вспоминаю прошлый год. Как я был тогда счастлив от возможности нашей поехать вместе, сейчас все время думаю об этом, всегда будем вместе ездить. Так хочется, мамуля, особенно утром, чтобы мы были вместе.

Ребятам, моим милым мальчикам, завтра напишу, кажется, мне что-то интересное приснится.

Целую, целую, целую...

Ваш повелитель и слуга Виктор Петелин.

Мама! Все у меня в порядке, чувствую себя нормально, хоть давление, как Клава сказала, еще не совсем в норме. Ну ничего. Целую тебя, всем нашим приветы и поклоны.

4 мая 1977 года».

«Здравствуйте, мои дорогие мальчики!

Поразительный случай произошел вчера. Сижу я за своим письменным столом и работаю. Чувствую, что устал. Встал, прошелся по комнате, взмахнул несколько раз руками, но усталость не проходила, тогда я взял лежавшую на столе конфетку и съел. Откуда она, эта конфетка, подумал я. У меня таких не было: в яркой блестящей обертке лежит маленькая горошинка. Но и на этот раз усталость не проходила. Тогда я прилег на кровать и начал думать о том, как здесь оказалась эта конфетка. Странно, думал я, я же ничего не покупал, дядя Олег тоже ничего не приносил сюда. Откуда же она взялась?

– Это мы ее тебе принесли и подкинули, чтобы ты ее съел и поговорил с нами.

– А кто же это вы?

– А ты повернись и посмотри на балкон, увидишь.

Я повернулся к балкону и увидел двух смешных, нахохлившихся воробьев. Ясно было, что они чем-то недовольны.

– Зачем же вы мне подкинули эту конфетку?

– Ты разве не помнишь нас? Мы все время летали у вашего балкона в прошлом году, – сказал один из них, – и теперь тоже там же бываем, но там совсем другие люди. А где же мама Галя, Ваня и Алеша? Они нам частенько оставляли очень вкусные крошки от булочек, от настоящих конфет, мы славно пировали тогда, а сейчас там ничего не бывает. Пусто все там. Вот мы и подкинули волшебную конфетку, тот, кто ее съест, начинает понимать наш язык. Так где же они? Так хочется на них посмотреть. Ты понимаешь нас?..

– Ох, какие славные воробушки. Конечно, понимаю, и все вам сейчас расскажу. Не приедут они в этом году. Ваня учится в школе, Алеша не хочет оставлять его одного, а то Ване будет скучно. Давайте вот что придумаем! Не хотите вы слетать к ним в Москву? Я им напишу, чтобы Ваня и Алеша покормили вас настоящими крошками. Ладно? Хорошо?

– Нетушки. Сейчас мы не можем полететь в Москву, мы ждем, когда ты получишь фотографии своих мальчишек, мы тоже хотим на них посмотреть.

– Каких фотографий?

– Апомнишь, вас фотографировал дядя Аскольд Якубовский, вы только приехали и пошли вместе с ним фотографироваться, он в тот же день уехал, вот только сейчас они идут по почте, очень хорошие фотографии.

– А потом полетите к моим мальчишкам?

– Может, и полетим, мы еще подумаем.

Неожиданно кто-то сильно застучал ко мне в дверь, я вздрогнул, вскочил с постели, пошел открывать. В дверях стоял дядя Олег и держал в руке конверт, а в другой – фотографии.

– Ты посмотри, какие хорошие фотографии прислал Якубовский тебе. Как здорово и четко получилось.

Но я быстро повернулся к балкону, чтобы посмотреть, есть ли там воробьи. Воробьи были, что-то чирикали, но я ничего не понял: видно, кончилось время действия конфетки.

– Ты что не смотришь на фотографии, а смотришь на балкон? Воробьи как воробьи, их тут много.

– Ты подумай, только что мне эти воробьи сказали, что сейчас мне принесут фотографии моих мальчишек, что они ждут не дождутся, что они готовы даже полететь в Москву, чтобы повидать их, так они соскучились.

– Да что ты сказки рассказываешь, не может этого быть, воробьи не разговаривают.

– А конфетка?

– Какая конфетка?

– Волшебная...

Целую вас, мои милые славные мальчишки. От меня поцелуйте маму и бабу Таню, крепко-крепко...»

Впервые, может быть, за свою жизнь я написал довольно резкое письмо Галине Ивановне, которая выразила недовольство тем, что я продлил свое пребывание в Коктебеле на десять дней: в эти майские дни Коктебель отмечал столетие Максимилиана Александровича Волошина, собирались гости из разных городов Советского Союза. В эти дни я часто встречался с Марией Петровной Волошиной. В одну из встреч, когда я спросил ее, почему Волошин не уехал в эмиграцию, она среди прочего сказала: «Волошин остался в Коктебеле только потому, что: «Родные дети не бросают больную мать». Он часто повторял эту фразу, отвечая на вопросы, похожие на ваши, а скольких попавших в беду в смутное время спасал он, и красных, и белых».

5 мая 1977 года

«Галя!

Не сердись. Нельзя такие важные вещи, как писание писем мужу, делать под впечатлением сиюминутного несогласия со мной. Всему виной твой взрывной, а потому и вздорный характер, принесший мне много горя и разочарования. Вот и сейчас ты даже не подумала, что значат для меня эти лишние какие-то десять дней. Здесь состоится сессия, так называемые волошинские чтения, впервые организованные за шестьдесят лет нашей власти. Сюда приедут современники Волошина, современники Алексея Толстого. Весь Коктебель будет жить какой-то праздничной жизнью, не гулянки, конечно, что ты вполне естественно связываешь со словом праздник, а праздник духа, победы чести над тьмой и злобой, сколько лет предавали забвению многие русские имена, в том числе и имя Волошина, а сейчас создана юбилейная комиссия и т. д. и т. п. Ведь в воениздатовской рецензии на мое сочинение прямо говорилось, что я делаю Алексея Толстого учеником Волошина, и это резко осуждалось, конечно. Нужно было делать его учеником Горького, тогда другое дело. Но ты всего этого не знаешь и не понимаешь, потому что никогда за эти девять лет не вникала в мою духовную жизнь, в мои литературные интересы и замыслы. Ты все это время была лишь моей женой, матерью моих детей, но никогда не была моим другом, товарищем по моей литературной судьбе и борьбе, что ли. Отсюда и твое раздражение по поводу того, что ты не можешь сходить подстричься, а я тут занимаюсь всякой ерундой, что тебе тяжело, а я тут вроде бы развлекаюсь и отдыхаю.

Но я твердо надеюсь, что слетит с тебя этот вздорный дух сиюминутности, все взвесишь на весах мудрости и терпения и поймешь, что по-другому я никак не мог поступить, ибо надеюсь здесь повидаться со старушками, которые в Москве и Питере мне недоступны, а здесь мы будем в центре этого события.

Целую, до скорого свидания. Виктор Петелин, член СП СССР.

Это я напоминаю тебе, кто я и что работа для меня много значит в нашей общей жизни.

17 мая 1977».

Примечание. С грустью и досадой вспоминаю то время... Как я несправедлив был в этом письме. Да, действительно, Галя много внимания уделяла детям, меньше мне, но на первых порах помогала мне в работе над биографией А.Н. Толстого. Я приносил из архива письма Толстого и его родных, а Галя их перепечатывала. Огромная работа, мне оставалось их только прочитывать и использовать в тексте книги. Но ужас был в том, что Галя забеременела, а я в Коктебеле, родители ее подсказывали, что надо сделать аборт: два сына есть, а Виктору Васильевичу – сорок восемь. Галя ждала меня с нетерпением... Какие тут отсрочки... С моим приездом все и разрешилось: родилась дочь, Ольга, такая долгожданная, какие радостные письма писала Галина Ивановна из роддома. Этого не забыть: радость снова вошла в наш дом.

В. Сорокину из Коктебеля.

«Дорогой Валентин Васильевич!

Сколько я ни пытался дозвониться до тебя, как только ты вернулся на работу, ничего не получилось: только что был, вышел, пошел обедать, уехал в комитет, в ЦК и т. д. и т. п. Звонил и домой, тот же результат. А что же будет сейчас, когда ты стал Секретарем к тому же. Просто с шести утра теперь будем занимать очередь. Ну, шутки в сторону, как говорится. От души поздравляю тебя с новой ступенькой твоей крутой и высокой лестницы, по которой ты добрался, пожалуй, только до середины. Желаю тебе добра и счастья.

Все время вспоминаю о тебе и еще по одной причине: пишу статью об Олеге Шестинском и передо мной твоя статья «Свое поколение», которая помогает мне ориентироваться в поэтических морях и океанах. Как-то встретились мы с ним в Переделкине, и он очень мне понравился своей открытостью, хотя он совсем не такой уж открытый.

Здесь, в Коктебеле, мирно и тихо работаем. Здесь Лихоносов, Михайлов, Сбитневы, а остальных никого не знаю да и знать-то не хочу. Очень устал за зиму. Дорого мне досталась квартира, вымотала всю душу, подскочило давление, чего со мной никогда не бывало, стали раздражать даже дети. Можешь себе это представить?

Как-то в феврале Лидия Матвеевна обещала достать несколько экземпляров моей книги. Может, уже достала? Вот было бы здорово. Вот видишь, хотел обойтись без просьбы, а все-таки сбился с дружеского на просительный тон. О господи, как жизнь тяжела и беспокойна.

Очень был бы рад получить от тебя письмишко. Как у тебя настроение, как дела.

Обнимаю, будь здоров.

Виктор Петелин.

До 30 мая: Крым, Планерское, Дом творчества. Май 1977 года».

Неизвестному лицу из Коктебеля.

«Многоуважаемый и дорогой Георгий Яковлевич!

С радостью обнаружил я Вашу визитную карточку у себя в записной книжке здесь, в Коктебеле, а то бы не знал, что и делать.

Дело в том, что я просил Стаднюка как-нибудь подъехать к Вам и попытаться уговорить Вас достать мне несколько книг, очень нужных мне для работы: начинаю собирать материалы для книг о Валерии Брюсове и главным образом о Федоре Шаляпине. А совсем недавно, как только что я узнал, в издательстве «Искусство» вышел первый том из трех о Шаляпине, документы, переписка и пр. Но Стаднюк, увы, заболел. Так что непосредственно обращаюсь к Вам с этой просьбой. Итак:

«Шаляпин».

Максимилиан Волошин (только что вышел, говорят).

Анна Ахматова (оказывается, тоже вышла недавно).

Вячеслав Иванов, «Библиотека поэта».

Д. Ортенберг. Время не властно. Писатели на фронте. М., 1975 г.

М.И. Гордон. Невский, 2. Лениздат, 1976 г. (Это мне нужно для книги об Алексее Толстом.)

Хотелось бы, конечно, «Зарубежный детектив», «Французский детектив», но это уж, как говорится, опоздал, не воротишь времени.

Может, что-то есть интересное у Вас по этим проблемам, которые меня интересуют еще? Очень был бы Вам благодарен за помощь: без этих книг – хоть пропадай: в библиотеке уже нет сил сидеть и конспектировать. Ну, Вы все это хорошо знаете.

В Крыму я пробуду до 30 мая. И сразу Вам позвоню. Или Антонине Митрофановне позвоните, если у Вас будет что-то для меня.

Желаю Вам доброго здоровья

Май 1977 года. Виктор Петелин».

Г. Петелиной из Коктебеля.

Май 1978 года

«Галя!

В ящике своего письменного стола нашел какое-то сочинение, которое может быть интересно и для тебя. Во всяком случае мне это что-то напоминало, но что? – так и не мог вспомнить. То ли это было с нашими знакомыми, то ли это происходило со мной во сне, не могу вспомнить. Во всяком случае мне захотелось эти «Записки» переписать, потому что посылать их в том виде, в каком они сохранились, было совершенно невозможно: листочки размокли, а некоторые были разодраны настолько, что с трудом приходилось строчку за строчкой восстанавливать.

Вот они, эти записки неизвестного мне лица. Столько событий промелькнуло с тех пор, как Он с пятилетним сыном приехал в Коктебель. Сначала Он хотел записывать чуть ли не каждый день своего пребывания в Доме творчества, а потом жизнь, свободная, бесконтрольная, так захлестнула его, что он целых два дня ничего решительно не делал, ходил, гулял, разговаривал. И самым главным его стремлением было: как бы не разбудить в его сыне скуку, тоску по маме, которую он безумно любил и не мог без нее представить своего существования. Оно и понятно: впервые за свое существование он покинул пределы дома без мамы, остался на попечении папы, который что-то важное в его представлении делал не так, как мама. А раз не так, как мама, значит, не так, как надо.

Показывал чайку, летящую чуть ли не над головой, корабль, стоящий у причала и качающийся на огромных волнах, смешную собачку или кошку, которых много снова развелось в Коктебеле. И как-то мальчик, любознательный и живой, постепенно привык к общению с папой. И не только с папой.

Как и раньше, Он приехал в Коктебель со своим давним Другом, веселым и талантливым весельчаком, который чаще всего в компаниях играл бесшабашного забулдыгу, но душевного и нежного товарища в общении повседневном и будничном.

Мальчик поверил в его шутки, рассказы, веселые прибаутки. И постепенно грусть его по маме и по дому, кажется, отошла, забылся он под давлением новых и неожиданных впечатлений.

– Папа, папа! Смотри! Сколько цветочков.

Они вышли к административному корпусу, где всегда было много ирисов и сирени.

– Вот посмотри сегодня, как распускаются эти цветочки. Чуть-чуть только наклюнулись. Ты запомни, придем завтра сюда, и ты увидишь, как цветочки подрастут, еще больше распустятся. Ты наблюдай за ними.

Он испытывал непередаваемую радость общения с сыном, которого тянуло ко всему живому и необычному. Он мог долго сидеть на корточках и разговаривать с кошкой. Сначала он бережно дотрагивался до нее, гладил, брал на руки, но после того, как его заставили мыть после этого руки и вообще запретили брать ее на руки, он стал осторожнее обращаться с ней: подойдет, присядет, что-то скажет ей и оглянется: где папа, не наблюдает ли за ним.

В первый же день, а скорее вечер, уложив сына и прочитав ему несколько страничек про Ласси, Он вытащил давно лелеемый детектив и начал с наслаждением в ожидании чего-то необычного и радостного читать его, но, увы, страшное разочарование ждало его: не увлекло его это чтиво. Потом на следующий день, вроде бы выспавшийся и окрепший, он снова взялся читать эту увлекательную историю и снова почувствовал, что все это не влечет его и он отложил его и больше не касался его еще несколько дней. Что-то тревожило его постоянно эти дни. Что же? Не мог пока понять этого и ответить себе на главный вопрос: зачем он приехал сюда, отдыхать или работать? Ни разу еще не ездил он для простого и элементарного отдыха, а тут ему показалось, что как раз отдохнуть и надо бы. Уж слишком за последние дни и недели в Москве мучила его необычная и быстрая усталость. Казалось, вроде бы ничего, встает, читает газеты, завтракает, но как только садится за письменный стол, сразу его охватывает такая тоска безраздельной скуки, тоска от всех этих рукописей, которые необходимо читать побыстрее, чтобы побольше заработать: денег надо все больше и больше. И сколько бы ни прочитал этих проклятых рукописей, все равно не хватит, чтобы обеспечить сносный уровень жизни своей большой семье.

Он со своим Другом приехали сразу к третьему корпусу, где они обычно останавливались в прежние годы. И к ужасу своему, хотя они и ждали этого, столкнулись с «генералами». «Генералы» спешили на обед, но машина перегородила им дорогу, и им невольно пришлось дожидаться, пока машина не остановится. Друзьям в машине было видно, какие недовольные физиономии были у «генералов», которые не привыкли опаздывать на обед и тем самым нарушать режим дня. И надо было видеть, как сползали эти недовольные маски при виде Друга, который первым вышел из машины и сразу же кинулся в объятия к «генералам». Им ничего не оставалось делать, как тоже выражать восторг.

– Ой, какой замечательный мальчик, – восторгалась «генеральша». – Как тебя, мой мальчик, зовут?

– Алеша, – нехотя пробурчал мальчик, не очень-то охотно идя на знакомство.

Быстро выгрузили вещи. И Он с Другом пошли оформлять свои документы в административный корпус.

Все переменилось в административном корпусе: уже не было того ажиотажа, который бывал прежде: сидела скучная Марина и просто оформляла путевки, отмечала прибытие и передавала в паспортный стол, где новый человек брал по рублю за прописку и выдавал талончик в столовую. А прежде все было иначе: Он с Другом заранее планировали операцию, сходили на станции Айвазовская, брали такси и на полчаса опережали всех приезжавших на поезде. Таким образом, они вваливались раньше всех и получали лучшие номера в третьем корпусе, уже заранее им распределенные директором Иваном Васильевичем. Нужно было только соблюсти все внешние условия игры. Теперь вместо Ивана Васильевича сидела простая Марина, все было скучно и независимо: теперь распределяла места в Москве инспектор Литфонда.

Вышли. Прошли к своему корпусу, а вещей не оказалось: «Генерал» и украинский писатель Микола все перетаскали на лавочки перед комнатами. Им ничего не оставалось делать, как с гиканьем и хохотом перетаскать свои вещи в свои прекрасные комнаты на второй этаж. И тут произошло маленькое, на первый взгляд, недоразумение, которое надолго заставило быть внимательным к мальчику. Алеша по дороге из административного корпуса сорвал одуванчик и бережно его нес всю дорогу. И когда папа взялся за очередные чемоданы, он вдруг остановил его:

– Папа! Ты посмотри, какой одуванчик.

– Да, да, хороший, – не глядя бросил отец, схватывая очередную сумку.

– А куда я дену одуванчик?

– Да вот сюда. – И папа положил одуванчик между досками, надеясь, что он задержится между досками лавки. Но одуванчик легко проскочил, содрав с себя все «оперение», и только кончик торчал, как шляпка забитого гвоздя. Легкий пушок, оставшийся от одуванчика, унес тотчас же ветерок, невесть откуда взявшийся.

Алеша смотрел на все это с каким-то непонятным выражением, а вскоре вернувшийся отец увидел, как Алеша забрался с ногами на скамейку, уткнулся в лавку, обняв голову руками, и горько рыдал...

– Не пойду в твою комнату. Я хочу к маме, – сквозь слезы прорывалось у него.

– Да как же сейчас-то, – беспомощно, не зная, что делать, говорил отец. – Ведь мы уехали от мамы за тысячу километров, ты ж помнишь, как долго мы ехали?

– Все равно хочу к маме, в Москву, Оля скучает без меня.

– А ты посмотри, как красиво вокруг! И посмотри, какое море, какое море видно отсюда. Где у тебя бинокль? Тут корабли будут ходить, а ты будешь на них смотреть через бинокль. Очень интересно будет здесь.

Он взял его на руки и понес в комнату, потому что проходили мимо люди, с большим любопытством поглядывая на них. Он взял его на колени, обнял его, и то и дело целуя его, все приговаривал самые ласковые и самые нежные слова, которые только приходили ему на ум.

(Продолжение следует.)

Целуем.

3 мая 1978 года».

«Галя!

«Записки» трудно было расшифровать, потому-то и пришлось прекратить их на самом интересном месте. Но вот вскоре появилось время, и мы дальше пускаемся следить за событиями столь драматического характера.

– Эй, Отец, ты где, – раздался знакомый голос, – я вас по всей набережной ищу. Ведь мы ж договорились.

Отец вышел на балкон. Внизу стоял Друг и призывно махал руками, как бы торопя их спуститься и идти на обед.

– Пойдем обедать, Алеша? Друг нас уже ждет.

– Никуда я не пойду.

– Ну хорошо, ты оставайся здесь, а я пойду и принесу тебе чего-нибудь.

– И есть я ничего не буду.

Но говорил он уже менее твердо, чем до сих пор. Что-то уже мирило его с его положением. И Отец второпях отыскал бинокль и дал ему посмотреть на далекий Карадаг. Мальчик взял бинокль и ничего, конечно, не увидел за разросшимися кустами и деревьями. Тогда Отец взял его на руки и поставил на кресло и долго оба рассматривали горы, море, голубой полоской сверкавшее на солнце.

Друг ушел один, а Отец и сын начали разбирать свои вещи и раскладывать их по местам. Потом, переодевшись, пошли в столовую, отдали свои талончики. По всему чувствовалось, что Алеша смирился с неизбежным и больше не заговаривал о Москве и о маме. Отец немного успокоился, у него отлегло на сердце. А что было бы, если бы он продолжал канючить, плакать и все время вспоминать о маме? От этой мысли у Отца мурашки ползли по коже.

В этот день Друг часто вспоминал Ваню, старшего сына, старался расшевелить мальчика шутками, прибаутками, которые когда-то придумал для Вани: «Бежит, бежит старушка и делает вот так: прыг-скок, прыг-скок; за ней бежит свинушка и делает вот так: ква-ква, за ней бежит собака и делает вот так: ку-ка-ре-ку; за ней бежит козленок и делает вот так: му-му-му». И так до бесконечности, пока хватало фантазии на эту перепутаницу.

Ужинал Алеша уже вполне нормально, почувствовав, что здесь не так уж и плохо.

В тот же вечер зашли навестить Г.Г. Степанова, который только что выпустил вторую книгу романа о Сергееве-Ценском и был горд и счастлив своим успехом.

Старый писатель давно уж набивался встретить их и отметить их приезд, но друзья были неуловимы, опасаясь занудливых разговоров на известные им темы, уровень которых не поднимался слишком высоко.

– Отец, вы не знаете, что Алексей Толстой был у нас в Краснодаре, смотрел домик, где погиб Корнилов, потом его возили по всем местам сражений? О, я мог бы вам много интересного рассказать, ведь я ж сопровождал его тогда.

– Г. Г., я знаю об этом.

– Вы знаете простой факт пребывания его там, но столько интересных подробностей, характерных деталей...

– Ну что ж, еще будет время использовать и эти подробности, только опишите их в каком-нибудь своем сочинении, а я потом сошлюсь на вас.

– Нет, нет, это не для печати, никогда не пропустят такие факты. Он же классик, а о классиках не говорят плохо.

Не успели они выйти от Г. Г., как навстречу им попались «генералы», обиженные, что они кому-то уделяют внимание, кроме них.

– А мы вас ждали у себя, – недовольно, но с улыбкой сказал «генерал». – И водочку настояли на полыни, как научил нас Николай Павлович Воронов.

– А, этот «лягушонок на асфальте», – беспощадно сказал Друг.

– Вы даже не можете себе представить, как он вел себя здесь. Всех поучал, ораторствовал, и с таким апломбом, что просто поразительно. Как изменился с прошлых лет. – «Генеральша» сделала судорожное движение, как будто за шиворот ей попал какой-нибудь червяк, которого она пытается выдворить оттуда. – Говорил, что для танков мы пускали не легированную сталь, а (слово совершенно невозможно разобрать, потом, может, как-нибудь еще посмотрю). Это такой ужас, такая безграмотность.

– А что ж вы не поправили его? – сурово спросил ее Отец. – Дали ему возможность торжествовать тут, как раз в той области, где вы прекрасно разбираетесь.

– Ах, вы ничего не понимаете. Если бы я была в Союзе, тогда другое дело. Мне ж предстоит вступать, а он как-никак секретарь.

– Что, так и промолчали?

– Да. Промолчала.

С радостью разошлись. Они куда-то заторопились, уж очень захотелось прогуляться по набережной, но не тут-то было. Не отошли и нескольких шагов, как вцепился в них один известный татарско-русский поэт, ныне работающий в одном из «толстых» столичных журналов заместителем главного редактора, да так вцепился, что просто не оторваться. Ясно было из разговора, что он не пьет спиртного, но не пьет только для жены, а на самом деле выпивает, если можно скрыть от нее этот факт. Намек пришлось понять и повести его к себе в номер и угостить. Господи, как он был рад причаститься: а то уже два дня здесь, а жена за ним все время следит, не удавалось обмануть ее бдительность.

Итак, жизнь коктебельская началась. Другу мерещились всяческие засады, посты, которые оказывались на самых важных стратегических дорогах, со всеми нужно было вести «светские разговоры», принимать участие в политических разговорах. А это так скучно, когда даже газет здесь невозможно было достать: продают их где-то на почте, но разве найдется столько времени, лишнего времени, чтобы идти туда?

На следующий день Отец еле-еле дождался пробуждения сына. Только полдевятого он сам начал делать зарядку, а до этого нежился в постели, то и дело поглядывая на спящего сына, боясь его хоть чем-то разбудить, скрипом своего массажера или шарканьем ног: важно было, чтобы мальчик встал в добром настроении, выспавшийся и веселый.

После завтрака их уже дожидались «генералы», готовые на любые жертвы, лишь бы залучить к себе в «шинок» Друга и Отца. Оказалось, что они «перенесли» день рождения «генеральши», которое уже прошло несколько дней назад, на дни приезда своих друзей. Что тут делать? Не откажешься ведь. Радостные улыбки озарили лица наших друзей. Очень мило с ее стороны пригласить нас на свой день рождения, который больше недели уже прошел. Немногим городничим удавалось устраивать свои дни рождения дважды в год, а тут все-таки не городничий. Друзья долго обсуждали этот предстоящий вечер. Ничего, и это переживут!

Ровно в пять часов вечера Друг вышел из соседней комнаты и гугукнул Отцу, который тоже не замедлил появиться внизу, и вместе они поднялись в соседнюю комнату, к «генералам». Увы, «генералы» помещались в этом же третьем корпусе.

На двух столах, составленных рядом, стояло скромное угощение: сыр, колбаса, лук, чеснок, возвышались бутылки водки, вина, две бутылки шампанского.

После обычных, ничего не значащих слов «генерал» взял слово:

– Дорогие друзья! Мы сегодня, хоть и с большим запозданием, отмечаем день рождения Веры Ивановны. Вы знаете, она много пережила, сейчас работает над новым романом, но все-таки как писатель она еще молодая. И вот я предлагаю выпить за ее опыт вместе с ее молодостью.

Все внимательно слушали его, повернувшись к нему вполоборота.

(Продолжение следует.)

Целуем.

Встал Алеша и отказывается умываться: «Надоело», – говорит».

«Галя!

Конечно, выпили и закусили. Поговорили о том о сем. Но все внимательно посматривали за Другом. Главное заключалось в том, что скажет он, какой поднимет тост и как его разовьет. Все собравшиеся здесь давно знали, что Друг речист, умеет сказать красиво и не шаблонно. И не ошиблись: Друг сказал так, что все после этого долго молчали.

Он встал и, держа наполненную рюмку перед собой, начал как бы тихо и задумчиво размышлять вслух о редкостных качествах именинницы:

– Дорогие друзья! Мы собрались здесь, чтобы поздравить Веру Ивановну с ее днем рождением. В Вере Ивановне столько человеческих качеств, что трудно высказаться об этом незаурядном человеке. Она столько сделала. Вы все знаете ее жизнь, ее раны. Немногим удавалось в жизни в двадцать четыре года получить орден Ленина как директор крупного предприятия. И дело даже не в том. Я не раз, проверяя мнение Веры Ивановны, приезжал к ней со своими друзьями, со своими невестами, и она редко ошибалась, давая им меткие оценки, точные характеристики. Она мне особенно дорога сейчас как великий диагностик, умеющий точно и глубоко ставить диагнозы! И она никогда не ошибалась. Вот последний случай из моей жизни. Ведь именно Вера Ивановна сказала твердое слово о Людочке с Оленьей Губы. Ведь именно Вера Ивановна первой сказала: Друг, женись, прекрасная девушка, не пожалеешь. И я был так уверен, что на этот раз все получится, что дал добро от моего имени и она звонила и разговаривала с ней. Что ж, ничего не получилось, но я до сих пор тоскую по ней, по моей Людочке, узнав сейчас то, что Вера Ивановна своим провидческим даром предвидела гораздо раньше. И еще скажу одно: в Вере Ивановне есть еще одно качество: бескорыстное служение людям – редчайшее качество наших дней.

Отец как-то невольно и незаметно для себя, поглядывая то на Друга, то на Веру Ивановну, углубился в самого себя, размышляя над словами, которые как из рога изобилия лились над застольем. «Поразительно, как легко и просто говорит он, а ведь только что, буквально за несколько часов до этого, говорил совсем другое, едко высмеивал бездарность ее как писательницы, глубокую и патологическую ненависть ко всем, кто хоть чуточку встанет на ее дороге. Да, она многим помогает, достала прекрасную шапку Другу, но он только что прочитал, лежа с жесточайшим плекситом в постели, ее рукопись и на каждой странице сделал множество замечаний. Приехал к нему «генерал», вручил рукопись, и все. Болен ты или здоров, есть у тебя работа или ты свободен, эту пару вовсе не интересует, главное им нужно. Главное, что «генеральша» поняла, что в таком виде нельзя сдавать рукопись, осмеют настоящие рецензенты, а этого она допустить не могла. Так пусть читает Друг. Она помогла достать лекарство матери заместителя главного редактора издательства, но бескорыстно ли? Она достала для Людочки импортную куртку, но бескорыстно ли? Она только что звонила Вике и сердобольно расспрашивала о здоровье ее дочери, которая заболела скарлатиной, но бескорыстно ли...»

– Вера Ивановна много тратит своего драгоценного времени, – разливался уверенный голос Друга, – тратит его на своих знакомых, на друзей и просто на всех, кто обратится к ней с той или иной просьбой. Она никому не отказывает. Она старается быть в курсе всего, что ее окружает, она всем интересуется.

«Да, всем интересуется, но зачем? – Отец умильно смотрел на своего Друга, удивляясь его способности так говорить совсем противоположное тому, что на самом деле думает. – Бескорыстно интересуется? Ха-ха-ха! Нет! Через это знание всего у больного человека она может управлять им, помогать ему через свои закрытые магазины, аптеки, наконец через «генеральскую» кассу в вокзалах, где можно достать без очереди билет куда угодно. А ведь мы все инертны, любим, когда за нами ухаживают, обеспечивают те или иные удобства. Через своего «генерала» она может многое достать. И этим пользуется как рычагом управления множеством людей, слабых, безвольных. Она должна всех держать у себя в руках».

– Так выпьем же за нашу замечательную Веру Ивановну, которая еще не раз порадует нас своими произведениями, полными жизни, подлинной и настоящей.

Все дружно встали и залпом выпили за Веру Ивановну.

Потом говорил украинский поэт, говорил с некоторым удивлением и неуверенностью, потому что все слова нашего Друга принял за чистую монету. Да, он тоже читал произведения Веры Ивановны, чувствует, что все здесь пережито и прочувствовано самой писательницей, да, он с интересом будет следить за ее творчеством, будет читать каждое ее произведение.

– Послушайте, друзья мои! – в ответ сказала Вера Ивановна. – Я действительно пишу новый роман. Написано много, но еще не закончено, и когда его закончу, не знаю. Мне из издательства сюда прислали рецензию Виктора Лихоносова на мой новый роман. Какой поразительный человек. Как он пишет о моем романе.

И снова Отец, глядя на эту старую, морщинистую женщину, не мог не вспомнить о том, как планировалась эта рецензия. Как перебирали за обеденным столом в Архангельском имена многих писателей, которые могли бы написать положительную рецензию на ее роман или хотя бы положительную с доработкой. Он знал, что и его имя упоминалось в этом ряду, но Друг поспешно отвел его имя, приведя убедительные аргументы. И вот тут же в Архангельском Друг набрал нужный телефонный номер в Краснодаре и среди этакого общего трепа о том о сем предложил написать эту рецензию. И так как «генералы» слушали этот разговор по второй трубке и там, на другом конце провода, будущий рецензент знал это, то он и не мог отказаться от заранее спланированной сделки.

Вера Ивановна между тем читала рецензию Виктора Лихоносова, в которой, правда, пока ничего не говорилось о романе. Рецензент восхищался людьми 30-х годов, их кристальной честностью, чистотой, благородством, самоотверженностью. С каким героическим упорством люди 30-х годов работали на своих рабочих местах! Как бескорыстно они служили своему отечеству...

– Ну, а дальше не очень-то для вас интересно. Тут он пишет, что мне надо еще сделать, чтобы роман был интересным и полезным для читателя. Я не о самом романе здесь хотела сказать, а о том, что наш Друг познакомил меня с такими замечательными людьми, как Виктор Лихоносов. Он бывал у меня в Архангельском, мы видели его здесь в Коктебеле, мы давно знакомы с ним, и я всегда восхищаюсь его честностью и благородством. Какая-то необыкновенная чистота в нем. Так выпьем за него, друзья мои.

Друг говорил Отцу, что писал Виктор Лихоносов в этой рецензии. Потому-то и не удивило Отца то обстоятельство, что Вера Ивановна не стала продолжать читать рецензию.

– Да здесь каждая фраза на вес золота, – проронил Отец.

Он имел, конечно, в виду мастерство отточенной фразы известного писателя, а «генерал» понял совсем по-другому.

– Да, вы знаете, Отец, Вера Ивановна просто окрылена после такой рецензии. Так работает, как никогда.

Долго еще сидели за столом «генералов». Но Друг и Отец понимали, что необходимо скорее уходить отсюда, а то произойдет то, что обычно происходило в эти дни: наступала бесконтрольность, подогреваемая «генеральшей», которая потом следила за ними, как за подопытными кроликами, подбирая те или иные слова, бросаемые каждым из них, чтобы потом словить их на том или ином.

Пришла какая-то дочь какого-то генерала. До нее Вера Ивановна уверяла, что придет «жар-птица», которую надо ловить, а потом, забыв, что говорила перед этим, стала уверять, что это вовсе не «жар-птица».

Целуем, Алеша умылся, почистил зубы, ложимся спать.

5 мая 1978 года».

«На другой день утро было пасмурным, моросил легкий дождик, направо Карадаг был словно окутан мощными черными тучами, что не предвещало ничего хорошего на целый день. Отец вышел на балкон, раздвинул шторы, ветер, холодный, пронизывающий, как говорят романисты, хлынул в комнату, подняв бумаги на столе: Отец только вчера вечером, придя от «генералов», разложил аккуратненько листы бумаги, чтобы с утра начать работать.

«Самое время работать, погода плохая, на теннис не пойдешь. Позавтракаю, прогуляемся с Алеханом по набережной да пора и поскрипеть за столом. Пора, уж несколько дней бездельничаем», – подумал Отец, возвращаясь в комнату и отыскивая глазами массажер, с которого начинал каждое утро.

Ловко работая массажером, Отец все время беспокойно поглядывал на сына, который безмятежно спал, даже и не начиная просыпаться. «Как только проснется, надо почистить ему носик, что-то тяжело дышит, с каким-то свистом. Бедный мальчик, что-то у него носиком. Может, здесь станет получше» – так думал Отец, уже размахивая руками, что предвещало начало зарядки.

Только около девяти начал расталкивать сына. Пора и совесть знать: тринадцать часов в сутки дрыхнет: одиннадцать ночью и два днем. Мама, если узнает, придет в ужас: Отец не соблюдает режим.

Голова на удивление совсем не болела. Так, легкий шум оставался после вчерашнего, только и всего. Это вдохновляло, значит, действительно крымский воздух да и вообще вся коктебельская обстановка так сильно влияет на состояние организма, что то, что подействовало бы в Москве разрушающе, здесь почти совсем не повлияло.

В хорошем настроении Отец спустился вниз, взял мальчика за руку, такую тонкую и нежную, и довольный бодрым шагом пошел к столовой: Друга они не стали ждать, так как он предупредил их, что будет спать, пока не выспится: сон для Друга очень много значил, и он уделял ему много внимания: изучил, какие таблетки и сколько и как на него действуют. Да зачем же здесь, в Коктебеле, пользоваться таблетками, сам воздух должен действовать целительно, говорил Отец, но Друг всегда возражал ему: опасаюсь, не засну, а если не высплюсь, то день потерян.

Все правильно, соглашался Отец, зная и по своему опыту, что выспаться человеку непременно надо. Сколько раз он, ложась довольно поздно, просыпался в пять или в шесть утра и никак не мог больше заснуть, а днем после двух-трех часов работы уже ничего не мог делать от усталости, глаза болели, голова плохо соображала, становился раздражительным, готовым по малейшему поводу выйти из себя.

После завтрака, к концу которого успел Друг, они вышли вместе и хотели быстренько пройти к дому «партизанской тропой», но недалеко от выхода из столовой стояли ожидающие «генералы». И как только они вышли, «генералы» сразу двинулись в их сторону, после чего им ничего не оставалось делать, как, улыбаясь, идти навстречу.

– Друзья мои! У нас есть предложение!

«Опять какой-нибудь выпивон», – мелькнуло в сознании Отца. Но он продолжал улыбаться, как бы в радостном предчувствии чего-то необычайно интересного и свежего. «Генеральша», возбужденная, взволнованная, «генерал», спокойный и уверенный, остановились на их дороге.

– Мне кажется, что нам надо поехать к Сергею Ивановичу в Феодосию, проведать его. Думаю, что он обрадуется нам...

Предложение было действительно смелым и необычным. Застало друзей врасплох.

Друг замялся, опасаясь, как бы не напиться.

– Мы все берем на себя, – твердо заявила Вера Ивановна.

– Давайте подумаем, через час сообщим вам о своем решении, – недовольно проговорил Отец. – У меня ведь мальчик...

– Ну и что? Возьмем его с собой, конечно, прокатится, поглядит дорогу, – уверенно поддержал свою подругу «генерал».

– Давайте решим через час, как договорились, – сказал Отец.

Друзья пошли домой, а «генералы» заковыляли, как показалось им, в магазин.

– Ну что, Друг, зачем нам это нужно? Как нас там встретят? Будут ли рады? Или будем все притворяться, что ничего не произошло?

– Да, тяжелое положение. Они хотят опять взять инициативу в свои руки. Хотят получить благодарность за то, что прописали дочку.

– А что? Удалось?

– Да, прописали в Красногорске, совсем недалеко от Москвы, даже ближе Архангельского.

Месяца два тому назад сняли директора Дома творчества «Коктебель» Сергея Ивановича Зазнобина за всяческие нарушения: много отдыхало тех, кто не имел права отдыхать здесь, парикмахеры, врачи, консультанты, завмаги, директора тех или иных необходимых предприятий. Год назад Феликс Кузнецов и Франц Таурин обратили внимание на то, что среди отдыхающих мало писателей и много совершенно незнакомых людей. Почему они здесь отдыхают? Спросили директора, а он ответил что-то невразумительное. Тогда через некоторое время Литфонд прислал ревизора Али Алиева посмотреть списки отдыхающих за летние месяцы. И обнаружились такие упущения, что на Президиуме Литфонда состоялось обсуждение этого вопроса, в результате чего директор был снят со своего поста. Было принято решение о новом распределении путевок. А Сергея Ивановича Зазнобина устроили председателем городского Совета профсоюза работников культуры.

В три часа вся компания коктебельцев отправилась в Феодосию на двух машинах. Перед тем как садиться в машину, Отец с тоской сказал:

– Никогда еще с таким тяжелым сердцем я не отправлялся в гости.

– Ничего, ничего, Отец, все будет в порядке. Вот увидите, встретят нас с радостью.

«Генералы» с украинским поэтом сели в первую машину, а Отец с сыном и Друг сели во вторую.

Вскоре они уже высаживались у дома Зазнобина, где дожидались их «генералы» и поэт.

– Что же вы не идете на разведку?

– А мы вас дожидаемся.

Поднялись на несколько ступенек, ведущих в подъезд, и долго звонили в дверь квартиры Зазнобина. Никто не отвечал. Расстроенные, вышли на тротуар и начали обсуждать сложившееся положение. Отец и Друг совершенно спокойно перенесли этот «удар», а «генеральша» была явно не в духе: провалилась ее операция, задуманная как демонстрация своего благородства и бескорыстия.

– Ну что? Надо написать записку, поздравить с праздниками и отправляться восвояси, – сказал Отец, втайне очень довольный таким поражением «генеральши». «Может, слетит с нее апломб и уверенность в своей непогрешимости», – подумал он.

«Генерал» да и остальные долго искали карандаш или ручку, но ничего не нашлось: оно и понятно, ведь ехали сюда налегке, не задумываясь о такой возможности.

Наконец Поэт пошел еще раз, нажал на кнопку звонка и долго не отпускал свой палец. Если нет никого, то все равно не услышат. А если есть, то должны все-таки открыть. Вдруг до тротуара донесся его громкий захлебывающийся хохот и поцелуй. Все поднялись на ступеньки и увидели Сергея Ивановича Зазнобина в объятиях украинского Поэта.

– О, черт, а мы уже хотели уходить, дай, думаю, на всякий случай еще нажму кнопку, а потом уж пойдем, – словно оправдываясь, говорил Поэт, все еще тиская в объятиях крупного мужчину в спортивном синем костюме. Все расцеловались с ним, а потом расцеловались и с его женой Клавдией Ивановной. После неловких минут, которые всегда наступают, как только процедура приветствий заканчивается, все заговорили о недавнем...

Отец вышел посмотреть оставшегося мальчика, не захотевшего переступить порога этого дома.

Целуем. Идем с Алешей на море. 7 мая 1978 года».

«Галя!

Если не надоели тебе эти дурацкие «Записки», то читай дальше.

Сына уже заманивала Клавдия Ивановна, давала ему шоколадку, обещала познакомить его со своей внучкой, но маленький упрямец решительно отказывался от всяческих предложений, хотя шоколадку уже крепко держал в своей ручонке.

– Не хочу. Не хочу, и все. Я здесь постою.

Пришлось зятю Зазнобина выйти на лестничную площадку и долго курить там, разговаривая с мальчиком.

Отец вошел в комнату, когда там вовсю шло обсуждение злободневных проблем. На столе еще ничего не было. И Друг вытащил из своего портфеля бутылку шампанского.

– Давайте отметим праздник.

Тогда Зазнобин полез в шкафчик и достал бутылку водки.

– Ну, что там шампанское, собрались такие мужики, можно попробовать и водочки. Клава, собери там чего-нибудь!

Клава вела себя довольно странно. Да и выглядела плохо. В Коктебеле она казалась гораздо моложе своих лет, энергична, весела, довольна своей жизнью и судьбой. А тут синеватые мешки под глазами, дряблая кожа лица и сутулость в фигуре делали ее изможденной и дряхлой. На стол она принесла несколько кусочков окорока на маленькой тарелочке и два огурца, мелко порезанных. Ясно было, что при такой закуске не засидишься. «И прекрасно, – подумал Отец, который уже несколько раз выбегал посмотреть сына, – не засидимся».

– Сергей Иванович! – поднимая рюмку, заговорил Отец. – Много лет мы пользовались вашей добротой и вниманием, когда вы были директором Дома творчества.

– Ну что тут, вы все имели право на это.

– Действительно мы имели право на ваше внимание, но мы сейчас говорим не об этом. Нас связали годы эти не потому, что мы были от вас зависимы и старались подладиться к вам. Нет! Нас связывала, я смею надеяться, общность интересов и общность взглядов по самым стратегическим вопросам, и вы всегда были тем человеком, который был для нас товарищем, другом. Вы дали нам столько хорошей возможности узнать Крым, узнать вас как человека. Мы не скрывали перед вами своих убеждений, своих симпатий и антипатий, мы говорили все, что думали, а это в наше время большая редкость, а главное, большая радость раскрыть себя, рассказать о себе, о своих страстях и своих страданиях. Вы дали нам не только то, что нам положено, ведь дело, в конце концов, не в комнатах, которые мы занимаем действительно временно, а в той атмосфере дружбы и взаимопонимания, которую вам, дорогой Сергей Иванович, удалось создать для нас, пусть, конечно, не для всех эта атмосфера была атмосферой дружбы и взаимопонимания, но мы потому-то к вам и приехали сегодня, что ценили в вашем лице не администратора, а товарища, старшего друга. Так что я предлагаю тост за вас, человека доброго, сердечного, чуткого к нашим проблемам и нашим желаниям. Конечно, плохо, что вы в свои пятьдесят пять лет лишены возможности делать большие дела стержневого характера, но ничего не поделаешь. Вы ввязались в большую борьбу с провинциальными средствами, и вас победили столичные «зубры» вполне закономерно. Ничего, Сергей Иванович, ваши уроки борьбы для всех нас не должны пройти впустую. Из этого все мы должны извлечь уроки. Я пью за вас, за ваших дочерей и внуков, за ваше счастье и за ваше здоровье. Как говорится, еще не вечер.

Отец говорил долго и, ему казалось, интересно, а главное, очень точно вскрывал причины поражения хорошего человека в борьбе за свое существование. Он побоялся довериться Али Алиеву, который всячески предлагал свою помощь по разоблачению столичной мафии во главе с Мэри Семеновной.

После того как выпили и закусили чем «бог послал», все шумно заговорили. Друг рассказал о том, как он два вечера подряд звонил Зазнобину в разгар самых важных событий, желая предложить ему довериться Алиеву.

– Да, моя ошибка в том, – заговорил Зазнобин, – что я не поверил Алиеву. А он дал двадцать пять рублей, как говорят, нашей сотруднице и за ночь переписал все списки. Так что у них уже были козыри.

Сергей Иванович горько сожалел о случившемся, но делал вид, что все не так страшно, как могло бы показаться. А Клавдия Ивановна просто кипела от ярости, еще не утихнувшей в ней.

– А главное, мне не нужно было ехать в Москву. Пусть бы прислали комиссию, они ничего бы не нашли. А когда я туда приехал, им нужно было как-то реагировать на «сигналы» и принесли в жертву меня. Остальные же отделались легким испугом.

– Да. Тут вы крепко ошиблись. Надо было рассказать обо всех звонках и телеграммах, которыми вас снабжала Москва и не давала никакой свободы действий, – сказал Отец. – Что вы их пожалели? Это ж мафия организованная и умная, там все было продумано.

– Понимаете, горком партии настаивал на отмене приказа о снятии, но Кешоков заявил: «Я не привык отменять своих приказов». Так вот горком и подобрал мне такую работенку, вроде и почетная, и в деньгах я ничуть не потерял.

– Дело не в этом. Мы потеряли хорошего работника, а кто придет – неизвестно.

Отец снова вышел. Мальчик стоял на прежнем месте и не сдавался ни на какие уговоры. Значит, пора уходить, решил Отец. Вернувшись в комнату, он с бокалом шампанского произнес еще одно слово:

– Ну что, Сергей Иванович, мне пора, сын не соглашается на капитуляцию. Хочу пожелать вам вернуться в строй. Пятьдесят пять – это еще пора расцвета мужчины. И то, что вы ушли из Дома творчества, – не конец нашей давней дружбы. Приезжайте к нам, мы всегда будем рады видеть вас. Мы, как обычно, остановились в третьем корпусе, 12 и 13 комнаты, вы их хорошо знаете. И хочется пожелать вам счастья, семейных радостей, успехов в работе.

– Вы знаете, как вы порадовали меня своим приездом. Я так сейчас взволнован, так счастлив, что вы не позабыли меня, что просто не подберу никаких слов. Большое вам спасибо. И вам, Отец, за добрые слова и пожелания. Противно туда ехать, но, может, преодолею себя. Дом творчества тоже входит в мою епархию, по линии культуры тоже мне подчиняются.

Отец вышел и долго еще ходил по тротуару с сыном около дома, пока не вышли его друзья.

– Ну как, Отец, кто оказался прав, – с победным видом сказала «генеральша». – Они так были рады, так благодарили нас...

«Генералы» прошли вперед, а Отец и Друг чуть-чуть отстали от них.

– Да, не думал я, что так хорошо получится, – недовольно протянул Отец.

– А ты обратил внимание, что они долго не открывали? Они все видели и обсуждали, спорили, пускать нас или не пускать.

– Ты думаешь?

– Уверен. А потом почувствовали, что им деваться некуда. Они же наблюдали за нами, видели, что мы расспрашиваем жильцов дома, заходили в квартиру напротив. Они же не знали, что мы заходили за карандашом. Но все равно, хорошо, что мы поехали, мы исполнили свой долг дружбы, она здесь оказалась права. – И Друг так произнес эти слова, что ясно было, что он имел в виду: ей нужен был повод напомнить окружающим, как она добра, бескорыстна, отзывчива на чужую беду.

Отцу не запомнились ее слова там. Он вспомнил только одну фразу: «Вы, Клавдия Ивановна, очень плохо выглядите».

– Зачем вы это сказали, Вера Ивановна? – спросил Отец. – Обычно такие слова не говорят женщинам.

– Так я же говорила ей, когда мы оставались одни, в спальне. Я же не могу говорить другое.

Вскоре они сели в рафик и уехали в Коктебель.

Целуем. Аниксты ушли в горы, оставили Антошку на меня. Так что пасу двоих. Маму поцелуй за нас. Передай во всяком случае...

8 мая 1978 года».

«Галя! Здравствуйте, мои милые и дорогие!

Еще кое-какие страницы этих «Записок» удалось разобрать после тщательной расшифровки.

Прочитав очередные страницы про Ласси и пожелав спокойной ночи сыну, Отец поудобнее устроился на кровати и начал читать Т.А. Щепкину-Куперник «Из воспоминаний» (М., 1959). В главе «Москва – Петербург» его заинтересовали картины тогдашних столиц, сравнение.

«Пожалуй, надо использовать их, эти описания, для того, чтобы показать размышления Шаляпина, переехавшего из Петербурга в Москву в 1896 году, – думал Отец. – После Тифлиса он уже пел в Мариинском театре, но неожиданно ему предложили ангажемент в Частной опере, которой руководил Савва Мамонтов. Его поездка в Нижний Новгород, описание Нижегородской промышленной выставки, внезапная любовь к Торнаги. Появление в Москве. И его первые впечатления как раз и можно построить на противопоставлении двух столиц. Москва была совершенно непохожа на Петербург. Здесь все было иным, начиная с внешнего вида и кончая отношениями между людьми. Да и сами люди казались ему другими. Да и сам он не раз уже замечал, что становится другим, более открытым и откровенным. Шаляпин с трудом привыкал к строгости столичных улиц. Широкие, прямые улицы производили на него впечатление какой-то парадности, на этих прямых и четких улицах и сам должен поневоле быть строгим и четким. Да и все было здесь странным: днем горело электричество, а летней ночью, как днем, висело яркое солнце. Все это было чуждо и непонятно. И потому он часто вспоминал волжские просторы, залитые солнцем берега и поля. Даже Тифлис был ему поначалу роднее и ближе, чем эта странная красота Северной столицы. Конечно, он прекрасно знал, что Гоголь любил бродить по Невскому проспекту, что Достоевский и Пушкин воспевали величие и неповторимость Петербурга, немало посвятили ему своих страниц, и он нигде не высказывался, что Петербург ему не по душе. И он любил гулять по Невскому, выделяясь своей высокой и стройной фигурой среди гуляющих. Часто бывал на Дворцовой площади, любовался Александровской колонной с ангелом, Эрмитаж с гигантами кариатидами, Канавка, Мойка, золотые шпили, «адмиралтейская игла», о которой упоминал Пушкин, шпиль Петропавловской крепости, шпиль Инженерного замка, в котором зверски убили императора Павла...

Шаляпин любил бродить по набережным, где кипела бурная жизнь: катили роскошные экипажи, в которых важно восседали придворные чины, гвардейцы, томные дамы в дорогих соболях. Все это куда-то мчалось, торопилось, спешило. За зеркальными стеклами дворцов, подъезды которых были застланы дорогими коврами, слышалась бальная музыка, в вихре танцев кружились прекрасные женщины, ведомые важными партнерами. Около этих подъездов долгими зимними часами вышагивали кучера, полицейские, охранявшие покой богатой публики».

– Пап, – раздался голос сына, – дай чего-нибудь...

– Что тебе, – не сразу понял Отец. – У нас ничего нет. Только яблоки, апельсин да конфеты...

– Да нет, я есть не хочу. Дай чего-нибудь из кресла.

В кресле торчали ноги зайца, уши мышонка и хвостик львенка.

Встал, отыскал зайчонка и подал его уже засыпавшему сыну.

– Этого?

– Этого, – умиротворенно взял зайчонка сын и тут же заснул.

Отец снова улегся в кровать, взял книгу и снова углубился в собственные размышления. Он уже кое-что успел прочитать за это время, накопить каких-то фактов из жизни любимого артиста и начал строить планы уже на каких-то вполне закономерных основаниях. «А не стоит ли показать Шаляпина в каком-нибудь модном притоне, каком-нибудь разгульном кутеже? Ведь ему всего лишь двадцать пять лет. Он молод, силен, отважен. Кругом рекой льется шампанское, раздаются гортанные песни цыган, тысячи выбрасываются на устрицы, ужины и женщин, дорогих женщин, а не тех, которые небольшими стайками скользят по мокрым тротуарам, голодные, плохо одетые, не выходящие из-под власти воров и сутенеров».

Отец отложил книгу, закрыл глаза, и стало приятно и легко: раздумья о будущей книге утомили его. Столько еще надо сделать, чтобы разобраться в сложной и гениальной личности Шаляпина. Написано о нем уже много, но нет ничего похожего на то, что он задумал написать. Попробовать показать его вместе с Леонидом Собиновым, дать их разговоры, совместные выступления в Одессе, в Москве и Петербурге.

В Москве он впервые почувствовал себя как дома. Москва была широким и гостеприимным домом, куда стекались пестрые толпы талантливого русского люда, чтобы почувствовать себя истинными сынами своего Отечества. Сравнить два города пошире и покрасочнее. Чем они отличались друг от друга. Чем отличалось искусство Петербурга и Москвы.

В Москве были щедрее, шире, хлебосольнее, меньше чванства, больше гордости своим национальным происхождением, купечество здесь, как и крестьянство в деревне, являлось оплотом, костяком нации. Здесь в Новодевичьем монастыре каждую минуту часы отбивали, каждую минуту раздавался хрустальный звон падающей минуты на тихом кладбище. О чем думал в это время Шаляпин, молодой, красивый, как юный бог.

Трудно себе представить его на кладбище. Трудно себе представить его раздумывающим о вечности. Но ведь он замечательно сыграл Ивана Сусанина, который как раз в роковую для себя минуту должен думать о смерти. Значит, чтобы показать живым Ивана Сусанина, Шаляпин должен походить по кладбищу, подумать об этом и представить себя на его месте...

А потом показать его на сцене, когда он поет изумительную по красоте арию «Чую правду». Узнать о его дебюте все, чтобы живо рассказать об этом. Как он ходил по сцене, какую ошибку, допустим, он совершил, о чем потом он все время думал...

Щепкина-Куперник рассказывает, что в ее маленькой квартирке бывал молодой гигант Шаляпин. Как этим воспользоваться?

Найти обязательно у Шаляпина или у кого-нибудь еще описание этого вечера.

Шаляпин прошел в квартиру и увидел кресло. Никого еще не было, и он уселся в кресло.

– А вы знаете, в каком кресле вы сидите?

– Что такое?

– Это некрасовское кресло, принадлежавшее самому Некрасову. Он проводил в нем последние годы своей жизни.

– Можно поиграть? – спросил Шаляпин, нетерпеливо поглядывая на рояль.

– Конечно, прошу вас. Только, может, потом, когда придут гости.

– Да, я не буду стеснять вас.

Шаляпин только что приехал из Петербурга, целое лето провел в Нижнем. И теперь зимой 1897 года сводил знакомство с московской интеллигенцией...

Татьяна Львовна была моложе Шаляпина всего лишь на один год, но она давно вошла в жизнь театральной Москвы, успела поиграть на сцене Малого театра, где некогда ее дед поражал своими художественными открытиями, написала несколько одноактных пьес, которые с успехом шли в различных театрах России, и, став материально независимым от отца человеком, начала устраивать у себя вечера, на которых иногда бывало до шестидесяти человек. Когда приглашала к себе гостей впервые, то всегда гордилась своим чисто московским адресом: «Божедомка, дом Полюбимова, что против большой ивы». Здесь бывали Антон Павлович Чехов с сестрой Марией, режиссеры и артисты Малого театра, журналисты. Иногда запросто заходил сюда дядя Гиляй, вся Москва знала под этим именем известного писателя и журналиста В.А. Гиляровского.

Чаще всего Гиляровский приходил, когда бывала здесь артистка Роксанова.

Целуем наших дорогих и любимых много-много раз, крепко-крепко.

13 мая 1978 года».

«Галя!

Здравствуйте, мои милые и дорогие! Алеша бегает около дома с Антоном, оба в сапогах резиновых, потому что на улице дождь, мелкий-мелкий, а недалеко от дома маленький ручеек, около которого они очень любят играть, переходить его по дну. А как же без сапог-то это сделаешь?

...Шаляпин как раз наигрывал из «Ивана Сусанина», когда пришел дядя Гиляй. Немолодой и солидный на вид, он рядом с Шаляпиным производил впечатление матерого медведя. Познакомились. Заговорили о Волге. Дядя Гиляй начал рассказывать о том, как он бурлачил в молодости. А потом, когда гости съехались, он хлопнул себя по лбу и сказал с украинским акцентом, доставая из принесенной сумки какой-то сверток:

– Чуть не забыл, Татьяна Львовна, вот этой колбаски прислали из Миргорода. Это, скажу я вам, не колбаска, а улыбка природы!

Гости все прибывали, а дядя Гиляй удобно уселся в «некрасовское кресло» и начал свои бесконечные истории, смешные и печальные. Он умел рассказывать так, что все слушали.

Пришел Савва Мамонтов, седой, энергичный человек с огненными глазами. И сразу стал центром всей компании.

Шаляпин полюбил этого удивительно талантливого человека. Приняв дело отца, он построил Ярославскую железную дорогу, наладил дело нескольких заводов, но быстро остыл к этому и стал заниматься тем, к чему давно лежала душа: десять лет тому назад, в 1885 году, открыл Частную московскую оперу, написал либретто оперы «Каморра», а музыку сочинил Е.Д. Эспозито, организовал у себя завод керамики и сам на всю жизнь увлекся майоликой. К тому же недурно пел неаполитанские песни. Да и весь он был заметной фигурой в художественной жизни Москвы и всей России. В его имении Абрамцево Шаляпин еще не был, но повсюду слышал об этом замечательном прибежище молодых художников, писателей, артистов...

Шаляпин почувствовал, что этого человека надо держаться, у него есть деньги, есть бескорыстие человека, по-настоящему влюбленного в искусство и понимающего толк в нем, а главное, он может дать свободу творчества, может предоставить возможность делать то, что художнику захочется, не будет ограничивать какими-то искусственными рамками полет художественной фантазии.

Шаляпин уж догадывался о своей нутряной силе, он уже чувствовал, что его голос покоряет многих слушателей и воспринимается как что-то еще не бывалое. Но он знал также и то, что ему еще предстоит многое сделать и многому еще учиться, чтобы все свои силы раскрыть полностью...

В тот вечер у Щепкиной-Куперник он пел, а потом, когда все расшумелись и развеселились, он лихо отплясывал «ойру» с крошечной тетей Татьяны Львовны артисткой Малого театра А.П. Щепкиной.

Глядя на молодого гиганта, разбушевавшегося в пляске и веселье, Татьяна Львовна думала: «А ведь до этого каким стеснительным был. Казался даже неуклюжим. Да и действительно неуклюжий, длинный, очень белокурый, с круглым русским лицом. Такой простой паренек с Волги. Так и хотелось надеть ему синюю пестрядинную рубаху да лапотки».

В Москве Шаляпин часто бывал в Малом театре, конечно, тогда, когда сам не был занят в спектакле. Смотрел на великую Ермолову и восхищался ее умению перевоплощаться в различные образы, столь непохожие друг на друга, что он удивлялся, когда узнавал, что играет их один и тот же человек.

Ермоловой тоже много говорили, что в Москве появился удивительный бас, который так сыграл Мефистофеля, как никто до него не играл. И она попросила привести его к себе посмотреть на него.

Шаляпин пришел и сразу засмущался при виде необычной обстановки знаменитой актрисы.

Описать обстановку. Шаляпин идет навстречу немолодой улыбающейся, вроде уверенный, сильный, а сам не знает, куда руки девать.

Растерялась и Ермолова при виде этого юношеского свежего лица.

– Как, это Шаляпин? – воскликнула она. – В вашем Мефистофеле столько сатанинского, столько философской иронии. А вы вон какой...

– Да уж, извините, какой есть! – сконфуженно пробормотал он.

Пел ли он на этом вечере у Ермоловой? Необходимо это узнать. Может, сохранился какой-нибудь дневник встреч знаменитой актрисы. Может, описала эту встречу дочь?

Среди своих сверстников Шаляпин не стеснялся, а тут не мог преодолеть врожденную робость перед великими именами. И долго его упрашивали что-нибудь спеть, но он так и не спел. Шаляпин любил рассказывать анекдоты, умел сочно передавать горбуновские рассказы, чуть-чуть подыгрывая себе. Притворялся пьяненьким, и от его имени рассказывал о том, как он был у попа. Сначала он всем восхищался, все-то у него хорошо, попадья добрая, вальяжная, поп чай пьет, канарейка, птица божья, поет заливается, а самовар стоит и кран у него расписной. Потом пьяный становится еще пьянее, рассказ его спутывается, он впадает в полуобморочное состояние, но все лепечет, кончается его рассказ бессмыслицей: попадья птица божья заливается, поет, а поп стоит и кран у него расписной...

А у Ермоловой?

Может, читал свои стихи «Ночь на Волге»?

А может, показать его раскованным после некоторого времени? Показать его страстным, безудержным по принципу: «Коль ругнуть, так сгоряча, коль рубнуть, так уж сплеча» (из стихов А.К. Толстого «Коль любить, так без рассудка»).

Шаляпин уже знал себе цену, но покорялся сложившимся обстоятельствам, сдерживал свою клокочущую горячность, которая не раз уже давала знать о себе. А здесь ему надо было еще завоевывать Москву, тут не до горячности и безудержности, которая проявится несколько позже. Так рассказывали, как он уже в Большом театре рассердился на управляющего конторой фон Бооля и громко кричал, что задаст ему:

– Подайте-ка его сюда! Я его так отделаю. Фон-то из него выбью – одна боль останется.

«Я всегда побаивалась встреч с ним на улице, – рассказывала Щепкина-Куперник. – Он поступал со мной просто: брал под локти и ставил на какое-нибудь возвышение, вроде выступа крыльца, уверяя, что иначе не может со мной разговаривать.

Как-то мы с ним в Литературном кружке (с 1898 года существовал) пошли собирать в чью-то пользу деньги: он настоял, чтобы мы шли под руку. Я ему приходилась приблизительно до пояса, и за нами толпы ходили: верно, было забавное зрелище» (с. 76).

– Пап, а что мне одевать? – послышался капризный голосок проснувшегося сына. – Ты мне положил одежку?

Отец встал, молча взял одежку и набросился на мальчика, целуя его.

– Ага! Попался! Теперь я выиграю. Десять, одиннадцать...

Мальчик ловко подтянул ноги к подбородку и сильно послал их в грудь Отцу, который тут же делано свалился в конец кровати. Мальчик весело засмеялся, и вся хмурь еще не проснувшегося ребенка с него слетела. Такую они придумали игру: Отец лежит, читает, видит, как крадется мальчик, как бы не обращает внимание на него, а тот бросается на него, ловит двумя ручками щеки папы и страстно целует, несколько раз подряд, Отец делает вид, что пытается оторваться от него, а тот еще быстрее чмокает, считает про себя: десять, пять, шесть. «Я победил». – «Ну уж нетушки, я сейчас опять тебя постараюсь победить». И он хватает его, тот вырывается, смачно целует. «Ну ладно, ты сегодня меня победил, хитрюга...»

Эта игра вносила разнообразие в их жизнь. И сын частенько просил Отца:

– Пап, давай поиграем.

– Во что? – спрашивал Отец, делая вид, что не догадывается, о чем вдет речь.

– Давай поборемся.

И они начинали бороться. А мальчик заливался, когда ему что-нибудь удавалось сделать удачное. Да и Отцу эта игра была как бы продолжением зарядки...

Целуем миллион раз!

13 мая 1978 года».

«Галя!

Все у нас нормально. Только иногда Алеша закапризничает и откажется делать то, что обычно делает: не буду умываться, не буду есть, не буду убирать постель или пижаму. Находит, так сказать, недобрый стих. В этом и состоит большая трудность. Потому что и так трудно: то и дело беспокоишься, где он. Продолжаю расшифровку:

«Приближался День Победы. Отец предложил складчину, но «генералы» в гневе отвергли.

– Это наш день. Мы вас приглашаем, – сказала «генеральша».

– Но ведь это и наш день. День Победы всего нашего народа? – неуверенно возразил Отец.

– Ничего, Отец. Мы справимся, – подтвердил решение этого вопроса сам «генерал».

– Ну что ж, ладно. Скажите тогда, хоть чем мы будем вам полезны?

И вот, казалось бы, нормальный и обычный вопрос. А тут же возникли противоречия и разногласия. Михаил Давлетович Львов решительно заявил, что, если будет Антропов, он не может прийти на празднование Дня Победы.

– Почему? – спросил Друг.

– Два дня тому назад, – приготовился к обстоятельному рассказу, как обычно за последние дни, татарско-русский поэт, – моя жена и некоторые другие женщины из нашего корпуса решили поехать в Орджоникидзе, посмотреть, может, что-нибудь купить, говорят, там какие-то необыкновенные свитера.

– Сергей Козлов купил два шотландских свитера, – успел вставить реплику Друг.

– Так вот, я продолжаю. Конечно, женщины разговорились, заспорили, как ехать, взять такси или на автобусе. Вдруг выходит человек с лицом скопца и громко говорит: «Нельзя ли потише. Вы, видимо, не работаете здесь, а я работаю, вы мне мешаете». Ну, конечно, настроение он нам испортил. Вы, я вижу, знакомы с ним. Что это за человек? Я тридцать книг написал. И он мне еще говорит, что я не работаю, а кто он такой? Ах, какой мерзкий человек...

Что им было делать? Друг начал как бы реабилитировать Антропова в глазах Львова, но тот был неумолим. Нет, нет, он не может теперь быть равнодушен к нему. А между прочим, теперь-то он вспомнил, что как раз накануне отъезда сюда, в Коктебель, он, кажется, подписал с ним договор на какую-то повесть. Подсунула ему этот договор Диана. Нет, татарина нельзя было остановить.

Вечером 9 мая все начали постепенно собираться в 15-й комнате, у «генералов». Украинский поэт, живший напротив, в 16-й комнате, пришел одним из первых. Потом пришли Друг, Отец и Виктор Лихоносов, только что приехавший из Краснодара. Чуть позже Михаил Львов и Георгий Георгиевич Степанов, старый краснодарский писатель, написавший две книги о Сергееве-Ценском и роман «Закат в крови», который так и не увидел пока свет, как ни бились за него десятки людей, маститых и именитых. Ничто не помогает, потому что роман посвящен белому движению на юге России. Не было только жены Львова, Анжелы Андреевны. Именно этим и поспешил воспользоваться Львов, хлобыстнув полную рюмку водки за Победу. При ней он не позволил бы себе такое удовольствие. Первый тост был традиционным и обычным: за Победу, за торжество советского оружия и пр. и пр.

– Среди нас находится украинский поэт Микола Шеремет. Давайте послушаем его.

– Что ж, я могу сказать. Всем нам пришлось много пережить. Мне тоже многое довелось пережить прежде, чем пришла победа. Я был корреспондентом «Коммуниста Украины», был на фронте с первых дней. И вот попали в окружение, а потом в плен. Десятки людей попали в плен. Идем под конвоем, а сами думаем, как бы сбежать. Я, конечно, не говорю за других. Мне не верится, что я в плену, просто сердце отказывается верить, а приходится подчиняться немцам, ничего не поделаешь. А они все такие здоровые, молодые, сильные, чувствуют уже себя победителями, хохочут, смеются.

Все сидели молча, не перебивая и не делая лишних движений. Сколько лет были знакомы, а до сих пор никто из сидевших здесь даже не подозревал, что этот сильный и уверенный в себе человек испытал немецкий плен, ужасы рабства. Видно было, что Поэт тоже волнуется, переживает давнее, столь поразившее его, что он до сих пор помнит мельчайшие детали своего кратковременного пребывания в плену.

– Конечно, я сразу же начал думать о побеге. Договорились с одним здоровым красноармейцем. И на следующий день мы снова тронулись в путь от фронта. Гнали нас в сторону Германии. Многие уже начали отставать, раненые и ослабевшие. Мы видели, как их беспощадно пристреливали. Некоторые пытались бежать, но так неумело, что немцы тут же настигали их и расстреливали.

Так что побег требовал максимальной осторожности. Мой единомышленник отказался от этой мысли, я продолжал выжидать момент. И вот как-то немцы ушли куда-то, они и не особенно нас сторожили-то, уверенные в своей силе и правоте, мы были предоставлены самим себе. И я рискнул, забежал в одну хату. Там была молодайка. Я говорю ей: «Приюти, спрячь, я пленный». – «Нет, дядько, – а я был уже заросший, бриться-то нечем было, – убьют немцы, и тебя, и нас». Что делать? Выскочил из хаты, а тут как раз и объявили подъем. Еще через десятки километров от фронта остановились мы в небольшом селе. И я приметил яму, куда можно спрятаться. Предложил своему приятелю вместе спрятаться в ней, а перед этим набросать веток, соломы, чтобы немцы не увидели. Но он и на этот раз отказался, очень боялся. Тогда я попросил его накрыть меня всей этой трухой. Так он и сделал. Я спрыгнул туда и затаился в углу ямы, а он набросал на меня все, что там подвернулось под руками. Сижу ни живой ни мертвый, как говорится. Слышу, как закричали немцы, значит, сейчас поведут дальше. Что будет? Сами понимаете, что я тогда испытывал. Мимо меня зашуршали шаги. Послышались бодрые, уверенные шаги конвоиров. Один из них остановился около ямы. Ну, думаю, конец. Потом послышались шаги подальше. Ну, слава богу, пронесло. Через полчаса или больше около ямы остановились легкие шаги и мальчишечий голос крикнул: «Эй, дядько, вылезай. А то немцам скажем. Нас могут за это расстрелять. Скажут, что мы тебя ховаем». Вот чертенята, думаю. Кто им сказал, что я здесь прячусь. А делать нечего, с ними не поспоришь. Видно, кто-то из взрослых их подговорил. Вылезаю и иду в сторону фронта. Ни единой души, ни немцев, ни крестьян. Немцы еще не оставляли гарнизонов. Не было еще ни полицаев, ни старост. Был только сентябрь 1941 года. Прошел несколько километров, вижу, на дороге движется телега. Подошел, поздоровался. На возу дядько с молодайкой, едут на базар. Дали мне фуражку, кое-какую одежонку. Чуточку подвезли. А там уж стал пробираться ночами к линии фронта. Еле выбрался. Как я обрадовался, когда меня захватили свои и повели в штаб. На мое счастье, в штабе оказался мой товарищ, тоже корреспондент, который тут же радостно меня приветствовал. Так мне не пришлось проходить никакой проверки. К тому же когда мы оказались в окружении, меня научил один товарищ, опытный коммунист-подпольщик: «Надо спрятать партбилет и запомнить место. А номер его записать на маленькой бумажке и спрятать в резинку трусов». Так я и сделал. А когда немцы обыскивали, то, конечно, не догадались о возможной такой хитрости. Так я вытащил эту бумажку, меня одобрили. Ох, сколько пришлось испытать...

– За Поэта и его страдания, которые станут книгами, поэмами!

Пили за Львова, пили за «генералов», пили за память о погибших.

Отец то и дело выбегал посмотреть за мальчиком, поэтому не все слышал, о чем говорилось.

Только что были на площадке. Алеша и Антоша покрутились на карусели, покачались с Отцом на качалках. Не больше двадцати минут. И вдруг неожиданно для Отца засобирались к дому. «Почему?» – спрашивает Отец. «Тетя Сима обещала прийти и построить с нами мельницу». Пришли, а тети Симы нет. Ах, какое было разочарование. Наобещала райскую игру, а не пришла. «Целуем. Бабу Таню целуем.

15 мая 1978 года».

«Отец снова зашел, когда у «генералов» дым стоял коромыслом, как говорится. Говорил уже только один Друг, поносил всех и все: все пишут плохо, читать некого, он читает только за деньги, если процентов двадцать правды, а остальное ложь, то это уже замечательно, это он приветствует. Говорил он уже в состоянии аффекта, видно, кто-то разозлил его, поэтому он яростно и талантливо свергал всех и все.

Все молчали, завороженные. Только одна Анжела Андреевна поддакивала ему, как бы говоря: «Вот, вот, я это же самое и говорила, и у нас нет с вами разногласий». «Генеральша» смотрела в рот говорившему и тоже кивала головой. Отца это разозлило, но на этот раз ему не удалось выступить с тостом: Алеша только раздевался, чистил зубы, он его покинул на минутку. Отец ушел по делам, почитал Алеше книжку, сам почитал и только тогда, когда Алеша заснул, решил пойти к «генералам» произнести свое особое мнение. Он пришел, когда все были уже на «взводе». Отец попросил слово. Все уже так устали друг от друга, а особенно от яростной речи Друга, что слушали его внимательно:

– Здесь мой Друг говорил, что все плохо в нашей литературе, что читать нечего, все бездарно и никуда не годится. Это неверно. Нельзя с этим согласиться. И вот почему. Жив Шолохов. Жив Леонов. В столе каждого из них, я уверен в этом, лежат рукописи, которые станут вехами после публикации. Как это было с Платоновым. Как это было с Булгаковым. Да и то, что выходит из-под пера наших известных писателей, существенно отличается от того, что видим мы опубликованным. Взять хотя бы «Пастуха и пастушку» Виктора Астафьева. Я читал ее в рукописи. Читал ее в журнале. Существенная разница. Взломан сам творческий замысел. Испорчен и искажен. Другое дело, что в самом замысле были некоторые изъяны, некоторая ущербность. Но ведь писатель хотел сказать не совсем то, что получилось. И когда он только что написал и дал мне почитать по старой памяти как своему редактору по «Совпису», то прямо заявил, что не упустит ни одной строчки. «До каких же пор мне будут вырезать яйца, не хочу выходить без яиц».

Я прошу прощения, что приходится мне все эти вещи говорить. Но так было. А вышел снова без яиц, то есть огромные куски рукописи выломали в редакции журнала, а потом и в издательстве. О чем это говорит? Об условиях, в которых писатель развивается. И эти условия – не на пользу литературы! Или еще один пример...

– Ты здесь говоришь совсем как парторг, – бросил реплику Друг.

– Ну и что? Я не отделяю себя как коммуниста от себя как литератора. Или еще один пример... Недавно мне рассказывал один хорошо известный в нашей среде редактор, поэтому я не буду называть его имени, об одной рукописи. Хорошая книга у NN, но есть одна глава, которая может погубить все дело. Глава о коллективизации, о репрессиях. Так все может пройти через Главлит, а эта никогда. Автор никак не соглашается ее снять. Что делать? А если мы снимем ее из производства, то и не знаю, когда она выйдет. Да, может, он и писал весь роман из-за одной этой главы, я хорошо помню эту главу, я читал рукопись. Этой главой он и добавляет что-то к той теме, которую взялся разрабатывать. И если ты ее выкинешь, то что же останется? Что нового останется в этом сочинении? Ничего. Да, но зато теперь можно этот роман «издавать к 60-летию советской власти». Понимаете, писатель сам виноват, что соглашается с теми экзекуциями, которые совершаются над их сочинениями. Я пью за нашу талантливую и большую литературу, за наших товарищей, которые делают эту большую литературу...

– Только водичкой! Только водичкой! – тянет свою рюмку для того, чтобы чокнуться, Друг.

– Да, конечно, у нас есть литература, я согласна с Отцом. Как же мы можем без литературы. Она есть, – сказала Анжела, видимо совершенно забыв о том, что только что соглашалась с тем, что литературы нет...

– Странные у нас отношения в литературе. Считаю, что правильно, что заставили переработать Астафьева своего «Пастуха». Я тоже читал в рукописи. Там столько было мерзкого и омерзительного. Все копается в дерьме человеческом. Вот посмотрите, как у Друга об отце написано, тоже много страданий испытал, много мук перенес, а где здесь копание, нет его. Значит, можно об этом же писать без этого смакования, а тут, у Астафьева, сифилис, ненужное философствование, какое-то любование грязью было. И все это необходимо было выбросить или переделать. Нельзя быть таким сладострастненьким до грязи. Не дело это русского писателя X.

Виктор Лихоносов говорил спокойно, как нечто давно продуманное, сейчас он получил лишь удобную минуту, чтобы высказать давно накопившееся. Его глуховатый голос становился еле слышным, он говорил как бы для себя или как бы про себя нашептывал эти слова, и от этого его мысли приобретали еще большую убедительность. Да и его глаза были какими-то отрешенными, светло смотрящими на мир и на своих собеседников.

Отец слушал его и чувствовал огромную силу убедительности в этих словах. И одновременно ему казалось, что не поняли его или ему не удалось высказать глубоко и правильно то, о чем он сам многие дни думал и что хотел где-нибудь публично высказать. И вот ему казалось, что представился удобный случай. Сколько раз он говорил себе: нельзя в такой разношерстной компании высказывать что-то заветное и еще не выношенное. И на этот раз был более убедительным Друг с его голым отрицанием всего сегодняшнего. Как легко все это говорить...

Долго еще обсуждали насущные проблемы собравшиеся литераторы, но время неумолимо двигалось к одиннадцати. Отец предложил Поэту намекнуть собравшимся, что пора и честь знать и дать отдых нашим заслуженным ветеранам.

«Генеральша» тут же произнесла заключение:

– Ой, ребята, такой необыкновенный вечер сегодня. Столько необыкновенных мыслей здесь высказывалось разных. Это-то и хорошо. Все мы неодинаковые, имеем свои точки зрения. И пусть у нас будут разногласия, но не будет ссоры между нами. Я пью за здоровье всех присутствующих и желаю всем вам, дорогие друзья, счастья и радостей.

Долго еще ходили друзья по набережной, смеялись, шутили, разговаривали о своих близких и знакомых по литературному цеху. Вспоминали и «лягушонка», и «генеральшу».

В этот день легли спать поздно, но, к счастью, Отец и Друг чувствовали себя хорошо, не перебрали, как иной раз бывало в такие дни.

На другой день все пошло, как обычно: играли, купались, смотрели телевизор.

Вечером Отец и Друг вышли на набережную и увидели Юру Антропова, который пожелал присоединиться к ним. Почему-то зашел разговор о Семине.

– Я сейчас очень холодно с ним здороваюсь, – сказал Антропов. – Он очень подло повел себя в одной истории.

– А что такое? – одновременно спросили Отец и Друг.

– Да как же? Я вам не рассказывал?

– Нет.

– В прошлом году я лежу на пляже и читаю повесть Трифонова «Дом на набережной». Как раз он вылезает из моря и спрашивает: «Вы читаете Трифонова?» – «Да», – говорю. «Ну и как?» – «Не могу вам ничего пока сказать, я еще не дочитал». Ничего он тогда не сказал, а я пожалел о своей откровенности. И вскоре был какой-то пленум, и подходит ко мне Трифонов и говорит: «Юра, о какой интеллектуальной мафии вы говорили Семину?» Я опешил. Надо было как-то выкручиваться. «Я не знаком с Семиным, а потому я не мог ему говорить ничего подобного». Как-то встретились с Семиным, он бросился ко мне, а я холодно ему говорю: «Не могу вам руки подать, вы доносчик». – «Ой, как же так получилось, не знаю. Я напишу Лимонову в Америку, а он напишет Трифонову». И действительно, вскоре подходит ко мне Трифонов и говорит: «Юра, действительно вышло недоразумение. Считаю конфликт исчерпанным». Надо же мне было как-то выкручиваться.

Целуем.

16 мая 1978».

Примечание. На этом «расшифровка» «Записок», видимо, закончилась. Наступило время серьезной работы, на эту игру уже не было времени. А жаль. Много интересного осталось незафиксированным, хотя бы в такой форме. Здесь упоминаются «генералы», генерал-майор Петр Яковлевич Пастухов, фронтовик, орденоносец, и замечательная женщина Ольга Борисовна Власенко, директор завода, получила орден Ленина до войны, фронтовик, подполковник, получила тяжелейшее ранение в ходе фашистской танковой атаки, но в конце жизни стала писать книги, а Олег Михайлов, блестящий редактор, стал их править, отсюда в этих «Записках» автор чуть-чуть иронически относится к ее литературным занятиям. Вспоминаю прекрасный эпизод: я стал собирать деньги на издание книги «Михаил Булгаков» за свой счет; Ольга Борисовна позвонила мне и предложила свою тысячу. Книга «Михаил Булгаков» вышла в издательстве «Московский рабочий», но эта тысяча Ольги Борисовны и Петра Яковлевича незабываема.

Ивану Петелину из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Ванюша! Здравствуй!

Получили мы твои два письма и очень радовались им. Особенно понравилась нам Ольга, как она скучает. Очень понравилось нам и твое «дачное» письмо. Правда, ты не очень-то был подробен в своих описаниях о том, как ты там провел время.

Меня интересует, как ты учишься, потому что от этого зависит твоя поездка в Коктебель. Алеша ждет тебя не дождется. Да и мне было бы радостно, если б ты все-таки приехал и посмотрел уже более взрослыми глазами на те места, где ты с четырех лет бывал постоянно.

С бассейном – недоразумение: никакого абонемента Раиса Ивановна нам не давала, она просто взяла деньги и сделала отметку в своей книжечке. Вот и все. Очень сожалею, что ты не смог закончить благополучно свой урок по плаванию.

Мы с Алешей читаем интересную книгу «Ласси возвращается домой». Эта книга рассказывает о дружбе английского мальчика Джо и колли Ласси. Интересно то, что колли так привыкла прибегать к школе в определенные часы, что, когда ее продали герцогу, она несколько раз убегала из клетки и точно к концу уроков снова появлялась у школы и ждала мальчика. А продали ее потому, что наступили трудные времена для родителей мальчика: закрыли шахту, где работал отец, не стало денег, и они продали ее за большие деньги.

Мальчик очень горевал, но ничего не поделаешь. Трудные времена есть трудные времена...

Пиши нам побольше, а ошибок делай поменьше. Будь внимательней, мой мальчик.

Шлем тебе наш коктебельский привет и целуем. Поцелуй бабу Таню и передай ей, что у нас все хорошо.

И маму поцелуй... Папа и Алеша, который сейчас где-то бегает около ручья, который они с Антошкой называют рекой.

8 мая 1978».

«Киев

31.12.78.

Дорогой Виктор Васильевич!

В ночь под Новый год (с которым поздравляю Вашу дружную семью) пришло мне желание написать свое читательское мнение о Вашей книге «А. Толстой». Еще в Коктебеле я просмотрел сигнальный, а получив авторский подарок, «с чувством, толком и расстановкой» внимательно прочел за несколько сеансов, потому что хотелось растянуть удовольствие от чтения Вашего труда. Читал с увлечением, как роман, и обогащался за счет огромного жизненного материала о советском Классике, собранного и изученного Вами. Проделан большой труд, за что каждый скажет Вам спасибо. Это мое искреннее мнение, потому что я все творчество Ал. Николаевича (художественное) хорошо знаю, критику меньше, оно было разбросано в какой-то мере, а Вы сейчас создали полный портрет этого замечательного человека. Я лично раза два его видел в Западной Украине 1939 – 1940 гг. и только (во Львове). Во-первых, Вы сразу взяли быка за рога (читателя) в «Прологе» судебным делом отца-графа с Бостромами – уже пробудили внимание, а дальше в хронологическом порядке год за годом раскрыли жизнь своего героя – тоже увлекательно, детали быта, семейную и общественную жизнь писателя, его творческие планы и их выполнение или срыв задуманного.

Колоссальное трудолюбие, огромная память и воображение А.Н. Толстого, интереснейшие встречи с выдающимися людьми – все это подкупает читателя книги, честной, добросовестной, внимательной, анализирующей труды писателя.

Хочу отметить правдивость и достоверность изложенного, ведь все факты подтверждены Вами в сносках, в библиографии. Вы правильно отмечаете, Виктор Васильевич, характер творчества А. Н.: ничего лишнего ни в композиции, ни в языке, художественная точность и минимум средств, меньше описаний, а больше диалогов, ярких характеристик, занимательность сюжета: из Вашей книги, как живой, встает фигура «графа», его привычки «провел рукой по лицу, словно умылся (жест усталости), проверял на слух написанное», его остроумие, веселость, умение рассказать. Ну и характер писателя Вами раскрыт, дан полный анализ лучших вещей: «Петр I», «Хождение по мукам», его пьесы («Заговор императрицы» мне удалось увидеть в свое время).

Вы описываете пребывание А. Т. во Франции, Англии и др. странах, словно сами были там, очень достоверно. Портреты эмигрантов, отношение к ним Толстого. В меру подаете пейзаж, лирику, удачно беллетризуете свой рассказ о писателе. Вы, Виктор, показали Толстого как живого человека с его минусами и плюсами, избежав «хрестоматийного глянца», что не все критикам удается. Живо показана литерат. жизнь 20 – 30-х годов, роль РАППа (негативная, конечно) и др. лит. организаций. Прекрасно работал Толстой как военный публицист, роль его статей («Родина» и др.) в то время была огромна, мобилизующа.

Простите, Виктор, за разбросанность моих суждений, всего не скажешь – при встрече весной в Коктебеле дополню, я просто передал свое свежее впечатление от книги Вашей, с чем поздравляю искренне. Вы безусловно обогатили серию «ЖЗЛ». Рад Вашему успеху.

С Новым годом, Виктор, Вас поздравляю, Галину Ивановну и тройку детворы. Счастья семейного и здоровья всем желаю. Ваш Микола Шеремет. Горячий новогодний привет Олегу и Пастуховым».

Из Минска в Москву.

«Дорогой Виктор Васильевич!

Спасибо за хлопоты о моем расхристанном и в кучу еще не собранном романе. Хотя я и не читал рецензию (по легкомыслию моих редакторов), но вполне вам доверяю. Я постараюсь где-то в феврале – марте приехать в Москву и еще раз обговорить вопрос о переиздании, попробую и с Шундиком встретиться. Тогда уж и к вам загляну, извините.

А сейчас мне больше о Толстом хочется сказать. Для меня книга как раз не остыла, я ведь тугодум. Что мне, прежде всего, нравится? Это ваше проникновение в творческую лабораторию писателя, проще говоря, умение влезть в его шкуру. Вы чаще всего не рассказываете, а показываете, сопереживаете. Не преувеличивая, я во многом заново открыл для себя А. Толстого, хотя и прежде читал его всего и люблю. Мы сознательно или бессознательно «выпрямили» графа и сделали его носителем голых идей, но граф был противоречивый и широкий человек. Очень хорошо прослеживается развитие взгляда на Петра – от первых подступов к теме до вершины творчества, к роману. То же и в отношении Грозного – взгляд в развитии, не постулат. И сближение этих рано надорвавшихся людей – тоже правомерно. Литературные манекены не могли ворочать такими российскими глыбами. Петр да Грозный... да и Сталин в этой связи проглядывает. О творческой истории «Хлеба», об «ограничении» ранее широкой темы, вы тактично написали – конечно, уже в то время за спиной Толстого грозными тенями стояли Грозный и Петр.

Тема России спора не вызывает, здесь я просто единодушен с вами. Но для меня открылось много нового материала – кто есть кто. Атаки на Толстого (как и на Горького) ведь отсюда идут. Конечно, Бунин прав, уйдя после стихов Эренбурга. Хорошо, что вы не скрываете: в окружении графа частенько бывали люди, которых он, в общем-то, не любил, но которых по российской доброте своей терпел. Пройти сквозь такие грязные дебри, ничуть не запятнавшись, невозможно. Счастье графа не в том, что на нем не было никаких пятен, а в том, что он умел сдирать их с себя железной щеткой. Эту мысль вашей книги я близко к сердцу принял. Все, что касается революции и эмиграции, особенно революции, подано у вас с жестокой убедительностью. Понятно, что такая же самая жестокость не помешала бы при описании предвоенных, «ежовых» лет, но требовать этого сейчас просто невозможно.

Повторяю, тема России подана очень задушевно, но соль всего я вижу в том, как граф шел к России, от салонного легкомыслия к солдатским окопам. Я как-то об этом мало задумывался, но он вдруг предстал передо мной военным писателем. Может быть, тут есть некоторый «нажим» издательства, не знаю. Но если и нажим, так не в худшую сторону. А вот что касается общего значения Толстого, то здесь «мундир» ему, пожалуй, мешает. В самом деле, что он дает нам, в общем-то, мирным писателям? В каком направлении развиваются его традиции? Его место в нынешней российской культуре? Книге, как мне кажется, не хватает какого-то эпилога, что ли. Ведь и в предисловии, и в послесловии (Федина) не говорится о художнике, а он художник очень большой. Скрытые нападки на графа идут именно по этой линии. Здесь можно бы и покрепче за него постоять. Или я ошибаюсь, Виктор Васильевич?

Книга испещрена у меня пометами, как я и обычно делаю со своими книгами. Думаю, автор не обидится.

Если что не так, то не судите строго, Виктор Васильевич. От души ведь.

Ну, до встречи, а то заболтался, благо что машинка молотит.

Аркадий Савеличев».

<31.01.80> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Примечание. Речь идет о книге «Судьба художника» (Воениздат, 1979).

Из Москвы в Коктебель.

«Дорогой Виктор Васильевич!

С большим интересом и вниманием прочитал Вашу новую книгу «Судьба художника» о творческой судьбе и жизни Алексея Николаевича Толстого.

Видимо, не случайно Вы начали повествование со стремительно развивающихся событий в жизни русского народа. Именно в роковые для Родины минуты Толстой осознает себя художником и патриотом. Но от состояния сознающего, до конца понявшего, что его собственная судьба неразрывна с судьбами Родины, пролег огромный мучительный путь к пониманию исторической правды времени, на фоне и под влиянием которых проходило становление человека, мечущегося от отчаяния к радости, от огорчения к надежде, от уныния к взлетам. И очень важно то, что Вы правдиво показали русского писателя, бывшего графа в его взаимоотношениях с революцией, с новой эпохой. Художественно мотивированны поступки и понятно, почему в «смутные дни» А. Толстой «никак не мог найти себя» и тщетно пытался отыскать ответы на злободневные вопросы. Вполне понятно, какой богатейший материал надо было изучить и осмыслить, чтобы показать русский характер в развитии, во всем разнообразии и богатстве его оттенков, с широтой его жизнеощущений, неистребимостью его духа и могучей волей в преодолении трудностей. Без раскрытия этих качеств невозможно представить во всей своей поразительной исключительности, сложности и противоречивости судьбу человека и художника, пережившего годы ожесточенных столкновений, после борьбы и страданий вернувшегося из эмиграции на Родину, где снискал признание как выдающийся писатель и как крупнейший общественный и государственный деятель.

Многие страницы в книге посвящены литературному анализу наиболее значительных произведений А. Толстого. Этот анализ интересен тем, что именно через историю создания произведений пролегла и собственная судьба А. Толстого, судьба художника. И нет сомнений, дорогой Виктор Васильевич, что Ваша новая книга найдет добрый отклик в сердцах читателей.

С уважением Юрий Соколов.

P. S. В Москве архимерзкая непогодь. Растительность пребывает в состоянии анабиоза. В «Современной» конторе пока еще туман. Вот пока и все.

Всех благ и новых творческих радостей!

16 мая 1980 г.».

«17 мая 1980 г.

Дорогой Виктор Васильевич!

Сразу, в один день, получил я две открытки, по скупым строчкам которых понял:

а) что В.В. Петелин – человек самого твердого слова (что, известно, редкость в литературном мире): обещал – и сделал, как обещал;

б) что В.В. Петелин хорошо воспринял мои сочинения (и это, конечно, собрало и обласкало меня – под хмурым дождливым небом холодного мая в Подмосковье!);

в) что В.В. Петелин вслух нахваливал меня в обществе писателей (где, понимаем, каждый умеет хвалить самого себя!) – и на это затрачивались энергия, эмоции, определенный запас убедительных слов;

г) что, короче, Виктор Васильевич, нужно мне и хочется от сердца сказать тебе большое товарищеское спасибо!

На днях буду в «Современнике» – почитаю отзыв.

Добрых крымских дней вашей семье, а тебе, Виктор Васильевич, к этому – рабочего настроения!

Поклон от Ларисы. Жму руку крепко. Эрнст Сафонов».

«6 марта 1981

Уважаемый Виктор Васильевич!

Большое спасибо за книгу, за добрые слова. Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» имеет в настоящее время редакционный портфель по новым рукописям и обязательства по переизданиям перед Межкнигой и Союзкнигой, для реализации которых потребуется несколько лет.

Сейчас, по поручению ЦК ВЛКСМ, Отдел пропаганды и агитации совместно с издательством определяют перспективный план серии «ЖЗЛ» на ближайшие годы (1983 – 88 гг.). При составлении его на рассмотрение будет вынесена и Ваша просьба о переиздании книги «Алексей Толстой».

С уважением Б. Пастухов. Секретарь ЦК ВЛКСМ».

О. Михайлов из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Васильевич!

Как тебе живется-можется?

Не знаю, переварил ли Семенов девять страниц (!) о тебе под псевдонимом Николай Ощера или сократил в два раза.

Тут тебя очень не хватает. И на корте, где играют только местные, никто из теннисистов не приехал. И в часы досуга, когда остается слушать главы из жизни и любви металлургов. И в рабочем распорядке, когда порой соскальзываешь в нерабочее состояние – излишне (Каменев, Зазвонов и т. д.).

Нас так долго обманывал Воениздат, что я уехал, так и не получив (!) гонорара. Тине оставил доверенность, но не намного, а то все пустит по ветру. Верну долг уже, очевидно, сюда, где сейчас я.

16 апреля хотел послать 15 руб. (в честь Ленинского субботника. – В. П.), но «генералы» высмеяли меня, сказав, что существует какой-то счет в сберкассе, а на партком денег не посылают. И я взялся за метлу и лопату. К сожалению, на глаза директору попался не я, а более опытные «генералы», в числе 5 наиболее отличившихся получившие премиальные грамоты.

Много работаю. Написал послесловие к двухтомнику пушкиноведа Раевского – в Алма-Ату. Статью в «Лит. Россию». Послесловие к 9 тому Леонова. Сейчас пишу для «Смены» рассказ, где вывожу – в придуманной ситуации – Ушакова и Сахарова (им не говори, пусть себя сами узнают).

Лихоносов не приехал и не знаю, приедет ли, хоть и сидит, скотина, в пяти часах от меня – в Пересыпи и тоскует.

Очень меня заботит лето. Все попытки Тины снять дачу ни к чему не привели. А у моей Ольги начиналась астма, и как я подумаю, что лето она проведет в городе – становится худо. А ведь, небось, во Внукове какие-то места пустуют! Худо, худо. Живет там Ланщиков, который обо – л меня в «Москве» – после хвалебной статьи о том же романе три года назад. Чудеса!

Вечерами тяжко. Ни шахматишек, ни даже карт (нас с «генералами» трое), ни бесед душевных. П. Я. и О. Б. очень постарели и изменились (внутренне даже). Грустно. Ну да ладно. Нет ли в Переделкине чего снять? Или, может, в Малеевку дадут хоть на месяц, чтобы в квартире сделать ремонт, невозможный при Ольге? Посоветуй! Привет сердечный Гале, деткам, Ивану Фотиевичу, Ант. Митр. Крепко обнимаю. Олег Михайлов».

<25.04.83> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Из Москвы в Коктебель.

«Дорогой Олег!

Закрутился маленько, вернувшись из командировки, так вовремя и не ответил тебе. Да еще и потому, что хотел что-то узнать важное для тебя, но так ничего и не узнал. Все продлевают во Внукове, пишут заявления, и им без звука продлевают. И вообще говорят, что будет так же, как и в Переделкине: хочешь, хоть всю жизнь снимай, лишь плати. Вот такая петрушенция.

Побывал в КЕНИГСБЕРГЕ и в РИГЕ, очень любопытно, да и хоть вырвался на вольный простор, так это все-таки нам необходимо. Даже вот сидишь в номере и работаешь, читаешь там, что-то чирикаешь пером, а приятно, как-то безнадзорно и хорошо себя чувствуешь, хочешь – пойдешь в кино, хочешь – в ресторан, хочешь – купишь снадобье и пойдешь к себе в номер.

Был на поле Гросс-Егерсдорфском в семидесяти км от Кенигсберга. По-моему, все осталось неизменным за эти 225 лет, то же поле, тот же, кажется, лес, то же небо. Любопытно все-таки. А в Риге побывал во всяких там музеях, посмотрел старую Ригу и все время думал: где, в каком замке давал балы Апраксин и где тут мучился от нетерпения генерал Румянцев, но так, к сожалению, ничего и не придумал, а специалисты тоже ничего не знают, потому что им эти страницы русской истории вспоминать не хочется.

Ничего тебе не могу сообщить по твоим делам, ничего мне не известно, приедешь – узнаешь... Могу только сказать, что Евтуху хотели дать Дружбу народов, изменили и хотят дать Трудовика, кажется, такой же хотят дать и Андрюшанчику, у него где-то в мае, у Евтуха где-то в июле. Вот такие дела, вот кто, оказывается, внес крупный вклад в развитие. Кто давал всяческие телеграммы, кто участвовал в «Метрополе». Ну, как говорится, нетелефонный разговор. Но все-таки противно.

Что тебе будет там неуютно – я это предвидел: не та пора... Нужно было нам состыковаться, но что поделаешь. Такова жизнь. Ну увидимся здесь. Закажи наш стол, последний справа на веранде.

6 мая 1983 г. Виктор».

О. Михайлов из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Васильевич!

Вот и подходит к концу мое крымское житие. Первый месяц теннис был плох оттого, что играть было почти не с кем: Миша-шофер и племянник Антропова Леня. Оба самородки. Теперь же понаехало столько, что Аня Дмитриева только два раза вышла на корт. Кстати, я говорил с замдиректора о том, что в Киеве (со слов Дмитриевой) на экспериментальной фабрике делается чудо-покрытие из пластика с идеальным отскоком, не боится воды и ее быстро пропускает, цветное (виден мяч), причем забеги – другого цвета. Он собирается приобретать это покрытие и просил о помощи в смысле моральной – письма и т. д. Будешь здесь, поговоришь с ним.

Здесь Мухоротик (на 4 дня приехал из Пересыпи), который велел тебе кланяться.

Тина дала мне телеграмму, чтобы я позвонил в отдел культуры ЦК Жукову Ивану Ивановичу. Он сообщил мне, что письмо театра им. Пушкина после моего ответа, посланного в отдел культуры, «закрыто», чтобы я не «волновался и спокойно работал», а по возвращении с ним обязательно встретился. И Лихонос (вернее, Лихоус, ибо усы у него стали загибаться вверх, как у бравого хорунжего), и другие сообщали, что меня за рассказ поносила «Немецкая волна» и «Свободная Европа», именуя «неосталинистом». Это ободряет.

Скучаю по тебе, по нашему теннису, троеборью, купаниям и шахматам – ничего этого у меня нет в той дозе, какая необходима и душе, и телу.

Спасибо за привет. Шлю самые сердечные приветы Гале и твоим детишкам. Крепко обнимаю. Твой Олег Михайлов.

День Победы. Коктебель».

<16.05.83> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Из Москвы в Коктебель.

«Здравствуй, Виктор Васильевич!

Привет твоей Семье, если она уже собралась в Коктебеле!

Я пишу тебе из сельской глуши по двум причинам. Первое: хочется знать, читают ли на солнечных пляжах письма друзей? И второе: умеют ли радоваться за успехи друзей (да и за свои личные успехи)?

В общем, жилищная комиссия учла слезы Савеличева и угрозы Петелина и квартиру мне выделила. Я в тот же день отирался, конечно, в Союзе. Ко мне после подошел Рейжевский, мол, нечего было Петелину с трибуны кричать, мы бы и так по-человечески учли твое положение. Я поддакнул, поблагодарил, а про себя подумал: «Черта с два! Так бы и тянули до второго пришествия Христа!» Теперь документы пошли в Моссовет – что-то будет?! В полный голос радоваться, конечно, рано, всякое может случиться.

Мозолить мне пока глаза нечего, воюю с сорняками на огороде да дом в порядок привожу.

Авось после Коктебеля Петелину захочется взглянуть на российскую глушь – так милости прошу, отдельная комната, даже с дверью, с диваном и с письменным столом, сделанным из старой детской коляски – здесь ее качкой зовут. Выпилено дно, набита из досок столешница – и готов писательский стол! Правда, пока ничего за ним не пишется, время такое для меня нервное. Да ведь у гостей может и писаться.

Словом, Виктор и Галина Ивановна – наслаждайтесь морем и нас не забывайте.

Аркадий, Галя, Алексей Савеличевы».

<6 июня 1983> (Датируется по штемпелю на конверте.)

О. Михайлов из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Васильевич!

Спасибо за письмо. Поздравляю и тебя с великими и малыми празднествами. Надеюсь 18 июня чокнуться чем-нибудь крепким. Тебя тут, конечно, страшно не хватает. Я только один раз окунался, даже играю частенько через силу: с кем-то и противно, например, с Островым. В паре с Джаном Дорри мы обыграли Аню Дмитриеву, которая играла в паре с поэтом Юдахиным. А так – нет друга, нет партнера. Только и остается – в шахматишки перекинуться с Лихоносовым или Семеновым, да перед обедом рюмку водки выпить у «генералов».

Чувствую, что что-то сдвинулось, и очень рад. Ведь не может же все это длиться бесконечно! Заметку я сделаю, как ты пишешь. О. Б. давала читать свой роман Мухоротику, и тот пришел в дикий ужас. Как человек наивный посоветовал ей тотчас забрать рукопись из «Совписа» и передать в «Профиздат», она примчалась ко мне: «Неужели так плохо? Может быть, позвонить отсюда Борису Николаевичу?» Еле успокоил.

Тина должна быть здесь 19-го и поселиться в хорошей комнате (с ванной) в «Голубом заливе». Это нас, правда, лишает дачи, но месяц на юге, может быть, важнее для Ольги, чем лето на даче. Очень их жду, особенно Ольгу, которая, как пишет Тина, уже начала меня забывать.

Потихоньку кропаю «Кутузова» – оказывается, гораздо труднее, чем я думал. Надо будет поехать мне в Ревель, где он служил у принца Гоуштейн-Бекского, и в Вильно, где дважды был генерал-губернатором. Сейчас жду посылку с книгами, которую Тина все никак не вышлет.

Сейчас поползу играть в теннис, но что-то окунаться охоты нет. Может, заменю море душем – тем более ветер, берег из щебенки, очень грязный. Напугали тут кое-кого обещанием землятресения на Кара-Даге до семи баллов – официально. Но все обошлось.

Обнимаю тебя, дорогой мой, и жду встречи. Гале поклон! Жаль, что ты не смог на этот раз приехать. Но не последний раз. Лихоносов и Семенов шлют тебе привет. Здесь очень симпатичный парень Геомар, только много пьет и меня спаивает. Тебя с ним хорошо вспоминали, до встречи!

Олег Михайлов».

<20.05.84> (Датируется по штемпелю на конверте.)

О. Михайлов из Москвы в Коктебель.

«Дорогой друг Васильич!

Узнал от Ивана Фотиевича, который подписывал мне бумагу в наш райисполком – о бывшей диспетчерской, что вы все доехали благополучно и что у вас там шли дожди. В Москве страшная жара, август стоит только что для дачи. Мы трудимся каждый на своем участке фронта: я продолжаю долбить Кутузова, а также поправил кое-как три главы из нового романа О. Б. Как мог Слава говорить ей прошлой осенью в Коктебеле: «Профессионально!» Я понимаю, отчего в ужасе Гаррий Немченко (об этом мне сообщил Лихоносов, куда Гаррий выехал). Ужас, как наворочено! Вчера мы – Слава, я, Ольга, с Тиной – были у О. Б. в Архангельском, гуляли по парку, благодаря Славе, который изъявил непременное желание искупаться, и впервые за долгий срок я подышал у нее на даче свежим воздухом, а не сидел и не только пьянствовал за столом. Вот почему, выпив 600 грамм водки, да еще полбутылки «Черного доктора», сегодня был работящ, ограничился за обедом пивом и даже остались силенки под вечер для письма.

Я все еще на бюллетене; более того, прошлый понедельник Лев обнаружила у меня... грыжу пищевода! Вот и ходи после этого к врачам! Я глотал барий, просвечивался, завтра сдаю кровь из вены. А вот поиграть ни разу не удалось, да и едва ли удастся: как-то позвонил Миша – я не мог, потом звонил ему я – он не мог. Даже Градова нет. Небось, брызнул куда-нибудь в Пицунду. Слава обещал напомнить Евдокимову обо мне: мне самому совестно. От Славы я узнал (он приехал из Новгорода, где пробыл месяц !!), что по Москве ожидается пять Гертруд: Исаев, Сартаков, Озеров и... Суровцев с Шестинским. Наверно, нарочно взяли русских самых глупых, да и весь списочек глубоко сер и бездарен. Ах, если бы я был 30 лет, да еще имел профессию астронома или шеф-повара, ей-ей подал бы заявление: «Прошу вывести меня из Союза по состоянию его здоровья...» Нет, я не верю! Вернее, не хочется верить.

Тина скоро отправится в больницу. Она шлет Гале привет, а все мы с Ольгой шлем приветы твоим ребятишкам. Да, вчера (в ночь на 12-е), ты мне снился: словно кто-то у тебя заболел, ты вернулся в Москву, и я даже плакал во сне.

Целую тебя и желаю хорошо отдыхать, работать и играть в теннис, а также накупаться до весны.

Олег Михайлов».

<13.08.84> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Олег!

Среди Гертруд называли действительно тех первых троих, которые ты называл, но Суровцева и Шестинского не называли. Вот будет анекдот. Ну что ж, посмеемся, не впервой. Но посмеемся-то сгоряча, а каково будет потом, ведь хочется пожить да и поработать тоже для пользы своего отечества, а тут, если будет такая обстановка, вряд ли удастся. Ну что ж, посмотрим, хотя эта фраза мало утешает. Когда ж наступит и наш-то день. Плохо, что ты не позвонил Евдокимову, все надеешься на великого Славу (Вячеслава Марченко. – В. П.), а сам-то ты гораздо больше его, никак ты этого не понимаешь, к тому же и Дима заинтересован в тебе, если уж говорить откровенно.

У нас тут странная жизнь. Все вьются вокруг Феликса, а он благодушно все принимает. Но вот Ванюшка приходит и говорит: пап, все спрашивают, кто такой Феликс Кузнецов? (А Феликс был объявлен как председательствующий Вечера поэзии.) Вот если б Юлиан Семенов был председателем, тогда бы все пришли.

Конечно, популярность Юлиана возросла после того «варева», которое продемонстрировали по телевидению. Ну так Феликс отрицает насчет Суровцева и Шестинского. О господи, о чем бы не писать в таких письмах, а мы вот обсуждаем такую ерунду.

Не с кем поговорить по душам. С Родичевым? Но он дудит в одну дуду: зажрались. Никто ничего не делает. А я думаю, прежде всего ты сам, Николай Иванович, совсем отошел от борьбы, завел дачу в Брянске, огород, не заводит собак, потому что одна собака испортила ему грядку с огурцами, так он ее повел к... словом, на укол. После этого говори о культуре российской. Мирнев катит бочку на Васю, всячески хочет его скомпрометировать в моих глазах, Ганина и ее «Фолкнер» величественно шествуют. Валя Сидоров шестерит вокруг Феликса. Ольшанский «надувается», делает вид ужасно занятого человека. Лишь Ваня (черт возьми, забыл его фамилию, работает в «Радуге»), славный парень (упомянуты наши писатели, друзья и товарищи. – В. П.).

Работаю, играю в теннис, купаюсь, сплю после обеда, часто думаю о тебе, единственном, с кем могу поговорить как равный с равным, с другими просто не о чем. Ведь говорить интересно о чем-то новом, правда? А тут все – отработанное.

Обнимаю. Привет Тине. Поцелуй Ольгу от всех нас, значит, пять раз. В. Петелин.

20 авг. 84».

Из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Олег!

Только что поговорил с Галей и решил написать тебе письмо. Какое все-таки непонимание, а ведь прожили больше шестнадцати лет. И сколько раз мы с тобой говорили об этом, как все подтверждается чуть ли не каждый день.

Проснулся, никого нет, только на соседней кровати Ваня, устал за эти дни, измотался, поздно приходит, нашел своих сверстников, доказывает свою самостоятельность. Пошел под дождем с зонтиком в душ, не было мыла, дескать, пошли в баню. Навстречу мне Сбитневы: душ не работает. Пошел в зимний зал, там должны играть мои на фортепиано, закрыто, вернулся домой и начал работать. Да, кстати, забыл, что проходил мимо корта, залитого водой (так что сегодня единственный день, когда я не играл).

А играл я днем с одним солистом Большого театра Станиславом Богдановичем Сулеймановым, проиграл ему два сета, один выиграл. Так что вроде бы наигрался, но жадно хотел и вечером поиграть пару.

И вот рассказываю Гале об этом своем походе, про корт, залитый водой, и о своем желании поиграть еще.

– Это ты просто поставил себе целью похудеть, вот тебя и тянет на корт, – а сама ехидно на меня поглядыватет, словно бы уличая в чем-то нехорошем.

Тут и руки опускаются. Что-то доказывать или просто говорить о своей непобедимой страсти – просто смешно. И я промолчал. И вот все время думаю: Господи! Какие они все – даже лучшие из них – примитивные, не понимают человеческих страстей, желаний, вот так хочется просто встретиться поговорить, посидеть и побездельничать. Нет, нужны мотивы встречи, причем какие-нибудь серьезные. Так устаешь, так изматываешься, а тут вот какая-нибудь этакая фраза и сразу выбивает из колеи.

А в общем – все нормально, все путем. И какая прелесть – два с половиной часа одиночного тенниса, в борьбе, в страстях, так легко его обыграл в первом сете, но пошел маленький дождик, мне пришлось сменить ракетку, проиграл второй сет, но зато третий – напряженнейший – доставил истинное удовольствие. Завтра пойду играть с ним!

Обнимаю. Тине привет. Ольге наши (твои) поцелуи.

22 авг. 84. В. Петелин».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Весь этот месяц я почитывал твою «Россию». Знаешь, помаленьку, вкушал. Не беллетристика, чтобы залпом (у самого-то у меня, кажется, есть грех беллетристики). Я для мысли, да и для самопроверки. Многого еще не знаю, о многом сужу, увы, понаслышке.

Начал с Булгакова, самонадеянно решив, что здесь вспомню знакомое и близкое. Оказалось, что я не знал Булгакова: мой книжный Булгаков уступал место твоему, живому, зримому. Умеешь ты как-то войти в мир писателя и в нем самораствориться. А когда я дату под одним из очерков посмотрел – 1969-й г., – то и вспомнить не мог, что я знал в те времена о Булгакове. Он для меня еще не был «мастером», был разве что сенсацией, шумной и малопонятной. Ты ведь, кроме всего прочего, вскрыл родовую культуру рода Булгаковых, его корни. Много мыслей твой Булгаков во мне породил.

По какой-то недоверчивой логике я стал дальше читать о Шолохове – ну, что там, мол, можно сказать? А ты вместе с миром Шолохова навязал мне и полемику. Оказалось, Шолохов, да не такой, как мне вдували в уши. Теперь-то я понимаю, что неспроста явилась полемика с С. Залыгиным и Л. Якименко – особенно с Якименко. Где-то, может, есть даже излишняя жестокость суждений – но ведь спор! Тут для меня позиция тоже однозначна. Григория Мелехова, а вслед за ним и Шолохова, в наших писательских кругах до сих пор этаким куркульчиком представляют. Старые вроде бы очерки, а злободневно звучат.

Конечно, я узнавал всех своих литературных знакомых – Жукова, Сафонова, Лихоносова, Белова, многих других, не говоря уже о «стариках» Стаднюке, Алексееве, Коновалове, но знаешь, что самое ценное? Ты сломал временную дистанцию, показав, как входили в литературу твои герои-писатели и кем стали они через десятилетие-другое. Ненавязчиво, но убедительно звучит и похвала самому себе. Вот, мол, писал о людях, о которых мало кто и знал (тот же Белов, тот же Астафьев), а ведь не ошибся, не проглядел истинные таланты.

Твои прежние литературные очерки временем поверены, вот что хорошо.

Очень большую загадку задал ты мне «своим» Малашкиным. Я его почти не знаю. Встречал только фамилию, даже в письмах Есенина, а читать ничего не читал. Думал, естественно забытый писатель, этакий рупор революции, а у тебя он вырастает в большого художника и мыслителя – особенно в той части, где пытается показать, как я понял, перерождение революционных, партийных кадров. Надо будет где-то разыскать его книги.

В общем, книгу твою, Виктор Васильевич, прочитал и, наверно, еще долго буду «почитывать». Спасибо и поклон тебе.

18.03.86. Арк. Савеличев».

Из Москвы в Коктебель.

«Привет, папуля!

Поздравляем тебя с праздниками – прошедшими и будущими!!!

Я, наконец-то, собралась написать тебе, но чада наши не шевелятся и на мои вопросы о письмах отмалчиваются. Лишь Ляля сказала: «Так ведь папа индекс не помнит». Я сказала ей, что индекс я знаю, но это уже, по-моему, не было услышано. Так что пока лишь я пишу.

Новостей у нас вроде бы нет. Экзамен у Ольги 8 мая. 1 – 2 – 3 – 4 мая надо бы было заниматься, но мы уехали на дачу. Правда, сегодня (3-го) уже вернулись и даже занимались, но чувствую, что этого мало. Вся надежда на 4-е – поработаем побольше, а то 5-го – урок. Привет Михайловым от всех нас. У нас сейчас опять холодно, хоть и солнечно. Одеваемся так же, как и месяц назад.

Сегодня приезжали на дачу ребята-стаднючата. Юра только что вернулся из Афганистана и рассказывал много интересного. Алена просит (просто умоляет) Олега прислать ей рецензию поскорее. Она в июне уходит в отпуск, и ей до отъезда надо сдать рукопись. Пишу это по ее просьбе.

Папуля, вот уже второй раз без тебя мы были на даче, и я все больше убеждаюсь в том, что лето мне предстоит тяжелое. Вера (новая жена И. Стаднюка. – В. П.) просто не переносит никакого порядка и даже намека на него. А при большом количестве людей получится просто бардак. Кстати, они собираются в Ниду с 15 июля (!) и Мики нам хотели оставить. А посему были просто шокированы, когда я сказала, что мы тоже уезжаем в июле. Но потом дед сказал, что он найдет выход, а я не уточняла – это их дело.

Как всегда, май для меня весьма сложен – праздники, дача, малина, зимние вещи, день рождения Ивана, а тут еще и Лялин экзамен.

Кстати, концерт в консерватории нам очень понравился. Особенно Оле понравился хор хорового отделения, и она выразила желание петь именно в этом хоре. Так что, если это желание не пропадет в дальнейшем, придется решать и эту проблему. Но это потом – через год, два!

У Алеши все более или менее нормально. Готовит очередной доклад по Беловежской Пуще – на этот раз географу. Все праздники, да и до них тоже носился, искал материалы, фотографии, данные и прочее. Что дома, что на даче. Навырезал картинок. Завтра будет клеить и писать. Писать и клеить. С головой у него все в норме пока, но я все дергаюсь и без конца проверяю.

Папуля! Все-таки пустовато в доме без тебя. Особенно на даче. Приезжай скорее.

Я послала тебе бандероль с шортами и шапочкой. Надеюсь, она придет раньше письма. Выслана она тридцатого апреля.

Домик наш стоит все в том же виде. Дед говорит, что 5-го придут доделывать домик. А летом все-таки будут чинить дом. Если так, то все лето испортят. Но деда все это как-то мало трогает.

В общем неясно, что будет и как.

Поживем – увидим. Пиши нам.

Целуем Оля, Леша, Ваня и я.

Привет от Стаднюков и Стаднючат.

P. S. Будешь писать Ивану, обойдись, пожалуйста, без нотаций – он уже звереет от всех этих разговоров. И вообще слишком самостоятелен. (Но лишь в том, что касается его прогулок.)».

<5.05.86> (Датируется по штемпелю на конверте.)

О. Михайлов из Коктебеля в Москву.

«Шлю на московский адрес, т. к. индекс переделкинский забыл.

Дорогой Васильевич!

Даже не впадая в лирику, докладываю, что с отъездом твоим утрачено все, кроме работы и семьи.

1) теннис свелся сперва к ужасным одиночкам с Юдахиным, а затем к нелепым четверкам, в коих участвует Толя Приставкин (!), Юдахин и самым сильным среди прочих – Жуховицкий, который, кажется, заболел чем-то нервным и устраивает на корте истерики. Юра Антропов, мой сосед, ходит, как всегда в 7.

2) шахматы ни разу не раскрывал, хотя появился какой-то любитель, но что-то и охоты нет с ним играть.

3) в карты играли с «генералами» дважды – очень пресно.

4) на море хожу раз в день, ибо одному – страшная скука, а Тина форсит, часто днем уходит до вечера с Ольгой в Тихую бухту, ездила с ней в Феодосию и т. п. Пляж ей местный не по душе.

Итог: даже упала производительность, хотя только и делаю, что работаю. Вряд ли закончу все к 12. Наверно, главы полторы – на два листа придется дописывать! Иногда спотыкаюсь из-за внезапного отсутствия нужного документа. Если ты для своих нужд будешь в Ленинке, может, возьмешь мне журнал «Русский инвалид» за 1912 год № 124? Там есть приказ Наполеона, который вдруг мне понадобился. Впрочем, его всегда можно вставить и позже, даже после рецензирования.

Мы с Тиной часто вспоминаем добрым словом Ивана Фотиевича, которому шлем большой и сердечный привет. Оля наша именно благодаря ему полноправна (хотя детей сейчас уйма – у нее полно подруг и друзей-сверстников). А если бы не Иван Фотиевич?.. Спасибо ему!.. (До 5 лет Литфонд запретил писателям брать детей в Дом творчества, а у Михайловых трехлетняя дочь. – В. П.)

Скажи Лене, что на днях сделаю перерыв и вышлю рецензию на Виноградова и начал его уже почитывать перед сном, – верно они с Юрой вас навещают на даче?

Был тут с краткой ревизией Воронин и играл с Ю. А. Теплынь, море 18°, кормят чуть лучше.

Надеюсь, у вас все хорошо, и дети приносят больше радостей успехами. Хотя, конечно, все сложно, особенно для Ивана. Гале наш поклон. Уже думаем о 18 июня (день рождения Олега. – В. П.), когда, надеюсь, все объединимся. Обнимаю тебя. Олег Михайлов.

P. S. Даже с Тиной перекидываться стало интереснее, чем ловить юдахинские пузыри!».

<1.06.86> (Датируется по штемпелю на конверте.)

В.И. Лихоносову.

«Дорогой Виктор Иванович!

Прими самые наилучшие пожелания в связи с твоим 50-летием! Счастья тебе, здоровья, творческих успехов, всего самого-самого доброго. И это не восприми как слова банальные, дежурные, а идущие от сердца, от души, которая знает тебя давно и любит, даже тогда, когда ты возвращаешь в проигранном положении ходы. Ну два-три раза могу, конечно, возвратить, ну не до бесконечности же в самом деле. А вот и это уже тоже не повторится и никогда не возвратишь. Господи, давно ли ты засиживался у меня на втором этаже, безрассудно ставил свои фигуры, которые почему-то вдруг, неожиданно для меня, приобретали грозный вид, намереваясь обрушиться на моего короля. Ну, нет, думал я, черта лысого. Ты в выигрышном положении хватаешь не ту фигуру, а я, уже выведенный тобой твоими неумеренными возвращениями ходов, пресекаю твои поползновения. Ох, как же ты был яростен, мой милый, хлопал дверью. И это в три часа ночи! А-яяяй! Нехорошо-с! Люди уже спят, а ты... А уж это время никогда не вернется, если ты не приедешь к нам, хотя бы на несколько дней, после твоих торжеств в Краснодаре. Жаль, очень жаль, если ты с бутылью в девять литров хорошего вина не приедешь в наш дорогой Коктебель. История не простит тебе этого, а мы уж точно писать о тебе ничего не будем. Да, кстати, знаешь ли ты, что я в «Огоньке», а потом в других изданиях писал о тебе и способствовал утверждению тебя как художника, способствовал твой популярности? Да нет, конечно! Все вы неблагодарные люди.

Уж вот Белову помог издать «Привычные люди», издать в том виде, как они написаны. Ни в одном из своих интервью или статье я даже не упомянут, а меня за него хотели лишить партбилета. А чтобы включить его в план, мне приходилось десятки раз бывать у Лесючевского, а он все его вычеркивал... Так-то вот, юбиляр L.

Целую тебя, дорогой Виктор. Поклон твоей матушке, здоровья ей. Пока мать жива, мы еще можем считать себя молодыми.

20 апреля 1986 г. Виктор Петелин».

Н. Томашевскому из Коктебеля в Гурзуф.

1986

«Дорогой Николай Борисович!

Видит бог, ждал тебя все это время, все время имел большой запас разливного Фетяски и великолепной Мадеры, все эти запасы в огромном количестве доставил мне наш с Олегом знакомый директор винсовхоза. Сначала я был в ужасе от такого количества, но ты знаешь, оказалось, что даже не хватает. «То теннисисты зайдут, то еще кто-нибудь, хлебают и хлебают, а тут матчи футбольные до часу, разнервничаешься по пустякам, приходилось успокаиваться. Так вот за две недели литров двенадцать и ухнули, как в пропасть. Ну а вкус-то какой, только с линии, как сказал знакомый, слава ему и слава, можно сказать, спас нас.

Я понимаю, как сложно уехать с насиженного места. Я-то никак не мог: и работал, и дети, семья. Ну, думаю, обязательно съезжу как-нибудь, потому что мне просто нужно посмотреть те места.

Обнимаю тебя, будь здоров. Надеялся с тобой сразиться здесь, но, видно, не судьба.

Виктор Петелин».

Г. Петелиной из Коктебеля.

«Здравствуйте, мои милые и дорогие!

Дозвониться до вас почти невозможно, а тоска разбирает вот уже три дня, как только мы вернулись от Лихоносова, 50-летие которого мы поехали праздновать 30 апреля в Пересыпь, км сто от Коктебеля. Взяли рафик за 66 рублей и поехали во главе с ОБ и ПЯ (Ольга Борисовна и Петр Яковлевич – наши «генералы», которые пристрастились бывать в нашей компании. – В. П.), Шеремет, Экономовы, Михайловы и я. Туда-то доехали как-то незаметно, все было внове, интересно, а оттуда уже плоховато... Но ничего, Олег выразился так: «Это надо было пережить, а не поехать мы не могли...» Сначала мы с Олегом собирались, но как только ОБ узнала, тут же стала формировать бригаду! Ну что тут поделаешь...

Вчера с утра у нас еще было тепло, просто парило, а часам к пяти стало погромыхивать, засверкали молнии, ну, думаю, может, успеем хоть сет сыграть, только вышли на корт, такой опрокинулся на нас ливень, что еле-еле добежали до моего корпуса, пришлось переодеваться. И вот до сих пор холод, снова спал под тремя одеялами.

«Генералы» все время заманивают играть в карты, но мы почему-то все отказывались, они нам объявили красный террор. Как-то она заявила: «Ну мы у вас не будем больше отнимать столь дорогое для вас время». Ну, перетерпим, но действительно не хочется с ними просто бывать.

Написал рецензию на Сбитнева, приступил к главе о Стасове... Как всегда сложно и трудно... Особенно редактировать написанное. Не могу понять, получилось или нет – и вот в этих сомнениях и прошли эти дни. А тут прежние мысли об Иване. А тут Ольга со своим экзаменом... А тут Алеша со своими капризами, вот и не спишь примерно до двух-трех ночи, а тут холод, вставать не хочется, работа не идет... Что-то уж больно заныл я тут на этой странице, ну а так жизнь продолжается... Напишите мне, как у вас дела: Иван, где твое письмо?

Целую Ольгу, Алешу, Ваню, маму Галю.

3 мая 1986 г. Ваш папа».

О. Михайлову из Москвы в Коктебель.

«Здравствуй, мой дорогой Олег!

И неделя уж пролетела, а ничего не сделано. Только одна суета. Правда, в Воениздате мне вернули рукопись, ездил туда, повидался с М. И. и Б. И., поговорили и о тебе. Говорю им, что в конце июня принесешь им рукопись, пока будет перепечатывать, то да се, вот и конец июня, а работает, говорю, аж пыль столбом стоит, как говорится, закроется, никого не пускает, работает. Кажется, вполне были довольны этой информацией. Спросил Б. И. о плане. «Да зачем вам план? Как будет готово, так и сдадим, сто тысяч-то у нас одних военных пенсионеров найдется на такие книги. Так что вы не беспокойтесь». Это я к тому, что ведь твоя тоже вне плана пока. А так оба доброжелательны, здоровы, слухов об уходе нет никаких. Спрашивал и И. Ф., они все вместе были у Алексеева на День Победы, в том числе и Сенька (все упомянутые – руководители Воениздата. – В. П.).

Любопытно то, что вообще никаких слухов о перестановках нет. И некоторые дальновидные политики говорят, что съезд кинематографистов кое-кого перепугал: назначишь такого-то, а его не изберут, провалят. Нет! Подождем съезда, а потом уж будем назначать. Карпов, скорее всего, будет первым секретарем, а Мокеич председателем. Вчера Слава говорил на очередном заседании бюро ревкомиссии, что об издательских делах совсем мало будут говорить. Ну а зачем действительно? У них все хорошо. А вообще на бюро был полный сумбур, так ничего и не решили, будем, дескать, готовиться. Даже вопрос о кооперативном издательстве не мог как следует сформулировать. Привык за чужой спиной, а сам ничего не может сделать, даже такой вроде бы «пустяк», как кооперативное издательство. Нужно ему было уже выйти с каким-нибудь, хотя бы самым первоначальным проектом, выйти на люди. А то вспоминал, как он был где-то в Кемерове, какие-то шахтеры, словом, полная нелепица. Нет, дорогой мой, он не лидер, но уж больно хочет им быть.

Много любопытного рассказала мне Евг. Мих. Избегал я ее, хотелось отдохнуть от разговоров, уж больно разговорчивым оказался сосед по купе, капитан второго ранга, ужас какой злой, публично и вслух всех кроет, без разбора. Что мы. Ну и устал, дай, думаю, выйду из купе, ну тут и попался. Залучила на минутку, а просидел больше часа. Если б я знал ее, когда писал Толстого, ведь Маргарита Кирилловна Морозова, мать Мики, а у меня столько об всех этих салонах, в том числе и Морозовой. А у Евг. Мих. хранятся ее «Воспоминания». Просто умоляла как-нибудь их использовать, сославшись на нее как хранительницу этих мемуаров. А то, что происходит – Енишерлов, замечательный и т. д., взял у нее какие-то воспоминания, письма и пр., набрал под своей фамилией как публикатор и автор врезки. Звоню, говорит, Софронову, а он ей в ответ: «Можно я сниму фамилию Енишерлова?» – Какого Енишерлова? При чем здесь он-то? Ведь все материалы мои, я их публикую. Софронов снял из верстки фамилию Енишерлова. Но в каком-то сборнике или альманахе в «Молодой гвардии» этот же материал вышел под двумя фамилиями. Ну не ужасно ли все это, О. Н. Кошмар какой-то. Но и это не все. Дима Урнов взял у нее «Красный Оксфорд» Мих. Миха, взял вроде бы почитать, а на самом деле опубликовал и выдал как свои розыски, дескать, в архиве. Она его поймала и по телефону спрашивает: «Что же это такое?» Позвонила его отцу. И первый и второй заявили, что Димочка был болен, ему было не до ссылок на какую-то Буромскую. А главное: «Евг. Мих, ну что это вам дает». И еще: сын Пастернака взял у нее письма Пастернака и Мих. Миха на один день, держал год или больше. Ну и тут я, сам понимаешь, уже начал дремать и всячески мычать. «Ну ладно, В. В., я вижу, что вы уже меня не слушаете, а ведь я говорю интересные вещи».

«Да, конечно, Евг. Мих., но мой котелок уже не вмещает всю эту чудовищную информацию». Перед этим она, естественно, рассказывала о своей деятельности в театрах и пр. и пр.

Вышел у меня сигнал в «Сов. России», правда, еще не видел. Но этот сигнал уже принес кое-кому огорчение: редактору обещают выговор за превышение объема, 22 л., а нужно 20, в крайнем случае 21. Представляешь? Я стал утешать, конечно, я-то доволен. Вот так и повсюду противоречия: кто-то огорчен, а кто-то доволен... Только что подписали «Шолохова» в цензуре, почему-то лежал в этом заведении больше четырех месяцев. А почему? Опять же – Сталин. Не знали, что делать. Да, говорю, десять лет в Воениздате все проходило. А десять лет... Ну, а все-таки вроде бы подписали. Господи! Даже такое элементарное проходит тяжело, ачто же будет, если придет современный Шолохов и напишет правду.

Не знаю, что делать с «Современником». Перечитал рукопись, вполне приличная, смелая, бескомпромиссная. Если б ты почитал, какя пишу о Еременко и пр. А с другой стороны, думаю, а м. б. и хорошо, что не напечатал. Ведь у него лежит мой Шаляпин. Вот так, мой милый, и дрогнет душа в борениях противоречий. Что удобнее для писателя, сказать о совершенной чепухе правду или высказать какие-то серьезные суждения о Шаляпине. Или что выгоднее в масштабном смысле нашего бытия. Если б было кооперативное издательство. Во-первых, по тысяче рублей за лист, а во-вторых, действительно без редактора, сами бы читали друг друга и определяли, печатать или не печатать. А уж остальное – дело автора. Но, боюсь, даже сама идея напугает власть имущих...

Дома у меня все нормально. Единственное, это Ванька. Что с ним делать? Ничего не хочет делать. Так позанимается чуть-чуть и за гитару. Не играл, не работаю, болит порой голова. Вот какие выгоды дает Коктебель: работал, играл, был здоров.

А слезы Ольги все время вспоминаю.

Обнимаю. Будьте вы все здоровы и довольны Кокт. Жизнью, какая бы она ни была, здесь гораздо труднее. От моих вам приветы, все пошли в кино в ЦДЛ, а с Ольгой дома у нас Люда из Киева. Так что семья моя прибавилась. А денег еще нигде не платят. Долги по договору худлита. Так и живем.

27 мая 86 г.».

О. Михайлову из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Олег! Здравствуй!

Неделя промелькнула, как один день. А написал только внутреннюю рецензию о книге Юрия Черниченко «Русская пшеница» для Кокоулина: так затягивает налаженность быта, что не хочется пока всерьез работать. Придешь в свою отдельную комнату, закроешься и брякнешься на балконе на кровать с книжкой в руках и читаешь. Кроме Черниченко, я прочитал пока что Ал. Михайлова «Моя революция» (О Маяковском), просто был у меня с собой журнал «Октябрь»-6, в нем помещена пьеса Булгакова «Адам и Ева» и его письма Сталину, Енукидзе и пр. Читал, конечно, потому, что описано то же время, корней 20-х годов, довольно любопытно – когда о стихах, скучно, а когда про жизнь М., особенно про его любовные страдания, довольно любопытно, хотя, конечно, мало что нового, свежего, все уже до него было «обсосано». И, как обычно, интерес повышается, когда приводит документы: воспоминания, письма...

Вчера Константин Данилович Трофимов, ну, вспоминаешь, тот говорун по ревизионной, рассказал, как на писательском собрании в Киеве член политбюро Ильчинко, или Ельченко, не понял, прорабатывал Бориса Олейника за то, что он посмел сказать на пленуме СССР о необходимости издания Винниченко и других полузабытых писателей. Нужно было согласовать. Вот как понимают «перестройщики» гласность. Ему ответил Гончар, роман которого «Собор» не издавался отдельной книгой более 20 лет. Даже в «Литгазе» Украины ничего об этой полемике не говорилось. Вот тебе и демократия и гласность, а после этого «перестройщики» удивляются, почему «низы» в сущности ничего не делают для перестройки.

Море, теннис и кино – вот и некогда работать. Здесь был Юрий Иванович Кириенко, превосходный теннисист, мы с ним в паре играли против Сергея Бурлацкого и Сергея Шагиняна, помнишь. Вот были битвы... Сегодня Юрий Иванович уехал, не знаю теперь, с кем играть, на скамейке все время сидел Вадим-хромоножка. Неужели с ним!

Тине и Ольгушке мои добрые пожелания. Обнимаю тебя. Как у тебя?

4 июля 87 Виктор».

Ивану Петелину из Коктебеля.

«Здравствуй, дорогой Иван!

Мы еще никак не привыкнем к тому, что ты уже служишь в армии. Ходим по Коктебелю и все вспоминаем те блаженные времена, когда ты был еще маленький, потом побольше, потом вы вместе с Алешкой. Сколько ж, как говорится, воды утекло с тех пор. Встречаем ребят и не узнаем, настолько они выросли и изменились, а Алешу кое-кто называет Иваном, настолько выработался стереотип человеческих отношений: раз Петелин, значит Иван.

Мы только вчера от деда узнали, что у тебя сегодня – присяга. Что ж так быстро-то? Ведь обычно – через месяца два, ведь вам нужно изучить оружие, научиться обращаться с ним и пр. и пр. А тут не успели прибыть, как принятие присяги... Сам понимаешь, отсюда не так просто поехать в Минск, получив такое вот извещение, так что пойми нас. Ты напиши нам, как у тебя складывается служба, что делаете, как отдыхаете. Пиши подробнее, откровеннее, все, как есть.

У нас все, как обычно и привычно для тебя. Даже фильмы смотрим старые, фильмы, которые и ты смотрел именно здесь. Правда, происходят баталии между Алешей и Ольгой. Если Оля чуть-чуть заденет Алешу, то он тут же ей ответит сильным ударом по спине, особенно острые баталии происходят на море. Оля нечаянно пяткой угодила в маску Алеше, ну, и, конечно, Алексей, наш храбрый рыцарь, тут же боднул свою маленькую сестренку. Но это все-таки бывает редко, в основном живем мирно, уважая суверенитет друг друга.

У меня, как обычно, много работ, – заканчиваю книгу о Булгакове, книгу, над которой я работаю вот уже больше двадцати лет. Раньше закончить ее не было никаких условий, главное, не было издателя, который бы взялся напечатать книгу, а это для сочинителя главное: кому ж охота писать для стола. Даже Булгаков все время надеялся, что его напечатают. Вот такие дела, мой дорогой сын. Пиши. Мама и сестра и брат собираются написать тебе отдельно.

Обнимаю тебя, Ванюша.

5 июля 1987 Твой отец».

О. Михайлов из Москвы в Коктебель.

«Дорогой Васильич!

Очень обрадовался твоему письму. Конечно, завидую, хоть ты и пишешь там о «быте»... Мне-то его как раз и не хватает. Или вкалываю, или выпиваю. Ракетку в руки не брал. И не знаю, когда возьму. А тут еще заботы. Младшая Шапошникова – Катюня, оказывается, со своим мужем Андреем имеют мастерскую напротив нашего дома, на улице Островского. Целый одноэтажный деревянный дом начала века и шесть соток участок. И в квартиру свою не ездят, не живут там. Так вот предложили нам меняться – тут им только дорогу перейти и дом. Квартира же у них особая – в высотке на Котельнической, в центральном здании, на 12-м этаже. Тина как увидела ее, так вся и зажглась. В институт уже не собирается – надо квартиру ремонтировать. Отец Андрея был крупный архитектор, и квартира, конечно, хороша: одна центральная комната 37 кв. метров. Вид на Кремль и т. д. Но снова надо все делать, начиная с сантехники и кончая циклевкой и лакировкой полов. В общем, не было у бабы забот, так купила себе порося... На даче в Семхозе почти не бываем. Да вот Марченко все сулит, что можно будет въехать в ту квартиру, которую занимал ранее он (формально она принадлежит Михайловскому, но коли въедешь, так уж не выгонят...), сам он получает квартиру Ракши. И ожидается, что кто-то еще съедет – например, В. Соколов получает дачу в Переделкине как лауреат премии.

Сейчас я занят Буниным, а кругом еще мелочовки полно, так что только мечтаю или во сне могу увидеть Коктебель, корт, хорошую четверку – и мы с тобой в паре... Увы!

Здесь Лихоносов, у которого вышел роман. Издали красиво, вчера отмечали выход... только пивом, больше ничего не могли достать. Тина шлет привет Гале, отдыхайте, поскорее приезжай в Москву – без тебя, конечно, жизни нет. Целую. Олег Михайлов».

<15.07.87> (Датируется по штемпелю на конверте.)

О. Михайлову из Коктебеля.

«Мой дорогой, милый Олег! Здравствуй!

Чем дольше я тебя не вижу, тем нежнее думаю о тебе, о наших «сражениях» и встречах. Особенно часто тебя вспоминаю, когда заканчиваю работать и собираюсь на корт. Ну а уж про вечер и говорить нечего – не с кем слова сказать. Ходим, гуляем. Ну, что ж, тоже хорошо.

Здесь Василий Белов. Только приехал, тут же побежал на причал, очень громко играет музыка, нельзя ли потише. Пошел, поговорил. И вот наступила тишина, а перед этим – все грохотало и черт знает, что творилось. Мне-то, правда, это не мешало, но, пожалуй, без такой музыки – лучше.

Утром, на пляже, он сказал:

– Я не согласен с Булгаковым (я дал ему «Октябрь» с письмами Сталину), он пишет, что если не печатают, то писатель мертв. Нет! Я пишу для себя...

– Как же можно писать для себя? В ящик? А если вообще не увидит свет твое сочинение?

– Увидит после смерти...

– А ты разве не знаешь, что многие произведения так и не увидели света и после смерти писателя, художника и вообще, – попытался ему возразить, – публикация – это гарантия жизни произведения. Надеяться на публикацию после смерти – это уж от слабости.

Так вот мы малость поспорили. Он дал мне читать пьесу «Александр Невский», пьеса написана добротно, иной раз очень здорово, особенно тогда, когда дает вече Новгородское, вот этот неперсонифицированный диалог народа – просто на уровне Шолохова. А так уж очень много действующих лиц, братьев Александра много, дружинников, бояр, мало они запоминаются, слишком бегло говорится о них, бегло, схематично, Батый – бледно, его сын и пр. и пр.

Собирается к Распутину, на Байкал, оказывается, не был на Байкале, туда приедут японцы обсуждать экологические проблемы.

Ну вот лимит исчерпан. Обнимаю, бегу на море. Всех твоих целую. В. П.

15 июля 1987».

B.C. Каменеву из Коктебеля (директору винсовхоза в Крыму).

«Дорогой Владимир Семенович!

Вот вы уехали, а я остался со своими думами и размышлениями. Как же так? Неужто по-прежнему Хозяин – не хозяин своего положения, неужели над ним снова – вся эта сволота из агропромов и пр. Ну, хорошо, высокие материи – это одно, нам до них не достать, а то, что касается нашего хозяйства – Литфонда и «Феодосийского» – неужто мы не можем что-то сделать в смысле самостоятельного хозяйствования. Вот, в частности, я заплатил до 30 июля, а уезжаю по семейным обстоятельствам 28 июля (сын Алешка увлекся биологическим направлением, поступил в кружок юных натуралистов и отправляется на практику 31 июля, а его еще нужно собрать и т. д.). Почему же нельзя директору Литфонда Дегтяреву продать какому-нибудь вашему сотруднику бесплатную путевку на два дня, в мою комнату (а у меня их две!), и вы сразу же четверых ударников трудового фронта премируете и даете ему капельку отдохнуть, а потом они с новой яростью бросятся на трудовой фронт.

Вы (дает знать ваше каберне!) поймите, что в выигрыше ваши две самостоятельные организации: Дегтярев тоже в вас заинтересован – ему, конечно, нужны овощи, мясо и пр. и пр., а вам нужно поощрить кого-то из тех, кто хорошо работает.

Может, я сумбурно высказываюсь, но почему такие элементарные дела вы между собой не можете совершать в рамках законности и самостоятельности. Именно отдохнуть в то время, когда аврал, самое замечательное и прекрасное дело.

Вы поняли меня? А у Дегтярева всегда что-то найдется, причем как-то это надо оформлять, ну в этом вы лучше меня разбираетесь. Во всяком случае не по принципу: «ты мне, я тебе».

Вот сейчас получается, что мои два дня пропадают. Но директор узнал об этом заранее, а значит, может этим воспользоваться в своих корыстных (не личных), а престижных целях.

Вот какие дела. Может, я ерунду тут наплел, но все-таки я всегда думаю в идеальном смысле. Всего вам доброго.

18 июля 1987 г. Виктор Петелин».

О. Михайлову из Коктебеля в Москву.

«Дорогой Олег!

Здравствуй! Привет Тине и Ольгушке! Только что от меня уехал Владимир Семенович, лекарство он получил, благодарит, но если б ты знал, какая трагедия с ним происходит. Словно какой-то действительно рок преследует его. В прошлом году он взобрался на сливу, видишь ли, ему нужно собирать сливу в своем саду, а она возьми да обломись под его 82 кг, он и рухнул. «И когда я понял, что падаю, я успел сложиться, так упал как раз копчиком и переломил позвоночник». «Не может быть! Позвоночник – это значит вы не подвижны, у вас отнялись конечности?» «Нет, я еще три дня работал. Ездил на машине, скрючившись на сторону; но преодолевал себя». «Господи, вот он русский человек! Работает через не могу». «А потом все-таки меня уговорили поехать в больницу. Посмотрели. «Вас что – скорая помощь привезла?» «Да нет! Я на своей машине». «Не может быть! Немедленно в операционную». Так его положили на два месяца на доску. И таким образом, конечно, еще что-то делали, поправили ему позвоночник. «А как с глазами? Раз уж мы о болячках» .«А с глазами совсем плохо. В том году было не одно кровоизлияние. Да и в этом тоже было. А после каждого кровоизлияния – месяц-два не работаю. Но план мы выполнили...»

И ты знаешь, такое тяжелое впечатление я вынес после его визита, кошмар какой-то...

Сидим уж час, а никакого предложения с его стороны не следует. Галя уж несколько раз подходила, а он – «Через несколько минут, мне надо бежать – у меня уборка». А потом перед тем, как уезжать, он вдруг сообщил, что надо два бутылька освободить. Как раз подошла Галя, дескать, ну что я вам могу сделать, а он – опять, нет, нет, убегаю. Освободили бутылек, второго так и не последовало, нет посуды, снова посидели полчасика; он полстаканчика, а я – стаканчика два-три, надо же посуду освобождать. И у меня такое мрачное настроение сейчас, кошмар какой-то. А начал читать, в какой уж раз, «Собачье сердце», и на душе помягчело – талантлив. Русский человек. Как хорошо. Авось, не пропадем. Обнимаю.

18 июля 1987.

Виктор Петелин».

Ну, мы забежали чуть-чуть вперед, нарушая тем самым хронику событий. Вернемся же к началу 80-х...

Часть шестая

МОЗАИКА ФАКТОВ И ДУХ ИСТОРИИ

1. Партком и служение официальной идеологии

Осенью 1981 года Виктор Кочетков увидел меня в ЦДЛ и сказал:

– Как хорошо, что я тебя встретил, а я о тебе уж несколько дней думаю. Мне предлагают партком возглавить, ведь скоро партийное собрание, ты знаешь...

Ну, как же не знать. Конечно, знаю, несколько лет подряд коммунисты-прозаики и критики выбирали меня заместителем секретаря партбюро творческого объединения прозаиков и критиков.

– Пойдешь ко мне заместителем по оргработе? Ответственная и важнейшая должность, в нашей организации больше пятисот человек, депутатом райсовета станешь. Соглашайся, – уговаривал Кочетков, человек, которого я очень уважал за блистательный поэтический талант, за простоту и открытость, за глубокий дар человеческого общения.

После минутных колебаний я согласился. Предчувствие хоть какой-то утраты свободы на мгновение кольнуло меня, но я тут же преодолел в себе эту слабость – на такую высокую ступеньку общественной лестницы я еще не поднимался. Что там бывает, какие вопросы решают? Интересно! Вот эта жажда новизны и победила.

И действительно, много нового, интересного приоткрылось мне во время работы в парткоме. Кому-то отказали в путевке, кого-то не приняли в Союз писателей, кому-то задерживают ордер на новую квартиру, а кому-то не дали квартиру, – приходили с просьбами, жалобами. Приходили друзья-единомышленники, приходили недруги и враги, приятные люди и не очень, а ты со всеми должен быть вежлив, внимателен, отзывчив на чужую боль и беду, обыкновенную просьбу или жалобу. Признаюсь, я радовался вместе с тем, кто приходил, если удавалось хоть чем-то помочь. После моих просьб и ходатайств приходившие получали и квартиры, путевки, принимали и в Союз писателей. Но нужно было много потратить времени, чтобы хоть чего-то добиться. А когда же писать? А частенько мой дорогой секретарь парткома отбывал то за границу, то с бригадой по Советскому Союзу, то в очередной или творческий отпуск. А жизнь в парткоме не должна затихать ни на минуту. Действительно вскоре после нашего избрания Виктор Кочетков стал депутатом Моссовета, а я депутатом Дзержинского райсовета, тоже приходилось выполнять какие-то дополнительные нагрузки, а деньги, правда весьма и весьма скромные, платили только секретарю.

А тут еще одна напасть. Как-то выступил я на общем писательском собрании с жесткой критикой председателя правления Литфонда СССР Алима Кешокова за невнимательность к заявлениям писателей (письма-то приходили к нам с жалобами на Литфонд, пусть все об этом знают), а после собрания в кабинете первого секретаря Московской писательской организации заведующий отделом культуры обкома КПСС мне сделал замечание, что я не имею права так выступать без согласования с вышестоящей организацией. Потом на каком-то совещании я выступил в защиту статьи Владимира Коробова, в которой резко говорилось о Сергее Михалкове. Опять мне замечание – «Вы не имеете права выступать с такими ответственными заявлениями, потому что вы представляете партийную организацию московских писателей». Нужно согласовывать, нужно согласовывать, то есть человек утрачивает самостоятельность мнений – утрачивает свободу, перестает быть самим собой, а лишь «винтиком» в громадной партийной машине. Ужасное состояние, хочется быть самим собой, ведь именно в этом счастье каждого человека, не утратившего собственное «я».

Однажды после какого-то банкета я зашел в партком и в присутствии двух членов парткома высказался со всей присущей выпившему человеку откровенностью, что надоели мне эти мальчишки из обкома партии, которые все норовят нами руководить, видимо, и еще какие-то более резкие, ругательные слова произнес, как водится среди единомышленников... Так, во всяком случае, мне казалось до сего дня. И что же?

На следующее утро звонит мне домой один из этих «мальчишек» и приглашает в обком.

– Виктор Васильевич, – с обидой говорит «мальчишка», – неужели мы вам так надоели, что вы публично ругаете нас?

– Я не публично, а в присутствии двух членов парткома слегка пожурил вас, обкомовцев. Но кто же из этих негодяев, которых я считал своими единомышленниками и которые мне все это время поддакивали, успел позвонить вам?

Вовсе не собираюсь подробно говорить о своем пребывании в парткоме Московской писательской организации, но и ничуть не жалею о том, что столько потратил времени – кое-что было сделано на пользу страждущим.

Но об одном событии в жизни парткома не могу не рассказать – о персональном деле Сергея Николаевича Семанова, моего друга и единомышленника по совместной работе в литературе.

Слухи о том, что имя его упоминалось на одном из судебных процессов диссидентов, до меня доходили. Я спросил его об этом, но он только отмахнулся, сказав, что ничего серьезного, так, какие-то мелочи... Но обком прислал нам бумагу, в которой четко было сказано, что партийная организация должна дать свою оценку тому «делу», в котором участвовал коммунист С.Н. Семанов. Я попросил Семанова поподробнее рассказать об этом процессе. Недалеко от Киевского вокзала, где живет Семанов, мы встретились и долго разговаривали, он убедил меня, что ничего действительно серьезного не произошло, ну, читал он кое-какие журнальчики диссидентской направленности, но он же историк, – а то, что происходит сегодня, – это тоже история. И я полностью с ним согласился... Почему же историк, литератор, журналист не может читать то, что пишут инакомыслящие? Он должен читать, чтобы знать о происходящих процессах внутри общества, в котором живет. Так мы и разошлись, уверенные, что ничего не будет. Но обком думал по-другому, вызвал Кочеткова, дал все документы о судебном процессе, как следует накрутил его. И из малюсенького эпизодика возникло целое персональное дело. Много часов мы потратили на обсуждение этого дела... Как спасти хорошего человека от неприятностей? Обком настаивал на исключении, я уговаривал Виктора Ивановича не соглашаться с этим предложением. Мнения членов парткома разделились, и часто мы встречались с Феликсом Кузнецовым и обсуждали вечерами, что сделать для того, чтобы с меньшими потерями выиграть эту битву.

Накануне заседания парткома я поговорил со всеми, кто мог ослушаться обкома, некоторых удалось уговорить, некоторые колебались, хотели посмотреть, как поведет себя в этой ситуации «провинившийся».

Колебался и Виктор Кочетков, то за выговор, то за исключение. И за час до заседания он пришел из обкома, я его ждал в парткоме.

– Исключить! – мрачно произнес он.

– Ну а ты? – спросил я.

– Что я? Ты знаешь, в какой квартире я живу, а у меня две дочки – одна из них замужем, ждет ребенка, а мне даже на кухне нет места.

Действительно, он оказался в тяжелейшем, поистине трагическом положении, и нет достойного выхода. Я знал, что в обкоме твердо сказали, что его новая квартира, которую ему предложили и которую он уже смотрел, получив так называемый смотровой ордер, полностью зависит от исхода этого персонального дела... Милый, милый Виктор Иванович, как тяжко тебе было в эти дни. Прекрасный поэт, может, лучший из своего военного поколения, талантливый прозаик и публицист, тебе бы писать и писать, ты заслужил своими военными страданиями достойную жизнь, а тебя заставляли лукавить, играть со своей совестью, и опять же эти обкомовские «мальчишки» выкручивали руки этому отважному Воину и Поэту. Но что делать... Минувшее не вернешь, не приукрасишь, но и не забудешь.

Сохранилась стенограмма, скорее, протокол заседания парткома, в котором кое-что сохранилось из происходившего. А так жалею, что не пригласили стенографистку, вот был бы документ времени, в зеркале которого отразились бы наши физиономии:

«Выписка из протокола заседания партийного комитета МО СП РСФСР от 12 октября 1982 г. На заседании присутствовали:

члены парткома: Аксель Т.М., Андреев В.М., Ардаматский В.И., Градов П.М., Емельяненко В.Б., Еремин Д.И. .Жуков А.Н., Каплинская Е.С., Кочетков В.И. (секретарь парткома), Кузнецов Ю.П., Медников A.M., Петелин В.В., Самсония А.А., Щипахина Л.В., парторг МГК КПСС Лесин (Самвелян) Н.Г., зав. сектором культуры Краснопресненского РК КПСС Семенцов В.В.

Повестка дня:

Персональное дело тов. Семанова Сергея Николаевича.

Слушали:

Кочетков В.И:.

Прежде всего я должен ознакомить партком с частным определением Московского городского суда от 24 июня 1982 года, послужившим основанием для возбуждения персонального дела Семанова Сергея Николаевича, коммуниста нашей парторганизации. (Читает частное определение судебной коллегии по уголовным делам Московского городского суда от 24 июня 1982 г. Копия определения прилагается к протоколу.)

Как видите, С.Н. Семанов в течение четырех лет покупал у антисоветчика А. Иванова самоиздатовский журнал «Вече», который судебная коллегия квалифицирует как нелегальное антисоветское машинописное издание. У коммуниста С.Н. Семанова не нашлось мужества порвать с А. Ивановым, поставить в известность партийные органы о существовании антисоветской группки, издававшей пресловутое «Вече». Более того, когда органы Госбезопасности прекратили враждебную деятельность вечевцев, С.Н. Семанов продолжал тесные и, как сказано в частном определении, «доверительные» отношения с А. Ивановым. Таким образом, коммунист Семанов пренебрег одним из важнейших требований, предъявляемых партией к своим членам, «выступать против любых действий, наносящих ущерб партии и государству, и сообщать о них в партийные органы вплоть до ЦК КПСС».

Прежде чем мы приступим к обсуждению персонального дела С.Н. Семанова, нам необходимо выслушать объяснения самого товарища Семанова. С.Н. Семанов дал письменные объяснения парткому вскоре после того, как он был вызван в партком и ознакомлен с частным определениям Мосгорсуда, то есть 31 августа 1982 года, и месяц спустя, после возвращения из больницы, где он лечился от сердечной болезни, т. е. 10 октября 1982 года. (Копии обоих объяснений прилагаются к протоколу.)

Прошу, Сергей Николаевич, объясните парткому, чем была вызвана такая длительная политическая слепота и почему вы очутились в компании антисоветчика Иванова.

Семанов С.Н.:

Я представил в партком объяснения. У меня было много времени обдумать происшедшее, и я не вижу никаких смягчающих обстоятельств, оправданий перед партией. Я полностью виноват перед партией, перед вами, как представителями партии, и приму как должное любое наказание.

Да, я принимал от Иванова журнал и видел, что он носит антисоветский диссидентский характер. С Ивановым я общался часто, он не скрывал своих взглядов. Я оправданий для себя не вижу, я взрослый человек. Я не собираюсь касаться многих вещей, я много размышлял о том, как это могло случиться. Я все, что угодно, готов сделать для защиты советской власти, сделать совершенно искренне. Живем мы в счастливое время: ни войн, ни социальных потрясений. Радоваться нужно. Но всеядность толкает на поиски «интересных» людей. Иванов – талантливый человек, у него есть интересные произведения. С этого и началось.

Могу, если я имею право, просить лишь об одном (я всю жизнь провел в партии без каких-либо взысканий), прошу оставить меня в партии, ибо без нее не мыслю себя в жизни.

Кочетков В.И.:

Мне, как секретарю парткома, была предоставлена возможность ознакомиться с журналом «Вече», чтобы обрисовать членам парткома характер этого диссидентского, антисоветского издания.

«Вече» – это довольно странный симбиоз славянофильства и сионизма, осложненный религиозно-мистическими мотивами, а также откровенной антисоветчиной.

«Фасадной» частью журнала являются статьи, связанные с историей России, историей русской философии и литературы, со сложными страницами нашего давнего и недавнего прошлого. В те же годы (1970 – 1971), когда еще не прошла дискуссия о славянофильстве и не были изданы книги о славянофилах и книги самих славянофилов (Киреевского, Григорьева, братьев Аксаковых, Страхова), материалы славянофильского толка могли представлять известный интерес, хотя место их появления уже тогда должно было насторожить Семанова С.Н. В самом славянофильстве выносилось на первый план то, что составляет их историческую ограниченность и идеалистическую подоплеку. Мысли, вроде тех, что «русский человек может быть только православным» или «что бы ни было, Христос победит», превращали эти материалы в типичную антинаучную поповщину, выдаваемую за новое слово «страдающей русской мысли». Но за этим более или менее «респектабельным фасадом» шли уже просто антисоветские материалы, связанные с академиком Сахаровым и его «комитетом прав человека», с Солженицыным и Максимовым, с сионистом Каликом и его утверждением, что «в большой и многонациональной стране за последние десятилетия не нашлось места еврейской культуре», с десятком других авторов, на все лады перепевавших «еврейский вопрос в Советском Союзе, России», «латышский вопрос в России».

У меня создалось впечатление, что это русофильско-русофобская, сионистско-антисемитская каша варилась явно в котлах иностранного происхождения и по заграничным рецептам.

Трудно поверить, что кандидату наук, историку, писателю, связанному с революционной темой, невозможно было сразу определить «лицо» этого «издания». С.Н. Семанов и в письме в партком и в сегодняшнем объяснении глубоко и, на мое ощущение, очень искренне раскаивается в содеянном. Он сказал, что понимает: поступок его несовместим с пребыванием в рядах КПСС.

Я хотел бы выслушать, что думают по этому поводу члены парткома.

Андреев В.М.:

Я занимался этим вопросом как заместитель секретаря парткома, долго взвешивая за и против. Мы видим, что вина явная. Существует понятие – идеологическая борьба. «Вече» – выпад врага, против которого мы должны бороться. Семанов этого не делал. Его беспринципность налицо. Я старался все взвесить. Его вина заслуживает самого строгого наказания. Я не буду повторять, что допустил С.Н. Семанов, входя в контакт с врагом. Но я должен сказать, что на одну доску с враждебными элементами я Семанова не могу поставить, хотя в каких-то своих действиях он смыкается с врагами. Мы должны учитывать при решении его судьбы, что он более двадцати лет в партии, он работает в литературе, проявил себя гражданином, я почувствовал раскаяние сегодня, на мой взгляд, искреннее. Я знаю, какая лежит на мне ответственность. И я считаю, что нужно строго наказать, убедить, воспитать. Он заслуживает самого серьезного наказания, вплоть до исключения из партии. Но личная встреча показала, что Семанов раскаялся искренно. Я за строгий выговор с занесением в личное дело.

Аксель Т.М.:

Исключить из партии – равносильно смертному приговору. Я много думала о деле Семанова. Конечно, он совершил тягчайший проступок перед партией. Но я взвешивала и самый проступок, и всю жизненную судьбу Семанова. Здесь человек за лопоухость должен быть исключен из партии, ибо если он четыре года молчал, то он заслуживает исключения. Но исключить мы всегда успеем, но сейчас, когда мы видим его искреннее раскаивание, мы должны его строго наказать, но оставить в партии. Все учитывая, думаю, что мы его строжайше накажем, но в партии оставим, дадим возможность ему вернуть доверие товарищей по партии.

Ардаматский В.И.:

Я читал книги Семанова, могу сказать, книги хорошие, полезные. Но тем вопиюще выглядит это двурушничество, оно невыносимо, его невозможно постичь умом. Мне ясно иностранное происхождение журнала. В ФРГ тоже выходит журнал «Вече». Стряпня, подобная этому. Молчание, зная о гнезде антисоветчины, продолжение работы над своими книгами... У меня нет никаких «но», я – за исключение.

Градов П.М:.

Книг его я не читал, его до этого не знал, но, ознакомившись с частным определением, Семанов заслуживает самого строгого наказания – исключения из партии, как это верно сказал Ардаматский, за двурушничество . Но голосовать буду за строгий выговор. Он не уцепился за отсутствие фактов, он не защищался, признал безоговорочно свою вину тягчайшей. Это говорит о нем, как о человеке. Он не распространял журнал, читал, сжигал. Смягчает его искреннее раскаяние и то, что он не выступал в журнале. Нельзя отмести его несколько хороших, как все говорят, книг, они тоже смягчающее для него обстоятельство. Мне кажется, что он не конченый человек. Не исключение – это огромное доверие ему, аванс.

Емельяненко В.Б.:

Я себя ставил на место Семанова. Если б я понял, что этот журнал – антисоветчина, то конечно же поставил бы в известность партком. Я бы его не сжигал, а он сжигал, потому что хотел скрыть. Сергей Николаевич работал в ЖЗЛ, в журнале «Человек и закон», кандидат исторических наук, не скажешь, что человек не зрелый. Я прослушал градовские «за» и согласен с ним: голосую за строгий выговор, нельзя рубить человека.

Еремин Д.И.:

В партии можно и 60 лет просидеть без взысканий, но не быть настоящим коммунистом. Из своих 24 лет в партии он четыре года занимался двурушничеством, как правильно сказал Ардаматский. Об этом антисоветском журнале знать, стать его читателем, значит исключить себя самого из партии. Я считаю, прав Ардаматский – принять участие в том, что подрывает основы нашего государства, и оставаться в партии – значит проявить двурушничество. Я лишен сентиментальности и голосую за исключение.

Жуков А.Н.:

Состав проступка ясен. Семанов заслуживает самого сурового наказания. Но почему я должен верить врагу Иванову, а не товарищу по партии Семанову. Я не могу сказать, что Семанов – двурушник, ведь это значит, что он – «и нашим, и вашим», а этого не было. Исключить сегодня – это хуже, чем сентиментальность. Он признал ошибку, его работа как писателя, ученого, издателя, редактора не имеет пятен. Я против исключения, я за строгий выговор.

Кочетков В.И.:

Товарищи коммунисты! Я хотел бы в дополнение к тому, что говорил вначале, сказать, что мы не вправе ставить под сомнение аргументы частного определения.

Каплинская Е.С.:

Сегодня партком с высокой партийной серьезностью и ответственностью обсуждает Семанова. Я с Семановым познакомилась в мае этого года, мы вместе выполняли партийное поручение – проверяли работу ЦДЛ. Он произвел на меня впечатление серьезно относящегося к выполнению партийного поручения.

У нас, среди членов парткома, есть человек, которого я знаю с 10 лет и который является всей своей партийной и гражданской биографией примером для меня, примером настоящего коммуниста. Это – Т.М. Аксель. И сегодня я согласна с ней, ее выступлением.

Наша партия гуманна и сильна, потому что исключение из партии я расцениваю как духовную смерть для человека. Партия борется за каждого коммуниста, в этом ее идеологическая сила, я в эту силу верю. Если мы исключим его из партии – это будет победа для наших врагов, а не для нас. Я – за строгий выговор с занесением в учетную карточку.

Кузнецов Ю.П.:

Семанова я вижу третий раз, но сейчас как писатель, как коммунист я убедился, что имею дело с искренним и честным человеком. Честность его состоит в том, что он не ищет для себя оправданий, что он судит себя строже, чем судим его мы. Все, что с ним произошло, похоже на глупость. Мое мнение однозначно – строгий выговор с занесением в учетную карточку.

Медников A.M.:

Я Семанова вижу впервые, книг его не читал. Но считаю так: в мире ожесточилась идеологическая борьба. Поставлю себя на место Семанова: я главный редактор журнала «Человек и закон». Выходит «Вече», читаю и сжигаю его. А остальные его читают! И никому не сказал, что рядом существует антисоветское подполье. Факт двурушничества здесь налицо. Одно это ставит человека вне рядов партии. И сейчас не придать этому прямой политической оценки нельзя. Я буду голосовать за исключение.

Петелин В.В.:

Мне выступать тяжелее всего. Обстоятельства дела свидетельствуют о большой политической близорукости и беспринципности Семанова С.Н., он совершил проступки, не совместимые с Уставом КПСС и званием члена партии, выразившиеся в покупке в 1971 – 1974 годах антисоветского журнала «Вече» и длительных контактах с антисоветчиком Ивановым, осужденным за антисоветскую деятельность. И если б я знал только эти факты, позорящие звание коммуниста, я бы ничуть не сомневался в своем решении: вместе с Василием Ивановичем Ардаматским и Анатолием Михайловичем Медниковым голосовал бы за исключение из партии коммуниста Семанова, своими проступками нанесшего объективный вред нашему общему делу.

Я знаю Семанова больше десяти лет, знаю его как заведующего редакцией серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия». В этой серии выходила моя книга «Алексей Толстой», знаю Семанова как редактора журнала «Человек и закон», знаю его книги, статьи, острые, полемичные, знаю Семанова как члена партийного бюро прозаиков и критиков, где он стоит на учете, он выполнял и серьезные партийные поручения горкома партии, состоя в комиссии по проверке работы ЦДЛ, о чем здесь уже упоминалось. И у меня всегда возникало ощущение этого человека как честного и верного, деловитого и одаренного в административном отношении, он умеет быть организатором, и не только умеет, но и любит организаторскую работу. Но то, что он общался с Ивановым, читал и сжигал антисоветский журнал «Вече», что признает и сам Семанов, для меня было полной неожиданностью, громом среди ясного неба, как уже кто-то здесь говорил. Это известие было для меня тяжелейшим горем.

И вот я тоже очень много думал над этим делом и пришел к выводу: да, Семанов совершил перед партией тяжкие проступки, заслуживающие самого строгого партийного взыскания вплоть до исключения из партии. Но при решении судьбы коммуниста мы должны учитывать все обстоятельства его жизни, его поведение, его книги, всю личность в совокупности его проступков и хороших дел.

Сейчас мне кажется, что Семанов попал в ловушку, расставленную ему более ловкими, более дальновидными и более талантливыми людьми, враждебно к нам настроенными. «Ловушка» сыграла свою роль, и мы готовы исключить из партии попавшего в эту «ловушку». Взвешивая все обстоятельства этого наисложнейшего для нынешнего парткома дела Семанова, я прихожу к выводу: вынести Семанову С.Н. строгий выговор с занесением в учетную карточку и предупредить, что при первом же проступке, противоречащем Уставу КПСС, партийная организация вернется к вопросу о пребывании его в рядах КПСС.

Самсония А.А.:

Ленин был добрый человек. Ленин был беспощаден, когда вопрос касался партийной целостности. На протяжении длительного времени Семанов занимался чтением антисоветчины. Это то же самое, как если бы на войне человек видел врага и не доложил своему начальству об этом. Исключение – это не жестокость. Я голосую за исключение, ибо совершил проступок зрелый человек.

Щипахина Л.В.:

Для меня представляются убедительными аргументы товарищей, голосующих за строгий выговор.

Кочетков В.И.:

Высказались все члены парткома. Все как один осудили поступок Семанова, но меру наказания предложили неодинаковую. Я тоже много думал над этой историей, мне тоже хотелось найти смягчающие обстоятельства. В самом деле, С.Н. Семанов на протяжении 24 лет пребывания в партии не имел ни одного партийного взыскания, не раз избирался в состав партийного бюро, по отзывам тех, с кем работал в издательстве «Молодая гвардия», журнале «Человек и закон», был деятельным коммунистом, выполнявшим все партийные поручения. В последние годы им написаны такие значительные произведения, как «Макаров» (серия «Жизнь замечательных людей»), «Брусилов» (та же серия), отличная книга «О документальной основе романа Михаила Шолохова «Тихий Дон». Он автор хороших книг о первой русской революции 1905 года и Кронштадтском мятеже. Книги эти до сих пор работают на утверждение нашей идеологии, нашей истории, нашего героического прошлого.

Но я думаю о том вреде, который нанес С.Н. Семанов своей беспринципностью, о той объективной роли, которую он сыграл в этой стыдной истории, и не нахожу смягчающих обстоятельств. Я буду голосовать вместе со «стариками» за исключение С.Н. Семанова из рядов КПСС.

Ставлю вопрос на голосование. Первым было предложение вынести С.Н. Семанову строгий выговор с занесением в личное дело.

Кто за это предложение? Девять членов парткома проголосовали за это предложение (Андреев, Аксель, Градов, Емельяненко, Жуков, Каплинская, Кузнецов Ю., Петелин, Щипахина). Кто против? Пять членов парткома против этого предложения (Ардаматский, Еремин, Медников, Самсония, Кочетков).

Вторым было предложение: исключить из рядов КПСС.

Кто за это предложение? Пять членов парткома за это предложение (Кочетков, Ардаматский, Еремин, Медников, Самсония). Кто против? Против девять членов парткома (Аксель, Андреев, Градов, Емельяненко, Жуков, Каплинская, Кузнецов Ю., Петелин, Щипахина).

Партком постановляет:

Заслушав частное определение суда и сообщение секретаря парткома тов. Кочеткова В.И. о дополнительном знакомстве с обстоятельствами дела, а также объяснения С.Н. Семанова, партийный комитет Московской писательской организации считает, что коммунист Семанов совершил проступки, несовместимые с Уставом КПСС и званием члена партии, выразившиеся в приобретении в 1971 – 1974 гг. антисоветского журнала «Вече» и в длительных контактах с антисоветчиком и диссидентом Ивановым, осужденным судом за антисоветскую деятельность, а потому заслуживает исключения из рядов КПСС.

Однако, учитывая чистосердечное раскаяние и правильную политическую оценку своих поступков, заверения в том, что он сделает все необходимые выводы на будущее, а также тот факт, что за двадцать четыре года пребывания в партии он не имел взысканий, что как литератор он, особенно в последние годы, создал ряд книг, активно работающих на утверждение социалистического мировоззрения, партком считает возможным оставить С.Н. Семанова в партии, объявив ему строгий выговор с занесением в учетную карточку, и предупредить, что при первом же проступке, противоречащем Уставу КПСС, партийная организация вернется к вопросу о пребывании его в рядах КПСС».

В эти дни я чувствовал себя несчастнейшим человеком, тоже попавшим в ловушку под названием ПАРТКОМ... Мое предложение – ограничиться обсуждением, а что получилось, сам же говорил черт знает что, говорил одно, а думал другое... Да, счастье быть самим собой. И еще два эпизода, о которых с горечью вспоминаю. Идет заседание парткома, обсуждаем статью М. Лобанова «Освобождение», опубликованную в журнале «Волга» (1982. № 10). Вокруг этой статьи уже немало сломано копий, резкое обсуждение в Литературном институте. Накануне заседания парткома вышла статья ПА. Николаева «Освобождение»... От чего?» в «Литературной газете» (1983.5 января), в которой много было передержек и явной напраслины. Я подготовился выступить на этом заседании, написал свое выступление. Не помню ход этого обсуждения, но дело складывалось так, чтобы осудить позицию Михаила Петровича. По положению мне нельзя было выступать в первых рядах, а как бы заключать, умненько подвести этакие итоги. А заготовленное выступление несколько противоречило этому самому ходу заседания. И я в панике, по-другому никак не могу определить тогдашнее свое состояние, показал свои листочки Феликсу Кузнецову, сидевшему рядом. Он быстро пробежал глазами по тексту и сказал: «Не надо!»

И вот спустя много лет я привожу текст своего подготовленного выступления, горько сожалея, что не выступил.

«Здесь не место подробно выяснять позицию Михаила Лобанова во всех ее аспектах... Должен только отметить, что позиция эта вызывает порой и раздражение, и сожаление, и горькое чувство досады: такой яркий, талантливый критик и прозаик порой впадает в полемические крайности и в сущности перечеркивает весь богатейший фактический и эстетический материал, вложенный в эту статью. В частности, никак не могу согласиться с тем, что он пишет о Шолохове: «Если в «Тихом Доне» Шолохова гражданская война нашла выражение глубоко драматическое, то равные им по значению события коллективизации в «Поднятой целине» звучат уже совершенно по-иному, на иной, бодрой ноге. Различие между двумя этими книгами одного и того же автора знаменательно...» (Волга. 1982. № 9-10. С. 148).

А ведь и в «Поднятой целине» события развиваются остро и драматично, и как Михаил Лобанов не увидел этого? Да и вообще, как можно сравнивать с точки зрения драматизма событий столь разные по своему историческому материалу, по творческому замыслу, по характеру избранных персонажей произведения, как «Тихий Дон» и «Поднятая целина».

А ведь сравнивает... И при этом знаешь, что это делает не приготовишка какой-нибудь, а весьма знающий и одаренный писатель.

Досаду вызывает и та его полемическая заостренность, которой он пользуется против Федора Абрамова и Владимира Крупина. Все мы помним письмо Федора Абрамова своим землякам, письмо, пронизанное болью за судьбы не только своих земляков, но и за судьбу всего колхозного крестьянства, за судьбу всей страны. Призывает к дисциплине, к возрождению былого крестьянского трудолюбия и другим многим хорошим и полезным для нашего сегодняшнего положения вещам в деревне...

Так что прав, конечно, Федор Абрамов, а не Михаил Лобанов... Есть и другие положения, вызывающие недоумение с моей как читателя стороны.

Ну зачем, скажем, столь уничижительно отзываться о полезных для своего времени очерках Владимира Солоухина «Владимирские проселки»? И что тут странного и удивительного, если перед тем, как пойти по этим проселкам, автору пришлось немало посидеть в Ленинской библиотеке, чтобы познакомиться предварительно со своим краем, ведь ушел он из деревни, когда ему было восемнадцать...

Так что, конечно, есть претензии к этой статье Михаила Лобанова, претензии вполне обоснованные.

Но есть, повторяю, и огромный позитивный материал, касающийся творчества Михаила Алексеева... В конкретном анализе произведений этого крупного художника современности есть новые мысли, свежие наблюдения, талантливо раскрыт творческий замысел романа «Драчуны». И здесь порой не соглашаешься с автором статьи, особенно тогда, когда он неправомерно сопоставляет различные произведения Михаила Алексеева, написанные в разное время... И нельзя упрекать художника за то, что в «Вишневом омуте» не развернуты картины голодного 33-го года, у писателя была другая задача, действовали другие герои. Но вот сказать, что и «Вишневый омут» для своего времени был откровением, было просто необходимо: писатель пишет в определенной исторической обстановке, ставит перед собой определенные художественные цели... А в повести «Хлеб – имя существительное», в романе «Ивушка неплакучая» – свои творческие цели... Достигает ли он их? Достигает... Вот об этом должен вести разговор критик, взявшийся за сопоставительный анализ творческого пути писателя, а не побивать «Драчунами» «Вишневый омут»... Но и в анализе «Вишневого омута» есть интересные наблюдения, интересные мысли...

В общем эта статья не без критических «заскоков», но статья честная, искренняя, написанная с позиций человека, заинтересованного в том, чтобы наши современные литераторы окончательно освободились от оглядки, освободились от догматических представлений вульгарного социологизма, нет-нет да проявляющегося в некоторых современных произведениях о недавнем историческом прошлом нашего народа.

Но вот в «Литературной газете» появляется статья Петра Николаева «Освобождение»... От чего?». Статья острая, в некоторых своих позициях вполне справедливая и безусловно честная. Здесь у меня не возникает никаких сомнений... Но статья поспешная, непродуманная и – главное – во многом бездоказательная.

В частности, Петр Николаев утверждает, что статья Михаила Лобанова – это «феноменальный пример почти безоговорочного критического нигилизма по отношению не только к большой литературе, но и к истории, а заодно и к теории литературы, апробированной исторически. Впрочем, она не случайна в литературной практике автора, но почти уникальна в современной критической мысли.

Коллективизация в сущности своей была необходимым историческим актом революционной перестройки. О практических издержках этого акта историческая наука и литература сказали достаточно ясно, но сущность не подверглась сомнению.

Однако ни эстетика, ни социально-нравственные взгляды М. Лобанова не позволяют ему принять историческую аксиому. На разном материале, с разных сторон, но всегда в единой – иронической – стилевой тональности он подвергает ее сомнению.

Индустриализация? Подумаешь».

Петр Николаев выдвигает серьезное политическое обвинение, а аргументов нет, доказательства этого серьезного обвинения просто смехотворны, зыбки. «Деревня потрясена увиденным трактором...»

«Нетрудно догадаться, куда клонит автор. Во-первых, нечего особенно гордиться послереволюционной индустриализацией страны. Во-вторых, и сама по себе индустриализация не заслуживает восторгов».

Нетрудно догадаться. А зачем же строить необоснованные догадки? Критик, полемизируя с какими-то положениями другого критика, не может строить догадок, он должен стоять на платформе фактов... А если Лобанов иронизирует по поводу трактора – «фордзона», то это еще не означает отрицание индустриализации, тем более коллективизации – ведь «фордзоны»-то мы не сами производили, а покупали за границей... Так что тут Петр Николаев допускает произвольное толкование мыслей своего коллеги, допускает передержки для доказательства несуществующей позиции Михаила Лобанова.

А ведь обвинения-то весьма серьезные... Если им поверить на слово, то можно легко и дров наломать...

Столь же неубедителен Петр Николаев и тогда, когда приписывает Лобанову взгляды Николая Страхова и «почвенников» прошлого века, не разделявших стремление революционных шестидесятников поднять уровень крестьянского сознания до уровня мышления передовой интеллигенции...

Опять Петр Николаев делает столь сокрушительный вывод на основе догадок и передержек... Ничего подобного в этой статье не обнаруживается...

Петр Николаев, заключая свою статью, призывает Лобанова вспомнить «нормы литературной полемики». И тут я совершенно согласен: у Лобанова есть крайности в полемике, от которых ему необходимо освободиться. Но не меньше эти слова нужно адресовать и самому Петру Алексеевичу Николаеву, грубо нарушившему эти самые нормы полемики. Если мы не будем соблюдать нормы полемики, то мы ничего не достигнем в нашей общей созидательной работе».

Вот такое выступление я подготовил на парткоме. Но промолчал по указанию Феликса Кузнецова. А сейчас горько вспоминать об этом! Ох, какое несчастье изменять самому себе.

2. Алексею Николаевичу Толстому – 100 лет

И еще один эпизод, о котором неловко вспоминать и который повлек за собой целую цепь неблагополучных для меня чувств и переживаний.

К столетию Алексея Николаевича Толстого вышли две мои книги: «Заволжье. Документальное повествование» в «Современнике» и «Судьба художника. Жизнь. Личность. Творчество» в издательстве «Художественная литература», итог моей многолетней работы по изучению и сбору биографических документов о жизни и деятельности любимого писателя.

В группе писателей и ученых принимал участие в вечерах, посвященных этой знаменательной дате в отечественной культуре: в Библиотеке иностранной литературы познакомился с директором – дочерью Косыгина, милой, умной, очаровательной женщиной, достойной своего великого отца, а в ВТО меня пригласили председательствовать на вечере, посвященной этой же дате. Сюда приехали сыновья А.Н. Толстого – Никита и Дмитрий, его знакомые, внучки, внуки. Выступал, дарил свои книги, предоставлял слово всем желающим. Помню, Никита рассказывал о дуэли Алексея Толстого с Гумилевым, при этом выдавал все это за неизвестное, в то время как у меня в «Заволжье» этот эпизод подробно был описан в главе «Дуэль», как-то неловко все это было слушать, но ничего не попишешь – нужно было соблюдать правила игры, а ведение такого вечера – это конечно же игра. Из разговоров я понял, что семья А.Н. Толстого не читала моих сочинений об отце и деде. А догадавшись, я подарил Никите Алексеевичу свою книгу «Судьба художника», прекрасно изданную, на превосходной бумаге и пр. и пр. Не раз я пожалел об этом...

Торжественная часть вечера окончена, я собираю свои бумажки, на сцену, тяжко хромая, поднялась старенькая женщина, подходит ко мне. Я добродушно отвечаю на ее приветствие.

– Я – Марианна Алексеевна Толстая, Виктор Васильевич, дочь Софьи Дымшиц, вы знаете о моем существовании... – очень агрессивно начала эта старушка. – Вы даже не упомянули в своих книгах об этом периоде жизни моего отца, как будто нас с мамой и не было.

– Не могу с вами согласиться, уважаемая Марианна Алексеевна! Вы держите в руках «Судьбу художника», только что вышедшую в «Худлите», а чуть раньше в издательстве «Современник» увидела свет моя книга «Заволжье», в которой говорится о первых тридцати годах жизни Алексея Николаевича, и вот в той книге очень много страниц отведено на описание почти семейных отношений Софьи Дымшиц и графа Толстого.

– Да? У вас, значит, две книги о моем отце?

– Значит, Марианна Алексеевна, вы и книгу «Алексей Толстой», вышедшую в популярной серии «Жизнь замечательных людей» 150-тысячным тиражом, не читали... Это печально, а я все удивляюсь, приходит много писем, а от вас ничего...

Кажется, мне удалось успокоить Марианну Алексеевну Дымшиц, рожденную вне брака, хотя Алексей Николаевич и пытался узаконить свои отношения с красавицей Софьей Дымшиц, но высочайшего соизволения на брак так и не получил.

Я, повторяю, часто бывал у Людмилы Ильиничны Толстой, слушал ее рассказы о живом Толстом, его характере, его привычках, о безмерном хлебосольстве... Мне не раз намекали во время работы над этой книгой, что необходимо поговорить с сыновьями, с Марианной, побывать на квартире, где он жил с семьей после возвращения из эмиграции, но что-то удерживало меня от знакомства с этой семьей. Однажды на мой вопрос, почему Никита и Дмитрий не были на фронте, как все их ровесники, Людмила Ильинична сказала:

– Этот вопрос и я задавала Алексею Николаевичу, ведь Никита с 1917 года, а Дмитрий с 23-го, и действительно все их ровесники воевали. Отец спас их, все-таки он был очень влиятельным человеком, умел пользоваться этим влиянием. Как-то с досадой он упомянул, что он не мог выдержать вида того, как Никита на коленях стоял и просил: «Отец, спаси меня от армии, не для того я учился, чтобы стать пушечным мясом в этой войне», а Никита был действительно способным физиком, знал языки, отец пристроил его в организацию, которая тут же выдала бронь. А Дмитрий учился в консерватории, как-то тоже избежал этой военной участи...

– А мои два брата, Петр с 14-го и Владимир с 24-го, погибли на фронтах Великой Отечественной, Николая с 26-го спасла Победа...

Мог ли я, узнав об этом, искать знакомства с сыновьями графа? Нет, конечно, тем более биографических материалов оказалось целое море...

В этот вечер запомнился мне Дмитрий Алексеевич, действительно, как многие и до этого вечера говорили, он очень был похож на отца... Он много играл на фортепиано, репертуар его был обширен, кое-что сыграл он и из своих сочинений, но эти сочинения были, мягко выражаясь, бледноваты... Нет, не потянуло меня и после этого вечера продолжить знакомство с сыновьями одного из моих любимых героев, тем более с Татьяной Толстой, дочерью Никиты, которая скромно тогда сказала: «Да, я пишу, но пока не печатаюсь...»

Столетие А.Н. Толстого решил отметить и ЦДЛ, в марте 1983 года должно было состояться обсуждение двух моих книг – «Заволжье» и «Судьба художника». Я подарил десятки книг моим друзьям и единомышленникам, многие прочитали, говорили при встречах лестные для автора слова, упрекали в излишней беллетризации, чрезмерном цитировании документов, которые, по их мнению, нужно было «растворить» в тексте, сделать не столь заметными, как соду в стакане воды, ее ощущают, но не видят.

Аналитические рецензии об этих книгах были опубликованы в журналах «Молодая гвардия», «Москва», «Наш современник», в еженедельнике «Литературная Россия», рецензенты – умные, талантливые писатели, независимые в своих суждениях и оценках, близкие мне по духу и борьбе. Может, чуточку не хватало критических пожеланий, ведь автору вряд ли удалось создать многогранный портрет сложного и противоречивого писателя и человека, каким был Алексей Толстой, но все писавшие прекрасно понимали, почему так мало или недостаточно в книгах говорилось об эмигрантском периоде жизни А.Н. Толстого, почему так скудно говорилось о противоречиях знаменитого графа в 30-е годы и пр. и пр. Но общий тон рецензий и устных свидетельств о книгах вызывал у автора чувство удовлетворения проделанной работой, и с открытым сердцем готовился к обсуждению в писательской аудитории, тем более что я знал: председательствовать на обсуждении будет замечательный прозаик и человек Иван Иванович Акулов, добрый, сердечный, тактичный, высказавший мне по книгам немало дельных замечаний, которые могли бы улучшить уровень книг, если бы эти замечания были высказаны раньше и учтены автором при доработке. Ну, что делать... Что не сумел, то уж не вернешь, рукопись стала книгой, все останется как есть. Это итог, возвращаться к этой биографии я уже не собирался, и без этого столько потрачено сил и времени.

Готовились выступить Олег Михайлов, Валентин Сорокин, Николай Сергованцев, Евгений Осетров, Михаил Лобанов, Анатолий Жуков, Дмитрий Жуков... Сергей Михалков как-то обронил фразу, которая до сих пор оптимистически звучит в моем сердце: «Виктор Васильевич, читал, как роман, настолько интересно, я ведь хорошо помню вашего героя».

Я приготовил что-то вроде заключительного слова, в котором должен был сказать и об общих принципах работы биографа, и о тех сложностях, которые возникают у писателя, взявшегося описывать события, в которых принимали участие многие живущие сегодня, у каждого свой взгляд на события, на исторических действующих лиц.

Я как раз этим и занимался – то есть набрасывал себе «листочки» для памяти, когда раздался телефонный звонок. Звонил Феликс Кузнецов, первый секретарь правления Московской писательской организации.

– Что делаешь? Собираешься?

– Да, собираюсь, готовлюсь к выступлению на сегодняшнем обсуждении.

Минутное молчание. Потом Феликс сказал:

– Не стоит тебе выступать, да не стоит тебе и принимать участие в сегодняшнем заседании. У меня есть информация, что против тебя хотят выступить какие-то старушки, знавшие твоего героя не с самой лучшей стороны, а ты об этом ничего не сказал.

– Как же я могу не пойти, ты подумай, все готово; придут мои друзья, коллеги, товарищи, читатели, мне и самому интересно, что будут говорить.

– Ты не забывай, что ты заместитель секретаря парткома Московской писательской организации. И любая критика в твой адрес – это критика в адрес парткома, подумай, как этот факт отзовется в райкоме и горкоме, нам этого не простят. А нет обсуждения, нет и критики. Вот так-то, мой друг. Ну, скажи, что ты заболел, что у тебя поднялось давление, но откажись, твердо тебе советую, как друг.

Давление у меня в то время было стабильное, играл постоянно в теннис, дважды в год ездил в Коктебель, два-три месяца в году жил в Переделкине... С давлением у меня было все в порядке, а вот в душе творилось черт знает что, никак не мог смириться с таким выходом из создавшегося положения. История повторяется, как в 1956 году, когда Алексей Иванович Метченко призывал меня отказаться от выступления «О художественном методе». Тогда я пошел наперекор, а тут начал приводить аргументы за и против, то есть начал колебаться, и трусость победила, а трусость, как сказал Булгаков устами своего героя, – самый смертельный грех.

Я решил послушаться «мудрого» совета и отказаться от участия в обсуждении собственных книг, созданных с такими мучениями и трудностями, без сна, без отдыха, в архивах, в библиотеках. Я надеялся, что обсуждение состоится и без меня, ну, скажем, какая разница, присутствует автор или нет, соберутся читатели, скажут то, что думают, ведь автор заболел, ничего с этим невозможно поделать, бывает, с каждым может случиться. Снова телефонный звонок.

– Витя! – спрашивает Иван Иванович Акулов. – Ты придешь?

– Нет, Иван Иванович, я не могу, заболел, давление поднялось до 180 на 100.

Иван Иванович надолго замолчал, видно, всего ожидал, но только не этого, он знал меня хорошо, много лет, знал как человека не умеющего врать, не скрывавшего своих чувств и мнений, а тут было над чем подумать.

– Да вы проводите без меня, – почувствовав неловкость, я стал было уговаривать его, но я-то тоже хорошо знал Ивана Ивановича, который не умел ловчить ни в жизни, ни в литературе, он-то согласился участвовать в торжественном для друга событии, а ему предлагают нечто другое, далекое от первоначального замысла. Нет, на это он не согласен.

– Ты не думай об этом, выздоравливай, как-нибудь потом соберемся, поговорим, потолкуем.

Ему неловко было продолжать разговор, и только потом я узнал, что и ему звонили то ли из парткома, то ли из секретариата с просьбой отменить это обсуждение, но он твердо отказался, книги хорошие, толковые, вполне заслуживают того, чтобы о них поговорить и сделать какие-то чисто литературные выводы – автор только начинал работать в биографическом жанре.

До сих пор стыдно за это малодушие, опять послушался якобы «доброго» совета...

3. Рецензия в журнале «Вопросы литературы»

И где-то в сентябре 1983 года сижу в парткоме, с кем-то мирно беседую, потом провожу заседание какой-то комиссии. И вот после заседания один из участников спрашивает:

– Виктор Васильевич! А вы читали последний номер «Вопросов литературы»?

– Нет! А что там?

– Рецензия на вашу книгу «Судьба художника».

– Ругают? – спросил я, зная заранее, что в «Воплях» ничего хорошего обо мне и моих единомышленниках быть не может, это не «наш» журнал.

– Не то слово, посмотрите, давно таких рецензий не было в нашей печати.

«Клеем и ножницами» – так называлась рецензия Т. Толстой о моей книге «Судьба художника», рецензия явно недобросовестная, написанная без знания предмета и без соблюдения элементарных этических норм, принятых в литературе, в обществе, где угодно... Но именно поэтому мне казалось, что вскоре появится ответ на эту дикую выходку редакции журнала, поместившей столь безответственную рецензию. Но ничего подобного не произошло, напротив, широко покатился слушок об этой рецензии, некоторые с удовольствием ее читали, смаковали, предчувствуя близкое крушение партийной карьеры писателя, который открыто и настойчиво утверждал в своих сочинениях свою любовь к России, ко всему русскому. В цэдээловских кругах потирали ручки от удовольствия: сначала «свергли» Сергея Николаевича Семанова, потом обвинили во всех смертных грехах Михаила Петровича Лобанова за его статью «Освобождение», потом «Литературная газета» напечатала заушательскую статью «Разрушение жанра, или Кое-что об исторической прозе» (1983. 21 сентября) о романе Олега Михайлова «Ермолов», теперь вот подобрались и к Виктору Петелину. Кто следующий?! Поговаривали в связи с этим, что с приходом Андропова на вершину власти он дал указание составить списки всех русских патриотов, и списки эти называли «черными».

Меня-то это не очень и беспокоило: в черном списке я оказался уже в 1969 году, после того, как опубликовал статью «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных» (Огонек. 1969. № 11. Март), указав на некоторых ненавистников русского писателя.

Эти «заметки» просто ошарашили меня, естественно, я тут же бросился к письменному столу сочинять «Письмо в редакцию» журнала «Вопросы литературы», ну ладно, если столь безграмотное сочинение было бы опубликовано в каком-нибудь литературно-художественном журнале, где теоретическое невежество в тех или иных вопросах вполне возможно и даже допустимо, но тут-то журнал теоретический, историко-литературный, предполагается, что его редактируют ученые люди. Было над чем задуматься...

Заметки «Клеем и ножницами», возможно, и не нуждались бы в специальном ответе. Уже по своему тону, каковой счел возможным избрать рецензент. Тон этот, пренебрежительный, снисходительно-барский, имел своей целью вовсе не выяснение истины, а желание обидеть и оскорбить автора документального повествования «Судьба художника». Или и впрямь задача «заметок» заключалась в том, чтобы своей бранчливостью, пристрастностью и недоброжелательством отнять у автора желание спокойно и по-деловому ответить своему крикливому оппоненту. Но интересы дела были превыше всего, превыше личных амбиций. И писал «Письмо в редакцию» вовсе не в свое оправдание, а в защиту жанра беллетризованной биографии.

Вместе со мной разделили гнев против этих «заметок» Олег Михайлов, Аркадий Савеличев, Валентин Сорокин, Анатолий Жуков и др.

В моем архиве сохранился текст «Несколько вопросов «Вопросам литературы», написанный Аркадием Савеличевым, близко к сердцу принявшим клеветнические измышления Т. Толстой. Приведу из письма Аркадия Савеличева несколько абзацев:

«Уже первоначальное, поверхностное знакомство с «антистатьей» Т. Толстой наводит на два удручающих размышления. Родственные связи автора использованы (кем? редакцией? какой-то «группой»?) лишь только для того, чтобы заодно с В. Петелиным очернить и самого Алексея Толстого, великого советского писателя, патриота и гуманиста. Второе: хотя «антистатья» и напечатана в теоретическом литературном журнале, она несет в себе совершенно очевидный заряд теоретической неосведомленности, вульгаризации писательского труда и беспардонной невежественности, т. е. и рассчитана-то попросту на обывателя, падкого до всяких скандалов, «разоблачений», «пропечаток» и т. п. Не странно ли, если принять во внимание назначение журнала – быть теоретическим компасом в бурном литературном море? Ничего себе «компас»!

Но от тезисов – к доказательствам и размышлениям. Прочтите внимательно все, что касается Крандиевских, и вам станет... стыдно, да, да. Не за Толстого, разумеется. Чудовищное, плохо скрываемое неуважение к автору «Хождения по мукам», даже какая-то бесчеловечность к памяти и славе своего славнейшего родственника; желание ради каких-то семейных, клановых притязаний измазать грязью и самые отношения Толстого с Натальей Крандиевской, отношения, кстати, очень тепло и уважительно написанные В. Петелиным. Геростратов труд – выжечь дотла все доброе, человечное, какое-то мещанское сладострастие – поваляться на прахе ничего им плохого не сделавшего родича. Кто внушил это не слишком-то благодарное чувство, кто вложил перо в руки так мелко враждующей родственницы? Это на совести редакции журнала «Вопросы литературы», ее позорящая тайна.

Второй тезис требует более детального рассмотрения. Расчет на обывателя – лукавый расчет, ибо обыватели есть в любой среде, в том числе и писательской. Мол, за милую душу проглотят «пропечатку»! И начинаются однообразные выписки из первоисточников и из книги В. Петелина, подчеркивая словесные заимствования.

Список первоисточников, которыми пользовался Пушкин, занял бы много страниц. И бесспорно, что этим же списком, плюс и произведениями самого Пушкина, пользовался и Алексей Толстой в работе над «Петром Первым». Он тоже заимствовал, использовал и т. д. А «Хождение по мукам»? При некоторой автобиографичности (посвящение Н. Крандиевской, некоторые черты сестер) основной груз исторического материала «добыт», извлечен из каких-то других материалов. Те же слова в комментариях А. Алпатова: «В романе «Сестры» A. Толстым использован был также целый ряд газетных и документальных материалов...»

Не странно ли? Все исследователи таких разных писателей, как А.К. Толстой. А.С. Пушкин, А.Н. Толстой, не сговариваясь, уважительно, с достоинством говорят: «использовал» то-то и то-то. Не сравнивая B. Петелина ни с Пушкиным, ни с Толстыми, все-таки спросим сами себя: почему же в этом праве отказано автору «Судьбы художника»?

Снова вернемся к первому тезису. Т. Толстая делает невинную вроде бы передержку: роман, скромно названный «Жизнью», низводит до биографического очерка и, исходя из этого, подспудно требует какой-то хронологической, дотошной публикации семейных архивов. Но возможно ли такое в художественном произведении, каковым и является «Судьба художника»? Если подходить к писательству, конечно, не дилетантски, а с творческих позиций?!

Это тоже вопрос «Вопросам литературы».

Олег Михайлов тоже послал в журнал свои полемические заметки, в которых говорил о специфике жанра беллетризованной биографии, о том, как используется документ, как он растворяется в прямой речи героев, в несобственно-прямой речи, внутренних монологах и пр. и пр.

Но редакция «Воплей» даже и не думала публиковать эти письма в редакцию.

И вот почти два месяца я пишу «Письмо в редакцию»... И думаю, размышляю, пылаю гневом...

«Автор «заметок», подписанных Т. Толстой, наивно делает вид, что рецензируемая книга «Судьба художника» – всего лишь свод хорошо известных свидетельств, доступных широкому читателю по сборнику «А.Н. Толстой в воспоминаниях современников». Рецензент не видит (точнее, не хочет видеть), что в моей книге о Толстом использовано огромное количество совершенно уникальных архивных материалов, не доступных пока что не только широкому, но и профессиональному читателю-филологу. Тут и огромное число писем, и оставшиеся в архивах заметки и черновые наброски самого Толстого (в том числе его записные книжки), и документы, характеризующие время, эпоху, в которую жил и творил мой герой.

Здесь автор «заметок» вдруг становится глух и нем, ибо это не подходит сквозной порочащей идее – «клеем и ножницами» и ее совершенно опровергает. Надергав несколько цитат, выявив несколько соответствий, вполне допустимых и даже оправданных, в размышлениях Алексея Николаевича Толстого, данных как воспоминание о недавно прожитой жизни (см. первые страницы книги: отсюда и нежное обращение к своей подруге – «Уж очень ему и Соне хотелось утереть нос всем этим меценатам и показать им, как надо веселиться. Правда, много было хлопот и беготни...» и т. д.), автор «заметок» торжествующе восклицает: «шпарит по тексту записной книжки», «безопаснее держаться ближе к тексту, переписывая слово в слово, только, боже упаси, не ставить кавычек»; «соединяя несоединимое, склеивая несклеиваемое», «метод клея и ножниц творит чудеса», «клей плюс ножницы» и т. д. и т. п.

В каждой работе найдутся свои слабости и уязвимые места. Есть они, возможно, и в моих книгах об А.Н. Толстом. Досадно, что в двух случаях повторяются фразы – сперва как несобственно-прямая речь, затем – как цитаты. Но эта авторская нарочитость (а может, действительно и небрежность?!) возводится в стиль и метод работы, из нее делаются неоправданные выводы и обобщения. Совершенно оставляется в стороне контекст, порою требующий (как это было, например, в случае с очень важным для Толстого «Открытым письмом Н.В. Чайковскому») именно повторения одного и того же документа. Так уж случилось, что это письмо стало поворотной вехой в судьбе большого советского писателя, порвавшего с эмигрантским прошлым и «по примеру Петра I» пожелавшего «хоть свой гвоздик собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль», вернувшегося в новую Россию, чтобы помочь строить ее.

И наконец, чисто «художественные» домыслы.

Под пером автора «заметок», подписанных Т. Толстой, я якобы изображаю замечательного русского советского писателя «злобным брюзгой», «вороватым» подсматривателем чужой жизни, «человеком с убогой фантазией». Все это остается на совести писавшего. Темперамент, желание во что бы то ни стало опорочить мой труд перехлестывает очевидность. Отсюда – «цитаты со взломом» из моей книги: оборванные, изуродованные, изувеченные. Отсюда – притягивание за волосы посторонних фактов, отсюда произвол оценок и обобщений.

А где же мой Толстой – патриот и гражданин, интернационалист и государственный деятель, разносторонний талант и советский человек? Об этом мы, конечно, в «заметках» ничего не узнаем.

Приведу страничку из моей книги «Судьба художника»: «Все это время, еще до выстрела в Сараево, Алексей Толстой жил какими-то неясными предчувствиями перемен. Внешне жизнь его складывалась благополучно. Он был принят всюду, везде ждали его произведений. Самые модные салоны Москвы и Петербурга, где бывали известные писатели, актеры, художники, политические деятели, открыли для него свои двери. И ничего удивительного: некоторым он импонировал как известный писатель, другим как граф, титулованная особа. Он бывал принят в салонах Е.П. Носовой, Г.Л. Гиршман, М.К. Морозовой, князя С.А. Щербатова, СИ. Щукина...

Как резко эти салоны отличались друг от друга. Сколько живых, колоритных черт и черточек для Алексея Толстого, наблюдений характеров, настроений, вкусов. Сколько здесь перед его глазами происходило смешного, сколько разыгрывалось драматических историй. А какие контрасты, какие противоречия... Евфимия Павловна Носова, сестра Рябушинского, любила иной раз упомянуть, что предки ее вышли из крестьян. А теперь стены и потолки ее дома расписывали Добужинский и Сомов. И вместе с этим здесь, в этом доме, было столько показной, безвкусной роскоши.

В салоне Генриэтты Леопольдовны Гиршман очень гордились портретами хозяйки и ее мужа, исполненными знаменитым Валентином Серовым, так рано умершим. Сколько раз Алексей Николаевич замечал в глазах хозяйки восторженный блеск, когда она демонстрировала свою знаменитую коллекцию живописи, скульптуры, графики. Но что прельщало ее в предметах искусства: их подлинная уникальность, художественная ценность или выгодное помещение денег?

Алексей Толстой мысленно перебирал многие былые встречи, разговоры. Сколько перебывало в его доме людей за это время. Артисты Большого и Малого театров... Яблочкина, Гельцер, Максимов... А сколько художников... И все интересные, вероятно, будущие знаменитости... Сарьян, Павел Кузнецов, Милиотти, Георгий Якулов... И еще художник Лентулов, в чьем доме он впервые встретился с буйным, непоседливым Владимиром Маяковским, который запомнился ему своей развевающейся крылаткой...» (с. 9).

А теперь приведу странички из воспоминаний С.И. Дымшиц: «...Если в Петербурге мы вращались почти исключительно среди людей искусства, то в Москве наши знакомства пополнились рядом людей, никакого отношения к искусству не имевших, но пытавшихся на него влиять и красоваться в его лучах. Это были буржуазные меценаты, содержавшие салоны и картинные галереи, устраивавшие литературные вечера, финансировавшие буржуазные издательства и журналы и старавшиеся насадить на Москве Белокаменной чуждые русскому искусству вкусы и традиции западноевропейского декаданса. Они приглашали нас на свои вечера в свои салоны, ибо Алексей Николаевич импонировал им и как стяжавший известность столичный писатель, и как титулованный литератор – граф. Меня они приглашали и как жену Толстого, и как художницу, картины которой к 1912 году стали появляться на выставках в Петербурге и Москве.

Алексей Николаевич принимал их приглашения потому, что вокруг них вращалось немало его коллег-литераторов. Таким образом мы побывали у таких меценатов, как Е.П. Носова, Г.К. Гиршман, М.К. Морозова, князь С.А. Щербатов, СИ. Щукин. Думаю, что визиты к ним не прошли бесследно для Алексея Николаевича как для писателя, что многие наблюдения, почерпнутые в этой среде, затем в определенном виде отразились в таких его произведениях, как «Похождение Растегина», «Сестры» или другие вещи, в которых показаны типы людей умирающего буржуазного мира.

Евфимия Павловна Носова была сестрой миллионера Рябушинского, в начале века субсидировавшего символистский журнал «Золотое руно», а в годы гражданской войны субсидировавшего белогвардейщину. Носова – женщина среднего роста, худая, костистая, светловолосая, с птичьим профилем – любила пококетничать тем, что предки ее выбились в купцы-миллионеры из крестьян. Салон ее был известен тем, что «мирискусники» Сомов, Добужинский и другие расписывали в нем стены и потолки. И все же в этих стенах и под этими потолками не было радостной атмосферы искусства, а царила безвкусная купеческая «роскошь».

Салон Генриэтты Леопольдовны Гиршман был поизысканнее. Висели портреты, написанные с хозяйки и ее мужа Серовым. Здесь не щеголяли показным богатством, было меньше позолоты и бронзы. Но и тут было ясно: живопись, скульптура, графика – все это демонстрировалось как предметы искусства, но все это являлось эквивалентом хозяйских миллионов. В эти предметы были помещены деньги, они – эти предметы искусства – в любое мгновение могли быть превращены в разменную монету» (Воспоминания об А.Н. Толстом. М.: Советский писатель, 1973. С. 84).

Ну, неужели не видно, насколько один текст отличается от другого! Зачем же выдавать «белое» за «черное» или наоборот? – «черное» за «белое»: принцип тут один и тот же – ввести в заблуждение читателя.

Рецензент язвительно упрекает автора «Судьбы художника» в том, что он, дескать, отказывает Алексею Толстому в творческом воображении, сводя весь творческий процесс к фиксации увиденного и пережитого. Вот уж неправда. Но послушаем нашего рецензента: «Петелинский Толстой не полагается на свое воображение. Он, как мы видели (это можно было увидеть только пользуясь недозволенными методами передержек и натяжек. Надеюсь, я достаточно мягко выражаюсь? – В. П.), подслушивает чужие тайны и лихорадочно записывает. Все, что удается ему создать значительного, – автобиографично. Случайные оговорки? Литературовед (вот опять. При чем здесь литературовед? При чем здесь литературоведение вообще? Я не писал литературоведческий труд! – В. П.) неудачно выразился? Нет, это концепция» (ВЛ. С. 178).

Теперь я приведу несколько цитат из своей книги: «Замысел «Касатки» возник под влиянием Марии Леонтьевны Тургеневой, которая поселилась у Толстого весною 1916 года. Начались разговоры, воспоминания, оживало прошлое. Только реальные события несколько потускнели, утратив первоначальную свежесть и остроту впечатлений. Им можно было дать другое толкование, выразить другие чувства, владевшие теперь самим автором. Во всяком случае необходима работа фантазии. Работая над «Касаткой», Толстой, может быть, впервые понял, что над пьесой только так и надо работать, день и ночь, не отрываясь, отказываясь от встреч с друзьями, от чтения интересных книг, от всего, что отвлекает. Не раз он уже замечал, что такой разрыв во времени может гибельно отразиться на сценическом произведении: обычно исчезает единство чувства и фантазии и уже невозможно восстановить повышенную настроенность, которая создает удивительное ощущение головокружительного полета с горы, когда не знаешь, приземлишься благополучно или разобьешься вдребезги. Именно такой «полет с горы» испытал Алексей Толстой во время создания «Касатки» (с. 86). Еще: «Потом брал листки «Петра» и начинал их перечитывать, все больше и больше загораясь идеями и замыслами. Листал приготовленные для работы книги, просматривал выписки и наброски, и все вновь оживало, становилось таким ясным и зримым, что бывало даже страшно за себя: откуда ж берутся такие силы и возможности. Указывая в своих воспоминаниях именно на эту черту творческого видения художника, К. Чуковский писал: «Его воображение дошло до ясновидения. Это поразило меня за еще год до того, как он окончательно свалился в постель. Я был у него, на его московской квартире, и он, не зажигая огней, импровизировал диалог между царицей Елизаветой Петровной и кем-то из ее приближенных – такой страстный, такой психологически тонкий, с таким глубоким проникновением в историю, что мне стало ясно: как художник, как ведатель души человеческой, как воскреситель умерших эпох, он поднялся на новую ступень. Это ощущал и он сам и, счастливый этим ощущением своего духовного взлета, строил грандиозные планы, куда входили и роман из эпохи послепетровской России, и эпопея Отечественной войны, и еще одна драма из эпохи Ивана IV.

– Мне часто снятся целые сцены то из одной, то из другой моей будущей вещи, – говорил он, радостно смеясь, – бери перо и записывай! Прежде этого со мной не случалось» (с. 539).

Вот две цитаты из моей книги. Разве «петелинский Толстой не полагается на свое воображение?» А ведь вся последняя главка моего сочинения так и называется: «Мне часто снятся целые сцены». Ведь это высшая форма творческой фантазии, которую К. Чуковский точно обозначил как творческое «ясновидение». И вот думаешь: неужто рецензент взялся за перо, не научившись пока читать?

Особенно саркастически рецензент разбирает главу «Древний путь». Так же называется и один из блестящих рассказов Алексея Толстого. Этим самым я как бы подчеркивал преемственность в описании событий. Более того. Через какое-то время я прямо ссылаюсь на этот первоисточник главы «Древний путь»:

«А «Древний путь»? Один из лучших его рассказов возник точно так же. Пришел он как-то поздно вечером и стал жаловаться Наталье Васильевне на свою судьбу: нужно срочно написать рассказ в триста строк, аванс уже взят и прожит. А короткие рассказы он писать не умеет, отсюда и раздражение, недовольство собой и всеми окружающими. Главное – не было темы. «Он был опустошен предыдущей большой работой, – вспоминала Крандиевская. – Усталый, полубольной, весь какой-то разобиженный. Хотелось помочь ему, но как? Мне пришло в голову натолкнуть его на один сюжет. Впрочем, это был даже не сюжет и даже не тема. Просто захотелось снова заразить его тем смутным поэтическим волнением, которое охватило когда-то нас обоих по пути в Марсель, через Дарданеллы, мимо греческого архипелага.

– Ты помнишь остров Имброс, мимо которого мы плыли? – спросила я. – Грозу над ним? Ты помнишь мальчика с дудкой? Он шел за стадом овец, как Дафнис. Помнишь зуавов из Салоник? Закат над Олимпом?

Вытряхивая все это и многое другое из закоулков памяти, я заметила, что он насторожился, помаргивая глазами, и вдруг провел рукой по лицу сверху вниз, словно снимая паутину. Знакомый жест, собирающий внимание. Я продолжала:

– Современному человеку, глядящему в бинокль с парохода на древние берега, в пустыню времени...

– Погоди, – остановил он меня, – довольно. – Медленно отвинтил «паркер», полез за книжечкой в боковой карман и что-то отметил в ней. Потом простился и ушел к себе. На другой день он, как всегда, с утра сел за работу».

После этой прекрасной цитаты следуют мои размышления: «И стоило сесть за письменный стол, как ожили недавние события: Одесса, Константинополь, пароход «Карковадо», русские офицеры, зуавы, хозяйка публичного дома с тремя девочками, жуткий скандал, разразившийся из-за этих «девочек».

Моя книга не является литературоведческим или литературно-критическим исследованием, для которого обязателен научный аппарат. Она принадлежит совершенно иному жанру, отличному как от литературоведческого исследования, так и, допустим, от исторического романа. Это скромный, но имеющий чрезвычайно широкое распространение в нашей словесности жанр биографии, то есть документально-художественного повествования, каковых выходит в наших издательствах очень много. К этому жанру, к примеру, принадлежит большинство книг серии «ЖЗЛ», многие книги серии «Пламенные революционеры», по тому же принципу пишутся многие «политические романы» и т. д.

И я уверен (а большинство непредубежденных читателей со мной согласится), что стоит методологию рецензента «Судьбы художника» применить к любому из произведений такого рода, как на их авторов посыплются те же самые обвинения: где ссылки, где сноски, где научный аппарат?..

Однако из множества книг подобного жанра рецензент и редакция журнала «Вопросы литературы» выбрали для нанесения «удара» именно мою книгу, сделав вид, что о существовании жанра беллетризованной биографии им ничего не известно, как будто такого жанра и нет вовсе.

Впрочем, обращение к моей книге и прямой, честный разговор о ней как о книге именно такого жанра был бы, конечно, полезен и лично мне, и жанру в целом. Такой разговор, бесспорно, затронул бы и тот взволновавший автора «заметок» вопрос, которым практически и исчерпывается суть ее статьи: как быть с научным аппаратом в подобного рода литературе? Вопрос этот и в самом деле непраздный. К примеру, в серии «ЖЗЛ» в свое время этот аппарат-подстрочник в конце книги или в конце главы обязательно присутствовал. С некоторых пор редакция от него отказалась. Даже при переизданиях ранее написанных книг, располагавших таким аппаратом, он снимается.

Почему? Да потому, что книги серии «ЖЗЛ» рассчитаны не на узкого специалиста, а на массового читателя. Правильно ли это? Вопрос этот, бесспорно, заслуживает обсуждения.

Вполне вероятно, что книги того типа, к которым принадлежит моя «Судьба художника», должны иметь свой соответствующий данному жанру аппарат: скажем, список используемой литературы с указанием выходных данных и страниц. Можно, а точнее, и необходимо делать отсылки к тем либо другим источникам в тексте, что я и делаю там, где это органически ложится в текст.

Но это не всегда получается. И читая, к примеру, беллетризованную биографию Рузвельта или художественно-документальную повесть о Наталье Пушкиной, видишь, из каких документов эпохи взяты те или иные реалии повествования, однако странно было бы в каждом случае требовать от авторов сносок и ссылок.

Бесспорно одно: жанр такого рода имеет право на существование и полезен читателю. Более того, он вызывает самый живой читательский интерес. Польза такого жанра прежде всего просветительская. Готовя такого рода беллетризованную биографию, автор самым тщательным образом изучает источники, систематизирует их, проводит необходимый отбор, то есть делает ту работу, которая не под силу даже любознательному читателю – и в документально-беллетризованной форме воспроизводит ту или иную человеческую личность и то время, которому этот человек принадлежал.

А вот как быть тут со сносками, со ссылками, с аппаратом – давайте обсудим. Здесь есть проблема, есть вопрос – если честно подойти к теме.

Но что делает автор «заметок» в «Вопросах литературы»? Т. Толстая подменяет тему, подменяет тезис и делает вид, что совершенно не разбирается в литературном деле.

Снова вернемся к первым страницам «заметок» Т. Толстой: «Подзаголовок свидетельствует, что перед нами – научная монография».

Т. Толстая делает невинную вроде бы передержку: биографический роман, документальное повествование, из скромности названное «Жизнь, личность, творчество Алексея Николаевича Толстого», перевела в жанр научных монографий, а уж после этого разделала мое сочинение под орех, требуя и обвиняя, негодуя и издеваясь... Возможна ли хронологически дотошная публикация семейных архивов в художественном произведении (здесь я вовсе ничего не говорю о его качестве, это дело действительно читателей и критиков), каковым по жанру и является моя «Судьба художника»? Если подходить к писательству, конечно, не дилетантски, а с творческих позиций?!

И вот размышляю над вопросом: почему такой «разносной», неуважительной критике подверглась моя книга «Судьба художника», да и другие книги об А.Н. Толстом со стороны Т. Толстой? Ведь каждая страница моих книг пропитана любовью к замечательному писателю... Видимо, это объясняется тем, что многие годы я работал с Людмилой Ильиничной Толстой, которая мне помогала понять характер Толстого, многое рассказывая о совместной жизни с ним. И так уж случилось, что Людмила Ильинична «увела» Алексея Николаевича из семьи, от Натальи Васильевны Крандиевской и детей. Ни Наталья Васильевна, ни дети не простили ему этой женитьбы...

Людмила Ильинична Толстая в верстке прочитала мою книгу «Алексей Толстой», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей». Вот ее отзыв: «Многоуважаемый Виктор Васильевич, благодарю Вас за письмо и добрые слова обо мне. Я ценю Ваше мужество и преданность Алексею Николаевичу. В отзыве о Вашей книге я руководствовалась общими с Вами интересами и стремлением, чтобы первая книжка такого жанра об А.Н. Толстом была написана содержательно и увлекательно. Потому и считала своим прямым долгом оказать Вам посильную помощь. А право на суровое редактирование признавал за мной даже сам Алексей Николаевич. Мне отрадно было узнать, что Вы сделали в книге немало поправок в связи с моими пометками. Естественно, что мне хочется скорее увидеть Вашу работу».

Благодарный за ее многолетнюю помощь в работе, я написал страничку в своей книге о ней. Может, эта страничка вызвала такую нескрытую ненависть и к Алексею Николаевичу, и к его биографу?

В этом разговоре эта страничка не кажется мне лишней: «Толстой встал, накинул теплую тужурку и спустился вниз. В саду по-прежнему суетилась Людмила Ильинична со своими посадками. Он ласково посмотрел на нее. Прошло уже несколько лет со времени их женитьбы, жизнь его шумна и по-прежнему насыщенна, и он ни о чем не сожалеет. Ласковая, нежная, говорливая Людмила Ильинична всегда была с ним рядом, разделяя его радости и огорчения. А он так нуждался в этом. Да и она чему-то научилась у него: помогала работать над сценарием «Золотого ключика». Нет, он не поминает лихом и Наталью Васильевну. В конце концов, они дружески рассталась и до сих пор переписываются. Только с Людмилой ему стало как-то теплее и проще жить на свете. Они провели эти годы дружно и весело. Что бы она ни делала, он всегда поддерживал ее, восторгался ею. Даже если она сварит обыкновенную манную кашу или сосиски. И ничуть не грешил против своей совести, потому что ему действительно нравилось все, что делала его очаровательная жена. Вот и сейчас он никак не мог умерить свой восторг, видя, как торжественно и любовно она сажала его любимые розы...» (Судьба художника. С. 489).

Трудно поверить, чтобы Т. Толстая могла простить автору этих строк подобные рассуждения Алексея Николаевича Толстого по отношению к Людмиле Ильиничне.

И еще об одном. Начну с цитаты: «Любителей ребусов и головоломок ждет на страницах книги и еще один сюрприз – «копирайт»: «© Издательство «Художественная литература», с дополнениями и изменениями, 1982 г.». Дополнениями и изменениями относительно чего? Относительно первого издания? Но ни слова о том, что перед нами – издание второе. В аннотации же говорится: «В книгу... вошли главы из книг «Судьба художника» и «Алексей Толстой» В. Петелина, а также ряд новых материалов». Сколько же глав из «Судьбы художника» – 79 вошло в «Судьбу» – 82? Все. А из «Алексея Толстого» (ЖЗЛ)? Почти все – со стр. 103 до стр. 380. То есть и «Судьба» – 79 и «Алексей Толстой» вышли вторым изданием под одной обложкой, образовав первое издание «Судьбы художника» – 82. Очень, очень странно... Главы двух исходных книг чередуются, и для того, чтобы подогнать их друг к другу, и произведены небольшие изменения и дополнения» (с. 188).

То есть автор «Судьбы художника» – 82 совершил подлог, выдав второе издание своей книги за первое. Вот к чему привели автора рецензии в «Вопросах литературы» скрупулезные подсчеты глав, составивших «Судьбу художника» – 82. А раз совершил подлог, то тут уж черных красок не жалей!

Нет, автор «Судьбы художника» – 82 этого бесчестного поступка не совершал! Его как литератора публично оскорбили, оскорбили намеренно, злопыхательски!

А теперь о творческой истории «Судьбы художника» – 82, раз уж она так заинтересовала рецензента «Вопросов литературы».

С 1970 года я начал работать над документальным повествованием о жизни, личности и творчестве Алексея Николаевича Толстого. Работал с наслаждением, по письмам и другим архивным и мемуарным свидетельствам реконструируя давно ушедшее. Написал для серии «Жизнь замечательных людей» больше сорока листов. Кто же столько возьмет для молодежного издания при договоре в двадцать листов? Так возникла мысль о разделении рукописи на две книги: «Алексей Толстой» вышел в «Молодой гвардии» двумя массовыми тиражами, «Судьба художника» вышла в Воениздате тоже двумя массовыми тиражами. И вот через пять лет эти две книги соединились в одну, как и было ранее задумано и написано. Так что мне не пришлось подгонять друг к друг главы разных книг, как утверждает рецензент. Только восстановил в прежнем виде написанное. В «Судьбе художника» действительно есть «изменения и дополнения»: в книгу вошла новая глава «Кавказские записки», а изменения касаются стиля, потому что со стороны издательства было высказано немало пожеланий, которые автор с благодарностью принял в надежде улучшить литературное качество своего сочинения. Только и всего. И вышла эта «Судьба художника» третьим массовым тиражом, массовым, а не первым, как утверждает рецензент.

Теперь о том, что автор «Судьбы художника» посмел поправить В.А. Поссе. Снова приходится приводить текст нашего рецензента: «А на стр. 31 цитируются воспоминания В.А. Поссе: «Вспоминаю еще одного самарского интеллигента, председателя губернской земской управы Бострома». «Здесь автор ошибается! – поправляет В. Петелин. – Востром был всего лишь членом губернской земской управы». Минуточку, но ведь только что на стр. 6 сам В. Петелин писал, что Толстой родился «в доме председателя земской управы Алексея Аполлоновича Бострома». Кому верить, если нельзя верить самому В. Петелину? Стр. 15: «продолжал исполнять свои обязанности председателя земской управы», стр. 20: «в качестве члена губернской управы». Был или не был Востром председателем, и если да, то почему нет? Мучительная неясность» (ВЛ. С. 188).

Этой «мучительной неясности» не возникло бы при внимательном и объективном прочтении книги «Алексей Толстой» (серия «Жизнь замечательных людей». «Молодая гвардия». 1978). Действительно, Алексей Толстой родился в доме председателя земской управы. Но жизнь идет, и автор книги-жизнеописания стремится передать ее бег: «Алексей Алоллонович жил в это время в Николаевске, продолжал исполнять свои обязанности председателя земской управы, изредка наезжал в Сосновку. И очень тяготился своей работой. Постепенно жизнь их вошла в обычное русло, оба успокоились после стольких испытаний. Только постоянная нужда в деньгах терзала. Надежда Бострома на службу не оправдалась. Ему пришлось вскоре уйти из управы. Вся жизнь теперь сосредоточилась в Сосновке» (с. 15). А жизнь идет, пришли голодные годы, 1891 – 1893. Автор «Алексея Толстого» сообщает на с. 20: «Эти трагические для поволжских крестьян годы внесли перемены и в жизнь юного Алексея Толстого, его матери и отчима. Алексею Аполлоновичу в качестве члена губернской управы пришлось участвовать в организации помощи голодающим крестьянам Николаевского и Новоузенского уездов. Новая должность позвала его в Самару».

Как раз к этому времени и относятся воспоминания В.А. Поссе. Почему ж могла возникнуть «мучительная неясность»? Только нужно внимательно читать, правда, этому нужно долго учиться, азбуки тут недостаточно...»

«Письмо в редакцию» я передал главному редактору журнала «Вопросы литературы» М.Б. Козьмину:

В редколлегию журнала «Вопросы литературы».

«В девятом номере «Вопросов литературы» опубликована, мягко выражаясь, необъективная «заметка» Т. Толстой о моей книге «Судьба художника».

Прошу опубликовать в ближайшем номере журнала мое «Письмо в редакцию».

О вашем решении прошу сообщить.

19 октября 1983 г.

Виктор Петелин».

Ксерокопию «Письма в редакцию» я послал ответственным работникам Союза писателей СССР, РСФСР, МПО, МГК и ЦК КПСС.

И действительно я направил «Письмо в редакцию» первому секретарю Союза писателей СССР Г.М. Маркову, оргсекретарю Ю.Н. Верченко, секретарю СП СССР В.М. Озерову, многолетнему редактору «Воплей», отвечающему в СП СССР за критику и литературоведение, первому секретарю Московской писательской организации Ф.Ф. Кузнецову, парторгу МГК КПСС Н.Г. Самвеляну, в партийное бюро творческого объединения прозаиков и критиков, в отдел культуры МГК, в отдел культуры ЦК КПСС, председателю бюро творческого объединения критиков и литературоведов В.И. Гусеву.

Текст письма в руководящие инстанции был всем аналогичный:

«В девятом номере «Вопросов литературы» за 1983 год опубликована «заметка» Т. Толстой о моей книге «Судьба художника», вышедшей в издательстве «Художественная литература» в 1982 году.

Ничего более предвзятого, тенденциозного в худшем смысле этого слова, необъективного, пронизанного какой-то необъяснимой для меня озлобленностью, не приходилось мне читать за свою двадцатипятилетнюю литературную деятельность.

Эта публикация наносит ущерб моему имени. Выражаю решительный протест против подобных «методов» сведения литературных счетов.

Я послал письмо в редакцию «Вопросов литературы» с просьбой его опубликовать.

Прилагаю Вам ксерокопию моего письма в редакцию журнала и «заметок» Т. Толстой, опубликованных в журнале. С искренним уважением

19 октября 1983 г. Виктор Петелин».

Этим самым я призывал литературные и партийные инстанции обсудить создавшееся положение: заместителя секретаря парткома Московской писательской организации обвиняют чуть ли в плагиате (словечко это нигде не было произнесено, но за столиками в ЦДЛ мои идеологические противники, которые сейчас торжествуют, охотно произносили его в подтексте), а вокруг молчат, как воды в рот набрали, делали вид, что ничего не произошло... Вот я и ударил в набат.

Вскоре мне позвонил М.Б. Козьмин и попросил зайти в редакцию. В ходе разговора он сказал, что «Письмо в редакцию» будет опубликовано в ближайшем номере, но через несколько дней сообщил, что публикация «Письма» откладывается. Одно за другим я послал два письма:

Главному редактору «Вопросов литературы».

«Мстислав Борисович!

После нашего разговора я решил дополнить мою статью конкретными возражениями. Их могло быть больше, но понимаю, что журнал не резиновый.

Надеюсь, ваши сотрудники дадут мне гранки, верстку, в которые я могу вносить возможные улучшения текста статьи, как и полагается это по законам журналистики.

Виктор Петелин. 4 ноября 1983 года».

Главному редактору «Вопросов литературы» т. Козьмину М.Б.

«Уважаемый Мстислав Борисович!

Как Вы мне сказали, публикация письма откладывается-переносится во второй номер. Ну что ж... Я тоже в свою очередь хочу доработать письмо, сделать его более соответствующим моим сегодняшним настроениям и суждениям.

В связи с этим прошу вернуть мне письмо на доработку, боюсь, в верстке не удастся сделать того, что мне сейчас хочется сделать.

В.В. Петелин. 3 декабря 1983 г.».

Еще через несколько дней, дополнив и кое-что уточнив, я вернул «Письмо в редакцию» в журнал «Вопросы литературы».

И сколько бы я потом ни обращался к главному редактору, он ловко уходил от решения вопроса о публикации «Письма в редакцию». А все «инстанции» помалкивали. Такая у нас была в то время демократия.

Естественно, издательство «Художественная литература» в связи с этим шумом забеспокоилось: уж не ошиблись ли с публикацией «Судьбы художника». Мне пришлось и издательству написать письмо:

В редакцию критики и литературоведения издательства «Художественная литература».

«Уважаемые товарищи!

В девятых номерах «Нашего современника» и «Вопросов литературы» за 1983 год появились рецензии на «Судьбу художника», вышедшую в издательстве в 1982 году. Рецензия в «Нашем современнике» – отнюдь не комплиментарная, как сейчас принято говорить, – объективно оценивает вышедшую в вашем издательстве книгу. Речь пойдет о другой рецензии, опубликованной в «Вопросах литературы».

Ничего более предвзятого, тенденциозного в худшем смысле этого слова, необъективного, пронизанного какой-то необъяснимой для меня озлобленностью, не приходилось мне читать за свою двадцатипятилетнюю литературную деятельность.

Эта публикация наносит ущерб моему имени. И я послал письмо в редакцию журнала с просьбой его опубликовать. Одновременно с этим я направил ксерокопии «Письма» и этих «заметок» Т. Толстой в секретариаты СП СССР, МПО, в отдел культуры МГК и ЦК КПСС, в которых выразил решительный протест против подобных «методов» полемики, против подобных «методов» сведения литературных счетов.

Посылаю вам ксерокопию моего письма в редакцию журнала и «заметок» Т. Толстой, опубликованных в журнале.

Еще раз искренне благодарю за помощь в издании книги «Судьба художника», и прежде всего В.В. Зуева, высказавшего немало тонких замечаний, предложений по улучшению качества книги. Но автор имеет право отвечать за свое сочинение. И все «огрехи», если таковые есть, автор берет на себя.

С уважением

24 октября 1983 г. Виктор Петелин».

Приближались новые выборы в партком. Если раньше иной раз поговаривали обо мне как будущем секретаре парткома (Виктор Кочетков категорически отказался баллотироваться во второй раз, и его понять было можно: ему отказали в квартире после персонального «дела» Семанова), то сейчас даже и не вспоминали о прежних разговорах, да и о рядовом членстве в парткоме.

И однажды все мне стало ясно. В ЦДЛ случайно столкнулся я со своим давним приятелем, еще со студенческих лет... Александр Байгушев, автор острых статей о конвергенции как опасности, идущей с Запада, прежде всего из США, сам заговорил со мной о сложившейся ситуации:

– Витя! Они увидели, что ты – реальный кандидат на секретаря парткома, ты хорошо зарекомендовал себя как заместитель... Ну, можешь ли ты себе представить, что они забыли твои статьи, твое пребывание в «Молодой гвардии», в «Советском писателе» и пр. и пр. Вся эта вакханалия в печати – это ловкий ход в литературной борьбе, это заговор не против тебя, а против всех нас, русских патриотов, и под меня копают, методично избивают русских, тех, кто не сломился, кто за могучую державу, кто за стойкую государственность. В 1972 году, когда «Литературная газета» опубликовала статью А. Яковлева «Против антиисторизма», не удалось нас уничтожить, хотя по «Молодой гвардии» был нанесен вроде сокрушительный удар. Анатолия Никонова сняли и перевели на журнал «Вокруг света», а тебя вообще вышвырнули на так называемые вольные хлеба. Тогда не удалось, вступился Шолохов, Яковлева убрали, но идея-то заговора осталась, значит, в то время они чуточку отступили и затаились, а сейчас снова почувствовали свою силу, снова начались атаки. Могут ли они допустить, чтобы ты стал секретарем парткома? Да никогда!

Умница Александр Иннокентьевич все разъяснил мне. А тут уж косяком пошли хулиганские упоминания о моей работе в литературе.

Все это можно было бы вытерпеть, но эта разнузданность в печати по моему адресу отражалась на издательских планах.

Повторяю, наскоки литературных недругов пережить можно: собака лает, а ветер уносит, брань на вороту не виснет и пр. и пр. Тем более что на брань в журнале «Вопросы литературы» журнал «Наш современник» ответил конструктивной, как говорится, аналитической рецензией, а до этого были напечатаны положительные рецензии в журналах «Москва», «Молодая гвардия», «Огонек», «Волга» и пр.

4. Торпеда под книгу «Восхождение» о молодом Федоре Шаляпине

Беда не приходит одна: в издательствах сразу реагируют на недоброжелательные рецензии, даже устные разговоры. И до этого я уже не раз сталкивался с так называемым общественным мнением, а после «заметок» в «Воплях» положение всерьез осложнилось, вроде бы никто не ссылается на эти «заметки», но отношение резко изменилось.

В издательство «Московский рабочий» я сдал рукопись «Восхождение», документальное повествование о молодом Федоре Шаляпине. Одновременно с издательством я и в журнал «Москва» передал рукопись, о которой И.Ф. Бэлза отозвался положительно, и редакция опубликовала в 9 – 10-м номерах за 1983 год. Но «Московский рабочий» почему-то послал на рецензию человеку, совершенно неизвестному в литературе, и этот рецензент написал бездарную в профессиональном отношении рецензию. Потом написал рецензию Н.Г. Самвелян, с мнением которого можно было и соглашаться, но можно и спорить, так что возникла такая ситуация, когда два человека об одном и том же высказали разные мнения. Ну что ж, бывает, идет острая групповая литературная борьба, когда одни хвалят «своих» и беспощадны к «чужим», а другие – в точности, как говорится, наоборот.

Сохранилась моя переписка с издательством «Московский рабочий», из которой объективный читатель может понять, как трудно жилось русскому писателю, отстаивающему свою точку зрения на мир, на людей, на историю России и на роль выдающихся сынов России в развитии ее культуры, искусства, литературы.

В главную редакцию издательства «Московский рабочий».

«Уважаемые товарищи!

После внимательного изучения материалов, полученных мною из редакции художественной литературы вашего издательства на мою документальную повесть о молодом Шаляпине, я пришел к выводу, что рассмотрение моей рукописи было необъективном и предвзятым, кроме рецензии Н. Самвеляна (Лесина).

Редакционное заключение и редакционное письмо по существу основано на абсолютно неприемлемом для меня отзыве Аристархова, имя которого для меня совершенно неизвестно, а потому и не может быть авторитетным. Да и по существу его высказывания до поводу моей рукописи свидетельствуют о его полном непонимании жанра документальной повести, основанной на подлинных фактах, а не на вымышленных так называемой фантазией художника. Он приводит мне в пример Тынянова, говорившего, что он пишет тогда, когда нет фактов. Сейчас нельзя фантазировать по поводу жизни знаменитых людей, нужно стоять только на почве фактов. Во всяком случае я придерживаюсь именно этой точки зрения, работая над биографиями замечательных людей. И если Константин Коровин в своих воспоминаниях о Шаляпине вспоминает тот или иной эпизод, то биограф, естественно, критически и по-своему использует его. Или если Шаляпин в своих мемуарах вспоминает, что он был в молодости «провинциален и неуклюж», то биограф имеет полное право вложить эти слова в уста самого Шаляпина в своем сочинении, а не придумывать других.

Словом, решительно возражаю против тона, каким написаны эти редакционные материалы, тона недружелюбного, незаинтересованного как по отношению к автору документального сочинения, так и по отношению, скорее всего, и его героя.

В связи с этим прошу дать на контрольное рецензирование и чтение в редакции более компетентным и заинтересованным лицам.

С уважением В.В. Петелин.

Апрель 1983 г.».

Заведующей редакцией художественной литературы Л.А. Суровой.

«Уважаемая Людмила Алексеевна!

В Главную редакцию издательства я сообщил о своем несогласии с рецензией А. Андриянова, рецензией необъективной и недоброжелательной.

В дополнение к высказанному в письме в Главную редакцию сообщаю Вам следующее:

Все эти месяцы я работал и продолжаю работать над рукописью, над стилем, языком, композицией, словом, обычное дело, когда автору хочется снова и снова возвращаться к своему сочинению, когда приходят какие-то новые мысли по ее улучшению. Но вот что меня больше всего стало беспокоить – это музыкальная, искусствоведческая, что ли, сторона моего сочинения. Конечно, грубых просчетов в рукописи нет по этой части, но могут быть какие-то нюансы, которые от нас с вами могут ускользать.

В связи с этим я прошу Вас направить мою рукопись на контрольное рецензирование доктору искусствоведения, члену Союза композиторов Игорю Федоровичу Бэлзе, который может дать отзыв и обо всей рукописи (он и выдающийся литератор), и, в частности, о музыкальной ее стороне (он писал и о Шаляпине, хорошо знает то время). Тем более, что И.Ф. Бэлза читал первую часть моей книги и высказал ряд критических замечаний, очень полезных и своевременных... Хуже было бы, если бы он эти замечания высказал мне после публикации, было бы крайне досадно. Да и вообще от него, очень авторитетного для меня человека как специалиста, я приму любые его замечания.

Итак, я принимаю некоторые замечание Н. Самвеляна, принимаю замечания редакции, что еще нужно поработать над языком и стилем вообще, одновременно прошу Вас параллельно с доработкой рукописи дать на контрольное рецензирование.

С уважением В.В. Петелин.

6 апреля 1983 г.».

Л.А. Сурова в ответ:

«Уважаемый Виктор Васильевич!

Мы ознакомились с Вашими письмами, в которых Вы выразили готовность работать над рукописью «Восхождение» по замечаниям рецензентов и редакции.

Учитывая Вашу просьбу, второй экземпляр рукописи параллельно направляем на отзыв И.Ф. Бэлзе. Результаты Вашей работы по его замечаниям и по замечаниям, высказанным в нашем письме от 10 марта с. г., будут рассматриваться по представлении Вами рукописи с доработки.

Зав. редакцией Л. Сурова.

13 апреля 1983 г.».

Прошло несколько месяцев напряженной работы над рукописью «Восхождение». Я сдал ее в редакцию как раз тогда, когда начались нападки на мои биографические книги.

«Московский рабочий» – тов. Петелину В.В.

«Уважаемый Виктор Васильевич!

Мы ознакомились с последним вариантом Вашей рукописи «Восхождение», представленной по договору № 4 от 11 января 1982 г. 2 ноября 1983 года. В основе представленного варианта лежит публикация Вашего повествования в журнале «Москва», №№ 9 и 10 за 1983 г. Но издательства, как вытекает из многолетней практики, вправе предъявлять к произведениям, опубликованным в периодической печати, свои требования. Вам, видимо, известна серьезная критика исторических произведений в разных жанрах, появившаяся в последнее время в печати. И хотя редакцией и рецензентами в свое время Вам давались рекомендации, касающиеся идейного освещения описанных Вами исторических событий, рукопись и сейчас небезупречна в трактовке ряда лиц и фактов.

Вы проделали большую работу по замечаниям редакции и рецензентов. Так, Вы устранили идеализацию в освещении образа паря Александра III, притушили положительную оценку К. Победоносцева, выполнили многие наши указания, провели редакционную работу по тексту. К сожалению, к просьбе продумать характер отношений Шаляпина с Горьким Вы отнеслись слишком формально и исключили образ великого друга певца из повествования вообще.

Однако в полной мере удовлетворить издательство проделанная Вами доработка рукописи не может. При всех видимых изменениях общий идейно-художественный уровень документального повествования «Восхождение» остался прежним, не пригодным для выпуска в свет издательством.

Невыполненным осталось главное требование издательства, сформулированное в письме к Вам от 10 марта 1983 г.: «Необходимо более четко, не замутняя основную тему побочными, далеко не всегда значительными эпизодами, выявить главную линию повествования, сформулировать ведущую мысль и идею». В «Восхождении» и сейчас отсутствует собственная авторская концепция личности Ф.И. Шаляпина в контексте своего времени. Вы не сумели подчинить обширный материал классовому, марксистскому пониманию той эпохи, о которой идет речь в повествовании, о роли в ней деятелей русской и, как показали события, мировой культуры. В редакционном заключении Вам рекомендовалось обратить особое внимание на неправомерно обширный объем глав о Т.Н. Филиппове, М. Нестерове и др. В отношении Т. Филиппова никак нельзя считать приемлемым Ваше практически безоговорочное сочувствие его крайне реакционным славянофильским взглядам, недвусмысленно выраженное Вами в главе «Раздумья Тертая Филиппова». Глава эта к жизни и творчеству Шаляпина не имеет никакого отношения, зато вносит в повествование серьезные идейные просчеты. Весьма сомнительны мысли о честном приобретательстве царского сановника, его суждения о крайне реакционных трудах К. Леонтьева, И. Аксакова, В. Соловьева и др.

Мы не можем согласиться также и с Вашей трактовкой личности М.В. Нестерова, крайне суженной и тенденциозной. Весьма подробно описываются Вами поиски художником образов русских святых и старцев, под предлогом размышлений художника явно преувеличивается роль в отечественной истории преподобного Сергия Радонежского. Как известно, подобные попытки пересмотра исторических фигур и в частности Сергия Радонежского совсем недавно подвергались серьезной критике в партийной печати.

Практически неосуществленным осталось и следующее, очень важное требование редакции: «Шаляпин вне сцены выглядит не очень значительной личностью. Хотелось бы, чтобы Вы поработали и в этом направлении, потому что Шаляпин-человек не может быть примитивнее Шаляпина-артиста. Второй немыслим без первого». Как ни горько это признавать, Шаляпин-человек и сейчас выглядит личностью примитивной, порою пошлой. В одной из рецензий Вам указывалось на недопустимость таких приемов, как навязывание великим людям суждений, невозможных в их устах. Вы же в кавычках, от первого лица, как бы воплощая мысли самого Федора Ивановича, заставляете героя высказывать не только не свойственные ему, но противоположные его взглядам мысли: «Как переживал я в первые минуты после ссоры, думал, никогда не приду в себя от поразившего меня шока... Никому нельзя наступать на мозоль, даже женщинам, с которыми спишь...» У самого Шаляпина речь шла о первой его любви, оскорбленной вторжением в нее пошлости.

Заключая в кавычки речи, невозможные для своих героев, Вы в то же время часто пренебрегаете необходимыми порой ссылками на источник, о чем Вам указывалось и в письме редакции, и в рецензиях. Здесь дело иногда доходит до прямого нарушения этических норм писателя-документалиста. Так, использовав воспоминания художника И. Бондаренко о работе Шаляпина и Серова над образом Олоферна, Вы не сочли даже необходимым упомянуть мемуариста в числе действующих в эпизоде лиц. Позаимствовав из воспоминаний Ю. Юрьева эпизод о том, как он учил Шаляпина держать руки на сцене, Вы отдали приоритет в этой науке Мамонту Дальскому.

Вообще приходится отмечать несколько странную свободу обращения с источниками. В повествовании они нередко вступают в противоречие друг с другом, создают повторы, вносят разностилье. Кроме того, в качестве основного источника Вы используете мемуары, написанные людьми чрезвычайно одаренными, что обусловило принципиально особый литературный характер этих работ. Книги Ф.И. Шаляпина «Страницы моей жизни» и «Маска и душа», отдельные его письма, воспоминания К.Д. Коровина принадлежат к разряду художественной литературы, ибо в них на первый план выступает не факт, а образ. Не учитывая этого обстоятельства, Вы нередко с прямого цитирования (без кавычек) переходите на пересказ, и это всегда приводит к неизбежным потерям и в передаче живого факта, и, главное, в характере повествователя и других действующих лиц.

Как уже говорилось, в новом варианте «Восхождения» обнаруживаются следы стилистической правки. Однако в целом язык повествования оставляет желать много лучшего. Наязыкрукописи обращали Ваше внимание и редактор, и все рецензенты, но он и сейчас изобилует канцелярскими оборотами, словами-сорняками, стилистическими штампами, повторами. Таким образом, приходится делать вывод, что в настоящем виде Ваше произведение снова нуждается в серьезной доработке.

Рукопись возвращаем. Срок представления переработанного варианта – 1 сентября 1984 года.

Директор издательства М. Борисов.

Зав. редакцией художественной литературы Л. Сурова.

Ст. редактор М. Холмогоров».

(Выделено в тексте письма. – В. П.)

Сдал я рукопись в положенный срок, снова рукопись послали на рецензию, и снова недоброжелателю. И вот еще одно письмо и ответ издательства.

Директору издательства «Московский рабочий» тов. Борисову М.А.

«Уважаемый Михаил Алексеевич!

29 июня 1984 года я вручил заместителю главного редактора С.А. Грамзину свою рукопись «Восхождение» для ее рассмотрения и издания в текущем году, как было условленно (рукопись стояла в плане выпуска 1983 года).

Через три дня положение дел было обсуждено в кабинете главного редактора издательства тов. Евдокимова Д.В. и принято решение отдать книгу на редактирование Воздвиженской Э.П., редактору журнала «Москва», где большая часть рукописи была опубликована. Об этом решении Воздвиженская была тут же поставлена в известность заместителем главного редактора Грамзиным С.А. Однако через несколько дней решение главной редакции было отменено, потому что заведующая редакцией художественной литературы тов. Сурова Л.А. не согласилась с ним.

Совсем недавно Д.В. Евдокимов сообщил мне, что издательство предполагает отдать рукопись «Восхождение» на новое рецензирование.

Рукопись дважды читали издательские редакторы, их суждения оказались крайне субъективными и недостаточно профессиональными. Видимо, редакция издательства руководствуется в своем отношении к моему документальному повествованию только внутренней рецензией А. Андриянова, работающего в «Литературной газете» и инспирировавшего там публикацию критических заметок А. Латыниной в мой адрес, продиктованных чисто групповыми позициями.

Прошло три месяца со дня поступления моей рукописи в издательство после ее доработки. А до сих пор мне ничего неизвестно о намерениях издательства. Это серьезное нарушение наших договорных обязательств.

Прошу ускорить решение вопроса об издании моей рукописи и, согласно условий договора № 4 индекс 6-82х, заключенного 11/01/1982 г., выплатить мне причитающийся гонорар («одобрение»).

С уважением В.В. Петелин.

28 сентября 1984 г.».

«Московский рабочий» – тов. Петелину В.В.

«Уважаемый Виктор Васильевич!

Издательство ознакомилось с Вашей рукописью «Восхождение», представленной после доработки 4 сентября 1984 г. в соответствии с договором № 4 от 11 января 1982 г.

К сожалению, вынуждены констатировать, что Ваша доработка носит лишь формальный, поверхностный характер. Из замечаний издательства, изложенных Вам в письмах от 10 марта 1983 г. и 21 декабря 1983 г., Вы приняли незначительную часть, к тому же не самую существенную. Но и поправки Ваши принципиальных изменений в рукопись не вносят.

Главные требования издательства, касающиеся идейного и художественного воплощения избранной Вами темы, не выполнены.

В нетронутом виде осталась неклассовая, антиисторическая характеристика эпохи рубежа XIX и XX столетий, данная Вами с наибольшей тенденциозностью в главе, посвященной крайне реакционному государственному деятелю Т.И. Филиппову, в главе о М.В. Нестерове, в целом ряде других глав. Соответственно немарксистское освещение получила и культурная жизнь России. Вы так и не выработали собственной концепции личности Ф.И. Шаляпина в контексте своего времени, более того, в главах, представленных Вами сверх установленного договором объема, образ Шаляпина дан в угоду самым непритязательным обывательским вкусам, и великий русский певец выглядит избалованной оперной знаменитостью – жадным и завистливым, капризным и чванливым, что не соответствует реальной исторической личности, зато вписывается в многолетние пересуды о Шаляпине.

Практически нереализованными остались требования редакции и рецензентов к языку Вашего повествования.

Получив от Вас последний вариант рукописи, мы проконсультировали ее у специалиста по творчеству Ф.И. Шаляпина, старшего научного сотрудника ВНИИ искусствознания Министерства культуры СССР кандидата искусствоведения В.И. Дмитриевского. Рецензент, отметив те же недостатки, о которых шла речь в письмах к Вам издательства, вскрыл целый ряд ошибок в освещении общественной и культурной жизни России рубежа веков, а также в изложении самих фактов. С рецензией Вы можете ознакомиться в редакции.

Таким образом, отказавшись внести в рукопись исправления по основным, принципиальным требованиям издательства и в сущности отказавшись от дальнейшей работы над рукописью в своем письме руководству издательства, Вы нарушили пункт 20 б) договора № 4 от 11 января 1982 г. Представив рукопись в завышенном объеме (31, 5 л. вместо 22 л.), Вы нарушили и пункт 20 г) настоящего договора.

На основании вышеизложенного издательство вынуждено расторгнуть с Вами договор № 4 от 11 января 1982 г. Во избежание судебной тяжбы, выданный Вам аванс в размере 1493 рубля 10 коп. Вам необходимо вернуть в кассу издательства не позднее 20 октября 1984 г.

Рукопись возвращаем.

Директор издательства М. Борисов».

(Выделено в тексте письма. – В. П.)

«Восхождение» – одна из моих любимых книг – была опубликована в журнале «Москва» (№ 9 – 10 за 1983 г. и № 3 – 5 за 1989 г.) и в издательстве «Советский писатель» стотысячным тиражом (а заказов было около миллиона). Но это случилось через несколько лет, а пока продолжалась борьба за то, чтобы быть самим собой.

Вся эта мышиная возня вокруг моих книг настолько мне осточертела, что я в отчаянии (никто не выступил в защиту моего имени, в защиту биографического жанра) написал письмо в ЦК КПСС, который для меня по-прежнему был тем совестным судом, куда можно было обратиться в борьбе за ИСТИНУ, за право БЫТЬ САМИМ СОБОЙ.

Генеральному секретарю ЦК КПСС тов. Черненко К.У.

от Петелина В., члена КПСС, члена Союза писателей СССР.

«Глубокоуважаемый Константин Устинович!

Обратиться лично к Вам меня вынуждают чрезвычайные обстоятельства.

За последние полгода все, что мной опубликовано, подвергается в литературной печати клеветническим нападкам и оскорбительной брани. Отдаю себе отчет, что мои книги небезукоризненны и не застрахованы от критики, как и книги многих литераторов. Но то, что позволяют себе некоторые печатные органы по отношению ко мне, носит все признаки групповой литературной борьбы, направленной на моральное уничтожение меня как литератора, отстаивающего свои позиции в литературе.

Все добрые тридцать лет моей литературной жизни я стремился быть полезным партии и народу. Написал книги о Шолохове, Алексее Толстом, Шаляпине, Закруткине, опубликовал сборники статей «Россия – любовь моя», «Родные судьбы» и др., в которых позитивно изображаю крупные фигуры деятелей русской литературы и искусства, утверждаю любовь к Родине, к ее выдающимся талантам, веду бескомпромиссный спор со всеми, кто допускал и допускает ошибки в толковании тех или иных важных проблем социалистического реализма. И был убежден, что мои книги служат делу коммунистического воспитания народа, как это и отмечала ранее критика.

Но вот сейчас, повинуясь какому-то невидимому дирижеру, стали появляться одна за другой разносные статьи, перечеркивающие всю мою литературную деятельность и мой моральный авторитет. Это странное усердие проявляют журнал «Вопросы литературы» и особенно «Литературная газета», которая подвергла мое творчество разнузданной и бездоказательной критике. Ни одного доброго слова не нашлось у нее о моих книгах, на которые затрачены годы кропотливого труда. Не обращать внимания на эту грязную брань нельзя, ибо не я один избит «Литературной газетой», которая за последние годы присвоила себе право безапелляционного директивного органа в литературе. А это влечет за собой тяжкую беду для литераторов, потому что все вкусовые, а точнее, групповые оценки произведений немедленно сказываются на их судьбе в издательских планах и в общественном мнении об этих произведениях. А в итоге – калечат писательские судьбы, рушат их творческие устремления, наносят ущерб русской литературе.

Преследование меня началось с появления в журнале «Вопросы литературы» (№9 за 1983 г.) заметок начинающего литератора Т. Толстой «Клеем и ножницами», посвященных «разносу» моей книги «Судьба художника», вышедшей к столетию со дня рождения Алексея Николаевича Толстого в издательстве «Художественная литература» в 1982 году. Их тон, как и название заметок, имели целью вовсе не выяснение истины, а желание скомпрометировать и оскорбить автора книги, показавшего своего героя великим патриотом земли русской.

12 октября 1983 года «Литературная газета» в редакционной статье, подписанной «Литератор», поспешила полностью одобрить выступление журнала «Вопросы литературы». Так и началась кампания – четкая, согласованная в ударах по мне со страниц печати и с трибун отчетно-выборных писательских собраний, недавно прошедших в Московской писательской организации.

Я написал в «Вопросы литературы» письмо, в котором обратил внимание редакции на самые вопиющие и недопустимые в литературной полемике приемы Т. Толстой, направленные на компрометацию меня как литератора. Я указал на примеры фальсификации, прямую ложь, искажения и подтасовки, представляющие мою книгу в искаженном виде. (Письмо в «Вопросы литературы» и ксерокопию статьи Т. Толстой прилагаю.)

Ксерокопии своего письма и «заметок» Т. Толстой я направил в руководящие органы Союза писателей СССР, в горком КПСС и ЦК партии, надеясь, что будут приняты меры к прекращению травли и будет дан объективный и беспристрастный анализ моей книги. Но ничего подобного не случилось. В «Литературной газете» (№ 52 за 1983 год) появилась статья литературоведа В. Баранова «Фактам вопреки», который присоединился к оценкам моей книги, данным в заметках Т. Толстой. Но и этого показалось мало. В «Литературной газете» (№ 5 за 1984 год) А. Латынина, сотрудница газеты, сославшись на «Вопросы литературы», уже без всяких моральных стеснениий«разделывает» мою новую книгу «Восхождение» – документальное повествование о молодом Шаляпине.

При этом все «критики» главный удар по мне наносят за использование документальных источников как важнейшего средства изобразительности в беллетризованной биографии, обвиняя меня в заимствованиях и словно позабыв, что главный редактор «Литературной газеты» А.Б. Чаковский в своих книгах позволяет себе использовать целые страницы книги В. Бережкова о берлинских переговорах в 1940 году и др. страницы. И это не вызывает ни у кого возражений. Нормальное заимствование в документальной прозе.

И наконец, в статье Евгения Щеглова «Добрые» зайчики и «злые» писатели» («Литературная газета» № 6 за 1984 год) подверглась уничтожающей критике книга ленинградского литератора Виктора Кречетова «Это имя твое», предисловие к которой написал я. А между тем книга эта действительно талантлива и посвящена она не только некоторым проблемам детской литературы, но и творчеству Юрия Бондарева, Соколова-Микитова и др., утверждаются в ней традиции русской классики.

Как мне стало известно, редакция «Вопросов литературы» все-таки решилась опубликовать мое письмо, но сопроводить его своими комментариями, в которых поставила задачу – «добить» меня как литератора.

«Добить его» – эти слова принадлежат академику М.Б. Храпченко, члену редколлегии «Вопросов литературы», о котором я осмелился в первом издании моей книги «Судьба художника» нелестно отозваться о его статье «Современная советская драматургия», сыгравшей неблаговидную роль в судьбе Алексея Толстого.

С тревогой жду этих комментариев, которые имеют цель – «добить» меня.

Недобросовестная критика в «Вопросах литературы» и «Литературной газете» моих книг «Судьба художника» и «Восхождение» – это частичка групповой литературной борьбы, которая явно или завуалированно ведется уже много лет на страницах упомянутых выше периодических изданий. Вся эта набравшая ныне силу кампания – очередной тур акций против патриотического, истинно партийного направления в нашей отечественной литературе. Преследовались и преследуются те писатели, в творчестве которых проявляются определенные интересы к проблемам России, русской нации, национальных отношений, русского национального характера. Разумеется, не все писатели успешно справлялись с поставленными перед собой задачами. Но всеми их помыслами двигал и двигает честный, искренний, жизнеутверждающий интерес к родной истории, культуре и искусству, их творчество пронизано светлым и целомудренным советским патриотизмом. А кое-кто «греет» на этом руки, что не трудно доказать, проанализировав содержание иных статей в «Литературной газете» и «Вопросах литературы».

Как и всякая кампания, эта (она направлена, конечно, не только против меня) также преследует практические цели: скомпрометировать писателя-патриота, вызвать к нему и его произведениям недоверие со стороны читателей и издателей. И эта цель уже достигнута: издатели меняют отношение к моим рукописям, возвращают мне их – плод моего многолетнего труда.

Горько и тяжко сознавать, что в родной стране можешь оказаться выброшенным за борт литературы, будучи автором многих книг. И делается это группкой людей, коим дано право вершить писательские судьбы по своему усмотрению, распаленному не лучшими побуждениями.

Дорогой Константин Устинович! Понимаю, что Вы обременены весьма трудными и важными партийно-государственными делами. Но в писательской среде утвердилось о Вас мнение, как о человеке, который вникает во все вопросы нашей жизни, в том числе и в литературные. И в данном случае дело не столько в моей личной писательской судьбе, сколько в положении нашей литературной критики в целом.

Заверяю Вас, Константин Устинович, что, как коммунист и литератор, я готов делать все возможное на пользу нашему общему делу.

Хочется работать в деловой, действительно творческой обстановке, в обстановке принципиальной критики и самокритики, доверия и единодушия.

С глубоким уважением

12 марта 1984 года. Виктор Петелин».

После этого меня вызвали в отдел культуры ЦК КПСС, куда мое письмо Черненко было направлено для ответа по существу. Приняли меня заведующий сектором Виктор Александрович Степанов, в прошлом моряк, член Союза писателей СССР, и Геннадий Сидорович Гоц, в недалеком прошлом крупный издательский работник, тоже член Союза писателей. Два умных, талантливых человека (ЦК КПСС умел привлекать в свои ряды таких людей!) тепло приняли меня, успокоили, что в обиду не дадут.

– А что вы хотите, Виктор Васильевич, – говорил Виктор Александрович, – идет литературная борьба, вы какое-то время оказались в ее эпицентре, на такой высокой партийной должности, вы отовсюду стали видны, вот и целят по таким, как вы.

– Ну а сколько же можно молчать... Главное-то, я не могу ответить своим недругам, не могу защитить свои позиции, просто слова не дают в возникшем разговоре, получается движение в одну сторону, а жизнь, в том числе и литературная, должна напоминать броуновское движение...

– А что вы хотите? Чтобы мы приказали печатать вас? Так знаете, какой поднимется гвалт, тут же сообщат на Запад, коммунистические партии Запада начнут кричать о свободе слова и мнений.

– Значит, что же получается! Они могут обвинить меня чуть ли не в плагиате, а я не могу ответить на эту клевету?

– Но ведь никто и не обвиняет вас в плагиате. Вот Геннадий Сидорович тщательно изучал все ваши работы и ничего подобного не обнаружил. Есть использование документов, это нормальное явление в исторической, документально-биографической литературе... А если бы обнаружили хоть какие-то признаки плагиата, то мы не разговаривали бы с вами, а немедленно исключили бы из КПСС. В том и дело, что в литературе есть очень сложные вопросы, которые необходимо спокойно обсуждать... Вот в «Литературной газете» идет обсуждение вопросов исторического романа и биографических книг. Дайте им статью...

Статью «В защиту жанра» я отправил в «Литературную газету», но ответа не получил.

Вместо публикации статьи «Литературная газета» еще раз облила меня грязью, и я обратился к главному редактору А.Б. Чаковскому, который не раз на различных пленумах указывал на мои ошибки. Значит, знал, читал...

Письмо А.Б. Чаковскому.

«Уважаемый Александр Борисович!

23 июля 1986 года «Литературная газета» опубликовала беседу с Т. Толстой в рубрике «Беседа за рабочим столом», в которой молодая писательница отвечает, в частности, на вопрос С. Тарощиной: « – Мне, да и, думаю, многим другим читателям журнала «Вопросы литературы» запомнилась ваша статья «Клеем и ножницами» – о книге В. Петелина «Судьба художника. Жизнь, личность, творчество Алексея Николаевича Толстого». Хотя статья эта написана по конкретному поводу, речь в ней в конечном счете идет об элементарном невежестве, порождающем псевдокультуру. Псевдокультуру, которая грозит уничтожить все то, что сегодня нам так важно сохранить.

– Это больная тема. Семена невежества сеют уже в школе на страницах школьных учебников». Ну и т. д.

И это не первый случай, когда «Литературная газета» поддерживает статью Т. Толстой в «Вопросах литературы». На эту статью ссылался В. Баранов, Латынина в статье, посвященной разбору биографических сочинений Нагибина и В. Петелина.

А между тем статья Т. Толстой – гнуснейший пасквиль, продиктованный самыми низменными целями, суть которых – сведение счетов с автором, который осмелился хорошо сказать о Людмиле Ильиничне Толстой, вдове Алексея Толстого, в 1936 году уведшей его от семьи, от Крандиевской и двух ее и его сыновей. И вот внучка Толстого, дочь одного из них, Никиты, посчитала возможным после смерти Людмилы Ильиничны разгромить мою книгу, в которой есть две странички о том, как счастлив Алексей Толстой с ней, его Людмилой, красивой, говорливой, обаятельной... При жизни Людмилы Ильиничны я не мог опубликовать эти две странички, она сама категорически возражала, опасаясь ссоры с семьей Толстого, она все надеялась, что время залечило нанесенную им рану. А после ее кончины у меня не было другой возможности отдать ей дань благодарности за помощь в работе над биографией Толстого, как сказать о ней несколько теплых слов.

Это о возможных мотивах появления этой гнусной и провокационной статьи. Могут быть другие мотивы. Не знаю. Могу одно сказать, что о книгах моих, посвященных АН. Толстому («Алексей Толстой», Жизнь замечательных людей. Молодая гвардия, 1978 г.; «Судьба художника». Воениздат, 1979 г.; «Заволжье», «Современник», 1982 г.; «Судьба художника». «Художественная литература», 1982 г.), написано немало положительных рецензий.

Но дело не в этом, уважаемый Александр Борисович.

Дело в том, что Т. Толстая, по своему невежеству или какому-нибудь злому умыслу, подвергает сомнению принципы документальной прозы, принципы биографического или документального повествования, принципы использования документов эпохи, свидетельства очевидцев, письма действующих в сочинении лиц.

В частности, мой Алексей Толстой размышляет о том, что недавно он пережил, где бывал, какую пустую светскую жизнь он вел. А вот грянула мировая война и все окрасила другим светом, всю его прошедшую жизнь. Я описываю, используя несобственно-прямую речь моего героя в качестве инструмента передачи его душевных переживаний, ввожу некоторые свидетельства Софьи Дымшиц, перечисление мест, где они бывали в то время, перечисление фамилий и имен тех, с кем они встречались.

И вот автор статьи Т. Толстая, ловко обстригая мой текст и текст воспоминаний Софьи Дымшиц, показывает почти дословное якобы совпадение текстов. А значит, В. Петелин – недобросовестный человек. Лживое обвинение! Невежественное обвинение!

Помню еще со студенческих лет работу Н.К. Гудзия о «Войне и мире» Льва Толстого, в которой он писал о том, как Лев Толстой использовал не только фразы из тех или иных воспоминаний, но и описание обстановки и пр. и пр. И Гудзий об этом использовании документов времени говорил как о лишнем доказательстве правдивости создаваемой картины.

Мне очень дороги и Ваши слова, сказанные в известном интервью Топеру. Вы говорили о праве современного писателя, работающего в документальном жанре, использования чужого текста, использовать его в прямой речи, во внутреннем монологе и пр. и пр. Для убедительности происходящего писатель-документалист не может выдумать отсебятину, если слова зафиксированы непосредственным участником тех или иных событий, которые автор описывает.

Статья Т. Толстой имеет принципиальное значение: она отрицает это право, обвиняет меня, а значит и других писателей-документалистов, в заимствованиях чужих свидетельств. А как же писать в таком случае биографические романы, документальные повествования и пр. и пр.

В связи с этим не могу не сказать Вам о том, что касается и Вас лично. Я знаю людей, которые скрупулезно выискивают в Ваших текстах использование чужих свидетельств в прямой речи... Один мой собеседник говорил, что у Чаковского нашли более трехсот заимствований. Ну и что? – отвечаю я. Это нормальное использование документов эпохи, свидетельств очевидцев. Чаковский не присутствовал при разговоре Сталина и Жукова, а Жуков свидетельствует, что было именно так. Так может ли автор выдумывать свои слова, если есть уже зафиксированные очевидцем... Вы в известном интервью Топеру говорили то же самое, только Вы на несколько лет раньше. Так что я всегда в споре с моими оппонентами отсылаю всех к этому интервью. В своих документальных книгах о Толстом я тоже всегда говорил, что я использую многие свидетельства очевидцев, друзей, использую даже его школьные сочинения. Но этого оказалось мало для таких невежественных людей, как Т. Толстая. И естественно предположить, что ее пером двигало не желание восстановить Истину, а скорее желание отомстить.

В связи с этим у меня возникло несколько предложений к Вам как главному редактору «Литературной газеты».

1. «Литгазета» может опубликовать мою статью – ответ на пасквиль Т. Толстой.

2. «Лиггазета» может опубликовать мой документальный рассказ «Дуэль», описание чрезвычайно нашумевшего события, в котором участвовали Волошин и Гумилев, в секундантах был и Алексей Толстой и князь Шервашидзе, известный художник «Аполлона», 17 страниц. О Гумилеве сейчас вполне можно. Рассказ написан давно, но сейчас он будет очень актуальным и, думаю, повысит тираж газеты сразу на миллион. Извините меня за эту шутку.

3. В этом году у меня вышли три книги: «Россия – любовь моя» («Московский рабочий»), «Мятежная душа России» («Советская Россия»), «Михаил Шолохов» («Советский писатель»). Учитывая мою 30-летнюю работу в литературе (в декабре 1956 года «Новый мир» в статье А. Метченко сослался на мою работу о М.А. Шолохове), «Литературная газета» могла бы высказаться об этих книгах.

Возможны, как говорится, варианты.

Но главное, что меня беспокоит, Александр Борисович, – это распространение невежественных взглядов на документальную литературу. Давайте подумаем, как объяснить читателям, да и многим писателям, что такая литература имеет полноправное существование... Потому-то так она и популярна в мире, что читатель знает, что в данной литературе автор не врет, а говорит так, как было на самом деле.

Я не стал Вас беспокоить разговорами, которые могли сбить Вас с рабочего ритма, и не хотел портить наших добрых теннисных отношений. А потому оставляю Вам свое письмо

С уважением Виктор Петелин

4 августа 1986 года

Дубулты, Дом творчества».

И после этого письма я долго еще обивал пороги «Литературной газеты», решившей все-таки опубликовать мою статью «В защиту жанра». Не раз звонил Ф. Чапчахову, работал с редактором. Наконец, статья была опубликована, без полемических упоминаний всех моих недоброжелателей, но скрытая полемика чувствуется, я думаю, в каждой строчке.

МОЗАИКА ФАКТОВ И ДУХ ИСТОРИИ

Мы уже не раз обращались к проблемам документального жанра, троводили дискуссии, печатали отдельные статьи и рецензии. Но, как показывает практика, в теории жанра продолжают оставаться неразрешенные, спорные проблемы. Наиболее важной из них является, пожалуй, использование документов и мемуаров в беллетризованной биографии. Статья В. Петелина выражает одну из точек зрения в этом вопросе.

Не утихает огромный, подавляющий, можно сказать, интерес к документу. Читают мемуары, расхватывают письма в книжных магазинах, кому бы они ни принадлежали – великим композиторам, замечательным художникам или простым людям, жившим давно или недавно и удостоившимся публикации: в письмах и мемуарах предстает «всамделишный» невыдуманный мир.

Огромен и интерес к литературе, в которой возникает «образ через документ» (П. Палиевский). Но именно об этой литературе, многочисленной и разнообразной, возникает множество кривотолков.

Особые страсти кипят вокруг беллетризованной биографии и политического романа, которые просто невозможны без использования документа. Беллетризованную биографию могут отнести к разряду научной монографии, а уж после этого автора можно легко и просто подвергнуть ужасающему разгрому, а в политическом романе начинают отыскивать совпадения с мемуарными, газетными и другими источниками.

Не раз приходилось читать в журналах или слышать с высоких трибун разносные суждения о тех или иных произведениях только потому, что критики смешивают жанры. Видимо, документальная литература еще не получила своего теоретического осмысления, отсюда и возникают недоразумения в нашей литературной практике.

Возник, сложился – независимо от того, нравится это кому-то или нет – совершенно особый жанр, жанр беллетризованной биографии. Он обладает широким спектром возможностей, что доказывают десятки, сотни книг, выходящих в сериях «Жизнь замечательных людей», «Пламенные революционеры», «Жизнь в искусстве» и др., вторгается в «чистую» прозу под именем «политического романа», наконец, соединяется с другими видами словесного искусства, например под названием «романа-эссе». Об этом жанре пишутся десятки статей и выходят первые монографии (укажу хотя бы на книгу Д. Жукова «Биография биографии»), он вызывает повышенный и обостренный интерес у читателей. Это и понятно. Читателю сегодня не так уж важно, что думает писатель по тому или иному поводу. Ему гораздо важнее, как было на самом деле.

Задача у этого жанра и проста, и необыкновенно сложна: передать неповторимый облик знаменитого человека далекого или недавнего прошлого – полководца, государственного деятеля, писателя, ученого, артиста, композитора, живописца и т. д. Какими же средствами можно достичь этого?

Конечно, очень многое зависит как от индивидуальных склонностей писателя, который берется показать нам своего героя, так и от исторического материала, оставшегося в архивах, свидетельствах современников, автобиографических заметках, переписке и пр. И, скажем, когда, например, Ю. Лощиц взялся показать жизнь и деяния украинского философа XVIII века Сковороды, ему поневоле пришлось от недостатка материала пойти по пути высвечивания своего героя через других, его окружавших. Реставрация прошлого шла тут по пути создания как бы системы зеркал, отражаясь в которых перед нами возник образ пытливого ученого, бродяги-монаха, сказавшего о своем жестоком веке: «Мир ловил меня, но не поймал». И совсем иное дело – фигуры огненосного Аввакума, оставившего свое знаменитое «Житие», или генералиссимуса Суворова, о котором создана целая библиотека биографий. Здесь авторы (Д. Жуков и О. Михайлов) могли уже сочетать осторожный беллетризованный вымысел с опорой на чистый документ, порою в отступлении или подглавке, не пренебрегая и справкой, и цифрой, и прямой цитатой.

Фигуры, более близкие к нам, кажутся легче для изображения. Еще живы люди, знавшие ушедших от нас «великих», еще не остыли строки мемуаров, еще сохранился в памяти родственников свой, очень субъективный портрет, да и голос, а порою и кинокадры создают видимость «присутствия» этого близкого к нам по времени замечательного человека. Но есть и свои, специфические и очень серьезные трудности при его изображении – на страницах книги, в беллетризованной биографии. Совершенно не случайно мы не имеем, к примеру, до сих пор такой книги ни о Г.К. Жукове, ни о его сподвижнике И.С. Коневе. Здесь близость замечательного человека мешает: на пути к его объемному изображению встает множество препон...

Преодолеть подобные препоны нелегко. С большим трудом найдены и обработаны документы, воссоздан какой-то этап жизни, освещены чувства, мысли и поступки, описаны свершения и замыслы. Но живы родственники твоего героя, которым издательства требуют давать на просмотр все, что пишется о родном им человеке... И начинается непременная полемика: ни одному еще биографу недавней знаменитости, если он честно и добросовестно работал, не удалось «угодить» его родным.

Проще всего не обращать внимания на мнение родственников, а следовать своей дорогой фактов. Но сколько трудностей возникает у тех, кто пишет о не столь уж давнем времени!

Однако есть безусловные общие законы жанра, которые Д. Жуков в своей книге «Биография биографии» удачно определил как необходимость «тактично» миновать «Сциллу наукообразия и Харибду излишней беллетризации». В самом деле, наукообразие отбивает у читателя охоту следовать за писателем, даже если речь идет о самом любимом герое. Ведь перед нами не «чистый» научный труд, обращенный к достаточно узкому кругу специалистов и ставящий перед собой конкретную задачу. В то же время жанр биографии, предполагая беллетризацию как обязательный элемент, вместе с тем сурово ограничивает ее рамки. Автору не дозволено тратить время и печатный объем на художественные «красивости» – какое было небо или как выглядело море, когда его герой совершает тот или иной поступок, мыслит, творит, побеждает, создает открытие. Да и нечего писателю-документалисту пускаться в состязание с гигантами «чистой» художественной прозы, в особенности после того, как о небе или море писали Тургенев, Лев Толстой, Горький, Бунин, Шолохов.

Ограниченны и масштабы домысла в психологии. В свое время Горький резко отозвался об одном произведении, где автор позволял себе вольности, передавая, как и о чем думал Лев Толстой. Здесь фальшь особенно выпирает, особенно недопустима. И совершенно не случайно, что в известных пьесах М. Шатрова о В.И. Ленине или в тех политических романах, в которых выступают ведущие государственные деятели нашей страны и крупнейших держав Запада, авторы оперируют только документом, вкладывая в уста своих героев некий тщательно подготовленный «коллаж» из высказанного или написанного ими в разное время.

Таким образом, реставрировать прошедшее можно и должно, лишь опираясь на документ, создавая из сплава свидетельств, писем, архивных документов некий многоцветный витраж, звенья которого складываются в цельный портрет. Есть ли другие возможности у автора? Он ведь не общался с великим человеком (как Эккерман, день за днем записывавший свои «Разговоры с Гете...», или Н.Н. Гусев, проведший изо дня в день два года с Л.Н. Толстым), даже не видел его. Заманчива, конечно, цель – домыслить за своего героя. Но это приведет либо к неоправданной модернизации, осовремениванию героя, либо – что еще хуже – к обеднению его мыслей и чувств.

Д. Гранин, создавая образ Зубра, выдающегося русского ученого Н.В. Тимофеева-Ресовского, не раз подведет своих читателей к сложнейшим тайнам его душевного мира и остановит свое перо, признаваясь: «Никто не мешал ему в условиях войны продолжать заниматься своим делом. Но что-то испортилось в нем самом. Чувства его очнулись, интерес к работе пропал... Что произошло? Неизвестно». Или: «Как виделась Зубру эта проблема и для себя и для других? Не знаю». Читаешь повесть и чаще всего думаешь – «не может быть»: настолько запутанной и неправдоподобной предстает перед нами эта драматическая судьба человеческая. Но автор все время ссылается на документы, приводит письма, магнитофонные записи бесед с людьми, хорошо знавшими его героя, да и сам он много раз встречался с ним, беседовал, после его смерти расспрашивал его учеников, всех, кто знал его, работал с ним. («Как проходили поиски материала – это особое повествование. Помогали друзья и ученики Зубра, работала целая «оперативная группа», – скажет Д. Гранин.) И перед нами во весь свой могучий рост встает замечательный человек, честный и неподкупный ученый в его реальных сложностях и противоречиях. И этот образ создан «через документ».

Документ – вот основа для писателя, выступающего в таком жанре. Скажем, сохранился уникальный рассказ очевидца какой-то ключевой для героя сцены из его жизни (в моем документальном повествовании «Восхождение», в частности, есть описание ссоры Врубеля и Шаляпина. Конечно, в данном случае я использовал воспоминания Коровина, очевидца этой ссоры). Этот рассказ и может стать канвой в определенной сцене, в которую автор введет еще десятки подробностей, реалий, «пылинок истории», воссоздаст обстановку происходящего и пр. Но что можно предложить вместо этого? Домысел, додумывание за героя? Вот это-то и будет разрушением жанра, злом, подрывающим доверие читателя.

Основная же работа – кропотливое собирание мозаики фактов, свидетельств, подробностей, из которых, нигде не отходя от правды жизни, и воссоздается картина давно прошедшего. Именно так подходил и я к своей задаче, когда писал биографические книги об Алексее Николаевиче Толстом. Внутренние монологи Толстого, его разговоры с современниками, психология его творчества – все это требовало от меня нигде и ни в чем не изменять правде факта, засвидетельствованного в тех или иных источниках. Точно так же и при воссоздании жизни молодого Федора Шаляпина использованы его прекрасные книги «Страницы из моей жизни» и «Маска и душа», известный трехтомник, составленный замечательным знатоком жизни и творчества Шаляпина А. Грошовой, письма, интервью, воспоминания, десятки, сотни, тысячи различных свидетельств, не вошедших туда. Короче, без огромной исследовательской работы, проделанной специалистами, создавшими и прокомментировавшими бесценный биографический материал о Шаляпине и его современниках, такое «Восхождение», как мое, было бы попросту безуспешным. Одному человеку, как и на Эверест, невозможно забраться на такую вершину, как жизнь замечательного человека.

Никого из грамотных читателей и критиков не смущает тот факт, что писатель-документалист пользуется первоисточниками. Вот в комментариях к собранию сочинений А.К. Толстого И. Ямпольский свидетельствует:

«Толстой не разделял историко-политической концепции Н.М. Карамзина. И тем не менее основным фактическим источником баллад и драматической трилогии является «История государства Российского»... Страницы «Истории государства Российского» давали Толстому не только сырой материал: иные из них стоило чуть-чуть тронуть пером, и, оживленные точкой зрения поэта, они начинали жить новой жизнью – как самостоятельные произведения или эпизоды больших вещей». И еще: «Главным историческим источником «Князя Серебряного», как и драматической трилогии, является «История государства Российского» Н.М. Карамзина, откуда заимствованы многие факты, описательные детали и подробности сюжета. Так рассказ Морозова Серебряному о том, что случилось в его отсутствие; об изменениях, происшедших с Иваном Грозным, казнях, отъезде в Александровскую слободу, депутации бояр, умолявших его вернуться на престол, учреждении опричнины (гл. 6), описание Александровской слободы (гл. 7), описание казни (гл. 16), страницы о завоевании Сибири (гл. 40), – основаны на соответствующих страницах Карамзина (см. Т. 9, СПб., 1821. С. 21-23, 74-80, 87-89, 158-160, 376-377, 380, 381). В главе 7 Толстой приводит, не называя его имени («наш историк»), цитату из Карамзина. В романе имеется немало словесных совпадений с «Историей государства Российского» или несколько видоизмененных выражений... Для воспроизведения нравов, обычаев, верований, суеверий Толстой широко пользовался также этнографическими и фольклорными сборниками».

Совершенно очевидно, что ни цитаты, ни прямое заимствование художника из книги историка в устах умного автора предисловия и комментариев не осуждаются, напротив, являются убедительнейшей похвалой достоверности. Трудно предположить, что исторический роман, историческая хроника, документальное повествование, биографический роман о судьбе того или иного замечательного человека может стать плодом этакой чистой, «незаимствованной» фантазии. «Как почти все исторические драматурги, Толстой уплотнял события во времени, объединял факты, относящиеся к разным, иногда довольно далеким моментам... Помимо этих обычных в исторической драме приемов Толстой придавал иной смысл некоторым фактам, создавал иные связи между событиями, устанавливал иную их последовательность, менял характеристики и психологические мотивировки, исходя из своего понимания героев и эпохи и из своих идейных и драматургических заданий» (Ямпольский).

Такая оценка использования документа издавна сложилась в критической литературе. Н.К. Гудзий выявил в свое время большое количество совпадений с первоисточниками в романе «Война и мир» Л. Толстого.

Пытливые биографы знаменитого польского писателя Генрика Сенкевича в статьях и комментариях к только что вышедшему у нас собранию сочинений его не раз отметят, что он широко пользовался первоисточниками при созданий своей исторической прозы. «Для Сенкевича, который обращался прежде всего к читательскому воображению и чувству, первейшим литературным источником были многочисленные в XVII веке шляхетские мемуары (среди которых выделялись образностью, яркостью языка знаменитые «Записки» Яна Хризостома Пасека), использованные автором трилогии и как бесценный кладезь сведений, и как эталон стиля», – писал Б. Стахеев. Еще более определенно говорится об использованной литературе Генриком Сенкевичем, когда речь заходит о его романе «Пан Володыевский»: «При создании тех персонажей романа, которые представляют, по замыслу автора, тогдашнюю шляхту, Сенкевич широко использует сведения, названия, имена, взятые из хроник, мемуарной литературы, исторических исследований и т. д. ...Тексты XVII века использовались и в речах персонажей, при стилизации повествования. Приведен ряд цитат (без ссылок)».

Вся мировая литература утверждает подобное «заимствование», то есть следование первоисточнику при создании исторического художественного произведения. Именно печатью такой скрупулезной историчности и документальности отмечен роман Ирвинга Стоуна «Муки и радости» – о Микеланджело. Замечательный мастер биографического жанра сам раскрывает тайны своего изобразительного метода: «К счастью... сохранилось немало старинных документов и во Флоренции и в Риме: в них я нашел множество записей, касающихся Микеланджело и его семейства... Почти половина романа «Муки и радости» основана на вновь открытых материалах, никогда ранее не публиковавшихся».

Ирвинг Стоун рассказывает о том, как ему приходилось «изо всех сил напрягать зрение, разбирая мелкую печать, превозмогать головную боль, вызванную мельканием пожелтевших страниц, с усилием вникать в дневники, потому что чернила, которыми они были написаны, уже выцвели от времени». Я привожу эти слова лишь потому, что каждый, кто написал хоть одну биографию замечательного человека, испытал те же самые муки и те же трудности. Но не каждый из биографов может позволить себе продать свой дом в Калифорнии и на четыре года уехать в Италию для работы над биографическим романом о Микеланджело. Некоторые наши писатели-биографы по нескольку лет ждут возможности поехать в Лондон, Париж, Рим, Милан, где жили и работали их герои. Лишь бы посмотреть те улицы, те памятники, о которых их герои рассуждают и которыми любуются. Что уж говорить о сборе материалов...

Понятное дело, что, пользуясь материалами и первоисточниками, опираясь на них, как на «кирпичики», автор биографического или исторического повествования возводит собственное художественное построение, соответствующее его мировоззрению и таланту. И при этом автор неизбежно что-то дополняет, что-то по-иному высвечивает, представляя картины жизни замечательного человека более многогранными и полновесными, чем те, которые зафиксированы в первоисточнике.

В дискуссии о биографическом жанре, известном еще со времен Плутарха, о жанре, дань которому отдали такие блистательные «чистые» художники, как Ромен Роллан и Стефан Цвейг, о жанре, в разработке которого Андре Моруа достиг вершин мирового искусства, чаще всего сосредоточивается внимание вокруг малого числа имен, по тем или иным причинам заинтересовавших участников дискуссий, высказываются порой суждения, которые уже давно известны. И порой, читая статьи, острые и полемичные на первый взгляд, думаешь: а стоило ли огород городить? Не лучше ли опубликовать цикл лекций Андре Моруа, которые он прочитал в Кембриджском университете и опубликовал еще в 1928 году под названием «Виды биографического жанра»?

Здесь, в этих лекциях, сформулированы задачи писателя и законы биографического жанра, говорится о «смелом поиске правды», о «прочности гранита» документальной основы биографии и элементах вымысла, когда это совершенно необходимо, а главное – говорится о воскрешении исчезнувшего мира и о средствах его воскрешения. Конечно, каждый писатель работает по-своему, но здесь, как видим, уже давно сформулированы законы создания образов исторических деятелей давнего и недавнего прошлого. Писатели-документалисты следуют этим законам воспроизведения исторического прошлого. Да иначе и быть не может. Как же в противном случае быть даже со Львом Толстым, создавшим исторический образ Наполеона, создавшим его отнюдь не по бабкиным выдумкам, а по свидетельствам современников, правда, со своей, толстовской, трактовкой. И Г. Серебрякова, написавшая книгу о Карле Марксе, неизбежно переводила в диалоги и внутренние монологи, его письма, воспоминания, цитаты из произведений. Таковы законы жанра, требующие достоверности, правды факта. И при создании образа Ленина писатели каждое его слово скрупулезно сверяют с первоисточниками.

«Биограф не изобретает сюжет – его уже запрограммировали сами факты. Он не творит художественный образ по законам привычной типизации, а воссоздает его на основе собранных документов. В основу произведения ложится не сырой жизненный материал, а отобранный, художественно преображенный, пропущенный через стиль писателя», – писали в предисловии к книге «Надежды и воспоминания» классика биографического жанра Андре Моруа Ф. Наркирьер и А. Строев.

О создании образа через документ писал еще в 1922 году в своих обзорах «Литературная Москва» О. Мандельштам. Анализируя тогдашнюю прозу, он обратил внимание, что и Пильняк, и серапионовцы вводят в свое повествование «записные книжки, строительные сметы, советские циркуляры, газетные объявления, отрывки летописей и еще бог знает что». «Нынешних прозаиков часто называют эклектиками, то есть собирателями! – размышляет О. Мандельштам. – Я думаю, это – не в обиду, это хорошо. Всякий настоящий прозаик – именно эклектик, собиратель».

И прежде всего автор документальной литературы – это собиратель, собиратель фактов, строитель жизненной судьбы полюбившегося ему героя, героя, много сделавшего для своего Отечества. Вот почему эти книги чаще всего и лучше всего воспитывают любовь к своему Отечеству, углубляют высокое чувство патриотизма, укрепляют дружбу народов, увенчивают заслуженной славой настоящих героев. Наше настоящее уходит своими корнями в жизнь пращуров. И жанр биографии – это чаще всего рассказ о наших национальных святынях, о национальном характере в лучших его проявлениях, о национальных святынях других народов и их национальном характере. Человек без прошлого – человек без дороги, человек без памяти. И рассказ о замечательном человеке – это и рассказ о национальной истории. В лучших произведениях биографической прозы ярко звучит тема патриотизма, глубоко высвечиваются черты национального характера.

«Что значит национальная форма в искусстве? – спрашивал А. Фадеев. – Это значит прежде всего родной язык. Это значит – также своеобразный для каждого народа дух и строй речи, вобравший в себя в течение столетий народный фольклор. Это значит – традиции национальной классической литературы, что особенно важно в поэзии. Это значит, наконец, тот неповторимый национальный склад характера, психологические, эмоциональные особенности народа, которые и создают неповторимый цвет и запах каждого национального искусства».

Уверен, что каждый серьезный писатель, работающий в биографическом жанре, в частности, такие, как Андре Моруа и Ирвинг Стоун, X. Пирсон (о Вальтере Скотте), А. Гулыга (Кант и Гегель), Михаил Лобанов (Островский), Ю. Селезнев (Достоевский), О. Михайлов (Суворов и Державин), Ю. Лощиц (Гончаров и Дмитрий Донской), Д. Урнов (Дефо), и многие другие (перечислить все интересное и значительное просто невозможно) прежде всего ставили перед собой эти задачи, о которых столь глубоко и проникновенно говорил в свое время Александр Фадеев. (Литературная газета. 1987. 10 июня)

На эту статью откликнулось много читателей, привожу только три имени: Серо Ханзадян, один из старейших писателей, Герой Социалистического Труда, лауреат; Владимир Юдин, профессор Тверского университета; Юрий Маслов, журналист, писатель.

«Дорогой Виктор Васильевич! Добрый день!

С большим удовольствием прочитал Вашу статью в «Литературной газете».

Очень рад, доволен и целиком согласен с Вами, поднятый Вами вопрос очень кстати.

Да, «наукообразие отбивает у читателя охоту».

Жанр биографии должен быть простым, но насыщенным человеческой, земной теплотой и исторической правдой. По-моему, писатель-документалист – это дважды писатель. На основе сухих документов он создает художественное произведение, произведение искусства. Знаю это по собственному опыту: мой роман «Царица Армянская», охватывающий времена XV века до н. э., также написан на документальной основе, Аракел Даврижеци, герой моей новой повести «Араке мутнеет», историк XVIII века.

Ненужного прошлого не бывает, а история должна стоять на вахте современности.

Вы совершенно правы, говоря, что тот или иной народ должен свято соблюдать национальное достоинство и уважать права другого народа, которые, однако, у нас, увы, зачастую грубо попираются. В Нахичеванской АССР, например, за последние 60 лет изгнаны из своих родных очагов 90 тысяч армян, варварски разрушены тысячи памятников армянской истории и культуры...

Словом, полностью согласен с Вами. Очень нужной, полезной и поучительной получилась Ваша статья «Мозаика фактов и дух истории». Очень рад за Вас.

С искренним уважением и наилучшими пожеланиями

21.06.1987 г. Серо Ханзадян».

«Глубокоуважаемый Виктор Васильевич!

С большим интересом прочитал Вашу статью «Мозаика фактов и дух истории» в ЛГ 10 июня с. г. Основополагающая роль документа в биографическом жанре показана убедительно и на многих конкретных, в т. ч. «своих», творческих примерах. Я же, занимаясь исторической прозой, проецирую Ваши наблюдения на собственно исторические жанры, также убежден: вне опоры на документ не может быть сколько-нибудь исторического повествования. А то ведь есть немало охотников утверждать: историческая литература – это «фантазия в прошлое», а фантазия не нуждается в документальных свидетельствах. Не потому ли, скажем, Пестель у Окуджавы («Глоток свободы») наделен чертами антиисторизма, не отвечает действительному характеру героя-декабриста?

Я просил бы Вас назвать исследования по исторической прозе, на ваш взгляд, наиболее удачные, а также заслуживающие внимания новые исторические романы и повести.

Понимаю, список может быть обширен, но, подчеркиваю, наиболее удачные.

Я сейчас нахожусь в длительной командировке в Монголии, читаю лекции по советской литературе. Постоянно живу в г. Калинине, работаю преподавателем в университете, читаю спецкурс по исторической прозе.

Быть может, читали мою статью – обзор об исторической прозе в «Лит. России» 29 августа 1986, с. 5 «Взглянуть истории в глаза».

Всего доброго!

18.08.87 г. С уважением Юдин Владимир Александрович».

«Уважаемый В. Петелин!

Ваша «Мозаика фактов» помимо внутренних аплодисментов пробудила во мне надежду не когда-нибудь, а уже в обозримом будущем обнаружить живого носителя выраженных вами взглядов на документальную литературу не только среди писателей и читателей, но и в издательской среде. А может быть, такой носитель и созрел, только не посчастливилось его встретить, тогда подскажите, пожалуйста, адрес.

Пока я писал истории ростовских фабрик и заводов, самого Ростова, сложностей не возникало: все созданное шло по редакции общественно-политической литературы и рассматривалось как монографии. Но однажды мне невероятно, сказочно повезло – обнаружил в архивах целостный, никем не тронутый кусок жизни 20-х годов с драматическим сюжетом и яркими «образами через документ», со стенограммами, сохранившими аромат того времени. Дух захватывает от остроты материала и его созвучности сегодняшней перестройке.

Мне оставалось произвести отбор и, не повреждая патины, выстроить документы, где-то снабдить их комментариями живых участников событий, чтобы получилась развернутая на 12 листов динамичная хроника «Концессия».

А дальше случилось то, что могло бы послужить иллюстрацией к вашему постулату: «документальная литература еще не получила своего теоретического осмысления, отсюда и возникают недоразумения в нашей литературной практике». После того, как рукопись прочли: 1) кандидат истор. наук, 2) доктор ист. н., 3) литератор, 4) профессиональный писатель и все в один голос заявили, что очень интересно, я сдал ее в толстый журнал, там за идею ухватились, но по прочтении рукописи растерялись: «А что это такое?» И как произведение неопределенного жанра спустили в отдел очерка. Реальных надежд на публикацию не вижу: весь лимит отдела – 2, 5 л. в номер.

Рано или поздно «Концессия» все равно будет опубликована, поскольку она нужна. Но сегодня она нужнее, чем завтра, потому и обращаюсь к Вам с просьбой назвать издателя, который уже сегодня разделяет Ваши взгляды, а стало быть, с пониманием отнесется к тому, что у меня получилось. О большем, о прочтении Вами рукописи, просить не решаюсь, потому и не прилагаю ее. Но вышлю, если дадите знать. И как сделать так, чтобы она попала на внутреннюю рецензию именно к Вам или к другому, солидарному с Вами критику?

Чтобы просьба моя не очень Вас затруднила, обращаюсь параллельно с письмом к А. Б., который когда-то горячо приглашал меня к сотрудничеству с ЛГ и, если вспомнить об этом, то даст Вам как бы редакционное задание пособить автору (в этом смысл моего параллельного письма-просьбы к А. Б.).

Со своей стороны готов быть полезным как обладатель значительного количества литературных источников, в большинстве – редких, порой еще никем не смотренных, даже не разрезанных. Например, помимо упомянутого Вами старого Гусева о Толстом есть еще более старые о нем же: А.А. Чер(...)нъ, Н.Н. Захарьинъ (Якунинъ), И. Гринманъ (худ.), Т.А. Кузминская (Берс) и др. (иногда сам не знаю, что у меня есть в развалах на даче).

18.06.87. Ю.Маслов».

5. Письмо в «Правду» о статье Вадима Баранова

А пока готовилась статья в «Литературной газете», «Правда» еще раз «ущипнула» меня бездоказательной критикой. Ну как же не ответить партийной газете? И вот письмо в редакцию газеты «Правда»:

«20 декабря 1986 года «Правда» опубликовала заметки литературоведа В. Баранова «Черный хлеб истины», в которых бездоказательно и легковесно говорится о моей книге «Судьба художника». В. Баранов утверждает, что автор «Судьбы художника» просто отсекает все раннее творчество А. Толстого до Первой мировой войны... Казалось бы, почтенный литературовед прав: действительно эта книга начинается с событий Первой мировой войны. «Как художник-патриот Алексей Толстой осознал себя в годы империалистической войны. Тогда он впервые почувствовал неотделимость своей судьбы от судьбы всего народа. Вот почему свое повествование о жизни и творчестве Алексея Николаевича Толстого я счел целесообразным начать именно с этого времени» – так объяснил я замысел своей книги в предисловии к ней. И тем более это должно быть понятно, что впервые эта книга была опубликована Воениздатом в 1979 году, после только что вышедшей книги (Алексей Толстой. Жизнь замечательных людей. Молодая гвардия, 1978 г.), в которой довольно подробно говорилось о раннем творчестве А. Толстого и обстоятельствах его жизни. Кроме того, одновременно с переизданием «Судьбы художника» («Художественная литература», 1982 г.) вышла в «Современнике» моя книга «Заволжье», целиком посвященная жизни и творчеству Алексея Толстого до 1912 года, от рождения до осени 1912 года, когда он покинул Петербург и переехал в Москву.

У книг, как и у людей, свои биографии, свои судьбы. Вот и мои книги о Толстом, написанные в разное время и для разного читателя, сложились в дилогию о выдающемся писателе: «Заволжье» и «Судьба художника» теперь неразрывны одна от другой.

Так обстоит с «отсечением» раннего творчества А. Толстого.

Но В. Баранов, не приведя никаких доказательств, обвиняет меня в «отступлении от принципа исторической достоверности. И в первую очередь при освещении самого трудного периода в жизни писателя – эмиграции».

Конечно, эмиграция – самый сложный период в жизни А.Н. Толстого. Не все факты его жизни в эмиграции выявлены. Эта работа еще предстоит. Но в книге «Судьба художника» этот период не обойден вниманием: главы «Древний путь», «О, русская земля», «Дом искусств» в Берлине», «Посланцы Советской России» посвящены именно этому периоду. Ради исторической достоверности автор приводит множество свидетельств, фактов для того, чтобы показать постепенное прозрение Алексея Толстого, что русский писатель не может жить вне России, показать внутренний мир художника, осознающего себя частью своего народа. И естественно, в книге приводится и письмо Чайковскому, и переписка с Милюковыми, и другие материалы, освещающие этот период в жизни А.Н. Толстого.

Дальнейшие рассуждения В. Баранова многое объясняют; он недоволен тем, что «в изобилии стали воспроизводиться всякого рода житейские подробности, колоритные детали быта», «что происходит усиленная беллетризация повествования». Недоволен и «казнит» отступников от сложившихся представлений о литературоведческой монографии.

Беда почтенного литературоведа в том, что он не заметил, что вместе со скучными, пронизанными литературоведческим талмудизмом и псевдонаучной терминологией, живут и властно действуют на читателей книги, написанные в жанре биографической прозы.

Возник, сложился – независимо от того, нравится это кому-то или нет – совершенно особый жанр, жанр беллетризованной биографии. Он обладает широким спектром возможностей, что доказывают десятки, сотни книг, выходящих в серии «Жизнь замечательных людей», «Пламенные революционеры», «Жизнь в искусстве» и др., вторгается в «чистую» прозу под именем «политического романа», наконец, соединяется с другими видами словесного искусства, например, под названием «романа-эссе». Этот жанр вызывает повышенный и обостренный интерес у читателей. Это и понятно. Читателю сегодня не так уж важно, что думает писатель по тому или иному поводу. Ему гораздо важнее знать, как было на самом деле.

Задача у этого жанра и проста, и необыкновенно сложна: передать неповторимый облик знаменитого человека далекого или недавнего прошлого – полководца, государственного деятеля, писателя, ученого, артиста, композитора, живописца и т. д. Какими же средствами можно достичь этого?

И вовсе не в литературоведческих книгах воспроизводятся всякого рода житейские подробности, колоритные детали быта, как утверждает В. Баранов, а в книгах, написанных в жанре биографической прозы, о которой столько сейчас идет споров, стоит лишь вспомнить недавнюю дискуссию в «Литературной газете». Вот здесь действительно происходит «усиленная беллетризация повествования», и, скажем, хорошо, что происходит: читаешь как беллетристику, а получаешь научно выверенную мозаику фактов, свидетельств, подробностей, из которых, нигде не отходя от правды жизни, и воссоздается картина давно прошедшего.

Мои книги о Толстом, в том числе и «Судьба художника», не литературоведческие монографии, в соответствии с законами жанра биографической прозы в них нет научного аппарата, нет ссылок, сносок, есть лишь непременное указание автора, что он пользовался обширной литературой, архивными источниками, записным книжками, письмами и воспоминаниями близких Толстому людей... «Все это служило материалом данной книги, в которой автор попытался воссоздать на основе всех этих многочисленных свидетельств свое представление о реальном, живом Алексее Толстом». Так говорится в предисловии к книге «Судьба художника».

Действительно, как совершенно правильно говорится в «Правде» от 29 декабря 1986 года, «в восприятии явлений искусства неизбежно сказываются эстетические пристрастия человека, его вкус, его культурный кругозор, его понимание природы и задач художественного творчества. Поэтому неправомерно рассматривать оценку, даваемую на страницах печати тем или иным критиком, как истину в последней инстанции и тем более как выражение некоей «официальной» точки зрения». Прекрасные слова! В спорах рождается истина. Вот почему я и направляю свое письмо в редакцию в надежде опубликовать его. Главное – это равные возможности у всех, кто заинтересован в поисках истины, а не только демонстрация эстетических пристрастий В. Баранова, вкус которого вовсе не безгрешен, а культурный кругозор его довольно узок».

Письмо в «Правду», конечно, не было напечатано. Естественно, я звонил в редакцию, здесь все еще работал мой давний знакомый по старым моим публикациям в газете, уверявший сначала, что опубликуют, но потом он с таким же жаром стал доказывать, что ничего страшного в заметках В. Баранова нет, что «Правда» выйдет из положения по-своему: даст добрую рецензию на все мои книги и тем самым как бы закроет «тему». Но ничего подобного не произошло. Тогда я позвонил редактору отдела, тоже известному писателю, тот тоже обещал, но дело с публикацией «Письма» так и заглохло.

Вот такие горькие воспоминания о нашей «демократии» в прессе, предавшей полностью забвению демократические традиции русских журналов и газет, когда действительно любой гражданин страны мог высказать свои убеждения, мог ответить на любые клеветнические выпады, затрагивающие честь и достоинство.

6. Внутренняя рецензия для Военного издательства

(Юрий Карасев. Всегда в бою.

Литературный портрет Николая Грибачева)

«Сложные, как говорится, чувства испытывал я при чтении этой рукописи. С одной стороны, я тоже хорошо знаю Николая Грибачева, редактировал его книгу «Любовь моя шальная», вышедшую в издательстве «Советский писатель», не раз сталкивался с ним в споре, сиживал с ним за одним столом, перебирая и вспоминая о многом, что уже осталось в прошлом. Но вот читаю рукопись и не могу согласиться с Ю. Карасевым, с его общей характеристикой творческого облика Николая Грибачева, характеристикой панегирического толка.

Мне кажется, что было бы гораздо уместнее сейчас, после выхода нескольких монографий о Николае Грибачеве, дать более трезвую оценку творчества замечательного писателя и общественного деятеля. Это было бы куда полезнее, чем славословия, которыми автор просто затопил свою рукопись.

Ю. Карасев восхищается словами С. Михалкова, сказанными на V съезде писателей СССР, эти слова – ключ к пониманию гражданской позиции критика: «Когда у писателя личное сливается с его общественной деятельностью, когда писатель, сознавая свою ответственность, свою роль в обществе, умеет в любой обстановке твердо отстаивать партийные позиции, не уклоняться от решения острых политических вопросов, последовательно и убежденно проводит в жизнь политику нашей партии, – только тогда он становится солдатом, который выполняет поставленную перед ним боевую задачу. Таких писателей мы называем бойцами, и их немало в наших рядах».

Эти слова целиком и полностью можно отнести к Николаю Грибачеву. Так завершает цитату из речи С. Михалкова Ю. Карасев, соглашаясь с ним и полностью поддерживая.

Давайте подумаем, хорошо ли писателю быть солдатом и выполнять «поставленную перед ним боевую задачу»? Давайте вспомним некоторые «боевые задачи». Не будем далеко заглядывать в прошлое, вспомним только времена Н.С. Хрущева и его боевые задачи, которые были поставлены от имени партии, от ЦК КПСС и солдатами партии воспринимались как обязательные для исполнения. Многие так и поступали, не рассуждая, как солдаты, сажали кукурузу, допустим, на севере. Уничтожали личное хозяйство, забрасывали приусадебные участки, потому что не хотели слыть любителями частной собственности и тоже мечтали через двадцать дет построить коммунизм и пожить при полном довольстве.

И если писатель – солдат, то он, конечно, приветствовал любое решение партии, выполнял его и призывал своим словом выполнять и других. И этим солдатам верили, потому что они обладали нравственным влиянием на людей и вообще на общество.

Вспомним этих солдат-писателей, которые во времена Л.И. Брежнева курили ему фимиам, восторгались каждым его решением, каждым его выступлением, каждой его книгой, написанной другими. А что осталось сейчас от этих выступлений солдат-писателей? На глазах этих видных писателей, которые бывали на самых высоких этажах Власти, творилось невероятное разложение общества, перерождение партийных и хозяйственных кадров, процветало попустительство, беззаконие, творилась чудовищная и чуть ли не повсеместная несправедливость, а они, как солдаты, подчинялись растленным командирам от литературы и искусства...

Об этом много говорилось на XXVII съезде партии и после него, в газетах, журналах, книгах. Так что не буду распространяться на эту тему. Но я заговорил здесь об этом только потому, что мы уже не вправе забывать об этих явлениях прошлого, когда рассматриваем деятельность того или иного писателя, художника, словом, творческого работника.

Но для Ю. Карасева словно и не было XXVII съезда партии, он благодушно пишет о Грибачеве в панегирических тонах. «Меня покоробило замечание о прямолинейности поэзии Н. Грибачева. Да, она у него – без идейных зигзагов и политической клубнички. И без искривлений линии партии» (с. 2); «Идейная же позиция писателя всегда оставалась и до сих пор остается предельно последовательной и твердой. Ни при каких обстоятельствах он не шел ни на какие компромиссы с собственной совестью и приманчивой «конъюнктурой», не шарахался из одной крайности в другую, не заигрывал в спекулятивных целях с чуждыми нашему народу, всем традициям нашей литературы идеологическими, литературными теченьицами, подобными мутным ручейкам, которые мнят себя притоками бурной реки, ни на шаг не отступал от принципов высокой идейности, партийности и народности в искусстве» (с. 12); «Николай Грибачев из тех, кто не роняет, а крепко, на изготовку держит свой автомат, кто не поступается ни своим идейным кредо, ни гражданской честью, ни творческой совестью. Он не только ни разу не свернул в сторону от генеральной магистрали советского искусства, но в борьбе с чуждой нам идеологией, чуждыми веяними всегда был в первых рядах атакующих» (с. 15); «Путь Н. Грибачева прямой – и ему незачем было менять свою точку зрения на то или иное событие, явление, историческую веху, не от чего было отрекаться в прошлом, нечего было вычеркивать в своем творчестве» (с. 18)...

Прав ли Ю. Карасев? И если прав, то хорош ли Н. Грибачев как художник?

Все эти вопросы не так уж просты, как может показаться на первый взгляд.

Давайте разберемся в некоторых рассуждениях критика и его оценках творческого пути поэта, публициста, прозаика.

Н. Грибачев – прямой, «на изготовку держит свой автомат», «ему незачем было менять свой точку зрения...».

Автор книги о Грибачеве оказывает медвежью услугу, высказываясь таким образом.

Но, во-первых, это неправда, что Грибачев не менял свои точки зрения. Он прожил большую жизнь, на его веку партии, ЦК КПСС, нашему обществу приходилось менять свою точку зрения по коренным вопросам нашего бытия. И было бы совсем уж плохо, если б мы не меняли свои точки зрения. Мы бы закоснели в предрассудках Хрущева и Брежнева, не говоря уж о сталинском времени... Грибачев тоже менял свои точки зрения, как и все солдаты-писатели. Только сказать об этом необходимо не как об ошибках, а как о противоречиях развивающегося общества, как о противоречиях развивающегося сознания и узнавания самих себя в процессе роста, развития, преодоления противоречий.

Так что Ю. Карасеву не удалось показать эти естественные противоречия духовного развития Грибачева в так называемых «Штрихах портрета», то есть во вступительной главе книги. Однотонный, «розовый» портрет Н. Грибачева сейчас не воспринимается.

Н. Грибачев – глубже, противоречивее, сложнее, а значит, и интереснее, чем это удалось показать Ю. Карасеву.

В главе «Истоки» автор рассказывает о первых шагах в жизни Н. Грибачева, обильно цитирует самого писателя по принципу: «Но предоставляю слово опять Н. Грибачеву, – все равно лучше не скажешь» (с. 29).

Так от самого Грибачева и узнаем о матери, об отце, о том, как научился читать, как прочитал трехтомник Гоголя...

Страница за страницей читаю эту рукопись и не могу не подивиться одной ее особенности: чуть ли не на каждой странице автор цитирует стихи Н. Грибачева, цитирует широко, привольно, так, что стихи Н. Грибачева в книге о нем занимают чуть ли не добрую треть объема, а может, и поболее. Стихи разные: есть и хорошие, а есть... так себе.

Но автор одинаково щедр на комплименты: «Несмотря на серьезные недостатки и отношение к поэме самого Н. Грибачева, ее можно зачислить в творческий актив поэта» – так Ю. Карасев оценивает поэму «Конец рода».

Подробно рассказывает автор монографии о довоенном творчестве Н. Грибачева, щедро цитирует его стихи, комментирует их, еще и еще раз пересказывая их содержание. И вот вывод: «Год от года росло, крепло профессиональное мастерство Н. Грибачева. Он шел в своем творчестве от усложненности формы и вместе с тем схематизма (?!) к большей простоте и, как бы это сказать, внятности, к большей глубине, многомерности образов...» (с. 50).

Автор монографии ничего не сказал о том, что Н. Грибачев в то время, как и вся в сущности поэзия молодых, был поражен недугом вульгарного социологизма и схематизма. Не избежали этой болезни и талантливые поэты, такие, как Н. Грибачев. Но Ю. Карасеву нужна схема роста поэтического мастерства, а поэтому и не возникает на страницах его книги серьезного и глубокого разговора о действительном поэтическом и гражданском росте Н. Грибачева, а возникает упрощение, возникает что-то вроде схемы...

Несколько получше написана глава «Боевой командир», приведены факты биографии Н. Грибачева на войне, ну и в этой главе чувствуется перенасыщенность цитатами: «Стих Н. Грибачева по-прежнему густообразен, многокрасочен, насыщен метафорами, точными и неожиданными сравнениями» (с. 75), а после этих комплиментов идут страницы стихотворных цитат. И монография о Грибачеве скорее напоминает мне нечто вроде путеводителя по собранию его сочинений.

«Послевоенное время оказалось для Грибачева периодом обильно плодотворного писательского труда» (с. 77).

И полное восхищение публицистикой Н. Грибачева... Вольно или невольно Ю. Карасев «выпрямляет» сложный путь Н. Грибачева в это время.

«Выпрямление» творческого пути Н. Грибачева особенно проявляется тогда, когда автор анализирует поэму «Колхоз «Большевик» и сопоставляет ее с романом П. Проскурина «Судьба»: «Если поэма Н. Грибачева выдержана в мажорной тональности, и поэт восславил подвижнический труд своих земляков, постарался передать радости труда, радость возобновления мирной жизни, то в деревне на страницах романа «Судьба» – полный разор и развал, нищета и убожество, да к тому же беспросветность и дремучая безысходность, причем создается такое впечатление, будто во всем этом виновато не только фашистское нашествие» (с. 109).

Я тоже читал роман Проскурина, читал и поэму Грибачева.

И сопоставление их может быть только не в пользу поэмы. Понятно, автор хотел показать радость возвращения к мирной жизни. И хорошо, что показал, но сколько сложностей, противоречий той жизни он благополучно обошел... Восхищаться ли нам сейчас этой «мудростью» поэта? Не только обошел все противоречия, но еще и внушал успокоенность в тех кругах, от которых зависела жизнь в деревне. И еще долгие годы послевоенной жизни крестьянство подвергалось бесчеловечной эксплуатации. А мы должны сейчас восхищаться мажорными тонами тогдашней поэзии и прозы.

Не пора ли предъявить счет подобной литературе, литературе, которая успокаивала, свидетельствовала о полном благополучии.

Думаю, что пора анализировать эти литературные явления гораздо глубже, ответственнее, не принижая роль литературы того времени, но и предъявляя ей счет более серьезный, чем это делает Ю. Карасев.

Заговорил Ю. Карасев о прозе Н. Грибачева. Я работал с Грибачевым над сборником рассказов и повестей «Любовь моя шальная». Действительно замечательный сборник! Карасев пишет: «По моему глубокому убеждению, проза Н. Грибачева еще недооценена нашей литературной критикой. Проза Н. Грибачева – это заметное и самобытное явление».

Казалось бы, критик пишет портрет и жалуется на критиков, которые недооценили... Вот вы же и взялись, чтобы оценить, проанализировать достоинства, сказать о недостатках... А получилось все то же: декларативность, цитаты, малоубедительные выводы...

Автор анализирует творчество Грибачева как детского писателя, его стихи на зарубежные темы...

И вдруг в главе «Творчество. Сущность и особенности» Ю. Карасев заявляет: «Рискуя повториться, я вновь попытаюсь определить основные отличительные черты творчества Н. Грибачева» (с. 146).

И это не только прием творческий, он и в самом деле повторяет все те же мысли, которые уже высказывал о Грибачеве. «Поэт утверждает бытие как боренье, призывает к борьбе, не признает жизни без борьбы» (с. 146). И, конечно, в доказательство – страницы цитат.

«Я еще раз хочу подчеркнуть, что творчество Н. Грибачева проникнуто пафосом утверждения. Его радует благородная миссия, нашего народа» (с. 149). И в доказательство – еще цитаты. О Грибачеве автор пишет: «Он утверждает коммунизм – как высшую цель человечества» (с. 149). Вот, оказывается, кто утверждает коммунизм как высшую цель человечества. А мы-то думали, что Маркс, Энгельс, Ленин.

«Еще одна важная особенность творчества Н. Грибачева – это разнообразие тем, жанров, форм, о чем выше я уже говорил довольно подробно» (с. 165). Вот это и удивляет, если говорил, и довольно подробно, то зачем вновь и вновь возвращаться к одним и тем же мыслям?

И опять: «Как уже говорилось, Н. Грибачев побывал почти во всех наших братских республиках, и многие писатели стали его друзьями» (с. 168).

А последние 234 – 244 страницы – это «Из бесед и интервью».

Итак, рукопись в таком виде считаю непригодной к публикации.

Рукопись перегружена цитатами, повторами и пр., о чем говорилось.

2 февраля 1987 г. Виктор Петелин».

Я написал за свою литературную жизнь сотни внутренних рецензий, некоторые из них были опубликованы после того, как рукопись становилась книгой, уже не ради заработка, а ради публичной поддержки того или иного понравившегося мне талантливого писателя. Но вот отрицательную рецензию публикую впервые. И вот почему.

Не успел Ю. Карасев получить эту рецензию, как тут же начал звонить своим друзьям с просьбой о защите: стреляют вроде бы, бьют меня, а на самом деле в Грибачева. И создал некий «шумок» вокруг этого, казалось бы, рядового эпизода в литературной жизни. Некогда Ю. Карасев жил в Ташкенте, переводил современных «классиков» узбекской литературы, создавших ему самые благоприятные условия для работы и жизни. Ю. Карасев щедро угощал москвичей, приезжавших на различные пленумы, симпозиумы, творческие дискуссии. К ним-то он обратился с жалобой на рецензента.

И вот через какое-то время звонит мне Иван Фотиевич Стаднюк.

– Ты писал о Грибачеве? – раздраженно спросил он.

– Нет, я писал о рукописи Карасева, написавшего монографию о Грибачеве, очень плохую.

– Ты понимаешь, что можешь поссорить меня не только с Карасевым, но и с Грибачевым? Как тебе не стыдно! – с каждым словом все более повышая голос, чеканил Стаднюк. – Я знать тебя не знаю после этого. – И бросил трубку.

Неприятный звонок, ничего не скажешь. А ведь мог бы давно понять, что мои суждения, симпатии и антипатии ни от кого не зависят, никакие групповые пристрастия не заставят меня назвать черное белым и наоборот. Все, что талантливо, – хорошо; все, что бездарно, – плохо. Вот моя позиция. Недавно вычитал у Сергея Есенина: «Моя позиция – это я».

Хорошо сказано. Не знал я этих слов, но всегда был верен этому.

Я попросил Галину Ивановну сделать ксерокопию рецензии, наделавшей столько шума, и послать Ивану Фотиевичу.

Вскоре после этого раздается звонок.

– Ты извини меня, Виктор, я погорячился. Карасев мне звонил и сказал, что ты очень плохо отзываешься о Грибачеве. Вот это и возмутило меня. Как же так, думаю, ты столько раз встречался с Николаем Матвеевичем, разговаривали, спорили, но всегда с симпатией относились друг к другу... И вдруг. А теперь я вижу, что был не прав. Ты уж извини меня.

Все вроде бы наладилось, но царапина на сердце осталась. Ох, как трудно быть самим собой. Но в этом и счастье – быть самим собой.

7. Непримиримость

(К 70-летию со дня рождения А.И. Метченко)

Никогда не забуду тот вечер, когда я познакомился с Алексеем Ивановичем Метченко. Было это осенью 1952 года на заседании кафедры русской советской литературы, куда мы, студенты пятого курса филологического факультета Московского университета, были приглашены для утверждения наших дипломных работ. Вел заседание молодой профессор, недавно защитивший докторскую диссертацию по творчеству Маяковского и только что утвержденный в качестве заведующего кафедрой. Это и был Алексей Иванович Метченко, энергичный, спокойный, внимательный. По всему чувствовалось, что такого рода заседания для него – дело привычное. Огласили и мою тему: «Степан Разин» Ст. Злобина в становлении советского исторического романа». А научного руководителя у меня нет: недавно умерла Евгения Ивановна Ковальчик, в семинаре которой я учился. Затянувшуюся паузу нарушил ведущий заседание.

– Если нет желающих вести эту тему, – сказал он, обращаясь к своим коллегам, – то возьму я. Мне тоже нужны дипломники. К тому же я давно интересуюсь историей и историческим романом...

Потом пришел на консультацию с библиографией, потом с планом... Потом подолгу беседовали на различные темы. Особенно полюбил я «случайные» встречи по пути к метро «Площадь революции». Раскованнее себя чувствуешь, можешь говорить, сколько хочется, задавать любые вопросы: знаешь, что никто, кроме шефа, тебя не слушает и никто не ждет его в очереди. А эта «очередь» ох как смущала порой, сколько невысказанного подавила в душе. Тогда ведь не было, как сейчас, кабинета у заведующего кафедрой. Придешь, сядешь на стул и ждешь своей очереди, а за тобой тоже уже занимают... И все к Алексею Ивановичу. Так что не задержишься у него, знаешь, что его уже ждут. И не только дипломники, но и аспиранты, и кандидаты наук...

Пожалуй, впервые после этих бесед я почувствовал, насколько сложна литературная работа, как надо много прочитать, накопить фактов, чтобы грамотно судить о том или другом произведении. И сколько раз надо возвращаться к одним и тем же образам, чтобы постичь неповторимость и глубинную сущность заложенного в них жизненного материала. Меня восхищала просто невероятная эрудиция молодого тогда профессора. Чего ни коснись – он все знал, во всем разбирался, обо всем мог судить – о живописи, о театре, о кино... Уж не говоря о литературе. И только потом я понял, что Алексей Иванович всеми этими искусствами занимался всерьез: ведь Маяковский-то был не только поэтом, но и живописцем, драматургом, снимался в кино. А Маяковскому он отдал, может, лучшие годы своей жизни, когда все казалось впереди и никакого времени не жаль, лишь бы постигнуть всю грандиозную неповторимость этой гигантской личности.

Никогда не забуду и наших первых разногласий. Как и всякий, кто по призванию пришел на факультет, я с увлечением работал над своей темой, и мне казалось тогда, что никто из современных романистов не может сравниться со Злобиным, кроме Шолохова, конечно, которого я всегда считал несравненным художником. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что мой руководитель считает, что роман А. Чапыгина о Степане Разине в художественном отношении гораздо выше романа Степана Злобина. Как же так, об этом романе повсюду говорят только в превосходных степенях, – тактично подсказывал мне повнимательнее перечитать роман Чапыгина, обратить внимание на язык, лепку образов, на логику композиционного развития сюжета, словом, изучить мастерство большого художника, посмотреть письма и статьи Горького, в которых он высоко отзывался о романе Чапыгина, почитать другие материалы, касающиеся этой проблемы, может, не так уж подобострастно начинающий исследователь будет относиться к роману Злобина.

Прочитать-то я все рекомендованное прочитал, но остался, так сказать, при своем: в то время мне, оказавшемуся во власти критических пристрастных мнений, думалось, что никому еще не удавалось с такой полнотой и глубиной проникнуть в сущность характера одного из любимых народных героев. И только много лет спустя я понял, насколько был прав Алексей Иванович...

Естественно, что все, что появлялось в печати за подписью моего руководителя, я внимательно прочитывал. И прежде всего его статьи, а потом и монографию о Маяковском. По тем временам это был шаг вперед в научной разработке творчества великого поэта и связанных с ним проблем. Обилие новых материалов, привлекаемых ученым, доказательность и убедительность изложения, привлечение обширного историко-литературного материала, точность и глубина анализа эстетических проблем сразу поставили А.И. Метченко в ряд ведущих ученых в области литературоведения. Внимательность и простота, доброжелательность и сердечность, скромность и непритязательность, бескорыстная любовь к своей профессии литератора и педагога снискали ему постоянную любовь и привязанность тысяч студентов, аспирантов и преподавателей, всех, с кем сталкивается он в различных советах, комиссиях, комитетах, членом которых он является вот уже многие годы.

Но самая, пожалуй, главная черта его – это непримиримость: непримиримость к безделью, к фальши, неправдивости, к поверхностному верхоглядству некоторых литераторов и ученых, когда они берутся за решение актуальных теоретических проблем, бескомпромиссность по отношению к зарубежным «советологам», которые зачастую искажают многие факты развития русской советской литературы в угоду выгодной для них «теории».

Вот почему появление книги Метченко «Завещано Горьким» в 1969 году в издательстве «Художественная литература» ни у кого не вызвало удивления: после исследования творчества Маяковского, казалось, ученый непременно должен был обобщить гигантский художественный опыт великого русского прозаика и публициста.

А.И. Метченко поставил перед собой задачу исследовать роль Горького в развитии мирового реализма. Влияние Горького на советскую литературу в силу универсальности его художественного гения, подчеркивает исследователь, так велико и разнообразно, что находились критики и писатели, которые в своей теоретической и практической деятельности отождествляли его творческий опыт с методом социалистического реализма, что «мешало как уяснению исторически обусловленной сложности творческого пути родоначальника советской литературы, так и выявлению индивидуального мира писателей иного творческого склада в широких границах метода социалистического реализма. Догматическое отождествление нового метода с опытом Горького в какой-то мере содействовало временному охлаждению к этому опыту со стороны части писателей, особенно молодых. Эта серьезная методологическая ошибка должна быть исправлена, так как попытка «обойти» опыт Горького не может не сказаться отрицательно на уровне идейного и художественного качества ряда современных произведений и критических суждений, в особенности когда трактуются узловые проблемы, гениально, новаторски решенные Горьким...». В этих словах ученого сформулирована основная задача, в правильном решении которой так нуждается современная литературная молодежь, порой легко поддающаяся модным эстетическим поветриям, идущим чаще всего из-за рубежа.

Нет нужды, думается, обо всем этом подробно говорить здесь. Есть книга, ее можно прочитать. Но есть, на мой взгляд, один весьма важный вопрос, который волнует каждого писателя.

«Наш реализм имеет возможность и право утверждать», – здесь, в этом положении Горького чаще всего видят своего рода предпосылки возникновения теории бесконфликтности, нанесшей, как известно, большой ущерб развитию советской литературы. Ничего упрощеннее, чем подобное толкование, нельзя себе представить. Теория бесконфликтности возникла в определенную историческую эпоху и ничего общего не имеет с заветами Горького, который резко выступал против одностороннего изображения жизни, против сглаживания конфликтов и противоречий.

Действительно было время, когда некоторые теоретики утверждали, что искусство социалистического реализма должно отражать жизнь только в лучших ее формах. Некоторым критикам казалось, что их непосредственная задача – предписывать писателям идеал или, по крайней мере, указывать, чего не хватает, чтобы тот или иной художественный образ достиг идеала. К несчастью, для литературы априорное декретирование подобной точки зрения пагубно сказалось на росте молодых сил, такое толкование идеала грешило отвлеченностью, схоластикой, а сам идеал строился, конструировался весьма произвольно. Его не извлекали из многообразных фактов действительности, а выводили из абстрактных представлений о человеке будущего. И это весьма характерное явление в искусстве. Еще Г. Плеханов, анализируя искусство послереволюционной Франции, замечал, что обычно художники нового, восходящего класса, такие, например, как Делакруа, Давид и др., «не удовлетворяются и не могут удовлетвориться действительностью, им, как и всему представляемому ими классу, хочется частью переделать, а частью дополнить реальную действительность сообразно своему идеалу». Верное наблюдение Г. Плеханова впоследствии получило ложное истолкование. Стоило поверить, что художник может делать то, что ему хочется, как все становилось проще и яснее. Постепенно жизнь, многообразная и противоречивая, стала изображаться крайне односторонне: раскрывалась только часть фактов и явлений реальной действительности, а отсюда возникала неполнота, недоговоренность, полуправда, а порой и ложное истолкование важных общественных проблем. Подобные теории освобождали литераторов от внимательного изучения действительности, в результате чего произведения художественной литературы зачастую приобретали уродливый в своей неправдивости характер. Похожа ли эта действительно пресловутая теория бесконфликтности на высказывания Горького, в которых он определял задачи художника-реалиста? Конечно нет!

А. Метченко приводит множество высказываний, тщательно их сопоставляет, отбрасывая сиюминутные, самим писателем отвергнутые как несостоятельные. И таким образом предстает подлинная горьковская концепция современного реализма, где нет места догматизму и односторонности в художественном освоении различных сторон действительности.

«Не следует догматизировать правильное положение Алексея Максимовича, – писал еще А. Фадеев, – ибо если свести это положение к догме, то люди начнут писать вещи сусальные». Писать вещи сусальные стали именно в результате догматического усвоения этого горьковского положения, когда был утрачен трезвый взгляд на окружающую жизнь, и следует еще раз подчеркнуть, что эта теория бесконфликтности ничего общего с горьковской концепцией не имеет. А. Метченко, подробно, со всей тщательностью анализируя высказывания Горького о романтизме и реализме, во всей их сложности и противоречивости, приходит к выводу, что Горький никаких ограничений не ставил перед творческой фантазией и даже фантастикой, если литература помогает революционному преображению жизни, борьбе с ее уродливыми явлениями, если художник стремится к правде, к истине.

В острых спорах последних лет все отчетливее выделяется, пожалуй, основная проблема в развитии современного искусства – проблема новаторства. Писатели, ученые, деятели кино, театра, критики включились в этот разговор, делятся своими соображениями о тех, кто некогда обогатил и обогащает новыми идеями, мыслями, новыми образами эмоциональный и интеллектуальный мир зрителя, слушателя, читателя, о тех, кто проложил и прокладывает новые пути в искусстве. И хотя серьезный разговор ведется давно, но относительно решения этой коренной проблемы эстетики социалистического реализма наметились существенные расхождения.

В последнее время в поисках расширяющихся возможностей реализма некоторые ученые выдвинули концепцию «исторически открытой эстетической системы форм художественной правдивости», которую некоторые критики объявили «новым словом в науке». В этот спор немедленно включился и Алексей Иванович Метченко. В статье «Социалистический реализм: расширяющиеся возможности и теоретические споры» (Октябрь. 1976. № 4 – 5) он подчеркнул, полемизируя с Д. Марковым, что социалистический реализм – «явление весьма емкое, но имеющее свои четкие принципы и «берега». Стоит ли поэтому объявлять «художественные формы модернизма» в качестве основного строительного материала, с помощью которого может быть перестроено и усовершенствовано здание социалистического реализма? Нет, конечно. Соглашаться с подобными утверждениями значит увековечивать временное и преходящее в человеческом опыте. Эта полемика и эти мысли имеют принципиальное значение для современного литературного движения в нашей стране. Заметнее становятся модернистские тенденции в нашей художественной литературе. О праве на принципиальное новаторство, обновление слова не раз говорил такой известный писатель, как В. Катаев, подтверждавший свои теоретические постулаты своими произведениями, такими, как «Кубик», «Святой колодец», «Рог Оберона». Новый эстетический строй нам предлагают такие разновеликие по своему дарованию писатели, как Б. Окуджава, А. Вознесенский. Но нам важно выявить, что это за новаторство. И здесь нельзя не вспомнить точные слова М.А. Шолохова: «Я никогда не выступал как противник чего-то нового и обновляющего, хотя сам я чистокровный реалист. Однако недостаточно произнести магическое слово «модерн», чтобы произведение стало художественным, и темнота еще не доказательство глубины». Иными словами, мы за новое в литературе, если только под флагом «нового» нам не стараются предложить уродливое сращение реализма с модерном. Реализм враждебен модернизму и ведет с ним длительную и непримиримую борьбу, в которой всякое соглашательство объективно служит чуждым нам целям». Тем более жаль, что среди наших литературоведов и теоретиков литературы порою звучат голоса в пользу некоего «примирения» реализма и неких «промежуточных форм», якобы ему не враждебных.

В частности, несколько лет назад на Всесоюзном совещании критиков Б.Л. Сучков, наряду с бесспорными и точными положениями, выдвинул и несколько уязвимых, которые как раз и считаются некоторыми критиками «новым словом в науке». Как только он касался вопроса о возможностях реалистической изобразительности, ему изменяли и точность концепции, и продуманность формулировок. «Среди некоторой части литературоведов господствует убеждение, – говорил он, – что реализму вообще, а социалистическому в особенности, свойственна лишь одна форма художественной изобразительности, а именно непременное жизнеподобие образа. Условные формы изображения рассматриваются как отступление от реализма и чуть ли не уступка эстетике модернизма. Причем не исследуется и не учитывается самый характер условности, которая в системе социалистического реализма выражает в сгущенной, заостренной форме сущностные стороны жизни и является одним из видов познания и обобщения реальности».

В этих рассуждениях много случайного. Может показаться, что весь русский реализм, кроме Гоголя, укладывается в форму жизнеподобия. Очень трудно, кроме того, понять, почему это «жизнеподобие» принадлежит преимущественно русской традиции реализма? В теоретических работах давно уже не рассматривали жизнеподобие как буквальное воспроизведение жизненных форм. «Жизнеподобие» всегда включало в себя преобразование этих форм, их, если надо, фантастическое продолжение и развитие – развитие именно в «подобие жизни», а не в ее повторение, – чтобы раскрыть ее сущность.

Обо всем этом, может, и не стоило бы говорить, если бы под видом критики догматического жизнеподобия нам не предлагали очень часто модернистское разрушение жизни, незаметную подмену ее системой интеллектуальных конструкций. Не ощущаются ли отголоски этой тенденции в катаевском «Кубике», историко-«шутейных» романах Окуджавы и некоторых других произведениях? Можно с уверенностью сказать, что такая «условность», сторонники которой пытались навязать ее советской литературе еще в двадцатые годы, не может быть принята нами, сколько бы усилий ни предпринималось для ее внедрения в социалистические литературы со стороны Запада.

Если Б. Сучков, а вслед за ним Д. Марков дали как бы программное обоснование приемлемости неких «промежуточных» форм, а В. Катаев в «Кубике» и некоторых других последних произведениях воплотил эту идею в художественную плоть, то уже в иных выступлениях впрямую проводилась мысль о ревизии реализма, о размывании его берегов.

Ясное понятие «реализм» приобретало характер таинственности и той самой «темноты», против которой выступал М.А. Шолохов в уже цитированных здесь фразах о модерне. Порой высказывались в духе, так сказать, смягченной, закамуфлированной концепции «реализма без берегов».

И вот как раз тогда, когда проблемы истории и теории социалистического реализма стали особенно актуальными и злободневными, Алексей Иванович Метченко издает книгу «Кровное, завоеванное» в издательстве «Советский писатель» в 1971 году.

С первой и до последней страницы автор с научной точностью и объективностью рассказывает об основных устоях русской литературы.

Книга А.И. Метченко остро полемична, актуальна, насыщена огромным фактическим материалом, дающим четкое представление о полувековом процессе развития русской советской литературы в ее историко-теоретическом аспекте. Пожалуй, никому до сих пор не удавалось создать подобного рода историко-теоретическую книгу. Неоценимы заслуги ученого, создавшего ее.

И все-таки не пропадает ощущение, перерастающее потом в уверенность, что А.И. Метченко чуть-чуть выпрямляет порой непостижимые в своей сложности факты литературного процесса, чуть-чуть недостает ему каких-то фактов для большей убедительности и точности тех или иных выводов. Трудно, например, согласиться с А. Метченко, когда он чересчур сурово оценивает творчество А. Белого, Е. Замятина, М. Волошина и др. Об этих художниках говорится поверхностно, а потому и малоубедительно.

Обратимся к авторитету Горького, на которого А.И. Метченко часто ссылается. В письме Каверину Горький, сообщая об остром интересе на Западе к русской литературе и призывая в связи с этим «не посрамить земли русской», упорно работать, пишет: «Я хотел бы, чтобы всех вас уязвила зависть к «прежним» – Сергееву-Ценскому, М. Пришвину, Замятину, людям, которые становятся все богаче словом»... И Евгений Замятин с большой симпатией относился к Горькому, вместе с А. Толстым, Шишковым всегда участвовал в чествованиях Горького. Правда, Горький поругивал Замятина за «Рассказ о самом главном», за «попытки иллюстрировать некую философскую теорию», за «сухую, головную выдумку», за неудачный роман «Мы», дающий возможность толковать его превратно. Но в литературе 20-х годов Евгений Замятин занимает видное место. О нем в последнее время мало говорят, а если говорят, то только в отрицательном смысле. И напрасно. Он принял революцию, оставался в России до 1934 года, деля вместе с рабочими и крестьянами все тяготы революционного времени, стремился сблизиться с эпохой, идти в ногу с веком. И шел он в ногу с революцией до тех пор, пока революция сокрушала старое, столь ему ненавистное. Но судьба Замятина оказалась трагической: радостно отказавшись от прошлого, он не мог включиться в строительство нового. Революция ему близка как художнику. В революции он ощутил новаторское, отбрасывающее все старое, она разрушила сложившийся быт, разбила то, что уродовало, искажало подлинную суть человеческую. Ему было ненавистно то, что он обозначил как уездное. А уездное столь же ненавистно и революции. Его «Уездное», «Островитяне» и ряд рассказов, разоблачающих старые, отжившие нравы и сложившийся быт, навсегда останутся в истории русской культуры. Вот почему непонятна та отрицательная прямолинейность, которая проявилась в работах А.И. Метченко по отношению к Е. Замятину и некоторым другим деятелям русской культуры, таким, как А. Белый, М. Волошин и др.

А.И. Метченко глубоко знает литературные течения дооктябрьской литературы. Приводит так много фактов, разных высказываний и свидетельств, что просто поражаешься эрудиции автора. Однако, приводя многочисленные факты и высказывания, много тонких и глубоких суждений о том, что В.И. Ленин в своей практической и теоретической деятельности даже не пытался «декретировать» реализм, навязывать его как основное художественное направление в новом государстве, сам А.И. Метченко порой допускает такие оценки деятельности некоторых талантливых мастеров русской культуры, которые похожи скорее на декреты, чем на научный анализ.

С каким-то непонятным недоброжелательством А.И. Метченко, в частности, пишет о тех, кто накануне Октябрьской революции, осознавая кризис символизма, делал попытки сблизить символизм с реализмом. А. Метченко приводит высказывания Вяч. Иванова и Макс. Волошина, которые свидетельствуют об их искренних попытках найти что-то новое в искусстве, синтезирующее два главнейших направления в развитии русского искусства накануне Великого Октября. Не о спасении символизма думали Вяч. Иванов и М. Волошин, а искренне искали новых путей: «Символизм был идеалистической реакцией против натурализма. Теперь, когда борьба за знамя символизма кончилась и переоценка всех вещей в искусстве с точки зрения символа совершена, наступает время создания нового реализма, укрепленного на фундаменте символизма. Новый реализм не враждебен символизму, как реализм Флобера не был враждебен романтизму. Это скорее синтез, чем реакция, окончательное подведение итогов данного принципа, а не отрицание его».

Прочитаешь эту цитату из книги М. Волошина и комментарии к ней ученого и сразу подумаешь о том, что цитата и комментарии, к сожалению, не совпадают между собой, и ученый допускает непростительный субъективизм и в толковании этого факта русской культуры. Почти шестьдесят лет прошло с тех пор. Сейчас легко говорить о том, что Волошин возводил здание нового реализма на гнилом фундаменте. Но ведь в то время, когда он писал, это звучало свежо и даже прогрессивно. Прогрессивно не с точки зрения, разумеется, метода социалистического реализма, а с точки зрения той общей обстановки, когда многое еще создавалось под влиянием упадка и разложения. А если взять эти же мысли Волошина в контексте всех его выступлений накануне Октябрьской революции и особенно после нее, то перед нами возникнет довольно интересная, глубокая и противоречивая фигура М. Волошина, принявшего революцию и участвовавшего в культурном строительстве на юге новой России.

А.И. Метченко несколько раз упоминает Андрея Белого, упоминает бегло, второпях. А между тем судьба Андрея Белого весьма нуждается, особенно сейчас, в тех дифирамбах, которые ему воспевают, особенно на Западе. Его творчество, сама личность художника, честного и бескорыстного, заслуживают внимательного исследования. Он безусловно принял пролетарскую революцию, создал ряд художественных произведений, таких, как «Москва», «Москва под ударом», «Маски», три тома воспоминаний, где четко выявляются его симпатии и антипатии. Словом, активно работал как советский писатель. И его книги могут быть отнесены к советской литературе. Конечно, это еще не социалистический реализм, но эти книги уже чем-то существенным отличаются от его дооктябрьских романов «Серебряный голубь» и «Петербург». А вот чем? Ученый и должен был ответить на этот вопрос. Но, увы, когда заходит разговор об Андрее Белом, чаще всего говорят, что он чего-то не сделал, чего-то недопонимал, в чем-то ошибался, примеров тому действительно сколько угодно. А ведь он действительно крупный поэт, философ, теоретик искусства. Однако его деятельность еще нуждается в объективности анализа. Наиболее близка к этому статья покойного Бориса Соловьева (Октябрь. 1972. № 1 – 2).

В книгах А.И. Метченко можно найти интересный материал о литературной борьбе 20-х годов, о литературных течениях и их платформах, оценку таких деятелей литературы, как Арватов, Чужак, Переверзев, Иванов-Разумник. Целый раздел посвящен литературной деятельности А.В. Луначарского, его смелым прозрениям и ошибкам. Убедительно и тонко А.И. Метченко отвечает на поставленный им же самим вопрос: почему потерпела поражение формальная школа. Дает обширный материал о литературных группировках, направлениях, течениях, приводит много фактов и доводов в пользу ведущего направления советской литературы – социалистического реализма. Ссылаясь на высказывания Горького, на факты самой литературной практики, А.И. Метченко раскрывает сложность и пестроту литературного движения. В чем, например, причина творческой трагедии Б. Пильняка? В том, что он оказался одним из тех «профессиональных зрителей», о которых Горький говорил, что «они воспринимают жизнь только глазами, для них она только зрелище, а не творчество»: «К людям такого типа я отношу литераторов-«бытовиков», которые более или менее любовно и усердно изображают, как неповторим старенький быт и как его болото засасывает человека. Для них бытовая пыль является как бы космической, и они сквозь ее пелену не видят нового человека, не замечают его работы». Горький, заметив стремление рапповцев вытягивать отдельные произведения о Гражданской войне, дружески советовал критикам «обращать больше внимания на литературу в целом, а не на единичные явления ее». «Надолго останутся в новой истории литературы яркие работы Всеволода Иванова, Зазубрина, Фадеева, Михаила Алексеева, Юрия Либединского, Шолохова и десятка других авторов – вместе они дали широкую, правдивую и талантливейшую картину Гражданской войны». Внимательно, чутко, не отрывая книгу от общей массы литературы, а рассматривая ее как составную часть литературного потока, можно достигнуть в изучений темы Гражданской войны широкого и исторического взгляда на эти явления.

Одна из сильнейших сторон всех публикаций А. Метченко – в их острой актуальности, злободневности. О чем бы ни писалось в статьях и книгах его, каждое их слово точно бьет по враждебным, нигилистическим, ошибочным взглядам, которые распространяются у нас и за рубежом. В каждом его слове звучит забота о правдивом, партийном истолковании фактов развития русской литературы советского времени.

Часто на страницах книги «Кровное, завоеванное» мелькают имена Мэтьюсона, Струве, Сечкарева, Роже Гароди, Эрнста Фишера, П. Броза, Св. Лукича и др. Этот список можно значительно расширить. В сущности, А. Метченко полемизирует с теми, кто отводит искусству второстепенную роль в развитии и формировании человека, в развитии и формирований всего общества в целом. Отсюда и совсем другое понимание роли и значения советских писателей, которые своим творчеством действительно способствовали росту и самосознанию строителей нового общества. Хочется еще раз вспомнить в связи с этим своевременность постановления ЦК КПСС «О литературно-художественной критике», где прямо говорилось о необходимости активной борьбы с различного рода немарксистскими взглядами на литературу и искусство, ревизионистскими эстетическими концепциями.

«Запад в области культуры ведет своего рода превентивную войну. Он хочет атаковать, беспокоить, сеять замешательство, чтобы избежать подлинного соревнования идеологий», – писал Жан-Поль Сартр. И это действительно так. Все орудия пропаганды брошены на борьбу с коммунистической идеологией. Фальсификация, прямая ложь, искажения и подтасовки – все это используется и против советского искусства. Надо выявлять каждый раз эту клевету на социалистическое искусство, давать отпор фальсификации фактов истории нашего искусства.

Книги А.И. Метченко как раз и помогают разоблачить эту клевету на советскую культуру, которой часто как средством идеологической борьбы пользуются наши идеологические недруги. В этом – злободневность научного исследования.

Формы идеологической борьбы многообразны. Буржуазные идеологи используют и открытую полемику, нападки против социалистической идеологии, извращая и фальсифицируя ее сущность. Жан-Поль Сартр справедливо писал, что «с тех пор как началась холодная война и восторжествовала политика блоков, всякая духовная продукция используется как оружие». Именно Запад, по его мнению, «ведет наступление» и совершает диверсии, превращая то одно, то другое произведение искусства или книгу в бомбу. Каков же самый распространенный метод, используемый для таких диверсий, спрашивает Жан-Поль Сартр и отвечает: «Берут книгу, извращают ее смысл и добиваются того, чтобы читатель увидел в ней доказательство порочности враждебного режима. Это может делаться двумя способами: либо у противника похищается какое-нибудь произведение и, подвергшись искажению, отсылается ему обратно, либо берется товар отечественного производства и самым бесстыдным образом фальсифицируется».

Вот уже много лет во Франции, США и др. странах большими тиражами издаются книги, статьи, в которых рассматриваются рзличные аспекты советской литературы. Различен уровень этих книг и статей. Но есть и общее: дескать, официальные круги в России настаивают на реалистическом, правдивом изображении советской действительности, а есть писатели, которые ратуют за то, чтобы их освободили от обязанности быть реалистом, чтобы им предоставили возможность писать фантастические, комедийные, сатирические, романтические произведения. Лишь отказавшись от утверждения, что советская литература может выражать правду, художник поистине обретет возможность выражения духа нашего времени. И вот, читая подобную стряпню, западный читатель, плохо знакомый с современной советской литературой, всерьез может подумать, что советский литератор лишен возможности создавать комедийные, фантастические, сатирические произведения, что советский литератор пишет по указке официальных кругов, что советский литератор не имеет права свободного творчества. Некоторые журналисты и литераторы, угождая потребностям спроса в обострившейся идеологической борьбе, договариваются до утверждения, что социалистический реализм – это не просто старомодный стиль, это краеугольный камень официальной доктрины, выработанный в дни Сталина, дескать, соцреализм непосредственно несет ответ за гибель миллионов людей, ибо основан на прославлении писателями и художниками государства как величайшего блага.

В книге А. Метченко приводит многочисленные факты подобных «концепций» и на основе тщательного исследования истории советской литературы опровергает всю смехотворность подобных выводов.

Американские издатели, критики и рецензенты не оставляют без внимания советскую литературу: издают сборники советских поэтов и прозаиков, пишут о них статьи, рецензии. Пишут – но как? Например, когда вышел однотомник В. Маяковского, один из рецензентов написал, что «поэмы его стали превосходным средством прославления Советов и их стремления к мировому господству» (!).

Такое непонимание сущности поэзии В. Маяковского органически связано с той ролью, которую отводят поэту в буржуазном обществе. Поэт и поэзия по природе своей аполитичны, заявляют теоретики буржуазного искусства. В частности, весьма серьезный итальянский поэт С. Квазимодо, говоря о роли поэта в общественной жизни, отводит ему роль пассивного созерцателя, отрешенного от каких-либо общественных дел, от политики, указывает на губительное влияние идеологии на творческий процесс. «Поэт, причастный какому-либо делу, – уже не поэт. Такой поэт карабкается на баррикады, чтобы натравить одну часть народа на другую»... Нечего и говорить, что и Данте, и Петрарка, и Боккаччо стали великими выразителями духа своего времени только потому, что они принимали активное участие в политической жизни страны. Но эти общеизвестные факты предаются забвению.

Высоко оценивают в буржуазном мире только то искусство, которое не принимает участия в активной идеологической борьбе, и всячески стараются дискредитировать искусство, насыщенное передовыми идеями своего времени, прежде всего советское искусство. Чем же, например, объяснить тот факт, что книги трех выдающихся русских поэтов – А. Прокофьева, Н. Тихонова и Н. Асеева – подверглись необъективной, грубо тенденциозной критике в американской прессе, о чем уже сообщалось в нашей печати. По мнению рецензента, даже «рифмованной прозой» нельзя назвать эти книги «бывших поэтов»: «Это скорее бесстыдное бренчанье на гармошке, искусственные официальные рифмы, изготовленные для пропагандистских целей». Рецензент видит в трех этих книгах только беспомощную болтовню людей, вынужденных говорить «неуклюжим государственным языком», называет больших русских поэтов «наемными гимнопевцами». Раздражение рецензента можно понять, ведь эта поэзия служит людям, пробуждает в них чистые и светлые чувства, помогает им в строительстве нового общества. Такая поэзия не может нравиться идеологам буржуазного мира.

Однако вместе с такими прямыми выпадами против советской литературы в буржуазной прессе стали все чаще и чаще попадаться статьи, заметки, в которых дается более тонкая, более завуалированная неправда о советском искусстве, все чаще под видом объективного и дружелюбного разговора о советском искусстве пытаются подорвать те или иные сложившиеся принципы марксистско-ленинской эстетики.

В идеологической борьбе современные «советологи» и ревизионисты, используя старые принципы и приемы буржуазных ученых, свой основной удар направили против литературы социалистического реализма, правдиво отражающей успехи советского народа в строительстве нового общества. Причем, чтобы легче и «убедительнее» доказать несостоятельность идейно-эстетических основ советского искусства, они выдвигали в свое время версию о творческой «трагедии» В. Маяковского, придумывали такую теорию социалистического реализма, в узкие рамки которой не укладывались лучшие произведения советской литературы – «Тихий Дон» Шолохова, романы Леонова, Федина, Вс. Иванова и др. Особенно ярко это сказалось в «беседе» трех американских профессоров – X. Маклина, Р. Мэтьюсона и Г. Струве – о путях развития русской литературы. Позиция трех «славистов» во многом сходна: доказать, что русская современная литература «не создала ни одной литературной формы, не положила начала ни одному новому литературному движению» (Р. Мэтьюсон), что во второй половине XX века – «одной из наиболее антихудожественных эпох в истории литературы» – советская литература оказалась «всеобщим вьючным животным», на которое был «навален тяжелый вьюк социологии, психологии, этики и метафизики и возложены многообразные внеэстетические обязанности» (X. Маклин).

В другой работе Глеб Струве, например, утверждает, что Маяковский – это законченный индивидуалист, для которого революция была только «средством побега от самого себя, хотя впоследствии уже он сам бежал от революции», а творчеству Горького послеоктябрьского периода он уделяет несколько страничек, выделяя из его огромного наследия только два рассказа «Карамора» и «Рассказы о героях». Ни «Дело Артамоновых», ни великолепные очерки о Ленине и Толстом, ни «Жизнь Клима Самгина» не удостоились внимания со стороны американского ученого. Да это и понятно: исследователь не стремится к объективной строгости в отборе произведений и авторов. Принцип отбора материала определяется здесь его позицией в идеологической борьбе, позицией человека, активно борющегося против коммунистических идей. Поэтому-то он и выделяет идейно порочные или слабые в художественном отношении произведения, такие, например, как «Шоколад» Тарасова-Родионова, а произведения, в которых показан героический образ вожака народных масс, коммуниста («Железный поток», «Чапаев», «Как закалялась сталь»), обходит или старается показать, что значение их «невелико». Этот же подход к истории русской советской литературы особенно заметен и у автора статьи «Советская литература», опубликованной в «Словаре русской литературы» Харкинса. Профессор Мэтьюсон, казалось бы, более объективен, чем Глеб Струве, в его статье упоминаются и Фурманов, и Серафимович, и Гладков. Но и здесь за внешним объективизмом кроется та же полемика с кардинальнейшими положениями нашей эстетики. Фактически всему советскому искусству автор предъявляет обвинение в натурализме. Так, одно из лучших произведений советского искусства, по мнению Мэтьюсона, – «Чапаев», но «это скорее документальный отчет о необыкновенных событиях», никакого отношения к художественной литературе не имеющий. В «Чапаеве» он видит только документальность, полное отсутствие авторского вымысла, воображения, наивность трактовки основных героев. Его не привлекает и «Железный поток» Серафимовича, которому уделяет всего лишь несколько строк: «Железный поток», по его мнению, «примитивное, хотя и яркое изображение массового героизма большевиков, борющихся против сверхчеловеческих обстоятельств».

Фурманову и Серафимовичу американский ученый противопоставляет Бабеля, и здесь снова выявляется идейная позиция критика: Бабеля он хвалит за «его озабоченность глубокими моральными вопросами, не связанными с политическими доктринами своего времени». И только вскользь упоминается о «смаковании натуралистических подробностей, которое снижает художественную ценность рассказов Бабеля».

Позицию объективизма, беспартийности американский ученый пытается противопоставить тем из советских писателей, которые отдали свое перо на службу народу. Эту позицию объективизма он «открывает» не только у Бабеля, но даже... у Леонова и Федина. И благодаря ей этим писателям удалось даже будто бы открыть «тип лишнего человека» эпохи революции.

Леониду Леонову, по мнению Мэтьюсона, в особенности удалось остаться «аполитичным»: он просто описывал социальные бури. Его роман «Барсуки» Мэтьюсон рассматривает всего лишь как попытку найти меру человеческой правды среди «хаоса и насилия». Мэтьюсон не понял всей глубины идейно-художественной проблематики этого романа Леонова, сузил, ограничил его философское звучание. В «Барсуках» поставлены наиболее острые проблемы литературы 20-х годов: и борьба нового и старого в деревне, и коренные изменения в психологии человека, и влияние пролетарской революции на крестьянское стихийное движение, и роль коммунистической сознательности в революционном движении, и многие другие.

И вот этот роман, в котором позиция писателя предельно четко обозначена как позиция активного сторонника сложного, противоречивого революционного процесса, происходящего в стране, американский ученый представляет как книгу, далекую от политической борьбы своего времени, как книгу «аполитичную». Для чего? Может показаться, что речь идет лишь об отдельных искажениях, неточностях, недопонимании. Но присмотримся внимательнее – и окажется, что все эти отдельные идеологические передержки понадобились ученому для того, чтобы сделать более решительные выводы относительно сущности литературного процесса советского искусства, для представления в определенном духе политики Коммунистической партии в области искусства и литературы. По мнению американского автора, РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей) был создан Коммунистической партией для того, чтобы иметь «официальный орган в литературном секторе культурного фронта» и сделать писательскую работу «инструментом правительственной политики». Мэтьюсон утверждает, что уже в конце 20-х годов якобы было оказано давление на писателей с тем, чтобы заставить их посещать стройки и сделать пафос строительства основным содержанием своих произведений «на уровне лозунгов и популярных агиток».

Мэтьюсон выдвигает, собственно, свою концепцию развития советского искусства, вступающую в противоречие с фактами, ибо эти факты часто подаются очень произвольно. Согласно этой концепции, РАПП выступает у него... защитником реализма, и только рапповские идеологи, по его мнению, провозглашают лозунги «безжалостной правды жизни», создание образа «живого человека» со всеми его достоинствами и недостатками, а после «разгона» РАППа в 1932 г. такая трактовка человека в литературе, по мнению американского ученого, стала считаться «опасно-отрицательной», и призыв сосредоточить свое внимание на изображении человека вне зависимости от его классовой принадлежности был осужден как «психологизирование» и приписан вредному (?!) влиянию Льва Толстого, Флобера и других писателей прошлого. Так, оказывается, что начало первого пятилетнего плана, быстрый рост производительных сил страны, призыв к тесной связи писателя с жизнью, призыв наблюдать жизнь «снизу», в непосредственном контакте с рабочими и крестьянами, переделка человеческих характеров, начавшаяся в результате бурного обновления форм и устоев жизни, – все это было, по мнению Мэтьюсона, «враждебно по своей природе свободному выражению творческого воображения».

Естественно, что в результате такого тенденциозного подхода к советской литературе конца 20-х и начала 30-х годов и оказывается возможным сделать вывод, что «это был период голой экспериментации, который не дал никаких ценных литературных произведений». И тут же одновременно утверждается прямо противоположное – будто бы, «несмотря на строгую цензуру, хорошие (!) писатели продолжали писать хорошо».

Но что значит «писать хорошо», по Мэтьюсону? Это означает изображать жизнь вне трудовой и политической сферы жизни человека, изображать «чистую» психологию, только нюансы человеческих переживаний. С этим критерием ученый и подходит к произведениям этого периода. А согласно этим критериям, даже В. Катаев в романе «Время, вперед» мало внимания уделяет описанию производственных процессов, а акцентирует внимание лишь на психологических переживаниях. Согласно концепции Мэтьюсона, не романы Леонова, Федина, Шолохова, Фадеева, Серафимовича, Фурманова лежат в русле главного направления развития советской литературы, а романы «производственные», лишенные психологии, романы, где человека вытеснила машина.

Официальным образцом такой литературы, которому якобы «предписывалось» следовать всем, был «Цемент» Гладкова – «одна из первых производственных книг». «Основным содержанием книги являются чертежи, статистика и машины. В романах подобного типа люди являются хозяевами машин в том смысле, что достигаются новые производственные цели. Но в то же время все человеческие проблемы решаются соотносительно с нуждами машин, а сам человек становится... орудием своих орудий».

Но стоит только обратиться к подлинным историческим фактам – и прежде всего к самому роману – как от этой «концепции» ничего не останется. В самом деле, разве критика 20-х годов, признавая «Цемент» значительным, ярким произведением, не отмечала его существенных недостатков в области композиции, неотчетливости некоторых характеров. Разве В. Полянский – один из заметных критиков того времени, не писал, возражая П. Когану, что в романе «две темы объединены искусственно, так что невольно раздражаешься», что автор «увлекся Дашей, уделил ей больше внимания, чем в данном произведении следовало», что «материал на два романа он втиснул в одно произведение, и в романе образовалось два центра», в романе много лишних деталей, «ненужных, убивающих стройность произведения» и т. д. Одновременно с этим разве И. Кубиков в книге «Рабочий класс в русской литературе» не отмечает существенных недостатков романа?

Ф. Гладков создал значительное и новое по своей теме произведение, поставил много проблем, вывел ряд своеобразных, оригинальных типов людей. И в этом его бесспорная заслуга. Но вместе с тем в «Цементе» было так много недостатков, настолько роман был художественно несовершенным, что М. Горький в письме к А. Воронскому отнес его к произведениям «не художественным в принятом смысле слова, но и не чисто «агитационным». Горький, называя литературу «искусством пластического изображения посредством слова», резко выступал против тех писателей, кто упрощенно понимал свои задачи. В статьях «По поводу одной полемики» и «О прозе» Горький критикует романы Ильенкова, Белого, Панферова за неумелое использование слова при изображении людей, пейзажей. Особое внимание Горький уделяет роману Гладкова «Энергия», в котором недостатки «Цемента» сказались еще резче и определеннее. Горький в своих письмах Гладкову не раз обращал его внимание на небрежное словотворчество. В статье «О прозе» Горький публично выступил против упрощенного понимания реализма, бытовавшего в некоторых литературных кругах того времени (Гладков, Серафимович, Панферов и другие). Горький называет Гладкова «реалистом», вкладывая, однако, в этот термин иронический смысл, потому что «реализм он понимает весьма упрощенно».

В героях «Цемента» много рационалистического, головного. И этот недостаток Гладкова, его творческую неспособность создания «живых» людей был замечен уже в то время. Глеба Чумалова А. Фадеев, например, относил к тем типам «так называемого железного коммуниста в кожаной куртке или без нее, с челюстью железной, или не совсем железной, но около этого», которые были уже намечены в литературе: «Глеб Чумалов воплощает в себе огромную волю рабочего класса к строительству социализма, но своих брюк брусничного цвета с искрой у него нет – в этом его слабость».

Этот пример с Гладковым достаточно убедительно показывает, как необъективна буржуазная критика не только в своей полемике по общим эстетическим вопросам искусствознания, но и в оценке отдельных произведений. «Объективизма», о котором так любят говорить буржуазные эстетики, они отнюдь не проявляют. И не только тогда, когда речь идет о современном советском искусстве, но и о классике. Именно здесь – те далекие подступы, с которых начинается атака на социалистический реализм.

Основная тенденция в «изучении» русской литературы XX века заключается в том, чтобы представить дооктябрьскую литературу как ее «вершину», а послеоктябрьскую – как ее «деградацию». В толковании буржуазных литературоведов Октябрьская революция предстает как «историческая несправедливость», уничтожившая русскую литературу. Нападки на коммунистическую идеологию сказываются и в захваливании формалистических поэтических школ первых лет революции и в рекламировании некоторых писателей, поэтов, далеких от передовых идей своего времени, в частности, Ф. Сологуба и его «Творимой легенды»; в то же время лучшие произведения того времени иронически называют «политической беллетристикой». В том же «Словаре русской литературы» Харкинса говорится, что «доктрина социалистического реализма практически вытеснила другие художественные течения в пользу поверхностного, натуралистического реализма и вызвала появление стереотипных героев и очень часто поверхностного сентиментализма». Все, что не подходит под представление буржуазных критиков о социалистическом реализме, выводится ими за его пределы. Романы К. Федина, например, «не относятся» к социалистическому реализму потому, что его острый интерес к психологическим переживаниям человека, к диалектическому показу игры света и теней в душевной жизни героев, якобы противоречит марксистской теории литературы. Особенно яростным нападкам русская советская литература подвергается со стороны В. Сечкарева, рассматривающего ее как «развитие по нисходящей линии во всех жанрах». Не удивительно, что «Тихий Дон» М. Шолохова для него всего лишь «сухой перечень событий», а «Хождение по мукам» А. Толстого, «несмотря на несколько удачных отдельных сцен, в целом не убедительно». «Герои всех романов новой России, – пишет В. Сечкарев, – четко разделены, в зависимости от социального происхождения, на хороших и плохих. Попытки смотреть объективно в этом отношении чрезвычайно редки. Чисто человеческие, индивидуальные конфликты отсутствуют полностью».

Поэтому нет ничего удивительного, что после такой операции с фактами истории советского искусства один из наиболее активных ревизионистов саркастически назвал литературу социалистического реализма «теоретической и практической пустотой».

А ведь советская литература известна всему миру. Горький, Шолохов, А. Толстой, Маяковский, Фадеев, Федин, Н. Островский и др. переведены на многие языки мира и пользуются огромной популярностью. Не случайно пришла такая популярность. Советские писатели прославляют человека, его любовь к труду, его стремление к миру, ненависть к войне. И эти идеи близки и дороги всему прогрессивному человечеству. Поэтому только фальшивым можно назвать утверждение тех, кто относит социалистический реализм к теоретической и практической пустоте. Плодотворность или несостоятельность того или иного направления в искусстве надо определять по его вершинным достижениям. Только в этом случае возможен научно обоснованный вывод.

На все эти размышления наводит книга А.И. Метченко «Кровное, завоеванное». Книга, повторяю, острая, полемичная, актуальная. Бесспорна серьезность и глубина многих положений и выводов ее. Неоценимы заслуги ученого и писателя, создавшего ее. И недаром эта книга пользовалась и пользуется такой популярностью, а автор ее увенчан Государственной премией СССР» (Москва. 1977. № 3).

Часть седьмая

ДВЕ НЕДЕЛИ В КАНАДЕ

(Март 1989)

1. Монреаль

Впервые мне пришла мысль о поездке за границу в 1977 году, когда я начал работать над документальной повестью о Тотлебене, о Плевне и Русско-турецкой войне 1877 – 1878 годов. Чуть ли не ото всех своих друзей и приятелей я слышал о поездках за границу, а мне как-то не приходила в голову эта чудесная мысль. И я подал заявку на творческую командировку в Болгарию, посмотреть Софию, побывать в Плевне, на Шипке, в Велико-Тырнове, Габрово, побывать в монастырях, познакомиться с болгарскими писателями. В МГУ, когда я учился, в 50-е годы много училось болгар. Некоторые из них стали писателями. Командировку я получил на две недели и побывал чуть ли не во всех городах, нужных мне для повествования. Конечно, мало что осталось от того времени, но все-таки дух того времени остался, местность, люди, болгарский язык.

Потом неожиданно для меня партком и Московская организация писателей направили меня в Великобританию вместе с Владимиром Солоухиным, моим давним знакомым и единомышленником. Это был 1978 год. Вызывали меня в какую-то комиссию по заграничным командировкам, скорее всего кагэбэшную, солидные люди высказывали мне доброжелательные советы. Желали удачи. Но в капстрану я ехал впервые, а потому встрече не придал особого значения. Поездка была поразительно интересной. С Владимиром Алексеевичем мы сели рядом в самолете, лететь всего лишь два с половиной часа, но время пролетело незаметно. У меня в то время всегда была плоская бутылка коньяка, у Солоухина весело заблестели глаза при виде бутылки, и не торопясь мы ее с удовольствием распили. И говорили, говорили все о нашем, русском.

Встретил нас в Хитроу наш переводчик и распорядитель сэр Джон Робертс, деликатный, умный, тактичный, великолепно знающий нашу литературу, особенно музыку. Стоило что-то потихоньку напеть, когда мы ехали в машине, которую чаще всего он вел сам, как он тут же вмешивался и почти всегда точно называл автора музыки и пускался в умные рассуждения о его жизни и успехах и неудачах. Я как раз тогда заканчивал книгу о молодом Шаляпине, и музыкальные фразы постоянно преследовали меня. Несколько дней мы пробыли в Лондоне, а потом отправились в Уэльс, в Суонсийском униврситете мы встретились со студентами и преподавателями и отвечали на вопросы. Зашел разговор о Киплинге. Солоухин с восторгом заговорил о его творчестве, но слушатели приняли холодно его восхищение. Я объяснил слушателям, что к Киплингу в Советском Союзе относятся неоднозначно, советские читатели знают, что он поддерживал колониализм великобританцев, и это уменьшает симпатии к нему. Мое выступление поддержали: ведь они – уэльсцы, валлийцы, автономная область, резко осуждают британцев за полноту власти в Великобритании и сохраняют свои национальные особенности, но Владимир Алексеевич не понял специфики полемики.

Мы побывали в Кардифе, Бирмингеме, встречались с учеными, писателями, политическими деятелями. При встречах нам дарили книги, и не по одной, а сразу несколько. Опытный Солоухин тут же мне посоветовал избавляться от них, иначе нас в самолет не пустят. Однажды мы ехали в электричке после одной из встреч с полными сумками книг, и мы якобы забыли их в вагоне, но нас тут же догнали и вновь вручили эти книги. Выступали по радио Би-би-си, получили тут же гонорар за выступление. На прощание нас приняли в Обществе дружбы Великобритании и СССР, Владимир Солоухин беседовал с председателем общества, бывшим премьер-министром, а мне пришлось беседовать с членами правления общества, которые были несколько удивлены, что я неплохо разбираюсь в полемике литературного движения, знаю не только Шолохова, но и Булгакова, отвечаю на любой вопрос не в официальной заскорузлой форме, а свободно, непринужденно. И мои собеседники с удивлением сказали мне, что думали, я лишь сопровождаю Солоухина как офицер КГБ, без которого, им казалось, никого не выпускают за рубеж.

Но самое интересное было в Оксфорде, куда нас пригласили для беседы, а главное, на университетский обед. Со мной сидел знаток русского языка, он учился в России, женился на русской и кое-что пояснял в нашей трапезе. Конечно, много было вопросов, особенно по Булгакову, но к этому времени в основном я уже закончил книгу о Булгакове и всерьез отвечал на их вопросы.

В Оксфорде жил в то время русский эмигрант Николай Зернов и подарил нам с Солоухиным свою книгу «Русское религиозное возрождение XX века», вышедшую в Париже в 1974 году, с надписью: «Виктору Петелину от Николая Зернова. Оксфорд, 24/Х/78». Джон Робертс тоже изъявил желание иметь эту книгу, автор продал ему за полцены: уже в то время я понял, что такое рынок...

Удивительные были поездки в Польшу, Италию, Францию, Восточную Германию, Монголию, Финляндию, Швецию... Разговоры, встречи, ответы на вопросы... Богатый опыт общения с иностранцами приобрел я за эти годы... А тут возникла у меня Канада...

Прекрасная и далекая Канада давно манила к себе, а имена знаменитых канадцев – Фарли Моуэта и Уэйна Гретцки – постоянно звучали в моем доме: я внимательно следил за рекордами хоккеиста, а для сына Алексея, увлекшегося всерьез экологией и животным миром, покупал книги знаменитого писателя, которого у нас часто издавали, и не случайно: его мысли и чувства были близки и нам, наконец-то понявшим, что наши природные богатства нужно сберечь для потомков.

Предложение о поездке в Канаду – словно счастливый лотерейный билет. Долго не мог поверить в эту явную случайность. Но со временем все стало приобретать четкие реальные очертания. Оказалось, что две серьезные канадские организации – Селкирк-колледж и Ассоциация канадцев русского происхождения – пригласили русских писателей для выступлений и встреч с канадскими школьниками, студентами, писателями, преподавателями, профессорами и просто с читателями, рабочими и служащими. Во главе делегации, куда вошли Василий Белов, Ольга Фокина, Александр Ващенко, ученый и переводчик, и автор этих строк, – Егор Исаев, депутат Верховного Совета и секретарь Союза писателей СССР. Как говорится, делегация представительная, если к тому же учесть, что Василий Белов зарегистрирован как кандидат в депутаты от КПСС.

Уже в Москве, получив программу встреч и выступлений, я понял, что предстоит нелегкая работа: ни одного свободного дня, все расписано по минутам. Но все-таки, тешил я себя, найдется же свободное время, может, попаду где-нибудь в театр, что-то посмотрю любопытное. В Лондоне был на рок-опере, в Милане – на «Фальстафе». В Канаде тоже должна быть хорошая опера, авось повезет.

Но так называемой культурной программы предусмотрено не было, а жаль. График поездки был так насыщен, что времени не хватало даже для сна, столь необходимого для восстановления потраченных сил. Так что иной раз вытащишь блокнотик, присядешь где-нибудь в укромном месте, а тебя уже разыскивают, ведут или везут в другое место, где заинтересованные люди снова тебя встречают, снова задают вопросы, снова берешь чашечку кофе и ведешь неустанную нить разговоров. И столько интереса видишь в глазах твоих собеседников, что пропадает, как по волшебству, усталость и с новой энергией отвечаешь на вопросы и задаешь в свою очередь свои. Во всем чувствуется огромный интерес канадцев к нашей стране: одна из корреспонденций в местной газете так и называлась – «Советские писатели несут гласность в Канаду».

Сейчас вспоминается только главное, только суть поездки да еще лица людей и мысли, которыми мы обменивались. А увидели мы столько, что трудно перечислить места, где мы побывали, невозможно перечислить людей, с которыми познакомились и поделились своими мыслями.

Перелет Москва – Монреаль прошел почти незаметно: в кресле было уютно, рядом сидел симпатичный Александр Ващенко, превосходно образованный научный сотрудник ИМЛИ, где много было общих знакомых, а на столике лежал только что вышедший третий номер журнала «Москва». И дело вовсе не в том, что здесь началась публикация моего сочинения о Федоре Шаляпине: почти не отрываясь, не замечая времени, я читал статьи Олега Михайлова «Окаянные дни» Бунина» и Михаила Антонова «Время устраивать дом». Столько об этих «Окаянных днях» я слышал от своего друга, потом читал их в зарубежном, конечно, издании, но вот теперь я читаю в популярном журнале статью об «Окаянных днях», автор призывает понять позицию Бунина, позицию «предельной внутренней честности и порядочности», с которой он описывает увиденное во время Гражданской войны и революции.

Дочитываю: «Идейный противник Октября, не принявший новую Россию, Бунин был и оставался патриотом и гражданином. Ибо таковые были по обе стороны баррикад в пору величайшей трагедии – гражданской войны, уроки которой нам еще предстоит долго и мучительно осмыслять» – и надолго задумываюсь: ведь действительно только новое мышление, которое легко и просто вошло в сознание каждого из нас, позволило допустить эти мысли до печатных страниц. Наконец-то о «Дневниках» Бунина заговорили в полный голос. А Михаил Антонов писал о марксистско-ленинской теории в различных ее аспектах без аллилуйщины и начетничества, заговорил так, как того заслуживает всякая теория, некоторые положения которой были опровергнуты практикой тяжких многолетних испытании. Статьи разные по стилю, по материалу, но обе, прочитанные одна за другой, захватывают тебя целиком и погружают в раздумья о пройденном Россией мучительном, драматическом пути к сегодняшнему дню.

«Марксистско-ленинская философия как принципиально атеистическое учение считает религию пережитком прошлого, признаком недостаточного развития человека или народа, общества. Это делает ее столь же принципиально неприемлемой, например, для многих прогрессивных партий арабского мира, которые стремятся сочетать стремление к социализму с положениями ислама. Иранский феномен, события в Афганистане и многие другие явления современности показывают, что и в этой сфере жизни человечества марксистско-ленинская философия не отвечает идеалам и чаяниям многих народов планеты. Только атеизм – это лишь отрицание. Одним отрицанием жить нельзя. Где же положительное начало взамен отринутого?

Если марксизм отбросил религиозные заповеди нравственности, то ведь его философия должна же была выработать полноценную им замену, ибо людям нельзя жить в этической пустоте».

Эти мысли не раз вернутся ко мне во время встреч и разговоров с духоборцами, которые входят в Ассоциацию канадцев русского происхождения. Уже в Монреале к нашей группе присоединились видные деятели этого движения – Кузьма Тарасов и Петр Самойлов, разговоры с которыми многое прояснили и высветили гораздо ярче, чем представлялось до сих пор.

А пока, как говорится, с корабля прямо на бал: наше консульство вместе с обществом Канада – СССР устроило прием, на котором нас ждали очень непростые вопросы. О перестройке, гласности, Ельцине, Сахарове. Не знаю, как моим коллегам, но мне особенно интересно было разговаривать с профессором Александром Федором, который, оказывается, не раз бывал в Советском Союзе, специализируется в области русской литературы и хорошо осведомлен о наших противоречиях и сложностях. По моим ответам на его острые вопросы, скорее всего, он убедился, что у нас действительно идет перестройка. А спрашивал он и о Булгакове, и о Шолохове, и об истоках нашей революции, то есть как раз о том, что и меня последнее время особенно интересует и волнует. Опасаясь, что в этой суете я не на все вопросы мог ответить обстоятельно, послал ему из Кастлгара, нашей главной «резиденции» в Канаде, где происходили основные события, свою книгу «Мятежная душа России»: может, эта книга дополнит мои ответы.

2. Калгари

А с этого приема – в гостиницу, недалеко от аэропорта. Утром следующего дня мы отбывали в Калгари. Приземлились в Торонто, походили по книжному магазину аэропорта: Фарли Моуэта и здесь много издают. И вот он, Калгари, знаменитый город, принимавший недавно зимнюю Олимпиаду, а сейчас горько переживающий прощание с Уэйном Гретцки. Здесь мы встретились с главным координатором нашей поездки – профессором Гордоном Тернером, крепко сбитым молодым еще человеком, похожим скорее на шкипера из полюбившихся приключенческих романов, чем на профессора. Вскоре мы убедились в его блистательных организаторских способностях – под его руководством мы действовали безотказно.

Ну что такого – приехать к Бобу Сталворти в его дом, посидеть в его хорошо обставленном кабинете, поговорить о положении канадских и русских писателей, узнать, что его литературная работа оплачивается очень скудно, живет он на средства своей жены, преподавательницы в колледже, он продемонстрировал работу своего личного компьютера, написал, что-то поправил и тут же исправленный текст появился на экране; потом еще проделал некоторые манипуляции – и снова появился исправленный текст. Компьютеры, как и некогда пишущая машинка, повсеместно вошли в быт канадского писателя.

От Боба, скромного и симпатичного парня, поехали мы в колледж, где собирались канадские писатели, преподаватели школ и колледжа. К моей радости, многие из них говорили по-русски – это канадцы русского происхождения, духоборы (ныне сами себя они называют духоборцы), сохранившие память о своих предках, сохранившие свой язык, обычаи, а потом, как мы убедились, и русские песни, и высокую хоровую культуру прежней России.

Говорили обо всем, что может заинтересовать только что познакомившихся людей, – и прежде всего о житье-бытье, об уровне жизни у них и у нас, о программах школьных, о занятости, о свободном времени и чем его занять. Все это очень интересно, но я вслушивался в медленную, просторную русскую речь и думал, что так вот неторопливо и основательно говорили и мои предки, на таком вот богатом интонациями русском языке. Иногда русские канадцы смущались того или иного сохранившегося у них диалектного слова, чувствуя, что мы не употребляем эти слова, как «устаревшие», а мне тоже было чуточку неловко, что многие слова забыты нами, живущими в Москве. А вот Егор Исаев оживился, вслушиваясь в их речь: «Да это ж мой родной воронежский говор, те же слова, та же интонация. Вы ж мои земляки, выходит. Вы ж воронежцы?»

После официальных приветственных речей – торжественная церемония посвящения в ковбои с водружением на нас Белой Шляпы и вручением грамоты, удостоверяющей право на ношение этой шляпы. Весело и забавно было видеть эту церемонию, сразу внесшую необходимую разрядку, а уж потом – снова разговоры, знакомства, новые разговоры.

А потом – опять в машину и на ранчо Алексея Вышлева, где мы услышали прекрасное исполнение псалмов духоборцев. Огромный дом, богатая обстановка, а хозяин в одиночестве доживает свой век, летом, конечно, жизнь его становится интереснее, а сейчас, пока поля под снегом, вспоминает свою молодость, собирает родственников под свое крыло, благо такая радость – русские писатели впервые останавливаются в его доме. Так вот и разговариваем, узнаем друг о друге.

Ночевать нас отправили к Кабатовым, Алексею и Василине, и тут вспыхнули новые разговоры: она – художница, он – главный бухгалтер солидной фирмы в Калгари. Ну как же не расспросить о житье-бытье, к тому же и десятилетний Матвей полон удивления, что русские из далекой России такие же нормальные дяди, как и канадцы, так же хохочут, что-то говорят серьезное, а потом снова весело переглядываются с родителями, понимая друг друга с полуслова: надо, надо, думает Матвей, учить русский язык, язык моих предков. Надеюсь, такой вывод сделал Матвей, вслушиваясь в русскую речь.

Возвращаясь в Калгари на следующий день, посмотрели индейскую резервацию, олимпийские сооружения, где недавно проходили Олимпийские игры, кое-что узнали о положении индейцев в Канаде. Оказывается, каждый индеец получает от правительства около 600 долларов ежемесячно, но есть и такие, которые тратят их на виски. Так что и здесь много проблем, рушится и здесь что-то такое, что скрепляло их родовую связь.

3. Эдмонтон

Прием у президента писателей провинции Альберта Ариты ван Херк, чтение наших сочинений в колледже, длинный переезд в Эдмонтон, а по дороге встреча с писателями и издателями в уютном ресторанчике, деловые и веселые разговоры, в Эдмонтоне нас ждут хозяева квартир, где нам предстоит провести две ночи. Но ведь нужно познакомиться: кто ты и откуда, есть ли семья, какие книги ты написал и что тебя вообще интересует в Канаде? А что пишете вы? Какие темы захватывают вас? Моя хозяйка в Эдмонтоне – канадская поэтесса, говорит только по-английски, и помогает понять нам друг друга славный Иван Иванович Веригин-младший, сын председателя Ассоциации канадцев русского происхождения. Филос – поэтесса, ее волнует проблема – как отстоять независимость женщин, дать ей такие же права, какие есть у мужчин. Но, возражаю я, вы же не хотите таким образом лишить ее того, что она предназначена делать в жизни – рожать и воспитывать детей. Права у всех женщин в Канаде есть, право на труд, на образование и пр. и пр., мы не раз видели во главе городского управления женщин, но есть существенные различия между мужчинами и женщинами, и их не удастся никому исправить. (Как я ошибался в то время: в «Комсомольской правде» за 9 апреля 1989 года есть сенсационное сообщение о том, как девушка после операции стала мужчиной и женилась на любимой!) Разговоры, споры, обсуждения – до глубокой ночи, а утром следующего дня – знакомство с писателями Эдмонтона, встреча с директором крупной издательской фирмы, визит в парламент провинции Альберта, беседа с министром культуры, обед в ресторане с заместителем министра и его помощниками, чтения в библиотеке Эдмонтона, а перед этим – интервью для телевидения, потом – прием, данный в честь русских писателей, и быстрее в машину: в оперном театре заканчивается первое действие «Эликсира любви» Доницетти, успеть бы на второе. И действительно радость моя была безмерной: наконец-то можно отдохнуть, наслаждаясь прекрасными голосами исполнителей этой комической оперы...

На следующий день, 14 марта, выступали в университете Альберты на факультете славянских и европейских языков. Потом студенты, преподаватели, профессора задавали вопросы, как всегда, и очень серьезные, а порой и наивные, свидетельствующие о недостаточном знании положения в нашей стране в различных областях ее развития. Но разве можно за каких-нибудь два часа рассказать о сложнейших и противоречивейших проблемах нашего исторического развития, рассказать о Шолохове, Горьком, Булгакове. А столько было интереснейших вопросов, таких, что хоть тут же открывай спецкурс по современной русской литературе или спецкурс на тему: «Русская революция и культура».

Одно можно было сказать после этой встречи: русская литература, культура, философия, искусство по-прежнему очень интересуют и привлекают внимание. И нужно приехать сюда с циклом лекций...

А после обеда – прощай, Эдмонтон! Прощайте, все те, кто дарил нас доброй улыбкой, добрым словом, хлебом-солью. Навсегда останется в памяти и один из самых больших магазинов, в котором мы увидели не столько богатство различных товаров, сколько любовались теми, кто пришел сюда отдыхать: к их услугам были и огромный бассейн, в котором, как говорят, плавали акула и веселый дельфин; увеселительные горки, стремительно делающие такие виражи, что никто из нас не решился попробовать прокатиться на них. «Бесплатно», – лукаво улыбалась помощница директора всего этого замечательного комплекса. Говорят, что нечто подобное будет у нас под Ленинградом, над проектом уже работают, дескать, канадские и американские проектировщики. Только в это ли надо сейчас вкладывать такие огромные деньги? Не подождать ли с этим?

4. Кастлгар

И снова – дорога в Калгари, а там через Скалистые горы в Крестон, Кастлгар – «столицу» нашего пребывания в Канаде: здесь мы пробыли пять дней.

В Кастлгаре, Нельсоне, Салмо, Гранд-Форксе, небольших городах Кутнейского региона, мы читали свои сочинения, но главным образом выступали в школах, отвечали на вопросы, встречались с учителями и руководителями регионального школьного совета.

– Что вам так понравилось в Канаде, что вы хотели бы увезти от нас? – спросили на одном из уроков.

– Хороший вопрос... Действительно, в вашей стране много прекрасного. Ну, Уэйна Гретцки вы, конечно, не отдадите.

– Нет! – завопили девчонки и мальчишки.

– А если говорить серьезно, то мне пришлось по душе то, что у вас в школе среди преподавателей много мужчин (из 32 – 28, как мне потом сказал директор). Так и во всех школах, где мы побывали. У нас 90 – 95% в школах работают женщины, учительская профессия в нашей стране перестала быть престижной, только сейчас это чуточку поправляется. А вот недавно из газет я вычитал: в Швеции заседал парламент, получив данные, что в школе мужчин менее 94%. Точный процент сейчас не помню, но сам по себе факт примечательный, в Швеции считают, что учить детей прежде всего должны мужчины. И если их количество в школах уменьшается, то для нации это уже чрезвычайное происшествие.

Были и другие вопросы, интересные, глубокие, наивные, вызывающие у нас досадные улыбки: как мало знают о нас в Канаде.

– Как одеваются ваши дети? Какую музыку любят? Каким спортом занимаются? – вопросы так и сыпались на нас.

Открытые, доброжелательные, симпатичные, смелые лица как учащихся, так и преподавателей располагали к откровенной и честной беседе, без всяких недомолвок и пустозвонства.

Сейчас вспоминаешь эти беседы и жалеешь, что не было магнитофонной записи: много поучительного могли бы извлечь из этих вопросов и ответов, тем более что среди отвечавших – Василий Белов, Егор Исаев, Ольга Фокина, которых давно, хотя бы по родительскому долгу, волнуют вопросы обучения и воспитания не только собственных детей, но и детей вообще как будущего нации.

А потом к нам подходили и на ломаном русском языке называли себя: Дьяков, Чернов, Каныгин. Что же вы так плохо знаете русский язык – ведь это язык ваших предков? Нет школ, где бы учили русскому языку. А дома – совсем не то. Так вот и получается, что уходит русский язык из семей канадцев русского происхождения.

Горько сожалеют родители, но что можно поделать, если от местных властей невозможно добиться равноправия русского языка в школах с другими иностранными языками.

И возникает вопрос: выживут ли духоборцы в Канаде, не исчезнут ли они через два-три поколения: внуки тех, кто нас встречает хлебом-солью, уже забывают свой родной язык и уже почти ничем не отличаются от канадцев иного происхождения. И в этом регионе идет борьба за преподавание русского языка в младших классах, но лишь в Кастлгаре ребят учат русскому языку в школе. Вечером они участвовали в концерте и пели, и читали стихи на русском... Душа радовалась, глядя на их светлые, такие славные личики.

Кто же они, духоборцы? В наших разговорах мы постоянно возвращались к истокам этого своеобразного религиозного движения в России, его основным историческим вехам, его главным заповедям, к тому времени, когда первые духоборцы оказались в Канаде, с чем они столкнулись на первых порах и как они сумели выжить в суровых обстоятельствах, которые выпали на их долю.

«Живи так, чтобы и другие могли жить счастливо!» – вот простые слова, в которых выражена общая цель современных духоборцев.

И эти слова ничуть не противоречат тому, что давно уже было заложено пионерами этого религиозно-философского течения общественной мысли России.

Первые упоминания о духоборцах восходят ко временам Петра Великого. Но современная их история по-настоящему начинается в конце XIX века, когда во главе духоборческого движения встал Петр Васильевич Веригин, который за свое непокорство властям был сослан в Сибирь. Страстный, сильный, убежденный в своей правоте, Петр Васильевич наставлял своих единомышленников: откажитесь от наемных работников, перестаньте пить алкогольные напитки и курить, есть мясо. Труд должен быть честным. Если есть лишнее, то поделитесь со своими братьями и сестрами. В начале 1895 года Веригин призвал духоборцев не присягать царю Николаю II, как человеку, олицетворяющему Власть, порождающую насилие: «Всякая организация, установленная насилием, считается незаконной» – так сформулирован один из общих взглядов Христианской общины Всемирного братства. И допускает полнейшую свободу всему существующему. До сих пор в домах духоборов нет даже охотничьих ружей, хотя медведи частенько спускались с гор, заросших лесом, и лакомились медом на пасеке, совсем недалеко от дома.

– А что с ними поделаешь? Пошумишь-пошумишь, он убежит, а ночью или рано утром все и доест. Пришлось отказаться от пчел, – махнул рукой Григорий Дьяков, в доме которого я прожил пять дней.

Мне так и до сих пор неясно: что в этом жесте? Больше сожаления или досады, наивного удивления или сочувствия к медведям. Просто духоборцы свято чтут одну из заповедей своего учения – никакого насилия: «Христос в своем учении обличал и разрушал военщину. Так я понимаю жизнь и учение Христа, – писал своим братьям и сестрам П.В. Веригин из ссылки. – И уместно духоборцам, как христианам, совсем отказаться от военной службы. Я считаю своей обязанностью сказать вам это, чтобы вы отказались идти в солдаты и не участвовали ни в каких военных действиях, хотя бы косвенно. Оружие, какое есть у духоборцев – ружья, револьверы, сабли, кинжалы, которые они приобрели, удаляясь от учения Христа, собрать в одно место и в знак непротивления злу злом и в исполнение заповеди «не убий» предать сожжению».

29 июня 1895 года духоборцы, вняв советам своего вождя, в трех селениях сожгли собранное оружие, а духоборцы, служившие в армии, отказались от службы в день Пасхи, за что были жестоко наказаны: секли розгами, а потом сослали в Сибирь. Жестокое наказание понесли и те, кто сжег оружие, их лишили имущества, сослав в дикие, необжитые места Кавказа. Так началась борьба духоборцев против милитаризма, против насилия как формы организации человеческого общежития.

В 1899 году семь тысяч духоборцев с помощью Льва Толстого и его последователей переселились в Канаду. А через три года сюда же прибыл Петр Васильевич Веригин, освобожденный из ссылки в Сибири, и под его руководством была создана Христианская община Всемирного братства. В Британской Колумбии была куплена земля, построено около 90 сел в Кутнейском округе, построили фабрики, лесопильные заводы, мукомольные мельницы и другие предприятия. Молодой Канаде очень кстати пришлись совестливые и работящие русские духоборцы. «Труд и мирная жизнь» – таков был главный лозунг духоборцев того времени.

Шло время... Петр Васильевич при загадочных обстоятельствах погиб от взрыва самодельной бомбы. Духоборцы Канады признали его сына Петра Петровича своим духовным вождем. И он внес некоторые перемены в жизнь общества: в 1934 году состоялся первый общедухоборческий съезд, принявший Декларацию Союза Духовных общин Христа Канады, в которой были изложены основные принципы духоборческого вероучения, их отношения к окружающему миру.

Некоторые положения этой Декларации звучат остро и злободневно, а потому я, опуская обычные постулаты религиозного учения, хотел бы обратить внимание на то, что и сегодня всем нам помнить желательно: «Торжественно заявляем, что мы не допускаем никакого насилия человека или человеков – человеком или человеками – ни при каких обстоятельствах и ни по каким причинам и доводам. Всякая личность, группа личностей, партии или власти от человеков и всякий, кто бы он ни был, провозглашающий борьбу против войны и о недопустимости ее, и одновременно соглашающийся на убийство одного человека, ради каких бы то ни было интересов, – есть ложь и лицемерие и не что иное, как «закваска фарисейская». Жизнь одного человека равноценна жизни массы человеков. Заповедь Божья гласит: «Не убий». Христос разъясняет и предупреждает: «Никакой человекоубийца не наследует жизни вечной». Война, массовое убийство, есть сумма слагаемых, где допустимо убийство одного человека, там неизбежно является допустимым убийство и многих, то есть война».

И это говорилось в 1934 году, когда война день ото дня становилась неизбежной и неотвратимой, и духоборцы в мирной и далекой Канаде, наблюдая за ходом мировых столкновений, призывали к терпимости, призывали людей вспомнить о бесценности и неповторимости каждой человеческой жизни.

И еще один важнейший принцип организации своей жизни духоборцы провозгласили в той же Декларации: «Современный мир, род людской, разложился на неисчислимое множество группировок, следуя за лозунгами и программами политических партий. Всякая политическая партия борется с другой не за благо и достояние народа, а за власть над народами, со всеми последствиями, как «наваждение дьявольское». Члены Союза Духовных Общин Христа никакой политической партии не признавали и не признают. В ряды партий не входили и войти не могут. Голосов своих при выборах никому не давали и дать не могут, а посему никакой ответственности, как перед Богом, так и перед народом за действия как бы то ни было от человеков власти поставленной не несут. Члены Союза Духовных Общин Христа суть сверхпартийны, отдав не только свои голоса, но плоть, кровь и душу единому и незаменимому блюстителю душ и сердец человеческих – Господу и Спасителю Иисусу Христу, тем самым достигнув полной свободы, перейдя от рабства тления в свободу славы детей Божьих. Мы заявляем во всеуслышание: «Познайте истину, и истина освободит вас».

Это Декларация, но и в повседневном сегодняшнем быту духоборцы свято соблюдают некогда провозглашенные принципы и правила, особенно – труд и мирная жизнь.

Мы жили в семьях духоборцев, читали им свои произведения, а потом долго-долго разговаривали с теми, кто подходил к нам, и мы по «капельке» собирали их жизненный опыт. Доброта так и светится на этих русских лицах, не униженных каким-либо недовольством, корыстью, завистью, недоброжелательством. Они всегда довольствуются тем, что у них есть.

Наконец в зале Бриллиантского культурного центра в Кастлгаре состоялась конференция канадских и русских писателей на тему «Писатель и общество», каждому из нас дали более конкретные темы, чтобы не было неизбежных повторов. Я, в частности, говорил на тему «Советский писатель и другие культуры в прошлом и сегодня». За отведенные мне двадцать минут я рассказал о Евгении Замятине и его замечательном романе «Мы», который оказал несомненное воздействие не только на Олдоса Хаксли и его роман «О дивный новый мир», но и на роман «1984» Джорджа Оруэлла. Это разные романы, но в их структурах много общего: три художника ненавидят тоталитарные режимы и со всей художественной силой и остротой обрушиваются на все то, что унижает человеческое достоинство, что нивелирует человеческую индивидуальность, что подавляет ее, заставляя испытывать страх, боль, раболепие, пресмыкательство перед сильными мира сего.

Привлекло всеобщее внимание выступление писательницы Джаннет С. Армстронг, индианки по национальности. Она объяснила собравшимся, почему коренные народы Канады, североамериканские индейцы, не желали ассимилироваться в западноевропейской культуре. Прежде всего потому, что индейские народы обладали своей самостоятельной и своеобразной культурой. Вся история колонизации Канады, североамериканских индейцев – это история о том, как принуждали коренных жителей страны признать ценности западноевропейской культуры. Не было и речи о взаимопонимании, взаимообогащении. Всем тогда казалось необходимостью «цивилизовать» «диких варваров» в силу своего расистского убеждения о национальном превосходстве белых, а самые лучшие из белых стремились проявить некое опекунство «младших» братьев: дескать, надо помочь коренному населению подняться до вершин европейской культуры. Но европейские ценности оказались чужды и неприемлемы нашему народу, и воздействие их на нашу культуру и наши ценности было губительным. Последние сто лет наш народ, находясь под неустанным давлением культурного империализма, стремился лишь выжить и сохранить то, что было возможно.

Она с омерзением отрицает неравенство, равнодушие, эгоизм, которыми питается западная культура. И никогда не откажется от тех древних ценностей, которые утверждал в течение веков ее народ:

– В культуре нашего народа основой человеческой цивилизации является способность быть выше жестокого варварства, умение застраховать, уберечь каждого члена общества в хорошем состоянии здоровья и личностной полноте. Исследования ранних культур в Северной Америке подтверждают данные, что коренные народности успешно использовали в своих обществах социальную гармонию и благополучие, которые немыслимы в данное время. Большие социальные группы, исчислявшиеся в сотни и тысячи их членов, жили вместе в мире и покое без полиции, тюрем, учреждений для умственно больных. В нынешнем обществе группы даже из ста человек могут оказаться потенциальными нарушителями без четкого контроля за соблюдением их законов. Истории о старом Западе подтверждают это.

На каждом шагу мы видим неравенство: один может гулять с пуделем, ошейник которого инкрустирован настоящими бриллиантами, а десятки людей в это же время выстаивают в очереди, чтобы получить горсть пищи себе и детям своим. Какая же культура варварская? У меня сомнений нет. Мой же народ утверждал веками своего существования главную нравственную ценность – благополучие всех остальных людей выше моего личного, и эти ценности важнее всего остального в мире. И еще – в моем народе утвердилось понимание, что мы, как люди, зависимы от окружающей нас природной жизни, и наша жизнь, и здоровье наших детей. И когда я сравниваю отношение моего народа к природе с отношением к природе наших «старших» братьев, европейски цивилизованных народов, у меня возникает вопрос: кто же именно нуждается в обучении и цивилизировании? Уж вы-то знаете, что каждый индеец обожествляет природу, хранит и бережет ее. Мне ясно одно, что нужно наводить мосты между различными народами. Но строительство мостов – акт двухсторонней трудной работы. Я намерена стоять на середине моста, построенного моим народом, и говорить – стройте теперь и вы свою часть моста, тогда и только тогда мы сможем по-настоящему, искренне обогатить оба наших мира.

Некоторые мысли Д. Армстронг перекликались с высказанными мыслями Кузьмы Тарасова, канадца русского происхождения. Он выступал от имени духоборцев, которые много лет тому назад пытались с твердой решимостью освободить мир от оружия, от насилия как средства решать международные и внутренние вопросы жизни на земле. Философия духоборцев, их нравственные законы и отношение к природе в чем-то весьма существенном перекликаются с жизненными принципами североамериканских индейцев:

– Сегодня «хлеб, соль и вода» как символ нашего «хлеба насущного» напоминают нам, что мы все достойны иметь основные потребности жизни. Как человеческий род мы достойны употреблять плоды нашей окружающей среды и нашего труда благоразумным способом. Следовательно, на нас лежит ответственность относиться к нашим естественным богатствам с осторожностью. Это значит заботливо хранить наше недолговечное окружение, наши прекрасные леса, наши воды, наши деревья и воздух, которым мы дышим. Эти драгоценные природные ресурсы должны бы быть использованы не с намерением эксплуатации их, но чувствуя за собой должность управителей. У нас есть всего в обилии, если мы будем смотреть на себя как на часть целого, как часть нашей вселенной, а не как эксплуататоры и завоеватели. Больше и больше людей начинают понимать, что мы должны возвратиться к мудрости наших ранних пионеров и ухаживать за нашей окружающей средой как за дорогим другом.

Много интересного высказали в своих выступлениях и Том Вейман, и Кристиана Ганнарс, и Билл Валгардсон. Все они говорили о бедственном положении писателя в Канаде, о малых тиражах, о невозможности существовать на гонорары от своих книг; каждый из них непременно чем-нибудь занимается в жизни, чтобы заработать на жизнь, а литература – это та часть жизни, без которой они просто не могут себе представить жизнь полноценной. Чаще всего писатели в Канаде преподают в школах, колледжах, университетах, а в свободное от службы время пишут свои стихи, поэмы, повести, романы. Лишь такие, как Фарли Моуэт, могут себе позволить жить литературным трудом.

Интересный, серьезный, многопроблемный получился разговор между русскими и канадскими писателями, и мы, оказывается, в более выгодном положении у себя на родине, при всех несовершенствах и бедах нашей жизни, чем канадские писатели в такой богатой и ухоженной стране. (В то время я даже представить не мог, что и мы, русские писатели, вскоре окажемся в таком же положении, как и канадские.)

И так уж получилось, что в заключительный день нашей дискуссии выступил Василий Белов, и его выступление прозвучало как итоговое с нашей стороны.

Да, ему понятны многие проблемы, поставленные здесь канадскими писателями. Что-то сходное происходит и у нас, в России.

– Я с большим интересом прослушал все выступления. Вот Том Вейман рассказал о том, как он однажды заговорил на пароме с рыболовом-водителем и узнал от него, что он живет как раз там, где живет знаменитый писатель, его друг. Вы помните. Том Вейман спросил о нем. И что же? Рыболов сознался, что знает его, но в его тоне послышалось такое презрение, которое можно выразить лишь к самым ненавистным людям в обществе. Что ж, такие люди есть и у нас, они тоже с юмором относятся к писателям, считая, что это бездельное дело, что это все не нужно никому, что это забава, а еще говорят, что мы много денег получаем. В общем, они относятся к нам снисходительно, я бы сказал. Есть такие. Но большинство читателей очень заинтересованно относятся к нашей деятельности. Даже слишком заинтересованно. Я хотел сказать о том, что культура и идеология – это совсем разные вещи. О том, что мы иногда путаем культуру с идеологией. Очень часто бывает так, когда идеология покорила культуру, в том числе и литературу. Но вот по моим наблюдениям, на Западе, и в Северной Америке в частности, ограничения до последнего времени были ограничениями идеологического характера. Но запрет есть запрет – это одинаково действует на писательскую работу. Я был приятно удивлен выступлением Кузьмы Тарасова, который говорил, что перестройка подействовала не только на развитие событий у нас в стране, но и за рубежом, в частности в Северной Америке. Я думал, что она до вас не дошла. Я еще был удивлен тем, что духоборы, ваша община, сохранили в такой чистоте язык русский. И сохранила верность своим вождям идеологическим, своим духовным представлениям прошлого, и мне было очень приятно узнать, что главная идея – идея непротивления злу – торжествует среди вас. Ваши предки, раньше многих, объявили оружие вне закона, как духовного и нравственного закона, и бросили винтовки, символически сожгли оружие вообще. Наверное, тогда никто и не предполагал, что эта идея разоружения будет так интересна и нужна именно в наше время, когда мы тоже боремся за разоружение, когда альтернативы разоружению не существует. И мы все теперь знаем, что, если мы не разоружимся, не бросим оружие, мы просто погибнем. Физическое насилие вообще не может решить никаких человеческих проблем. Это доказал опыт всего нашего человечества. Но существует не только физическое насилие, существует и духовное насилие, и оно не менее опасно. Вот я был очень взволнован заявлением Джаннет Армстронг, которая говорила о противостоянии культур. Но я не согласен с ней в том, что культуры народные, человеческие так непримиримы. Мне думается, что национальные культуры не противоречат друг другу, а дополняют друг друга, помогают и развивают. Культура исчезает, если она не национальна. В этом я убежден! Я сравниваю мировую культуру с оркестром, где каждому инструменту отведена своя партия и свое звуковое звучание. (Вот уж никак не могу согласиться с этим сравнением: мировая культура и оркестр? Кто дирижирует мировой культурой? А без дирижера оркестр рассыпается на отдельные инструменты. – В. П.) На мой взгляд, противостоят не сами культуры национальные, а идеологии, национальные и социальные группы. И в этой связи можно спросить: «А что такое культура вообще?» Если это всего лишь число издательств, газет, мощность радиостанций, киностудий, тогда, конечно, говорить о равноправии культур очень трудно. Конечно, тягаться с вашим южным соседом в этом смысле абсолютно бессмысленно. Невозможно! Но культура, к счастью, совсем не то, что мы иногда называем культурой, не те технические атрибуты, материальные атрибуты. Нечто другое, основанное на духе человеческом, на сердце человеческом. На мой взгляд, культура основана на религии, на народной музыке, на национальном языке, на всем быте народном. Вот эта культура и будет подлинной культурой, а не та, которая зависит от техники. И тем не менее технические средства не мешают культуре. Но уж очень оскорбляет зависимость от таких технических средств, как микрофон, например. И я разделяю тревогу индейской писательницы по этому поводу.

Василий Белов высказал мнение и о том, кто может быть писателем: прежде всего нужно иметь природный талант; писатель должен быть физически здоровым, «слабому человеку нечего делать в литературе»; необходима и обычная совесть человеческая.

– Вот меня тут мистер Гордон Тернер расхвалил слишком, мне стыдно стало. И я считаю, что писатель должен пройти не только огонь и воду, но и медные трубы тоже. Вы знаете, что такое медные трубы. Если писатель прошел медные трубы, то есть фанфары, звон оркестра, если он выдержал испытание похвалой и сохранил сам себя – испытание известностью, испытание славой, испытание деньгами, испытание, словом, многими вещами, то есть прошел медные трубы, – то он, может быть, станет писателем настоящим. Очень многие, имея талант и здоровье, не выдерживают третьего условия – медные трубы – и становятся не писателями, а чем-то таким непонятным. В прежние эпохи не нужно было того условия для писателя, которое упомянула Кристиана Ганнарс, это мужество («Те, которые не могут быть отважными, не должны быть писателями» – вот что сказала Кристиана Ганнарс. – В. П.). Сейчас нам без мужества и терпения невозможно.

Я считаю, что наша литература, русская литература, выдержала испытания очень многим и все же не потеряла совесть и во многом была причиной тех перемен, которые сейчас происходят в нашей стране. Какие перемены? Перемена произошла прежде всего в том, что цензурные запреты если не исчезли совсем, то значительно ослабли. Но трудности писательские исчезли только лишь на малую долю. По-прежнему писателю требуется мужество и в общественном плане, и в личном, и в творческом.

В чем наши разногласия сейчас в нашей советской литературе? И в частности, в русской литературе? Поскольку я пишу на русском языке, я хочу остановиться только на русской литературе.

Наши писатели сейчас очень заметно разделились. Особенно в Москве и в Ленинграде. С одной стороны действуют авангардисты, с другой – реалисты-традиционалисты. Авангард поднял голову не только в литературе, но и в живописи, музыке и во многих других сферах культуры. И порой очень трудно удержаться на плаву, поскольку у нас сейчас авангардистам полная свобода предоставлена, и писателям серьезным, реалистам, порой очень трудно приходится. Я отнюдь не хочу сказать, что среди авангардистов нет людей талантливых. Но, к сожалению, авангардисты ведут себя слишком агрессивно. Большинство наших литературных журналов находится под влиянием именно этих сил. Так вот странно перестройка коснулась наших журналистских и писательских дел. Меня спрашивали, что волнует сейчас писателей советских, русских в частности. Писателей настоящих тревожит то же самое, что и раньше. Таких писателей в общем-то не стоит призывать перестраиваться. Они сами перестроятся и сами сделают все, что нужно. У нас очень в моде сейчас так называемая ретроспективная литература, эмигрантская литература. Я имею в виду эмигрантскую авангардистского толка. Но вместе с авангардистскими и прочими «истами» печатаются и такие писатели, как Иван Шмелев. Ну, насчет Набокова не знаю. Я его не очень люблю, хотя и признаю его за большого писателя. У нас он сейчас в большой моде. Это хорошо, что сейчас многое печатается из того, что не печаталось раньше. Но, на мой взгляд, далеко не все высокохудожественное. К чему такая торопливость, которую проявляют некоторые журналы: лишь бы напечатать что-нибудь эмигрантское.

Меня лично интересует тема историческая. Я пишу книгу о раскулачивании, которое произошло в конце 20-х и в 30-х годах. И еще меня и моих друзей интересует тема экологии. Приходится откладывать рукопись романа и браться за статью в надежде, что таким путем можно быстрее добиться утверждения своих мыслей в общественном сознании. Нельзя откладывать то, что прямо стучится в сердце, нельзя молчать, когда происходит на твоих глазах что-то неправильное, порой ужасающее.

Я глубоко убежден, что человечество еще века два тому назад пошло не по правильному пути. Оно выбрало не лучшую цивилизацию – цивилизацию потребительскую, цивилизацию комфорта, цивилизацию технического прогресса. А не ту цивилизацию, которая созидательная, а не потребительская. Мы слишком усиленно используем природные богатства. Если мы немножко ослабили опасность вооружения сейчас благодаря усилиям многих людей, то опасность экологическая ничуть не ослабла, а с каждым днем все нарастает. На мой взгляд, человечеству, если оно хочет выжить, рано или поздно придется вернуться к простому и проверенному веками естественному крестьянскому замкнутому, а потому безвредному, циклу. Нам, рано или поздно, придется отказаться от многих видов комфорта. Поверьте мне, что так думают не только те писатели, которые связаны с деревней. Мы должны знать, что на земле ежедневно исчезает один из так называемых биоиндикаторов. Так называют ученые виды животного мира. Об этом говорят и западногерманские, и японские ученые. Одна треть экологических видов на земле исчезнет к 2000 году, если мы не изменимся. И вот все это заставляет откладывать рукописи романов и прочих художественных произведений и заниматься обычной газетной работой. И я согласен с теми, кто высказывает опасения исчезновения нашей Земли вообще. Возможность такая есть, но есть возможность и нашей победы. Победы над этим технократическим процессом. Нам просто не из чего выбирать. Нам придется выбрать жизнь, а не смерть. И свою веру в то, что мы выживем все же на этой земле, откажемся от многих неверных и гибельных представлений, я выразил вот в этой книге. Она называется «Лад», которую я хочу преподнести вашему культурному центру, где мы имели удовольствие встретиться не только с канадскими писателями, но и с нашими читателями. Может, кто из вас и прочитает эту книгу.

Потом – вопросы и ответы. Прощальные речи и организаторов этой встречи, и читателей, собравшихся здесь, а от нашей делегации выступил Егор Исаев:

– Дорогие канадцы! Дорогие наши русские соотечественники! Спасибо вам! Я чувствую, что и ваши слова, и наши слова дружбы, взаимной симпатии шли не только с языка, а прямо с сердца. Есть очень короткое слово – вместе, а есть столь же короткое слово – рядом. Бывает такая ситуация: рядом, да не вместе. А бывает такая ситуация: далеко, да вместе. Вот эту расшифровку душевную, поведенческую расшифровку этих слов мы и чувствовали всей душой, всей мыслью, всем дружественным сердцем к вам. Не знаю, как другие, но я уезжаю отсюда значительно богаче, чем был, богаче теплом человеческим, красотой. Спасибо!

И последние дни нашего пребывания в Канаде также были насыщены встречами, выступлениями, разговорами. Особенно запомнился мне очень интересный разговор в Ванкувере с Владимиром Б. Острый, умный полемист, он много справедливого высказал по поводу нашей перестройки. Он, судя по всему, крупный ученый и бизнесмен, внимательно следит за тем, что у нас происходит. И то, что происходит, не всегда он одобряет: бюрократия ваша сдерживает развитие контактов с передовыми фирмами Запада, предпочитают иметь дело с теми, кто подешевле продает устаревающие технологии...

Но об этом как-нибудь в другой раз.

Апрель 1989 года

Часть восьмая

НОВЫЕ ВРЕМЕНА

1. «Быть самим собой»

(Московский литератор. 1987. 1 мая)

Сегодня в рубрике «Писатель за рабочим столом» на вопросы корреспондента «МЛ» отвечает критик и прозаик Виктор ПЕТЕЛИН.

– Виктор Васильевич, в прошлом году у вас вышло три «толстые» книги: «Россия – любовь моя», «Мятежная душа России» и «Михаил Шолохов», одна «тонкая», огоньковская, – «Возвращение мастера», статьи о М.А. Булгакове. Согласитесь, для одного года – это богатый урожай?

– Так бывает, видно, не только у меня... Книги «вылетают» из планов, а потом сталкиваются в одном году. А перед этим три года – 1983, 1984, 1985 – ничего не было: то пусто, то густо... Да и вот выход этих книжек, если разложить полученный гонорар на эти четыре года, – так, скудные крохи, которые не обеспечивают жизнь даже будущего года. А все потому, что авторское право давно уже устарело.

– В конце книги «Михаил Шолохов» стоят две даты: 1955 – 1985 гг. Получается, что эту книгу вы писали тридцать лет? Скажите, как вы начинали свою работу в литературе? И еще: книга острополемична, вы спорите с такими авторитетами, как Л. Якименко, Н. Лежнев и многие другие.

– Два, казалось бы, скромных события обозначили мое вхождение в литературу: в «Новом мире» (1956. № 12) А.И. Метченко в статье «Историзм и догма», полемизируя с теми, кто насаждал в литературе вульгарный социологизм, сослался на мою законченную и представленную ему диссертацию «Человек и народ в романах М.А. Шолохова».

– Ну и как же все-таки?

– Начал я писать ее в 1954 году, в 1955-м закончил, 1956 год ушел на шлифовку. Представил диссертацию досрочно, она была напечатана на машинке за казенный счет: так поощрялось успешное завершение аспирантуры. А пока читал ее Метченко, у меня оказалось свободное время: два месяца оставалось до конца учебы в аспирантуре филфака МГУ. Тут и предложил мне студент четвертого курса Борис Бугров выступить с докладом «О художественном методе» на научной конференции курса. И два этих свободных месяца пролетели в работе. Был 1956 год. Прошло всего лишь несколько месяцев после XX съезда, обозначившего многие болевые точки нашей тогдашней общественной и литературной жизни. Пожалуй, это был первый революционный скачок в критическом осмыслении всего наследства, которое оставили нам, тогдашним молодым, наши предшественники. О моих настроениях пошли различные толки на факультете. И А.И. Метченко пригласил меня на беседу. Естественно, я не скрывал своих умозаключений, изложил ему итоги моих двухмесячных теоретических изысканий. Дескать, вульгарный социологизм проник в теорию социалистического реализма, проел ее, как ржавчина железо, опутал догматическими цепями. И если социалистический реализм опутан ржавыми цепями догматизма, вульгарного социологизма, то, значит, надо разорвать эти цепи, освободить живое тело Литературы. Может, не нужно было так открыто и прямо излагать свои выводы? Метченко попросил меня не делать доклада. Но я твердо стоял на своем. На том и расстались. А на следующий день, незадолго до конференции, обратился ко мне Борис Бугров: срочно нужно представить тезисы доклада в партбюро. Представленные тезисы партбюро факультета не утвердило и порекомендовало курсу обойтись без доклада. Помню в день конференции до отказа заполненную Коммунистическую аудиторию. Борис сообщил мне о решении партбюро, но твердо пообещал, что предоставит мне вступительное слово. Два или три ряда были заняты профессорами и преподавателями, даже языковедов обязали присутствовать на этой конференции. Со вступительным словом выступил мой научный руководитель Метченко. Вслед за ним предоставили слово мне. Тяжко было подниматься на трибуну, с которой только что прозвучали слова «о бдительности, о борьбе за идейную чистоту», но... «Правду говорить легко и приятно». Я не знал еще этих слов Иешуа Га-Ноцри, но душевное состояние было именно таким. Два года после этого эпизода А.И. Метченко не разговаривал со мной. Так я оказался «на улице», без всякой поддержки. Но помаленьку в тогдашней жизни происходили перемены. А.И. Метченко сменил гнев на милость, помог опубликовать статью «Два Григория Мелехова», затем другие статьи о творчестве Шолохова. Защитил я диссертацию, стал работать в издательстве «Советский писатель». И потом, уже в издательстве «Советский писатель», долго еще пытались задержать выход моей книги «Гуманизм Шолохова». Но, как говорится, мир не без добрых и смелых людей: коммунисты издательства Н. Родичев, В. Туркин, В. Росляков, прочитав мою рукопись, крепко поддержали меня в тот момент... Так вот и началось все: моя «ратная служба» в литературе... И вот думаю: а что было бы, если б не то мое выступление, ведь Метченко твердо обещал взять меня на кафедру... Нет, никогда я не пожалел, хоть и трудновато приходилось. Это нормальная борьба нового со старым, как говорится. К этому каждый должен быть готов. Огорчало меня всегда другое. Чаще всего огорчает диктатура издателей. Да и не только издателей. На последнем этапе, буквально перед выходом в свет, у меня много раз снимали статьи о Булгакове: в 1968 году из «Волги», в 1969-м – из «Молодой гвардии», в 1972 году – из сборника моих статей «Россия – любовь моя», в 1974-м – из сборника моих статей «Родные судьбы». И опубликована была лишь в журнале «Москва» и в сборнике «Родные судьбы» (второе издание, дополненное) в 1976 году. Да и статья «Булгаков и «Дни Турбиных», опубликованная впервые в 1969 году «Огоньком», не раз ставилась в номер, а потом «слетала». Дважды после этого «слета» я ходил в ЦК КПСС, спорил, убеждал. В третий раз набранная статья прошла все инстанции. Это был несомненный успех. Не только мой, конечно, но дела, которому служу.

– А как вы пришли к Булгакову? Ведь Шолохов и Булгаков, согласитесь, писатели очень разные. Да и положение в литературе у них разное.

– Шолохову в его литературной жизни пришлось не сладко. В письме Горькому он признавался, что читавшие «Тихий Дон» (шестую его часть, о Вешенеском восстании) ортодоксальные вожди РАППа предлагали ему изъять ряд мест, наиболее дорогих автору: «Занятно то, что десять человек предлагают выбросить десять разных мест. И если всех слушать, то 3/4 нужно выбросить...» Ато, что ему грозил арест, вы знаете? Но сейчас не об этом разговор... Когда я оказался «на улице», долго не мог найти работу, положение человека в обществе стало одной из главных тем моих размышлений. Почему одни могут приспосабливаться, другие не могут, порой лезут на рожон. И вообще, меня давно уж интересовала тема: человек и революция, человек и народ, человек и общество... И как-то незаметно в мою жизнь вошел Булгаков; сначала инсценировали «Бег» и «Дни Турбиных», потом стали выходить его драмы в «Искусстве» с предисловиями В. Каверина и П. Маркова, потом проза... Потом я стал навещать Елену Сергеевну, которая подарила мне для публикации несколько «кусочков» своего дневника. Михаила Афанасьевича глубоко волновала тема: человек и революция. Его герои, как и герои Шолохова, особенно Григорий Мелехов, искали своего честного пути в то время, когда все так перемешалось в сознаниях и чувствах людских... Разный материал людской, разная стилевая манера, но и того и другого художника привлекал человек в кризисные моменты его существования.

– В чем вы видите счастье литератора?

– Быть самим собой. Полностью реализовать себя. Только это и оправдывает его каторжный труд. Только в этом он может найти удовлетворение. А если он пойдет на поводу у времени и будет подлаживаться к его сиюминутным требованиям, наступит когда-нибудь отрезвление и горько станет на душе. Шолохов, Булгаков, Платонов не угождали требованиям времени, это чаще бывает с писателями «средней руки». «Тихий Дон» покорил весь мир, но «Они сражались за Родину» ему так и не удалось завершить. Горько становится на душе: даже Шолохову не удалось реализовать себя полностью. И если в его архивах не обнаружили того, о чем так широко ходили слухи, значит, он ушел от нас, не реализовав, может, и половины заложенного в нем природой. Время беспощадно даже к таким гениям, как он, кого угодно сломает или задушит в ласковых объятиях.

– В последние десять – пятнадцать лет вы ушли из критики и занимаетесь преимущественно биографической прозой. Известны ваши книги об Алексее Толстом и Шаляпине, их и хвалят, и ругают. Как вы объясняете ваш отход от активной критики? И почему вас привлекает биографическая проза?

– Это я объясняю тем, что в критике меньше возможностей реализовать себя, особенно в былые времена, когда господствовала «нормативная» критика. Заказывают, например, статью об известном и популярном писателе, напишешь, а тебе говорят, что нужно убрать критические замечания, потому что журналу нужна стопроцентная положительная характеристика. Кому же из серьезных литераторов хочется быть обслуживающим персоналом при литературе! Вот некоторые и ушли в биографическую прозу, тем более что почувствовали: работы в этой области непочатый, как говорится, край. Поэтому и выходят одна за другой замечательные книги о Суворове, Куприне, Гончарове, Островском, Дмитрии Донском, Тургеневе, адмирале Макарове, генерале Брусилове... В жанре беллетризованной биографии написаны и мои книги «Алексей Толстой», «Заволжье» и «Судьба художника». В основе повествования о молодом Шаляпине («Восхождение») тоже лежит документ. И если не учитывать при чтении моих книг, как и множества других беллетризованных биографий, этого важного обстоятельства, то порой возникают недоуменные вопросы: где ссылки, где сноски, где научный аппарат?

В книгах о Шаляпине и Алексее Толстом я поставил перед собой задачу попытаться воскресить образы замечательных людей прошлого, которые столько сделали во славу моего Отечества. Задача моя – реконструировать ту жизнь, используя для этого все возможные в литературе средства. А если письма, дневники, воспоминания и многие другие материалы, которыми я пользовался при реконструкции той жизни, помогают «воскресить», «оживить» моих славных героев – значит, моя задача выполнена. Жанр беллетризованной биографии обладает широким спектром возможностей, что доказывают десятки, сотни книг, выходящих в серии «ЖЗЛ», «Пламенные революционеры», «Жизнь в искусстве», вторгается в «чистую» прозу под именем «политического романа», наконец, соединяется с другими видами словесного искусства, например, под названием «романа-эссе». Эти книги вызывают повышенный и обостренный интерес у читателей. Это и понятно: не так уж важно, что автор думает по тому или иному поводу: читателю гораздо важнее узнать, как было на самом деле. А реставрировать прошедшее можно и должно, лишь опираясь на документ, создавая из сплава свидетельств, писем, архивных документов некий многоцветный витраж, звенья которого складываются в цельный портрет.

Есть ли другие возможности у автора? Он ведь не общался с великим человеком. Заманчива, конечно, цель – домыслить за своего героя или что-то придумать в его биографии этакое завлекательное. Но нет! Ничего придумывать нельзя. Ограничены и масштабы домысла в психологии. Здесь фальшь особенно выпирает, особенно недопустима. И совершенно не случайно, что в известных пьесах М. Шатрова о В.И. Ленине или политических романах А. Чаковского, в которых выступают ведущие государственные деятели нашей страны и крупнейших держав Запада, авторы оперируют только документом, вкладывая в уста своих героев некий тщательно подготовленный «коллаж» из высказанного или написанного ими в разное время. Что можно предложить вместо этого? Домысел, додумывание за героя? Вот это-то и будет разрушение жанра злом, подрывающим доверие читателя.

Основная же работа – кропотливое собирание мозаики фактов, свидетельств, подробностей, реалий, «пылинок истории», из которых, нигде не отходя от правды жизни, и воссоздается картина давно прошедшего. Именно такя подходил к своей задаче, когда писал книги о Шаляпине и Алексее Толстом. Внутренние монологи Толстого, его разговоры с современниками, психология его творчества – все это требовало от меня нигде и ни в чем не изменять правде факта, засвидетельствованного в тех или иных источниках. Точно так же и при воссоздании жизни молодого Федора Шаляпина использованы его автобиографические книги «Страницы моей жизни», «Маска и душа», его письма, интервью, воспоминания о нем, собранные в известном трехтомнике Б. Грошовой, десятки, сотни, тысячи различных свидетельств, не вошедших туда. Короче, без огромной исследовательской работы, проделанной специалистами, собравшими и прокомментировавшими бесценный биографический материал о Шаляпине и его современниках, такое «Восхождение», как мое, было бы просто безуспешным. Одному человеку, как и на Эверест, невозможно забраться на такую вершину, как жизнь замечательного человека.

– А как вы решились писать о Шаляпине? Об Алексее Толстом – это понятно, но тут – певец, актер?

– Трудно ответить на этот вопрос... Может, потому, что я, как всякий русский, родившийся в деревне, повседневно слушал народные песни, а потом и сам напевал их? Может, потому, что после первого же посещения Большого театра навсегда был покорен оперой? А потом, оставаясь один за плотно закрытыми дверями и окнами, «исполнял» все партии баритонального баса, пел и теноровые, и баритональные, и даже женские партии от колоратурного до меццо-сопрано. Слушал пластинки, ходил в Большой... Пел в хоре... А еще вот спрашивают: почему я взялся писать о фельдмаршале Румянцеве?.. Действительно – почему? Ведь не выиграл ни одного сражения, не участвовал в войне, даже освобожден был по близорукости от военного дела в университете. Скорее всего потому, что во всех героях моих книг – и в Шолохове, и в Булгакове, и в Алексее Толстом, и в Шаляпине, и в Петре Румянцеве – я прежде всего вижу их любовь, беспредельную любовь к России, преданность ее интересам, патриотическую наполненность их творчества, их деяний. Эти чувства моих героев совпадают с моими. Апотому легко преодолевать многочисленные препятствия, кажущиеся порой непреодолимыми, на путях реконструкции их жизни. Легко и приятно заниматься любимым делом. А все остальное – пустяки...

– Как вы относитесь к критике?

– Вполне нормально: не люблю, когда ругают необъективно, предвзято, то ли не понимая замысла книги, то ли из каких-то внелитературных соображений... Такое часто позволяют себе «групповщики», имеющие твердые «концепции» и знающие, кого ругать, а кого хвалить. В частности, Вадим Баранов совсем недавно критиковал меня за то, что в «Судьбе художника» я «просто» отсекаю «все раннее творчество А. Толстого до Первой мировой войны (можно ли себе представить монографию о творчестве Гоголя без «Вечеров на хуторе близ Диканьки» или о Тургеневе – без «Записок охотника»?). Ну, не примитивна ли такая «критика»? Во-первых, у меня есть книга «Заволжье», целиком и полностью посвященная молодому Алексею Толстому, его становлению как художника, а во-вторых, в предисловии к книге «Судьба художника» я объясняю своим читателям, почему действие в этой книге начинается с войны 1914 года. Вот такая «горе-критика» лишь мешает работать, запутывает ясные проблемы. А вот очень мне понравилась крохотная рецензия в «Смене» о моей книге «Алексей Толстой», в которой, кстати, жизнь и творчество моего любимого художника рассматривается целиком, понравилась тем, что студентка, автор рецензии, пишет, что читала эту книгу «как детектив».

– А что ждет вашего читателя в будущем?

– Давно работаю над книгой о МА. Булгакове: первая статья о нем опубликована «Огоньком» в 1969 году, только что вышла огоньковская книжечка, куда вошли статьи о Булгакове. Сейчас пришла пора закончить книгу «Михаил Булгаков. Жизнь, личность, творчество». Замыслов много, но эта рукопись просто на рабочем столе, как говорится...

Беседу вел В. Афанасьев.

2. «Счастье в возрождении славы России»

В Воениздате только что вышла новая книга – документальное повествование «Фельдмаршал Румянцев» – о выдающемся русском полководце и государственном деятеле XVIII века. Ее создателю – известному критику и прозаику Виктору Васильевичу Петелину, автору книг о М. Шолохове, А. Толстом, Ф. Шаляпине, М. Булгакове, исполнилось шестьдесят лет. Наш корреспондент обратился к В. Петелину с просьбой рассказать о своем пути в литературе.

– Что и говорить, шестьдесят лет – возраст почтенный, но так не хочется думать, что пришла эта грустная пора – подводить итоги... Нет, не пора, чувствую, что рановато, столько еще не сделано из того, что намечено.

– Но ведь и сделано уже немало. Написаны фундаментальные книги, внесен определенный вклад в исследование истории нашей культуры. Работа над ними пришлась как раз на время так называемого застоя. Но если вспомнить ваше интервью «Московскому литератору», опубликованное под названием «Быть самим собой», где вы говорите о тех годах, то вам не в чем себя упрекнуть, хотя обстоятельства были для всех одинаково неблагоприятными.

– Вы затронули для многих моих коллег больную тему, которую «Книжное обозрение» сформулировало примерно так: вот вы написали последнюю книгу, вы в самом деле так думаете? И с грустью читаю признание моего друга: «Нет. Я все еще наивно жду часа, когда наконец смогу высказать все, что я действительно думаю». Счастлив тем, что я всегда писал то, что действительно думал. А потому все мои книги, и о Шолохове, и о Толстом, и о Булгакове и др., проходили с большим трудом. Правда, по разным причинам. В частности, в книге о Шолохове я утверждал (в 1965-м и ранее), что в образе Григория Мелехова и в донском казачестве вообще воплощены «коренные, общенародные черты русского национального характера». И, несмотря на сопротивление вульгарных социологов, эта точка зрения вошла в научный обиход и повседневное читательское восприятие. Испытав на себе удары инакомыслящих, я никогда не мешал другим, работая в издательстве «Советский писатель», проявить себя, защищал их от нападок. А потому горжусь, что «Привычное дело» Василия Белова в полном объеме, то есть по рукописи, а не по публикации в «Севере», вышло в «Советском писателе». Наверное, и «Синие сумерки» Виктора Астафьева, появившиеся в том же издательстве, – это его лучший сборник рассказов. Редактировал я и книгу рассказов Евгения Носова. В 60-е годы, когда упомянутые книги вышли, это было не так-то просто, как может сейчас показаться. Они ведь писали то, что думали... Однако хочу упомянуть, что я помог издать и такие книги, как «На чужбине» Льва Любимова, «За Синей птицей» Ирины Нолле, «Я сын твой, Москва» Леонида Жуховицкого, тогда молодого, в сущности, начинающего, а вот как он развернулся сегодня.

Но удивительно другое: прочитал интервью главного редактора «Правды» И.Т. Фролова «Московскому комсомольцу» (7 января 1990 г.). Так вот, в этом интервью он утверждает, что формулировку о приоритетности общечеловеческих ценностей только в наше время «ввел» М.С. Горбачев: «Он сам вышел на эту формулировку, которая сейчас составляет сердцевину нового политического мышления... Это оценили во всем мире, по-моему, даже больше, чем у нас... Мы тут особенно кичиться не можем, мы еще порой – дремучие». С этим, конечно, можно согласиться, если вспомнить годы застоя, уничтожение «Молодой гвардии», «Нового мира», статью А.Н. Яковлева «Против антиисторизма», опубликованную в «Литгазете» 15 ноября 1972 года: в статье избивались как раз те, кто в своих работах пытался утверждать приоритет общечеловеческих ценностей и протестовал против вульгарного классового подхода в оценке различных общественных явлений и художественных ценностей. В этом списке были и М. Лобанов, и В. Кожинов, и О. Михайлов, и ваш покорный слуга, и многие другие. Действительно, статья была «дремучая», вульгаризаторская. И вряд ли стоит утверждать, что именно М.С. Горбачев только сейчас «ввел» это понятие о приоритете общечеловеческих ценностей.

– Сейчас много пишут о «Новом мире» как единственном, что ли, журнале, где в 60-е годы печатались настоящие вещи, где был, так сказать, очаг сопротивления застою и связанным с ним явлениям. А вот Михаил Лобанов в «Нашем современнике» утверждает, что журнал «Молодая гвардия» был настоящим центром литературной борьбы против застоя. Вы работали тогда в «Молодой гвардии», как вы помните тогдашнюю литературную обстановку?

– Я как раз заведовал отделом критики и искусства в журнале и помню, как буквально каждый номер подвергался оскорбительным выпадам в прессе и на различного рода собраниях в Союзе писателей СССР, особенно свирепствовали два критика, ныне покойные, а потому не буду называть их имена, и видный «певец» того времени Ю.И. Суровцев. Конечно, эта доносительская критика сделала свое дело: вопрос был поставлен на Секретариате ЦК КПСС, выступали Суслов и Брежнев, перевели главного редактора журнала А.В. Никонова в журнал «Вокруг света». Новый редактор журнала «Молодая гвардия» Феликс Овчаренко не раз говорил мне, что в ЦК КПСС обеспокоены тем, что я по-прежнему возглавляю отдел критики. В то время сопротивляться было бесполезно. Так и вышвырнули меня на улицу, без всякого выходного пособия.

– Но вы так и не ответили на мой вопрос о «Новом мире».

– К «Новому миру» у нас в то время было отношение сложное. И это объясняется тем, что в журнале иной раз печатали прекрасную прозу – Василия Белова, Виктора Астафьева, «Юность в Железнодольске» Николая Воронова и другие честные, правдивые вещи. Но критика, большая часть публикаций были пропитаны тем, что сейчас принято называть русофобией. В статье «Время больших ожиданий», опубликованной в «Огоньке» еще в 1969 году, я писал об этом. Увы, приходится сейчас вспоминать свою статью двадцатилетней давности, но она ничуть не устарела по своей направленности, потому что нравы тех критиков оказались живучи и дают себя знать во вновь развязанной «гражданской войне» в литературе, где средства уничтожения своих противников все те же – передержки, заушательство, кружковая ограниченность и групповые пристрастия... В декабрьском номере «Москвы» за 1989 год Михаил Синельников тоже вспоминает то время и дает правдивую оценку критическим выступлениям «Нового мира», подчеркивая, что «Новый мир» отнюдь не был свободен от тенденциозности, групповых пристрастий. Прежде всего в разделе критики. Так что не надо делать «Новый мир» таким уж непогрешимым! И, конечно, Михаил Лобанов прав: «Молодая гвардия» того времени способствовала своими публикациями возрождению духовного здоровья русского народа и всех народов, связавших свою судьбу с ним, возрождению национального самосознания всех народов нашей страны, публикуя материалы не только о русских святынях и дорогих именах, но и такие материалы, как статья «Краса подлунных стран» академика АН УзССР В. Абдуллаева и доцента Ю. Алескерова, посвященная 2500-летию Самарканда. Помню, как я поехал в Ташкент, заказал эту статью в рубрику «Берегите святыню нашу», а потом посмотрел Самарканд и Бухару, познакомился с молодыми узбекскими писателями: столько интересных, общих проблем стояло перед нами...

Я думаю, пора бы работникам «Молодой гвардии» поставить вопрос перед ЦК КПСС об отмене того несправедливого постановления о журнале «Молодая гвардия», принятого в октябре 1970 года. Подготовить соответствующие материалы и показать действительное лицо журнала, а то мы еще живем по оценкам Суслова и его аппарата.

– Вернемся все же ко дню сегодняшнему. Что было для вас самым интересным в минувшем году, если не считать выхода книг о Шаляпине, Румянцеве и Булгакове?

– Поездка в Канаду, встречи с русскими духоборами и канадскими писателями, студентами, профессорами, учащимися, с канадским народом, открытым, улыбающимся, доброжелательным. К тому же еще и в компании с Беловым, Исаевым, Ольгой Фокиной. Да и переводчик был у нас замечательный – американист Александр Ващенко.

– А что вы ждете от года наступившего?

– Я жду, что вновь избранные Советы (хочется пожелать нашим депутатам, чтобы они вернули старое название нашего верховного законодательного органа – Государственная дума) возвратят всем старым русским городам, без исключения, их исконные имена; я жду, что все народы, все республики начнут переговоры не с мифическим Центром, а с Россией, с русским народом, с русским правительством. Россия принимала под свою защиту, под свое «крыло» народы Закавказья, Средней Азии, Прибалтики, когда многим из них грозило полное уничтожение. Так надеюсь, что и сейчас, когда эти народы хотят самостоятельно определять свою судьбу, Россия сама разберется, без этого пресловутого Центра, во всех сложностях и противоречиях, возникших между нами. Так всегда было. Так пусть будет и сегодня. Я жду, что на очередном съезде КПСС жестко, со всей прямотой скажут о причинах, доведших нас до разорения и поставивших на краю пропасти... Жду просветления в головах наших политиков, жду, чтобы не метались они от ошибки к ошибке, чтобы не руководили они страной по подсказкам со стороны так называемых «академиков», а сами бы взялись за ум... Так что не в вышедших книгах счастье, хотя они порой и приносят радость. Счастье в том, чтобы увидеть свой народ могучим и сильным, чтобы была возрождена слава России, а русский человек снова стал бы в сознании окружающих его народов, как и предрекал Достоевский, братом всех людей. Жду и надеюсь, что многие стоящие в очереди у иностранных посольств одумаются и поток эмигрантов иссякнет; пусть это будет еле заметный ручеек как право на самоопределение, не более того. Родные дети не покидают больную мать. Главное сейчас – найти правовые гарантии против тотального экстремизма, противоборствующего инакомыслия. И поиск должен быть взаимным. Для этого у нас есть все необходимые условия.

– В заключение традиционный вопрос: над чем вы сейчас работаете?

– Никак не могу напечатать статью под названием «Правду и только правду», начало которой было опубликовано год тому назад «Московским литератором». Это мучает меня и внушает сомнения в нашей гласности... Заканчиваю работу по составлению полного Булгакова. В издательстве «Современник» задуман целый ряд сборников, куда последовательно, по хронологии, войдут все произведения Михаила Афанасьевича. Уже вышел сборник «Письма», есть верстка и трех первых сборников, где собраны все фельетоны, очерки, повести, пьесы, роман, рассказы 1919 – 1929 годов. А главное – работаю над книгой «Триумф, или Жизнь Шаляпина». Это 1903 – 1922 годы – самый тяжелый, драматический период его жизни: славы хоть отбавляй, а жизнь тяжела и мучительна... (Литературная Россия. 1990. 8 апреля).

В это же новое время стало возможным напечатать статью о заговоре против России – «Считать виноватой... Россию» (Литературная Россия. 1991. 1 апреля. С. 7, 26). И после многочисленных вопросов и обращений в газету по поводу критических замечаний по адресу К. Маркса и Ф. Энгельса мне пришлось написать ответ: «Почему зашаталась Россия? Ответ защитникам марксизма. Возвращаясь к напечатанному» (Литературная Россия. 1991. 20 сентября. С. 16 – 17).

3. Стыдно!

Из нашей почты.

«Невольно сопоставляешь недавние события в Москве с октябрьскими событиями 17-го года в Питере: выстрел «Авроры», возвестивший начало революции, был холостым, а современные необольшевики ударили по Дому Советов снарядами, говорят, большой убойной силы. Против законной власти, которая требовала цивилизованного, конституционного решения назревших вопросов государственного строительства. И за это нужно было расстреливать, проливать кровь сотен, тысяч невинных людей?

Даже при однопартийной системе не было такого единомыслия: чуть ли не все так называемые партии возликовали, узнав о запрещении своих потенциальных противников на выборах, а значит – и при дележе власти. Как страшно и горько осознавать свое бессилие что-либо сделать в поддержку законного развития событий, восстановления демократии и справедливости.

Выстрелы по Дому Советов – это огонь по свободе слова, печати, публичных манифестаций с мирными целями. Михаил Афанасьевич Булгаков в письме к Сталину твердо заявлял: «Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода».

Напоминаю эти слова для тех, кто радуется запрещению программ «600 секунд» и «Парламентский час», радуется запрещению газет, высказывавших иную точку зрения, нежели правительственные программы и издания. В свое время Булгаков, изображая кровавую борьбу белых и красных, предпринимал «великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми». Сейчас вряд ли нужно напрягаться, чтобы понять, что кровь павших одинаково священна для нас. Тем кощунственнее видеть, как торжествуют «победители», раздают миллионы рублей, награды, теплые местечки и пр. и пр. Хоть бы не показывали этот «пир победителей».

Снова тени Угрюм-Бурчеевых распростерлись над несчастной Россией. Снова к управлению Россией приходят «помпадуры и помпадурши», по выражению Салтыкова-Щедрина, снова возникает опасность незаконного самодержавия, когда «хватают и ловят, секут и порют, описывают и продают... Гул и треск проносится из одного конца города в другой, и над всем этим гвалтом, над всей этой сумятицей, словно крик хищной птицы, царит зловещее «Не потерплю!».

Перечитайте, господа, «Историю одного города», откатитесь памятью на два-три года и вновь прочитайте, как глуповцы встречали нового градоначальника Дементия Варламовича Брудастого: «Жители ликовали; еще не видав в глаза вновь назначенного правителя, они... поздравляли друг друга с радостью, целовались, проливали слезы, заходили в кабаки. В порыве восторга вспомнились и старинные глуповские вольности... Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм. Он... едва вломился в пределы городского выгона, как тут же на самой границе пересек уйму ямщиков. Но даже и это обстоятельство не охладило восторгов обывателей...» И вскоре: «Градоначальник безмолвно обошел ряды чиновных архистратигов, сверкнул глазами, произнес: «Не потерплю!» – и скрылся в кабинет. Чиновники остолбенели; за ними остолбенели и обыватели... Глупов, беспечный, добродушно-веселый Глупов, приуныл. Нет более оживленных сходок за воротами домов, умолкло щелканье подсолнухами, нет игры в бабки! Улицы запустели, на площадях показались хищные звери. В особенности тяжело было смотреть на город поздним вечером. В это время Глупов, и без того мало оживленный, окончательно замирал...», «Глуповцы чувствовали только страх, зловещий и безотчетный страх».

О, бессмертный русский писатель! Как ты был прав! И чтобы мы не чувствовали этот безотчетный страх, необходимо бороться за восстановление всех достигнутых демократических принципов жизни, вернуть оппозиции все гражданские и политические права, дать свободу лидерам политической оппозиции, восстановить все газеты и дать равные права всем партиям и движениям на телевидении, в печати, на площадях и в дискуссионных клубах.

Стыдно будет вспоминать эти дни, если мы не добьемся подлинной, узаконенной свободы слова, печати, собраний...» (Литературная Россия. 1993. 15 октября).

На этом мое письмишко, естественно, не заканчивалось. На следующей страничке я говорил о прямой связи Угрюм-Бурчеевых с нынешним правительством Ельцина, установившего режим личной власти, не терпящего никакого вмешательства в государственные дела.

Эрнст Иванович Сафонов, прочитав письмо, последнюю страничку выкинул:

– Ты разве не знаешь, Виктор Васильевич, что на днях у нас был обыск, ворвались «демократы» и устроили форменный погром. Ты ведь не хочешь, чтоб нас закрыли?

Нет, я этого не хотел...

4. Борис Ельцин и начавшаяся трагедия России

Наступили новые и непредсказуемые времена. Сотня тысяч, полученная за книгу о Булгакове (десять тысяч экземпляров по десять рублей выкупило у меня какое-то кооперативное товарищество, никаких налогов с этого издания не полагалось, а товарищество просто перечисляло мне деньги на счет в банке. Казалось бы, богатство, в то время такие деньги могли зарабатывать только маститые писатели, стоящие у власти), быстро была истрачена в связи с новыми законами (Ельцин, Гайдар и их сообщники): выросли цены на продукты, буквально на все, новые законы якобы ввели рыночные отношения... Надежды на прежние писательские отношения рухнули, издательства расторгали договоры, писатели начали голодать... Нужно было думать о будущем...

В ноябре 1992 года (по рекомендации Феликса Кузнецова и Петра Палиевского) я защитил докторскую диссертацию о жизни и творчестве М.А. Булгакова (в 1989 году вышла моя книга «Михаил Булгаков. Жизнь. Личность. Творчество». М., Московский рабочий. 1989. «Издание осуществляется за счет средств автора». Эту книгу я и защищал как докторскую), получив диплом о присуждении докторской степени, подал на конкурс в ИМЛИ имени A.M. Горького, прошел и возглавил группу ученых, которые готовили научное издание «Тихого Дона». За короткое время сменилось несколько руководителей этой группы, дело стояло, а заместитель директора ИМЛИ П.В. Палиевский с тревогой и болью беспокоился, что важнейшая тема тонет в научном болоте. А между тем группа состояла из выдающихся ученых и писателей Ф.Г. Бирюкова, В.В. Васильева, ВТ. Левченко и С.Н. Семанова, каждый из них был талантлив, каждый из них имел свою точку зрения, между ними возникали немыслимые споры, а дело не подвигалось ни на шаг.

Я пришел в институт 22 июня 1993 года, а в сентябре была подготовлена В.В. Васильевым инструкция по подготовке академического издания «Тихого Дона» М.А. Шолохова (проект плана научной подготовки «Тихого Дона»), утверждена в отделе современной русской литературы, на текстологической комиссии, с поправками вновь была представлена на текстологической комиссии, после которой группа приступила к работе над первым томом, который готовил Ф.Г. Бирюков. Вскоре к нашей группе прикрепили знаменитого текстолога Л.Д. Громову-Опульскую, и мы начали свою работу. Надо было провести сравнительную правку каждой страницы по всем известным публикациям романа с участием автора, то есть по авторизованным публикациям, и найти оптимальное, то есть истинно шолоховское слово или выражение и предложить на обсуждение группе. Вот тут и начинались нешуточные баталии, принимала участие в спорах и Лидия Дмитриевна. И чаще всего мы находили нужное решение. Так мы в спорах и примирениях прошли все четыре книги «Тихого Дона», первую и третью книгу подготовили серьезно, а вторую и четвертую (С.Н. Семанов и ВТ. Левченко) поверхностно: микроскопическая заработная плата в институте не обеспечивала, приходилось подрабатывать на стороне. Когда работа была в самом разгаре, в руководстве института наконец заговорили о рукописях первых двух книг «Тихого Дона», о статьях Льва Колодного, отыскавшего эти рукописи, не только отыскавшего, но и издавшего в издательстве «Голос» (директор П.Ф. Алешкин) добротную книгу о своих поисках под нашумевшим названием «Кто написал «Тихий Дон». Я познакомился с ним, поговорил, пригласил его сделать доклад о рукописях «Тихого Дона» на текстологической комиссии, докладчик принес десятки статей своих публикаций в различных газетах и журналах, принес ксерокопию первых глав романа, начатого в 1925 году, после этого Шолохов целый год собирал дополнительный материал и вновь начал роман осенью 1926 года. Текстологическая комиссия не проявила особого интереса к докладу Колодного. Тогда я познакомил Льва Колодного с директором ИМЛИ Ф.Ф. Кузнецовым, которому он тут же подарил свою книгу. Я предложил эту книгу обсудить на ученом совете и присудить ему докторскую степень за это выдающееся открытие. Книга Льва Колодного пролежала у директора нечитаной целый год. А в это время в Военном издательстве вышел «Тихий Дон» в двух томах (1995) с моим предисловием и комментариями членов нашей группы (Ф.Г. Бирюков, В.В. Васильев, Л.Д. Громова-Опульская, ВТ. Левченко и С.Н. Семанов). Естественно, и текст романа подготовила эта группа под общей редакцией В.В. Петелина. В этот текст романа было внесено множество поправок из различных авторизованных изданий.

И тут произошла трагическая ошибка директора Ф.Ф. Кузнецова: он расформировал Шолоховскую группу, прекратив подготовку научного издания «Тихого Дона». В плане на 1996 год я (единственная штатная единица) в одиночестве занимался сбором и подготовкой к изданию «Писем» М.А. Шолохова, другие члены группы как внештатные не заключили договор на участие в научной работе ИМЛИ. Только через некоторое время после нескольких моих писем директору заключили договор с В.В. Васильевым, он защитил кандидатскую диссертацию, затем с Ф.Г. Бирюковым, С.Н. Семановым, а еще через какое-то время и с ВТ. Левченко. Так погибла Шолоховская группа. Я за это время написал несколько писем директору, объясняя его вину за роспуск группы, но спустя какое-то время заведующий отделом A.M. Ушаков на заседании отдела объяснил мне, что Ф. Кузнецов все мои письма передал ему, Ушакову, так что можешь еще писать директору, а он все равно передаст ему, Ушакову. Увы, в то время я не знал о подлинных причинах роспуска Шолоховской группы... Узнав о рукописях первых двух книг «Тихого Дона», Кузнецов и Ушаков занялись поисками наследников покойных владельцев рукописи, у которых не раз бывал Л.Е. Колодный. Это оказалось проще простого: Кузнецов, пользуясь своим служебным положением, позвонил одному из начальников Министерства внутренних дел и объяснил ситуацию, начальник откликнулся и вскоре дал адрес и фамилию наследницы, а уж организационную роль исполнил А. Ушаков. Ф. Кузнецов написал письмо В. Путину, который тут же распорядился выдать необходимые деньги, рукописи были выкуплены. Так Кузнецов и Ушаков от имени ИМЛИ стали владельцами рукописей, оповестив все СМИ, что это именно ИМЛИ нашел рукописи, описал их, устроил многочисленные пресс-конференции. Таким образом Ф.Ф. Кузнецов стал ведущим шолоховедом, а А. Ушаков возглавил Шолоховскую группу.

А все эти пять лет терзали меня за то, что в 1996 году я представил всего лишь черновой вариант сборника «Письма», чуть ли не каждые два-три месяца я должен был отчитываться за эти «Письма». Наконец, этот сборник «Письма» был представлен на дирекции, где все тот же Ушаков и Кузнецов резко критиковали сборник. Но потом, через полгода после этого, я внес небольшую правку, и на ученом совете под председательством П.В. Палиевского сборник «Письма» был принят и рекомендован к печати. В ноябре 1999 года я сдал его в издательство «Наследие», а вскоре написал требуемое заявление и ушел из ИМЛИ имени A.M. Горького.

После этого над сборником «Письма» продолжали работать, составители сборника спрашивали меня, где я отыскал то или другое письмо, сборник писем вышел в издательстве ИМЛИ РАН в 2003 году: составление, подготовка текста и комментарии: Л.Т. Афанасьевой, Ф.Г. Бирюкова, Е.А. Булавиной, В.В. Васильева, Л.В. Володиной, АА. Козловского, Д.В. Поля, Л.Г. Разогреевой, С.Н. Семанова, Е.М. Толстопятенко, М.М. Шолохова, С.М. Шолоховой. Под общей редакцией А.А. Козловского, Ф.Ф. Кузнецова, A.M. Ушакова, A.M. Шолохова. Копирайт: ИМЛИ РАН и Государственный музей-заповедник М.А. Шолохова.

Мой сборник «Письма» готовился к изданию в издательстве «Центрполиграф» в 2000 году, но наследники М.А. Шолохова не дали разрешение на публикацию, за набор сборника мне пришлось заплатить штраф в семь тысяч рублей. Сборник «Михаил Шолохов. Письма 1924 – 1984. Жизнеописание в документах» вышел в издательстве «Советский писатель» в 2003 году: составление, вступительная статья, комментарии главного научного сотрудника Шолоховского центра МГОПУ имени М.А. Шолохова Виктора Петелина. Вступительная статья и комментарии – в авторской редакции.

Не буду вспоминать всех подробностей наших драматических отношений с Кузнецовым и Ушаковым, но однажды Кузнецов, вспыхнув после моей обвинительной речи по его адресу, взял лист бумаги и предложил написать заявление об уходе из института. Конфликт возник из-за того, что на издание «Писем» я по гранту Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) получил финансовую поддержку, «Письма» я представлял в фонд, сборник в фонде рассматривали именно в том составе, какой я и хотел издать. Но дирекция ИМЛИ настаивала на сокращенном варианте, против чего я возражал. Этот лист бумаги я не взял и заявления не написал. Тогда я был не готов к этому. А через какое-то время я написал директору жесткое письмо о своем уходе из института, где все построено на интригах, заушательстве, доносах. В июне 2000 года я ушел из ИМЛИ имени A.M. Горького, а издательство «Центрполиграф» издало двухтомник о Шаляпине, книги о Булгакове, Алексее Толстом и Шолохове. В книгу «Жизнь Шолохова. Трагедия русского гения» (М., 2002) я включил почти все письма, подготовленные для сборника, с датами и местом хранения. Так что просто по незнанию предмета в сборнике «Письма», подготовленном ИМЛИ, с удивлением читаешь: «Публикуется впервые». Это письмо уже опубликовано в моей книге «Жизнь Шолохова», а потому она столь объемная.

В 2002 году я в ЦДЛ устроил обсуждение моей книги о Шолохове, выступили Владимир Личутин, Олег Михайлов, Лев Колодный, декан факультета журналистики Московского государственного открытого педагогического университета Татьяна Смирнова, Лев Тодоров, преподаватели и студенты МГОПУ, в это же время я подарил книгу о Шолохове ректору этого университета Юрию Георгиевичу Круглову, а через какое-то время, 2 июля 2002 года, Ю.Г. Круглов при встрече у него в кабинете вручил мне чистый лист бумаги и продиктовал мое заявление о работе в МГОПУ главным научным сотрудником Шолоховского центра, где я и до сих пор работаю.

Каждый год у нас проходили конференции, научная и студенческая, каждый раз я выступал с докладами, каждый раз эти доклады были опубликованы в научных сборниках.

Так что с научной и литературной стороны жизнь вроде бы наладилась, но другое мучало меня: гибло все, что с таким трудом создавалось многими поколениями русских людей и народами других республик. В железных тисках прокрустова ложа, созданного Борисом Ельциным, Егором Гайдаром, Чубайсом и их приспешниками, гибла Россия, богатые богатели, а миллионы бедных по-прежнему беднели, устраивали забастовки, оставались без заработной платы и пр. и пр.

В моем архиве накопилось много материалов, газетных, журнальных, книжных, о том времени, все собирался написать со временем книгу о грабеже России, но не удалось.

21 февраля 2002 года «Советская Россия» опубликовала статью «Рынок «Грабь Россию – это сделал я». Откровения Чубайса в ресторане «Изуми» и возмущенный комментарий американского журналиста» – так называлась перепечатка статьи «Ланч Анатолия Чубайса с газетой «Файнэншл таймс», в которой Чубайс признался, что это он отдал Россию на разграбление не только советским грабителям, но и американским капиталистам. «Прошло десять лет, – пишет журналист, – со времени претворения в жизнь его (Чубайса. – В. П.) приватизационной программы, а также проведенной в пожарном порядке распродажи государственных заводов, которая ознаменовала пришествие в Россию жесткого, дикого капитализма, сделавшего некоторых очень богатыми и многих – очень бедными. Именно за это те самые многие в России и ненавидят Чубайса. Я спрашиваю, что он думает сейчас о достигнутых результатах. «То, что мы имеем в конце концов, – отвечает он, – это то, что мы планировали тогда... Но это потребовало больших усилий, это принесло гораздо больше боли, это обошлось намного дороже, чем мы надеялись». Главное в том, признается Чубайс, что мы ввели частную собственность в России. «И я это сделал... При всех ошибках. Несмотря на всю критику. Я сделал это». В этом интервью Чубайс далее признается, что он взялся за то, чтобы переизбрать президентом Ельцина в 1996 году. «Чубайс взял на себя руководство избирательной кампанией в тот момент, когда рейтинги популярности упали ниже 10 процентов, а Ельцин испытывал серьезные проблемы с сердцем и с большим трудом мог выговорить связную фразу. Выборы финансировала клика магнатов, взявших себе в награду государственные активы на миллиарды долларов, за которые им пришлось заплатить очень мало. Вину за это россияне тоже возложили на Чубайса».

«Если бы я оказался еще раз в такой ситуации, – говорит он, – я бы принял такое же решение». Это было «фундаментальное историческое решение». Последовавшее разграбление активов было «ценой, которую мы заплатили за то, чтобы не позволить коммунистам вернуться в страну». Далее в интервью говорится о том, «что несколько лет назад именно Чубайс посредством мошеннических «аукционов» поделил все нефтяные поля и никелевые шахты между приближенными, ставшими в результате олигархами». Далее в интервью говорится о «неслыханной коррупции государства в России»...

В газетах того времени часто говорилось о том, что «правительство не способно управлять страной», особенно правительство под руководством Касьянова, когда в Госдуме утвердили закон о продаже сельхозугодий и многие другие антинародные законы. «В России структура воспроизводства такова, что более 2/3 (80%) национального дохода ее, согласно данным академика – секретаря отделения экономики РАН Д. Львова, прямо или косвенно формируется за счет природных факторов: сырья, топлива и т. д. Сегодня она стала собственностью олигархов и, как следствие, перестала быть доступной обществу для нужд экономической обороны. Немаловажное значение имеет и то, что наши промышленные активы были чудовищно обесценены в ходе реформы-92, так что теперь даже Люксембургу (а скорее и государству Самоа) по карману будет скупить почти все хозяйство России... Единственный выход из создавшегося положения – переход к новой доктрине госфинансов, при которой единственным объектом налогообложения станет рентный доход от использования земли и природных ресурсов, а не налоги на потребление и сбережения» (Советская Россия. 2002. 29 июня). «...У власти в России миллиардеры-сырьевики и миллиардеры-импортеры, их почему-то назвали «олигархами», которые превратили Россию из промышленной державы в колонию США и Запада, так как Россия получает в бюджет 70% денег от продажи нефти, газа и другого сырья, 20% – от продажи на российском рынке импортных товаров, которые опять-таки куплены на деньги за проданное сырье, и только 10% от продажи своих произведенных российских товаров. Все магазины России забиты импортом, российских товаров не видать, что показывает, что отечественное производство товаров остановлено и не работает, а значит, нет денег и при остановленной промышленности не будет» (Советская Россия. 2002. 27 июня).

Ельцин и его команда потеряли стыд и совесть, брали все, что попадалось под компетенцию руководства, колхозы запретили, торговый флот разорили, заводы разобрали по рукам, нефть, газ, недра вообще, якобы акционировав, приватизировали, довели до экономического кризиса всю страну в 1998 году... Но и после этого вакханалия грабежа продолжалась... Только что «Советская Россия» перепечатала статью из еженедельника «Совершенно секретно» (2009. № 3) Ларисы Кислинской «Семья. Орловская модель Егора Строева», в которой проанализирована экономическая ситуация в городе Орле и Орловской губернии, и пришла к выводу: вся семья Егора Строева владела всеми городскими коммерческими фирмами и государственными структурами, взявшими полноту власти в губернии. Автор статьи перечисляет всех родственников Егора Строева, всех заместителей губернатора, обвиненных в «коррупционных скандалах». Племянник Егора Строева, Юрий Куреев, директор филиала Федеральной продовольственной корпорации при Минсельхозпроде, вместе со своими единомышленниками в середине 90-х годов взял кредит в триллионы рублей и не вернул в бюджет, исчезло 174 миллиарда рублей, 60 миллиардов рублей оказались в нью-йоркских банках. «После обнародования этих фактов, – пишет Л. Кислинская, – руководитель ФПК М. Абдулбасиров уволился по собственному желанию. И вскоре газеты сообщили, что человек, «сумевший совершить рекордную кражу денег из госбюджета, нашел приют у Е. Строева», стал его персональным помощником» (Советская Россия. 2009. 7 марта). И так о каждом члене семьи Егора Строева, у которых пропали стыд и совесть, которые обманывали, лгали, совершали противозаконные сделки и владели огромными богатствами губернии. Егор Строев – видный деятель Коммунистической партии, секретарь ЦК КПСС по аграрному вопросу, член Президиума, а во время реформ Ельцина тоже стал видным деятелем, сторонником продажи земли в частные руки. Казалось бы, он олицетворял ум и совесть КПСС, но вот картина, нарисованная в статье Ларисы Кислинской, показывает человека, потерявшего стыд и совесть, последовавшего за Чубайсом в грабежах родной страны, особенно Орловской губернии, где он вырос и стал видным деятелем партийной бюрократии. 19 июня 2002 года «Московский комсомолец» опубликовал интервью со Строевым, с человеком, который, по словам президента страны Владимира Путина, «не только возглавлял рабочую группу президиума Госсовета, но и давно и плодотворно занимается этой проблематикой». Статья называлась «Земельный вопрос XX века», по земле шагают Владимир Путин и Егор Строев, а в подтексте вынесена фраза Егора Строева: «Главное – в очередной раз не обмануть крестьян». Обманули своими реформами не только крестьян, но и все русское общество. Прочитайте это интервью, и вы поймете, что Егор Строев оказывается абсолютно некомпетентным в крестьянских вопросах, а десятки лет управлял Орловской губернией, что в итоге привело к бесчестному захвату власти, государственной и коммерческой, всей его «семьей», дочерью, братом, зятьями, племянниками и пр.

Но разве только семья Егора Строева владела Орлом и губернией? Всей Россией и ее природными ресурсами пользовалась «семья» Ельцина, жена, дочери, зятья. Вся «семибанкирщина» пользовалась их услугами и влиянием. Достаточно прочитать воспоминания ближайшего окружения Ельцина, достаточно прочитать книги А. Хинштейна с его острыми разоблачениями, да и не только его, за последнее время вышло много антикремлевских книг, чтобы понять, что за семейка управляла страной... А возьмите Казань и Уфу... В опубликованных материалах много писали об этих республиках. Президенты этих республик и их семьи, нарушая все конституционные и коммерческие законы и порядки, присвоили огромные богатства, извлеченные из недр и проданные за границу. А разве только недра дают прибыль? Все заводы и фабрики, телевидение, связь и др. – все работает на эти семьи, оставляя простым работникам лишь средства на обитание. Да взять любого губернатора... Петербурга, Москвы, Ростова... Эти губернаторы живут получше царских губернаторов, которых цари и императоры посылали в губернии «на кормление»... Это ли не коррупция, которую так долго ищут руководители страны и правоохранительные органы? Самая натуральная коррупция...

И чаще всего ведут себя как диктаторы... Вспомним в связи с этим трагический конец красноярского губернатора Александра Лебедя. Ему бы и служить Отечеству генералом, но его потянуло в политику: стал помощником Ельцина, выдвинул свою кандидатуру в президенты, отдал свои голоса Ельцину, потом стал красноярским губернатором, ничего не понимая в том, как управлять огромным краем, где столько разноречивого материала и разноречивых людей. Он знал только один способ управления – командовать, как в армии.

Местные эксперты края, вспоминая, как Александр Лебедь метался между патриотами и демократами, верил обществу КРО и перешел к Ельцину, подружился с Березовским, попал под влияние Чубайса, крепко разочаровались в нем, надеялись увидеть в нем мощного вождя, а оказалось, в нем одна только видимость: за два-три года он полностью развалил обширнейший Красноярский край, своими приказами, полным неумением управлять экономикой и людьми. Он приказал подниматься вертолету в плохую погоду и погиб вместе с семью сопровождавшими. «Мы точно в Зазеркалье живем, – тяжко вздохнул красноярец, смотря на картинки по телевизору, – губернатора впору было осудить за попущение развала, разграба и всяких злоупотреблений, а его, видишь, хоронят в Москве, да еще как геройски павшего». «Сегодня край – в руинах и раздрае», – пишет о гибели Александра Лебедя Олег Пащенко, депутат Законодательного собрания Красноярского края» (Советская Россия. 2002. 8 мая). Это еще одна трагедия нового правительства России и ее губернаторов.

В средствах массовой информации в 2008 – 2009 годах много сообщений о мировом экономическом кризисе, о крушении могучих компаний, о безработице, о самоубийствах. В наших СМИ продолжаются публикации о трагических событиях отечественного экономического кризиса как продолжении реформ Ельцина, захватившего власть в 1991 году и не сумевшего перестроить экономику на новый лад, увлекшись личным обогащением своей «семьи» и всех участвовавших в управлении государством.

Кое-какую роль сыграла эпидемия диссидентства: писали письма, выходили с протестами на Красную площадь, писали подпольные статьи о невежестве России, а руководители партии и правительства пытались заигрывать с диссидентством, с Аксеновым, Гладилиным, Кузнецовым и пр. и пр. Уговаривали, печатали, давали тиражи, но диссиденты с проклятиями все-таки отбывали в Германию, США, Францию, давали разоблачительные интервью зарубежным изданиям. А сейчас как великие писатели вернулись в Россию, продолжают писать как «великие пророки», предсказавшие смерть Советскому Союзу, но из этого мало что получается.

Огромный архив опубликованных материалов – лишь малая часть того, что всем нам пришлось пережить и продумать о горькой участи самой богатой страны. Здесь я упомянул только самые печальные страницы трагедии России – захват власти, грабежи, коррупция, обман, очковтирательство, духовное и нравственное предательство...

5. «Писать о самом себе – и трудное и скучное дело...»

Эти слова принадлежат одному из замечательных писателей прошлого века – современнику Александра Блока, Сергея Есенина, Евгения Замятина, Максима Горького – Разумнику Васильевичу Иванову-Разумнику, оставившему нам свои неповторимые воспоминания. Но об этом говорят и едва ли не все мемуаристы прошлого и настоящего времени, книги которых становятся чуть ли не самым любимым чтением у современного читателя, уже избалованного обилием самой разнообразной литературы. Писать о самом себе – дело действительно трудное... Только по-настоящему крупным личностям удается избежать главной опасности, подстерегающей чуть ли не всех повествователей о времени и о себе, – преодолеть субъективность в истолковании исторических событий и фактов и представить себя в самом благоприятном свете, чуть ли не вершителем самого значительного, благородного, судьбоносного в недавнем прошлом.

Естественно, каждый показывает свое Время со своей точки зрения, как подсказывает Дело, которому он служил, жизненный опыт, кругозор, связи с окружающим миром, человеческий талант... И только то, что он видел, пережил, совершил. Но так трудно избежать соблазна показать себя получше, а свою роль в событиях посущественнее, позначительнее, иной автор мемуаров порой и не замечает, как скатывается на проторенную предшественниками дорожку мелкого субъективизма и выпячивания собственного «я», что чаще всего приводит к искажению ДУХА ВРЕМЕНИ, вызывает раздражение у читателей, проживших ту же самую, так сказать, эпоху и бывших свидетелями и участниками ея.

Вышли мемуарные книги у замечательного поэта и многолетнего редактора журнала «Наш современник» Сергея Викулова, Михаила Лобанова, печатались отрывки воспоминаний Сергея Семанова, Владимира Карпова...

Среди многочисленных мемуарных книг, вышедших в последнее время, обратили на себя внимание и читателей и общественности мемуары Станислава Куняева «Поэзия. Судьба. Россия» в двух книгах (Москва, журнал «Наш соврменник». 1999. № 1 – 9, 11, 12; 2000, № 1, 3, 11; 2001, № 2. Издательство «Наш современник», 2001).

Проще и легче всего похвалить эту книгу, как это сделали десятки читателей журнала «Наш современник», где печатались мемуары, наградить Большой литературной премией, как это сделал Валерий Ганичев от имени Союза писателей России, желчно отозваться в газетах и журналах, где чаще всего по-прежнему господствуют однобокие в своей убогости пристрастные отзывы и оценки, и гораздо труднее дать этой книге объективную и беспристрастную оценку, настолько сложен, противоречив, многопланов и многомерен тот мир, который здесь умно и талантливо воплощен, мир, который «объемлет более шестидесяти лет сегодняшней истории России», как говорится в издательской аннотации... Станислав Куняев – мой давний друг и единомышленник, но пути вхождения в литературу у нас были разными. Вот это и толкнуло меня написать нечто вроде отзыва о мемуарах.

Еще и потому трудно быть объективным, что уж очень много общего в нашей с автором жизни – университетские годы, вхождение в литературу, бытование в ней, симпатии, антипатии, литературные адреса, журналы, издательства, символы времени, любимые писатели-классики... Но многое и разделяет нас, и прежде всего происхождение, предопределившее сложный, противоречивый, извилистый творческий путь Станислава Куняева, выходца из интеллигентской семьи врачей не одного поколения. Ая из крестьянской трудовой семьи, сразу выбравший свой творческий путь с 1954 года, избрав темой своей кандидатской диссертации «Человек и народ в романах МА. Шолохова», которая вышла в издательстве «Советский писатель» в 1965 году под названием «Гуманизм Шолохова». Станислав Куняев, вернувшись в Москву после журналистской практики в Сибири, поступил на работу в редакцию «Знамени» в 1961 году, а я в том же году пришел в издательство «Советский писатель» после защиты кандидатской диссертации. Так что мы были свидетелями почти одних и тех же событий литературной жизни.

Книга Станислава Куняева заставила многое вспомнить... Порылся в памяти, и как наяву возникли давние картины во всей их многомерности, сложной и противоречивой борьбе известных деятелей, устремленных к разным целям: одни, быстро усвоив идеологические задачи и трафареты своего времени, легко и просто входили во властные литературные органы, получали премии и ордена, дачи и квартиры, в свою очередь начинали диктовать свою волю в журналах, газетах, издательствах, выдвигая и издавая только тех, кто усвоил принципы социалистического реализма; другие, ощутив в себе потребность высказаться, писали то, что думали и чувствовали, поступали так, как повелевала им совесть, что, естественно, оставляло их на обочине официального литературного движения, их не упоминали на литературных съездах, не жаловала официальная критика, а самых неугодливых времени подвергала разносной травле, чтобы неповадно было другим выделяться нестандартностью своего художественного мышления из общего литературного потока, привычно управляемого сверху.

Удачно сложилась судьба Станислава Куняева в Москве; под «крылышком» авторитетной редакции журнала «Знамя» он сразу стал заметной фигурой в московской поэтической среде. И долгие годы был под опекой влиятельного в литературных кругах Бориса Слуцкого, сблизился с Александром Межировым, Евгением Винокуровым, вошел в круг своих сверстников. Судьба Станислава Куняева полностью укладывалась в прокрустово ложе, уготованное временем для всех талантливых писателей, входящих в ту пору в русскую литературу. В редакции «Знамени» Борис Слуцкий, Александр Межиров, их друзья, единомышленники, столь же благополучно вписавшиеся в свое время прозаики и поэты, научили молодого поэта зарабатывать, то есть публиковать свои стихи в газетах и журналах, издавать книги, а главное – наладить связи с поэтами братских республик, приезжавшими в Москвув поисках переводчиков на русский язык, а опубликованные переводы открывали широкие возможности для безбедного существования, уж не говоря о поездках, как правило, в столицы республик, царские приемы у них и пр. и пр. Уже в 1962 году – поездка в Швецию, пусть и «за свой счет», а это уже немалые деньги для только что приехавшего из провинциальной газеты. Эти и другие факты уже свидетельствуют о том, что Станислав Куняев успешно встроился в Систему, заинтересованную, естественно, в благоприобретении своих сторонников и певцов. И действительно, творчество Станислава Куняева вполне соответствует духу своего времени, прославляя то лучшее, что действительно было, воплощалось в жизнь, в том числе и знаменитое «добро должно быть с кулаками». В своих сочинениях автор мемуаров остается в рамках дозволенного, а без этого не сделаешь карьеры... А судя по всему, о карьере и мечтал молодой поэт.

С удивлением я прочитал в мемуарах Станислава Куняева о том, что одним из источников формирующейся русской партии был отдел поэзии журнала «Знамя», естественно, только с приходом нашего героя и под его руководством. О других источниках он сообщает весьма снисходительно, как о чем-то малозначащем и не сыгравшем своей роли: «...в 1961 – 1963 годах, за моим столом и на диване, что стоял в дальней половине нашей журнальной комнаты, сложился некий небольшой, но очень любопытный духовный центр того, что позже стало называться русской партией, такие очаги были во многих уголках Москвы, были в так называемом русском клубе, в журналах «Октябрь» и «Молодая гвардия». «Но нас не устраивали «молодогвардейский» или «октябрьский» кружки, поскольку и тот и другой находились под мощным присмотром государственной денационализированной идеологии – «Октябрь» опекался цековскими чиновниками, а «Молодая гвардия» – комсомольской верхушкой, нам же хотелось жить в атмосфере чистого русского воздуха, полного свободы, и некоего лицейского царскосельского патриотического и поэтического содружества...» (I. С. 116 – 117).

Понятно желание мемуариста предстать перед читателем – перед сегодняшним, а особенно перед будущим – в облике несгибаемого и последовательного защитника светлых национальных ценностей, организатора «патриотического содружества». Но факты, даже извлеченные из его собственной книги, не подтверждают этих заявлений.

В начале 60-х годов в издательство «Советский писатель» пришли талантливые писатели-фронтовики Егор Исаев, Гарольд Регистан, Николай Родичев, Владимир Туркин, Василий Росляков, конструктивную позицию заняли руководители издательства Николай Лесючевский, Валентина Карпова, Борис Соловьев, и в издательство хлынули настоящие русские писатели, преимущественно из провинций: Михаил Алексеев, Иван Стаднюк, Анатолий Иванов, Григорий Коновалов, Николай Шундик, Петр Проскурин, Василий Шукшин, Василий Белов, Виктор Астафьев, Евгений Носов... Здесь на моих глазах и при участии патриотически настроенных сотрудников издательства возникло новое литературное направление, с явлением которого приходилось считаться всем идеологическим центрам. Конечно, рукописи названных писателей приходилось «пробивать» в план, спорить и доказывать, но процесс уже невозможно было остановить.

А в это время со страниц множества газет, журналов, с трибун съездов, партийных и писательских, во все голоса трубили, что у нас, в Советском Союзе, сформировался единый советский народ, и одно из требований коммунистической идеологии ко всем художникам (писателям, художникам, театральным деятелям, композиторам) – показывать героический советский характер, раскрывая в нем неповторимые качества и свойства своего времени. В это прокрустово ложе не умещались талантливые русские писатели. И началась литературная борьба...

Станиславу Куняеву очень нравится предмет воспоминаний – собственная жизнь, свои стихи, поведение, позиция, иной раз из рассказанного получается, что Николай Рубцов и Анатолий Передреев не состоялись бы, если б не мудрая руководящая рука Станислава Куняева. А между тем первые книжки в столице Рубцова и Передреева вышли в «Советском писателе», и нужно было Егору Исаеву не раз вступиться за них, никому не известных в то время, чтобы сборнички их вышли в свет.

Но тут уж ничего не поделаешь, только действительно крупным личностям удается избежать главной опасности, подстерегающей повествователя о времени и о себе, – преодолеть субъективизм в истолковании исторических фактов и дать объективную картину минувшего. И никого не осуждаю за то, что каждый рассказывает о времени со своей точки зрения, и рассказывает то, что видел, пережил, совершил. Но так порой хочется выглядеть получше, позначительнее, а дело, которое совершил, представить, так сказать, судьбоноснее...

Допустим, через много лет историк литературы будет описывать этот период и сошлется на мемуары Станислава Куняева как на правдивый источник современника и очевидца. И ошибется, если не проверит здесь сказанное по другим источникам, подлинным документам того времени, возьмет еще десятки свидетельств и создаст многомерную картину прошедшего... Тогда историк напишет, что, несмотря на тотальный идеологический контроль, и в «Октябре», и в «Молодой гвардии» пробивались повести, романы, стихи, статьи, которые выходили за рамки дозволенного и становились центром споров и дискуссий, прекращаемых постановлениями ЦК КПСС и решениями писательских органов управления, и не «Знамя» подверглось острой идеологической критике на страницах конформистской печати, а журнал «Молодая гвардия», и не «Знамя» предстало в октябре 1970 года с отчетом пред Секретариатом ЦК КПСС, а именно «Молодая гвардия», после чего были сняты с должности главного редактора Анатолий Никонов, а с должности заведующего критикой Виктор Петелин как главные «виновники» патриотической направленности журнала. И не авторы «Знамени» подверглись жесточайшей критике в печально известной статье А. Яковлева (1972), а авторы именно «Молодой гвардии»: Олег Михайлов, Сергей Семанов, Михаил Лобанов, Виктор Петелин, Анатолий Ланщиков, Петр Выходцев, Леонид Ершов...

А в это время Станислав Куняев – ученик и последователь Бориса Слуцкого, Александра Межирова, пишет о Винокурове, дружит с Евгением Евтушенко. Я не утверждаю здесь, хорошо это или плохо, констатирую лишь факт, не более того. Каждый выбирает по себе, как говорится в одной из популярных песен, – женщину, оружие, дорогу. Новое литературное направление уже оформилось в острых литературных спорах и дискуссиях, а Станислав Куняев все еще выбирал... Стал членом правления, секретарем Московской писательской организации. И только в декабре 1977 года, принимая участие в дискуссии «Классика и мы», сделал окончательный выбор: произнес несколько критических замечаний по адресу Эдуарда Багрицкого, удививших его учителей Бориса Слуцкого и Александра Межирова, как и их единомышленников. Правда, мало что нового сообщил Куняев: задолго до этого выступления Олег Михайлов опубликовал книгу «Верность» (1974), в которой дается точная характеристика писателям «одесской школы» – Бабелю, Катаеву, Олеше, в том числе и Э. Багрицкому.

В книге много интересного о минувшей жизни, хорошо написано о Георгии Свиридове, Федоре Сухове, Эрнесте Портнягине, Игоре Шкляревском, Ярославе Смелякове. Станислав Куняев вспоминает острейшие конфликты, споры, тяжелейшие перемены в человеческих судьбах, вспоминает все горячее, что и до сих пор обжигает наши души. Но я не почувствовал скорби, нет трагедийности во всех этих описаниях тяжелейшего в нашей жизни, нашей истории последних лет. Но чрезмерно выпирает самолюбование своей смелостью, отвагой, подчеркивает свое самопожертвование, когда он идет на «ковер» к Альберту Беляеву с видом Джордано Бруно, восходящего на костер. А кто такой Альберт Беляев? Всего лишь заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды в ЦК КПСС. Мелочь, но тогда он один из воинствующих русофобов, «заклинатель змей».

«Наш первый бунт», «Мое выступление с трибуны», «Жребий брошен», «Зал и ораторы», «ЦК и КГБ в ужасе», «Русско-еврейское Бородино», «На ковре у Альберта Беляева» и др. – так называет автор некоторые главки своего повествования о своем выступлении на дискуссии «Классика и мы» и о своем «Письме в ЦК КПСС» о сборнике «Метрополь».

Все это производит чуть ли не комическое впечатление, тем более не могу скрыть иронической улыбки, когда автор чересчур драматизирует события, потому что мне самому не раз приходилось бывать в ЦК КПСС и выслушивать назидательные приговоры блюстителей идеологической чистоты, что не смущало меня, а заставляло лишь подробнее и простодушнее высказывать свои суждения о Шолохове, Булгакове, о русской литературе вообще. Помню, как прорабатывали меня за Булгакова в 1974 году, на всех собраниях того времени находились ораторы, напоминавшие об «ошибках В. Петелина», а В. Озеров еще в 1977 году в «Правде» напоминал, что В. Петелин и Л. Аннинский допустили ошибки в своих очередных книгах. И ничего... Конечно, ничего хорошего не было в таких свиданиях с работниками ЦК, но помню также и то, как после одной из таких встреч, где особенно остро стоял вопрос о моей дальнейшей судьбе, я сразу пришел к Олегу Михайлову, сначала все всерьез, а потом «под пивко» с юмором рассказывал об этой «проработке», и мы вдоволь посмеялись над теми замечаниями, которые исходили от работников ЦК, посмеялись, удивляясь их невежеству, пустозвонству и приспособленчеству. Но таковы были условия нашего существования в литературе, и ничего с этим невозможно было поделать, единственное, что оставалось, – быть самим собой.

Станислав Куняев относит себя к «легковоспламеняющимся», но как долго созревало его национальное самосознание в 70-х годах, можно проследить по его дневниковым записям 1971 – 1977 годов. И только в конце 1977-го произошло событие, «властно повлиявшее» на его «чувства»: погиб Эрнест Портнягин. «Когда мы хоронили его в запаянном цинковом гробу на Хованском кладбище, я подумал: «Вот так и со мной может произойти. Несчастный случай – и все годы, которые ты готовил себя к большому делу, к борьбе за судьбу русской культуры и, может быть, за судьбу России, – все пойдет псу под хвост. Надо действовать, пока есть силы, пока не поздно» (I. С. 192).

По всему чувствуется, что автор даже не понимает, что эти размышления ставят его в смешное положение: мужику сорок пять лет, семнадцать из них он прожил в Москве, эпицентре бушующих литературных страстей, а только сейчас он понял, что нужно выступить на дискуссии «Классика и мы», устроенной секцией критики Московской писательской организации, а потому председательствовали Евгений Сидоров и Феликс Кузнецов. И секретарю Московской писательской организации Станиславу Куняеву не нужно было дожидаться звонка от Вадима Кожинова, чтобы принять участие в дискуссии. Другое дело – «я решил бросить этой мафии в лицо все, что думаю о ней». И что же Станислав Куняев бросил в лицо этой «мафии»? Прочитал сборник «Воспоминания о Багрицком», в котором авторы воспоминаний сравнивают Эдуарда Багрицкого с Тургеневым, Фетом, Буниным, называют его «классиком», «гением», продолжателем русской классической литературы. И что же? Друзья покойного говорят, что «Багрицкий преданно любил Пушкина – как и подобает русскому поэту», сравнивают Незнакомку Багрицкого с «Незнакомкой другого великого лирика», находят, что «Багрицкий в своем подходе к животному миру» «сродни» «безымянному автору «Слова о полку Игореве». Я бы сказал: и пусть сравнивают, и пусть называют гением, таковы их суждения и оценки. Станислав Куняев тоже считает, что Багрицкий – яркий, талантливый поэт, но его отношение к труду, к «маленькому» человеку, к природе совсем иное, чем у Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого... «Мемуаристы пишут, – говорил Станислав Куняев, – что по чувству природы стихи Багрицкого равны лучшему, что было в русской поэзии, от автора «Слова» до Фета и Бунина. Но ведь это не совсем так...» И далее оратор приводил строчки из Багрицкого, из которых делал вывод: Багрицкому природа «была совершенно чужда», «не любил Толстого»...

Вспоминаю эту речь Станислава Куняева в Большом зале Центрального дома литераторов, слушали сначала с интересом, как и речи всех выступавших, но потом смертная скука разлилась по залу, все-таки собрались здесь преимущественно люди грамотные, писатели, ученые, а тут слышим скучнейший анализ стихов Багрицкого, в итоге которого оратор приходит к выводу, что в творчестве Багрицкого есть такие мотивы, которые «не просто не в традиции русской классики, но и вообще литературы», а поэма «Февраль» «никоим образом не соприкасается с пафосом русской классики. Это поистине авангардизм, но уже в нравственной сфере» (I. С. 206).

Председательствующий Евгений Сидоров резонно напоминал оратору, что мы собрались не на обсуждение творчества Багрицкого, но Станислав Куняев, преодолевая сопротивление президиума и зала, дочитал свое выступление до конца. И вроде бы выступление как выступление, ничего, повторяю, нового он нам не сообщил, умно и тонко проанализировал некоторые мотивы творчества Багрицкого и показал, что некоторые мотивы Багрицкого как бы не соответствуют гуманистической традиции русской классической литературы. Ведь Олег Михайлов в статье «В исканиях гуманизма», уже упомянутой здесь, «безгуманным поветрием», «эдаким моральным релятивизмом» назвал появление целого ряда произведений выходцев из Одессы, где «полюса» добра и зла смещены. Олег Михайлов противопоставляет этому «безгуманному поветрию» произведения А. Неверова и А. Платонова, пронизанные «нежностью и состраданием к человеку». Есть у О. Михайлова и о Багрицком. Признавая его немалый поэтический дар, Олег Михайлов утверждает, что «многие стихи» Багрицкого «буквально перенапитаны неодухотворенным сексом», «неудовлетворенностью вожделений», «весеннее чувство воспринимается поэтом как тотальный половой инстинкт». И приводит убедительные примеры...

В статье Олега Михайлова говорится и о том, что Багрицкий, как и Бабель, Олеша и другие писатели – выходцы из Одессы, свирепо призывали, следуя за Троцким, искоренить черты «старой» России, «в которой им виделось только вырождение, зверство погромов и беспросветный мрак религии», упоминает об их неприятии есенинского творчества, его будто бы «подберезную, бабье-сарафанную, иконописную старообрядческую музу».

Юрий Олеша был «кумиром моей юности», признается Олег Михайлов. Покоряла метафоричность, меткость уподоблений. Все это «казалось верхом совершенства». И только в зрелом возрасте возник вопрос: «во имя чего?» И к чему все это привело – «самоцельная метафоричность», «литературная изощренность», «книжная опытность», «эстетизация предметов»? К забвению гуманистических традиций русской литературы, к отказу от таких понятий, как «совесть», «добро и зло», «человечность», «мораль». Отдавая должное литературной одаренности писателей – выходцев из Одессы, Олег Михайлов с горечью констатировал, что их искусство «на деле оказывалось лишь слегка перелицованным декадансом, осколками богемно-анархических школ и школок» (см.: Михайлов Олег. Верность. Родина и литература. М.: Современник, 1974).

Книга вышла массовым тиражом в 25 тысяч и вскоре стала библиографической редкостью. А перед этим вышла моя книга «Россия – любовь моя» (Московский рабочий, 1972) 40-тысячным тиражом и «Родные судьбы» (Современник, 1974 и 1976) массовыми тиражами тоже быстро разошлась. Обе эти книги как бы подводили итоги литературной борьбы за новое литературное направление, на страницах книг писателей этого направления возник образ русского человека во всей неповторимости его национального характера и судьбы...

Так что Станислав Куняев, принимая участие в дискуссии «Классика и мы», не высказал ничего нового, нет здесь никаких прозрений и откровений, особенно таких, за которые могли бы преследовать опричники из ЦК КПСС – блюстители идеологического порядка в то время. Брешь была уже пробита многочисленными предшественниками Станислава Куняева, в том числе и авторами «Молодой гвардии» и «Советского писателя», где в конце 60-х годов вышли книги Евгения Носова, Василия Белова, Виктора Астафьева...

Нет нужды сейчас говорить о том, прав или не прав оратор. Хочется только сказать, что Станиславу Куняеву не следует делать вид, что, принимая участие в дискуссии, он словно выходил на эшафот, понимая чудовищные последствия для своей жизни. Другое дело, что он, выступая, обозначил таким образом переход из одной группы в другую, противоборствующую с выпестовавшей его как поэта группой Бориса Слуцкого, Александра Межирова, Евгения Винокурова, с которыми он дружил, о которых он писал, которые его поддерживали в редакциях газет, журналов, в издательствах. И напрасно Станислав Куняев говорит о том, что рабочим секретарем Московской писательской организации он стал «случайно». Нет, в такие «кресла» случайно не попадают... Ясно, что в это «кресло» он попал под давлением той группы, к которой он принадлежал в то время.

Напрасно Станислав Куняев драматизирует реакцию зала на его выступление: «сидящие в полутемном зале впадают в шок от моих слов и мыслей», «вдруг тишина взрывается рокотом возмущения, а через минуту возгласами отчаянного восторга», «волна ненависти, сменяясь в следующее мгновенье теплой волной восхищения», «еврейка зарыдала после моего жестокого и объективного приговора позиции Багрицкого»... Как очевидец, свидетель этого выступления сообщаю: выступление было очень скучным, наукообразным, удручающим по своей наивности и банальности. А шестьсот слушателей нетерпеливы, отсюда выкрики, которые Куняеву действительно могли показаться «рокотом возмущения» и «возгласами отчаянного восторга».

Повторяю, Станислав Куняев сделал свой выбор в пользу русской партии, сознательно сжег корабли, дабы уже не отступать. И это действительно вызвало отклики в печати и по «радиоголосам». Только и всего, только этим и можно объяснить негодование его прежних друзей и единомышленников и задумчивое приятие его в лагерь русской партии.

Вспоминаю, как Станислав Куняев приходил в журнал «Молодая гвардия», мы знакомы были с университетских лет, что-то действительно хвалил, с чем-то спорил, но это были 1968 – 1971 годы, годы яростной борьбы, многие соотечественники искали выбора, и Куняев был среди них. Но книга мемуаров говорит о том, что и он был в стане русских воинов с 1961 года. Это вызывает недоумение у тех, кто не колебался.

Еще более комично звучат сейчас страницы книги Станислава Кунаева о «Метрополе», сборнике литературных сочинений, вышедшем за рубежом и представленном СМИ как выступление организованной оппозиции. Все это было задумано как политическая акция и блестяще разыграно опытными игроками из ЦК и МГК КПСС, предложившими Московской писательской организации обсудить и осудить этот сборник.

Станислав Куняев сам описывает обстоятельства появления этого сборника в России, признает, что мало кто из русских писателей заинтересовался этим сборником, «просто брезговали «заниматься этим грязным делом». Но сборник резко осудили «распорядитель фонда Сороса, нынешний патриарх либерально-еврейской интеллигенции Г. Бакланов», «перестройщица Р. Казакова», «будущий министр культуры ельцинского правительства критик Евгений Сидоров», «ныне покойный и забытый В. Амлинский», «пострадавший во время гонений на «космополитов» A.M. Борщаговский», «ныне живущий в Израиле А. Алексин» – «Все они страстно, убежденно, со знанием дела – что самое пикантное, на мой взгляд! – по существу справедливо критиковали альманах...» (I. С. 287 – 288). И так далее... Признаюсь, эти и другие страницы, связанные с повествованием Куняева о «Метрополе», читать было омерзительно (конечно, можно подобрать более интеллигентное словечко, но это точнее передает мое ощущение от этих страниц).

Станислав Куняев отважно и смело бросился в атаку на метропольцев, обвиняя их в «завуалированных и явных русофобских и сионистских мотивах», написал «Письмо в ЦК КПСС» по поводу альманаха «Метрополь» «и пустил свое сочинение по белому свету», конечно, пустил по белу свету небескорыстно: «Я верил: мои действия подвигнут русскую интеллигенцию на решительные шаги. После выступления в конце 1977-го на дискуссии «Классика и мы», когда меня все-таки не смяли, мне уже было легче рисковать собой» (I. С. 289). Куняев признается, что он не мог говорить прямо, ему пришлось «использовать обкатанные штампы, в которых основным термином было слово «сионизм».

Содержание «Письма», сетует С. Куняев, не привлекло серьезного внимания. «Лишь Аксенов один глухо, сквозь зубы упомянул о нем в «Огоньке» конца восьмидесятых, как о «политическом доносе», и молчок». А так хотелось скандала... А скандала не было. Да и не могло быть – решительно ничего смелого и рискованного не было в «Письме»: надо ли упрекать Семена Липкина за то, что его стихотворение «В пустыне», «об очередном еврейском исходе», как и его «Союз И», не соответствует «сущности советского патриотизма»; надо ли упрекать Андрея Вознесенского за то, что он в стихотворении «Васильки Шагала» прямо пишет: «Родины разны, но небо едино. Небом единым жив человек». В сущности, Станислав Куняев выступает здесь не против сионизма, а против свободы творчества, против стремления человека, особенно творческого, быть самим собой, искренним, честным. Плохо, конечно, что трусливые издатели издавали Блока и Достоевского с купюрами, но сионизм тут не виноват, сочинения Блока, Чехова, Достоевского, Гейне и других классиков мировой литературы просто необходимо издавать без купюр.

А «Письмо» не привлекло внимания потому, что за год до этого, 14 марта 1978 года, Михаил Шолохов писал Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. Брежневу, в сущности, о том же: «Одним из главных объектов идеологического наступления врагов социализма является в настоящее время русская культура, которая представляет историческую основу, главное богатство социалистической культуры страны. Принижая роль русской культуры в историческом духовном процессе, искажая ее высокие гуманистические принципы, отказывая ей в прогрессивности и исторической самобытности, враги социализма тем самым пытаются опорочить русский народ как главную интернациональную силу советского многонационального государства, показать его духовно немощным, неспособным к интеллектуальному творчеству. Не только пропагандируется идея духовного вырождения нации, но и усиливаются попытки создать для этого благоприятные условия... Особенно яростно, активно ведет атаку на русскую культуру мировой сионизм, как зарубежный, так и внутренний. Широко практикуется протаскивание через кино, телевидение и печать антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру, противопоставление русского социалистическому. Симптоматично в этом смысле появление на советском экране фильма А. Митты «Как царь Петр арапа женил», в котором открыто унижается достоинство русской нации, оплевываются прогрессивные начинания Петра I, осмеиваются русская история и наш народ. До сих пор многие темы, посвященные нашему национальному прошлому, остаются запретными. Чрезвычайно трудно, а часто невозможно устроить выставку русского художника патриотического направления, работающего в традициях русской реалистической школы. В то же время одна за одной организуются массовые выставки так называемого «авангарда», который не имеет ничего общего с традициями русской культуры, с ее патриотическим пафосом. Несмотря на правительственные постановления, продолжается уничтожение русских архитектурных памятников. Реставрация памятников русской архитектуры ведется крайне медленно и очень часто с сознательным искажением их изначального облика.

В свете всего сказанного становится очевидной необходимость еще раз поставить вопрос о более активной защите русской национальной культуры от антипатриотических, антисоциалистических сил, правильном освещении ее истории в печати, кино и телевидении, раскрытии ее прогрессивного характера, исторической роли в создании, укреплении и развитии русского государства. Безотлагательным вопросом является создание журнала, посвященного проблемам национальной русской культуры («Русская культура»). Подобные журналы издаются во всех союзных республиках, кроме РСФСР...»

Брежнев поручил Секретариату ЦК КПСС рассмотреть это письмо и подготовить вопрос для обсуждения на Политбюро. Отделы ЦК подготовили справки, в итоге было принято решение: «Разъяснить товарищу М.А. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и в Российской Федерации, необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и всего советского народа», а в «Записке», подготовленной для обсуждения, был отмечен «бурный рост русской советской культуры», приведены многочисленные цифры и факты этого роста, указано, что письмо Шолохова, продиктованное заботой о русской культуре, «отличается, к сожалению, явной односторонностью и субъективностью оценки ее современного состояния, как и постановки вопроса о борьбе с нашими идеологическими противниками» (см. ЦХСД. Ф. 89. Д. 16. С. 1-18 и др.).

Так что С. Куняев, как обычно драматизировавший свою участь после передачи «Письма» в ЦК КПСС, особо ничем не рисковал, но с этим автор воспоминаний явно не согласен: «Я не играл. Это была борьба за жизнь, это было отчаянным шагом, поскольку я предчувствовал, что ежели мы не выиграем сражение сейчас, в выгодных для нас условиях, то впереди нас ждут худшие времена» (I. С. 300).

Хочется, хочется автору воспоминаний предстать перед своими читателями этаким борцом, героем, страдальцем и мучеником. Но мы, его современники, помним, что пребывание его в группе Бориса Слуцкого и Александра Межирова доставило ему должность рабочего секретаря Московской писательской организации, а после перехода в противоборствующую с ней и за активное участие в борьбе с сионизмом получил тоже неплохую должность – главного редактора журнала «Наш современник», направление которого полностью не может быть принято по разным соображениям, один за другим выходили из редколлегии яркие писатели, русские патриоты и державники, из-за яростного субъективизма и предвзятости в отборе публикуемых сочинений, в 90-е годы XX века.

Любопытны страницы воспоминаний о Татьяне Глушковой, которая никак не могла определиться в острой литературной борьбе. Еще в 1976 году, напоминает Куняев, кумирами Глушковой были Сарнов, Урбан, Аннинский, Роднянская. «Однако к концу 70-х годов Глушкова совершила дрейф, уплыла из объятий Сарнова и Роднянской в «патриотический лагерь» (I. С. 424). Куняев описывает один из ночных разговоров с Межировым в квартире Татьяны Глушковой: «Словно посланцы двух потусторонних сил, мы сражались с ним за ее душу, а Татьяна, еще колебавшаяся, стоит ли ей прибиваться к русскому стану, ждала исхода поединка». Куняев и Межиров сражались за душу, а Татьяна «всю ночь сидела почти молча и непрерывно курила, не зная, в чьи руки – русские или еврейские – попадет ее судьба» (П. С. 165).

Несчастная женщина, печальна ее судьба и как литератора... Стоило Вадиму Кожинову однажды напомнить ее колебания и «дрейфы», как она набросилась на него со своими обвинениями, порой справедливыми, порой несправедливыми. И прав был Александр Межиров в ту ночь, сказав о Татьяне Глушковой:

– Не радуйтесь... Она и от вас когда-нибудь уйдет, как сегодня ушла от меня...

Татьяна Глушкова – человек одаренный, самостоятельный в своем творчестве. Однажды ей показалось, что Вадим Кожинов в чем-то не прав, она попросила Куняева дать ей возможность высказаться по этому поводу на страницах «Нашего современника». «Я отказал ей в этой прихоти, – вспоминает Куняев. – Наступил конец отношений, а за ним началась эра бесконечных статей и интервью Глушковой в «Русском соборе» и в «Молодой гвардии» против Кожинова, Шифаревича, Бородина, Казинцева, Распутина, против «Нашего современника» вообще» (П. С. 425). А почему отказал? Не умещалось в прокрустово ложе идеологии главного редактора журнала, который раз и навсегда определил, что думать каждому из русской партии? И не моги выходить из этих рамок?

Всю мою долгую литературную жизнь меня удивляла нетерпимость к инакомыслящим. Работая в «Молодой гвардии», я однажды затеял дискуссию, напечатал две-три статьи, Феликс Кузнецов, тогда еще не определившийся в своей творческой позиции и ходивший в «либералах», предложил свою статью. Я с радостью прочитал ее и принял, хоть в чем-то и не соглашался, но главный редактор ее «зарубил»: не «наш». А ведь это давняя традиция русской журналистики: давать высказаться на страницах журнала разномыслящим творческим лицам.

Или вот совсем недавно Владимир Бушин совершенно справедливо покритиковал Вадима Кожинова (см.: Патриот. 2001. № 30 – 31. Июль-август), так его тут же обругали, а вслед за этим отлучили от изданий, в которых он до этих пор был желанным автором.

Вот эта нетерпимость, далеко не русская черта, сказывается на многих страницах воспоминаний Станислава Куняева – и по отношению к Сельвинскому, и по отношению к Виктору Астафьеву, и по отношению к Александру Межирову и к другим.

Многие годы дружил с Межировым, в 1968 году даже сочинил восторженную рецензию о его поэзии, «уставший к тому времени от постоянного комиссарского надзора Слуцкого, с готовностью прислонился к Александру Петровичу и даже стишок о нем написал».

Куняев дарил Межирову свои книги с надписью – «одному из немногих близких», «с любовью», но писал, оказывается, зная, что Межиров – «не просто мистификатор», но и изощренный интриган, «светский сплетник и просто лжец»: «Шурик-лгун» – под этим прозвищем он был известен всей литературной Москве – и еврейской и «антисемитской» (П. С. 162 – 163). Не могу понять, как можно знать, что Межиров – «Шурик-лгун», и дарить ему книги «с любовью»? Видимо, для Куняева того времени это нормально: «посредник и маркитант, предлагающий свои услуги», помог нашему ратоборцу наладить «связи с грузинскими и литовскими поэтами», «получать заказы на переводы их книг», «зарабатывать деньги». Ну как же после этого не подарить книгу «с любовью». А потом, когда Межиров перестал быть полезным, можно и написать о нем, что «последние годы его жизни в нашей стране были постыдны, смешны и унизительны». Ничего смешного и унизительного в том, что он трагически пережил наш трагический беспредел нет. Он честно пытался быть русским поэтом, «почвенником», восторженно писал о социализме, коммунистах, а при виде крушения всего того, чему верил, он разочаровался и уехал в США доживать свой век. Что ж тут постыдного и унизительного?

Столь же нетерпимо Станислав Куняев пишет и о Викторе Астафьеве, одобряет его выступления в конце 80-х годов, его письма Эйдельману, «он вел себя по-русски бесстрашно, размашисто, дерзко», но резко осуждает «необъяснимые перемены» в его творческой позиции: выход из редколлегии журнала «Наш современник», «пришли в журнал другие люди, незнакомые мне, да и далекие во многом»; участие вместе с Владимиром Солоухиным, Владимиром Крупиным и Сергеем Залыгиным в подписании «Римского обращения»; его статьи и интервью, резко осуждающие коммунистов и советскую власть. Я знал Виктора Астафьева в то время, когда он, никому еще не известный, пришел в издательство «Советский писатель» со сборником рассказов «Синие сумерки», вышедшим в свет в 1969 году. Мы близко сошлись в то время, бывали вместе в гостях, ресторанах и кафе, подолгу разговаривали, а чаще спорили, он в то время уже был ярым антисоветчиком, резко осуждал коллективизацию, много негативного рассказывал и о войне... Он, как и каждый на белом свете, мог и может ошибаться, не так думать, как Куняев и Распутин, но его творческая и гражданская позиция однозначна – он был русским и не мог быть «перебежчиком и ренегатом», «не на ту лошадку ставить», «давать задний ход и начиная с 1989 года постепенно разыгрывать еврейско-демократическую карту». Я тоже, как Куняев и мои братья-единомышленники, не приемлю его поцелуй с Ельциным, как и Ельцина и все его геростратовские разрушительные действия, но Виктор Астафьев в это время принимал гостя и как хозяин должен был быть гостеприимным. Только этим я могу объяснить этот злополучный поцелуй. Может, он после этого тщательно вытер губы... Кто знает... Но никто не имеет права упрекать Виктора Астафьева в старческом слабоумии, винить его в том, что он продался за тридцать сребреников. Время рассудит...

Если и виноват в чем-то Виктор Астафьев, то только в том, что он, как совершенно правильно пишет ему Н. Эйдельман, порой нарушал «главный закон российской мысли и российской словесности»: «Закон, завоеванный величайшими мастерами, состоит в том, чтобы, размышляя о плохом, ужасном, прежде всего для всех сторонних объяснений винить себя, брать на себя; помнить, что нельзя освободить народ внешне больше, чем он свободен изнутри (любимое Львом Толстым изречение Герцена). Что касается всех личных, общественных, народных несчастий, то чем сильнее и страшнее они, тем в большей степени их первоистоки находятся изнутри, а не снаружи. Только подобный нравственный подход ведет к истинному, высокому мастерству. Иной взгляд – самоубийство для художника, ибо обрекает его на злое бесплодие» (П. С. 58). И напрасно Виктор Астафьев отвечал Н. Эйдельману в свойственной ему манере – в манере «отчаянной храбрости», как квалифицировал Станислав Куняев его ответ Н. Эйдельману.

Поторопился с ответом Виктор Астафьев – и проиграл. Здесь полезнее ум, знания, а не отчаянная храбрость...

В своих воспоминаниях известный человек по тем или иным соображениям обеляет себя, свои действия и поступки кажутся ему чуть ли не героическими, высказывания провидческими. Не избежал этого обычного в таких случаях поветрия и Станислав Куняев. Путь его, – внимательный читатель это может заметить и по этим двум книгам воспоминаний, – был непростым, извилистым, не стоит его сейчас выпрямлять. Умный Александр Межиров очень точно угадал характер Станислава Куняева: «...я чувствовал, как Ваша кровь единоборствует с холодным расчетом, ясным разумом. Это единоборство надо воплотить в слове, сохранив равенство двух великих сил». Воспоминания Станислава Куняева и есть описание этого «единоборства двух великих сил», русская кровь победила в нем холодный расчет, но радоваться ли нам этой победе... Кто знает. Во всяком случае из «Нашего современника» один за другим ушли Евгений Носов, Виктор Астафьев, а только что и Василий Белов...

А если учесть еще упрощенный образ Олега Михайлова, доведенный на некоторых страницах воспоминаний чуть ли не до карикатуры (П. С. 316 – 317 и др.), то, естественно, отношение к воспоминаниям Ст. Куняева неоднозначно, как это представлено в приложении в двум томам – в письмах благодарных читателей. В одном из писем Ст. Куняева сравнивают с американским адмиралом Коллэхэном, разгромившим японскую эскадру: «Ваш подвиг сродни подвигу адмирала Коллэхэна. Осветив сражения на литфронте, раскрыв роль пачкунов типа Мориц в борьбе против русских писателей, Вы показали себя истинным героем. Хвала и Слава Вам, Поэт-паладин!» (I. С. 428).

В воспоминаниях Станислава Куняева много страниц отведено русско-еврейским отношениям в современной жизни, прежде всего в литературной. Описывает, как он готовил себя к «большому делу», к борьбе «за судьбу России». А «большое дело» свелось к двум его выступлениям, о которых здесь уже говорилось, – выступление на дискуссии «Классика и мы» и «Письмо в ЦК КПСС» о сборнике «Метрополь». Все эти страницы звучат обыденно, но с примесью фальши и претенциозности.

Взять хотя бы несколько фраз Станислава Куняева... В январе 1978 года, то есть после выступления на дискуссии «Классика и мы», Александр Межиров «предпринял титанические усилия, чтобы не дать мне уйти из-под его влияния»... Межиров «со страхом понимал, что такие люди, как я, хотят сделать советскую действительность более русской настолько, насколько позволит история» (П. С. 161). Или можно ли всерьез воспринимать следующие фразы, описывающие душевное состояние нашего героя, решившего написать «Письмо в ЦК КПСС» или выступить на дискуссии... «Русско-еврейское Бородино» – уже само название этой главы звучит кощунственно. Мелкий эпизодик, раздутый средствами массовой информации и самими участниками «Метрополя», превращается на страницах воспоминаний в крупное событие в жизни России. Но автор просто любуется самим собой: «После выступления в конце 1977 года на дискуссии «Классика и мы», когда меня все-таки не смяли, мне было уже легче рисковать собой»; «Слишком велик был риск», «На Западе мне житья не было»; передавая «Письмо» в окошко, наш герой размышляет: «...постоял немножко, собираясь с духом, понимая, что как только девушка в приемном окошке возьмет у меня конверт, то корабли будут сожжены, Непрядва перейдена, и для меня начнется неведомая жизнь с неведомыми последствиями». (Выделено мною – В. П.)

«Неведомая жизнь с неведомыми последствиями» тут же и последовала – года через два-три издали «Избранное», потом последовали премии, ордена... Расчет полностью оправдался, обратил на себя внимание инакомыслием, а значит, нужно было улестить пряником – работники ЦК КПСС были опытными государственниками, знали, как в таких случаях действовать.

О русско-еврейских отношениях сейчас пишут много и открыто. Александр Солженицын, Виктор Топоров и многие другие... Виктор Топоров – государственник, русский патриот, еврей, никогда не скрывавший своего происхождения, своих симпатий и антипатий, пьяница, бабник, скандалист (привык говорить правду в лицо), переводчик, критик, открыто говоривший и писавший то, к чему общество еще не привыкло, словом, незаурядный талантливый писатель, писал: «Меня часто обвиняют в антисемитизме (хотя применительно ко мне речь может идти только о национальной самокритике)... Меж тем совершенно ясно, что разговор о еврейском преобладании (или о еврейском засилье) в определенных сферах деятельности и о специфических, не всегда безобидных формах утверждения этого преобладания, разговор, в годы советской власти с ее неявным и ненасильственным, но несомненным государственным антисемитизмом абсолютно недопустимый, – сегодня, когда евреи перестали скрывать или хотя бы микшировать свое еврейство, не отказавшись, однако же, от методов и стилистики неформального тайного сообщества, – такой разговор сегодня необходим и неизбежен – и вести его надо в форме честного диалога с теми, кого презрительно аттестуют или шельмуют антисемитами» (Двойное дно. Признания скандалиста. Захаров ACT. М., 1999. С. 330).

Виктор Топоров с присущей ему беспощадной откровенностью признает, что за последние годы создается «все более и более благодатная почва» для государственного антисимитизма: «Вторая еврейская революция (как и первая – в 1917-м) грозит обернуться трагедией – и для всей страны, и для торжествующего сиюминутную победу еврейства» (Там же. С. 331).

Однажды, выступая как критик, Виктор Топоров «подверг уничижительной критике очередную повесть Даниила Гранина» и после этого получил «мешок писем»: «Примерно половина слушателей обвиняла меня в том, что я посягнул на великого русского и советского писателя. Другая половина – благодарила за то, что я наконец размазал по стенке грязного жида. Несколько обомлев от второго потока писем, я вернулся к первому и обнаружил, что все, в которых речь шла о великом русском советском писателе, подписаны выразительными еврейскими фамилиями. Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи – именно и только так. И тут я обомлел вторично» (Там же. С. 334).

Вспоминаю в связи с этим 1954 год. В большом конференц-зале МГУ на Ленинских горах состоялось обсуждение первого романа Даниила Гранина «Искатели», студент третьего курса филфака Владимир Лакшин превознес его до небес, а я, аспирант первого года обучения, взявшийся написать диссертацию на тему «Человек и народ в романах М.А. Шолохова», мерил каждое произведение по этому «гамбургскому счету» и, помнится, разнес этот роман в пух и прах. Тем более мне хотелось покрасоваться своей смелостью, поскольку только что в «Литературной газете» Виталий Озеров, ведущий в то время партийный критик, расхваливал этот роман. Мне и дела не было до того, еврей Гранин или русский, просто роман-то был серый, «он и писал-то на специфическом советском канцелярите с окказиональными заимствованиями из пейзажной лирики того сорта, что попадает в хрестоматию «Родная речь», – так определил В. Топоров стиль современного Гранина (Там же. С. 334).

Много спорного и справедливого в рассуждениях Виктора Топорова о русско-еврейских отношениях вчера и сегодня. И предлагаемый им открытый и честный разговор, надеюсь, будет еще продолжен...

Совсем в ином ключе, что ли, эти вопросы поставлены в книге Станислава Куняева: он только обвиняет, видит лишь лицемерие, фальшь, стремление обмануть, видит лишь русофобию...

Эта односторонность сказалась прежде всего в его отношении к судьбе Александра Межирова, звавшего «Коммунисты, вперед!», фронтовика, патриота, стремившегося стать русским «плоть от плоти», «почвенником», читавшего и рекомендовавшего читать своим друзьям и коллегам книги К. Леонтьева, В. Розанова, славянофилов... Но в этом Куняев увидел лишь «умелую мистификацию», увидел после того, как Александр Межиров уехал в США, уехал после того, как увидел всю тщетность своих попыток стать «русским плоть от плоти», в нем одержала верх «кровь» в единоборстве с «холодным расчетом». В этом видится трагедия человека, стремившегося к одному, а в итоге пришедшего к краху своих мечтаний. Семен Липкин, Сапгир и другие опубликовали в «Метрополе» свои сочинения, в которых признались в своих искренних чувствах, в своих симпатиях. И не критиковать их следует, а просто понять их душу. Пусть каждый остается самим собой, пусть уезжает куда угодно в погоне за лучшей долей, пусть приезжает, если человек поймет, что в России жить интереснее, беднее, но роднее ничего в мире нет... Но пусть помнят только одно: мы, русские, не позволим оплевывать нашу Россию, наш народ, сами займемся национальной самокритикой.

Виктор Топоров деликатно предупредил, что и «вторая еврейская революция», как и первая в 1917 году, «грозит обернуться трагедией», если уже сегодня «торжествующее сиюминутную победу еврейство» не одумается: после 1917 года, как известно, наступил 1937-й, после Троцкого – Ленина пришли Сталин – Молотов – Жданов, после Ельцина со своей «семейкой», раздавшей всю российскую собственность в руки преимущественно еврейские, пришел... Нет, пока не пришел, но непременно придет. Таков закон исторической справедливости.

Вот размышления, которые возникают после чтения книги Станислава Куняева.

Август 2001 года.

6. Евгения Сегенюк – восходящая звезда Большого театра

В начале XX века в России появилось искусство, стремящееся утвердиться силой, а не художественной убедительностью. (С той поры такого рода искусство не исчезло совсем. Оно процветает и сейчас)» – эти золотые слова Георгий Свиридов записал в дневнике в феврале 1976 года во времена Леонида Брежнева, когда пышным цветом расцветали дутые фигуры.

Но русский гений даже и предположить не мог, что настанут такие времена в русском искусстве, когда чаще всего новые имена утверждаются именно силой – силой безмерного денежного мешка, истраченного на рекламу, не знающего нравственных сдержек. И вот безголосая, некрасивая, но шикарно одетая и быстро, по-спортивному шагающая туда-сюда по сцене девица неожиданно становится модной и популярной певицей, ее приглашают на праздничные концерты, целые полосы газет отдаются ее пустым интервью, ее посылают на европейские конкурсы. А когда проницательные зрители упрекают ее в безголосии, она без тени смущения отвечает: «А вы не ходите на мои концерты!»

Особенно откровенно и нагло это явление процветает в шоу-бизнесе. Но и в серьезном искусстве нередки попытки утвердиться силой, а не художественной убедительностью.

Года два-три назад имя Николая Баскова сразу привлекло внимание. И действительно, внешняя импозантность, хороший голос, умение держаться на эстрадной сцене, явное желание бескорыстно, как казалось на первых порах, служить ИСКУССТВУ покорили не слишком избалованного новыми талантами современного слушателя и зрителя. Но после первых же успехов юного артиста произошел некий незримый обвал: он стал участником чуть ли не всех популярных концертов, появились десятки восторженных откликов в газетах, журналах, на телевидении. Наконец, на концерте «Мне 25» в своих восхвалениях дошли до того, что один из медоточивых юмористов заявил, что юный юбиляр – «Шаляпин сегодня». Тут даже и ослепленные зрители прозрели. Все это и все то, что предшествовало, – не более чем рекламная шумиха, оплаченная из очень большого денежного валютного мешка. Чем больше он мелькал на сцене, тем пел все хуже и хуже, ожидаемых результатов не было. В этом убедились даже стопроцентные поклонники, увидев его в роли Ленского на сцене Большого театра. И полный провал ожидал Николая Баскова на концерте с Монтсеррат Кабалье. Еще «Вдоль по улице метелица метет...» можно было принять, но в оперных партиях, сложнейших, полных драматизма и тонких душевных переживаний, он полностью провалился, оставаясь в каждой из них исполнителем провинциального пошиба, неспособным к перевоплощению, неспособным вдохнуть «душу живу» в нотные знаки и печатные слова. Тем более это невозможно с нотами в руках, то есть певец вышел на великую сцену, не разучив сложнейшие оперные партии, вышел, в сущности, как ученик к школьной доске, не выучив урока... А ведь этот концерт был широко разрекламирован как «эпохальное событие». На самом же деле – постыднейшее зрелище во всех отношениях, о чем немало писали в авторитетной прессе. Знаменитая оперная артистка, говоря о Николае Баскове, с горечью призналась, что призывала его не спешить, поработать, пройти необходимую школу... Но куда там – выскочил на большую сцену раньше положенного. И вот конфуз: никому еще не удавалось утвердиться в искусстве с помощью силы, в данном случае – с помощью громадных затрат на рекламу. Таким способом, шумихой и рекламой, можно заманить благодушного и нетребовательного зрителя, но искусства этим не создашь, купленными аплодисментами и цветами можно лишь временно обмануть доверчивого или случайного посетителя концертного зала. И уж совсем удивляет то, что при столь скромных художественных достоинствах Николай Басков – уже заслуженный артист России, главное – солист Большого театра. Значит – увы! увы! – и здесь, в Большом театре, раздираемом интригами и скандалами, понизились требования... И действительно, недавно на сцену Большого театра вышел солист и исполнил известную арию князя Игоря из одноименной оперы Бородина. Высокий, сытый, с бородкой, приятной внешности, но как только он произнес первые фразы, помните, «Ни сна, ни отдыха измученной душе», как сразу стало ясно, что исполнитель лишь заученно выпевает нужные звуки, не особенно заботясь о том, чтобы передать глубинные душевные переживания измученного страданиями, потерпевшего поражение предводителя русского воинства. Ни в лице, ни в движении голоса не было и тени «измученности» и уж тем более душевных страданий... Лишь привычно для такого уровня солистов разводил руками, надеясь, видимо, такими средствами передать всю неповторимость выдающегося героя русской древности.

Скорее всего это случайные эпизоды в многогранной жизни Большого театра – поистине кузнице высоких художественных достижений в оперном искусстве, хранилище великих традиций. Входишь в Большой театр, как и прежде, как в храм, и чувствуешь, что русская культура по-прежнему высока в своей неповторимости, в лучших достижениях театра сохраняется высокий художественный уровень. Преодолевая унизительные бытовые трудности, молодые артисты и их педагоги с особым душевным трепетом и вниманием изучают опыт великих предшественников – Шаляпина, Станиславского, Неждановой, Александра Пирогова, Козловского, Лемешева... Здесь, как и прежде, блистают самые выдающиеся мастера оперного искусства, среди них назову лишь тех, кого недавно видел в спектаклях: Владимира Маторина, Владимира Букина, Александра Науменко, Вячеслава Почапского, Леонида Зимненко, Татьяну Ерастову, Ирину Удалову... Сюда, как и прежде, устремляются самые талантливые и отважные из молодых. Об одной из них – чуть подробнее.

Не раз устраивал я концерты в Центральном доме литераторов для коллег-писателей. В ходе подготовки, естественно, что-то срывалось (концерты преимущественно благотворительные), ключевые фигуры сначала соглашались, но потом отказывались. Но всякий раз на помощь приходила Людмила Ивановна Дударева, педагог-вокалист, ученики и ученицы которой поют во многих театрах мира. Она предлагала для участия в концертах ЦДЛ своих учеников, готовых для выступления в ряду профессиональных артистов. И среди них постоянно была ЕВГЕНИЯ СЕГЕНЮК. Чернобровая красавица обладала не только неповторимой мощи и красоты контральто, но и даром драматической актрисы. Запомнился в то время Ваня из оперы «Иван Сусанин», она так спела его арию, так одновременно с этим сыграла, что его образ предстал пред нами полнокровным, живым, «всамделишным». Без грима, без соответствующего костюма и бытовой обстановки, декораций это редко кому удается.

А года через два я оказался на ее сольном концерте в Доме-музее Ф.И. Шаляпина на Новинском. И был просто потрясен тем, что увидел и услышал... Одну за другой Евгения Сегенюк исполняла сложнейшие оперные партии, разные по глубине и психологической насыщенности, разные по темпераменту и театральной природе. На наших глазах она создавала уникальные образы, оказываясь во власти общих законов актерского творчества. Она пела, но одновременно с этим оказывалась «говорящей» и вся ее фигура, глаза, рот, плечи, каждый раз неповторимые жесты, созвучные музыке. Интонации, паузы, таинственное магическое «лучеиспускание», о котором так хорошо говорил Станиславский, – все это завораживало, гипнотизировало, на какое-то мгновение мы оказывались в том сказочном мире, в который переносил нас дар Евгении Сегенюк.

Ратмир, старая Графиня, Кармен, Кащеевна, Далила... Хазарский князь Ратмир, пылкий, влюбчивый, склонный к быстрой смене чувств, пронизанная восточным колоритом ария «И жар и зной сменили ночи тень...». Пылкого хазарского князя сменяет старая Графиня из «Пиковой дамы»... Помните, песенке старой графини из четвертой картины предшествует хор приживалок, поющих хвалу «благодетельнице нашей», она отмахивается от них, она устала, слышатся тревожные, трагедийные мотивы, предчувствие смерти охватывает ее, но она уходит от мрачных мыслей, на какое-то мгновение веселые воспоминания о своей бурной молодости овладевают ею, но лишь на мгновение, и снова мрачные думы переполняют ее, смерть стоит уже за плечами... И Евгения Сегенюк полностью вошла в эту роль, потухли ее яркие глаза, залегли мрачные складки губ, образовали старушечьи морщины... А после двухминутного перерыва (может, чуть-чуть больше: аплодисменты, выходы) – потрясающая Кармен. Совершенно новый образ! Перед нами женщина поразительной красоты, неотразимого обаяния, огневого темперамента. Хабанера «У любви, как у пташки, крылья» в исполнении Евгении Сегенюк – это гимн свободной радостной любви, внезапно охватившей ее при виде статного бригадира Дона Хозе, к ногам которого она бросает многообещающий цветок. Здесь «лучеиспускание» совсем иной природы, но также магнетически воздействующее на слушателей.

А после этого Евгения Сегенюк предстала в образе Кащеевны из оперы Римского-Корсакова «Кащей Бессмертный». Кащеевна прекрасна и обольстительна, сурова и воинственна, в ее слезинке таится смерть седого Кащея. Немало храбрецов, искателей его смерти, погубила она своим беспощадным мечом. Ее нельзя разжалобить, вызвать слезы – тогда погибнет Кащей. Ее воинственная маршеобразная «пляска» с мечом вовсе не похожа ни на одну из только что исполненных партий. «Меч мой заветный, меч дорогой» – в этих словах вся, казалось бы, ее суть. И, наконец, Далила из оперы Сен-Санса «Самсон и Далила»: «Самсона в эту ночь я ожидаю, его должна я покорить». И снова пред нами совсем другой женский образ, иной характер, с иными заботами, целями, чувствами, переживаниями...

За эти считаные минуты возникают перед нами столь несхожие образы, воплощающие разные характеры, человеческие судьбы, разные эпохи в истории народов мира. Как артистка могла войти в один образ, вжиться в другой, потом в третий, четвертый?.. О художественном даре перевоплощения написано много специалистами, изучавшими этот театральный феномен. Одно дело в опере, в спектакле, ведь играешь одну роль, создаешь один образ. А тут, на концерте, пять необыкновенных, сложных и неповторимых характеров... Сколько же нужно сил, чтобы исполнить это так, как исполнила Евгения Сегенюк. Слушаешь ее, и перед тобой открываются извечные тайники человеческого духа, извечная борьба Добра и Зла, всецело погружаешься в музыку, и открывается в звуках то, «чего нельзя видеть глазами, но что доступно слуху» (Р. Вагнер), а через слух, добавим, доступно душе, ее неисчислимым переживаниям. И понимаешь, пение – это не чередование звуков разной высоты и тональности, а сама жизнь.

После этого я побывал почти на всех концертах с участием Евгении Сегенюк, организацию которых чаще всего брала на себя очаровательная Светлана Соколова, выпускница Московской консерватории. В программе – русские и зарубежные романсы и песни... И снова то же впечатление – словно в каждом произведении разыгрывается маленький спектакль, все та же выразительность, яркая эмоциональность, в каждом исполнении чувствуется дар перевоплощения и музыкальная культура. Понимает, о чем поет, доносит до слушателей психологические, душевные нюансы произведения. Она не просто произносит слова под музыку, каждое ее слово оживает и входит в твое сердце, диктуя ему свою мысль, свое чувство, свое настроение. Ее музыкальное слово мгновенно действует на подсознательное, заставляет вздрагивать от неожиданности... Много раз я слышал в исполнении талантливых певиц «Старый муж» (А. Верстовский, А. Пушкин), но в исполнении Евгении Сегенюк услышал словно впервые, столько страсти, поистине трагических переживаний во имя истинной любви слышится в голосе исполнительницы, которая в эти несколько мгновений предстает перед нами наделенной истинными страстями. А «Нищая» Алябьева и Беранже? Какая трагическая судьба! И сколько сочувствия, поистине христианского сострадания слышится в голосе актрисы, как искренне меняется ее подвижное лицо при смене чувств и настроений. После одного из таких концертов Павел Лисициан, блистательный в прошлом баритон, народный артист СССР, воскликнул: «Боже! Откуда такое чудо?!» Пожалуй, лучше не скажешь...

А в появлении Евгении Сегенюк на сцене никакого чуда нет: родилась в музыкальной семье, с детства жила музыкой и мечтала свою жизнь связать с этим удивительным миром, который дает человеку все – любовь, красоту, духовность, человечность, патриотизм. Родилась с музыкальным талантом, который родители без труда разглядели и дали соответствующее образование: музыкальная школа, училище, академия Гнесиных. Родители знали и другое: сколько талантливых певиц не оправдали надежд – пропал голос, сломалась вся жизнь... А потому порекомендовали пойти сначала на дирижерско-хоровое отделение Гнесинки, а потом, дескать, видно будет. Евгения с блеском окончила академию, а в ходе учебы уже почувствовала божественный дар певицы и поступила на вокальный факультет.

Мудрые педагоги внушили ей, что певица должна не только петь, но и играть, как Федор Шаляпин, напомнив ей слова русского гения, который, отвечая на вопрос после триумфального выступления в Милане, чем же он «ужег» итальянцев в Милане, сказал: «Ужег я их игрой. Голосом итальянцев не удивишь. Голоса они слыхали, а вот игрой я их, значит, и ужег».

Педагоги академии, вокальный факультет которой Евгения Сегенюк окончила тоже с отличием, дали ей все, что могли, но только многолетняя работа с педагогом-вокалистом, профессором, академиком своего дела Людмилой Ивановной Дударевой помогла раскрыть ее феноменальные природные данные как контральто, о которых певица и ее родители не подозревали.

С 1999 года Евгения Сегенюк – солистка Государственного академического Большого театра России, с успехом исполняет партии Ольги в опере «Евгений Онегин», Вани в опере «Иван Сусанин», Басманова в «Опричнике», Фенены в опере «Набукко» Верди, Амелфы в «Золотом петушке» Римского-Корсакова, мадемуазель Бланш в «Игроке» Прокофьева и др. Здесь, в этих партиях, одним голосом ничего не добьешься, здесь «ужечь» зрителя можно только игрой. С голосом неповторимой красоты и мощи, с диапазоном в две октавы (вспомним Кармен: сцена гадания – это контральто, хабанера и заключительная сцена – меццо-сопрано, а цыганская песня – это сопрано, но каждый раз Евгения поет своим родным голосом, настолько богата палитра ее голоса) Евгения Сегенюк обладает несомненным даром драматической актрисы. Стоит лишь посмотреть ее в перечисленных партиях, чтобы убедиться в этом, да хотя бы даже и в одной из них. И Ольгу, и Ваню я видел много раз в исполнении заслуженных и народных артисток, эти роли, казалось бы, отработаны до «лоска», смотришь и сразу видишь, что взрослые женщины пытаются сыграть юную девушку и подростка, перегружают голос, «стреляют глазками», иной раз, как говорят профессионалы, поют «мешком», получается натужно, после чего и вовсе пропадает впечатление, что перед нами подростки, особенно это касается Ольги. У Евгении Сегенюк Ольга – не наигранная, не штампованная, а легкая, стройная, худенькая, ее пробежка – это полет, она в своем возрасте, в своем времени. Борис Покровский поставил роль Ольги «бегом», призывал, что не должно быть «игры», а должна быть сама жизнь. Апосле «пробежки» она успевает восстановить дыхание и не утратить «контральтовость», насыщенность голоса. И образ Ольги оживает, Евгения Сегенюк словно перестает быть актрисой, становится действующим лицом недавней жизни. А во время любовной арии Ленского не сидит истуканом, «выключенной» из действия, а живо реагирует на слова и переживания партнера. Пришелся по душе актрисе и образ Басманова. Надела костюм и как будто стала опричником. Все сразу стало на место: интонации, пластика, жесты, мимика. В театре вспоминают слова режиссера, посмотревшего на Сегенюк в образе Басманова: «Наконец-то на сцену вышел настоящий мужчина». Значит, сумела актриса удивительно перевоплотиться, войти в мужскую роль. А другой постановщик, восхищенно поглядывая на красавца опричника, не без юмора сказал: «Вот увидишь такого Басманова – поймешь Ивана Грозного и захочешь сменить сексуальную ориентацию».

За несколько лет в Большом театре Евгения Сегенюк успела поработать с такими выдающимися мастерами русской оперной сцены, как Борис Покровский, Евгений Светланов, Геннадий Рождественский.

– Они оценивали те «мелочи», которые я находила и использовала в создании образа, – вспоминает сама Евгения Сегенюк. – Из таких «мелочей» складывается роль. Как говорил Микеланджело: «Совершенство состоит из мелочей, а совершенство – не мелочь». Вот один пример... Евгений Светланов ставил «Псковитянку», я исполняла роль Власьевны. Когда я спела на первой репетиции Светланову сказку Власьевны, он сказал: «Мне хочется, чтобы было как можно больше контрастов». Он больше не сказал ничего. Но когда я вышла на репетицию с оркестром, он не отрывался от меня и так «убирал» оркестр, что дал мне возможность дать все эти контрасты и даже перейти на шепот. Я почувствовала, что он жил и существовал со мной в одном измерении. Вот с такими мастерами работать – сплошное удовольствие.

Совсем иная роль – мадемуазель Бланш в опере «Игрок» Сергея Прокофьева, которую наш зритель не так уж хорошо и знает.

Оперу Сергей Прокофьев написал в молодости, впервые поставили ее в 1929 году в Брюсселе, в Москве – лишь в 1974 году. Не раз музыкальные критики отмечали, что в опере чувствуется напряженность в музыкальном драматургическом развитии, «лиризм с острой характерностью», так что исполнителям необходимы «гибкость и точность вокальной декламации». В основу сюжета оперы «Игрок» положены события одноименного романа Федора Достоевского. И в либретто оперы Сергей Прокофьев щедро использовал диалоги романа, естественно, максимально их сократив, приспособив реплики персонажей к музыкальному ритму.

В опере, как и в романе, чуть ли не все действующие лица окутаны дымкой тайны. Генерал, Полина, Алексей, маркиз де Грие, мистер Астлей встречаются, разговаривают, переживают, конфликтуют, но все это воспринимается как нечто внешнее, показное, как игра, в которой каждый играет свою роль в задуманной автором драме. Судьба каждого, в сущности, зависит от богатой Бабуленьки, которая якобы при смерти, вокруг ее наследства и крутятся все страсти.

Все притворяются, играют роли благополучных людей, делают вид, что всем довольны. И лишь мадемуазель Бланш не скрывает своих чувств, мыслей и надежд – она хочет выйти замуж, иметь многотысячную ренту, быть признанной в свете.

«Дамой полусвета» называют ее авторы романа. Ученые толкователи называют ее авантюристкой, жестокой и циничной, пошлой и «низкой духом».

В опере много ярких исполнителей: Михаил Урусов, Татьяна Ерастова, Леонид Зимненко, Владимир Редькин, но все это талантливое и замечательное как бы отходит на второй план, как только появляется на сцене мадемуазель Бланш. Молодая, красивая, ярко и броско одетая, она сразу становится центром внимания, даже если молчит: игра, острая и бесподобная, привлекает к ней всеобщее внимание – и на сцене, и в зрительном зале. И ничего удивительного: Генерал от нее без ума, влюблен так, что готов жениться, несмотря на разницу в тридцать лет. На нее засматривается и богатый англичанин, и Алексей, наш главный герой, хотя все еще уверяет, что любит только Полину. А пока мадемуазель напропалую флиртует со всеми, кто появляется на ее горизонте. Стоит Евгении Сегенюк лукаво взглянуть на мистера Астлея и шаловливо легким жестом откинуть полу своего элегантного пальто, показав слегка, на мгновение свои ножки, как появляется очередной воздыхатель, а она, почувствовав свою неотразимость и силу, уходит с другим, с маркизом.

Не так много места м-ль Бланш занимает в романе, как и в опере, – это роль второго плана. Но все события вращаются вокруг этой «дамы полусвета», поставившей перед собой прямую и четкую цель – стать полноценной дамой света. А для этого у нее только одно средство – быть обольстительной. Как в романе, так и в опере мы каждый раз ждем ее появления – настолько привораживающа ее роль.

Геннадий Рождественский, дирижер и постановщик оперы, как только увидел Евгению Сегенюк, сразу понял: это м-ль Бланш. И не ошибся в выборе исполнительницы: Евгения тонко и глубоко сыграла свою роль, перевоплотилась настолько, что с блеском сыграла не бульварную «шлюху», а именно «даму полусвета», раскованную в своих движениях и действиях (а когда надо, при Бабуленьке, может быть скромной и вежливой), внешне обольстительную красавицу, при виде которой все мужчины в романе и опере, как говорится, млеют и завидуют тем, кто с ней близок...

А совсем недавно по телеканалу «Культура» показали оперу «Борис Годунов». Действие происходило в естественных условиях, на фоне Святогорского монастыря во Пскове, в спектакле были заняты выдающиеся солисты Большого театра, и среди них – Евгения Сегенюк, свежо и ярко сыгравшая роль Мамки, роль, ничуть не похожую на м-ль Бланш, но актриса и здесь нашла свои неповторимые «мелочи», создавшие совершенство.

В этом концертно-театральном сезоне я много раз бывал на концертах Евгении Сегенюк, не раз слушал ее в операх и каждый раз восхищался ее могучим даром воскрешать давно ушедшее, передавать мысли, чувства, настроение разных людей как чувства и мысли, современные и близкие нам во многом. За каждой песней, арией, романсом – человеческая судьба, ярко воплощенная на сцене... И мы погружаемся без остатка в этот мимолетно создаваемый на сцене мир, веселимся, печалимся, любим, сострадаем под магнетическим воздействием играющей певицы, которая словно волшебница переносит в разные миры и страны.

Евгения Сегенюк продолжает работать с Людмилой Ивановной Дударевой: сколько еще несыгранных партий впереди. И каждый раз перед концертом или спектаклем непременно заезжает, чтобы «настроить голос»: на всю жизнь она запомнила слова Людмилы Ивановны, выдающегося педагога-вокалиста:

– Артист, который бросает заниматься с педагогом после поступления в театр, гибнет, не достигнув своих вершин, данных ему Богом.

Евгения Сегенюк надеется достигнуть своих вершин, данных ей Богом (природный дар, трудолюбие, образование, прекрасный педагог), художественной убедительностью созданных ею образов, без пустой шумихи и лживой рекламы, способной создать лишь однодневных кумиров.

И многое ей уже удалось... (Слово. 2003. 14 – 20 февраля).

7. Шолохов и современный мир. Полемические заметки

С приближением к СТОЛЕТНЕМУ юбилею имя Шолохова вновь и по праву становится в центр литературного движения. Издательства издают книги о Шолохове, планируют издание собраний сочинений, а «Терра – Книжный клуб», опередив всех конкурентов, издал собрание сочинений в 9 томах. Министерство образования, финансируя «Школьную библиотеку», в числе других классических шедевров издало и «Донские рассказы», и «Тихий Дон», и «Поднятую целину», используя результаты научной подготовки текстов, достигнутых русскими учеными в последние годы. В марте – апреле МГОПУ имени М.А. Шолохова провел Всероссийскую студенческую конференцию в Вешенской и III Всероссийскую конференцию в Москве. На конференциях была представлена вся Россия – Казань, Самара, Ростов-на-Дону, Москва, Тамбов, Воронеж, Таганрог, Рязань, Барнаул, Челябинск, Тверь, Ярославль, Липецк, Елец и др. Студенты, доценты, профессора, писатели высказали немало свежих, интересных наблюдений и мыслей о творчестве Шолохова, его месте в контексте всей русской и мировой литературы XX века. Литературоведы, лингвисты, методисты совершенно уверены в том, что и в XXI веке Шолохов будет пользоваться такой же популярностью, как и в XX.

Все это радует, вселяет надежду, что Россия, несмотря на свое плачевное экономическое положение, искусственно созданное отечественными и зарубежными махинаторами, полностью и по заслугам воздаст честь своему художественному национальному гению. Но немало еще не решенных вопросов и задач, а времени для их решения осталось так уж много... И чаще всего эти задачи и вопросы возникают из-за несостоятельности чиновников – руководителей академической науки.

Две главные и основные задачи как стояли, так и стоят перед отечественными литературоведами: научное издание произведений М.А. Шолохова и создание его научной биографии.

В Институте мировой литературы имени A.M. Горького (ИМЛИ) десять лет назад начали подготовку научного издания «Тихого Дона». В 1995 году Шолоховская группа подготовила и выпустила в свет в Военном издательстве ОСНОВНОЙ ИСТОЧНИК ТЕКСТА (есть такая терминология в текстологии) – издание романа в 1941 году, зная о том, что именно это издание, как и все довоенные, Шолохов особенно тщательно готовил к публикации.

За годы исследовательской работы научные сотрудники ИМЛИ пришли к выводу, что ни одно издание «Тихого Дона» не может быть признано каноническим. И наша задача заключалась в том, чтобы, исследуя все печатные источники, в полном объеме выявить творческую волю автора, которому за пятнадцать лет работы над романом пришлось преодолевать разного рода препятствия, в особенности негативный напор «вождей» РАППа, претендовавших говорить от имени правящей партии. Участие Серафимовича, Горького, Сталина помогло Шолохову в 1941 году издать все четыре книги романа в одном томе с наименьшими потерями. В изданиях романа в 20 – 30-е годы не было самоуправства редакторов, конъюнктурной правки, цензурного вмешательства. Но незаметно и для самого автора в издание романа вкрапливались неточности, которые от издания к изданию накапливались то ли по недосмотру редакторов, то ли по неграмотности корректоров. К сожалению, и в романе издания 1941 года были обнаружены неточности и ошибки, которые были выявлены в ходе текстологического анализа всех публикаций романа, имевших принципиальное значение для выявления авторской воли. Все эти неточности, опечатки и ошибки были устранены на основании текстологического анализа последующих изданий романа, в которых принимал участие и автор.

В статье «Каким должно быть академическое собрание сочинений М.А. Шолохова» Герман Ермолаев, американский ученый русского происхождения, обратил внимание на наше издание «Тихого Дона»: «В 1990-е годы в России вышло два издания «Тихого Дона» с более полным текстом, чем стандартные советские публикации романа начиная с 1956 года. Первое из новых изданий под общей редакцией В.А. Петелина выпущено московским Воениздатом в 1995 году, а второе под редакцией В.Я. Котовскова вышло в 1998 году в ростовском издательстве «Феникс». Текст московского издания полнее ростовского, так как оно представляет собой перепечатку издания романа 1941 года с восстановлением нескольких исключенных в том же году или ранее мест. В основу ростовского издания положен текст 1956 года с восстановлением ряда отрывков, выкинутых из романа в разные годы (...). Однако ни в московском, ни в ростовском изданиях «Тихого Дона» не восстановлено большинство ранних и самых обширных изъятий». И тут же предлагает восстановить главу из пятой части о Бунчуке и Анне, которую выбросил сам Шолохов без всякого давления с чьей-либо стороны. Не буду конкретизировать полемику с Г. Ермолаевым по поводу изданий «Тихого Дона», скажу лишь одно: Шолоховская группа ИМЛИ накопила громадный опыт текстологической работы и собрала материалы для дальнейшей продуктивной исследовательской работы. Но с 1996 года Шолоховская группа прекратила свое существование: просто некоторым сотрудникам не продлили контракт, а меня как ее руководителя заставили заниматься другими вопросами, нужными, возможно, и полезными, но – другими...

ПОЧЕМУ?

В начале 1995 года в Шолоховской группе решили широко отметить 90-летие М.А. Шолохова. Не раз на своих заседаниях обсуждали вопрос, как это сделать. Живые картины самодурства Ельцина и его команды, отдавших приказание стрелять по Белому дому, в котором заседал законно избранный народом парламент, у всех еще были в памяти. Как и имена сидевших в Лефортовской тюрьме народных избранников. И мы обратились к ученым, писателям, депутатам, издателям, генералам с просьбой принять участие в празднике, посвященном юбилею великого русского писателя и выдающегося общественного деятеля Михаила Александровича Шолохова.

Руководство ИМЛИ не принимало участия в подготовке юбилея или делало вид, что ничего не знает о предстоящем событии. В то время шолоховская тема не пользовалась вниманием у руководства ИМЛИ. Все делали, как говорится, на свой страх и риск.

Тема конференции: Шолохов – великий писатель XX века. Приглашены все, кто хоть что-то мог сказать о Шолохове, и в итоге конференция получилась очень интересной. Выступили Гейр Хьетсо, известный ученый из Норвегии, аспирант из Китая, Лев Колодный, Валентин Осипов, Михаил Лобанов, Виктор Чалмаев, ученые из Киева, Минска, из многих городов России. Два дня длилась напряженная дискуссия...

Казалось бы, все нормально, честь и хвала ИМЛИ за организацию такой конференции. Но в ИМЛИ были раздосадованы и опечалены.

А все потому, что, как оказалось, открытие конференции выглядело откровенной демонстрацией оппозиции установившемуся диктаторскому режиму Ельцина. В конференции приняли участие представители казачьих войск, офицеры, депутаты, курсанты. В переполненном конференц-зале стоял тревожный гул от возбужденных голосов. Открытие конференции затягивалось: с трудом мне удалось уговорить заместителя директора ИМЛИ открыть конференцию; между тем его все не было. Генерал Валентин Варенников, недавно отсидевший в Лефортовской тюрьме за протест против государственного переворота, учиненного Ельциным, нетерпеливо поглядывал на часы и на меня как председателя конференции. Открыв конференцию и высказав свое отношение к любимому писателю, я тут же предоставил слово генералу.

В яркой, образной, талантливой речи Валентин Варенников говорил о Шолохове не только как о талантливом художнике, своими образами поразившем и обогатившем весь мир, но и как о гражданине, патриоте и коммунисте, который непременно осудил бы те бесчинства, те беззакония, которые происходили в это время. Не менее ярко выступили председатели Краснодарского и Ростовского законодательных собраний, за ними – очень популярный в то время генерал Стерлигов...

Отбрасывая подробности, скажу лишь, что в первый же час нашей конференции прозвучал гимн Шолохову как художнику, гражданину, патриоту. Через полчаса после начала конференции в зале появился замдиректора ИМЛИ и тихо сел в президиуме. Доклады и сообщения по конкретным темам творчества Шолохова были выдержаны в традиционном, академическом духе.

На следующий день после конференции один из сотрудников нашего отдела, либерал-демократ по своему духу, подал заявление об уходе из ИМЛИ в знак протеста против того, что, дескать, происходит в институте. Но руководство сделало вид, что ничего особого не произошло.

Осенью мы издали «Тихий Дон» в Воениздате и сборник «Шолохов на изломе времени», а в январе 1996 года Шолоховская группа прекратила свое существование. Так «аукнулась» конференция.

Не раз я писал директору ИМЛИ, что он совершил административную ошибку, распуская Шолоховскую группу и изымая шолоховскую тему из планов ИМЛИ. Но он был неумолим, предложив, правда, обратиться в Российский государственный научный фонд (РГНФ) с просьбой о гранте на эту тему. Почему в ИМЛИ нельзя, а по гранту РГНФ можно – этот вопрос по-прежнему остается без ответа...

Круто изменилось отношение к Шолохову в ИМЛИ после того, как удалось выкупить у родственников В.М. Кудашева черновики и беловики рукописи первых двух томов «Тихого Дона», которые Шолохов оставил у друга еще в 1929 году, когда отпала в них надобность (роман опубликован в журнале «Октябрь», в «Московском рабочем» выходит одно издание за другим, а комиссия, просмотрев рукописи и опубликованный роман, полностью убедилась в авторстве Шолохова и известила об этом советскую общественность).

Была создана новая Шолоховская группа во главе с Феликсом Кузнецовым, директором ИМЛИ. О первых результатах ее работы можно судить по его публикациям.

Недавно в «Литературной газете» была опубликована статья Феликса Кузнецова «Творческая история «Тихого Дона». К спорам об авторстве романа». Возможно, статья не обратила бы на себя внимание – настолько мало в ней свежего материала и собственных наблюдений. Но в основу статьи «положен доклад на научной сессии отделения историко-филологических наук РАН 17.12.2002 г.». К тому же представил этот доклад член-корреспондент АН и директор ИМЛИ имени A.M. Горького. А это уже обязывает отнестись к публикации серьезно.

Статья-доклад начинается вызывающе: «Тихий Дон» – великая книга русской литературы XX столетия, наиболее полно и зримо выразившая величие и трагедию исторического пути нашего народа в минувшем веке. Между тем творческая история романа «Тихий Дон» в филологической науке раскрыта крайне поверхностно, что дает основание для различного рода спекуляций вокруг авторства романа...» (см.: Литературная газета. 2003. 29 января – 4 февраля).

Здесь высказано сразу две неправды... Издавна творческая история «Тихого Дона» интересовала всех критиков, литературоведов, историков, всех, кто занимался творчеством Шолохова. Тема тщательно изучена, опубликованы статьи, монографии. Давным-давно были известны слова Шолохова о том, что одним из прототипов Григория Мелехова был Харлампий Ермаков. «Жил на Дону один казак», – признался Шолохов журналисту (Известия. 1937.31 декабря). Но у «реального лица» он взял лишь «служивскую биографию», некоторые эпизоды его жизни, рассказанные им самим. И письмо Шолохова Ермакову давно известно, извлеченное К. Приймой из Ростовского архива. Еще лет 50 назад Шолохов расспрашивал о Ермакове и Мелехове, а потом сам тщательно изучил характер Харлампия Ермакова, расспрашивал старожилов, краеведов, дочь Ермакова... Результаты своих расследований опубликовал в статьях и книгах. Здесь лишь коротко скажу: Харлампий Ермаков и Григорий Мелехов – личности абсолютно разной глубины и психологической наполненности.

И об этом десятки лет назад высказал свои глубокие суждения краевед Лосев, подводя итоги своего разговора с Приймой:

– Как видишь, кое-что из биографии Ермакова совпадает с контурами судьбы Григория Мелехова... Но не очень многое! К примеру, той личной драмы, что была у Григория в «Тихом Доне», – у Харлампия не было, не знал он ее, не ведал. Не было у Харлампия распрей ни с родным отцом, ни с приемным. Не бросал он родной дом, не уходил батрачить к пану. Не было у Харлампия ни Натальи, ни Аксиньи, хотя душенька – сестра милосердия – имелась. Не было и того, что великий художник вдохнул в душу Григория – страсти, неистовости личного обаяния, мучительного поиска правды(...).

– Скажите, а не было ли такого случая в жизни Ермакова, чтобы он в Вешках выпустил из тюрьмы около ста арестованных красных?

Шолохов в третьей книге романа рассказывает нам о таком событии в жизни Григория Мелехова...

– С Ермаковым такого случая не было и быть не могло, – сказал Лосев. – Он скорее всего расстрелял бы их!

Рядом с Григорием Мелеховым действует и реальный Харлампий Ермаков – «бесшабашный рубака, любящий выпить и не особенно задумывающийся над жизнью». Таким запомнили Харлампия Ермакова знавшие его, таким он и предстал на страницах книги К. Приймы «С веком наравне» (Ростов-на-Дону, 1981. С. 60 – 69).

Таким предстает Харлампий Ермаков и на страницах «Тихого Дона». Шолохов глазами Григория Мелехова восхищается отвагой и мужеством бесстрашного казачьего командира, «базковского хорунжего Ермакова Харлампия», подчеркивает, что Харлампий Ермаков – «тоже рубака не из последних»; «Ермаков как-то особенно ловко, почти не касаясь лужи и гривы, вскинул в седло свое сухощавое железное тело»; «Григорий провожал глазами бесстрашно скакавшего под выстрелами Ермакова, с тревогой думая: «И чего его черт понес напрямки? Скосят пулеметом! Спустился бы в лощину!» И облегченно вздохнул, когда увидел, что Ермаков догадался «нырнуть в лощину».

И одновременно с этим Шолохов показывает Ермакова человеком простоватым по своему характеру и образу жизни. Он человек своей, казачьей среды, мало задумывается о последствиях своих поступков. Так, помните, Ермаков выдавил «локтем оконный глазок, с силой распахнул окно», как только услышал просьбу Григория Мелехова открыть «хучь одно окошко, что вы запечатались».

«Вот это по-хозяйски! На что же ты стекло выдавил? – с неудовольствием сказал Копылов...» Или вот эпизод: «Гулять хочу!» – рычал Ермаков и все норовил попробовать шашкой крепость оконных рам.

Григорий, любивший Ермакова за исключительную храбрость и казачью лихость, удерживал его, постукивая по столу медной кружкой:

– Харлампий, не дури!»

И тот же Григорий Мелехов гневно осуждает Ермакова за то, что он разрешил казакам раздеть пленных красноармейцев.

« – Твоя работа? – Григорий плетью указал на красноармейцев.

Ермаков сделал вид, будто впервые увидел пленных, и разыграл неописуемое удивление:

– Вот, сукины сыны! Ах, проклятые! Раздели! Да когда же это они успели? Скажи на милость! Только что отъехал, строго-настрого приказал не трогать, и вот тебе, растелешили бедных дочиста!..» Эпизод заканчивается миром: «Григорий невольно улыбнулся, – перегнувшись на седле, схватил Ермакова за ремень портупеи. Он любил этого лихого, отчаянно храброго командира».

По своему моральному кодексу Харлампий Ермаков не выделяется из казачьей массы, а отчаянно храбрых среди казаков было много.

Характерен в этом отношении разговор Приймы с ординарцем Ермакова Яковом Федоровичем Пятаковым, рассказавшим о том, как сотня Ермакова прискакала в хутор Пономарев, где учинили суд и расправу над Подтелковым и его отрядом:

– Когда мы верхи мчались в Пономарев, мой командир Ермаков и подумать не мог, что там будет такое смертоубийство... Он более всего опасался, что в хуторе по случаю Пасхи и в знак примирения подтелковцы и спиридоновцы-беляки разопьют весь самогон и нам ничего не останется...

«Как видишь, дистанция между Григорием Мелеховым и Харлампием Ермаковым колоссальна» – таков вывод краеведа Лосева. И анализ эпизодов «Тихого Дона», в которых действует Харлампий Ермаков, только подтверждает эту неумолимую характеристику одного из прототипов Григория Мелехова.

Десятки, сотни полновесных страниц о творческой истории «Тихого Дона» есть в книгах В.В. Гуры «Как создавался «Тихий Дон». Творческая история романа М. Шолохова», изданной в «Советском писателе» в 1980 и 1989 годах; С.Н. Семанова «Тихий Дон» – литература и история» (М.: Современник, 1982); Г.Я. Сивоволова «Тихий Дон»: рассказы о прототипах» (Ростов-на-Дону, 1991); «Михаил Шолохов. Страницы биографии (Ростов-на-Дону, 1995); Ф.Г. Бирюкова «Художественные открытия Михаила Шолохова» (М.: Современник, 1976), наконец, в книгах последних лет Льва Колодного, Валентина Осипова, Николая Федя, Владимира Васильева, в десятках статей и других материалов в сборниках «Шолоховские чтения», выходивших в свет в Москве, Ростове-на-Дону и др.

Что же нового по сравнению со своими предшественниками предлагает нам автор научного доклада и статьи на тему «Творческая история «Тихого Дона»?

Феликс Кузнецов пытается доказать, что обстоятельства Вешенского восстания «и его главные действующие лица не выдуманы автором», что «Тихий Дон» являет собой по сути дела документальную историческую хронику». Более того, получив «дело» Ермакова из Ростовского ФСБ, Феликс Кузнецов утверждает, что Харлампий Ермаков был не только главным прототипом Мелехова, «но и своего рода его «соавтором». Именно Харлампий Ермаков был главным источником информации о Вешенском восстании, и не только о нем, для автора «Тихого Дона». И уж совсем поразительный вывод делает критик после изучения «дела» Ермакова: «Харлампий Ермаков обладал уникальной памятью, был прекрасным рассказчиком, крупным, масштабным человеком».

«Становится понятным, почему в рукописи, в первой редакции «Тихого Дона», относящейся к осени 1925 года, главный герой романа поначалу не Григорий Мелехов, а Абрам Ермаков, наделенный тем же обликом, позже Григорий Мелехов; а точнее – обликом Харлампия Ермакова, у которого, как и у Григория Мелехова, была бабка-турчанка».

Вот читаю это рассуждение и не перестаю удивляться простодушию члена-корреспондента РАН.

Потому и оставил незаконченным Шолохов начатый роман в 1925 году, что за год изменился первоначальный замысел романа (о чем тысячу раз говорилось в статьях и монографиях о Шолохове, как не раз говорилось и о том, что Шолоховых по-уличному называли «татарчуки», значит, в их жилах тоже текла восточная кровь). Так что Григория Мелехова не так уж обязательно было наделять «обликом Харлампия Ермакова»: в родственниках Шолохова было немало красавцев с восточной кровью. Надо только разыскать еще одного из прототипов.

Интересны в связи с этим воспоминания В. Светозарова, одного из товарищей Шолохова того времени: «Увидали Шолохова около дверей подъезда при входе в дом, где живет Василий Кудашев. А рядом с ним, выше его на полголовы горбоносый парень в черной суконной тужурке.

Спрашиваю Шолохова потихоньку.

– Кто это? Не с него ли ты писал Григория Мелехова?

– Нет, – отвечает Шолохов. – Просто родственник. Я взял его с собой, он ни разу Москву не видел!» (Светозаров Б. Встречи с Шолоховым. Призыв. Владимир. 1965. 6 июня).

Отсюда и вытекает очередная задача: кто из родственников так был похож на Григория Мелехова?

И еще об одном родственнике хочется здесь сказать как о возможном источнике, откуда Шолохов мог почерпнуть сведения о Гражданской войне, о Первой мировой войне, о судьбе таких, как Григорий Мелехов, других персонажах «Тихого Дона». В письме жене Марии Петровне Шолохов рассказывает о счастливой встрече с двоюродным братом Александром Ивановичем Сергиным: «К моему счастью, из Феодосии (Крым) в Михайловку приехал гостить мой двоюродный брат (родной брат Ванюшки Сергина) Александр, с которым я связан целой сетью воспоминаний с самого раннего детства. Ведь он был моим «дядькой» не в смысле родства, а в воспитании. Так что эти дни мы с ним провели не скучно. Его я не видел 9 лет, он служил в Добровольческой армии, одно время мы считали его пропавшим без вести, и вдруг, представь мое изумление, когда я увидел его с женой-гречанкой и девчушкой 2 лет...» Это из письма от 13 августа 1926 года. Не трудно догадаться, о чем расспрашивал Шолохов Александра Сергина, разведчика Первой мировой войны, получившего полный бант Георгиевских крестов и медалей, а в Гражданскую воевавшего в составе Добровольческой армии...

27 января 1946 года в газете «Большевистский Дон» была опубликована биографическая заметка Александра Сергина «Шолохова с детства люблю». Оказывается, Александр Сергин жил в Вешенской, но почему-то никому и в голову не пришло, что и он, его судьба, его рассказы могли послужить Шолохову одним из источников романа. Может быть, что-то еще и приоткроется в творческой истории «Тихого Дона». Во всяком случае личность Александра Сергина примечательная: в то время кресты просто так не давали.

Феликс Кузнецов пошел по ошибочному, неверному пути упрощения сложнейших творческих вопросов: нигде Шолохов не свидетельствует, как утверждает публицист, что «Харлампий Ермаков был главным прототипом Григория Мелехова», тем более «своего рода «соавтором».

По схеме критика-публициста получается очень просто: талантливый, крупный, масштабный человек, обладая уникальной памятью, прекрасно рассказывает, а Шолохов, тоже с гениальной памятью, талантливо описывает эту незаурядную личность. И получается великий художественный образ – образ Григория Мелехова. Нет! Более прав краевед Лосев, на которого я уже ссылался; дистанция между ними «колоссальная», а то, что многие события и люди, изображенные в «Тихом Доне», биографически связаны с Шолоховым, как утверждает Ф. Кузнецов, словно открывая нечто новое, давным-давно сказано замечательными учеными-шолоховедами, в том числе и краеведом Лосевым: «Я все говорю к тому, чтобы приоткрыть самое главное: «Тихий Дон» мог быть написан только в Вешках! Всмотрись и вдумайся, как глубоко он врос в землю вешенскую – в наши Базки и в хутор Плешаков, где жил и работал отец Михаила Александровича, где ставил на ноги Советскую власть коммунист, машинист мельницы Иван Сердинов – Шолохов в своем романе назвал его Котляровым (...). Чтобы написать «Тихий Дон», все это надо было знать из жизни, изучить по документам, досконально выверить, перелопатить горы материалов в архивах, выслушать сотни – а может, и тысячи! – человеческих исповедей, вдохнуть их в человеческие образы, каждый из коих стал самобытен, неповторим и незабываем. Чтобы все это сделать, – заключил старик Лосев, – надо было также родиться на вешенской земле и к тому же родиться Шолоховым!» Статья-очерк так и называется «У истоков «Тихого Дона» (см.: Прийма К. С веком наравне. С. 64).

Главным «прототипом» Григория Мелехова был сам Михаил Шолохов. И наиболее проницательные читатели «Тихого Дона» еще в самом начале появления романа отмечали, что Шолохов наделил Григория Мелехова чертами своего характера. «Невольно, смотря на М.А., думалось, нет ли некоторых автобиографических черточек в Григории и его сомнениях, исканиях и шатаниях» – это писала Е. Левицкая в августе 1930 года. А несколько лет спустя, в 1936 году, Александр Фадеев в письме Петру Павленко писал: «Шолохов всаживает в своих Григориев и Аксиний свой характер, и казаки признают его, характер Шолохова, своим характером» (Фадеев АЛ. Сочинения: В 7 т. С. 110).

И еще несколько удивительных новостей мы узнаем из статьи Феликса Кузнецова: оказывается, «шолоховедение долгое время считало Павла Кудинова вымышленным персонажем». Но стоит открыть все ту же книгу К. Приймы, как найдем в ней статью «Павел Кудинов – хорунжий из Вешек», судьбой которого исследователь заинтересовался еще в далекие 50-е годы прошлого века.

Увлекшись полемикой с «антишолоховедами», Ф. Кузнецов невольно сошел с большака литературоведения на какую-то мелкую обочину. А зря, это ложный путь, куда недруги Шолохова и пытаются нас всех заманить. Понятно, что Феликс Кузнецов недавно взялся за эту гигантскую тему, можно оказать, что он новобранец в полку шолоховедов, но радует, что этот полк пополняется талантливыми публицистами и выдающимися организаторами литературного дела» (Слово. 2003. 23 – 29 мая).

8. Шолохов всегда со мной

К 20-летию со дня кончины русского гения

21 февраля 1984 года скончался Михаил Александрович Шолохов... Двадцать лет прошло, столько разрушено, столько перемен, чаще всего катастрофических. В нашей стране столько утрачено русским народом, а боль и горечь от этой потери до сих пор не унимается. Пожалуй, точнее всех сказал о своих чувствах М.Н. Алексеев, узнав о трагической, страшной вести: «Если можно осиротеть одному человеку дважды, так это случилось со мной. Первый раз – в 33-м году, когда умерли отец и мать. И вот теперь, когда умер он. Да что там я? Осиротела вся наша литература...» И не только литература, а миллионы читателей всего мира со скорбью узнали об этой смерти.

Конечно, мы знали о болезни Шолохова, о тяжких днях, проведенных им в больнице, и о диагнозе, не дававшем никаких надежд. Но и в эти дни из Вешенской доносились шолоховские призывы укреплять «связь времен», помнить о «светлых традициях в жизни народов», свято блюсти «то доброе, героическое, что накоплено прадедами и отцами, завоевано ими и нами в борьбе за лучшие народные идеалы, за свободу и независимость», «за социализм». Смертельно больной Михаил Шолохов обратился к писателям мира с призывом: «Защитим жизнь, пока не поздно!» «Друзья и коллеги, писатели Земли, я обращаюсь к вам в чрезвычайно ответственное для человечества время, – писал Шолохов. – Около тридцати лет назад, когда стремление людей к миру, казалось, повсеместно стало побеждать разрушительный дух «холодной войны», со страниц журнала «Иностранная литература» я уже обращался к мировому братству писателей с призывом повести откровенный и живой творческий диалог между литераторами Востока и Запада, людьми разных взглядов и убеждений.

Такое обращение было продиктовано тогда стремлением и желанием объединить усилия тех, кто силой художественного слова способен влиять на человеческие умы и сердца... Я призываю литераторов мира, писателей современности, моих друзей и коллег возвысить голос против продолжающегося безумия, безостановочного ядерного вооружения...»

Даже в самом дурном сне Шолохову не могло присниться то, что происходит в нашей стране и что происходит в мире вообще: бурные нефтяные и газовые потоки на Запад, Буш-старший и Буш-младший, Ельцин, Черномырдин, Ирак, Чечня, русские беженцы из Туркмении и Казахстана, наконец, демографическая катастрофа русского народа, когда чуть ли не ежедневно умирает русских от 2500 до 5000 человек, катастрофа, которую русские ученые назвали «избыточной смертью».

М.М. Шолохова, младшего сына писателя, как-то спросили, как бы воспринял Михаил Александрович «сегодняшнюю нашу действительность»?

– ...Все, что для него святым было, что он считал нужным сохранить и приумножить, все разрушено, – ответил Михаил Михайлович.

И может быть, самым святым для него было предназначение писательского Слова. Он был уверен, что писательские орудия – перо и бумага – могут стать могущественнейшим средством для достижения истины, для пробуждения миролюбия в умах и душах мирового сообщества, для формирования и развития лучших человеческих качеств – благородства в помыслах и поступках, мужества и стойкости в преодолении препятствий на пути справедливого социально ориентированного устройства общества и государства, трудолюбия и умеренности в потреблении благ современной цивилизации, бескорыстия и сострадания к попавшим в беду.

В нобелевской речи Шолохов сказал: «Я хотел бы, чтобы мои книги помогали людям стать лучше, стать чище душой, пробуждали любовь к человеку, стремление активно бороться за идеалы гуманизма и прогресса человечества. Если мне это удалось в какой-то мере, я счастлив».

Шолохов на своем веку испытал не только успех, славу, но и много препятствий вставало на его творческом и человеческом пути, не раз дамоклов меч висел над его головой, готовый в любую минуту опуститься, не раз возникал у власть имущих вопрос: печатать или не печатать «Тихий Дон» или «Они сражались за Родину». Стоило лишь в чем-то потрафить времени или властелину, но Шолохов всегда оставался верным своему творческому замыслу, тому, что вышло из-под его пера... Не раз возникали и конфликты с руководством Союза писателей СССР, особенно обострились эти отношения после глупейшего исключения Бориса Пастернака из Союза писателей за публикацию за рубежом романа «Доктор Живаго».

Во время пребывания в апреле 1959 года в Париже (см.: Правда. 1959. 17 и 24 апреля) Шолохов высказал свое отношение к «делу Пастернака»: « Коллективное руководство Союза советских писателей потеряло хладнокровие. Надо было опубликовать книгу Пастернака «Доктор Живаго» в Советском Союзе вместо того, чтобы запрещать ее. Надо было, чтобы Пастернаку нанесли поражение его читатели, вместо того чтобы выносить его на обсуждение. Если бы действовали таким образом, наши читатели, которые являются очень требовательными, уже забыли бы о нем. Что касается меня, то я считаю, что творчество Пастернака в целом лишено какого-либо значения, если не считать его переводов, которые являются блестящими. Что касается книги «Доктор Живаго», рукопись которой я читал в Москве, то это бесформенное произведение, аморфная масса, не заслуживающая названия романа».

Интервью Шолохова, опубликованное во французской газете «Франс суар», переполошило высших чиновников не только Союза писателей, но ЦК КПСС. Заведующий отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпов высказывает своему руководству свои предложения: «Считал бы необходимым в связи с этим поручить советскому послу во Франции проверить достоверность сообщения «Франс-суар» и, если такое интервью имело место, обратить внимание М. Шолохова на недопустимость подобных заявлений, противоречащих нашим интересам. Если сообщение газеты ложное, рекомендовать т. Шолохову опровергнуть его публично». Одновременно с этим сотрудники отдела культуры подготовили текст телеграммы советскому послу во Франции. А между тем Союз писателей уже исключил Бориса Пастернака из членов Союза писателей, а ему самому под давлением «общественности» пришлось отказаться от Нобелевской премии за 1958 год.

Эта глупость литературных чиновников лишь подогрела интерес к роману, его перевели на восемь европейских языков и издали чуть ли не миллионным тиражом. (Подробнее см.: Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 5. Оп. 36. Д. 93. Л. 25 – 31. Р. 5840. Здесь хранятся перевод из «Франс суар», проект телеграммы послу в Париже, письмо Д. Поликарпова и др.)

К сожалению, эта давняя глупость литературных чиновников «аукнулась и в сегодняшних литературных баталиях: одни превозносят «Доктора Живаго», включают в проект нового стандарта для старшей школы, внушают во всех «демократических» СМИ у нас и за рубежом, что это произведение чуть ли не единственное правдивое произведение о революции и Гражданской войне, другие упорно утверждают, что «Доктор Живаго» – «слабенький роман», «который критики как ни пытались раскрутить, так и не раскрутили». И действительно, сколько я ни пытался всерьез исследовать это сочинение, застревал на половине романа, выдыхался, как будто несу непомерную тяжесть, да еще и на крутую гору: настолько банально развитие сюжета, настолько сухи и безжизненны образы, претенциозны философские рассуждения, скучны лирические описания, да и события широко известны по произведениям выдающихся мастеров русской классики...

И жалкие русофобы из Министерства образования предлагают это сочинение включить в качестве обязательного в школьную программу, а «Тихий Дон» и «Поднятую целину» М. Шолохова выбросить... Ну и ну!

Всю свою долгую жизнь М.А. Шолохов, начиная с первых гонораров, занимался «доброделанием», помогал одностаничникам обустраивать Вешенскую, строить дороги, водопровод, театр казачьей молодежи, школу в Каргинской, внимательно следил за судьбами знакомых и близких по духу людей, помогал им материально, выручал их из случайной беды. Об этом много говорилось в воспоминаниях о Шолохове, в статьях и монографиях. Хорошо, что Солженицын организовал тридцать лет назад Русский общественный фонд, помогал политзаключенным и их семьям. Но стоит хотя бы полистать сборник «Письма» М. Шолохова (М.: Советский писатель, 2003), обратить внимание на письма Сталину, Хрущеву, Микояну, Полянскому, Воронову и др., чтобы убедиться, что «доброделание» для Шолохова – священный долг русского писателя идти на помощь попавшим в беду, униженным и оскорбленным властью. Полистайте «Письма» Шолохова, и вы многое узнаете о том времени, в которое он жил и работал и которое насыщало его книги трагическими конфликтами, неиссякаемым юмором, бесстрашной иронией, прекрасными подвигами, радостями, противоречиями, узнаете о его чувствах и мыслях, творческих победах и огорчениях, узнаете о том, что Шолохов не только гениальный писатель, но и отважный правдоискатель, правдолюбец, мужественный и стойкий борец за справедливость, постоянный «доброделатель», но добро его входило в жизнь человека без эффектных поз, без шума и крика, скромно и незаметно, без афишированного фонда собственного имени. Так издавна сложилась русская традиция «доброделания», гуманная, милосердная.

К сожалению, в этот сборник не вошли некоторые письма, недавно обнаруженные и кое-что дополняющие о творческой истории «Тихого Дона» и об их авторе:

«17.06.26 г.

ст. Букановская.

Дорогой тов. Посвянский! Спасибо за уведомление. Спешу с ответом. Я рад, что рассказы мои идут у вас, но теперь остается договориться о двух вещах: первое, нужно ли предисловие, и если – да, то чье? Второе, если ты ничего не будешь иметь против, то я на днях, или вернее с получением от тебя ответа, перешлю вам еще одну вещь размером в 2 п. листа, говорю я об этом потому, что мне хотелось бы пополнить сборник и сделать его более внушительным. Если вас не смущает общий размер книги (включая эту новую вещь – в 9 п. л.), то, договорясь с кем следует, срочно сообщи мне. Буду очень благодарен.

Условия оплаты, т. е. 100 р. за 1 п. лист, я считаю приемлемыми для себя. Жду ответа. Адрес прежний. С дружеским приветом М. Шолохов».

«Ст. Вешенская

3 февраля 1927 г.

«Дорогой дружище!

Прежде чем говорить о не оконченном еще романе, выслушай следующее: 21 января с. г. мне за «Лазоревую степь» послали в окончательный расчет 450 р. Перевод, кто-то очень внимательный к служебным делам, адресовал на имя несуществующего Александра Михайловича Шолохова, в то время как меня зовут Михаилом Александровичем, и... денег мне с почты не выдают по сие время.

26 января, в день получения перевода, я послал по адресу – Москва, издательство «Новая Москва» – телеграмму приблизительного содержания: «Мною получен перевод почта адресованный Александру Михайловичу. Нужно Михаилу Александровичу. Переадресуйте телеграфно».

Ждал 27-го, ждал 28-го, словом, нет ничего и по нынешнее число.

Прошу тебя, скажи кому следует, что такое отношение немыслимо. Пусть поскорей исправят ошибку, иначе перевод и деньги возвратят опять в Москву.

Меня обманывали в течение 3 месяцев, обещаясь выслать деньги, не только меня, но и тех, кого я просил справиться об этом. (Пример с Новокшоновым, которого еще в конце ноября небезызвестный Цыплаков убедил в том, что деньги мне посланы.) И теперь этакое издевательство. Палец о палец не стукнут для того, чтобы поторопиться исправить свою ошибку и вывести меня из дурацкого положения, когда деньги вторую неделю валяются на почте, а я бегаю в поисках рубля.

Согласись, т. Посвянский, что подобное отношение со стороны некоторых правителей издательства если и не исключает окончательно возможности содружественной совместной работы, то и не способствует этому, это – мягко выражаясь.

Я с величайшим уважением отношусь к тебе потому, что ты чутко относишься не только к автору, но и к книге. Если б все были у вас там такие.

Ты спрашиваешь о романе, думаю, что создашь безошибочное представление о ходе моей работы, если учтешь то, что в течение 3 месяцев изворачивался я, как уж под вилами в поисках займов и прочих бюджетно-паскудных делах. Сейчас у меня в окончательной обработке три первых части (не думай, что это – «плод» трехмесячной работы...), как окончу и перепечатаю – вышлю тебе. Ты будешь исподволь знакомиться с вещью, а об условиях поговорим после. Хочу поставить тебя в известность, что окончу не раньше осени, это – раз; что размер велик 40 – 45 п. л., это – два.

Друг, прежде всего поторопи кого надо, чтобы уладили с переводом. Надеюсь. Пиши. Поскорее пиши!

Сообщи, не возражаешь ли против присылки тебе романа кусками и вообще не возражаешь ли?

С приветом М. Шолохов».

Письма печатаются по автографам, любезно предоставленным хранителями Натальей Павловной Посвянской и Александром Сергеевичем Лонгиновым, частично опубликовавшим письма в «Народной газете» 5 июня 1993 года. Эти письма – не только давние свидетели дружбы двух очень разных по характеру молодых людей, писал Александр Лонгинов, но, и это главное – дают некоторое представление о ходе работы над великим романом. Точно сказано, добавлю лишь, что затем дороги Михаила Александровича и Павла Борисовича разошлись. Павел Борисович стал доктором медицинских наук, директором одного из медицинских институтов, но часто вспоминал молодые годы, когда он работал редактором издательства «Новая Москва» и близко сошелся с Михаилом Шолоховым. Это еще одна грань портрета М.А. Шолохова.

Не лишней будет и цитата из очерка о П.Б. Посвянском (1904 – 1976): «...профессор Посвянский Павел Борисович был человеком удивительной судьбы и таланта. Психиатр с мировым именем, первый ученый-сексопатолог России, владеющий несколькими языками, великолепный знаток русской поэзии и прозы, замечательный декламатор произведений Пушкина, Тютчева, Фета, Есенина, Бернса, Маяковского... Библиотека Посвянского – уникальное явление...» (Лонгинов А. Как пришел Павлуша // Народная газета. 1993. 29 мая).

В эти годы катастрофических перемен в нашей жизни внимательнее всматриваешься в то, что было в советское время, отчетливее видишь положительное, сожалеешь об ошибках, которых вполне можно было избежать, если бы во главе государства были люди честные, умные, а главное – бескорыстные. Но, увы... Не буду повторяться, об этом уже много написано.

Внимательнее всматриваешься и в то, что говорил в своих статьях, выступлениях, интервью М. А. Шолохов... И сколько пророческих предвидений высказал он... Приведу лишь один пример из его интервью редактору чехословацкой газеты «Руде право» во время пребывания в Праге в апреле 1958 года. Только что Шолохов опубликовал обращение ко всем писателям Запада и Востока с призывом организовать конференцию и найти общий язык в борьбе со многими противоречиями, все еще раздиравшими мир в убийственной «холодной войне».

Отвечая на вопрос: «Чем, по вашему мнению, должна заниматься конференция писателей?» – Шолохов сказал, что конференция должна заниматься «вопросами борьбы за честную, непродажную литературу»: «Я имею в виду, например, борьбу с порнографической литературой, со всякими «комиксами», которые портят молодежь и прививают ей нелепые вредные взгляды. В то же время должны быть осуждены люди, которые, профессионально владея пером, пишут сценарии гангстерских, человеконенавистнических фильмов, получивших такое широкое распространение во многих странах. Борьба против шовинизма, расизма, милитаризма – эти серьезные вопросы тоже должны занимать нас. Ведь творчество – это прежде всего дело морали, нравственности, гуманизма! Необходимо сломать эту отравленную черную стрелу и обезоружить стрелка...

Я знаком с одним очень одаренным и по-настоящему талантливым европейским писателем: его произведения не находили справедливой оценки на родине. Критика его замалчивала, издатели не печатали. Жил он в нужде. Но вот он написал порнографический роман и сразу стал богатым. Я думаю, что эта достойная сожаления история не только печальная участь одного человека. Это больше, чем личное дело одного писателя, которого я имею в виду. Человечество потеряло одаренного художника. Из литературы ушел человек и стал талантливым профессиональным отравителем. Я считаю, что таких вещей допускать нельзя. Среди писателей должны найтись люди, которые протянули бы ему дружескую руку помощи...» (см.: Шолохов М. Соч. Т. 8. М., 1986. С. 253 – 254) (Слово. 2004. 27 февраля – 4 марта).

9. Колосистый месяц, или Работа над ошибками

О «Тихом Доне» в издании Черномырдина – Стручкова

(Московский писатель, 2001)

В Московском открытом педуниверситете имени МЛ. Шолохова прошла 4-я Международная конференция «МЛ. Шолохов в современном мире». Липецк, Сургут, Ростов-на-Дону, Челябинск, Минск, Ташкент, Тюмень, Вешенская, Мичуринск, Тамбов, Елец, Белгород, Москва – такова неполная «география» участников симпозиума. Наш постоянный автор Виктор ПЕТЕЛИН выступил с докладом «О «Тихом Доне» в издании Черномырдина – Стручкова». Тема этого выступления весьма спорна. В изданиях «Тихого Дона» действительно наблюдается некий «разнобой», одни публикуют «Тихий Дон» в издании 1985 года, другие – 1941 года, а некоторые предлагают издавать «Тихий Дон» по журнальной публикации.

Среди множества вопросов, оставшихся пока без ответов, самый злободневный и болезненный – это вопрос о подготовке научного издания «Тихого Дона» М.А. Шолохова.

Два года назад, на Второй Шолоховской конференции, я подробно говорил о различных изданиях «Тихого Дона», хороших, добротных, выражающих творческую волю писателя, но по разным причинам так и не ставших каноническими.

Несколько лет назад два издания «Тихого Дона» обратили на себя внимание: «Тихий Дон» (Воениздат, 1995), подготовленный учеными ИМЛИ, и «Тихий Дон» (Ростов-на-Дону, «Феникс», 1998). Обратили внимание не только в России, но и за рубежом.

«В 1990-е годы в России вышло два издания «Тихого Дона» с более полным текстом, чем стандартные советские публикации романа, начиная с 1956 года, – писал Г. Ермолаев, профессор Принстонского университета (США). – Первое из новых изданий под общей редакцией В.В. Петелина выпущено московским Воениздатом в 1995 году, а второе – под редакцией В.Я. Котовскова – вышло в 1998 году в ростовском издательстве «Феникс». Текст московского издания полнее ростовского, так как оно представляет собой перепечатку издания романа 1941 года с восстановлением нескольких исключенных в том же году или ранее мест. В основу ростовского издания положен текст 1956 года с восстановлением ряда отрывков, выкинутых из романа в разные годы».

Далее Г. Ермолаев упрекает нас в том, что ни в московском, ни в ростовском изданиях «Тихого Дона» «не восстановлено большинство ранних и самых обширных изъятий», и положительно оценивает работу профессора Мэрфи, издавшего «самый полный текст «Тихого Дона». Но «изъятия политического характера» давно восстановлены и в русских изданиях «Тихого Дона», сцены с Троцким и другие. При этом необходимо учитывать строгие законы текстологии, не позволяющие восстанавливать то, что выброшено самим автором. От журнальной публикации до издания романа в 1941 году Шолохов, по его словам, не раз роман «утюжил», добиваясь своей художественной высоты. Необходимо при подготовке научного издания романа считаться с его волей. Ведь даже издание 1953 года он подписал, авторизовал. И с этим изданием необходимо считаться, как и с тем, что он рекомендовал в 1956 году.

Вот почему особый интерес вызывает каждое новое издание романа, подготовитель и редактор которого заявляет, что именно ему удалось представить читателям подлинный текст величайшего произведения XX века, без купюр и цензурных изъятий.

В 2001 году в издательстве «Московский писатель» под общей редакцией А. Стручкова и с кратким предисловием В. Черномырдина вышло новое издание «Тихого Дона», вокруг которого сразу же разгорелись нешуточные страсти.

Восторженно отозвался о появлении этого издания «Тихого Дона» Александр Бобров в статье о Международной книжной ярмарке в Лейпциге: «Ну и бриллиант выставки – «Тихий Дон» Шолохова с окончательной точностью, с восстановленной авторской правкой, со всей полнотой, скрываемой годами и вражьими силами...» (Советская Россия. 2002. 30 марта).

Несколько иронически отнесся к этому изданию известный публицист Лев Колодный, удивленный тем, что «Тихий Дон» вышел под общей редакцией А. Стручкова, «новичка в шолоховедении...» (Московский комсомолец. 2002. 14 июня).

Александр Бобров резко отозвался о публикации Льва Колодного и уточнил сведения о «новичке в шолоховедении»: «4000 исправлений и уточнений внесено в текст романа, главный редактор два года жил этой книгой, ночами не отходя от компьютера» (Советская Россия. 2002. 29 июня).

4000 исправлений и уточнений – это серьезно!

Сразу же подумалось: уж не хлестаковщина ли, но потом еще раз посмотрел на титульный лист, на котором указаны лица и организации, принимавшие участие в подготовке текста и его издания, лица и организации вполне достойные и авторитетные, и решил не торопиться с выводами: необходима текстологическая сверка этого издания с источниками текста, положенными в основу «Тихого Дона» под общей редакцией А. Стручкова, то есть «Тихий Дон» – 1941, «Тихий Дон» – 1995 и «Тихий Дон» в издании «Молодой гвардии» в 1956 году, когда «автор заново пересмотрел публикуемые тексты и исправил их, в ряде случаев восстановил то, что в некоторых изданиях было искажено».

Сразу возникает недоумение: почему только эти три издания подготовители текста включили в основу своего «Тихого Дона»? Ведь роман издавался в журналах «Октябрь» и «Новый мир», авторизованными можно считать отдельные книжные издания 1928 – 1929, 1931, 1933, 1935 – 1937, 1945, 1953, 1956 годов в издательстве «Художественная литература», а не только в «Молодой гвардии», 1962 года – в «Правде», 1969, 1975, 1980, 1986 годов – в собрании сочинений.

Некоторые главы романа публиковались в газетах и еженедельных журналах, чаще всего без редакторского и цензурного вмешательства, что точнее выражает авторскую волю, мировидение и отношение к своим персонажам. Поэтому при научном издании романа тоже должны быть учтены эти разночтения в качестве вариантов.

Но примем это издание таким, каким оно задумано: в основу настоящего издания положен текст первой публикации романа «Тихий Дон» (М.: ОГИЗ, 1941). И «сверен» с «Тихим Доном» – 1995 (Воениздат, вст. статья и общая редакция В.В. Петелина) и с «Тихим Доном» в издании «Молодой гвардии» 1956 – 1957 годов.

Шло время, стотысячный тираж благополучно оседал в библиотеках, продавался в книжных магазинах. И в феврале 2003 года «Литературная газета» публикует небольшую заметку Ираиды Ростовцевой, в которой выражалось недоумение: почему «г-н Стручков никакой не текстолог», а может «вторгаться в тексты лауреата Нобелевской премии без ученых-специалистов»?

Заметка называется «Тихий Дон»: загадки нового издания». И в заключение Ираида Ростовцева строго преподает всем нам урок: «Прочитала в выходных данных, что г-н Стручков являлся также редактором издания. Однако имеет ли право он, будучи «текстологом», свой же труд еще и редактировать? В науке такое не принято. Любая работа с текстами классики проходит научную экспертизу, и о ее результатах принято сообщать в послесловии к изданию.

С учетом изложенного предлагаю, чтобы г-н Стручков объяснился с читателями, с жюри премии, с институтом и родственниками писателя» (см.: Литературная газета. 2003. № 7).

И вот, словно откликаясь на эту заметку в «Литературной газете», Александр Федорович Стручков в беседе с поэтом Геннадием Николаевичем Красниковым подробно изложил свое отношение к М.А. Шолохову и рассказал о ходе своей работы над подготовкой обсуждаемого издания «Тихого Дона». Отвечая на вопрос Г. Красникова: «Вам не приходилось подсчитывать количество правок-вставок, которыми «обогатила» «Тихий Дон» редактура «обсовеченного» времени»? – А. Стручков сказал: «В процессе текстологической работы по восстановлению авторского шолоховского «Тихого Дона» мне пришлось восстановить более трех с половиной тысяч разночтений с шолоховским текстом...»

Итак, проще говоря, Александр Стручков взял текст «Тихого Дона», изданного в 1941 году, и внес в него более трех с половиной тысяч разночтений, устраняя «правки-вставки», которыми, по выражению собеседника Г. Красникова, «обогатила» «Тихий Дон» редактура «обсовеченного» времени», и получился, по его мнению, подлинный шолоховский «Тихий Дон».

Во всем этом сразу чувствуется неподготовленность Александра Стручкова, взявшегося за непосильную и чуждую ему работу текстолога. Хорошо, конечно, что еще одно издание «Тихого Дона» вышло в свет, вышло стотысячным тиражом, что было по силам только Виктору Черномырдину, вложившему малую частичку своего капитала в благородное издательское дело. Но попытка подготовителя текста представить это издание новаторским не выдерживает самой элементарной критики.

Несколько лет в ИМЛИ работала Шолоховская группа (руководитель – В.В. Петелин, текстолог – Л.Д. Опульская-Громова) по подготовке научного издания «Тихого Дона». Мы провели текстологическую сверку всех прижизненных изданий «Тихого Дона» и пришли к выводу, что ОСНОВНЫМ ИСТОЧНИКОМ ТЕКСТА может быть только на издание романа в издательстве «Художественная литература» в 1941 году. (Стручков почему-то называет это издание первой публикацией законченного романа. Нет, первая книжная публикация законченного романа осуществлена в Ростове-на-Дону в 1940 году, в четырех книгах, с иллюстрациями С. Королькова и А. Глуховцева.)

Но и в этом издании были неточности, досадные опечатки, языковые погрешности. В последующих изданиях Шолохов продолжал работу по улучшению текста романа. И все авторизованные издания, а их не так уж много, могут быть использованы для внесения поправок в текст романа в издании 1941 года.

Шолоховская группа ИМЛИ так и сделала, издав «свой» «Тихий Дон» в 1995 году в Военном издательстве.

Приведу несколько примеров текстологической работы...

В «Тихом Доне» – 1941 читаем:« Старик ссыпал в рубашку распаренное пахучее жито...» (с. 7), а между тем во всех предшествовавших изданиях – «Старик ссыпал в кубышку...», но эта опечатка переходила из издания в издание («ТД»-53, «ТД»-56, «ТД»-62, «ТД»-85), и лишь Федор Григорьевич Бирюков, готовя к изданию первую книгу романа и сверяя все источники текста, от журнального до книжных, заметил эту несуразную опечатку, тем более что во всех изданиях через несколько абзацев читаем: «...и сунул ладонь в парное зевло кубышки».

У А. Стручкова читаем: «Старик ссыпал в рубашку...», то есть опечатка осталась нетронутой.

В «Тихом Доне» – 1941 читаем: «...Спробуем возле энтой карши...» Во всех последующих источниках это слово осталось. У А. Стручкова читаем: «...Опробуем...», что резко исказило смысл происходящего, а значит, и нарушило авторскую волю.

В «ТД»-41 читаем: «...отрывая от дна метнувшуюся к стремени рыбу». У Стручкова: «...мотнувшуюся к стремени...» И ни в одном источнике текста нет этого слова. Значит, еще одна так называемая отсебятина, далекая от подлинного текста «Тихого Дона». В «ТД»-41 читаем: «Отвоевался! – крякнул Пантелей Прокофьевич, вываливая его в черпало» (с. 8). А. Стручков оставляет текст «ТД»-41. А между тем в журнальных и первых книжных публикациях было: «...выволакивая его в черпало», а в последующих, начиная с «ТД»-53, – «поддевая его черпалом», так в «ТД»-56, «ТД»-62, «ТД»-85. В рукописи: «...вваливая его в черпало...»

В «ТД»-95 мы внесли правку, как в «ТД»-53 и «ТД»-85, уточняя действие (см. Словарь Даля): Пантелей Прокофьевич не выволакивал, не вываливал, а именно поддевал сазана черпалом.

В «ТД»-41 читаем: «...Туманен и далек был взгляд ее, устремленный на ущерб колосистого месяца» (с. 16). Стручков не видит в этой фразе опечатку и повторяет ее в своем издании. В «ТД»-95 мы внесли поправку: «...на ущерб колесистого месяца».

В «ТД »-41 читаем: «...Степан присел на корточки, положил на ладонь головешку. Плямкая губами, долго прикуривал, катал на ладони уголек». Стручков оставляет эту фразу в неприкосновенности, считая, что можно на ладонь положить головешку, а прикуривать, плямкая губами, от уголька. Но более вдумчивые редакторы давно обратили внимание Шолохова на это несоответствие, и Шолохов внес правку: уже в «ТД»-53 фраза изменилась: «Степан присел на корточки, положил на ладонь уголек. Долго прикуривал, катая его на ладони», в «ТД»-56 фраза приобрела окончательный смысл: «Степан присел на корточки, положил на ладонь уголек. Плямкая губами, долго прикуривал, катал его по ладони». Такой фраза и вошла в «ТД»-62, «ТД»-85 и другие издания.

Фраза с «головешкой», то есть устаревшая фраза, к сожалению, вошла и в наше издание, в «ТД»-95.

Есть в тексте «ТД»-41 досадная ошибка: Григорий Мелехов нашел дневник убитого, последняя запись которого обозначена 5 сентября, а письмо командира сотни о смерти Григория датировано 18 августа 1914 года. Впервые обратил внимание на это несоответствие редактор «ТД»-53 и внес поправку: вместо «18 августа» стало «18 сентября». Эта поправка внесена во все издания романа после 1953 года.

Эта поправка внесена и в «ТД»-95, и в текст «ТД», подготовленного А. Стручковым.

Не буду увеличивать число примеров критического и некритического отношения А. Стручкова к тексту «ТД»-41, примеров и того и другого действительного много. Ясно одно, что издание «Тихого Дона», вышедшее под общей редакцией А. Стручкова, во многом повторяет досадные промахи издания «ТД»-41, устраненные в последующих изданиях. И дело не в числе поправок, четыре тысячи или «более трех с половиной тысяч разночтений» пришлось редактору восстановить, а дело в том, что за серьезную профессиональную работу взялся любитель, к тому же с непонятным презрением отнесшийся к своим предшественникам.

Итак, ничего нового в «Тихом Доне» под общей редакцией А. Стручкова нет, в основном это переиздание «ТД »-41, с использованием редакционных поправок «ТД »-56 и «ТД »-95, с переизданием досадных опечаток, языковых неточностей, которые были исправлены в последующих изданиях при внимательном участии М.А. Шолохова.

Как нет и ничего сенсационного, «уникального», что утверждалось в некоторых средствах массовой информации. Да, «Тихий Дон» – «в авторской, шолоховской редакции». Ничего «загадочного» в этом нет.

И хорошо, что и это издание появилось на свет. Все тот же «Тихий Дон», не надо только этому изданию претендовать на некую особость, исключительность (Литературная Россия. 2004. 21 мая).

10. Факты биографии и фальшивые домыслы

О романе Андрея Воронцова «Шолохов»

В конце 2003 года вышел исторический роман Андрея Воронцова «Шолохов» (М.: ИТРК), в котором автор сразу сообщил, что главный герой романа «изображен не только как историческая личность, но и как запечатленный в сознании русских людей образ, овеянный многими легендами»... «Читателям не стоит искать в коллизиях этого романа буквального соответствия историческим документам и свидетельствам о М.А. Шолохове. Я поставил себе цель изобразить внутренний мир великого писателя, показать его как живого человека. Стремясь следовать исторической правде о Шолохове, использовал элементы художественного вымысла, не противоречащие реалиям, то есть давал волю своей фантазии в том случае, когда нельзя с уверенностью утверждать обратного...»

Прочитав такое авторское предисловие, берешь в руки роман с некоторой опаской: не разобрались еще со столькими вопросами, а тут уж готов и роман, представлен Шолохов как живой человек, его внутренний мир, со всеми его страстями, кричащими противоречиями, в общении с друзьями и врагами, в борьбе за свой «Тихий Дон», задонское казачество, за все, о чем думает, мечтает, тревожится...

С первых же страниц романа ясно, что автор его прочитал большую и разнообразную литературу о Шолохове, документы, письма, автобиографии и просто биографические книги, научные, общественно-политические и пр. и пр. Андрей Воронцов призывает не искать в коллизиях романа «буквального соответствия историческим документам и свидетельствам...». Но как же можно изобразить историческую личность без опоры на документ, на обстоятельства, на встречи, разговоры? Ведь автор не открыл этот жанр, существует огромная и довольно разнообразная литература исторических биографий, известных еще со времен Плутарха, жанр, которому отдали дань такие блистательные писатели, как Ромен Роллан, Стефан Цвейг, жанр, в разработке которого Андре Моруа достиг вершин мирового искусства.

В его книге «Виды биографического жанра» сформулированы задачи писателя и законы биографического жанра, говорится о «смелом поиске правды», о «прочности гранита» документальной основы биографии и элементе вымысла, когда это совершенно необходимо, а главное – говорится о воскрешении исчезнувшего мира и о средствах его воскрешения. Конечно, каждый писатель работает по-своему, но здесь, как видим, уже давно сформулированы законы создания образов исторических деятелей давнего и недавнего прошлого. Писатели-документалисты следуют этим законам воспроизведения исторического прошлого. Да иначе и быть не может. Лев Толстой создал исторический образ Наполеона не по бабкиным выдумкам, а по свидетельствам современников, правда, со своей, толстовской, трактовкой. Галина Серебрякова, написавшая книгу о Карле Марксе, неизбежно переводила в диалоги и внутренние монологи его письма, воспоминания, цитаты из произведений. Таковы законы жанра, требующие достоверности, правды факта. «Биограф не изобретает сюжет – его уже запрограммировали сами факты. Он не творит художественный образ по законам привычной типизации, а воссоздает его на основе собранных документов. В основу произведения ложится не сырой жизненный материал, а отобранный, художественно преображенный, пропущенный через стиль писателя», – писали Ф. Наркирьер и А. Строев в предисловии к книге «Надежды и воспоминания» Андре Моруа.

Шолохов как историческая личность и как великий писатель вполне заслуживает самой точной документальности, когда эта документальность доступна, не надо окутывать его мифами и легендами. Тем более если действительно хочется показать живой внутренний мир недавно ушедшего человека, ведь столько сохранилось живых воспоминаний, характерных особенностей, быт, споры, нравы той поры, рыбалка, охота...

А в романе «Шолохов», допустим, можно прочитать следующее: Левицкая «под впечатлением начавшейся на Дону сплошной коллективизации», получив письмо от Шолохова, «ужаснулась и решила на правах старейшего члена партии переправить это письмо Сталину, чтобы он узнал мнение известного писателя о методах коллективизации.

Сталин на письмо не ответил – ни Левицкой, ни Шолохову».

На самом деле Сталину письмо она не отправляла, тем более что «методов коллективизации» тоже еще не было.

Это письмо, вспоминает Левицкая, было перепечатано и передано одному из секретарей горкома партии, а оттуда – Сталину. При перепечатке был убран последний, наиболее резкий абзац, а также приписки, как слишком «личные».

Автор романа «Шолохов» непременно скажет, что он специально предупредил читателей: «Не стоит искать в коллизиях этого романа буквального соответствия историческим документам и свидетельствам». А без этого никак нельзя понять живого человека, его внутренний мир. И тут же может добавить, что это – «мелочь», «деталь», «подробность». Но, увы, из таких мелочей и подробностей и состоит все сочинение. И таких «деталей» и «подробностей» в романе хоть отбавляй, столько здесь неточностей, искажений, вульгарного примитивизма...

Взять хотя бы три встречи Шолохова с Булгаковым и две встречи с Булгаковым и Платоновым, столько здесь отсебятины, вольного пересказа их сочинений, что невольно думаешь: да, прочитал такую-то книжку, посмотрел такую-то биографию, кое-что взял из этой книжки и по-своему изложил, но как это предвзято и неправдиво...

Да, Булгаков действительно в конце августа 1919 года был военным врачом в Белой гвардии, но очень быстро ушел оттуда. Ни на каком хуторе Плешакове и вообще в этих глухих районах Донской области его не было и быть не могло, тем более при таких драматических обстоятельствах. Но автору очень захотелось столкнуть их именно тогда, когда все только-только начиналось, когда оба определяли свои пути-дороги, свою жизненную судьбу.

В первую встречу Булгаков цитировал свою первую известную статью-очерк «Грядущие перспективы» и кое-что из своего киевского бытия, когда на его глазах избивали еврея и что потом вошло в его роман и пьесу «Белая гвардия».

Но этот эпизод автору понадобился лишь для того, чтобы при второй встрече Шолохов, вспоминая первую встречу с Булгаковым, сказал:

« – Я вас узнал, товарищ Булгаков! Вы – доктор, который вместе с деникинцами стоял у нас в хате на хуторе Плешакове!

В глазах у Булгакова зажглись огоньки, рот от неожиданности полуоткрылся. Без всяких сомнений, он его тоже узнал. Потом Булгаков нахмурился. Михаил понял, что, сам того не желая, выдал его. Ни о деникинцах, ни тем более об отрубленной голове комиссара этот человек едва ли хотел вспоминать. Конечно, не он его обезглавливал, но офицер, с которым он служил в одной армии.

Александр Павлович с удивлением поглядывал на них.

– Какой доктор? Какие деникинцы? – не понимал он.

– Нет, вы не подумайте, что я... могу донести... – залепетал Михаил. – Мой товарищ тоже... не станет...

Тут вмешался молчавший до сего времени Платонов.

– В чем дело? Вы – белый офицер? – со свойственной ему, как и Михаилу, прямотой обратился он к Булгакову. – И вас – не расстреляли? Так что ж – живите теперь. Человек должен жить, а не лежать в могиле».

И вот после всего этого «премилого» диалога начинается откровенный разговор, ясное дело, под водочку, с закусочками, особо откровенничал Булгаков, прямо и открыто цитировал из своих интимных писем и особенно из дневника, который опасался показывать даже жене Любови Евгеньевне Белозерской. Интересно заметить, что в это время Булгаков уже не мог сказать: «С той поры и пошел в литераторы, о чем теперь горько жалею».

Булгаков в это время был очень осторожен, особенно с незнакомыми, одетыми в военную форму «красного» образца, а тут столько «белого» материала, при этом и с «душком»: «Этот Френкель – в прошлом раввин, вероятно, и сейчас тоже, только тайный. Скажите на милость, отчего он рекламирует в витрине своей лавки сменовеховские издания? Ему больше делать нечего? Что ему русская идея, соединенная с большевизмом? А вы пойдите в его издательство и получите ответ. Это один из крупных узлов, который кормит сейчас в Москве десятки евреев, работающих по книжному делу... Броуновское движение! Неизвестно, где кончаются деньги одного и начинаются деньги другого. Все они провожают Френкеля в Петербург почтительной толпой как настоящего раввина – очевидно, он и впрямь служит и до сих пор дает советы, как правильно доить козу. Он мудр».

Андрей Платонов заявил, что он любит евреев.

«...Значит, евреи – это уголь, а мы, русские, – навоз истории, как утверждает писатель из Одессы Исаак Бабель? <...> И я иногда не понимаю, что происходит, когда везде, где ни оказался бы я по литературным делам, вижу одних евреев! Да будь они семи пядей во лбу (а это, мягко говоря, далеко не всегда так), им все равно не может нравиться то, что пишу я, русак, а я, в свою очередь, не могу писать то, что понравилось бы им, людям, что ни говори, восточным...»

И это говорит Булгаков в середине 20-х годов?

Увы, ни этой встречи, ни этого разговора просто не было и, главное, не могло быть... Все это фантазия, выдумка автора. Конечно, Шолохов и Платонов, возможно, и встречались, могли говорить на любые темы, но втроем, у Ермолаева, – никогда.

И наконец, третья встреча почти в том же составе: втроем на фоне совсем безликой супруги Платонова. Увидев Платонова и Булгакова чуть ли не в дружеских объятиях, Шолохов крайне удивился и расхохотался:

« – Вы что же – подружились? Вас уже не разделяет еврейский вопрос и проблема научного воскрешения мертвых? Хотя, – он покосился в сторону Платонова, – любить евреев после статейки лысого Леопольда Авербаха, наверное, непросто. Приношу соболезнования. Завьем горе веревочкой? – Он кивнул на водку.

– Вот писатель, находящийся в зените успеха! – воскликнул Булгаков. – Он приходит светящийся, как Заратустра, одинаково безразличный к добру и злу! Что ему наши невзгоды?»

Вскоре выяснилось, что и у Шолохова – тоже невзгоды: только что задержана публикация третьей книги «Тихого Дона». Но это обстоятельство его ничуть не разочаровало: Шолохов тут же предложил Булгакову и Платонову дать денег взаймы:

« – ...Вернете, когда пожелаете. Панферову бы не одолжил, а вам – пожалуйста».

И Шолохов тут же вытащил пачку кредиток, «отложенных на обновы Марусе и Светланке, и сунул под пресс-папье на письменном столе».

Булгаков щедро цитирует свои письма брату Николаю, из своих ранних сочинений, а все вместе – опять же касаются революции, контрреволюции, Булгаков цитирует из письма правительству СССР, цитирует Большую советскую энциклопедию, где «какая-то сволочь» написала, что он жил в Берлине...

«Где же моя родина? – с тоской сказал Михаил Афанасьевич. – Где мой Киев на заснеженных холмах...» И далее следует длиннейший пересказ киевских впечатлений Булгакова из ранних сочинений...

«Больше никогда в жизни эти ЛЮДИ вместе не встречались» – так заканчивается эта третья встреча Шолохова, Булгакова и Платонова.

Совершенно точно, втроем не встречались в 20-е годы, а вот в 30-е Шолохов и Платонов, в частности на фронте, в газетах, вполне могли.

Все же эти встречи – Шолохов, Булгаков, Платонов – полная фантазия, не имеющая под собой ни малейшего свидетельства, даже в намеках, предположениях...

Подробно автор романа описывает встречу юного Шолохова и Нестора Махно после спектакля «Тарас Бульба». Давно возникла эта тема, одни начисто отметают этот эпизод из биографии Шолохова, другие, напротив, красочно его описывают, добавляя все новые и новые подробности и предположения. Автор романа тоже ухватился за эту версию и дает «яркие» картины. Во-первых, Шолохов никогда не мог бы поставить спектакль, по своему малолетству. Во-вторых, Махно вряд ли гутарил с ним о достижениях анархизма, о мировом тайном правительстве, о масонах.

Удивительно неряшливо созданы и эпизоды, связанные с Анастасией Поповой, дочерью помещицы из Ясеневки, в которой некогда жила и работала его мать. «Сначала дальше поцелуев дело не шло, но к весне Мишка, обученный жалмерками разжигать женскую чувственность, добился большего...» «Закрутилась у них любовь», – завершает этот эпизод автор романа «Шолохов». Он сделал ей предложение, но она отказалась. И он поехал учиться в Ростов, в 1922 году.

Спустя четыре года, конец 1926 года, с «Лазоревой степью» в руках Михаил подарил хозяйке куреня, где он снимал комнату для встреч с Настей, которой тоже привез подарок – роскошное «платье без рукавов и талии – вроде того, что видел Михаил на Лиле Брик, и тонкие, почти прозрачные чулки из светлого шелка».

Оказывается, она сделала глупость, что не вышла за него замуж тогда... «лет пять назад», сейчас была бы женой писателя, которого восторженно хвалит сам Серафимович. «Все эти два года, что мы встречались украдкой, я находилась на унизительном положении твоей любовницы...» Наконец, после внушительного разговора она призналась: «Люблю я одного тебя...»

Грустный, очень грустный диалог двух якобы влюбленных, который может быть сенсацией и в кругу семьи, и в литературных кругах. Производит это такое же впечатление, как и сенсация 1974 года, когда Солженицын представил книгу «Стремя «Тихого Дона».

Можно ли себе представить Михаила Александровича, женатого, со Светланкой, снимающего комнату для любовницы в нескольких верстах от Вешенской?» (Литературная Россия. 2005. 3 июня).

11. Письма с фронта

(О гибели братьев Петра и Владимира Петелиных)

Вспоминаю душераздирающий крик из нашего уголка общежития в Москве, где поселилась наша семья, приехав несколько лет тому назад из деревни Хавертово Рязанской области. Это было летом 1943 года. Я пришел домой и попробовал успокоить маму, получившую только что извещение о гибели Владимира, ее плач, рыдания слышались издалека, от ворот большого двора, набитого санями. Это был конный двор, где отец, приехав несколько раньше, работал заведующим конным парком.

Весть о брате Владимире я уже получил в маленьком конвертике с фронта, от его бойцов, которыми он командовал, и несколько недель скрывал от семьи, втайне горько оплакивая судьбу брата. И вот мама получила повестку из военкомата... И рыдала. Владимир Петелин, призванный в армию в начале 1942 года (может, чуть позднее, он с 1924 года рождения), был направлен на офицерские курсы, к лету 1943 года он закончил их, получил звание младшего лейтенанта, ему дали твердое задание – с пулеметным взводом идти в наступление, которое по всем фронтам масштабно началось. На день или два после офицерской школы он прибыл в Москву, сфотографировался с сестрой, поговорил с нами. Брату Николаю он сказал: носи мой костюм, мне он не понадобится, я буду военным.

Почти весь взвод погиб под пулями фашистов, оставшиеся прислали письмо о гибели Владимира, которое я затаил, но, увы, не надолго. До сих пор стоит памятник в поселке, недалеко от Сум.

Но на фронте у нас был еще один брат, старший, Петр Васильевич, 1914 года рождения...

Изредка приходили от него письма, отец писал ему, а он нам ответ... У нас эти письма не сохранились, мама берегла их, но во время многочисленных переездов с квартиры на квартиру письма эти были утрачены. Но сохранились письма Петра Васильевича у его жены Екатерины Антоновны Петелиной, которая до гробовой доски читала их и перечитывала в скорбные минуты, вспоминая самые светлые эпизоды своей жизни с ним...

Одним из первых уехал Петр Васильевич из деревни Хавертово, которая перестала кормить, почти все заработанное приходилось отдавать государству, труд в деревне оказывался безоплатным. А Москва была совсем недалеко, вот и хлынула деревенская молодежь в Москву, работы здесь было много, платили рублем. Кем только не работал Петр, одно время даже стал вагоновожатым... Красивый, молодой, гармонист, плясун, имел хороший голос и пел, завлекательный парень хоть куда, девчата влюблялись в него... Но он влюбился в Екатерину Антоновну, тоже деревенскую девушку, парикмахера и красавицу, которая ответила ему взаимным чувством. Так они стали мужем и женой, ревновали друг друга, ссорились, снова мирились, снова ссорились... Трудная судьба сложилась у них, оба молодые и из деревни, неопытные, но полюбили друг друга, искрометно, страстно и дико ревниво.

Помню, как однажды на чьих-то именинах Петр с гармошкой в руках лихо отплясывал в наших маленьких «апартаментах», кружась вокруг гостей и отбивая чечетку. И конечно, Екатерина Антоновна безумно его ревновала, бывали скандалы...

Как-то перед войной я с родителями побывал у них: они были в ссоре, но телефонов не было, а мы нагрянули неожиданно.

Сдержанно встретили нас, но на столе появилась простая закуска, бутылка водки, отец, мама, Петр и Екатерина чинно начали гостевой обед, я построился сбоку. И постепенно, на наших глазах, менялась обеденная картина: Екатерина улыбнулась какой-то шутке, Петр поддакнул, и потекла дружеская, застольная беседа.

У Екатерины Антоновны сохранилось 66 писем с фронта за 1943 год. Петр Васильевич писал о буднях фронта, кое-что проскальзывало о боевых действиях его взвода, он был бронебойщиком, сначала учился, потом описывал будни, лейтенанта ранили, он стал командиром взвода, потом лейтенант вернулся, он стал его помощником, и, наконец, он, старший сержант, вновь стал командиром взвода.

Смотрю на эти письма и не устаю поражаться – как они доходили до адресата, маленькие треугольнички исписаны вдоль и поперек – один лишь адрес, еле-еле видимый. Конечно, 30 лет прошло с тех пор, что-то стерлось, буквы выцвели, еле-еле разбираешь смысл, но ведь тогда они доходили, их читали, радовались, пугались, как бы не последнее... Тревожное было время... Но в народе был какой-то священный трепет по отношению к этим письмам, таким дорогим и печальным, ведь письма приходили и о смерти, боевые товарищи ведь извещали о гибели, такое письмо я получил о Владимире и затаился, как бы не узнала мама... Но она узнала, к чему было скрывать, ведь я был в ту пору совсем мальчишка...

И вот по этим письмам, коротким и ярким, встает живой, энергичный, талантливый воин... Он не раз скажет в своих письмах и о том, что немецким фашистам придет конец, и Гитлер встанет перед общим судом мирового сообщества. И вот читая эти письма старшего брата Петра Васильевича, я вспоминаю слова М.А. Шолохова о поколении, выросшем и сформировавшиеся после великой Октябрьской революции: «...и какой же народище мы вырастили за двадцать лет! Сгусток человеческой красоты! Сами росли и младших растили. Преданные партии до последнего дыхания, образованные, умелые командиры, готовые по первому зову на защиту от любого врага, в быту скромные, простые ребята, не сребролюбцы, не стяжатели, не карьеристы. У любой командирской семьи все имущество состояло из двух чемоданов. И жены подбирались, как правило, под стать мужьям. Ковров и гобеленов не наживали, в одежде – простота, им и «краснодеревщики не слали мебель на дом». Не в этом у всех нас была цель жизни! Да разве только в армии вырос такой народище? А гражданские коммунисты, а комсомольцы? Такой непробиваемый стальной щит Родины выковали, что подумаешь, бывало – и никакой черт тебе не страшен. Любому врагу и вязы свернем, и хребет сломаем!»

Так говорил генерал Стрельцов своему брату как раз накануне Великой Отечественной войны.

Петр и Владимир Петелины были частью этого «непробиваемого стального щита Родины». А теперь перечитаем письма Петра Васильевича.

Последний раз я его видел у сестры Марии в деревне Надеждино, куда я приехал на каникулы. Было это ночью, услышал тревожные голоса, мимо проезжал Петр и заскочил на несколько часов. Я лежал на печке, было холодно, а печка грела, а внизу раздавались голоса, я посмотрел, увидел брата и сестру, о чем-то тихо разговаривавших, а утром Петр вместе с товарищами уже уехал.

В одном из сохранившихся писем он писал после обычных приветствий: «Наша часть на днях должна быть на поле боя уже была перекомиссия и я вполне признан быть годным бить немецких оккупантов!.. был я у Маруси 2/1-43 г. там отметил новый год. Но в Москву никак нельзя. Принимал все меры так что дорогой мой Катек очевидно скоро мы не увидимся... Но я может быть и заеду если поедем через Москву».

Письма порой очень скупые, никаких подробностей боевой жизни, ни о друзьях, ни о подробностях боя, ни о ранениях. Полстраницы приветы и сообщения о том, что жив и здоров, от кого получил, ответил, но чаще всего письма задерживались, никаких известий о родных домах, сидели у костра и думали, перекидываясь короткими фразами о своем бытье. «...Пиши чаще необязательно ждать от меня письма... Опиши как живут мои родители а также твои. Катек я очень доволен за вас что вы посадили огород и ждете нового урожая самостоятельно. Собирайте больше мы придем на готовые хлебцы...»

Петр Васильевич закончил сельскую школу, ни понятия о запятых, ни особой грамотности не было у него, тем более, представьте, маленький кусочек бумаги, где-нибудь в блиндаже или на каком-нибудь случайном пеньке притулился он на минутку – о каких запятых тут может быть речь... Так что я публикую эти письма такими, какими они уж получились...

«Письмо с фронта Мая 28 дня 1943 года.

...Живу я в землянке сейчас устроился хорошо на 3 места уже заканчиваю оборону. Как сообщал я в открытке что у меня ранило командира взвода. И вот я пока на его месте нахожусь. Здесь немножко спокойнее. Дорогой мой друг обо мне не расстраивайся, а береги свое здоровье а то я приду с фронта мне будет нужно отдохнуть а если ты будешь тоже слабая то это будет хужей. Письмо получил от Коли и Миши из Челябинска дал им ответ. Коля пишет что пока от фронта 12 км. Но это по нашему называется далекий тыл. Я нахожусь в 10 раз ближе и еще был ближе на 200 – 300 м находился больше чем 1 м-ца так что страшного ничего нет когда привыкнешь как будто так и должно быть. Пули завизжат над ухом так возьмешь да присядешь и следишь откуда бьет мерзавец.

Дорогая Катюша ко всему надо привычку и сноровку но я это давно изучил, так что для меня это уже вошло в обычай так конечно и для других. Катек ты пишешь что у тебя вырвали два зуба. Это конечно паршиво. Но у меня пока в том же положении нам некогда с ними заниматься что будет уж после победы над врагом как уничтожим самого Гитлера и его приспешников тогда будем говорить об этом. Ну дорогой мой Катек больше писать нечего. Сейчас написал письма твоим родителям и своим и жду ответа».

В одном из писем № 17, «Июня 17 дня 1943 года», Петр Васильевич писал: «...Живу я пока ничего но вот в настоящий момент находимся от фронта 8 килом, приходится мне немало работы проходим учебу но мне трудновато потому что я слабо знаю военное дело сам а мне поручено учить бойцов. Но это все ничего, приходится самому вставать пораньше и ложится тоже в основном дело идет пока ничего. Дорогая моя крошка мне очень бывает скучно. Я твое письмо которое получу по несколько раз читаю. И еще утешаюсь твоей фотокарточкой. Это моя гордость. Я когда смотрю на фото у меня просят посмотреть. И товарищам я говорю вот за что я воюю вот за кого. Все восхищены и довольны этой фотокарточкой. Милая моя Катюша еще очень часто раздается твое имя у нас среди бойцов. Есть у нас орудие Катюша, которое где бы ни был фриц она его найдет. Потом песня про Катюшу из уст не выходит. В общем имя твое дорогая моя на фронте модно.

Здоровье мое хорошее паек военный сама знаешь в общем хватает а что мы кушаем вы подчас не видите... Я сегодня посылаю тебе денег 1000 руб. Они мне не нужны но тебе пригодятся вот получу может быть отцу пошлю...»

Уже в июньских письмах Петр Васильевич пишет о предстоящем наступлении, по-прежнему проводит учебу с бойцами, подъем в 5 ч, отбой в 23 ч, встает пораньше и ложится попозже, «скоро очевидно пойдем в наступление громить врага наверняка». Сейчас они находятся в лесу, очень хороша трава, ягод очень много, но собирать их некогда, много работы. «Ты обижаешься что я пишу редко письма поверь что некогда ведь я нахожусь сама знаешь где-то время нет то бумаги нет или карандаша. Вот такие причины если бы не эти причины я бы хоть каждый час тебе писал...»

29 июля 1943 года Петр Васильевич писал: «...Сейчас у нас большая радость наш командир взвода которого ранили в обороне пришел. Теперь у нас дело пойдет по-старому...»

В письме 17 июля 1943 года он писал: «...Нахожусь пока на старом месте. На нашем участке пока стоит тишина но как всегда после тихой погоды бывает буря. Для нас это не страшно. Мы еще крепче встретим этих гадов пусть только затеют... Русские солдаты погонят немцев не только с оружием в руках даже с палкой в руках может угнать до самого Берлина но уж с таким оружием которое у меня в руках дадим немцу земли без оговорок сверху сижу и из земли достану но уж на земле ему стать не дам. Так что заранее можешь гордиться. Если не вернусь так знай что погиб смертью храбрых. Но этого от меня не ожидай... У нас сейчас мертвый час после обеда все отдыхают а я лежу на голом поле около траншеи и пишу письмо. И вот вот пойдет дождик потому что уже крапит. Вот это нужно учитывать потом то нет бумаги то нечем писать и т. д. и тому подобное. А вот твоим родителям написал 2 письма а от них не получил... ты пишешь о том что тебе скучно. Я конечно верю что скучно но все таки вы находитесь среди родных знакомых потом вот еще съездила к маме это плюс. К этому потом кинотеатр и т. д. Но вот я как уже больше года нахожусь в глуши, тайга окопы и кроме солдата ничего не увидел. Катек ты веришь что уже как 5 месяцев не слышу женского голоса. Я думал что придется воевать вместе с женщинами но у нас их и не видно...»

Возник вопрос о комнате, о прописке в Москве, а то Екатерина работала в Москве, а жить негде. Петр Васильевич советовал сходить к юристу, посоветоваться, он писал в райком партии, затем попросил написать в райком партии своих командиров. Но долго тянулся этот вопрос, пока через несколько месяцев она не получила комнату в квартире. «Я послал на папу денег 500 руб., а то узнают думаю, что тебе выслал будут обижаться потом они наверно живут плохо». Вспоминаю, как мама обрадовалась этим деньгам: отец тоже был призван в армию в железнодорожные войска.

В начале июля стояла не очень-то хорошая погода, надоели дожди «и вообще не поймешь когда бывает лето в этой Смоленщине». Видимо, цензура недоглядела, и Петр Васильевич сообщил, где они находятся – Смоленщина. «От нас скоро поедет один человек в Москву я поговорю может он зайдет к тебе если зайдет то конечно пошли с ним гостинчика, конечно винца... Я пока все такой бодрый и веселый песни пока пою и команды не плохо подаю».

Петр Васильевич рад тому, что Екатерина Антоновна наконец-то получила комнату в Москве, а мы с минуты на минуту ждем приказа переходить в наступление. «Получил письмо от Володи он пишет что он уже участвует в наступлении т. е. перешли в наступление письмо писано 11/VII но что с ним сейчас пока не знаю получил письмо от папы В. Н. он сомневается о Володе. Но мы пока живы Катек я пока в бой не вступал. Но сидим ждем на минутах».

1 августа 1943 года Петр Васильевич сообщает: «...от Володи я получил два письма. Он уже участвует в наступлении с 10/VII на орловском фронте уничтожают фашистских гадов не на живот а на смерть. От сестры Нюры получил письмо и всем даю ответы тоже получил по новому адресу дал уже ответ. Катек пропиши как мама получила деньги или нет...»

7 августа: «...лежу отдыхаю в лесу. Сегодня наши перешли в наступление сидим перед боем уже получили приказ...»

В одном из писем Петр Васильевич упоминал, что приедет к ней один из его товарищей, но поездка не получилась, так что присылать «гостинчика» ей не придется, «я человек невзыскательный уже привык ко всяким трудностям Катек пока я жив мне ничего не нужно но когда умру то выпей водки и вспомни меня как друга поставь свечку...» Не надо его оплакивать. «Если бы ты была на моем месте то сколько бы нужно было слез целую речку... Но я об этом даже не думал. Все переживается. Вот сегодня у нас радость наши взяли Орел и Белгород. Сегодня мы собираемся но куда неизвестно...» Чуть позднее он сообщает: «...предстоят решающие бои вам это не секрет Катек вот уже кончилась артподготовка дело за пехотой... Не волнуйся не плачь не горюй моя дорогая если из Смоленщины не вернусь знать судьба такая...»

После Сталинграда и Курской битвы в середине мая 1943 года советские войска перешли в наступление. Петр Васильевич как командир взвода бронебойщиков дождался своего часа, в августе включился в сражение, «тебе уже известно с которого числа мы в наступлении Катек на мою жизнь уже несколько было покушений со стороны фрицев но я пока увертываюсь. Мы освободили несколько населенных пунктов. Я представлен к награде ордена Ленина за стойкость и мужество... Фриц на нашем участке сильно укреплен но все равно выколотим и отсюда Катек прошу не волнуйся наша судьба решается секундами, но что делать ведь это война да еще какая...»

26 августа Петр Васильевич пишет: «...Я пока жив и здоров что самому не верится Катек я участвовал в таких жарких боях что никакой надежды не было на жизнь фрицев мы отогнали порядочно освободили город Спас... и много населенных пунктов Катек я говорил и писал что воевать так воевать, вот за боевые заслуги я награжден орденом Красного Знамени можеш поздравить Катек прошу тебя чтобы ты меньше растраивалась. Может и придется отдать жизнь но знай что моя жизнь обойдется фрицам дорого Катек я писал что представлен к награде орденом Ленина но нет почему-то получаю другой. Но это конечно тоже не плохо... пока нахожусь в опасности. Каждая минута проходит под взрывами снарядов и визгом пули...»

28 августа Петр Васильевич уточняет: «...я дважды награжден правительственными наградами 1 медаль за отвагу и мужество. 2 Орден Красного знамени, вот кто твой муж Катек и еще имею теперь звание Красного Офицера т. е. младшего лейтенанта. Катек я думаю, что для тебя это гордость а вспомни мои слова, что я говорил что если пойду на фронт то немцам будет несладко воевать так воевать пусть знает страна у нас хватает энергии согнать и уничтожить врага кто только попробует затронуть русского воина... Бой продолжается рвутся снаряды визг пуль...»

5 сентября Петр Васильевич пишет Екатерине Антоновне: «...бой пока продолжается противник оказывает большое сопротивление но это для русских воинов ничто. Враг будет скоро разбит Катек я уже как 25 дней нахожусь на поле боя очень устал но ничего как нибудь если будем живы отдохнем Катек прошу не обижайся о том что пишу редко сама должна знать что не до писем. Я писал Катек о том что я дважды награжден и повысили меня на должность к-ра взвода званием как и брата Володю. Катек хочется знать какова судьба брата Володи если сможешь то узнай. Писать больше нечего сама знаешь какое настроение ведь свист пуль вой и взрывы мин и снарядов они отбивают все мысли, только одна цель как бы перехитрить противника и ударить его чтобы он не воскрес а остальное все отходит...»

10 сентября настроение чуть-чуть получше: «...Нахожусь все на старом месте пока наша часть находится в обороне но сколько дней просидим не известно. От фрица метров 150 так что сидим в земле. Ну Катек сегодня в баню ходил помылся чувствую себя пока ничего Катек письма получаю очень редко потому что почта работает плохо к нам доставлять очень опасно по этому и письма долго блуждают.

Катек я очень устал конечно не я один а все кто вместе со мной воюет. Потом второй месяц находимся под пулями и снарядами...»

Недели через две Петр Васильевич чуть подробнее отвечает на вопросы Екатерины Антоновны: «...Получил письма редко пишу... ведь я писал тебе о том что я нахожусь в жарких боях с 8/VIII Катек мой 45 дней я дрался без отдыха на сорок шестой меня ранило т. е. с 24/IX-43 меня ранило в руку промеж малого пальца и мизинца правой руки прошла шальная пуля. Но это конечно ерунда я сейчас в санчасти и этой же рукой пишу тебе письмо хоть и больно руку но писать нужно потому что я знаю что обо мне ты моя кровушка волнуешься, долго лежать в санчасти не придется... меня еще представили к награде это уже будет третья награда... Я командир и хожу сам впереди где бойцам страшно то я показываю пример иду вперед а потом идут и все. Как например вот нужно было преодолеть речку противник вел сильный огонь вот подошли к реке и забегали где бы помельче но когда будешь бегать то противник может заметить и не дать возможность форсировать. Тогда я бросился первым и подал команду за мною и мы форсировали с успехом вот за это минутное...» На этом письмо обрывается, нет места на небольшом листочке, сложенном треугольничком. Но и без этого все понятно, что он совершил – просто первым бросился форсировать речку, ввязавшись в бой.

Каких-то писем просто нет, так что подробного рассказа о боевом пути этой части дать мы не можем. Лишь в октябре 1943 года немного передохнули, освободили город Рослов, в конце октября эту часть отвели на отдых: «...Нашу часть отвели с передовой стоим сейчас километров в 6 и сейчас занимаемся подготовкой своих бойцов т. е. занятия проходят с темна до темна но это все ничего хоть немножко отдохнем от снарядов и воя мин».

В одном из писем Екатерина Антоновна пишет, что видела сон, будто бы он вот-вот придет к ней в гости, но ничего подобного не предвидится. 16 ноября 1943 года он пишет ей ответ: «...Пишу спешу в потемках у костра. Приходил почтарь письма мне нет. Я решил написать тебе письмо. На меня навалилась такая тоска просто небывалая. Конечно Катек уже надоело одно и то же. Не видим света скорее бы что нибудь к одному концу Катек видел сегодня тебя во сне и так был рад что не мог верить что это сон. Якобы я приехал к тебе в отпуск на семь дней. Но тебя что ты очень худая похоже как сестра Нюра. Мне очень тебя было жаль. И потом на 2-й день от меня уехала я был очень тобой обижен. Но поэтому я сегодня не могу найти место...»

А чуть раньше он вернулся в свою часть, где его встретили очень радостно. И ему вручили письмо и фотографию. Конечно, был счастлив. «Что будет трудно сказать фашистские банды обороняются жестоко. Но это все ерунда Красную Армию в которой состоим мы не удержит никакая сила вперед на запад...»

В конце ноября перебросили в другую часть, находятся пока в обороне, но вскоре должны снова вступить в бой. 10 декабря сообщает, что он вновь в санбате, был ранен, подлечили, вскоре снова в бой, на передовую.

В одном из последних писем Петр Васильевич подробно описывает свою жизнь и требования солдата, воюющего на фронте: «Ноября 10 дня 1943 года. Добрый день Катечек. С боевым красноармейским приветом к тебе твой друг. Это я, Петр В. Многоуважаемый друг моей жизни спешу сообщить тебе о том что письма я твои получил которые писаны 2-3 с/г. за что чувствительно благодарю и крепко целую. Дальше сообщаю о себе. Я пока жив здоров. Чувствую себя хорошо нахожусь пока на старом месте. Катек ты пишешь о том что овощами пока запаслась. Это очень хорошо и я очень доволен, Катек мой, еще ты пишешь о том напрасно описала что должна много денег Шуре. Конечно это не напрасно. Я выслал тебе до этого письма 1300 руб. Они мне абсолютно не нужны. Я бы еще раньше выслал но не мог получить потому что я был ранен но как только вернулся в часть и тут же послал – но пока не знаю получила ты их или нет. Потом прошу опиши отец мой получил или нет 500 руб. которые я послал еще давно. Это меня очень интересует. Катек почему ты вот это считаешь неудобным что описала о своих недостатках пиши Катек обо всем хорошем и плохом если я могу то помогу. Вот на днях может быть вырвусь сходить в штаб и перечислю еще денег ты если сможешь то выдели маме моей. Конечно, им тоже тяжело.

Я постараюсь выслать тебе аттестат если буду жив. Катек получил письмо я от Мони и дал уже два письма обратно. Еще получил от дяди Володи. Он ничего не пишет о жизни с Нюрой. Катек передай от меня Нюре что она проявляет не самостоятельность и я поэтому не хочу ей больше писать. Катек некоторые женщины и девушки пользуются моментом и говорят что все спишется за счет войны. Пусть знают эти шлюхи что после войны они никому не будут нужны. Мы здесь переживаем голод холод и проливаем кровь, а они за наше здоровье гуляют. Этот номер не пройдет... Любящий друг жизни крепко тебя целует бесчетно раз.

П. Петелин».

Петр Васильевич описывает праздник 7 Ноября, который они по-своему отметили, «некоторые встречали в боях, 8 ноября предстоит офицерский вечер, в котором я тоже должен участвовать. Какое будет угощение не известно...». Подтверждает, что он уже имеет медаль «За отвагу», орден Красной Звезды. «И еще сегодня должны вручить орден, но какой не знаю».

30 декабря 1943 года Петр Васильевич написал на консервной обертке, что по-прежнему он работает командиром взвода ПТР, с работой справляется, времени на письма нет, готовятся к наступлению.

И последнее письмо написано 7 января 1944 года из нескольких слов, приветы, письма получил, «сразу 4 письма твоих и одно от сестры Нюры...».

И все... Четыре месяца ни строчки ни от него, ни от его бойцов. Наконец Екатерина Антоновна получила сначала письмо от красноармейца, потом от командира полевой почты:

«Здравствуйте, многоуважаемая жена Петелина Петра Васильевича! Пишет Вам красноармеец бывшего командира П. В. Разрешите сообщить Вам и вместе с Вами поделить скорбь о том, что муж Ваш старший сержант Петелин Петр Васильевич убит числа 6 января 1944 года, при выполнении боевого задания в борьбе с гитлеровскими людоедами. Погиб смертью храбрых за Родину! Жалко нам как хорошего командира и товарища, а Вам как своего мужа. Ну что же ничего мы за него вдесятеро отомстим гадам. Похоронен в Витебской обл. недалеко от д. Стручки.

6.04.44. С приветом Бабенко С.С.».

Командир части сообщил, что П.В. Петелин погиб смертью храбрых 8 января 1944 года. А Владимир Васильевич Петелин похоронен 14 августа 1943 года в Сумской области Украинской ССР.

Братьям Петру и Владимиру Петелиным я посвятил книгу «Россия – любовь моя» (М., 1972)» (Слово. 2005.29 апреля – 5 мая. К 60-летию ПОБЕДЫ).

12. М.А. Шолохов и русская национальная культура в XX веке

1

В жестоком XX веке шла ожесточенная литературная борьба между различными группами в культуре, литературе, искусстве, в политике, в школе, в высшем образовании, науке, во всех сферах общественной жизни, – борьба бескомпромиссная, когда для победы все средства хороши. Борьба эта началась давно, еще до Февральской и Октябрьской революций, до Гражданской войны. Не обо всех этапах ее пойдет здесь речь, а лишь о самых ярких и очевидных периодах.

В конце февраля 1909 года на квартире известного актера и режиссера Николая Николаевича Ходотова (литературоведы уже упоминали об этом) устраивались, как обычно, литературные посиделки, на которых кто-либо из присутствовавших писателей или журналистов читал свое сочинение, а потом шло его обсуждение. В этот день читал свою новую пьесу «Белая кость» еврейский писатель Шолом Аш, автор недавней пьесы «Саббатай-Цеви» о еврейском лжепророке XVII века. Начал он писать на иврите, но один мудрый человек посоветовал ему перейти на современный язык, и он стал писать на идише. Тогда-то и пришла к нему известность. Недавно он побывал у Горького на Капри, прескверно говорил по-русски, но с увлечением и страстью вспоминал о Библии, Махабхарате, задумал написать трилогию о Давиде, Христе, Саббатай-Цеви; Горький обратил на Аша внимание потому, что у него евреи изображены как активные и настоящие люди, они дерутся, живут общими человеческими радостями и страданиями, он увлекался религиозными сюжетами, но, тут уж ничего не поделаешь, отец был раввином и привил ему глубокую любовь к религии, ее именам и памятникам.

На посиделки пришли писатели, художники, артисты, журналисты, переводчики, критики... «Белая кость» вызвала разноречивые суждения, одни хвалили, другие поругивали. В заключение обсуждения Шолом Аш заявил, что русские читатели не могут понять еврейскую душу, вот и здесь были сказаны слова о главной героине Розе как о хищнице, автор же превозносит ее как положительную героиню, сохранившую верность своим предкам. Русские читатели не могут понять замысел автора; чтобы понять замысел автора и понять его героиню, нужно самому быть евреем либо прожить с евреями пять тысяч лет, чтобы понять их устремления, их внутреннюю жизнь, законы их жизни.

Воцарилось загадочное молчание. Лишь Евгений Иванович Чириков – прозаик и драматург, в издательстве «Знание» у него только что вышло собрание сочинений в девяти томах (типичный бытовик, один из критиков сказал о его произведениях, что они «оставляют тяжелое впечатление, потому что являются точным снимком действительности»), он изображал помещиков, студентов, купцов, мещан, гимназистов, офицеров, учителей, чиновников, он слыл «знатоком нашей провинции», показал уездного обывателя и узость его обывательских интересов – высказал свое мнение, возражая Шолому Ашу:

– Если только евреи могут понять ваши произведения, то и вам не понять русских книг, не понять их душу и их устремления. Если вы говорите: «Мы – евреи», то и я могу сказать: «Мы – русские».

Но, услышав ропот собравшихся, бессильно махнул рукой. Среди собравшихся были Аким Львович Волынский (настоящие имя и фамилия Хаим Лейбович Флексер) и переводчик пьесы на русский язык Шайкевич, которые и возроптали против слов Евгения Чирикова, не только возроптали, но и тут же написали заметку об этом событии в еврейскую газету «Фрайнд» (выходила в Варшаве), а другие газетчики тут же подхватили пафос этой клеветнической заметки об антисемитизме и прочих «грехах» русской интеллигенции. Тут же Чирикова и других объявили антисемитами, а это было уже серьезное обвинение.

В газетах появились опровержения Евгения Чирикова, Константина Арабажина, коллективное письмо артистов и писателей, в частности и хозяина квартиры Н.Н. Ходотова, в которых обвиняли Акима Волынского, Шолома Аша и Шайкевича, написавших в газету «Фрайнд», в бестактности, «в безграничной некультурности»: нельзя выносить в печать то, что происходило в частной беседе и в частном кружке, это глубоко оскорбительно для хозяина дома и для всех, кто присутствовал на этих литературных посиделках. А сейчас эта клеветническая заметка с оскорбительными оценками «треплется на все лады» во многих столичных и провинциальных газетах.

«Наша газета» дала небольшую информацию «Почему мы молчим?» (8 марта 1909 года), в которой объяснила свою позицию, но когда всплеск этой «истории» превысил нормальные границы, они напечатали «Письмо в редакцию» Константина Ивановича Арабажина под названием «Возмутительная история». Арабажин – критик, историк литературы, из дворян, двоюродный брат Андрея Белого, автор книг «Публичные лекции о русских писателях» и «Л. Андреев. Итоги творчества», читал лекции о Гоголе, Горьком, Толстом, Чехове – подробно рассказал все, как было, а заметка во «Фрайнде» «чудовищно извращена», о чем писали большинство присутствовавших.

Актер и режиссер Санин сказал, что пьеса слабая, Арабажин присоединился к этому мнению. «Г. Шолом Аш и его друзья, – писал Арабажин, – недовольные критикой пьесы, заявили, что русские критики не могут понимать еврейской бытовой пьесы потому, что не знают и не понимают еврейского быта. При этом Аш объяснил идею пьесы: его задачей было показать, какое значение имеет «ихес» (чистая аристократическая кровь) для многострадального еврейского народа. Ради нее Роза вышла замуж за Леона. Н.Н. Ходотов очень удачно выяснил, что автору не удалось провести свою идею. Роза не ценит традиций: выбрасывает портреты пророков, оскорбляет память чтимой семьею матери, очищает ее комнату от венков и устраивает в ней контору. Разговор шел скачками, принимал временами характер личных пререканий между Е.И. Чириковым, с одной, и г. Волынским и г. Шайкевичем, с другой стороны.

Е.И. Чирикова волновали непоследовательность и кружковое пристрастие дружеского кружка Аша – Волынского – Шайкевича. Он это и выяснил в своей речи, ныне им опубликованной».

Далее Арабажин заявил, что он полностью согласен с некоторыми положениями ответного письма Чирикова: 1. Еврейские критики непоследовательны и пристрастны. Они, как, например, Дымов, отрицают быт, кричат «Долой быт!», когда речь идет о русской школе, а между тем тот же Дымов переводит еврейскую бытовую пьесу и тогда все хором выхваливают ее. Этим метким замечанием Чириков бросил оппонентам упрек в эстетической неискренности. Попутно г. Чириков укорил Шайкевича в том, что он даже не слушал пьесу, а Волынского в том, что он пришел только к ужину, что он также не знает пьесы. 2. Арабажин полностью поддерживает Чирикова и в том, что он сказал: «Если мы, русские, не понимаем еврейского быта, то и, наоборот, евреи не понимают русского быта». 3. Арабажин полностью поддержал Чирикова и в том, что он резко сказал об узком национализме некоторой части евреев, вроде Шайкевича и других его приятелей. 4. Он сожалеет, что евреи-критики в Петербурге отрицают быт, а русские его защищают. Арабажин напомнил, что Пушкин «проникался психологией англичан, испанцев, черкес, цыган». Хорошо, сказал Арабажин, что гонимый народ хочет ухватиться за чистую кровь «ихес», но Ходотов сказал, что Ашу это не удалось.

Завершая свою статью, Арабажин написал: «Мне понятна национальная односторонность в представителях гонимой нации, – она продукт травли, преследований и обид. Нужно, однако, подумать, как бы эта односторонность, проявляясь в интеллигентских сферах, не вызвала нежелательной реакции. Я действительно думаю, – прибавлю теперь к сказанному на ужине, – что за среднего обывателя нельзя ручаться, особенно на почве конкуренции: здесь с обеих сторон может возникнуть сплоченность на националистической основе. Возможно, что с одной стороны часть евреев, хотя бы и незначительная, станет под знамя кликушествующей группы сионизма, а с другой стороны и в русских кругах либеральных профессий может явиться националистическое настроение, поскольку русские люди сумеют отделить «истинно-еврейских людей» от просто евреев, а эти последние не отгородятся от «истинно-еврейских» людей, как не отгородились мы от «истинно-русских», «истинно-польских», «истинно-украинских» и т. п. людей: спасение от них только в демократических слоях населения. Но если бы националистическая ненависть победила, – то чего доброго ждать от возбуждения в такой новой обстановке стихийных страстей во многомиллионных массах? Против этого нужно сообща бороться, устраняя недобросовестные приемы и националистические пристрастия. И беседа у Ходотова, – сказал я, – является известным предостережением для всех нас... Демократический антисемитизм – этот социализм для дураков, давно и всюду отжил свои красные дни».

После того как схлынула клеветническая кампания, в полемику ввязались крупные политические силы, такие как Петр Струве, Николай Милюков, Владимир Жаботинский, Михаил Винавер и др. И спор шел, конечно, не вокруг того, положительная ли героиня пьесы, как утверждал ее автор (именно в ней воплотились самые прекрасные человеческие качества, она, дескать, выражает духовную суть еврейского общества, его идеалы, его устремления, а вы, русские, не понимаете суть еврейского национального характера), или отрицательная, как утверждал Чириков (она производит отвратительное, отталкивающее впечатление, злая, эгоистичная, это ошибка автора, она не может быть положительной, она безнравственна, аморальна), спор шел по глобальным проблемам.

Петр Струве, прочитав информацию из газет, в том числе и «Нашу газету» от 8 марта за 1909 год, написал, что «инцидент» с г. Чириковым признан «исчерпанным» «и будет, вероятно, скоро забыт», но обострилось и поднялось в умах НЕЧТО и «это нечто есть национальное лицо». Как государственник, как автор статьи «В чем же истинный национализм?», вызвавшей острую полемику, Петр Струве стал упрекать русскую интеллигенцию в том, что она решительно потеряла национальное лицо. Вот Российская социал-демократическая рабочая партия почему-то назвала себя «российской», а не русской. «Ни один русский иначе, – писал Петр Струве в статье «Интеллигенция и национальное лицо» (Слово. 1909. 10 марта), – как слегка иронически, не скажет про себя, что он, «российский» человек, а целая и притом наирадикальнейшая партия применила к себе это официальное, ультра-«государственное», ультра-«имперское» обозначение. Это что-нибудь да значит. Это значит: она хочет быть безразлична, бесцветна, бескровна в национальном отношении... Для меня важно сейчас подчеркнуть, что – ради идеала человечной, справедливой и разумной государственности – русская интеллигенция обесцвечивает себя в «российскую». Этот космополитизм очень «государственен», ибо «инородцев» нельзя ни физически истребить, ни упразднить, как таковых, т. е. сделать «русскими», а можно лишь восприять в единое «российское» лоно и в нем успокоить. Но позвольте мне, убежденному стороннику «государственности», восстать против обнаруживающейся в этом случае чрезмерности культа государственного начала. Позвольте мне сказать, что так же, как не следует заниматься «обрусением» тех, кто не желает «русеть», так же точно нам самим не следует себя «обрусивать». Прошу прощения за это варварское слово, но его нужно было выдумать, ибо на самом деле интеллигенция давно «обрусивает» себя, т. е. занимается тем, что – во имя своего государственного идеала – безнужно и бесплодно прикрывает свое национальное лицо.

Безнужно и бесплодно, ибо его нельзя прикрыть».

В качестве примера Петр Струве говорит о художнике Левитане: «Если бы я даже был «антисемитом» и если бы конгресс сионистов соборно и официально провозгласил его еврейским художником, я бы продолжал твердить: а все-таки Левитан был русский (а не «российский»!) художник. И хотя я вовсе не антисемит, а скажу: Левитана я люблю именно за то, что он русский художник...»

Против статьи Петра Струве выступил в своей газете «Речь» Николай Милюков, который ничего путного в рассуждениях ученого не нашел, а нашел их абсурдными, якобы ученый ищет «экзотические формулы и гоняется за экзотическими чувствами»: «Аполитизм такого интеллигента последней формации непосредственно ведет его по наклонной плоскости эстетического национализма, быстро вырождающегося в племенной шовинизм». «Я тоже думаю, что старой русской интеллигенции, святой и чистой в своем блаженном неведении, наступил конец в России с началом новой политической жизни, – писал Николай Милюков в статье «Национализм против национализма!». – Я тоже уверен, что многие и многие жизненные утопии, созданные этой интеллигенцией на почве той самой старой святости, скоро отомрут, чтобы уже не возрождаться больше» (Речь. 1909. 11 марта).

Петр Струве ответил Н. Милюкову: в его статье «нет ни малейшего обсуждения по существу, есть лишь туманные психологические сближения и догадки, которые я должен отклонить, и столь же туманные социологические пророчества...».

В заключение полемики на страницах газет Петр Струве написал: «И далее: я полагаю, евреям полезно увидеть открытое «национальное лицо» той части русского, конституционно и демократически настроенного общества, которая этим лицом обладает и им дорожит. И наоборот, для них совсем не полезно предаваться иллюзии, что такое лицо есть только у антисемитского изуверства. Вот почему, возвращаясь к вопросу, поставленному «Нашей газетой», я скажу и этим закончу: правда в «национальном вопросе» своевременна, и «национальное лицо», о котором я заговорил, есть не Медузова голова, а честное и доброе лицо русской национальности, без которой не простоит и «российское» государство» (Слово. 1909. 29 марта).

Аким Волынский начал свою литературную деятельность в 80-е годы, он был хорошо образован, закончил юридический факультет Петербургского университета, знал иностранные языки, увлекался философией, в 1889 году начал печатать свои статьи на различные темы в журнале «Северный вестник», возникшем благодаря инициативе и средствам Л.Я. Гуревич. Постепенно мелкие и разнообразные статьи и заметки ушли как бы в прошлое, и Аким Волынский сосредоточил свое литературное внимание на выдающихся русских критиках, предшествовавших ему. И всех он обвинил в том, что при всей их яркости и талантливости они явно упустили возможность быть точными и объективными. «Критика художественных произведений должна быть не публицистическою, а философскою, – должна опираться на твердую систему понятий известного идеалистического типа. Она должна следить за тем, как поэтическая идея, возникнув в глубине человеческого духа, пробивается сквозь пестрый материал жизненных представлений и взглядов автора», – писал А. Волынский в сборнике статей «Русские критики» (СПб., 1896). Затем он написал книги о Достоевском, Лескове, о Леонардо да Винчи, «Царство Карамазовых», «Книгу ликований» и множество других, потом он увлекся балетом, но профессионалы холодно отнеслись к его работам: о «Русских критиках» Плеханов написал, что в ней «суд и расправа над своими предшественниками (Новое слово. 1897. Кн. 7. Апрель), а много лет спустя Б. Эйхенбаум сказал, что от сочинений А. Волынского «веяло сухим жаром пустыни» (сб. Памяти А.Л. Волынского. Л., 1928. С. 44).

В своих поисках А.Л. Волынский стремился сочетать иудаизм с христианством, он хотел уйти «в простую еврейскую среду проповедовать Христа». Вот почему так остро он отреагировал на выступление Чирикова.

На эту же тему писал и известный сионист Владимир Жаботинский, назвавший Шолома Аша дезертиром за то, что тот пошел искать известности в квартире русского артиста и режиссера. «Вообще нахожу, что евреи пока ничего не дали русской литературе, а дадут ли много впредь – не ведаю», – писал в одной из четырех статей, посвященных этому инциденту в русском литературном движении. А о Шоломе Аше он написал скорбно: «И по человечеству и по кровному братству больно нам за него», – итожил Владимир Жаботинский судьбу еврейского писателя (Избранное. Иерусалим, 1940).

Коренной вопрос, вокруг которого разгорелись страсти, заключался в том, что писатели разных национальностей, русские и евреи, по-разному трактуют суть национального характера. Шолом Аш показывает в пьесе «Бог мести» моральный облик главной героини Сары: «Теперь на белом свете так: имеешь деньги, к тебе придет почтенное лицо, как Сейфер, переписчик Торы, например, Реб-Элла, возьмет у тебя хорошую милостыню... Тебя не спросят, откуда у тебя взялось. Укради, убей, – лишь бы было, вот что». Приходят Шлейма и Гендль, Сара упрекает своего суженого: «С кем ты разговариваешь?.. С отбросами». Случается несчастье, дочь, которую они берегли, соблазнилась и пошла с девками из публичного дома «гулять». Узнав об этом, родители сходят с ума от неожиданности, но Сара тут же одумалась, она отдает Шлейме бриллиантовые сережки, дает ему денег, Ривкеле вернулась в родной дом, и Сара собирается выдать дочь Ривкеле как «чистую еврейскую девушку».

Естественно, никто не собирался этим инцидентом как-то принизить творчество Шолома Аша (вскоре он уехал в США, умер в 1957 году, автором десятков романов, повестей), но сам эпизод весьма интересен: Шолом Аш не мог понять, почему главная героиня пьесы, прекрасная, замечательная женщина, выражающая суть еврейского национального характера, вызывает отвращение у русских, ведь она проповедует эгоизм, ловкачество, чистый обман и очковтирательство, то есть все то, что отрицает православная этика как «греховную этику».

В «Хронике еврейской жизни» (1906) Владимир Жаботинский писал: «Мы, сионисты, всегда издевались над попытками апологии и были правы, ибо апология как цель унизительна, смешна и бесполезна. Личность и народ должны действовать ради своих интересов, а не ради доброго мнения соседей... Потомки благословят нас за наши суровые призывы к эгоизму, за наше открытое и явное недоверие к чужакам...» А через сто лет профессор Михаэль Лайтман, руководитель Академии каббалы в Тель-Авиве, выражая сложнейшие мысли о мироустройстве, подтвердил то, что сказал Владимир Жаботинский: «Действительно, общий закон природы – это закон абсолютного альтруизма. Если правильно видеть и читать природу, то легко убедиться, что именно таким образом в ней все и устроено. Все, кроме мира человека. Там мы видим обратное: человек – абсолютный эгоист. В его природе – использовать все для собственной пользы. А все, что он дает ближнему, – дает не иначе как вынужденно. Такова наша форма. Наше главное свойство...» (Что правит миром?//Литературная газета. 2005. 21 декабря).

Каббала как тайное общество существует более 4000 лет, и только сейчас она раскрывает свои тайны: переделка мира, уничтожение христианства, мусульманского мира, нужно только человеку изменить себя. И больше 800 000 каббалистов принялись за дело, они-то «понимают, что каббала в принципе – наука о достижении мира, счастья, гармонии с природой».

«Что же касается России, то она благодатная для каббалы страна», – уверяет профессор Михаэль Лайтман.

2

Сложные и противоречивые на протяжении первой половины XIX века отношения русского правительства к евреям закончились тем, что 24 мая 1862 года Александр Второй издал Указ, по которому евреи имели возможность пользоваться, как и коренные подданные, всеми юридическими правами. Стоит посмотреть автобиографии многих революционных деятелей, написанные в 20-е годы XX века, чтобы убедиться в этом, все они чаще всего родились в патриархальных еврейских семьях, обучались не только в еврейских школах, но, протестуя против запретов родителей, ходили и в русские, организованные правительством (см.: Деятели СССР и революционного движения России. М.: Советская энциклопедия, 1989. С. 15 – 658). Но права правами, они и так пользовались всеми правами, копили золото, золотом подчиняли всех окружающих, но возникла идея бороться за власть в стране, русские, дескать, плохие властители. И в этом была главная цель всех революционеров разных кружков и обществ.

Любопытна публикация в газете «Знамя» («общественная, политическая, литературная и экономическая») за 22 января 1904 года под названием «К еврейскому вопросу. Воззвание равина (так в газете!) к своим единоверцам». И вот что там написано: «В Лондоне появилась недавно книга сэра Джона Рэдклифа под заглавием «Обзор политико-исторических событий за последнее десятилетие», ее тут же перевели на французский язык, а затем перевели на русский». И публикуется полный перевод выступления раввина, которое почти полностью здесь приведем: «Наши отцы завещали избранным в Израиле обязательно собираться один раз каждое столетие вокруг гробницы великого господина нашего Калеба», который когда-то напророчил, что еврейский народ будет господствовать в мире. Эта сила обещана Аврааму, но «похищена Крестом». «Золото – это величайшая сила на земле, это могущество, награда, орудие всякой власти, это – все, чего человек боится и желает – вот единственная тайна, глубочайшая наука о том духе, которым управляется этот мир.

Восемнадцать веков принадлежали нашим врагам; век настоящий и последующий должны принадлежать нам, народу израильскому, и непременно будет нашим.

Коммерция и спекуляция, – эти две изобильнейшие плодами отрасли не должны никогда выскользнуть из рук израильтян, для этого надо прежде всего добиваться полного сосредоточения в наших руках торговли спиртными напитками и вином, затем маслом и хлебом, так как этим путем мы явимся абсолютными хозяевами главных отраслей земледелия и вообще всей сельской экономии... Мы не должны оставаться пассивными ни к чему, что может способствовать к завоеванию почетного места в обществе: философия, медицина, право, политическая экономия – все, одним словом, отрасли знания, искусство, литература представляют собою широкое поле, малейшие успехи на котором, развивая наши способности, принесут огромные выгоды нашему делу...

Если золото есть первая сила на этой земле, то второю за нею следует бесспорно признать прессу. Но что значит вторая без первой? Так как мы не можем осуществить вышеуказанное без помощи печати, необходимо, чтобы управление всеми газетами и журналами всех стран находилось в руках наших. Обладание золотом, печатью и достаточными средствами для удовлетворения известных свойств души сделают нас хозяевами общественного мнения и подчинят нам народные массы... Раз сделавшись абсолютными хозяевами прессы, мы легко уже сумеем переделать понятия о чести, о добродетели, прямодушии и нанести первый удар по до сего дня еще священному учреждению – семейному началу, которое необходимо довести до разложения.

Весьма важно для нас притвориться сторонниками и ревнителями вопросов социальных, стоящих на очереди в стране, особенно тех, которые имеют задачею улучшение участи рабочих; но в действительности наши усилия должны тяготеть к владению и управлению движением общественного мнения...

Необходимо по мере возможности поддерживать пролетариат и подчинить его заведующим денежною частью. Действуя таким образом, от нас будет зависеть, когда нам это понадобится, возбудить массы. Мы употребим их орудиями к ниспровержению и революциям, и каждая из этих катастроф гигантским шагом будет подвигать наше дело и быстро приближать к цели – царствовать на всей земле, как это обещано нам отцом нашим Авраамом. Аминь».

Такие призывы к еврейскому народу, жившему чуть ли не во всех странах мира, существенно подействовали на перемены в тактике захвата политической власти в стране, возникли российские партии, большевики, меньшевики, эсеры, кадеты...

Публикатор интервью сослался на «Новороссийский телеграф», в котором впервые напечатано это выступление, и можно сверить точность его перевода с тем, что впервые появился в русской прессе от парижского корреспондента: «Новороссийский телеграф». 1891. 15 января.

В середине XIX века возникли многочисленные революционные общества, излучавшие ледяной поток ненависти к царю и царскому правительству, ко всему русскому, к человеку России, к ее просторам и могуществу, к ее обычаям и взглядам. И почему-то эта ненависть так страстно входила в разные западные кружки, комитеты, организации. Ну, ладно, Маркс, Энгельс, другие социалисты помельче провозглашали свою ненависть к царю и царскому самодержавию, выступали против деспотизма и личного диктаторства. Допустим, Герцен и Огарев, Бакунин и Кропоткин, Лавров и Лопатин, выходцы из помещичьих семей, пошли вслед за декабристами и подхватили социалистические идеи Запада. Но почему Аптекман и Натансон, Бах и Морейнис-Муратова, Морозов и Дейч, Добрускина и Дрей, могу еще назвать десятки имен революционных деятелей в России, которые почти все учились в гимназиях, изучали языки, читали русскую и западную литературу, ходили «в народ», входили в революционные организации «Земля и воля», «Черный передел», уезжали на Запад, вновь объединялись в демократические и социалистические организации и партии, люто ненавидели Россию и все русское, якобы прогнившее и отсталое. Чаще всего они появлялись на свет в патриархальных еврейских семьях с достатком, некоторые из них приняли православие, как, к примеру, в 26 лет Осип Васильевич Аптекман: «Я иду в народ, – думал я, – не евреем уж, а христианином, я приобщился к народу».

Но ни у Аптекмана, ни у Добрускиной, ни у Дейча приобщения к народу так и не получилось, народ остался глух к их призывам о свободе, им тоже хотелось свободы, но пахать и сеять на своей собственной земле, не кланяться богатеям, как в прежние, крепостнические времена, а быть самостоятельными хозяевами, как помещики, купцы, чиновники...

Вместе с русскими в этих кружках и партиях очень много было евреев, поляков, грузин, латышей, мечтавших о национальной свободе, а евреи о полном равноправии со всеми коренными народами России. И конечно, мало кто сомневался в справедливости этих целей и желаний в борьбе против власти и «черты оседлости».

Но не только революционеры боролись против царя и царского правительства. Буквально чуть ли не все слои западного населения резко осуждали деспотизм и, главное, мечтали о захвате власти в богатейшей России. И прежде всего революционеры-евреи, как бы они ни назывались: большевиками, меньшевиками, эсерами, кадетами...

По свидетельству историков, в государстве Российском упало чувство патриотизма, увеличился паразитизм русской аристократии, больше всего думающей о собственной выгоде, а не о величии государства, которому служат. И неудивительно: за последние двести лет русские князья и графы столько раз женились на иностранках, а их дети – тоже женились на иностранках, часто проводили время в Париже, в Лондоне, в Риме, так что в итоге оставались только фамилии русские, а суть чисто космополитическая... Так что коренное русское дворянское сословие теряло свое господствующее положение, утрачивало русский патриотизм и чаще всего служило чуждым интересам...

К. Маркс и Ф. Энгельс тщательно изучали положение России в современном мире, изучали историю, экономику, национальный характер. Маркс изучал русский язык, встречался с русскими революционерами, вступал в противоборство с Бакуниным. Известны слова Ф. Энгельса о том, что он не знает никого, кто бы так хорошо, как Маркс, знал Россию, ее внутреннее и внешнее положение. К сожалению, мы слишком привыкли к столь одностороннему взгляду на марксизм.

Не буду приводить высказывания основоположников марксизма о ненависти к России и к русским, ко всему славянскому миру, относивших всех славян, кроме поляков, к реакционным нациям, подлежащим уничтожению, процитирую лишь известного писателя и ученого Н. Ульянова.

« Приведенный букет высказываний интересен как психологический документ, – писал он в статье «Замолчанный Маркс». – Россия должна провалиться в Тартар либо быть раздробленной на множество осколков путем самоопределения ее национальностей. Против нее надо поднять европейскую войну либо, если это не выйдет, отгородить ее от Европы независимым польским государством. Эта политграмота стала важнейшим пунктом марксистского катехизиса, аттестатом на зрелость. Когда в 80 – 90-х годах начали возникать в различных странах марксистские партии по образцу германской социал-демократической партии, они получали помазание в Берлине не раньше, чем давали доказательства своей русофобии. Прошли через это и русские марксисты. Уже народовольцы считали нужным в целях снискания популярности и симпатии на Западе «знакомить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для самой европейской цивилизации». Лицам, проживающим за границей, предписывалось выступать в этом духе на митингах, общественных собраниях, читать лекции о России и т. п. А потом в программах наших крупнейших партий, эсдеков и эсеров, появился пункт о необходимости свержения самодержавия в интересах международной революции... За несколько последних десятилетий корабль марксизма подвергся жестокому обстрелу и зияет пробоинами; самые заветные его скрижали ставятся одна за другой на полку с сочинениями утопистов. Позорная же шовинистическая страница, о которой идет речь в этой статье, все еще остается неведомой подавляющему числу последователей и противников Маркса...» (Москва. 1996. № 10).

Так написал русский эмигрант о Марксе и марксистах, хлынувших в Россию в конце XIX и в первые десятилетия XX века переделывать Россию и русских в революционном духе. От пропаганды к террору, от бунтарства к терроризму, от пропаганды к насилию – вот идеи марксизма, по-своему воплощенные в жизнь эсерами и большевиками, имевшие страшные последствия. Вместо исконных нравственных устоев русскому народу, как и другим народам, навязывалась марксистская революционная мораль, которая лишь способствовала разрушению человеческого в человеке, утверждая, что для победы пролетарской революции все средства хороши. Почти полвека кряду бросали в русскую почву марксистские семена, и наконец они дали ядовитые всходы – в 1905, 1917 годах, это и полыхнувшая красным и белым террором Гражданская война, это и коллективизация, и новая война, и послевоенная разруха, каким-то чудом восстановленная, и идеологический деспотизм кремлевских старцев...

3

За свою многолетнюю творческую жизнь Михаил Шолохов увидел, что все чаще и чаще на экраны кино и телевидения стали выходить антирусские фильмы, печатаются вздорные суждения о России и русских; как-то, готовясь к выступлению перед избирателями, он приготовил текст выступления – резкий, о той беде, которая надвинулась на русскую литературу и искусство, но отделался скороговоркой, которая обычно и публиковалась, а с готовой речью он так и не выступил. Друзья упрекали его за это, а он в ответ только улыбался и обещал написать в высшие инстанции страны. Он долго болел и наконец написал Л.И. Брежневу письмо, в котором высказал суть бесконечного спора между литературными и научными группировками, которые условно можно обозначить как «Чириков – Аш». «Особенно яростно, активно ведет атаку на русскую культуру мировой сионизм, как зарубежный, так и внутренний, – писал Шолохов 14 марта 1978 года. – Широко практикуется протаскивание через кино, телевидение и печать антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру, противопоставление русского социалистическому. Симптоматично в этом смысле появление на советском экране фильма А. Митты «Как царь Петр арапа женил», в котором открыто унижается достоинство русской нации, оплевываются прогрессивные начинания Петра I, осмеиваются русская история и наш народ. До сих пор многие темы, посвященные нашему национальному прошлому, остаются запретными. Чрезвычайно трудно, а часто невозможно устроить выставку русского художника патриотического направления, работающего в традициях русской реалистической школы. В то же время одна за другой организуются массовые выставки так называемого «авангарда», который не имеет ничего общего с традициями русской культуры, с ее патриотическим пафосом. Несмотря на правительственные постановления, продолжается уничтожение русских архитектурных памятников. Реставрация памятников ведется крайне медленно и очень часто с сознательным искажением их изначального облика.

В свете всего сказанного становится очевидной необходимость еще раз поставить вопрос о более активной защите русской национальной культуры от антипатриотических, антисоциалистических сил, правильном освещении ее истории в печати, кино и телевидении, раскрытии ее прогрессивного характера, исторической роли в создании, укреплении и развитии русского государства...» (Шолохов М.А. Письма 1924-1984. М., 2003. С. 524).

Долго работали в ЦК КПСС над этим письмом, рецензировали, обсуждали, наконец «разъяснили» М.А. Шолохову: в настоящее время наблюдается «бурный рост русской советской культуры», и нет никаких опасений для ее дальнейшего развития. В ЦК КПСС работало очень много недалеких сотрудников и предателей, помогавших разложению КПСС, помогавших выдавать черное за белое.

М.А. Шолохов хорошо знал, какие тягчайшие испытания выпали на долю русской культуры, и пророчески предсказал, что ждет Россию и русскую культуру в ближайшем будущем. Но Л.И. Брежнев, с его ограниченным умом, не послушался умного совета.

Конечно, это письмо невозможно сравнивать с теми письмами, которые он посылал Сталину в 30-е годы: в нем нет той страстности в словах, яркости в описаниях, он лишь констатировал печальные факты общественного развития, к тому же он был серьезно болен, в нем уже не клокотал могучий темперамент мужественного борца за справедливость и права человека; он видел в 30-е годы только в Сталине возможность защитить деревню, хутор, больше и не к кому было обратиться: нарком земледелия – Яковлев-Эпштейн, замнаркома – Фейгин, затем – Вольф, Рошаль, Калманович, Клейнер... Кто мог бы защитить русского крестьянина от хамства и прожектерства? И Шолохов писал страстные, мужественные письма Сталину, спорил с ним, говорил о том, о чем никто не посмел бы так говорить в то время – о справедливости и законности...

Много лет тому назад большевики, придя к власти, выстроили свою идеологическую политику, повели открытую духовную войну, которая ни на минуту не прекращалась...

Шолохов приехал в Москву осенью 1922 года и жадно впитывал в себя новости, которые хлестали со страниц газет, журналов, из уст друзей-молодогвардейцев, несмотря на молодость вхожих на самые высокие этажи верховной власти... Юный Шолохов сначала «прислонился» к «Молодой гвардии», напечатал свои первые рассказы, но вскоре ушел в «Журнал крестьянской молодежи» – к Ивану Молчанову, Василию Кудашеву, Серафиму Огурцову, Георгию Шубину, Владимиру Ряховскому и другим – все они тоже недавно покинули деревню, самостоятельно, как он, пробивались в литературу; они не очень-то грамотны, но каким свежим ветром веет от их языка, каким богатым, порой дремучим, сохранившимся от старых времен, стародедовским языком они владеют! Как ярки и образны их стихи; Ваня Молчанов с любовью пишет о своем Архангельске, Вася Кудашев – о любимой рязанской деревне... А вот Марку Колосову приходится писать о заводской комсомольской ячейке, писать сухим, невыразительным языком... И русская литература, как и политика, шла как бы по двум руслам – одно из них пропитано нигилизмом, космополитизмом и интернационализмом, а другое – патриотизмом, любовью к родине и отеческим гробам, к классическим традициям русского художественного наследия. И чуть ли не во всех издательствах, редакциях газет и журналов очень много лиц нерусской национальности. Многие из них помогают Шолохову, хвалят его сочинения, печатают, но все-таки их подсказки и вообще их редакционная правка вызывала у Шолохова протест, как это было в самом начале, когда Марк Колосов сделал поправку, от которой Шолохов отказался. Убийственное перо «интернационалистов» было направлено в сторону Есенина, которого обвиняли в антисемитизме и не раз судили его за это, в сторону Николая Клюева, который сначала поддержал Ленина, а потом резко осудил свои поэтические «открытия», Сергея Клычкова, Пимена Карпова, Петра Орешина, Павла Радимова и многих других крестьянских поэтов за верность народным идеалам, за верность родной пашне и коренной избе. Убийственное перо напостовцев и налитпостовцев было направлено и в сторону превосходных романов о старой Москве Андрея Белого, в сторону неукротимого в своих поисках истинной свободы Максимилиана Волошина, в сторону «аполитичной» Анны Ахматовой и многих других писателей, сохранивших преданность традициям великого русского наследия.

Умирал Ленин... Все об этом говорили в открытую, удар следовал за ударом, и не было, как говорили, никакой возможности возвращения его к исполнению своих высоких обязанностей... Со всей остротой встал вопрос о преемнике, о личности, способной его заменить. Для большинства окружавших Шолохова писателей и журналистов сомнений не возникало – Лев Давыдович Троцкий. И Шолохова уверяли в гениальности Льва Троцкого. Дали ему прочитать книгу Г. Устинова «Трибун революции», опубликованную еще в 1920 году и ставшую настольной книгой многих молодогвардейцев. Не раз писатели, журналисты, партийные деятели панегирически говорили и писали о Троцком, указывая на его могучий талант трибуна, оратора, на его ум, такт и другие выдающиеся способности как вождя революции. Упоминались Зиновьев, Каменев, Бухарин, Дзержинский... Но, сравнивая Льва Троцкого с этими видными деятелями партии и государства, молодогвардейские друзья чуть ли не в один голос говорили о Троцком как о несомненном преемнике Ленина на посту председателя Совета народных комиссаров. А потому не жалели слов для панегириков Троцкому, посвящали стихи, ходили на его выступления, рукоплескали ему, добивались встречи с ним. С каким восторгом показывали ему письмо Троцкого «сотрудникам и читателям «Молодой гвардии» по поводу годовщины журнала. «Писательство есть искусство, дорогие друзья!» – писал в приветствии Троцкий и подписался: «Ваш Л. Троцкий». Вышла книга Александра Безыменского «Как пахнет жизнь» с предисловием Л. Троцкого, и обезумевший от счастья автор всем дарил книгу и непременно показывал на предисловие Л. Троцкого как на билет в бессмертие... Журнал «Молодая гвардия» выходил под редакцией Л. Авербаха, Ил. Вардина, И. Лепешинского, К. Радека, О. Тарханова и Ем. Ярославского. Почти одновременно стал выходить журнал «На посту» под редакцией Б. Волина, Г. Лелевича, С. Родова, в списке участников все те же, что и в «Молодой гвардии»: Авербах, Д. Бедный, А. Безыменский, Исбах, Левман, Лелевич, Михаил Кольцов, Юрий Либединский, Карл Радек, Лариса Рейснер, Фриче, Ярославский. В редакционной статье первого номера выражено недовольство литературно-критической чехардой; каждый «бухает во что горазд»: «Этому должен быть положен конец. Нам необходима твердая, выдержанная, пролетарская линия в литературе. Старые боевые знамена должны быть вновь гордо и несокрушимо подняты перед лицом оживающей буржуазной литературы и пошатывающихся «попутчиков» (На посту. 1923. № 1. С. 5). Призывали «освободиться от влияния прошлого и в области идеологии, и в области формы», «неустанно стоять на посту ясной и твердой коммунистической идеологии». А «твердая идеология» – это статьи и указания Троцкого, Зиновьева, Каменева и многочисленных, помельче, последователей. Возник все тот же трагический конфликт: Пролеткульт (1917 – 1932) – пролетарская культура, организаторы которой ратовали за «чистую» пролетарскую культуру, полностью отрицая мировую классическую культуру и наследие русского классического реализма; всех, кто продолжал следовать за русскими классиками, Троцкий назвал «попутчиками», над творчеством которых чаще всего напостовцы и молодогвардейцы просто издевались, издевались над творчеством Горького, Алексея Толстого и других «буржуазных» писателей; словом, возник трагический конфликт, который условно можно было бы тоже назвать Чириков – Аш.

Максим Горький принял Февральскую революцию, с увлечением работал с культурными слоями Петербурга над сохранением культурного наследия России, скрепя сердце пошел на сотрудничество с большевиками, задумал грандиозные культурные проекты, но Зиновьев, глава Петербурга, «ставил палки в колеса»: во главе всех структур он поставил своих единомышленников, которые не давали никакого хода практическому осуществлению замыслов Горького.

Любопытная запись в дневнике Корнея Чуковского. Как-то пришел он в «Комиссариат Просвещения»: «Кругом немолодые еврейки, акушерского вида, с портфелями. Открылось заседание. На нас накинулись со всех сторон: почему мы не приписались к секциям, подсекциям, подотделам, отделам и проч. Я ответил, что мы, писатели, этого дела не знаем, что мы рады бы, но... Особенно горячо говорила одна акушерка – повелительным, скрипучим, аффектированным голосом. Оказалось, что это тов. Лилина, жена Зиновьева...» И все эти «немолодые еврейки акушерского вида» занимали почетные места в культуре, в театре, в литературе, в науке... Во главе Госиздата, вспоминает Корней Чуковский, «стоит красноглазый вор Вейс, который служил когда-то у Гржебина в «Шиповнике», и этот Вейс препятствует выходу в свет книг, подготовленных Горьким и его сотрудниками, среди которых Блок, Чуковский, Десницкий, Горький...» (Чуковский К.И. Дневники. М., 1991).

Зиновьев и его приспешники просто лютовали против «врагов народа», против дворян, купцов, предпринимателей, священников. Горький многих выручал, спасал от застенков, от гибели. Однажды поехал к Ленину, доказал, что надо отпустить великих князей, один из которых – замечательный историк, а чекисты, узнав о поездке Горького к Ленину, ночью расстреляли их.

Такая была установка большевистской верхушки – в Гражданской войне, начатой и навязанной русскому народу, беспощадно убивать образованные слои русского общества, носителей русского национального характера.

Не буду входить в подробности изложения партийной борьбы за власть. Скажу лишь, что партийная и государственная жизнь пошла как бы по двум руслам: Троцкий со своими единомышленниками готовили свою программу захвата власти в России; Сталин и его единомышленники – свою. Троцкий и Сталин терпеть не могли друг друга, но делали вид, что совместно продолжают дело Ленина. Сталин возненавидел Троцкого еще в годы Гражданской войны, часто вспоминал телеграмму Военно-революционного совета Южного фронта в ЦК РКП(б) с протестом против зловредных приказов Троцкого. Самое страшное, что происходило на глазах Сталина, – это бессудная расправа с дрогнувшими в какой-то момент красноармейцами – он их беспощадно расстреливал. Сталин резко осуждал Троцкого и за его поездки по фронту в так называемом «поезде Предреввоенсовета», который чаще всего появлялся на фронте в то время, когда красным приходилось плохо. С приездом Троцкого все приходило в движение, расстрелы следовали один за другим, не разбирая правых и виноватых, а в заложники хватали женщин, стариков, детей, все одинаково числились по «контрреволюционному ведомству». Троцкого сопровождала команда, состоявшая из наиболее преданных ему и хорошо обученных военных, одетых в кожу, с крупным металлическим значком на левом плече, как бы свидетельствовавшим об особых полномочиях. И действительно этот отряд выполнял карательные функции, действовал по личному приказу Троцкого, судил, расстреливал, отправлял в концлагеря... После чего укреплялась дисциплина, запуганные красноармейцы шли на противника, порой переходя на его сторону.

На войне как на войне, без жертв не бывает, но Троцкий и его «кожаные куртки» с каким-то особым неистовством уничтожали русских людей. Сталину рассказали о выступлении Троцкого в Курске в середине декабря 1918 года. В здании курского Дворянского собрания шло объединенное собрание губернского и городского комитетов партии. Перед началом вышла карательная сотня в кожаных куртках, потом два стенографиста сели за два стола на сцене, положив перед собой карандаши, бумагу и по нагану. Появляется Троцкий в наглухо застегнутой тужурке, бриджах и сапогах, пенсне. Долго рассказывает о том, как он организовал Красную Армию и какая она победоносная под его руководством:

– Выучка и дисциплина Красной Армии будет на должной высоте, если в нашей партии мы избавимся от нытиков и слюнтяев... К сожалению, оказалось, что в нашей партии находится еще много слюнявых интеллигентов, которые, как видно, не имеют представления о том, что такое революция. По наивности, по незнанию или по слабости характера они возражают против объявленного террора. Революцию, товарищи, революцию социальную такого размаха, как наша, в белых перчатках делать нельзя! Прежде всего это нам доказывает пример Великой французской революции, которую мы не должны ни на минуту забывать.

Каждому из вас должно быть известно, что старые правящие классы свое искусство, свое знание, свое мастерство управлять получили в наследство от своих дедов и прадедов. А это часто заменяло им собственный ум и способности. Что же мы можем противопоставить этому? Чем компенсировать свою неопытность? Запомните, товарищи, – только террором! Террором последовательным и беспощадным! Уступчивости, мягкотелости история нам никогда не простит. Если до настоящего времени нами уничтожены сотни и тысячи, то теперь пришло время создать организацию, аппарат, который, если понадобится, сможет уничтожать десятками тысяч. У нас нет времени, нет возможности выискивать действительных, активных наших врагов. Мы вынуждены стать на путь уничтожения, уничтожения физического всех классов, всех групп населения, из которых могут выйти возможные враги нашей власти.

Предупредить, подорвать возможность противодействия – в этом и заключается задача террора... Есть только одно возражение, заслуживающее внимания и требующее пояснения. Это то, что, уничтожая массово, и прежде всего интеллигенцию, мы уничтожаем и необходимых нам специалистов, ученых, инженеров, докторов. К счастью, товарищи, за границей таких специалистов избыток. Найти их легко. Если будем им хорошо платить, они охотно приедут работать к нам. Контролировать их нам будет легче, чем наших. Здесь они не будут связаны со своим классом и с его судьбой. Будучи изолированными политически, они поневоле будут нейтральны.

Так запомнился монолог Троцкого Сталину, а у Сталина была замечательная память.

Патриотизм, любовь к родине, к своему народу, к окружающим, далеким и близким, живущим именно в этот момент, к жаждущим счастья малого, незаметного, самопожертвование, героизм – какую ценность представляют все эти слова-пустышки перед подобной программой, которая уже осуществлялась и бескомпромиссно проводилась в жизнь!

Известно и то, что Троцкий не любил повседневные «мелочи», всю аппаратную работу возложил на своего заместителя Склянского, хорошего, опытного организатора и преданного революции большевика. Склянский подобрал и руководил помощниками Троцкого, среди которых выделялись Блюмкин, Сермукс, Познанский, Глазман, Бутов, Нечаев. А Ленцинер собирал все выступления Троцкого, приказы, статьи и заметки в газетах «В пути», в «Правде» и других. И готовил многотомное собрание сочинений своего патрона с комментариями.

Троцкий был совершенно уверен в предстоящей победе, ему и не обязательно было самому ввязываться в эту борьбу за власть, у него было столько сторонников, уверенных в его талантах и историческом предназначении стать преемником Ленина! И он не ошибался. А.А. Иоффе, видный дипломат того времени и явный троцкист, писал Зиновьеву 23 января 1924 года: «Дорогой Григорий Евсеевич... как ни тягостно это субъективно, но вопрос о Предсовнаркома встает с чрезвычайной неотложностью и важностью. Я полагаю, что было бы весьма рискованным и неудачным пытаться заменить Ленина одним лицом, и потому необходимо теперь создать не председателя Совнаркома, а президиум. Хотя по-прежнему все важные вопросы будут решаться не в Совнаркоме, а в Политбюро – это необходимо для народа и для заграницы прежде всего, чтобы сразу же дать понять, что Ленина и не пытаются заменить. Единственной возможной комбинацией такого президиума была бы: Троцкий, Зиновьев, Каменев. Она имеет только тот минус, что все три евреи, но она единственно возможная...

Если бы эта комбинация не удалась (а это было бы печально, то Троцкого в случае отказа от этой комбинации следовало бы обязать согласиться), то пришлось бы вернуться к идее единоличного Предсовнаркома и тогда первым кандидатом должен был бы быть Троцкий, вторым – Вы и третьим – Каменев. Иных кандидатов быть не может. С ком. приветом Ваш Иоффе» (см.: Васецкий Н. Троцкий. М., 1990. С. 193 и др.).

И это все – трагический конфликт, напоминавший конфликт Чириков – Аш.

Слухи о несметных богатствах большевиков, пришедших к власти сразу после Октябрьской революции, доходили до нас и в советское время, но как-то не верилось. А тут вышла книга Александра Каца «Евреи. Христианство. Россия» (СПб.: Новый Геликон, 1997), в которой приведены многочисленные факты и документы о бесконтрольном грабеже России, об изъятии церковных ценностей на сумму около 5 миллиардов золотых рублей и т. д., но из книги возьму только несколько строчек:

«В апреле 1921 г. «Нью-Йорк таймс» писала:

«Только за минувший год на счет большевистских лидеров поступило:

От Троцкого – 11 млн долларов в один только банк США и 90 млн швейц. франков в Швейцарский банк;

От Зиновьева – 80 млн швейц. франков в Швейцарский банк;

От Урицкого – 85 млн швейц. франков в Швейцарский банк;

От Дзержинского – 80 млн швейц. франков;

От Ганецкого – 60 млн швейц. франков и 10 млн долларов США;

От Ленина – 75 млн швейц. франков.

Кажется, что «мировую революцию» правильнее назвать «мировой финансовой революцией», вся идея которой заключается в том, чтобы собрать на лицевых счетах двух десятков человек все деньги мира».

Та же газета в августе сообщала читателям: «Банк «Кун, Лейба и К˚», субсидировавший через свои немецкие филиалы переворот в России 1917 г., не остался внакладе от своих благодарных клиентов. Только за первое полугодие текущего года банк получил от Советов золота на сумму 102 290 000 долларов. Вожди революции продолжают увеличивать вклады на своих счетах в банках США. Так, счет Троцкого возрос до 80 000 000 долларов. Что касается самого Ленина, то он упорно продолжает хранить свои «сбережения» в Швейцарском банке» (с. 274 – 277).

А. Кац упоминает и агента США Л. Мартенса, который был готов вложить 200 миллионов долларов от советского правительства в американскую экономику. И другие историки и публицисты изучают эти факты...

4

В наступательном духе шла и историко-литературная борьба. «Молодая гвардия» и «На посту» вели ожесточенную войну против всего старого, быта, литературы, искусства, науки, архитектуры, почти все журналисты и литераторы занимали крупные должности в партийной иерархии, вели себя смело и бескомпромиссно, создавали группы, союзы, проводили съезды, где выдвигали на первые роли пролетарскую литературу, а всю классику – выбросить вон «с парохода современности». Присутствуя на одном из таких совещаний 1924 года, Луначарский заметил собравшимся: «Если мы встанем на точку зрения тт. Вардина и Авербаха, то мы окажемся в положении кучки завоевателей в чужой стране».

Один из организаторов конструктивизма и последовательный троцкист Корнелий Зелинский, подводя итоги прошлому России и русского народа, скорбно написал: «Да, не повезло русскому народу просто как народу, в его юности «Солунские братья» тоже нас подкузьмили, получив язык их, болгарский, веру приняли греческую. Историей вынуты были из общих стыков европейской культуры. Не зная античного наследия, которое получил Запад, мы всю жизнь питались с чужого стола. Едва находя по бездорожью друг друга, чтобы передать хотя бы то, что мы собирали, мы, однако, как нация, смогли отобрать такой рабочий класс, такой отряд, который вывел теперь нас на светлую и широкую дорогу социализма. Мы начинаем свою жизнь как бы с самого начала, не стесняемые в конце никакими предрассудками, никаким консерватизмом сложной и развитой культуры, никакими обязательствами перед традициями и обычаями, кроме предрассудков и обычаев звериного прошлого нашего, от которого мысли или сердцу не только трудно оторваться, но от которого отталкиваешься с отвращением, с чувством радостного облегчения, какпосле тяжкой неизлечимой болезни» (Зелинский К.Л. Поэзия как смысл. Книга о конструктивизме. М., 1929. С. 52).

С чувством отвращения Н. Троцкий (так в публикации) написал статью о трехсотлетии дома Романовых в 1913 году, когда Россия готовилась отметить этот юбилей. В ней нет ни одного доброго слова в адрес Романовых; о последнем царе – одни уничижительные слова: Николай II – «центр всей государственной машины, всех ея преступлений и злодеяний»; называет его «коронованным уродом»; его родитель – «крутой и тупой Александр III»; «Он видел изо дня в день отражение своей жалкой физиономии только в полированно-льстивых лицах придворных карьеристов»; «является сосудом божественной благодати»; «В маленькой, сырой и темной каморке своего миропонимания он не мог найти...»; «уродливая личность Николая II определяла и еще определяет формы всей государственной политики, усугубляя ея подлый святошески-разбойничий, церковно-погромный характер»; на Ходынке якобы полегло пять тысяч трупов (на самом деле 1389, тоже немало, но зачем же так-то); «Злость, животная мстительность в нем скоро вырастают в ненасытную кровожадность – и эта дрянная фигура из мусорного ящика человечества становится единственной в своем роде по злодейству и преступности!»; «...но нравственный облик коронованной гадины...»; «и его фигура прирожденного преступника»; «все приемы и черты отъявленнаго отщепенца... и эти черты преступного бродяги принимают у него чудовищные размеры»; «Но на первом месте в его личной политике безспорно стоит полоумная, не знающая предела ненависть к евреям»; «слепая животная ненависть к народу»; «лживость и вероломство царя»; «Юбилейныя торжества должны с новой силой ударить по совести и чести каждаго гражданина России, и прежде всего каждаго мыслящего рабочаго: еще жива романовская монархия, еще не очищена земля русская от этого позора!

Царь ходынский, мукденский и цусимский, царь 9-го января и 3-го июня, царь виселиц, погромов и карательных экспедиций, этот «благочестивейший» и «самодержавнейший», сохранил еще почти всю полноту своей власти над страною...» (М., 1912).

Корнелий Зелинский все сказал о России и русском народе, опираясь на сочинения Н. (Льва Давидовича) Троцкого (Бронштейна).

К этому добавим еще одно высказывание, враждебное России и русским: «Мы должны испортить русский язык, преодолеть Пушкина, объявить мертвым русский быт, словом, заслонить Русь от современности и русский народ от русского общества, свести на нет русскую оригинальность» – эти слова С. Юшкевича процитировал А. Амфитеатров в письме М. Горькому (см. подробнее: Горький и русская журналистика начала XX века. Неизданная переписка. М.: Наука, 1988. С. 203).

Не буду подробно говорить о том, что в том же 1922 году генеральным секретарем ЦК РКП(б) был избран И.В. Сталин, которому удалось разгромить своих противников и возглавить партию, Россию и создать Советский Союз, разгромивший Гитлера и фашизм всей Европы. Лишь через 10 лет после изгнания Троцкого в Алма-Ату постепенно возвращалась русская культура в быт советской страны, появились фильмы «Чапаев», «Щорс», «Пархоменко», «Александр Невский», юбилей Пушкина, в Большом театре выступил казачий донской хор, организованный МА. Шолоховым, опера «Иван Сусанин» в Большом театре...

После войны возник все тот же трагический конфликт Чириков – Аш между русскими писателями, вернувшимися с фронтов, интернационалистами-космополитами, на собраниях полемика шла только между ними, в печати резко осуждались «безродные» космополиты, порой критиковали и верно, но чаще предвзято, некоторых из них лишали престижной работы... К этому времени относится и дискуссия о псевдонимах, сначала М. Бубеннов, потом ответил К. Симонов, в дискуссию вмешался и М. Шолохов, резко осудивший К. Симонова, поддержавшего тех, кто скрывался за псевдонимами.

Не раз возникали конфликты с руководством Союза писателей СССР, особенно обострились эти отношения после глупейшего исключения Бориса Пастернака из Союза писателей за публикацию за рубежом романа «Доктор Живаго».

Шолохов высказал свое отношение к «делу Пастернака» во время пребывания в апреле 1959 года в Париже (см.: Правда. 1959. 17 и 24 апреля), о чем подробно рассказано в главе «Шолохов всегда со мной».

Но ведь кому-то роман нравится, значит, есть читатели и зрители, которые и читают, и смотрят экранизации романа, пишут книги о Борисе Пастернаке, издают его сочинения в 11 томах... Шолохов высказал искреннее мнение о Пастернаке, вряд ли с ним можно согласиться, но то, что сейчас происходит вокруг имени Пастернака, не менее удивительно. И это противоречие во вкусах и мнениях тоже напоминает нам все тот же трагический конфликт Чириков – Аш.

Но все это мелочи по сравнению с тем, что произошло с приходом к власти Б.Н. Ельцина, его жены Наины Иосифовны и дочери его Татьяны Борисовны. Недавние публикации стенограмм телефонных разговоров, статьи и очерки об этом времени полностью раскрывают всю подноготную этого правления как сугубо сионистского, начиная от назначений на посты и кончая дележом всего могущественнейшего народного хозяйства по отдельным кланам во главе с Березовским, Гусинским, Фридманом, Чубайсом. Можно назвать еще много фамилий, ухвативших жирные куски этого «вкусного пирога».

Недавно Александр Хинштейн опубликовал несколько материалов, а потом и книгу, из которых стало всем ясно, что жена и дочь больного и беспомощного Ельцина уговорили пойти его на второй срок президентства, что-то они не получили за первый, им нужен был второй срок... И «ты знаешь, – сказал Березовский Абрамовичу в самый напряженный момент столкновения Березовского – Гусинского с Коржаковым – Барсуковым по поводу Лисовского, арестованного за пятьсот тысяч долларов, спрятанных в футляре из-под ксерокса, – на самом деле, мне ситуация все больше и больше начинает нравиться... Ну никогда ведь в такой наглой форме евреи о себе не заявляли. Никогда! Вот так вот, без всяких запятых. Это медицинский факт!» (Московский комсомолец. 2006. 21 июня).

И сейчас острой темой является тема патриотизма, любви к своему Отечеству, к своему народу, земле, небу, лесам и рекам...

Обратил на себя внимание, например, профессор Евгений Ясин, который в новой книге написал о необходимости решительно изменить русскую культуру, отказаться от традиционных русских ценностей и русского национального характера, русские должны быть другими. Перечисляя традиционные русские ценности: труд – удовольствие; размах, широта, склонность к масштабным делам; нестяжательство, справедливость, эмоциональность, порыв, вдохновение, нестандартность мышления, изобретальность, оригинальность, автор пишет: «Несомненно, в российской традиционной системе ценностей есть много привлекательного. Сравнивая ее, скажем, с латиноамериканской, можно увидеть ряд позитивных черт, в том числе и с точки зрения творческой. Несмотря на теневые стороны, стремление к совместной работе (кооперативность, артельность), труд в удовольствие, размах, нестандартность и оригинальность содержат большой продуктивный потенциал. Если не конфуцианское трудолюбие, то, может, они могли бы стать основой нашего чуда. Тем не менее в целом ценности традиционной русской культуры, в совокупности с сопутствующими отрицательными качествами, к которым она проявляет терпимость, непродуктивны применительно к современным условиям. Они отражают отношения и институты архаичного общества с иерархической структурой господства и власти, с аграрно-феодальной экономикой, когда природно-климатические условия и огромные пространства еще оказывали большое влияние и на развитие хозяйства, и на человеческие характеры.

Успешное, хотя и противоречивое развитие капитализма в России перед революцией показывает, что либо традиционные ценности не препятствовали развитию, либо их сопротивление преодолевалось, либо они сами постепенно трансформировались. Средневековье отступало» (Ясин Е.Г. Модернизация экономики и система ценностей. М., 2003. С. 45).

Задача, по Ясину, очень проста: если вы хотите сохранить самобытность русской культуры, поменяйте кое-какие традиции, которые мешают развитию и процветанию страны, и все будет в порядке.

В Государственной думе приняли ряд законов, которые снова предоставили руководителю всю полноту власти над рабочим человеком, превратили его в человека подневольного: скажи чуть слово против руководителя, и тебя выгоняют с работы и пр. и пр. Тут ничего нового не предложено, дескать, как были тысячелетними рабами, такими и оставаться, надо всего лишь «поменять кое-какие традиции». И профессор Ясин не оказался одиноким. Популярный артист и режиссер Олег Табаков, выступая по телевидению, поддержал главную мысль профессора: надо бы нам поужаться как-то, а то уж слишком широкая натура у нас. Рабы не могут быть самими собой, они должны быть такими, как им укажут властители.

Ощутимых результатов эти предложения пока не дали, от православия и католицизма люди не отказываются, протестантскую веру русские не приемлют, а уж об иудаизме и говорить нечего, исповедуют его только евреи.

Напрасно «ревизоры национальных ценностей» (Г. Федоров в «Литгазете») призывают «поменять кое-какие традиции», отказаться от русских ценностей как «низкопродуктивных». Россия и прежде всего русские в основном победили фашистскую Германию, а перед этим воспитали целое поколение людей мужественных и прекрасных, которые с таким героизмом били врага, напавшего на нашу страну. Напомню лишь в связи с этим слова генерала Стрельцова из романа М. Шолохова «Они сражались за Родину»: «И какой же народище мы вырастили за двадцать лет! Сгустокчеловеческой красоты!... в быту скромные, простые ребята, не сребролюбцы, не стяжатели, не карьеристы... Любому врагу и вязы свернем и хребет сломаем!» (Шолохов М. А. Собрание сочинений: В Ют. М.: Советский писатель, 2005. Т. 8. С. 74 – 75). Или вот еще одно высказывание М.А. Шолохова: «Символический русский Иван – это вот что: человек, одетый в серую шинель, который, не задумываясь, отдавал последний кусок хлеба и фронтовые тридцать граммов сахару осиротевшему в грозные дни ребенку, человек, который своим телом самоотверженно прикрывал товарища, спасая его от неминучей гибели, человек, который, стиснув зубы, переносил и перенесет все лишения и невзгоды, идя на подвиг во имя Родины» (Там же. Не уйти палачам от суда народов! Т. 9. С. 197-198).

Горько, что этот русский Иван позволил семье Ельциных и их компании раздать все государственное имущество в частные руки, преимущественно сионистские, не без очень серьезной выгоды для себя. Но думаю и надеюсь, что это временное явление.

А в заключение вновь хочу вернуться к началу нашего разговора – о русском национальном характере, о том, что так полно и глубоко отразилось в русской литературе XIX и XX веков – жизнь и характеры русского народа во всей их многогранности и широте, а все это жестоко отрицалось в те же 20-е годы, как только совершилась Октябрьская революция. Иван Майский опубликовал статью «Еще раз о культуре, литературе и Коммунистической партии» (Звезда. 1925. № 1), в которой утверждал, что в русской литературе много, бесконечно много «людей слабых, больных, сомневающихся, с душой «Гамлета Щигровского уезда», Онегин, Чацкий, Лаврецкий, Лиза из «Дворянского гнезда», Рудин, Нежданов, Пьер Безухов, Андрей Болконский, Анна Каренина, Вронский, князь Нехлюдов, Обломов и целый ряд других – ведь это лучшие фигуры нашей классической литературы, фигуры, которые с любовью выписывались художниками, в пользу которых художники стремились «заражать» читателя. И в их пестрой толпе почти ни одного действительно здорового, сильного человека! Лишь изредка мелькнет фигура иного закала, как старик Болконский в «Войне и мире», или Базаров в «Отцах и детях», или Елена в «Накануне», и снова все тот же безвольный, размагниченный человеческий хлам.

И так изображались не только люди дворянской и интеллигентской среды, в тех же тонах рисовалось и крестьянство. Тургенев дал нам пресловутых Хоря и Калиныча, а когда Л. Толстому понадобилось изобразить деревенского мужичка, он нарисовал какого-то «богоносца» не от мира сего в лице Платона Каратаева». «Безвольный, размагниченный человеческий хлам» увидел Иван Майский (настоящая его фамилия – Штейман) в образах, воплощающих в себе лучшие черты русского национального характера. И ничего другого! Иван Майский не понял характеры русских писателей и столь же упрощенно и враждебно их истолковал, точно так же, как Чириков истолковал в 1909 году пьесу Шолома Аша: у нас разная природа, разная душа, разные идеалы, разный национальный характер. Не надо нам навязывать ни того, ни другого, ни третьего...

М.А. Шолохов, сказавший впервые об этом, не антисемит, как и пишущий эти строки, но нам больно за Россию, попавшую вновь в капкан, как в 1917 году, получше стало в середине 30-х годов, потом война, но и сейчас нам больно, что находятся критики, литературоведы, экономисты, философы, которые, не понимая творческого замысла писателя, художника, композитора, навязывают своим читателям ложные, фальсифицированные трактовки образов русской литературы, русской музыки, национальной школы художников.

Да, я согласен – золото и пресса – явления великие, замечательные, на них многое можно купить, министерские должности, красивую женщину, прослыть автором популярной книги, «золотым голосом» России, не имея на то никаких оснований, можно не сходить с телеэкранов и стать знаменитым юмористом, можно завоевать общественное мнение и победить на выборах... Многое можно... Но совершенно нельзя Высоцкого, Окуджаву, Пастернака представить себе гениальными писателями и увековечивать их память в Москве и в Переделкине. Согласен, они талантливы, писали, пели, снимались в фильмах, были популярны, но они не открыли новых путей в искусстве ни в содержании, ни в форме. Страдали? А кто в то время не страдал...

Ведь Федору Достоевскому поставили памятник только сейчас, а памятник Высоцкому стоит уже не меньше десяти годков. Давайте думать, сопоставлять, анализировать.

Закончу свои размышления цитатой из статьи «Под разливы Президентского оркестра»: «За пятнадцать лет вокруг различного рода премий сложились свои литературные тусовки. Вокруг либеральных наград – пошумнее и побогаче, вокруг патриотических – потише и победнее. И обслуживались этими премиями как бы две совершенно отдельные, существующие в параллельных мирах литературы, что, несомненно, усугубляло разлад в среде нашей творческой интеллигенции. Да и давались отличия с денежным содержанием скорее за преданность своей литературной «команде», нежели за творческие достижения... Увы, во время всей церемонии не оставляло ощущение, что присутствуешь не на вручении общенациональной премии, а на распасовке очередного Букера, только большого. Ну о-очень большого! А теперь вообразите, как это все смотрится со стороны, из губерний! Боюсь, что талантливая и разномыслящая, но упорно замалчиваемая в Москве литературная Россия восприняла «Большую книгу» как очередной сомнительный столично-эмигрантский междусобойчик» (Литературная газета. 2006. 29 ноября – 5 декабря).

Вдумчивому читателю посоветую сравнить те посиделки, которые состоялись у Н.Н. Ходотова, и сегодняшние «посиделки» под разливы Президентского оркестра, и сравнить, и подумать над реформами Ельцина (Шолоховские чтения. Сборник научных трудов. Выпуск VI. Под общей редакцией академика РАО Ю.Г. Круглова. М. Март 2007).

Вместо послесловия

СЛОВО О ДРУГЕ

1. Олег Михайлов. Слово о друге

Все наши дела литературные неотделимы от человеческих, житейских; словно годовые кольца у дерева, наслаиваются события, а в них – наше бытие, судьба наша, приятия и отталкивания, обычная, естественная жизнь в литературе.

Вот машина времени в памяти моей дает обратный ход и легко переносит меня в середину годов 50-х.

Филфак Московского университета: мы, как и все в стране, напряженно переживаем происходящее, выслушиваем старших, рассуждаем, как можем, сами. Все встало на ребро! Вчерашние комсомольские вожаки наши, грозные ревнители чистоты сталинизма – И. Виноградов, А. Лебедев, Ю. Рюриков вдруг круто меняют свою позицию. Казалось бы, только вчера учитель мой – профессор Гудзий ужасался их ортодоксальности, проводимым ими «кампаниям». А сегодня они прозрели и с той же неистовой прямолинейностью пошли против самих себя – вчерашних. В 1954 году – дискуссия о социалистическом реализме; попытка поубавить в нашей теории бетона. Молодой кандидат наук М. Кузнецов (опять же недавно выступавший с самых догматических позиций застрельщиком в разгроме «школы Веселовского», куда попал и бывший наставник его Гудзий) теперь сам же и ревизует постулаты.

Здесь, конечно, причудливая смесь молодой искренности и демагогии, наивного желания абсолютной истины и затаенных устремлений свести давние счеты. Как всегда, при большой ломке. Но в общем – интересное время, лизнувшее обжигающе и дремлющую полунауку – литературоведение, очень косный и поныне мир. Концепции здесь складываются на десятилетия, и расшатать их, кажется, невозможно. И если в соседних науках, например в истории, разгромом печально памятной школы М. Покровского наиболее вопиющие уродства были устранены, то в литературоведении подобной хирургии своевременно проведено не было и вульгарная социология пустила свои метастазы по всему телу нашей словесности.

Со временем трафареты только уплотнялись. Например, взгляд на М. Шолохова и его гениальный «Тихий Дон». Здесь с 30-х годов герой шолоховской эпопеи Григорий Мелехов рассматривался как отступник, которого жестоко карает автор. В книгах и статьях И. Лежнева, С. Динамова, В. Гоффеншефера, В. Гуры и многих других само казачество, с его историческим укладом и поэтичными обычаями трактовалось как безусловное скопище отвратительных, бесчеловечных черт и свойств. Пожалуй, наиболее заостренно сформулировал эту концепцию И. Лежнев, заявивший в книге «Путь М. Шолохова» (1948), что «наши люди» в «Тихом Доне» – только профессиональные революционеры, и отказав в этом семье Мелеховых и, по сути, народу, изображенному в эпопее.

Ту же смерзшуюся от времени трактовку продолжил в 50-е годы молодой литературовед Л. Якименко, доказывавший, что путь Мелехова – «путь утрат многих прекрасных человеческих свойств и качеств», что «страшный конец Григория Мелехова, нравственное и физическое вырождение его – закономерное завершение судьбы таких людей». Согласимся, не просто традиция вульгарного социологизма угадывается за такими рассуждениями, но и нечто более глубокое: определенное миропонимание, стойкие воззрения на Россию, ее прошлое и настоящее. В малом, как всегда, видится большое.

Что до Л. Якименко, то в своих работах о Шолохове он был так последователен, что способность Мелехова чувствовать прекрасное, ощущение природы ставил в прямую зависимость от того, с кем в данный момент был герой. С красными – все нормально, но если оказывался в лагере «кадетов», в банде Фомина, значит, терял право и видеть поэтически мир. Между тем такая бедная трактовка вызвала и справедливые нарекания. Например, в статье доктора наук А. Метченко «Историзм и догма» (Новый мир. 1956. № 12). В этой статье, в частности, автор отмечал: «Прав молодой исследователь творчества М. Шолохова В. Петелин, критикуя некоторые последние работы о Шолохове за схематическое освещение в них функции пейзажа в «Тихом Доне»... авторы этих работ утверждают, будто в те светлые периоды, когда этот герой романа находится на правильном пути, он воспринимает величие и красоту окружающего мира... а когда он идет против народа, то и красота мира идет как-то мимо него...»

Смысл сказанного (запечатанный в традиционную литературоведческую упаковку) все-таки шире «роли пейзажа» или «функции пейзажа». В. Петелин к тому времени уже закончил кандидатскую диссертацию «Человек и народ в романах М. Шолохова», уже сложилась концепция его книги «Гуманизм Шолохова», увидевшей свет только в 1965 году, книги во многом новаторской и очень полемической. Центральной в ней я считаю главу «Два Григория Мелехова», где автор дает свое понимание центрального героя шолоховской эпопеи, противопоставляя эту трактовку утвердившимся стереотипам.

Но этому предшествовало одно памятное событие, возможно определившее судьбу Петелина – литератора, критика, писателя. Я имею в виду научную студенческую конференцию 1956 года, на которой он – аспирант последнего года обучения – выступил с докладом «О художественном методе».

Хорошо помню его тогдашнего – очень худого, курчавого, в очках с сильными линзами – баскетболиста и отличника, одновременно застенчивого и резкого в суждениях, прямодушного до наивности, остро и очень глубоко переживавшего все, что было связано с этим памятным годом – годом XX съезда КПСС. Ожидание обновления, того, что сегодня получило историческое наименование ускорения, было тогда огромным, хотя и не всеобщим. Об этом говорили и спорили мы до хрипоты на широкой балюстраде в здании МГУ на Моховой, возле гигантского бутафорского Ломоносова – Петелин, я, франтоватый, с длинными волосами, которые он постоянно откидывал назад резким движением головы, поэт Виктор Старков, худенький, с маленькими усиками под острым носом полонист Станислав Петров.

Все сходились на том, что тесные, заскорузлые рамки, предписанные социалистическому реализму, устарели и только мешают живой литературе. На устах были недавние выступления в «Новом мире» – превосходные литературные заметки Федора Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», дневник писателя «Об искренности в литературе» В. Померанцева, язвительная и остроумная статья М. Лифшица «Дневник Мариэтты Шагинян» и работа нашего товарища, тогда аспиранта в толстовском семинаре у Гудзия Марка Щеглова «Русский лес» Леонида Леонова».

С чем-то в этих выступлениях мы и не соглашались, возражали. Но самый дух нового, стремление проветрить затхлое помещение, где дремали литературные сторожа над эталонными слепками и химическими формулами соцреализма, не могли не увлечь. Как много дельного высказал, к примеру, Федор Абрамов, разбирая романы Г. Николаевой, Е. Мальцева, С. Бабаевского, Г. Медынского, а также критические суждения Е. Дороша, А. Макарова, Т. Трифоновой! «Несомненно многие недостатки уже не повторятся в новых произведениях и принадлежат прошлому. Но, – предупреждал он, – просто предоставить времени ликвидацию прежних заблуждений было бы неправильно. Ошибки формулировались резко, повторялись настойчиво; надо с такой же определенностью разъяснить их вред». Казалось, лакировке и аллилуйщине в литературе нашей приходит конец.

И когда к Петелину обратился староста научного студенческого общества Борис Бугров сделать на конференции доклад «О художественном методе», тот незамедлительно согласился. Затворился на два месяца в нашей «горьковке» – университетской библиотеке, обложился книгами. Он не скрывал своего запала. Считал, что приспела пора переосмыслить многие понятия в теории, критически переоценить догму. По факультету поползли слухи, научный руководитель Петелина профессор Метченко пригласил его на беседу.

Солидный ученый, несколько провинциальный (он недавно перебрался из Куйбышева), Алексей Иванович Метченко был более лектор, чем открыватель, представитель традиционной в литературоведении формации. Он ценил своего ученика и предуготовил ему спокойный и престижный академический тракт: защита диссертации, чтение лекций, должность доцента, работа над докторской. Основательно, неторопливо – и без всякой божьей искры. То, что он услышал от Петелина, даже не поразило, а, очевидно, возмутило его.

Докладчик собирался обосновать ту мысль, что вульгарный социологизм проник в теорию социалистического реализма, проел ее, как ржавчина железо, опутал догматическими цепями. Необходимо, говорил Петелин, разорвать эти цепи и освободить живое тело литературы.

Оберегая своего ученика (и не только его), Метченко настойчиво советовал Петелину отказаться от доклада, вовсе для него не обязательного. И в самом деле: зачем выпускнику-аспиранту, готовящемуся к защите диссертации, совершать теоретические экскурсы, да еще при этом лезть на рожон? «Ты встал на опасный путь, – убеждал Алексей Иванович. – Голову сломаешь. Не таким скручивали». А когда Петелин сказал, что будет выступать, и выступил, их отношения непоправимо испортились: два года после этого эпизода Метченко даже не разговаривал с ним. Так молодой ученый в итоге оказался «на улице», без всякой поддержки и протекции.

Но в жизни остается истиной, что ничто из содеянного не пропадает втуне. Кое-что важное из доклада на студенческой конференции легло в основу первой книжки В. Петелина «Метод, направление, стиль» (1963); основные положения диссертации воплотились в монографию «Гуманизм Шолохова». Эта книга была уже принципиальной для Петелина-критика: в ней обобщались наблюдения над шолоховским творчеством и образом Мелехова. «Не угождая преходящим требованиям времени, никогда не подлаживаясь к скоропортящейся моде, – заключал автор, – наш великий современник создает нетленные произведения, в которых мы с каждым новым десятилетием открываем то, чего не видели раньше. И рядом с бессмертными образами мировой литературы, обобщающими в себе тысячелетний опыт человечества – с Гамлетом, Дон-Кихотом, Фаустом, – мы вправе поставить уже сегодня гениальный художественный монолит – русского человека Григория Мелехова».

Полемический накал, острота споров с предшествующим шолоховедением были таковы, что рукопись должна была проходить через издательские препоны тяжело. И кто знает, как сложилась бы ее судьба, если бы не доброе участие и заинтересованное внимание, которое проявили к ней писатели Николай Родичев, Владимир Туркин, Василий Росляков. Их поддержка помогла молодому автору справиться с помехами, книга увидела свет.

Конечно, работы В. Петелина о Шолохове не были чем-то обособленным, одиноким, словно пирамида в пустыне. В этом движении за подлинного Шолохова участвовали видные ученые – Л. Ершов, А. Хватов, Ф. Бирюков и другие их книги и статьи поддержали критический пафос В. Петелина. Вульгарно-социологические наслоения снимались в результате общей, коллективной работы. Да и сам Петелин кое-что уточнил, вышел к новым рубежам с тех уже далеких пор. Свидетельство тому – его новая книга «Михаил Шолохов. Страницы жизни и творчества» (1986), где, в частности, много и основательно говорится о Мелехове как трагическом герое, как выразителе глубинных народных чаяний, надежд, колебаний. «Через этот образ, – отмечает автор, – высвечивается общее и важное – сущность национального характера, в жесточайших испытаниях революции и гражданской войны сохранившего свое нравственное ядро, и возможности беспредельного шолоховского реализма».

В. Петелин подводит в этой работе итог своих тридцатилетних изысканий и учитывает богатый опыт советской науки последних лет, в том числе и такие важные публикации, как статья П. Палиевского «Мировое значение Шолохова» и книга К. Приймы «С веком наравне». Можно сказать, что всем своим опытом он возвращает читателю освобожденных от вульгарно-социологического грима героев Шолохова, показывает их в своем анализе такими, какими изобразил их в своих творениях сам великий писатель.

Наблюдателю со стороны, возможно, показалось странным, что после Шолохова критик обратился к Михаилу Булгакову. Тогда, в середине 60-х годов, многие видели в Булгакове фигуру достаточно спорную, не укладывающуюся в шаблонные представления о писателе советском. Но это был обман зрения. Более того: М. Шолохов и М. Булгаков, как это стало выясняться со временем, – центральные фигуры нашей литературы. Своими произведениями о Гражданской войне они как бы стягивают зияние, провал, образовавшийся в результате невиданных в истории геологических, тектонических сдвигов. Что такое булгаковские «Белая гвардия», «Дни Турбиных», «Бег»? Это словно бы вторая половина того цельного и пылающего революционного мира, где первая – великий «Тихий Дон». Помню, как известный ученый, знаток Шекспира и Мильтона, профессор P.M. Самарин радовался появлению в «Огоньке» статьи В. Петелина «Булгаков и «Дни Турбиных» (1969), говоря: «На нашей улице праздник». Писатель, в силу разных обстоятельств отлученный от литературы, которого литературоведы привычно обходили в своих трудах, посмертно возвращался к читателю.

Булгаковская тема в работах В. Петелина возникала не раз и особенно полновесно – в его книге «Родные судьбы» (1976) и недавней книге «Мятежная душа России» (1986). Одним из центральных является здесь большой очерк «Герои Булгакова», где анализ критика дополняется живыми впечатлениями от встреч, ныне ставших уже историей. Например, о беседах с женой писателя Любовью Евгеньевной Белозерской, давшей живой портрет Булгакова: «Впервые я увидела Булгакова на вечере, который устроила группа писателей-сменовеховцев, недавно вернувшихся из Берлина... Мне нравилось все, что принадлежало его перу. Вы не помните, в каком фельетоне он мирно беседует со своей женой и речь заходит о голубях? «Голуби тоже сволочь порядочная», – говорит он. Прямо-таки эпически-гоголевская фраза! Сразу чувствуется, что в жизни что-то не заладилось... После вечера нас познакомили. Это был человек лет 30 – 32, волосы светлые, гладко причесанные на косой пробор. Глаза голубые, черты лица неправильные, ноздри глубоко вырезанные, когда говорит, морщит лоб. Но лицо в общем привлекательное, лицо больших возможностей. Это значит, способное выражать самые разнообразные чувства. Я долго мучилась, прежде чем сообразила, на кого же он походил. И вдруг осенило меня – на Шаляпина! Одет был в глухую черную толстовку без пояса, «распашонкой». Я не привыкла к такому мужскому силуэту; он показался мне слегка комичным, так же как и лакированные ботинки с ярко-желтым верхом, которые я сразу окрестила «цыплячьими». Только потом, когда мы познакомились поближе, он сказал мне не без горечи: «Если бы нарядная и надушенная дама знала, с каким трудом достались мне эти ботинки, она бы не смеялась...» На этом же вечере он подсел к роялю и стал напевать какой-то итальянский романс и наигрывать вальс из «Фауста». Это было в начале января 1924 года...»

Любовь Евгеньевна рассказывала Петелину и о годах близости с Булгаковым – о жизни в «тереме-теремке», на антресолях бывшей гимназии, у сестры писателя Надежды Афанасьевны Земской, и в «голубятне» – покосившемся флигельке во дворе дома № 9 по Чистому переулку, где была написана пьеса «Дни Турбиных», и об истории создания веселой и злой комедии «Зойкина квартира», с огромным успехом шедшей в 1926 – 1927 годах в театре имени Вахтангова. Эти живые штрихи дополняют тот рельефный портрет Булгакова, который складывается под пером критика.

В. Петелин был одним из первых, кто стремился развеять легенду о Булгакове – «внутреннем эмигранте», показать его живой и многообразный вклад в движение нашей литературы. Он обосновывает закономерность успеха, какой вызывает сегодня у самой широкой аудитории проза и драматургия писателя – романы «Мастер и Маргарита», «Белая гвардия», «Театральный роман», многочисленные рассказы, пьесы. Возникает речь и об инсценировках булгаковских произведений: кинематограф чутко ощутил, какой клад таится для экранизации в этих вещах. Но, как это, увы, бывает слишком часто, сценаристы и режиссеры стремятся внести нечто свое, будто бы «улучшающее» или учитывающее «специфику кино», а на самом деле грубую и произвольную отсебятину.

На это, в частности, указывала в одном из своих писем к В. Петелину и Л.Е. Белозерская в связи с выходом на экраны инсценировки пьесы «Бег». Следует, мне кажется, привести отрывки из этого письма, опубликованного в том же очерке «Герои Булгакова»:

«Это моя любимая пьеса, и я считаю ее произведением необыкновенной силы, самой значительной из всей драматургии писателя. Вы поймете, с каким интересом я отнеслась к фильму.

Итак, «Бег» подвергся экранизации (подвергся операции, пишут в истории болезни). Авторы сценария понятия не имели о Константинополе тех лет, о его специфике, которая делает, должна делать достоверным кинозрелище. Однако, когда на «Мосфильме» несколько лет тому назад впервые возникла мысль о постановке «Бега» и осуществление ее предполагалось поручить Абраму Матвеевичу Роому, он, узнав, что я связана с Михаилом Афанасьевичем и, в частности, с этой пьесой, приехал ко мне и просил всесторонне осветить жизнь и быт Константинополя, если он займется этим фильмом.

В Турции в те годы еще существовало многоженство, гаремы, было обязательным закрывать чарчафаром лица турчанок. На весь миллионный город одна жена дипломата-турка ходила с открытым лицом и носила шляпу. Ее знал весь Константинополь. Мало того, в трамвае существовало специальное отделение. Когда входила турчанка, кондуктор задергивал занавеску. А в картине на переднем плане гуляют с открытыми лицами две фантастически задрапированные в черный шелк особы...

Что это за старинный дом с окнами модерн и с балконом типа пароходной палубы, где происходит драка?

Серафима идет на Перу. Это не значит в ожидании «покупателя» встать у какой-то загадочной стены – такой на Пере и нет. Пера – главная улица столицы с нарядными магазинами, посольскими особняками, с пестрой европейской и восточной толпой.

Вообще на всех бытовых просчетах, может быть, и не стоит так подробно останавливаться. Поговорим о странностях сценарного замысла, о его неорганичности и неумении вжиться в авторскую мысль. Втиснутые посторонние куски (из «Дней Турбиных» и др.) не врастают в ткань произведения. Получился типичный, выражаясь по-современному, барьер несовместимости.

Разве случайно действия пьесы «Бег» названы автором снами? Не давало ли это ключа постановщикам, налагая, конечно, на них особую ответственность? Правда, они дали сновиденье Хлудову, но злоупотребили повторениями.

Несколько слов об обращении с текстом. Оно не понятно, потому что обедняет игру актеров. Листая пьесу, видишь, как много пропущено во вред фильму. Во вред фильму и произвольное обращение с образом Хлудова (кстати, по-настоящему не передал своей игрой замысла автора Дворжецкий, изображающий этого генерала). Сценаристы оставили его в эмиграции, что значит совершенно не понять и исказить образ Хлудова. Даже Чарнота, лихой кавалерист по преимуществу, при всей своей примитивности говорит Хлудову, узнав, что тот хочет вернуться в Россию:

« – А! Душа суда требует! Ну что ж, ничего не сделаешь!»

Даже Чарнота понял, что Хлудов ищет искупления, а сценаристы не поняли. Прототип Хлудова – генерал Слащев, книгой которого пользовался Михаил Афанасьевич. Были у нас и два других военных источника, но за давностью лет названий я их не помню, а генерал Александр Андреевич Свечин, наш хороший друг, давно погиб. Он-то, знатоквоенной истории, мог бы сразу подсказать истину...

Вспомним, что пьеса «Бег» была посвящена основным исполнителям «Дней Турбиных». Хлудов, Чарнота, Серафима, Голубков – все они оформились в творческом сознании автора, нацеленном на актеров, с таким блеском сыгравших в этой пьесе (Н.П. Хмелев, Б.Г. Добронравов, B.C. Соколова, М.М. Яншин).

Что касается «тараканьих бегов», то они родились из рассказика Аверченко. На самом деле никаких тараканьих бегов не существовало. Это горькая гипербола и символ – вот, мол, ничего эмигрантам не остается, кроме тараканьих бегов. С особым вниманием Михаил Александрович отнесся к моему устному портрету Владимира Пименовича Крымова, петербургского литератора. Он чем-то заинтересовал писателя и вылился позже в окарикатуренный (но не в такой степени, как в фильме) образ Парамона Ильича Корзухина.

Владимир Пименович Крымов был редактором и соиздателем петербургского журнала «Столица и усадьба» и автором неплохой книги «Богомолы в коробочке», где рассказал свои впечатления о кругосветном путешествии. Происходил он из сибирских старообрядцев. Из России уехал, как только запахло революцией, «когда рябчик в ресторане стал стоить вместо сорока копеек – шестьдесят, что свидетельствовало о том, что в стране неблагополучно», – его собственные слова. Будучи богатым человеком, почти в каждом европейском государстве приобретал он недвижимую собственность.

Сцена в Париже у Корзухина написана под влиянием моего рассказа о том, как я села играть в девятку с Владимиром Пименовичем и его компанией (в первый раз в жизни) и всех обыграла. Крымов был страстный игрок. Он не признавал женской прислуги. Дом его обслуживал бывший военный – Клименко. В пьесе – лакей Антуан Грищенко. (Совершенно непонятно, почему Корзухина в Париже должны охранять какие-то телохранители?)

Конец фильма так скомкан – кроме скачки по снегам, – что вызывает недоумение и недоразумения».

Письмо Л.Е. Белозерской – важный документ для всех, кто любит Булгакова и кому дорого написанное им. И В. Петелин использует свидетельство близкого писателю человека, чтобы восстановить историческую истину. Вообще, надо сказать, весь очерк «Герои Булгакова», как и другой в той же книге – «МА. Булгаков и «Дни Турбиных», построен на документах. Документ приобрел ведущее положение в изучении художественного мира Булгакова и его позиции. Так, работая в ЦГАЛИ, В. Петелин обнаружил несколько неизвестных документов, которые легли в основу его поисков. Прежде всего это была стенограмма дискуссии, посвященной пьесе «Дни Турбиных», позволившая четко обозначить идейные акценты.

И сегодня остается актуальной мысль, высказанная В. Петелиным в его первой работе о Булгакове: «МА. Булгаков никогда не считал себя «внутренним эмигрантом», как сейчас пытаются представить его в некоторых зарубежных кругах. Все, что происходило в Советской России, кровно и глубоко интересовало его. Не все он понимал, не со всем соглашался. Он остался в России, вместе с Турбиными и Мышлаевскими. Художник и гражданин, он не мог жить без России, он видел ее великие свершения и отдельные ошибки. Видел и думал о великом будущем своей Родины».

Одним из примечательных качеств В. Петелина как критика, писателя является его постоянство. Я имею в виду приверженность к определенной, избранной им теме, которую он разрабатывает до тех пор, пока она не представляется в достаточной степени исчерпанной.

Так было, как мы помним, с шолоховской темой, которой Петелин отдал долгие годы плодотворной работы; то же можно повторить и о теме булгаковской. Одновременно в движении творческих интересов автора наблюдалась одна общая закономерность. От чисто критических исследований (каким, к примеру, была монография «Гуманизм Шолохова») он шел – помимо углубления концепции – к художественной биографии, сохраняющей в себе и черты научного поиска (пример тому – последняя книга «Михаил Шолохов. Страницы жизни и творчества»). В еще большей степени эта тяга к беллетризации, стремление создать повествование, находящееся как бы на стыке двух жанров – критики и прозы, ощутимы в работах, посвященных еще одной ключевой для советской литературы фигуре – Алексею Толстому.

Документальное повествование «Заволжье» (1982) и книга «Судьба художника. Жизнь, личность, творчество Алексея Николаевича Толстого» (1982) дополняют и продолжают друг друга: в первой повествуется о детских и юношеских годах Толстого, об окружающей его духовной и нравственной атмосфере, об итогах творческих исканий, о первых шагах в литературе, о «художественном» Петербурге 1910-х годов; вторая начинается там, где завершается первая, – с эпохи русско-германской войны 1914 года и прослеживает дальнейший путь Толстого – человека и художника – через испытания революции, Гражданской войны и недолгой эмиграции к новой, уже Советской, России, в которой он становится одним из самых любимых нашим народом писателей.

Характерен подзаголовок «Заволжья»: «документальное повествование». Он объясняет многое. Написанию этой, как и второй, книги об А. Толстом (а помимо этих двух книг В. Петелин выпустил обширный биографический очерк о Толстом в серии «Жизнь замечательных людей» и книгу в Военном издательстве, где упор делался на «военные» страницы в биографии и творчестве писателя) предшествовал период кропотливейшей архивной работы, изучения труднодоступных и редких материалов в Москве, Ленинграде, Куйбышеве, процеживания огромного количества мемуарных источников в поисках нового штриха, интересной черточки, неизвестной подробности в человеческом и творческом облике своего героя. Давая такой подзаголовок, автор как бы хочет напомнить нам немаловажную мысль: сегодня читателю не так важно, что думает писатель по тому или иному поводу, читателю куда важнее знать, что было на самом деле.

Эта вот основательность чувствуется в каждой главке, на каждой странице обеих книг. За эпизодами жизни и творчества А. Толстого всякий раз возникают невидимые читателю строительные леса, звучат голоса далеких свидетелей, проступают строки интимной переписки или пожелтевших от времени официальных бумаг. Но, утверждая как принцип своей работы документальность повествования, В. Петелин преобразует и выстраивает многочисленные факты согласно остросюжетному общему плану, с обилием сочных подробностей, бытовых и психологических поворотов, исторически достоверных конфликтов и столкновений.

В коротком предисловии к «Заволжью» автор упоминает слова Алексея Толстого, сказавшего, что незанимательное повествование – это кладбище идей. Продолжу это высказывание: «Человек может провести шестой день отдыха у себя на диване, зевая от скуки, и он не будет возмущен – проскучал, потерял день – наверстаю. Но вы представляете себе, – размышляет А. Толстой, – какая это леденящая вещь, почти равная уголовному преступлению, – минута скуки на сцене или 50 страниц вязкой скуки в романе. Никогда, никакими силами вы не заставите читателя познать мир через скуку».

В этих словах, взятых из статьи, озаглавленной недаром «Праздник идей, мыслей, образов», весь Толстой-художник, с его ощущением читателя, с его необычайно обостренной заботой о читателе. И сама биография Толстого – своего рода праздник идей, мыслей, образов. Впрочем, конечно, не только праздник. В жизни его, начиная с рождения, было немало горького и драматического.

В «Заволжье» В. Петелин, страница за страницей, рассматривает драматический клубок страстей, сопутствовавших появлению на свет Алеши Толстого – Лели, Алехана. Мать Александра Леонтьевна (урожденная Тургенева) ушла после долгой и мучительной раздвоенности от мужа – крутого, вспыльчивого, подчас неуправляемого, но по-своему благородного и цельного, графа Николая Александровича, заметнейшего человека в Самарской губернии, к несколько прекраснодушному земскому деятелю и либералу А.А. Вострому. И первыми же страницами «Пролога», в которых рассказывается о том, как граф Николай Александрович, узнав, что в одном с ним поезде едет Востром с Александрой Леонтьевной, кинулся на него с револьвером и ранил его, В. Петелин увлекает читателя, заставляя его с неослабевающим вниманием следить за перипетиями семейной драмы.

Автор подробно, с глубоким знанием материала рассказывает о неудачном браке Александры Леонтьевны с бурным кутилой Толстым (глава «Любовь и слезы»). Он воссоздает неповторимый колорит давно отошедшей жизни, заодно снимая литературоведческий грим с портрета Толстого-отца, которого в нашей критической литературе изображали однозначно отрицательно. Более того, делались попытки усомниться в графстве Алексея Толстого, а следовательно, и в праве носить эту громкую фамилию.

Могут спросить, а так ли это важно, был ли Толстой Толстым? Отвечаю, что важно, и очень, ибо отрицательный ответ отсекает его от одной из славнейших фамилий в России, лишает родства (пусть отдаленного) с великим Л.Н. Толстым и А.К. Толстым, замечательным поэтом и автором романа «Князь Серебряный». В. Петелин окончательно опровергает обывательские мнения и слухи и воссоздает запутанную интригу, метания Александры Леонтьевны между Николаем Толстым (от которого у нее было еще два сына и дочь) и Бостромом. «Безрадостный выбор» – такое заглавие как нельзя лучше отражает душевную драму этой незаурядной женщины, не нашедшей искомого счастья и сосредоточившей все помыслы на младшем сыне.

Говоря о той обстановке, в которой «начинался» Алексей Толстой, В. Петелин рассказывает и о литературном даровании Александры Леонтьевны, безусловно повлиявшем на судьбу сына. Особенно заметными в русской беллетристике рубежа двух веков были ее рассказы для детей («Няньки», «Подружка», «Два мирка», «Как Юра знакомится с жизнью животных»), в которых, несомненно, отразились ее переживания и заботы о любимом ребенке. Мы погружаемся в мир детских увлечений мальчика, следим за его первыми литературными опытами, прощаемся вместе с ним с родной Сосновкой, которая навсегда заронила в юную душу драгоценные семена любви к отчему краю.

В. Петелин справедливо видит в этих ранних впечатлениях истоки того патриотического, глубоко национального начала, которое так ярко окрашивало все творчество А. Толстого. Пройдут четыре десятилетия, грозные зарницы Великой Отечественной войны прорежут небо России, набатно зазвучат огненосные очерки писателя «Я призываю к ненависти», «Русские воины», «Родина». Но вот цитируемые Петелиным строки из юношеского дневника: «Родина!.. Боже мой, сколько в этом слове чувства, мыслей, радостей и горя. Как подчас горько и сладко звучит оно. Бедный, маленький хуторок. Мой бедный сад... О, как мне все это жалко...» Очевидно, жило изначала нечто такое в душе Толстого, что и помогло ему, испытав всю тяжесть «хождения по мукам», вернуться в новую, уже Советскую Россию и сделаться классиком нашей литературы, то самое, о чем отозвался проницательный Бунин: «Все русское знал и чувствовал, как очень немногие».

Эта вот патриотическая, глубоко русская сущность таланта и личности А. Толстого всесторонне раскрыта В. Петелиным. И снова вспоминаются страницы «Заволжья», Сосновка, впечатления маленького Лели. «...Картины старой Москвы звучали во мне глубокими детскими воспоминаниями. И отсюда появлялось ощущение эпохи, ее вещественность... – размышлял писатель. – Национальное искусство – именно в этом, в запахах родной земли, в родном языке, в котором слова имеют как бы двойной художественный смысл – и сегодняшний, и тот, впитанный с детских лет, эмоциональный, в словах, которые на вкус, на взгляд и на запах – родные. Они-то и рождают подлинное искусство».

Развернутой иллюстрацией к этому вдохновенному высказыванию служит глава «Петр Великий» в книге «Судьба художника». Могучий толстовский талант обрел новую масштабность, обратившись к монументальной фигуре преобразователя России. При этом В. Петелин не изменяет своему методу документального повествования, выстраивая живые эпизоды из жизни писателя, воссоздавая его встречи с М. Горьким, В. Шишковым, Н. Тихоновым, вводя нас в творческую лабораторию А. Толстого и через некий «поток сознания» знакомя с сокровенными замыслами, раздумьями, сомнениями и победами художника.

Свободная, раскованная манера, избранная В. Петелиным, позволяет ему широкими мазками рисовать фигуру своего героя, не забывая также о литературном фоне. Так возникают колоритные эпизоды из главы «Дом искусств» в Берлине» с короткими зарисовками А. Ремизова, Андрея Белого, И. Эренбурга, И. Василевского (He-Буквы), рассказ о встречах А. Толстого с Сергеем Есениным, фронтовые пейзажи республиканской Испании. Складывается на первый взгляд пестрая мозаика, которая, однако, и позволяет передать всю красочную гамму времени и одновременно сохранить сочность в изображении жизнерадостной и по-русски одаренной натуры Алексея Толстого.

Что для нас сегодня означает творчество этого писателя? За что оно любимо миллионами? Ответом на эти вопросы служат главы «Обретенная Родина», «Петр Великий», «Октябрьская революция дала мне все». В «Судьбе художника» В. Петелин приводит глубокую характеристику, которую дал автору «Хождения по мукам» его великий современник М.А. Шолохов.

«Алексей Толстой – писатель большой русской души и разностороннего, яркого дарования. Он находил простые задушевные слова, чтобы выразить свою любовь к советской Отчизне, к ее людям, ко всему, что дорого сердцу русского человека. Он находил страстные, раскаленные гневом слова, клеймя ими фашистских извергов, которые пытались надеть ярмо раба на русского человека, на советских людей.

Любовь миллионов читателей, которую он снискал своим многолетним творчеством, кипучим неустанным трудом и высокой требовательностью к слову, велика и заслуженна. Детская сказка, исторический роман или военный очерк – все в строгих и взыскательных руках Толстого обретало искрящиеся жизнью краски и поражало своей почти осязаемой скульптурной выпуклостью, могучим мастерством истинного художника».

Сближение этих двух имен – А. Толстого и М. Шолохова – для автора глубоко символично. В своих литературных влечениях В. Петелин стремится обращаться к крупнейшим писателям и деятелям культуры нашей эпохи, убедительно рассказывая об их жизни, судьбе, творчестве. Конечно, в его документально-художественных повествованиях есть и недостатки: порою обширный и многоплановый материал как бы захлестывает страницы, выходя из берегов повествования, избыток информации в некоторых случаях уже вредит генеральной, сквозной теме, заслоняя ее. Эти издержки жанра не могут, однако, умалить главного – создаваемых автором объемных и достоверных портретов наших великих современников – М. Шолохова, А. Толстого, М. Булгакова.

В этом же ряду может быть названо имя Ф.И. Шаляпина, которому В. Петелин посвятил документальную повесть «Восхождение» (1983).

Снова хочется обратить внимание читателя на то, что автора привлекает ключевая для русской культуры фигура. Каждый гений – загадка, и Шаляпин не исключение. В самом деле, как это мог подняться со «дна» народного этот огромный, светло-рыжий парень с простецким вятским белобрысым лицом, с бесцветными ресницами, не знавший, куда девать свои ручищи, – подняться без консерваторий, без оранжерейного воспитания, без поколений музыкантов до наивысших вершин искусства? Конечно, Шаляпин был не столь прост, как порой хотел показать (что принималось подчас на веру его современниками): его великий актерский талант и тут играл огромную роль – казаться до поры до времени эдаким провинциальным простодушным увальнем. Но – себе на уме, – Шаляпин, можно сказать, сам строил себя, с двенадцати лет уже был статистом в театре, пел в хоре, прошел причудливый калейдоскоп приключений. Встречал хороших, бескорыстно влюбленных в искусство людей, пользовался меценатством, которое широко и благотворно влияло тогда на искусство в России. Вспомним хотя бы имена братьев Третьяковых, фон Мекк, С. Морозова. В жизни Шаляпина, в его судьбе много доброго сделал просвещенный миллионер Савва Мамонтов. Да и вообще представим себе фантастическую (для искусства и литературы, скажем, сегодняшнего дня) картину общений, разговоров, сопереживаний, какими одарила жизнь молодого Шаляпина: Мамонтов, Коровин, Рахманинов, Римский-Корсаков, Стасов, Горький, Леонид Андреев, Бунин, Станиславский, Немирович-Данченко... Да разве всех перечислишь?

Кажущаяся простота задачи – нарисовать образ молодого Шаляпина (в движении, в росте, в непрестанной борьбе, свойственной большому таланту), – в изобилии литературы о нем. Даже на очевидный первый, поверхностный взгляд. Блестящие воспоминания Коровина – целая книга; сжатый, но воистину вырезанный на меди, как гравюра, очерк Бунина. А есть еще и книга самого Шаляпина, написанная с помощью Горького. И сотни других свидетельств.

На деле эта простота – кажущаяся. Движущаяся панорама истории, ряд блестящих фигур, индивидуальностей, своеобычных характеров требуют привлечения огромного материала с последующим отсевом и обработкой. Специфика пения и музыкального, прежде всего оперного, искусства; постепенное раскрытие шаляпинского гения; богатейший фон, который составлен вовсе не из статистов (каждый из героев – целый мир), – все эти составляющие документально-художественного повествования потребовали от автора кропотливейшей работы и учета великой загадки Шаляпина, певца и актера, которому, по словам ПА. Маркова, «подвластно все».

Правда, В. Петелин ограничил рамки своей повести сравнительно небольшим отрезком второй половины 90-х годов прошлого века. Но, как писал в предисловии к журнальной публикации доктор искусствоведения Игорь Бэлза, это – «едва ли не самый значительный период жизни и творчества великого сына русского народа». Именно здесь, в эти годы происходит восхождение Шаляпина, который из безвестного провинциального оперного певца становится знаменитостью.

Надо сказать, что В. Петелину удалось главное: на основе огромного и разнообразнейшего материала (вплоть до многочисленных архивных источников, переписки, рукописных материалов и т. д.) создать образ великого певца. От главы к главе, проводя своего героя через тернии неудач, проб и ошибок, находок и постижений, через борьбу с казенной рутиной, царившей в императорских театрах, и борьбу с собственными недостатками – слабой культурой, неуверенностью в себе, неуравновешенностью и вспыльчивостью характера, В. Петелин показывает, как формируется, мужает, наливается силой талант Шаляпина, обретая всероссийское признание.

Опять-таки замечу, что этот огромный материал, поднятый автором в «Восхождении», порой вступает в противоречие с замыслом, временами «заслоняет» магистральную тему. Но в конечном счете – это только издержки. Главное же в ином. И здесь хотелось бы сослаться на мнение сына великого певца и горячего патриота России Ф.Ф. Шаляпина. Прочитав повествование, он писал из Италии В. Петелину: «То, что я успел прочесть, мне очень понравилось. Во-первых, чистый (а не грязный) русский язык – выдержан в стиле эпохи. Интересны также диалоги, тоже выдержанные в стиле того времени. Не торопитесь с этим трудом – он очень хорошо получается. Поверьте мне, что я судья строгий, но беспристрастный. Меня даже удивили некоторые подробности, а эти детали самое интересное...»

Яркий, сочный, полнокровный образ Шаляпина существенно дополняет галерею прославленных наших великанов русского искусства – писателей М. Шолохова, А. Толстого, М. Булгакова. Однако не только в прошлое обращены интересы В. Петелина. Не кто иной, как он, одним из первых оценил вошедшего в большую литературу Валентина Распутина, откликнувшись в 1968 году на появление повести «Деньги для Марии». Его перу принадлежат статьи о таких крупнейших современных писателях, как В. Шукшин, В. Астафьев, В. Белов, П. Проскурин, А. Иванов, Е. Носов. В книгах «Россия – любовь моя», «Родные судьбы», «Виталий Закруткин», «Мятежная душа России» мы слышим пульс современности, биение горячей крови, вызывающей к жизни новые явления нашего словесного искусства.

Тридцать лет – много это или мало? Оказывается, много, и не только для отдельного человека, литератора, писателя, но и для жизни всей огромной страны, которая прокладывает себе новые пути, следуя формуле ускорения. От XX до XXVII съезда нашей партии пролегла целая историческая эпоха. И в судьбе каждого литератора, свидетеля и участника нынешнего этапа преодоления духовного застоя, отражается общая картина борьбы и труда, надежд и разочарований, сложностей и успехов. Вот почему и юбилей моего друга Виктора Петелина – критика и писателя – не просто частное событие.

2. Аркадий Савеличев. Хождение к родине

Книги, писатели, их написавшие, литературные школы, породившие самих писателей, переживают странную, порой ничем не объяснимую судьбу. Волны любви и ненависти, любопытства и равнодушия бросают эти судьбы, как щепки. И кого вздымает на гребень, кого швыряет в пучину – простой логикой не объяснишь. Нынешнее литературное море так велико и необъятно, что замутнено разными впадающими в него реками, речонками, ручейками и просто помойными стоками, так прикрыто обвальными тучами, что в кромешной непогоде тонут даже многопалубные корабли; какие-то подводные течения то и дело оборачивают их вверх килем. Много таких – затонувших, полузатонувших и со смертельными пробоинами в сердце. Мал ли, велик ли корабль литературный – все равно уязвим. В таком грозном и грязном море трудно избежать торпеды, свои ли, чужие ли – бьют одинаково, и дыры в боку оставляют одинаковые. Добро бы какие-то лодчонки, а то шатаются под напором мутных волн и литературные крейсера. Большие – и огонь большой на себя вызывают, несломленные – и ярость ломающую принимают. Какая-то игра над мутной бездной, какой-то спор под смертельным прицелом. Судьба, судьба!

«Мутные волны, пронизанные пеною во всю толщину, громоздились, как холмы, одна на одну, пучились, шипели, ветер срывал и стлал их белые гребни, треща, пароходный корпус поднимался наискосок на живую гору, мачта и реи клонились, нос повисал над бездной и спустя мгновение уже падал вниз, в водную долину, а громада воды обрушивалась за кормой».

Можно восхищаться изобразительным даром тогда еще молодого писателя, а можно и вспомнить, что пришли они в голову под прицелом вражеского миноносца; отнюдь не моряк их написал – человек от земли, от несокрушимой, казалось бы, российской тверди.

«Как мог человек всю жизнь писать одно только море? Ну, можно пять, десять, ну, двадцать картин, но всю жизнь – только одно море, с редкими и малоудачными фигурками людей. От этого с ума сойдешь!» Это тоже человек от земли, ищущий надежной тверди. Ведь и земля, как море, ходит под ногами писателя; поистине благо, если не штормит на ней...

Первый пассаж принадлежит Алексею Толстому, второй – Виктору Петелину. Взяты они не для сравнения, а только в подтверждение зыбкости судьбы всякого художника. Да большое море и не любит постоянства, чаще всего и вовсе отвергает. «Судьба художника» (так называется одна из трех книг В. Петелина об А. Толстом) в известной степени и отражает ничем не ограниченную творческую стихию.

Ловишь себя на мысли: чего же тащит тебя, брате, во все стороны, к далеким и внутренне не всегда соединимым берегам? К людям то бишь. К героям. Ну, скажем, Андрей Белый и Владимир Ленин, актриса Комиссаржевская и актер-политик Керенский, Горький и Арцыбашев, Бальмонт и Сталин... Один этот перечень противоречивых знакомств (писательских, разумеется) из одной только книги, список всяческих внешних и внутренних связей займет немалую писательскую страницу, а в описываемой жизни – целые напластования взаимно исключаемых судеб. Какая-то непреходящая ностальгия по людям! Чем больше их вокруг – с тем большей жадностью тянется к ним душа. Даже возраст (увы, увы!) бессилен против этой всепожирающей страсти. Совсем недавно мы стали свидетелями книги «Восхождение» – это о Федоре Шаляпине, молодой, зажигающей судьбы. А уже написана и выходит (в издательстве «Голос») новая книга – «Триумф», о том же Шаляпине в полной мощи и красочности. И опять то же самое: соединение, казалось бы, несоединимого. Савва Мамонтов и Микеланджело, Аппий Клавдий и Врубель, Анна Ахматова и Калигула, Иола Игнатьевна – балерина и первая жена Шаляпина и Софья Андреевна – первая и последняя перед Богом у Льва Толстого, известный во всем мире Рахманинов и мало кому знакомый, хоть и академик, синьор Корта. Виктор Петелин словно испытывает судьбу на долготерпении читателя. А ведь читатель ему попался всякий – и с приветами, и с наветами, вспомним, сколько склок крутилось вокруг биографии того же Алексея Толстого – родственных склок, что еще хуже. Писатель, обращающийся к таким именам, как Алексей Толстой или Федор Шаляпин, совершенно беззащитен, ибо за каждым этим именем стоит бурный русский человек, окруженный сонмом окрестных людей и людишек.

«После публикации первых четырех частей «Восхождения», – признается и сам Виктор Петелин, – я получил множество писем, в которых неравнодушные читатели заинтересованно отнеслись к этому повествованию, высказывали пожелания, спрашивали, поддерживали автора, упрекали за неточности, обвиняли, хвалили, ругали, возводили напраслину... Ну, в частности, всерьез утверждали, что автор, дескать, не знает, что Качалов – это псевдоним, а настоящая фамилия артиста – Шверубович. Были и другие замечания на том же уровне, и опровергать их – задача неблагодарная». Вот это поистине так – полнейшая неблагодарность! Но какова, какова деликатность? Ведь мы-то знаем: доносы на него пишут аж с 1956 года, когда он, молодой тогда еще аспирант, заранее приласканный университетской кафедрой, бросил вызов и хулителям шолоховского Григория Мелехова, и борзописцам социалистического реализма – и тем обрек себя на подвижническую, никаким профессорским авторитетом не прикрытую жизнь. Добавим еще: к большой чести русской литературы.

Глубинный, природный историзм – это его стихия. Не случайно ведь и герой, и автор зачастую сливаются до такой степени, что и не отличишь – кто есть кто. Виктору Петелину хочется взглянуть на того же Алексея Толстого как бы из прошлого; отсюда и пристальное внимание к «Петру Первому». Не будем говорить, что это хорошо прописано у Алексея Толстого – неплохо и у Виктора Петелина; он даже как-то ревниво, слишком пристально следует за своим героем. Любопытная сцена! К кумиру на бронзовом коне подскакивает молодой петербургский граф... и оказывается под всемогущими копытами; его было не взять лобовым, максималистским взглядом. И вовсе не случайно прохожий, интеллигентный такой петербуржец, заметил: «Кто же такие вещи рассматривает спереди? Глупо на будущее смотреть спереди... На будущее надо смотреть из прошлого...» Алексей отступил назад, встал позади вздыбившегося коня и заглянул немного сбоку. «Действительно, картина мгновенно преобразилась... и все мелкое, ничтожное, обыденное осталось где-то там внизу». Это уже не только граф-шалопай – это умудренный жизнью писатель собственной судьбой. Нетрудно заметить ощущение человека, который то и дело попадает под копыта – иначе откуда ж взяться таким сценам. Кого винить за это? Да и что такое чувство вины, если речь идет о писателе, о философе своего времени? Здесь просто нет выбора: слабые духом – слабыми и останутся, сильные – и в смерти будут сильными. Русская литература от века идет на костер, на эшафот или под пулю лукавого чужеземца. Случайно ли у Виктора Петелина во многих книгах эти трассирующие во тьме имена: Аввакум Петров, Достоевский, Пушкин, Гумилев, да и тот же Григорий Мелехов, за которого он так безоглядно вступился еще молодым, отчаянным аспирантом.

Есть в этой череде и Василий Белов. Сейчас уже даже и не помнят, что именно Виктор Петелин был первым редактором «Привычного дела», – и сколько крови он на том себе попортил, забывает даже и Белов... Название-то одной из книг знаменательное: «Судьба художника». Судьба!

Кажется, Виктору Петелину вовсе и неинтересно, если нет этой самой «судьбы». Он обращается к творчеству самых значительных художников, и непременно в самые значительные, судьбоносные дни их жизни; так было с Алексеем Толстым, Федором Шаляпиным, но ведь и дальше: Михаил Шолохов, Михаил Булгаков. Хронология здесь не имеет значения, – к Шолохову он, например, пришел еще в аспирантские годы, в пору писания такой книги, как «Россия – любовь моя», даже еще раньше. Главное-то, так и не расставался, так и не мог расстаться; Россия и Шолохов – это как бы одно и то же. Малозаметная, но очень значительная деталь: портрет. Многие книги Виктора Петелина открывает портрет его собственный, «издательский», как и положено, а «Страницы жизни и творчества» – молодой, в полном расцвете сил Шолохов. То же и с Булгаковым: не рискнул Виктор Петелин выставить себя «поперек батьки», хотя мы знаем очень много случаев, когда о том или ином великом сыне России заявляет персона автора жизнеописания, зачастую даже бездарная. Но уж тут, как говорится, «дело вкуса»... Или совести?

Слово это часто возникает на страницах книг Виктора Петелина, по поводу тех или иных героев, будь то Михаил Булгаков или Михаил Шолохов, а в случае с Алексеем Толстым приводится его известное письмо к бывшему главе белогвардейского Северного правительства Н.В. Чайковскому – выстраданное признание: «И совесть меня зовет не лезть в подвал, а ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль. По примеру Петра». Не надо доказывать, что всякая цитата несет отблеск души цитирующего.

Сейчас все правы, все очень даже смелы. Но вы проследите-ка, когда начались аспирантские схватки за Григория Мелехова; да, Шолохова читали, да, Шолохова даже «проходили» в школе – но как «проходили». Через превратно понимаемую «Поднятую целину», опуская где-то на Старой площади «Донские рассказы» и совершенно превратно толкуя трагические разломы образов «Тихого Дона». Под статьей, да что там – целой книгой – стоят ярко набухшие даты 1956 – 1976 гг. И при этом больше все-таки следует доверять первой, ибо она подняла на дыбы молодого аспиранта и повела дальше, к углублению, а вовсе не к шельмованию, как было с другими аспирантами, докторами и профессорами, – к осмыслению великого раскола России. Статья, а позднее и целая книга получила недвусмысленное название: «Два Григория Мелехова». Два! А не один, сусально-революционный, как нам вещали именитые профессора ВПШ, ныне ставшие даже о-очень, оч-чень ретивыми демократами!

Тоже самое и с Булгаковым. Подступы к нему начались в те же аспирантские времена и не затихают до сих пор, хотя вышло немало статей, исследований, эссе, да и целая книга «Михаил Булгаков. Жизнь, личность, творчество». Исследовательская и творческая бескомпромиссность поразительна, так и хочется задать вопрос автору: «Позвольте, сколько же Вам лет?..» Само собой, студенческих, на худой конец, аспирантских. Виктор Петелин поднимает всю необъятную родословную Булгакова и тем снимает многие наивные толки и кривотолки. За счастье могут почитать иные литературные «миноносцы» и «крейсера», что успели уйти в мир иной: роль их в судьбе Булгакова подхалюзно-лакейская. «Ратоборцев за пролетарскую культуру раздражали не только монокль и «бабочка» автора «Дней Турбиных» – раздражал сам дух глубинной, вековой российской культуры». Вот говорится о Фадееве, который на этот самый дух не принимал Булгакова: «Шоры вульгарного социологизма и догматизма закрыли от него подлинный смысл общечеловеческого гуманизма Булгакова». А ведь это не только о Фадееве; кто не обливал его социологическими помоями – и кто в нынешние времена не подхалюзничал перед его памятью!

«...Энергия истинного художника всецело подчинена правде жизни и правде искусства. Чтобы не допускать в произведениях своеволия, художник должен обладать многими данными, которых нет у «простых» смертных: тонкостью чувств, непосредственностью впечатлений, быстротой зрения, богатствами души, неподдельностью ощущений, и главное – гражданским бесстрашием и чувством времени».

Это – о Михаиле Булгакове. Но ведь и о самом Викторе Петелине, не так ли? Нельзя разъять неразъемное: автора и его героя, особенно если герой – реальная историческая личность. Даже в повествовании о фельдмаршале Румянцеве, герое екатерининской поры, он во многом сливается с этим «орлом», хотя ни по образованию, ни по образу жизни к военным не принадлежит. Но такова «судьба художника», если он, конечно, истинный.

«Время беспощадно к художественным явлениям. И многое из того, что вчера было на верхних этажах художественной лестницы, сейчас скатилось вниз и мало кого трогает своими литературными достоинствами. Так было всегда. Так произошло и в наши дни...»

Опять вроде бы о Булгакове, но ведь и о себе? Пишущий такие строчки знает: есть совесть, передающая весть из прошлого в настоящее и будущее. Честно и бескомпромиссно. Что может быть лучше?..

(Московский литератор. 1998. № 3. Март)

3. Юрий Селезнев. Познание России

(Внутренняя рецензия)

Название книги точно отражает ее суть и направленность, подзаголовок – ее характер. Виктор Петелин – один из известнейших советских критиков, не повторяющих вслед за другими «зады», но, как правило, прокладывающих пути к пониманию истинной значимости тех или иных писателей, их творчества, смысла их художественных обобщений. Солидная научно-литературоведческая база, острый взгляд полемиста, смелость суждений о вещах, казалось бы, давно и прочно уложившихся в нашем сознании, все это в сочетании с гражданской, патриотической позицией и определяет как выбор предмета разговора в его критических статьях, так и угол зрения на те или иные явления советской литературы.

В предлагаемый издательству «Советская Россия» сборник статей автор включил как работы наиболее известные, принесшие и самому автору широкую известность, без учета которых, убежден, уже невозможно представить историю русской советской критики в частности, да и литературы в целом, так и статьи и рецензии, на мой взгляд, более локальной значимости. К числу первых, безусловно, относятся: «Лев Толстой и современность», «Степан Разин – личность и образ», «Два Григория Мелехова», «Герои Булгакова», «Россия – любовь моя» и «Разгневанная Россия». Ко второму разряду, на мой взгляд, конечно, потому что от субъективности не свободны, кажется, даже и компьютеры, можно отнести такие статьи, вошедшие в этот сборник, как: «От автора», «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных», «Хроника одной жизни», «Человек и пустыня», «Первый роман о Маяковском», «Родные судьбы». Все это – работы крепкие, основательные, но все-таки во многом проигрывающие в сравнении с соседствующими фундаментальными работами первого плана прежде всего по новизне поставленных проблем, по глубине и масштабности обобщений. Эти работы носят скорее обзорный характер, а во многом или повторяют, или лишь расширяют по сути то, что сказано автором в других, так, например, статья «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных» рядом со статьей «Герои Булгакова» выглядит преддверием, вступлением ко второй; «Родные судьбы» кажется в значительной мере лишь дополнением к статье «Россия – любовь моя». Может быть, автору стоило бы подумать об этом и составить сборник действительно лучших своих статей. Конечно, он оказался бы несколько объемно обедненным, но – убежден – несравненно выиграл бы в емкости, в цельности, представил бы действительно «избранного» В. Петелина-критика.

Статья «Лев Толстой и современность», написанная в 69-м году к 100-летию опубликования «Войны и мира», не утратила своей актуальности и сегодня. Одно это может служить наглядным доказательством ее необходимости в сборнике. Не трафаретен здесь, а вместе с тем и научно выверен анализ ленинских статей о Толстом, именно с этих позиций, с позиций ленинского прочтения Толстого, разбираются в статье образчики попыток «преодоления Толстого» в 20 – 30-е годы. Думаю, все-таки статье не хватает объективности, так как в ней отсутствует имя В. Шкловского, которому безусловно принадлежит одно из ведущих мест в общей системе разрушения Толстого, да и всей русской классики. Не стоит забывать о таком его труде, как «Материалы и стиль в романе Л. Толстого «Война и мир» («Федерация», 1929), в которой Л. Толстой предстает в качестве дилетанта, выполнявшего в «Войне и мире» официальный заказ на «дворянскую агитку» о «так называемой народной войне 12-го года» и т. д. и т. п. Стоило бы вспомнить и его выступление на I съезде писателей, да и его «Лев Толстой» в серии «ЖЗЛ» дал бы В. Петелину не мало прелюбопытных материалов для существенного дополнения статьи. Стоило бы непременно упомянуть в ней и о том, что Л. Толстой был отнюдь не единственным, но лишь одним из важнейших звеньев в общей системе разрушения и преодоления русской классики (Пушкина, Тютчева, Лескова, Достоевского – в первую очередь).

В статье «Степан Разин – личность и образ» автор анализирует три романа о Разине, отразивших и три этапа развития советского исторического романа: «Степан Разин» Чапыгина, «Степан Разин» Злобина и «Я пришел дать вам волю» Шукшина. Автор анализирует причины и результаты вольного обращения с историческими фактами во имя художественных обобщений у Чапыгина. При всем том, что полностью разделяю авторское отношение к Чапыгину и его роману, думаю, все-таки не стоит столь безусловно оправдывать отступления от правды исторической во имя правды художественной – и в «чапыгинские времена» – вспомним хотя бы того же Тынянова, и ныне «художественной правдой» оправдывают такие трюки с историей, с которыми мириться никак нельзя. Хотелось бы, чтобы в этом отношении авторская позиция В. Петелина прозвучала в книге четко и определенно. Очень точно и справедливо, на мой взгляд, дается оценка романа Злобина, не избежавшего вульгарно-социологических трактовок личности Разина и его движения в целом. Интересен и плодотворен найденный автором ключ и к творческому и идейному своеобразию романа Шукшина, взявшего лишь эпизод разинской эпопеи, но это такой эпизод и так взят, что через него раскрывается самая суть движения, личности его вождя, соотношения личности и народа и т. д. Статья интересная, по своей значимости выходящая за пределы анализируемых произведений, по существу представляющая развитие советской исторической романистики. Статья большая, и создается такое ощущение – хорошо бы ее поджать, может быть, за счет многочисленного цитирования, пересказа сюжетов романов, благодаря чему статья порою теряет динамичность, местами становится вяловатой.

Статья «Два Григория Мелехова» на мой взгляд, самая значительная в сборнике и безусловно должна быть включена в любой, самый избранный круг исследований «Тихого Дона». Очень точный, темпераментный, нередко острый, даже саркастический анализ трактовок образа Григория Мелехова как «врага» «отщепенца» и т. п. в работах А. Лежнева, Л-Якименко, Ермилова и др. основан у В. Петелина на глубоком знании материала, на точном, непредвзятом, свободном от груза вульгарно-социологических теорий прочтении «Тихого Дона».

К тому же, кажется, это вообще первое и теперь уже, к счастью, не последнее исследование «Тихого Дона», в котором результаты научно-критического анализа не только не противоречат, но и дают надежное обоснование истинности наших непосредственных чувств, вызываемых эпопеей М. Шолохова и связанных прежде всего с главным ее героем – Григорием Мелеховым. С другой стороны, эта же статья – прекрасный образчик глубинной взаимозависимости научно-критического отношения к авторскому тексту с гражданской позицией автора. К немаловажным достоинствам статьи я бы добавил еще и следующее – здесь точность иронии является нередко прямым продолжением общей логики исследователя: «Оставим в стороне тезис критика (имеется в виду Л. Якименко) о том, что «усталый прищур глаз» возник «в борьбе против народа...» (с. 94). Одной этой реплики достаточно, чтобы наглядно и убийственно представить уровень и тенденцию некоторых истолкователей Шолохова.

Но – и в этой статье автор, к сожалению, грешит порою многословием. Умея убедить читателя в своей правоте точной, емкой фразой, он тут же спешит подтвердить ее многочисленными примерами, будто не доверяя то ли себе, то ли читателю. В таких случаях теряется динамическая напряженность развития критически-аналитического сюжета, а это вредит работе, стоило бы уплотнить статью.

Следующая по значимости – статья «Герои Булгакова». Не стану говорить о ее достоинствах, так как невольно повторю все то же, что уже сказал и о предыдущей статье. Остановлюсь только на тех моментах, которые, на мой взгляд, требуют еще уточнения и корректировки.

Автор безусловно любит Булгакова, чувствует его, но порою, думается, допускает в отношении к нему явные, эмоционально обусловленные, перехлесты. Булгаков – большой, даже великий писатель, но вряд ли справедливо полагать, будто «любая булгаковская зарисовка, как бы она ни была незначительна, полна исторического смысла» (с. 151 – 152). Если автор хотел сказать «полна исторических реалий» – другое дело, «исторического же смысла» воспринимается как оценочное определение «Москва! Вижу тебя я в небоскребах!» – вот мечта Булгакова в мае 1924 года» (с. 152). Одно дело – предвидение – предупреждение, другое – положительно-эмоционально окрашенное – «мечта». Эта «мечта», как мы видим, вполне осуществилась, только вряд ли стоит восхищаться такого рода осуществленными мечтами... И т. п. На стр. 204 – 205 автор дает характеристику генерала Хлудова.

Думаю, по редакционно-издательскому опыту, что лучше бы эти характеристики дать не от автора, но от самого Булгакова: то есть показать, что так видел, так понимал Хлудова и его трагедию сам Булгаков, тем более что это соответствует истине. И наконец, совершенно невозможно согласиться с трактовкой Воланда в «Мастере и Маргарите» как положительно-созидательной дьяволической силы. Тут – либо автор что-то недодумал, либо – если он прав в трактовке, то необходимо сказать о том, что Булгаков подвергся соблазну «дьявольской красоты», и вряд ли уместно хвалить его за это.

В статье «Россия – любовь моя» анализируется сущность того направления в нашей литературе, которое окрестили «деревенской прозой», определяется его место в общем литературном процессе, даются точные, интересные, не утратившие за десятилетие со времени написания статьи, характеристики творчества Белова, Астафьева, Носова, Проскурина, Чивилихина, Лихоносова, Распутина, Ф. Абрамова, Троепольского, Овечкина. Свежо и сегодня читаются страницы, посвященные полемике вокруг беловского Ивана Африкановича.

Вторая часть статьи посвящена в основном анализу творчества А. Иванова и В. Астафьева.

Статья безусловно крепкая, я просил бы только автора обратить внимание на следующее. В статье немало так называемых обойм. Не все они безупречны. Так, например, читаем: «Белов, Астафьев, Носов, Сбитнев, Лихоносов, Проскурин, Чивилихин, Волков, Распутин»... и сразу же возникает ощущение субъективности списка, имена Сбитнева и Волкова здесь явно случайны, включение их в список первозначимых писателей дает возможность подключить к нему еще кого угодно, а вместе с тем здесь же слишком заметно и зияние имен других первоклассных прозаиков, чье творчество и по художественному уровню и по общественной значимости конечно же не должно отсутствовать в подобных обоймах. Порою автор объясняет, что же является в том или ином случае исходной точкой объединения, но и здесь, как мне кажется, явен элемент случайности: «Белов, и Лихоносов, и Волков, и Распутин – едины в своем неистребимом желании рассказать подлинную правду о своих современниках...» (с. 332). Но если объединять писателей под таким углом зрения, то в списке не хватает слишком много имен и т. д. и т. п.

Интересен и справедлив разговор о повести В. Каверина «Школьный спектакль», думается, однако, что оценка автора была бы еще более убедительной, если бы он прибавил, что, критикуя школьные программы и саму систему школьного образования, автор повести и его герой правы по форме, но по существу – нет, т. к. те рецепты исправления существующего положения дел, которые они предлагают, еще более неприемлемы, нежели те, что подвергаются их критике.

Статья «Разгневанная Россия» посвящена разбору современной «военной прозы» в творчестве таких писателей, как В. Кожевников, Закруткин, М. Шолохов, В. Курочкин, Астафьев, Акулов, Проскурин, Бондарев...

Очень точен заключительный аккорд статьи, подводящий итог и всему сборнику, выявляющий самую суть того почина, который создает идейное единство сборника как книги цельной: «Узловые этапы истории обычно требуют от гражданина высокого духовного подъема. Собственно, это объединяет и страницы русской истории, раскрытые в произведениях А. Чапыгина, С. Злобина, В. Шукшина, и эпизоды Гражданской войны, с художественной силой и глубиной, обобщенные гением М. Шолохова, и пору коллективизации, о которой поведали В. Закруткив и И. Стаднюк, и, наконец, героические были нашей современности, которым посвящают свое творчество советские писатели, создающие художественную летопись нашего народа» (с. 554).

Словом, горячо рекомендую к новому изданию нужную, горячо, талантливо написанную книгу Виктора Петелина, но при этом еще раз хотелось бы напомнить: стоит подумать о составе книги – более четкий, более избирательный подход к включаемым в нее работам, вне всякого сомнения, придал бы ей большую весомость и значимость. И еще об одном: каждому пишущему известно, что многие промахи, недочеты, издержки, оплошности обнаруживаются, к сожалению, лишь после публикации. Есть они и в книге В. Петелина, и было бы чрезвычайно досадно, если бы автор не сделал все необходимое для их устранения при переиздании. Что прежде всего имеется в виду?

Точные по смыслу формулировки порою не всегда находят адекватное языковое воплощение, что может повредить и логике авторской мысли в восприятии читателей. Немало в книге повторяющихся, наработанных и потому воспринимающихся как штампы оборотов, оценок, эпитетов и т. д. Стоит пройтись еще раз по тексту жесткой самокритической рукой, взглянуть на него как на не свой текст, но вместе с тем и как бы более чем свой, – как на текст ближайшего друга.

Приведу лишь некоторые примеры, чтобы автору была яснее суть моих придирок (думаю, ни у издательства, ни у автора не возникнет сомнения в том, что эти, как и предшествующие, помянутые в рецензии придирки – дружески заинтересованные): «каждого художника отличает самостоятельный подход к действительности» (с. 3); я бы уточнил: «каждого большого или истинного» и т. п. «Имя Шолохова мелькало в газетах» (с. 69), «на страничках «Тихого Дона» (с. 78) и т. п. Подчеркнутые слова вносят нежелательный оттенок снисходительности. Однообразие оценочных определений создает порою неожиданный, противоречащий авторскому желанию, эффект: «Психологически тонко разрабатывает этот эпизод В. Шукшин» (с. 47). «Шукшин психологически тонко мотивирует перепады...» (с. 48); затем те же характеристики применительно к творчеству Шолохова, Булгакова, затем и Малашкина: «Психологически тонко автор показывает...» (с. 260) и т. д. и т. п. Разные по творческому уровню, лицу, значимости писатели невольно нивелируются в восприятии читателей. Стоит пройтись и по таким повторам, как: «с неослабевающим вниманием следим мы...» и т. п. Немало и оборотов типа: «убеждая... утверждая» (с. 95), «создавая... создает», «утверждает... утверждает» (с. 98), «осталось... осталась» (с. 238); «вспыхнул свет... и вспыхнули аплодисменты» (с. 140) и т. п.

«Можно привести бесчисленное количество эпизодов...» (с. ИЗ); вряд ли так. Лучше бы «немало эпизодов» и т. п.

Есть в статьях и буквальные повторения характеристик тех или иных писателей, чего, видимо, также следовало бы избежать.

Все это, конечно, мелочи, каждый автор знает – без них не бывает, но лучше все-таки обойтись без них, когда есть такая возможность.

Редзаключение на книгу В. Петелина «Познание России. Споры и размышления о современной русской прозе», 32 а. л.

У каждого серьезного критика есть своя главная линия, «лейтмотив» творчества, определяющийся его гражданской и нравственной позицией, устоявшейся системой художественных принципов. В этом смысле книга избранных статей такого критика, несмотря на разнообразие проблематики, будет обладать глубоким внутренним единством.

Это в полной мере приложимо к творчеству известного советского критика Виктора Петелина. Его публикации, как правило, не проходят незаметно. Критические работы В. Петелина, отличающиеся глубоким литературоведческим анализом в сочетании с острой полемичностью, смелостью и самостоятельностью суждений, вызывают подчас горячие споры, оцениваются неоднозначно.

Так было, например, со статьями «Два Григория Мелехова» и «Герои Булгакова», которые, тем не менее, по справедливому замечанию Ю. Селезнева, теперь уже прочно вошли в историю советской критики.

Нет необходимости подробно останавливаться на рассмотрении отдельных работ составленного В. Петелиным сборника, так как в рецензиях Ю. Селезнева и В. Кочеткова дан деловой и обстоятельный анализ. Скажу лишь о том, что книга, выпущенная нашим издательством, должна быть своего рода «избранным» и представить читателю то лучшее, что составляет лицо В. Петелина как критика и что явилось его основным вкладом в развитие современной критико-литературоведческой мысли.

К числу таких произведений относятся, прежде всего, уже названные статьи о М. Шолохове и М. Булгакове. Кроме того, следует выделить статьи «Лев Толстой и современность», «Степан Разин – личность и образ» (рассматриваются романы Чапыгина, Злобина и Шукшина), «Россия – любовь моя» (о так называемой «деревенской» прозе) и «Разгневанная Россия» (о современной «военной» прозе).

В этом составе объем будущей книги – 21 а. л.

При подготовке к изданию автору необходимо перечитать рукопись, чтобы устранить встречающиеся стилистические небрежности и повторы, переработать с точки зрения отобранного состава вступительную статью.

Редактор Е. Ладонщикова.

Примечание. Книга вышла: Мятежная душа России. М.: Советская Россия,1986.

4. Анатолий Жуков. Письма и переписка

«Дорогой Виктор Васильевич!

Сижу в Голицыне, потихоньку работаю и читаю Вашего «Алексея Толстого». С великим удовольствием читаю. Какой удивительный писатель, какая плотная жизнь! И какой это большой, оригинальный мастер!

Конечно, я знал это и прежде, но только вот сейчас, прочитав книгу, понял всю гигантскую сложность его творческой и личной жизни, весь размах его по-русски широкой, жадной до впечатлений и щедрой натуры. Удивительный человек!

Как Вы с ним сладили? Читая, я примерял к себе эту личность и, откровенно, не представлял, как бы я распорядился, как смог бы не утонуть в безбрежном материале его творчества, его исканий и сомнений, его беспокойной жизни! Здесь нетчеткой линии горизонта, она сливается с небом, и во весь окоем бурлит на земле живая противоречивая действительность – прошлая, настоящая, будущая. Для детей он писал, научная фантастика есть, поэзия была первой его любовью, революционная тема, гражданская война, современность – читай не начитаешься, а тут еще и драматургия, Петр, и все это крупно, первоклассно, за исключением стихов. Поразительная жизнеемкость!

А Вы сладили и с таким. Книга хороша не только и не столько жизнеописанием, сколько тонким пониманием творчества этого большого и сложного человека – видимо, тут сказался Ваш литературоведческий дар и опыт, смелость и проницательность в анализе как всего творчества писателя, так и отдельных его произведений. Но не только это. Вы обнаружили еще и дар исторического писателя, который, по словам Пушкина, не допускает предрассудка любимой мысли, обладает чувством историзма и в судьбе человека старается рассмотреть судьбу народную.

Хорошая книга, замечательная! От души поздравляю Вас! Тут много можно говорить, но я только что ее закончил читать, мысли еще не уложились, пишу по первому впечатлению, которое редко меня обманывает. Все-таки читатель профессиональный, старый, на мякине не проведешь.

Еще раз поздравляю и говорю сердечное спасибо. Будьте здоровы и благополучны.

С сердечным приветом А. Жуков.

P. S. У нас тут тихо, скучновато, но жить можно – комната есть, кормят досыта, чего же еще! Работа, правда, идет трудно – сказывается трехлетний перерыв после болезни. Но я уже вхожу в форму и жду лучшего».

<16.11.78> (Датируется по штемпелю на конверте.)

Примечание. Речь идет о книге «Алексей Толстой». ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 1978.

«Дорогой Виктор Васильевич!

В Голицынской обители, в тишине, в благодатной размеренности и раздумчивости работаю, а вечерами неторопливо и так же раздумчиво читаю «Судьбу художника». Сегодня я на 321-й странице и с сожалением вижу, что скоро конец.

Книга заметно отличается от жэзээловской – тут много нового материала, много уточняющих сведений, фактов, размышлений.

Не знаю, кто в этой книге лучше – автор или герой: настолько они спаяны единством размышлений, радостей и тревог за судьбу родины, беспредельной нашей России. Герой дорог любовью к России и теми заботами, которые отошли в историю, но были устремлены в будущее. Автор дорог любовью к России, к своему насквозь русскому герою и своими заботами и размышлениями сегодняшнего дня, которые он не отрывает от прошлого, не вычленяет их в самолюбивой отдельности и неповторимости своего времени, но, как настоящий историк и талантливый писатель, обладающий редким среди нас чувством историзма, вводит их в непрерывный поток времени, который мы условно делим на прошлое, настоящее и будущее. Замечательна эта Ваша слиянность с героем, естественна, органична. Иногда в размышлениях Вы так едины, что, не будь кавычек, не различил бы, кто говорит.

Тема Родины тут, видимо, главная. Родины и личности. Русский интеллигент и Россия. Чувство гражданской ответственности не только за то, что есть, но и за то, что было, что будет... И не только в России – во всем мире. Удивительная эта черта особенно характерна для русского писателя. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, А. Толстой – все они в своих духовных устремлениях настолько русские, что выходят за национальные рамки. Впрочем, это уж так всегда: действительно интернациональным писателем может быть только истинно национальный писатель. Во всяком случае вклад такого писателя в мировую культуру весомый. Хотя, конечно, освоение его творческ. наследия связано с серьезными трудностями. Вот Кольцова и Твардовского, например, переводить трудно, а Вознесенский с Ахмадулиной идут на любых языках.

Но я отвлекся в какую-то нелюбимую сторону мудрствования, извините, нечаянно вышло.

Хочется еще сказать о Вашей глубоководности, то есть способности глубоко погрузиться в минувшее, достать дна, как говорили у нас на Волге.

Я ведь много читаю в общем, и знаю книги, написанные изящно, мастерски, но именно таким книгам почему-то не хватает глубины, у их авторов короткое дыхание. Едва нырнет, как через минуту выныривает на поверхность и торопливо хватает воздух.

А у Вас есть и мастерство, есть «читабельность», как говорят журналисты, мечтающие стать писателями.

Много в книге интересных людей: А. Белый, С. Есенин. А. Дункан, А. Кусиков, А. Блок, Н. Крандиевская, В. Шишков, ред. «Нового мира» Полонский, Вс. Рождественский и др. Это живые люди, хотя их образы порой набросаны кратко – эскиз, сценка, небольшая картинка, но характерная, громкоговорящая, такая, что человек или виден, или верно угадывается. Побей меня бог, если Вы не будете писать т. н. чистую прозу. Запомнились некоторые точные и глубокие замечания, сказанные как бы мимоходом. Например, о крутых временах, когда государство трещит и рушится, но находятся люди, которые не поддаются панике и становятся еще деятельней, изобретательней, талантливей. В эти-то времена и экзаменуется народ! Или о первых неделях революции. «Десятки лет Россия в основной своей массе спала, а теперь проснулась и потянулась к политике. А опыта не оказалось...»

Оч. кратко и хорошо сказано о работе Толстого над статьей «Народоправство». И о патриотизме истинном – когда родина порабощена. О рождении замысла пьесы «Горький цвет». Или обращение к образу Петра I, первоначальные попытки понять новые перемены через этот образ. Точно замечание: «Люди по своей природе консервативны, они лелеют свои привычки, обычаи, сложившийся образ жизни».

Опять пошел я не по той дороге, начав перечислять все то, что мне особенно по душе. Разве перечислишь, когда нравится вся книга! Хреновый я критик, Виктор Васильевич. Но зато читатель хороший, не утративший способности радоваться удачам своих друзей. Не завистливый я, и за это себя хвалю. Да и Вам, поди, приятно: вот, мол, какой человек – прочитал мою книгу и не позабыл похвалить... себя!

Тридцатые годы А. Толстого тоже даны оч. хорошо, не говоря уже о кануне войны и военных годах, когда он поразительно много работает. Завидно! Вот бы так научиться, а? И ведь граф, голубая кровь! А жизнелюбие какое, энергия!

Это – урок нам, пишущей братии, интеллигентам в первом поколении. Хорошо, что Вы написали эту книгу, она заставит задуматься любого, внимательно прочитавшего ее, а писателя в особенности.

Но и вред, конечно, есть. Я вот написал тут по легкомыслию за две недели пять глав, а сейчас, после Вашей книги, вижу, что две главы можно зачеркнуть, а остальные три надо переписать. А ведь у меня семья, дети. На что Вы нас, моложавых писателей, толкаете!

И все-таки – спасибо Вам. Дай бог сотворить еще такую книгу.

Будьте здоровы и благополучны.

Отсюда я выезжал на заседание парткома, и очень продуктивно <...>

P. S. Здесь такие белые снега, что увы и ах! В Москве сроду не было, а в моих Люберцах и подавно. Скоро вот домой (через 9 дней) и жалко.

15.02.80 г.».

«Дорогой Виктор Вас!

Поскольку я без голоса и позвонить тебе не могу, решил вот написать.

Извини, что в поликлинике я напугал тебя своим шипением – как змей болотный: ши-ши-ши. Или как гусь встретил у двери шипом.

Два дня назад купил твою книжку « Россия – любовь моя», читать начал еще в метро, а потом в автобусе, порадовался твоей верности русским нашим истокам, общим нашим заботам, а потом дошел и до статьи о нашем дорогом тов. Жукове. Очень было приятно.

Я немного знаком с обеими статьями по первым их публикациям, в «Правде» и «Роман-газете», но они, кажется, поправлены (или это в книге они выглядят иначе?), а вторая расширена за счет разбора повести «Одни». Очень я рад, что из сборника ты выбрал именно эту повесть, прочитал ее внимательно, без предвзятости (как Вал. Солоухин) и истолковал ее именно так, как она была задумана и исполнена.

Да, солдат (недавний крестьянин, колхозник) Прохоров в определенной мере носитель основных черт русского национального характера. Он не претендует на лидера, он просто берет заботу о других на себя, кормит их, бережет, ведет с оккупированной территории к себе домой, не думая о благодарности за это, не возвеличивая себя. Гуманист (лучше сказать, человеколюбец) по своей сути, он не может иначе, и сны он видит другие, отражающие заботу и тревогу о своих спутниках, и не мечтает он о посмертной славе, не видит себя вожаком мирового табора и т. д.

Героизм и мужество его тоже лишены внешнего блеска, который я терпеть не могу, и война для него – тяжелая, противная человеческой сущности работа. Обо всем этом, как и о том, что спутники его – растерявшиеся и не очень состоятельные по сравнению с ним люди, ты сказал очень умело, тактично, умно. Дай бог, как говорится, всякому так сказать.

Не зря я эту повесть нигде не мог напечатать. Покойный Домбровский дал на нее восторженную рецензию для «Нового мира», но вывод сделал такой: зачем журналу эта сильная, отлично смоделированная повесть, которая не дает новых представлений о войне? С этим риторическим вопросом рукопись мне и возвратили. Ав «Наш совр.» и «Москве» сказали, что мы не черносотенцы.

Устаешь от глупости и трусости редакторов. Тем радостней бывает понимание профессионального критика, который знает твои писания больше пятнадцати лет и каждый новый опус встречает с вниманием и уважением работника одного цеха, коллеги, спутника в литературной нашей жизни. Кстати, не очень-то гладкой.

Спасибо тебе. Поклон и весенние пожелания здоровья и благополучия Галине Ивановне и чадам. Гордятся ли они, что у них такой надежный в доме хозяин? Пусть гордятся. Всего доброго. Обнимаю.

14.04.86. Твой Анат. Жуков».

Виктор Петелин – Анатолию Жукову.

«Дорогой Анатолий Николаевич!

Как все-таки хорошо, что ты не позвонил мне, а написал. Читать твои чеканные строки о том, что ты хорошо написал свои повести, а я угадал их смысл, знаешь, все-таки приятно.

И в то же время как это мало для меня узнать от тебя, что я могу разгадать смысл твоего сочинения. Мало, мой милый и дорогой товарищ. Мне-то кажется, что я и сам по себе чего-то стою, а оказываешься всего лишь угадывателем чужих мыслей. Ну да ладно. А Шолохов? А Булгаков? А Малашкин? И сколько мне по горбу досталось за них, за то, что их прочитал именно так, как они написали. И до сих пор грозят мне за статью «Булгаков и «Дни Турбиных», а ведь она писалась еще вон когда, в 1969 году, писалась в 1966, напечатана в 1969. А сколько я ходил в ЦК, чтобы уговорить тамошних деятелей, что Булгаков не диссидент, а хороший парень, русский патриот, но только его патриотизм сродни патриотизму Гоголя и Щедрина.

Да все это для мелочи и пустяки, а вот что я угадал твой замысел – вот что для тебя важно. Ну и то хорошо. И то ладно. Господи, написал вот эту чушь (нет у меня под рукой хорошей ручки, приходится вот стучать. Знаешь, ведь трое учеников, у них не пишет, тут же к отцу, хвать, у него хорошая ручка, как раз такая, какая им нужна. «Пап! Тебе она нужна?» Ну, конечно не нужна. «Можно?» ну и т. д.) и самому стало стыдно: что там у тебя со здоровьем-то? Выкарабкивайся, дорогой Толя, ведь никто тебе не поможет в этом случае, только сам борись за свое здоровье. Больше бодрости, а потом, когда ты одолеешь все недуги, я за тебя возьмусь, я ведь теперь зампредседателя правления литфонда по спортивно-оздоровительной работе. Важнющая должность! Кто со мной ладит, сразу здоровенькие становятся.

Обнимаю тебя, Анатолий Николаевич. Желаю тебе здоровья.

20 апреля 1986 г. Твой Виктор Петелин».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Обругал ты меня справедливо, правильно. Спасибо за искренность. Вина моя была бы значительней и неискупимей, не осознай я ее сам на другой же день после отсылки письма и не покайся тебе во втором письме. Когда я сейчас каюсь (прости, Виктор Вас), это одно, а когда я поймал себя на неприветливости сам и тут же сообщил тебе – это другое, Виктор Вас. Это – как добровольная явка с повинной, и ты, пожалуйста, учти ее при окончательном приговоре и определении меры наказания.

Второе. Поскольку все же проступок совершен, и проступок для меня не просто предосудительный, но досадный, обидный, я должен выяснить его природу, истоки.

Эгоизм и самовлюбленность? Но для меня, всю жизнь работающего на других (свои книжки приходится писать ночью, в выходные дни, в отпуске, в больнице, в санатории и т. п.), эгоизм и самовлюбленность отвратительны.

Пренебрежение к тебе? Тоже вещь невозможная, потому что я тебя братски люблю, всегда с интересом читаю твои книги, считаю серьезнейшим критиком и прозаиком, ты об этом давно знаешь, есть вещественные доказательства: письма (если ты их не выбросил), внутренняя и внешняя рецензии и, наконец, я сам, радостно улыбающийся тебе при каждой встрече, даже если в ту минуту мне худо. Так? Если так, то просьба приступить к делу. Кроме того, найдутся, наверно, свидетели, можно взять их показания.

Что же в-третьих? В-третьих, дорогой Виктор Васильевич, очевидно, что я еще не выздоровел и порядком измотан за пять месяцев болезни (то сердце вставало, то грозили не лучшим: рак, рак...).

А больные, они ведь сосредоточены на себе, готовы без конца рассказывать о своих хворях, любят, чтобы их жалели, хвалили (спасибо тебе!), обращали на них внимание. Этот временный эгоизм больного не есть эгоизм как таковой, ибо замкнутость внимания на себя самого происходит, вероятно, от включения защитных средств организма, от работающего инстинкта самосохранения – сознание оберегает больного от новых опасностей и утешает его разными знаками внимания, сочувствия, похвалы (снова кланяюсь и благодарю). Именно поэтому, прочитав твою книгу, я в первую очередь кинулся сказать о том, что меня поддержало, благодарил тебя, а о Шолохове не особенно тревожился, поскольку 1) судьба его не обделила, 2) книгу твою о нем я читал, если не ошибаюсь, еще в 1966 году, двадцать лет назад. Да и другие известные писатели не обойдены вниманием, почестями. Но дело даже не в этом. Дело в том, что написать сразу после прочтения о такой серьезной книге, где столько имен, показан актив нашей современной лит-ры, я просто пока не в состоянии. Во втором письме я коснулся некоторых имен, но это скорее для того, чтобы ты знал: книга прочитана сразу же, как и прежние твои книги, где обо мне не было ни слова, и я так же радуюсь ее выходу.

Ну ладно, чего размазывать. Письма не лучший способ общения. Вот, бог даст, выздоровлю – повидаемся, и ты мне врежешь сполна. А я буду обороняться, если сумею. Я еще не могу говорить (при крайней необходимости – 30 слов в сутки, строгий лимит, ошалел от химии, уколов, вливаний в гортань, горькой травы чистотела)... И голос сиплый, как у сифилитика, исчезающий... А сердце работает под сустаком и нитронгом. Будь ты здоров, поклон Галине Ивановне и чадам. Твой А. Жуков.

Сегодня возвратился с процедуры и купил сборник русских народных песен с клавиром, полистал в автобусе – такое богатство, сколько у нас драгоценного. Жив буду – петь буду, а дочь станет аккомпанировать. Приедешь послушать? Приезжай, не сердись».

«Дорогой Виктор Васильевич!

Верно говорят, поспешишь – людей насмешишь. Вот и я вчера с ходу откликнулся на твою книгу, увлекся нашим дорогим товарищем Жуковым и о главном забыл – эгоист несчастный.

А главное в твоей книге, конечно, то, что Россия – любовь твоя, наша любовь, и мы в ней малые частички, составляющие ее атомы, а то и меньше. Большое же, основное – это общие наши заботы, в которые ты вглядываешься и, оценивая по ним, отбираешь нас в свой российский колхоз (литературный).

Словом, следя за современным литературным процессом в целом, ты вычленяешь какие-то характерные тенденции, имена, достижения нашего времени и по-хозяйски возвращаешь литературе несправедливо забытых или обойденных вниманием критики писателей. К стыду своему я ничего не читал у Але-дра Яковлева, пропустил Дмитрия Зорина «Русская земля», которых ты оцениваешь как серьезных, значительных писателей. Сделано это доказательно, придется вот читать, несмотря на занятость и хвори.

Самое сильное в книге – литературоведческий очерк о Булгакове, точнее, два очерка: «М.А. Булгаков и «Дни Турбиных» и «Счастливая пора». Написаны они с большим интересом, с волнением и могут стать основой будущей книги о Булгакове. Если, конечно, ты захочешь ее написать.

Очень хорошо, что ты поддержал Сашу Зеленова. Он оценивает себя очень скромно, в особенности как писателя, но человек он способный и работник хороший, профессиональный. Основное свое время он ухлопал на других, на чтение рукописей и редактирование, а будь он такой же смелый, как, например, наш дорогой товарищ Петелин, он смог бы сделать пусть не столько, сколько ты, но значительно больше, чем успел сделать. Но сейчас он, слава богу, работает, пишет роман и похвальное твое слово старается оправдать.

Виктора Потанина тоже хорошо поддержал. А вот про Алексина что-то я не нашел – его же в «Роман-газете» хотят издавать, он академик педагогических докук, ты сам говорил, что Ганичев гордится им как автором своего массового издания.

Ладно, разговорился я, отнимаю у тебя драгоценное время. В общем добрая получилась книжка, интересная. И поучительная для нас. Вывод я для себя сделал такой. Когда в душе у тебя живет твоя родина и ты работаешь с этим чувством, случайных публикаций у тебя не будет или будет очень мало. А если так, то и 15 – 20-летней давности газетные статьи не пропадут, но будут работать так хорошо, как они работают у нашего дорогого товарища ПЕТЕЛИНА.

Будь здоров и благополучен. Гал. Ив. и чадам поклон.

15.04.86. Твой А. Жуков».

5. Лев Тодоров, профессор. «Шолохов и Булгаков всегда со мной»

Михаил Булгаков. Собрание сочинений: В 8 т. / Составление, вступительные статьи к каждому тому, комментарии Виктора Петелина. М.: Центрполиграф, 2004.

В. Петелин. Жизнь Шолохова. М.: Центрполиграф, 2002.

Михаил Шолохов. Письма 1924 – 1984. Жизнеописание в документах. М.: Советский писатель, 2003. Вступительная статья, составление и комментарии Виктора Петелина.

Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников: В 2 книгах. М.: Центрполиграф, 2005. Автор вступительной статьи, составление и комментарии В.В. Петелина.

Удивителен XXI век... Сколько разнообразных книг выходит по литературе, по искусству, по истории, по философии – только успевай следить за продажей в книжных магазинах. А сколько споров, полемики по различным вопросам... Вот например...

Хронология? Или импровизация?

На Московской книжной ярмарке 2005 года издательство «Центрполиграф» представляет читателям собрание сочинений Булгакова в восьми томах. Превосходное оформление, прекрасная бумага, к каждому тому – обстоятельная вступительная статья и комментарии известного ученого и писателя В. В. Петелина – по всему чувствуется, что издатели и составитель работали с любовью над этим изданием. Но сегодня даже этим изданием не особенно удивишь читательский мир: столько двух-, трех-, четырехтомников, даже восьмитомник в издательстве «Азбука-классика», вышло в различных изданиях; пожалуй, ни один русский писатель не издавался столько раз в последние годы, как Булгаков, что вполне естественно и закономерно.

Уже несколько лет назад исследователи и биографы заговорили о «бессистемной» публикации М.А. Булгакова и старались придать своим публикациям научный, так сказать, характер. Возьмем два эти восьмитомника – в издательствах «Азбука-классика» и «Центрполиграф». Две эти публикации выявили и два принципиальных, отличных друг от друга, подхода к составлению и изданию собраний сочинений писателя: тематический и хронологический. «Тематический принцип составления ущербен в том, – писал Виктор Петелин в первом томе недавно вышедшего в свет восьмитомника, – что некоторые произведения Булгакова не «влезают» в определенную тему, такие, как «Багровый остров», «Налет», «Китайская история», «Батум» и, наконец, роман «Мастер и Маргарита».

Хронологический принцип предоставляет возможность дать полного Булгакова, показать всю его творческую жизнь в хронологической последовательности, дабы читатель мог понять, что наряду с гениальными, пророческими произведениями ему приходилось писать и чуть ли не каждодневные фельетоны и корреспонденции на «злобу» дня, зарабатывая себе на хлеб насущный.

Впервые такое издание вышло в издательстве «Голос» в Москве: Собрание сочинений в десяти томах (1995 – 2000), в которых были учтены итоги исследовательской и издательской деятельности русских ученых (составление, вступительные статьи, комментарии – В.В. Петелина (Т. 1.С. 80-81).

Все произведения здесь публикуются в строго хронологическом порядке для того, чтобы читатели сами могли следить, как возникают у художника те или иные образы, темы, оценки тех или иных событий, исторических деятелей, окружающего мира вообще.

Кроме того, составитель и издатель, положив в основу издания хронологический принцип публикации, могут дать все произведения писателя, даже те, которые по своему тематическому многообразию не умещаются в прокрустово по принципу отбора.

Вспоминаю в связи с этим давнее письмо К.П. Пятницкого A.M. Горькому: «Недавно мы толковали с Владимиром Александровичем об издании Ваших сочинений и сошлись на одной мысли. Их следует расположить в хронологическом порядке. Тогда читатель может следить за духовной эволюцией автора. Тогда видно, как постепенно рос и крепнул талант. Для Вас это будет выгодно. Хорошо было бы к каждому рассказу приложить хотя бы краткое примечание, когда и где он впервые напечатан» (Переписка A.M. Горького. С. 86 и др.).

А вот другое издание... Противоречивые чувства и мысли одолевали меня при знакомстве с собранием сочинений М.А. Булгакова в восьми томах (СПб.: Азбука-классика, 2002): с одной стороны, заметна большая работа составителя В.И. Лосева, его подробнейшие историко-литературные и текстологические комментарии, его неустанные поиски новых архивных данных, а с другой – гибельное увлечение тематическим принципом собрания сочинений повлекло за собой невосполнимую утрату целого ряда весьма значительных художественных произведений, без которых просто невозможно представить себе творческий путь М.А. Булгакова.

Вызывает удивление утверждение, с которым В.И. Лосев заявляет, что хронологический принцип не позволяет и даже не предполагает «глубокого тематического исследования произведений писателя», что «в основу будущего академического собрания сочинений должен быть положен тематический принцип», только такой подход «создает предпосылку к целенаправленному, углубленному исследованию основных направлений творчества писателя и отдельных тем» (Т. 1. С. 7).

«Азбука-классика» и составитель заявляют, что «предприняли попытку издания собрания сочинений М. Булгакова преимущественно по тематическому принципу, что в корне отличает это собрание от других важных изданий» (Т.1. С. 8).

Действительно «в корне отличает» – в восьми томах не нашлось места для пьесы «Багровый остров» и для либретто опер «Черное море», «Минин и Пожарский», «Петр Великий» и «Рашель», что существенно обедняет творческий путь писателя, сужая многоцветность его художественной палитры.

Вызывает недоумение иной раз и расположение произведений: почему, в частности, том автобиографической прозы назван «Записки покойника» и почему «Записки юного врача», написанные и опубликованные автором во второй половине 20-х годов, предшествуют приключениям доктора, написанным в самом начале своего пути. Почему в третьем томе под названием «Дьяволиада» «Похождения Чичикова» предшествуют «Неделе просвещения» и «Торговому Ренессансу» и т. д. и т. п.

Так что тематический принцип больше создает основу для недоуменных вопросов, чем «предпосылку к целенаправленному, углубленному исследованию основных направлений творчества писателя».

Иное впечатление производят восемь томов, которые составитель Виктор Петелин выстраивает по хронологическому принципу. Начинается с очерка «Грядущие перспективы», с яростной полемики против Троцкого и Красной Армии, написанного в 1919 году и защищающего основные человеческие ценности, и кончается романом «Мастер и Маргарита» и письмами последних дней, завершающими весь его творческий путь. Тут можно исследовать и тематические аспекты, и художественные особенности, и жанровое своеобразие фельетона, очерка, рассказа, повести, романа. В обстоятельных вступительных статьях к каждому тому прослежен весь творческий путь писателя, а в комментариях даны конкретные указания по сложным вопросам текста.

Виктор Петелин не впервые представляет свои издательские проекты. Сначала он издал шесть томов М.А. Булгакова в издательстве «Современник», в том числе и «Письма» в 1989 году (вместе с В.И. Лосевым); затем издательство «Голос» опубликовало М.А. Булгакова в десяти томах (1995 – 2000).

В.И. Лосев, анализируя «Белую гвардию», сожалеет, что не все выдающиеся исторические события вошли в роман. Вполне возможно, что если бы Булгакову разрешили, то он бы написал и про убийство генерала Келлера, а не только немецкого фельдмаршала Эйхгорна. Граф Келлер – единственный генерал, оставшийся верным императору Николаю II, а с империей Булгаков был крепко связан. Этого события Булгаков не мог пропустить, а пропустил. Ни Келлер, ни Алексей Турбин, который якобы озвучил взгляды Келлера, ни сам Булгаков не описывают стержневого события, от которого пошли все события в романе. В.И. Лосев предлагает «коренную реконструкцию текста романа в соответствии с авторской волей, выраженной в сохранившихся рукописях». Это будет потом, когда отыщутся последние главы авторской корректуры. Тогда будут возможны «решительные текстологические изменения» романа, «ибо именно эта корректура может многое изменить в наших представлениях о каноническом тексте романа» (Т. 1. С. 12). Как видим, нам еще грозят «коренной реконструкцией теста романа «Белая гвардия». А дело все в том, что Булгаков задумал свой роман как трилогию, первая книга была написана и на две трети опубликована в журнале «Россия». Редактор торопил его с окончанием романа, но Булгаков задержал рукописи, послал только тогда, когда журнал фактически прекратил свое существование, а редактор был отправлен в Германию на чиновничью службу. Завершая роман для парижского издания, М. Булгаков многое понял и решительно сократил роман, оставив только один том. Можно по-разному понимать мотивы сокращения романа, цензура и пр., но в Париже была издана «Белая гвардия» в авторской редакции, и реконструировать текст романа просто непозволительно, все находки текста нужно публиковать как варианты романа в комментариях.

Вот почему все исследователи и издатели берут текст романа «Белая гвардия» по изданию: Мих. Булгаков. Дни Турбиных (Белая гвардия). Париж. Т. 1. 1927; Т. 2. 1929. В России этот текст с устранением неточностей опубликован в 1966 году.

Так что у читателей большой выбор – читать своего М. Булгакова.

Книги о мятежном писателе

И среди этой многообразной литературы одна за другой выходят книги Виктора Петелина. «Жизнь Шаляпина» в двух томах (2000, 2004), «Жизнь Булгакова» в трех изданиях (2000, 2003, 2005), «Жизнь Алексея Толстого» (2001), «Жизнь Шолохова» (2002), а если к этому добавить «Письма» и «Михаил Шолохов в воспоминаниях», то просто хочется руками развести от удивления. Весь XX век вошел в эти книги, емкие, глубокие, содержательные. Какое разнообразие имен, серьезных, значительных, является перед нами – Алексей Толстой, Вячеслав Иванов, Иннокентий Анненский, Николай Гумилев, Анна Ахматова, Всеволод Мейерхольд, Константин Станиславский, – всех перечислить мне так и не удастся, их слишком много, каждый из них глубок и разнообразен. В. Петелин скрупулезно высвечивает каждого, дает их портреты, их разнообразные отношения в литературном быту, в литературном движении, выделяя новаторские черты чуть ли не каждого их них. Булгаков, Шолохов – у каждого своя жизнь, со своими именами и своими проблемами, острыми и, кажется, неразрешимыми... «Шолохов всегда со мной» – так назвал свою статью о Шолохове Виктор Петелин.

Знаю Виктора Петелина с давних пор, со студенческой и аспирантской поры в МГУ им. М.В. Ломоносова, который он с отличием закончил и был рекомендован в аспирантуру; знаю его характер, прямой и неуступчивый, целеустремленный, добивающийся своей цели. Обучаясь в аспирантуре, он вызвался написать диссертацию о творчестве М.А. Шолохова, но оказалось, что Л. Якименко только что закончил свою работу о «Тихом Доне» и передал в издательство «Советский писатель», а В. Апухтина – о «Поднятой целине». Ему предложили написать о Ф. Гладкове, писатель только что получил Сталинскую премию, имеет популярность, можно было быстро написать и защитить. В. Петелин прочитал многие произведения Ф. Гладкова и решительно отказался писать о нем. Тогда А.И. Метченко предложил ему написать об И. Эренбурге, тоже лауреат, популярен, но В. Петелин решительно, сразу, без раздумий, отказался и от этого варианта.

Счастливый случай выпал на его долю: ему поручили выступить в качестве оппонента на защите одного из дипломов, но работа оказалась очень поверхностной, в ней очень много было ссылок на только что вышедшую книгу Л. Якименко о «Тихом Доне». В этой книге, с точки зрения В. Петелина, было так много несуразностей и ошибок, что он в бескомпромиссном порыве молодости готов был и дипломную работу «зарубить», если бы не мудрый и тактичный заведующий кафедрой А.И. Метченко.

После этого В. Петелин вновь пришел к А.И. Метченко и предложил свою тему исследования – «Человек и народ в романах М.А. Шолохова» (впоследствии она вошла в книгу «Гуманизм Шолохова»). Так началась длительная полемика вокруг имени М.А. Шолохова и его произведений. Думаю, В.В. Петелин выиграл эту нешуточную битву.

А все началось с того, что научный руководитель профессор А.И. Метченко еще в 1956 году в журнале «Новый мир», № 12, отметил первый «труд» В.В. Петелина, прочитав диссертацию и выделив в ней малюсенькую часть: «Попутно отмечу, что тот же упрощенно социологический подход к явлениям искусства наложил свою печать на изучение функции пейзажа в наиболее поэтических произведениях советской литературы. Прав молодой исследователь творчества М. Шолохова В. Петелин, критикуя некоторые последние работы о Шолохове за схематическое освещение в них функции пейзажа в «Тихом Доне»...» (Новый мир. 1956. № 12. С. 227).

Статью «Два Григория Мелехова» В.В. Петелин напечатал в журнале «Филологические науки», 1958, № 4, в рубрике «Дискуссии и обсуждения», но где только автор не был с этой статьей: в «Литературной газете», в «Молодой гвардии», в «Знамени», в «Октябре», в «Доне», повсюду отказали.

«При всех ошибках, совершаемых им, при всех его противоречиях, – начинает свою статью В. Петелин о Григории Мелехове, – в нем даже в самые критические моменты не иссякают душевные качества, вызывающие наше сочувствие: честность, искренность, мужество, правдивость и прямота. В литературоведении и критике возникает совсем иной образ, далекий от того, кого так любовно и щедро М.А. Шолохов воссоздал на страницах романа».

А логика предшественников В.В. Петелина очень проста: что-то процитировать, а самое существенное в пейзаже, во внутреннем монологе, в несобственно-прямой речи, в портретных характеристиках, в прямой и косвенной речи опустить, как бы этого не заметив. А В.В. Петелин исследовал полный текст, ничего не опуская в размышлениях и поступках главного героя романа.

Ни один из руководителей средств массовой информации не мог взять на себя ответственности напечатать такую статью. В книге «Счастье быть самим собой» В. Петелин вспоминает, как А.Г. Дементьев, в то время главный редактор журнала «Вопросы литературы» (куда пошел В. Петелин по совету Федора Абрамова, которому поведал о своих злоключениях), трижды читал статью и трижды отклонил ее публикацию в своем журнале. А журнал только что открылся и очень нуждался в молодых авторах.

Обратили на эту статью внимание В.В. Гура и Ф. Абрамов: «Несколько в стороне от этой дискуссии стоит статья В.В. Петелина «Два Григория Мелехова» (Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1958. № 4. С. 124 – 138). Автор ее считает, что на страницах «Тихого Дона» нарисован совершенно положительный характер Григория, а в книгах исследователей этого романа, с помощью какой-то специальной «обработки» его текста, создан другой, отрицательный персонаж...» (Гура В.В., Абрамов Ф.А. М.А. Шолохов. Семинарий. Изд. второе, дополненное. Л., 1962. С. 131 – 132. (Выделено мною. – Л. Т.)

Потому и стояла эта статья В.В. Петелина «несколько в стороне», оттого что в ней «нарисован совершенно положительный характер Григория», трагический, как и в «Тихом Доне», «когда не знаешь, куда идти...».

В книге В. Петелина были, конечно, и недостатки. 21 августа 1966 года Владимир Карпенко, автор исторических романов о Гражданской войне, отмечая положительные стороны книги, тут же добавил: «...Не думаю, чтобы захлебывающиеся строки по душе приходились самому имениннику; наверняка он отвесит земной поклон тому, кто скажет о его творчестве ядреное, смачное, но правдивое слово. От нашей маленькой ячейки автору «Гуманизма Шолохова» большое спасибо».

О книге В. Петелина «Гуманизм Шолохова» высказывались в беседах при встрече Николай Шундик, Григорий Коновалов, Анатолий Иванов, Петр Проскурин, Константин Воробьев, Виталий Закруткин, Михаил Алексеев, Кузьма Горбунов, всех не перечислить... Вот лишь отзыв Василия Белова, приведенный в книге «Счастье быть самим собой». В. Белов долго колебался, писать письмо или нет, но наконец написал:

«А книжку твою я читал. Не писал об этом, потому что не хотелось заводить разговор, так как больно говорить об этом. Поскольку ты настаиваешь – говорю. Книга мне не понравилась. То есть не понравилась относительно. Относительно творений Якименко, Гуры и Ко – книга, на мой взгляд, великолепна. Особенно в смысле Мелехова. Но это так мало! Мало, недостаточно! По сути дела ты смыкаешься с ними в отступлениях, в общей трактовке, хотя и прорывается на многих страницах настоящая правда. Ты здорово дал по мозгам этим критикам, для которых Гришка – олицетворение собственничества, дикости, которые боятся и ненавидят его. Но далеко ли ты ушел от этих критиков? Не обижайся, но я не могу иначе, слишком все для меня больно. Те критики, все подряд, противопоставляли Мелехова народу. Ты же шагнул немного вперед: для тебя Мелехов – типичный представитель части народа. Для меня же Мелехов – олицетворение не какой-то определенной части (скажем, казачества), а всего народа. Вот и весь секрет того, почему книга мне не понравилась. Я убежден, что сила «Тихого Дона» в этом трагизме, трагизме размеров общенациональных. И в этом смысле «Целина» в подметки не годится «Тихому Дону». В «Целине» Михаил Александрович достиг блистательной художественности, блистательной формы при содержании ограниченном, навеянном весьма преходящими явлениями и идеями. (Помяни мое слово: пройдет десяток-полтора лет, и то, что делалось в деревне начала 30-х годов, будет считаться ошибочным.) В этой ситуации (что в «Целине») было не меньше трагизма, чем во время гражданской войны, но Шолохов смазал этот трагизм. Если автор «Тихого Дона» велик и недосягаем, то автор «Целины» почти не выделяется в ряду прочих и отнюдь, впрочем, не маленьких художников.

Вот из чего я исхожу в оценке твоей книги о Шолохове. Можно считать ошибочными (а Ошанин счел бы кулацкими) эти мои мысли, но надеюсь, в неискренности ты меня не упрекнешь...» (В. Белов – В. Петелину в письме 25.12.1967 г.).

Напоминаю об этих давних страницах нашей отечественной истории просто потому, что в дальнейшем о Григории Мелехове и о М. Шолохове почти то же самое писали, но редко-редко ссылались на работы В.В. Петелина, а жаль... Лишь Константин Прийма в своих книгах ссылался на первородство Виктора Петелина, положившего начало новой трактовке многих вопросов в шолоховедении.

Двухтомник «Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников» (около 130 п. листов) производит огромное впечатление своей продуманностью, точностью материалов, своим подлинно гуманистическим взглядом на возникшего, превосходно начавшего и глубоко трагического писателя нашего времени, раскрывшего подлинные причины Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны и показавшего в сложных психологических переживаниях истинную тягу героев романа – жить в мире и заниматься своим трудом, растить детей, радоваться их радостями и переживать их горести и несбывшиеся надежды.

Сколько споров возникло за последнее время о «Поднятой целине», а ведь мы, в сущности, не знали главного. Лишь в последние годы узнали, что Шолохов встречался с есаулом Сениным, прототипом Половцева. Сам М. Шолохов нигде об этом не говорит, но в воспоминаниях Михаила Обухова «Незабываемые встречи» есть эпизод о посещении М. Шолоховым бывшего есаула Сенина в тюрьме: «Обычно Михаил Александрович был скуп на слова, предпочитал слушать других и, надо сказать, на разговор умел вызвать. Но как-то, с трудом сдерживая волнение, он сказал:

«Только что был в окружном управлении ОГПУ на свидании с бывшим есаулом Сениным... Разговаривал с ним в тюремной камере, – продолжал Шолохов, – смотрел на него и думал: скоро этого человека не будет. И Сенин отлично знает, что в ближайшие дни его ждет расстрел».

Сенин, которого Шолохов под собственным именем вывел в «Тихом Доне», в дни коллективизации пытался организовать контрреволюционный мятеж среди казаков на Верхнем Дону. Он явился прототипом Половцева из «Поднятой целины». «Правда, – вспоминает Обухов, – как мне рассказывали очевидцы из Вешенского, когда его арестовали, он не успел сделать ни единого выстрела, совсем не так, как в «Поднятой целине». Но ведь это же Сенин, а не шолоховский персонаж Половцев! Весь вечер Михаил Александрович, видимо, находился под впечатлением своего свидания с бывшим есаулом. Он все время сосал трубку, был молчаливей, чем даже обычно. Лишь изредка вставлял фразы в по обыкновению оживленную речь Бориса Озимого. И в этих скупых репликах не было характерного, так свойственного Шолохову разящего остроумия. Больше того – отдельные фразы были сказаны без всякой видимой связи с тем, о чем шла речь. А в конце вечера он коротко все же сказал нам: «Не хотели разрешать мне свидания с Сениным, но я настоял на своем, доказывал, что это один из персонажей «Тихого Дона»...»

М. Обухов заметил, что после посещения есаула Сенина Шолохов в чем-то весьма существенном изменился, что-то произошло в нем самом. Шолохов не раз бывал накануне смертельной опасности, сам не раз думал о жизни и смерти, попадая в критические ситуации. Вот почему так тяжко переживал близкую кончину одного из своих будущих персонажей. Вот почему Шолохов был так задумчив и молчалив. И не случайно В. Петелин в своих комментариях привел истинное положение дел. Ведь Сенин не только не выстрелил при аресте, но у него и группы-то в сущности не было и оружия. По сведениям историков, у этой «белогвардейской банды» во главе с А.С. Сениным обнаружили: «револьвер – 1, берданок – 2, шашек – 1, охотничьих ружей – 2».

На допросах в ОГПУ А.С. Сенин честно и правдиво рассказал о том, что с началом коллективизации у него «возникли серьезные сомнения в правильности проводимых мероприятий, связанных с коллективизацией Советской властью», ему казалось, что почва для восстания созрела, казачество его поддержит, ведь столько знакомых не согласны с принудительной административной коллективизацией крестьянских хозяйств, с перепрыгиванием от сельскохозяйственной артели непосредственно к коммуне во время сплошной коллективизации, он – за «предоставление полной инициативы и свободы хозяйственной деятельности хлеборобу». «По моему мнению, кулак приносил пользу, продавая государству свой хлеб», – признавался бывший есаул А.С. Сенин. Думаю, что в разговоре с М.А. Шолоховым он говорил то же самое, что и на допросах в ОГПУ. 28 декабря 1930 года А.С. Сенин и семь его единомышленников были расстреляны.

Но это только часть разговора о «Поднятой целине». В июле 1954 года, когда М.А. Шолохов начал работу над второй книгой романа, ему позвонила преподаватель Ленинградского университета М.И. Привалова и попросила принять ее: она приехала на Верхний Дон после выхода в свет исправленного издания «Поднятой целины» сравнить язык нового издания с верхнедонскими говорами, сравнить «проблему взаимоотношений языка индивидуально-авторского, диалекта и литературного языка». Но, работая в Вешенском и Базковском районах, М. Привалова увидела столько недостатков в работе тружеников, что решила высказать свои недоумения М.А. Шолохову как депутату Верховного Совета СССР.

Позвонила, Шолохов назначил встречу на 31 июля. Среди множества вопросов, которые были обсуждены при встрече, о голоде, и механизации, и других недостатках снабжения, М.И. Привалова задала и такой вопрос:

« – Михаил Александрович, значит, нелегко вам заканчивать вторую книгу «Поднятой целины»?

– Ну, почему нелегко? Я закончу. Ведь рамки романа у меня ограничены тем же тридцатым годом. (С улыбкой.) Это новая своеобразная форма романа: все содержание ограничено одним годом. Будут еще одна-две смерти и никаких свадеб... А вообще-то дальше о колхозах писать почти невозможно... (Выделено мною. – Л. Т.)

– Вы полагаете, Михаил Александрович, что, может быть... так много было ошибок при проведении коллективизации?

– (После паузы.) А что такое ошибка? Ошибка – это отклонение, непреднамеренное отклонение от правильного, прочно установленного, а кто же знал, где это правильное, как надо правильно? Понятно и ясно было только одно: старая деревня на всей огромной территории нашей страны, та старая деревня, которую с таким лирическим надрывом оплакивал Сергей Есенин, – она не могла не только дальше развиваться, она просто не могла дальше существовать в своих старых формах... И дело не только в том, что она продолжала бы порождать злейшие капиталистические элементы – кулачество, она не могла развиться в крупные, мощные хозяйства, которые только и могли бы приобретать и применять машины для обработки земли. Та старая деревня неизбежно стала бы трагическим тормозом в развитии всей экономики нашей страны. – Михаил Александрович замолчал. Пауза длилась, казалось, довольно долго. Что-то горькое и даже тревожное отразилось на его подвижном лице. После паузы он снова заговорил, словно сам с собою, забыв о собеседнике: – Я сказал, что это положение общерусское, даже общесоюзное, но ведь в какой-то мере существует некоторая общая тенденция, если хотите, и общеевропейская... Да, да! Общая для всех развитых стран. Вы посмотрите, как чудовищно растут города во всем мире. А за счет чего идет этот рост? Главным образом за счет переселения в города сельского населения. Там это за счет разорения мелких фермеров. А разве не ясно, почему разоряются мелкие фермеры там? Их вытесняют крупные капиталистические латифундии и прочие капиталистические хозяйства с наемной рабочей силой, оснащенные машинами... Иначе говоря, идет мировой процесс, как бы это сказать, подтягивания сельского производства по методам его ведения к промышленности! Мы, разумеется, не могли допустить такого стихийного роста крупных кулацких хозяйств, а иного способа нет: либо кооперация, либо рост кулацких хозяйств, которые смогли приобретать и применять машины для обработки земли... Да ведь следует еще вспомнить, что отлив населения из села начался еще до коллективизации. Индустриализация страны требовала огромного количества рабочих рук... Так что без коллективизации сельского хозяйства, как и без индустриализации, без крупной промышленности, мы не смогли бы выстоять и победить в минувшей чудовищной войне! Мы не смеем этого забывать! Да, этого мы не смеем забывать ни на одну минуту!

Все это говорил Михаил Александрович чрезвычайно серьезно, с глубочайшим пониманием общегосударственных задач» (Михаил Шолохов в воспоминаниях... М.: Центрполиграф, 2005. С. 212 – 213). И крепко запомнилась фраза МА. Шолохова: «А вообще-то дальше о колхозах писать почти невозможно...»

Часто в студенческой аудитории задают мне вопрос: почему М.А. Шолохов «уложил» свой роман в 1930 год, ведь он мог продлить существование своих героев в 1932 – 1933 годы, когда развернулась подлинная трагедия в колхозном крестьянстве, когда при хороших сборах урожая в селе начался голод, люди умирали на ходу, падали лошади от голода и небрежного ухода за ними со стороны крестьянства. Создалась трагическая ситуация, которую Шолохов обошел своим вниманием, явно приукрасив, как говорят ныне ярые антишолоховеды, реальные обстоятельства. Я не цитирую вопрос, а просто излагаю в общей форме студенческий интерес грамотных и начитанных студентов, прочитавших письма Шолохова Сталину и многое узнавших о том времени из текущей литературы.

Вопрос интересный, ключевой, и Шолохов почти полностью согласен с этими студентами – «дальше о колхозах писать почти невозможно». А в письме к Андрею Плоткину в конце 1933 года, когда казаки чуточку стали забывать о страшном начале года, о пытках, которым они подвергались во время невыполнения хлебосдачи, о том, что Плоткин, добиваясь признания, сажал колхозников на горячую лежанку, подливал воду под сидящего, тот орал от беспомощности, а потом его же выводили на мороз, потом снова на лежанку и снова подливали воду (Плоткин, как и другие, были строго наказаны за эти «способы» руководства колхозным строительством), писал о том, что мало что изменилось в колхозах: «Дела в районе текут и меняются: нынче плохо, завтра хорошо, послезавтра плохо, на следующий день опять хорошо. Все идет, как в сказке про белого бычка. Вертится этакое колесо, на одной половине надпись «хорошо», на другой «плохо». Неизвестно, когда колесо остановится и на какой подписи... Так и в Вешках: «никому и ничего». В том числе и в твоей вотчине дела не нарядны. Зажиточная жизнь не удалась в этом году. Я, признаться, сомневаюсь в том, что она придет в следующем (выделено мною. – Л. Т.). Но этак годика через три-четыре непременно. Верую!» (Михаил Шолохов. Письма 1924 – 1984. Жизнеописание в документах. М., 2003. С. 224).

«Верую!» М. Шолохова имеет существенное значение в его воззрениях, он действительно верил, что социалистические идеи непобедимы, но столько нужно для этого бескорыстного стремления, что это – увы! – не удалось осуществить: начались аресты его друзей, вешенских коммунистов, он вступился за них, писал письма Сталину, доказывая их честь и бескорыстие. Оправдали друзей, выпустили их на волю и дали прежнюю работу, но потом тучи сгустились и над его судьбой, обвинили в предательстве, снова заседание Политбюро, снова оправдали, а клеветников решительно осудили, а потом – война, которая полностью разрушила колхозную жизнь, выгребая чуть ли не до последнего зернышка весь крестьянский урожай – требовала война... А после войны начался неостановимый процесс – молодые люди стали уходить из станиц, из хуторов, некоторые хутора просто исчезали, а станицы переполнялись ненужными людьми... М. Шолохов в своих выступлениях часто об этом говорил, указывал на эти процессы, но объективный процесс не остановишь... Так возникли безлюдные хутора, а земля-то здесь богатейшая. «Зажиточная жизня не удалась» – вот основной вывод из романа М. А. Шолохова, слишком рано началась эта коллективизация, не вовремя, слишком много жертв было принесено к алтарю Отечества, государство получало хлеб и другие продукты, а человек обессилел в этой борьбе, надорвался, а война опустошила его... «Дальше о колхозах писать почти невозможно», а если писать, то непременно надо показать неприглядные стороны коллективизации, трагический надрыв крестьянина, увидевшего реальные и скорбные плоды своего титанического труда. Возможно, Шолохову приходили эти мысли, когда он задумывал писать вторую книгу «Поднятой целины» еще до войны, обещал журналам осуществить свой замысел, а журналы давали обещания своим читателям, но закончил свой роман М. Шолохов только в 1960 году. А в 1933 году Шолохов, сообщая Сталину чудовищные распоряжения партийного руководства области, бескомпромиссно писал, что для выполнения плана по хлебозаготовкам уполномоченные обкома и райкома выгребали у крестьянина все до зернышка, даже 15% процентов аванса, полученных казаками за свой труд. Кто не сдал свою норму, того с семьей выселяли из домов, люди бродили по улицам, многие замерзали, а тех сердобольных, которые пускали «погреться», тоже выселяли.

«Я видел такое, – писал Шолохов Сталину, – чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяженского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми? Мне казалось, что это – один из овчинниковских перегибов, но в конце января или начале февраля в Вешенскую приехал секретарь Крайкома Зимин. По пути в Вешенскую он пробыл два часа в Чукаринском колхозе и на бюро РК выступил по поводу хода хлебозаготовки в этом колхозе. Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки – «Сколько у тебя выселенных из домов?» – «Сорок восемь хозяйств». – «Где они ночевали?» – Секретарь ячейки замялся, потом ответил, что ночуют, мол, где придется. Зимин ему на это сказал: «А должны ночевать не у родственников, не в помещениях, а на улице!» После этого по району взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать. В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках матери. Сама мать обморозилась. Женщину эту выселял кандидат партии – работник Базковского колхоза. Его после того, как ребенок замерз, тихонько посадили в тюрьму. Посадили за «перегиб». За что же посадили? И если посадили правильно, то почему остается на свободе т. Зимин? Число замерзших не установлено, так как этой статистикой никто не интересовался и не интересуется; точно так же, как никто не интересуется количеством умерших от голода. Бесспорно одно: огромное количество взрослых и «цветов жизни» после двухмесячной зимовки на улице, после ночевок на снегу уйдут из этой жизни вместе с последним снегом. А те, которые останутся в живых, – будут полукалеками...» (Письма. С. 199 – 200). А далее М.А. Шолохов перечисляет шестнадцать пунктов «перегибов», в ходе которых люди с ненавистью вспоминали этот период коллективизации. Конечно, письмо Шолохова Сталину сыграло свою роль – перегибщики были строго наказаны, а казаки получили хлеб и продукты. «Простите за многословность письма, – писал М. Шолохов. – Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины» (Письма. С. 20). М. Шолохову тогда показалось, что это действительно «перегибы», которые быстро можно исправить, но чутье художника так и не позволило ему вернуться к этому времени... Уж слишком горька была правда.

Весьма интересна история сборника В. Петелина «Михаил Шолохов. Письма 1924 – 1984. Жизнеописание в документах» (М.: Советский писатель, 2003). Известный журналист Виктор Кожемяко взял интервью у заведующего отделом новейшей русской литературы ИМЛИ A.M. Ушакова, который прямо и открыто заявил, что сборник «Письма» М. Шолохова – «новый этап в изучении жизни и творчества великого писателя, свода их не было. И вот теперь мы имеем первое в таком объеме научное издание писем Михаила Александровича Шолохова. Проведена большая работа по сбору их». «А вот почти одновременно, – спрашивает В. Кожемяко, – с томом писем, выпущенных вашим институтом, вышли шолоховские письма в издательстве «Советский писатель», подготовленные доктором филологических наук Виктором Васильевичем Петелиным». Самое удивительное в том, что A.M. Ушаков представил дело так, будто В.В. Петелин делал том писем параллельно с институтским: дескать, он работал у нас, но в общую работу не вписался, «коллективная работа предполагает, что все найденное несут в общий сусек», а он хотел работать самостоятельно, как «хуторянин». Но все равно «порадуемся», что вышла «наша книга плюс эта...».

Виктор Петелин в предисловии к «Письмам» подробно рассказал всю историю работы над сборником: «Готовить сборник я начал в качестве ведущего научного сотрудника ИМЛИ, но душная атмосфера, созданная в институте, не позволила завершить эту работу: в планах ИМЛИ на подготовку «Писем» отводился лишь один год – 1996; в 1997 – 1999 годах я вынужден был по планам ИМЛИ заниматься совсем иными темами. Так что пришлось на этот сборник потратить все свободное время, выходные, отпускные месяцы, а меня теребили, торопили, ставили отчеты, отчеты с пристрастием, словно не понимая тех громадных трудностей, стоявших передо мной; но составитель не жалеет об этом: любовь к Шолохову, его подвигу, его гению, его личности влекла меня в архивы в поисках чего-то нового...»

И В. Петелин действительно за год собрал более четырехсот писем, сборник прочитали Ю. Прокушев и П. Палиевский, высказали серьезные замечания. В. Петелин вновь работал уже в свое, свободное от ИМЛИ время. Подал заявку в РГНФ, заключил договор на издание сборника. Сборник прочитали А.М.Ушаков, И.В. Корниенко, Л.Д. Громова, С.Г. Семенова. Решили, что сборник готов на обсуждение на Ученом совете ИМЛИ. Представляя сборник «Писем» к печати, A.M. Ушаков, одобряя в целом, высказал несколько замечаний по доработке. Председательствующий П. Палиевский поддержал издание, и Ученый совет в мае 1999 года принял предложение рекомендовать сборник к печати после доработки. И после этого по настоянию A.M. Ушакова дали на рецензию А.Л. Гришунину. В октябре 1999 года В. Петелин сдал готовый сборник «Писем» в набор, а в апреле 2000 года ушел из ИМЛИ, подав заявление об уходе: жестко и радикально в нем говорилось о невозможности работать в таких условиях, когда по каждому поводу выдвигаются порой строгие, но такие устаревшие догматы, сковывающие самостоятельность мышления. «При чтении сборника необходимо знать, что в академической науке существуют два типа комментариев, – писал В.В. Петелин, – о чем говорил главный редактор Энциклопедии А.Л. Горкин: «Наша энциклопедическая школа относится к так называемой немецко-российской и сильно отличается от школы англо-французской. У них статьи сугубо авторские, оценочные, публицистичные. Мы же, наоборот, отличаемся некоторой сухостью, педантичностью, здоровым консерватизмом» (см.: Московский комсомолец. 2000.12 февраля). В спорах с рецензентами Петелин отстаивал свое право в разных случаях следовать то одной школе, то другой, то есть в одних случаях комментарии «отличаются некоторой сухостью, педантичностью», в других он высказывал свое авторское отношение к тому или иному вопросу, возникающему в письмах М.А. Шолохова.

Правила полезны и необходимы в «Правилах уличного движения», а даже в самой консервативной области человеческой жизни – академической науке – все эти правила и «принципы» должны почаще пересматриваться, а порой и просто отвергаться, чтобы не было застоя и затхлости. А как получилось в данном случае – судить широкому кругу читателей, для которых и предназначена книга... Сборник вышел в свет таким, каким он был задуман и каким был одобрен РГНФ, то есть со вступительной статьей, приложением и комментариями в авторской редакции. Против этого состава решительно возражал A.M. Ушаков. Длительные споры не принесли желаемого результата: каждый оставался при своем мнении. И ничего удивительного в этом нет: прошла пора цензурного гнета, каждый писатель или ученый имеет конституционное право издать задуманное без редакторского или цензурного вмешательства. Право быть самим собой – священное право. Однако надо спешить с изданием сборника: мародеры уже безнаказанно пользуются собранными здесь богатствами (Письма. С. 74 – 75).

Но как ни «спешил» В.В. Петелин со сборником «Писем», финансовые трудности все-таки задержали его: в книге «Жизнь Шолохова», вышедшей в марте 2002 года, в рубрике «Использованная литература» есть ссылка и на «Письма»: «Шолохов МЛ. Письма / Составление, предисловие, комментарии В.В. Петелина. М.: Центрполиграф, 2000. Оригинал-макет, 636 с. Наследники не разрешали издавать этот сборник). И тогда В.В. Петелин почти все письма опубликовал в книге «Жизнь Шолохова». Письма Сталину, Горькому, Серафимовичу и многие другие опубликовал полностью, ссылаясь на архивные хранилища, где они сохраняются. К тому времени В.В. Петелин многие письма опубликовал в «Литературной России», «Книжном обозрении», в «Завтра», в сборнике «Шолохов на изломе времени», а в сборнике «Письма», выпущенным в свет ИМЛИ, почему-то чаще всего сообщают: публикуется «впервые». Вот это-то и удивляет... Ведь письма уже опубликованы Петелиным! «Жизнь Шолохова», «Письма», «Михаил Шолохов в воспоминаниях...» – итог длительной исследовательской работы известного писателя и ученого. А книга «Жизнь Шолохова» просто пронизана документальностью, использованы свидетельства современников, биографов, выводы исследователей, полемика с некоторыми из них.

Много страниц автор отводит встречам М.А. Шолохова с И.В. Сталиным, ведь как только заходила речь о Сталине и Шолохове, то Валентин Осипов тут же сообщал, что Шолохов не «любимец» Сталина, а «преследуемая жертва», «травимая, как травят зверя», а при характеристике эпохи тут же появляются такие словечки – «сталинщина», «террор», «циничное признание», «чудовищное откровение», «мина замедленного действия». А Лев Колодный в хорошей книге о Шолохове, как только речь заходит о Сталине, не сдерживает своих эмоций: «Когда чаша весов стала клониться в сторону Шолохова, то он, чтобы разрядить гнетущую атмосферу, где правил бал сатана...» (с. 216. Выделено мною. – Л. Т.). А «правил бал» здесь, на Политбюро, И.В. Сталин, который, допросив всех участников скандала с обвинением М. Шолохова в измене, сделал правильный вывод – Шолохова освободить от подозрений, а виновных в разжигании скандала обвинить в беспринципности и предательстве.

И первая встреча Шолохова и Сталина, состоявшаяся 28 ноября 1930 года, в 14 часов 50 минут, в Кремле, описана автором с такой подробностью и полнотой только потому, что автор очень хорошо установил на основе имеющихся документов то, что каждый мог думать и говорить в этот миг истории. Свидетельств об этой встрече нет, лишь хроника, но коллективизация идет бурными темпами, перегибы зафиксированы. Сталин в статье «Головокружение от успехов» разоблачил эти перегибы, Шолохов пять листов романа о коллективизации уже написал, об этом он сообщил Левицкой; Шолохов едет к Горькому в Сорренто, повидаться и поговорить о романе «Тихий Дон», который рапповцы задержали с публикацией... Все это хорошо автору известно, и на встрече Сталина с Шолоховым они лишь поговорили о насущных проблемах каждого из них... Пройдет два года, и Шолохов вновь напишет Сталину о чудовищных перегибах. Сталин вернет у отобранных в Вешенском районе хлеб, пожурит Шолохова за то, что он поддерживает казаков за «итальянскую» забастовку, но рассмотрит в июле месяце 1933 года вопрос о перегибах в Вешенском районе, в Ростовской области вообще, и строго накажет виновных в перегибах и злоупотреблениях властью.

Понимая суть проблемы, Сталин написал Молотову: «Вячеслав! Думаю, что надо удовлетворить просьбу Шолохова целиком, т. е. дать дополнительно вешенцам 80 тысяч пудов и верхнедонцам 40 тысяч. Дело это приняло, как видно, «общенародную» огласку, и мы после всех допущенных там безобразий – можем только выиграть политически. Лишних 40 – 50 тысяч пудов для нас значения не имеют, а для населения этих двух районов – имеет теперь решающее значение.

Итак, давай сейчас же голосовать (скажи Чернову). Кроме того, нужно послать туда кого-либо (скажем, т. Шкирятова), выяснить дело и привлечь к ответу Овчинникова и всех других, натворивших безобразия. Это можно сделать завтра» (Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925-1936 гг. М., 1995. С. 245-246).

Сталин и его окружение увидели в этом эпизоде нашей истории возможность выиграть «политически», они легко могли помочь Вешенскому району. Но здесь хотелось бы посмотреть, кто же осуществлял эти политические полномочия. В книге А.И. Солженицына есть точные сведения о тех, кто занимал в то время «самые ведущие места в коллективизации: с конца 1929 года по начало 1931-го произошел тот самый Великий Перелом. Предстояла палаческая коллективизация – и в решающий момент Сталин наметил на нее зловещего исполнителя – Яковлева-Эпштейна, портреты его – и фото, и рисованные И. Бродским – тогда, и затем из года в год, крупнейшие воспроизводились в газетах. Вместе с известным нам М. Калмановичем он даже входил в высший правительственный Совет Труда и Обороны (где – Сталин, Молотов, Микоян, Орджоникидзе, Ворошилов и мало кто другой). В марте 1931-го на VI съезде Советов Яковлев делает доклад о совхозном строительстве и доклад о колхозном строительстве (губительстве всей народной жизни). На этом славном пути разорения России среди сотрудников Яковлева мелькают и замнаркома В.Г. Фейгин, и члены коллегии Наркомзема М.М. Вольф, Г.Г. Рошаль, как и другие там знатоки по крестьянскому делу. В важную помощь Наркомзему придан Зернотрест (выкачивать зерно для государства), председатель правления – М.Г. Герчиков: его портреты в «Известиях», ему поощрительно телеграфирует сам Сталин. С 1932-го отделили от Наркомзема Наркомсовхозов – на него двинут М. Калманович. А председатель всесоюзного Совета колхозов с 1934-го Яковлев же. А председатель Комитета заготовок – И. Клейнер (награжден орденом Ленина). М. Калманович тоже побыл в грозные месяцы коллективизации замом наркомзема – но в конце 1930-го его переводят в замы Наркомфина и председателем правления Госбанка, ибо в денежном деле тоже нужна твердая воля. Председателем правления Госбанка поставят в 1934-м Льва Марьясина, в 1936-м – Соломона Кругликова» (Солженицын А.И. Двести лет вместе. Часть вторая. М., 2002. С. 284 – 285).

Вряд ли можно согласиться с А.И. Солженицыным, что проходила «палаческая коллективизация», хотя, как писал Сталин Молотову, было много допущено безобразий, и не только в Вешенском и Верхне-Донском районах, но и по всей России, и не только по всей России, но и на всей территории СССР – и в 1928, 1930, 1932 – 1933 годах, но и в декабре 1933 года, как писал Шолохов Плоткину: «Зажиточная жизня не удалась в этом году», вряд ли придет в будущем, но все-таки придет, он верит.

Точно так же обстояли дела в регионах, в том числе и Ростовской области: повсюду сидели «специалисты», которые разрушали деревню, вычерпывали из нее все соки, не только продукты земли, но и национальные чувства, любовь к России. «Бессмертными удавщиками крестьянства» назвал А.И. Солженицын Шлихтера и Яковлева-Эпштейна (с. 271).

Такими же «бессмертными удавщиками» оказались и те, которые обвинили Петра Лугового и его товарищей в антиреволюционной деятельности, в подрыве колхозного строительства, в предательстве партийных и государственных интересов. И снова М.А. Шолохов написал письмо Сталину, встречался с ним, доказывал, убеждал, и месяцы борьбы дали положительный результат – П. Лугового и его товарищей освободили, восстановили на прежней работе.

Весьма любопытное письмо приводит В.В. Петелин, чуть ли не впервые в печати, письмо Г. Маленкову от 15 июля 1942 года, в котором Михаил Шолохов в отчаянии стрелял из нагана по самолетам, а они спокойно бомбили его станицу, убили его мать, а он, бессильный, просит у Маленкова «ППШ с патронами». М. Шолохов вспоминает, как члены Политбюро приняли его после жуткого крушения самолета, в котором он летел, как лечился и как ему помогали. Мать «радовалась и плакала, когда я рассказал ей о последнем пребывании у т. Сталина. Она благодарила (зачерк. – В. П.), благословляла т. Сталина и Вас, т. Маленков, и говорила: «Вот теперь ты отдохнешь и поправишься у меня, Миша. Напиши этим добрым людям спасибо от меня твоей матери». Я передаю ее последнюю благодарность т. Сталину, и прошу еще раз принять мое сердечное спасибо за внимание ко мне и заботу. Ваш М. Шолохов».

И еще несколько слов – вроде заключения – в этой затянувшейся рецензии на книги моего давнего друга и единомышленника. Хочу сказать несколько слов о трагедии с романом «Они сражались за Родину», о чем В.В. Петелин очень кратко и точно сообщил своим читателям.

Сразу после войны М.А. Шолохов много лет работал над романом, был в Сталинграде, бывал в других городах, поселках, встречался с солдатами, офицерами, многое узнал от них и из архивов, к которым был допущен. Печатал главы и в 1943, и в 1949-м... Потом, закончив работу над второй книгой романа «Поднятая целина», вновь взялся за военный роман, встретился с генералом Лукиным, записал разговоры с ним, серьезно переработал роман, включив то, что сказал Лукин, в сюжет своего романа. Передал главы романа в «Правду», которая всегда ждала от Шолохова его сочинения, но переданное долго держали, не сообщая своих решений. Передали в ЦК КПСС, потом Брежневу, а Брежнев так отредактировал главы романа, так исказил суть происходящего, что и сам автор, и все, кто знал роман, ужаснулись таких упрощений.

В воспоминаниях Николая Корсунова приведены рассказы М.А. Шолохова о встречах с сильными мира сего, от которых зависела публикация романа. Хрущев не посоветовал Шолохову печатать роман: такой правды, какая в романе, не выдержит наш народ. В 1969 году Шолохов говорил о встречах с Брежневым и Кириленко: «Да-а, высказал я ему свои неудовольствия по поводу задержки с печатанием книги, а Брежнев мне: «Понимаю, ты же художник, тебе знать, как писать. Но я бы не советовал...» А это равносильно запрету печатать рукопись в представленном мной виде. Он мне опять: «Чего ты в политику лезешь? Пиши батальные сцены!» Это какие же, говорю, баталии? Твоей 18-й армии, что ли, в которой ты воевал?.. В общем не сговорились...»

Побывал Шолохов и у Кириленко, но ответ получил тот же: «...Хрен с ними, пусть рукопись лежит, она все равно переживет их. Да и я не один в таких шорах. У Симонова уже два года не печатают новую вещь. Олесю Гончару сказали, чтоб переделал роман о Великой Отечественной войне, а он забрал его: мол, переделывать не буду».

И Шолохов сжег свою рукопись в минуты то ли слабости, то ли в минуты гордости, то ли в минуты... Родные тоже не знают... Вот в чем трагедия русского писателя...

Об этом свидетельствуют вышеперечисленные книги В.В. Петелина, которые позволяют о многом минувшем и так выстраданном нами думать, размышлять, полемизировать (Наш современник. 2006. № 8).

Редакция «Нашего современника»

поздравляет Виктора Васильевича Петелина

с присуждением Международной премии имени М.А. Шолохова.

БИБЛИОГРАФИЯ

Книги В.В. Петелина

1. Человек и народ в романах М.А. Шолохова. М., 1961: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук.

2. Метод, направление, стиль. М.: Искусство, 1963.

3. Гуманизм Шолохова. М.: Советский писатель, 1965.

4. Виталий Закруткин. Литературный портрет. М.: Советская Россия, 1969.

5. Память сердца неистребима. М.: Правда, 1970.

6. Россия – любовь моя. М.: Московский рабочий, 1972.

7. Родные судьбы. М.: Современник, 1974.

8. Михаил Шолохов. М.: Военное издательство, 1974.

9. Родные судьбы. Изд. 2-е, доп., М.: Современник, 1976.

10. Алексей Толстой. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 1978.

11. Судьба художника. М.: Военное издательство, 1979.

12. Это было под Плевной. Документальная повесть о генерале Тотлебене // Герои Шипки: сб. (ЖЗЛ). М.: Молодая гвардия, 1979.

13. Судьба художника. Жизнь, личность, творчество Алексея Николаевича Толстого. М.: Художественная литература, 1982.

14. Восхождение. Документальное повествование о молодом Федоре Шаляпине // Москва. 1983. № 9, 10; 1989. № 3-5.

15. Алексей Толстой. Кишинев, 1982. (На молдав. яз.).

16. Алексей Толстой. Рига, 1982. (На латышском яз.).

17. Алексей Толстой. Варшава, 1984. На польском яз.

18. Михаил Шолохов. М.: Советский писатель, 1986.

19. Россия – любовь моя. Изд. 2-е, доп. М.: Московский рабочий, 1986.

20. Мятежная душа России. М.: Советская Россия, 1986.

21. Возвращение Мастера: Статьи о М.А. Булгакове. М.: Правда, 1986.

22. Михаил Булгаков. Жизнь, личность, творчество. М.: Московский рабочий, 1989. (Издание осуществлено за счет автора.)

23. Восхождение. Документальное повествование о молодом Федоре Шаляпине. М.: Советский писатель, 1989.

24. Фельдмаршал Румянцев. М.: Военное издательство, 1989.

25. Булгаков М. Письма/ Сост. В. Лосев и В. Петелин. Вступительная статья Виктора Петелина. М.: Современник, 1989. (Далее в том же издательстве вышли один за другим сборники «Дьяволиада», «Собачье сердце», «Белая гвардия», «Кабала святош» (вместе с В. Лосевым), «Мастер и Маргарита» в 1990 – 1992 гг.).

26. Михаил Булгаков. Жизнь, личность, творчество: Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук. М., 1992.

27. Булгаков М. Собрание сочинений: В Ют./ Сост., предисл., подг. текста Виктора Петелина: Т. 1. Дьяволиада; Т. 2. Роковые яйца; Т. 3. Собачье сердце; Т. 4. Белая гвардия; Т. 5. Багровый остров; Т. 6. Кабала святош; Т. 7. Последние дни; Т. 8. Театральный роман; Т. 9; Мастер и Маргарита; Т. 10. Письма. М.: Голос, 1995-2000.

28. Восхождение и триумф, или Жизнь Шаляпина. В 2 т. М.: Центрполиграф, 2000.

29. Жизнь Булгакова. М.: Центрполиграф, 2001, 2002, 2005.

30. Жизнь Алексея Толстого. М.: Центрполиграф, 2001.

31. Жизнь Шолохова. М.: Центрполиграф, 2002.

32. Булгаков М. Собрание сочинений: В 8 т. / Составитель, автор вступительной статьи и комментария Виктор Петелин. М.: Центрполиграф, 2004.

33. Шолохов М.Л. Письма 1924 – 1984 / Составитель, автор вступительной статьи и комментария Виктор Петелин. М.: Советский писатель, 2003.

34. Михаил Шолохов в воспоминаниях современников / Составитель, автор вступительной статьи и комментария Виктор Петелин. М.: Центрполиграф, 2005. (Издание осуществлено при финансовой поддержке Анны Васильевны Лукьяновой (в девичестве Петелиной) и Виктора Васильевича Петелина. Издание подготовлено при участии издательства «Центрполиграф».)

35. Фельдмаршал Румянцев. М.: Центрполиграф, 2006.

36. Жизнь Максима Горького. М.: Центрполиграф, 2007.

37. Шаляпин и Иола Торнаги. М.: Алгоритм, 2007.

38. Территория любви Алексея Толстого. М.: Алгоритм, 2007.

39. Дни Екатерины Великой. РБП. М., 2001.

40. Счастье быть самим собой. Жизнеописание в воспоминаниях, письмах, интервью, фотографиях. М.: Голос, 1999.

Content

Виктор Петелин
Мой XX век:
счастье быть самим собой
Жизнеописание в воспоминаниях о противоборстве официальной идеологии
Документы. Письма. Статьи. Размышления Москва

Часть первая БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

1. Быть или не быть...

2. Доклад «О художественном методе» в Коммунистической аудитории

3. Встречи и разговоры с М.А. Шолоховым

4. Безнадежные будни

5. Два Григория Мелехова

Часть вторая СЧАСТЛИВАЯ ПОРА

1. Полемика продолжается...

2. Непобедимые

3. Вхождение в литературный мир

4. Погоня за правдой

5. Хроника одной жизни

6. Кардиограмма сердца О трагической судьбе Константина Воробьева

7. Гуманизм Шолохова

8. Тени исчезают в полдень

9. «Моя Джомолунгма» Евгения Носова

Часть третья РОССИЯ – ЛЮБОВЬ МОЯ

1. О светлом и горьком Василия Белова

2. Образы Петра Проскурина

3. Полемика с Василием Беловым

4. Россия – любовь моя

Часть четвертая СУДЬБОНОСНЫЕ ДНИ

1. Жизнь не идиллия, не игрушка

2. «Молодая гвардия»

3. Время больших ожиданий

1

2

3

4. М.А. Булгаков под гнетом цензуры

5. Лев Толстой и современность (К 100-летию романа «Война и мир»)

7. Несколько месяцев работы в «Литературной России»

8. Фильм «Они сражались за Родину» в Вешенской в 1975 году

9. Письмо секретарю ЦК КПСС М.В. Зимянину в августе 1976 года

Часть пятая МОСКВА-КОКТЕБЕЛЬ-ПЕРЕДЕЛКИНО-МОСКВА (По письмам друзей и родных (1965 – 1987)

Часть шестая МОЗАИКА ФАКТОВ И ДУХ ИСТОРИИ

1. Партком и служение официальной идеологии

2. Алексею Николаевичу Толстому – 100 лет

3. Рецензия в журнале «Вопросы литературы»

4. Торпеда под книгу «Восхождение» о молодом Федоре Шаляпине

5. Письмо в «Правду» о статье Вадима Баранова

6. Внутренняя рецензия для Военного издательства (Юрий Карасев. Всегда в бою. Литературный портрет Николая Грибачева)

7. Непримиримость (К 70-летию со дня рождения А.И. Метченко)

Часть седьмая ДВЕ НЕДЕЛИ В КАНАДЕ (Март 1989)

1. Монреаль

2. Калгари

3. Эдмонтон

4. Кастлгар

Часть восьмая НОВЫЕ ВРЕМЕНА

1. «Быть самим собой» (Московский литератор. 1987. 1 мая)

2. «Счастье в возрождении славы России»

3. Стыдно!

4. Борис Ельцин и начавшаяся трагедия России

5. «Писать о самом себе – и трудное и скучное дело...»

6. Евгения Сегенюк – восходящая звезда Большого театра

7. Шолохов и современный мир. Полемические заметки

8. Шолохов всегда со мной К 20-летию со дня кончины русского гения

9. Колосистый месяц, или Работа над ошибками О «Тихом Доне» в издании Черномырдина – Стручкова (Московский писатель, 2001)

10. Факты биографии и фальшивые домыслы О романе Андрея Воронцова «Шолохов»

11. Письма с фронта (О гибели братьев Петра и Владимира Петелиных)

12. М.А. Шолохов и русская национальная культура в XX веке

1

2

3

4

Вместо послесловия СЛОВО О ДРУГЕ

1. Олег Михайлов. Слово о друге

2. Аркадий Савеличев. Хождение к родине

3. Юрий Селезнев. Познание России (Внутренняя рецензия)

4. Анатолий Жуков. Письма и переписка

5. Лев Тодоров, профессор. «Шолохов и Булгаков всегда со мной»

Хронология? Или импровизация?

Книги о мятежном писателе

БИБЛИОГРАФИЯ Книги В.В. Петелина