Наталья Дмитриевна Федяева

Нормы в пространстве языка

Введение

Центральное понятие исследования – понятие норма – толкуется в научной традиции, в том числе лингвистической, крайне противоречиво. В связи с этим представляется необходимым начать с определения места работы в кругу исследований, обращающихся к понятию нормы, и формулирования исходных позиций.

Термин норма применяется в научной традиции для обозначения широкого круга явлений, многие из которых кажутся весьма далекими друг от друга (ср., например, давление в норме, нормы поведения, нормы выпадения осадков, нормы языковые и т. п.). Наиболее отчетливо противопоставлены две группы употреблений: в первой норма понимается как некий императив, предписание, правило (норма 1), во второй – как нечто стереотипное, обычное, среднее (норма 2). Многозначность термина отражена в словарных дефинициях; так, в «Философском энциклопедическом словаре» норма определяется как 1) средняя величина, характеризующая массовую совокупность событий, явлений; 2) общепризнанное правило, образец поведения или действий, с помощью которого осуществляется упорядоченность и регулярность социального взаимодействия [181, с. 441][1]. Важно отметить, что словарная традиция квалифицирует данную ситуацию именно как полисемию.

Несмотря на традиционное для науки требование однозначности термина, в границах одной науки могут быть обнаружены оба способа употребления. При этом в большинстве случаев не объясняется, чем одна норма отличается от другой, в результате чего создается впечатление, что каждый из подходов полностью игнорирует другой.

Как и для других гуманитарных наук, такое положение характерно и для лингвистики.

С одной стороны, в рамках культурно-речевого подхода (С. И. Ожегов, Г. О. Винокур, Р. И. Аванесов, Б. Н. Головин, Л. И. Скворцов, Б. С. Шварцкопф, Н. Н. Семенюк, К. С. Горбачевич, Е. Н. Ширяев и др.) исследуются нормы-правила – наиболее пригодные, правильные и предпочитаемые для обслуживания общества средства. Примыкают к культурно-речевому подходу исследования, направленные на установление соотношения «система – норма» (Э. Косериу, Л. Ельмелев, А. А. Леонтьев и др.). Норма в этой оппозиции представляет собой совокупность реализованных возможностей языковой системы, причем конфликт системы и нормы относится к числу факторов развития языка. Для современных исследований, оперирующих дихотомией «система – норма» (Г. Г. Хазагеров, Э. Г. Куликова), характерно сближение лингвистики и синергетики и, как следствие, понимание нормы как механизма, стабилизирующего систему.

С другой стороны, термин норма в значении «отправная точка, стандарт, середина и т. п.» используется в семантических исследованиях при описании как значений отдельных слов и разрядов слов, так и семантических категорий (Ю. Д. Апресян, А. Н. Шрамм, Н. Д. Арутюнова, Е. В. Урысон, Г. И. Кустова, Ю. Л. Воротников и др.). Так, норма рассматривается как один из компонентов, формирующих категории градуальности (Ю. Л. Воротников, С. М. Колесникова, Н. Д. Федяева, Н. В. Халина), интенсивности (И. И. Туранский, Е. В. Бельская), оценки (Е. М. Вольф, Т. В. Маркелова, Н. Д. Арутюнова). Обобщая характеристики нормы, можно утверждать, что в рамках семантического подхода норма понимается как коллективно-субъективное представление о признаковых характеристиках стереотипа оцениваемого объекта, с которым соотносится реальный признак воспринимаемого предмета.

Крайне редко оба значения встречаются в одном контексте. Так, Е. В. Урысон указывает на возможный конфликт значений. По мнению исследователя, употребление элемента «норма» в толкованиях слов противоречиво: лексикографы используют его в терминологическом значении «среднестатистическое, обычное, типичное», а читатели словаря понимают в обыденном – «установление, предписание, действующее в социуме» [172, с. 243–245]. Нельзя согласиться с тем, что эти значения противопоставлены как специальное обыденному (несомненно, и это подтверждают словари, что и наука, и обыденный язык знают оба значения), однако чрезвычайно ценен сам факт сопоставления значений.

Итак, термин норма используется лингвистами в рамках культурно-речевых и семантических исследований, при этом фактически отсутствуют пояснения относительно того, как именно соотносятся норма 1 и норма 2. В связи с этим возникает ряд вопросов:

1. Существует ли вообще связь значений или лингвистика оперирует терминами-омонимами?

2. Если связь существует, то каков инвариантный компонент значений?

3. Если может быть установлен инвариантный компонент, можно ли объединить две нормы в рамках одного исследования?

Мы полагаем, что ответить на поставленные вопросы можно следующим образом:

1. Значения термина норма – «правило» и «отправная точка, стандарт, середина» – имеют общий компонент.

2. Этим инвариантным компонентом является рациональный характер (любая норма – результат осмысления) и общность функций: и норма-правило, и норма-стандарт выполняют регулятивную, оценочную, унифицирующую, стабилизирующую и селективную функции.

3. Обращение к норме 1 и норме 2 в рамках одной работы может быть осуществлено, если отправной точкой исследования сделать функциональные особенности обеих норм. Полагаем, что обобщающее исследование нормы 1 и нормы 2 даст дополнительные сведения о каждой из них.

Сформулированные выше ответы порождают трудность прикладного характера – разграничение значений полисемантичного термина. Мы предлагаем следующий вариант решения. Норма 1 – норма-правило культурно-речевого подхода – может быть названа социальной; норма 2 – норма-стандарт семантического подхода – когнитивной. Уязвимость подобного терминологического решения в том, что любая норма, в том числе языковая, является социальной, так как норма – неотъемлемый признак общества, и когнитивной, так как представляет некое знание. Это обстоятельство является подтверждением гипотезы о близости нормы 1 и нормы 2. Полагаем, однако, что наше терминологическое решение вполне правомерно, так как в каждом случае определение вычленяет ведущий признак нормы. Для социальной нормы наиболее важно то, что это установление, действующее в социуме, предписывающее его членам некие правила. Определение когнитивный подчеркивает, что норма 2 аккумулирует и типизирует результаты познавательной деятельности человека.

В рамках нашего исследования осуществляется семантический подход к норме, при этом одним из принципиальных моментов является обоснование сходства социальных норм и семантической нормы, делающее возможным синтез названных подходов.

Предельно общим, исходным является для нас понимание нормы как такой характеристики объекта, которая осознается человеком как правильная, обычная и наиболее распространенная. При этом феномен определенной таким образом нормы мы предполагаем рассмотреть на нескольких уровнях, что потребует использования частных терминов-понятий, конкретизирующих аспекты рассмотрения. Среди них:

– онтологическая категория нормы, отражающая представления человека об этой (правильной, обычной, распространенной ей) характеристике и занимающая определенное место среди онтологических категорий;

– семантическая категория нормы, представляющая языковую интерпретацию соответствующей онтологической категории и отражающая значения «соответствие / несоответствие норме» в лексикосемантических и грамматических категориях русского языка;

– представления о норме – знания, мнения носителей русского языка о норме и отклонениях от нее;

– нормативные представления – знания, мнения носителей русского языка о нормальных (типичных, обычных, правильных, массовых) проявлениях того или иного объекта.

Соответственно этим исходным понятиям выделяются аспекты рассмотрения нормы.

Функциональный аспект предполагает исследование комплекса функций, выполняемых нормой. Мы полагаем, что социальные и когнитивные нормы имеют один и тот же комплекс функций, и это верно для любого частного типа норм.

Категориальный аспект заключается в последовательном описании онтологической (понятийной) и семантической категории нормы. Подробный анализ значений и форм, составляющих категорию, осуществлен нами в монографии «Наивные представления носителей русского языка о норме и антинорме в эксплицитной и имплицитной семантике языка и речи» [179].

Лингвокультурологический аспект подразумевает описание представлений о норме и нормативных представлений носителей русского языка и опирается на предположение о национальной специфичности и культурной значимости этих представлений.

Основная гипотеза предпринятого нами исследования заключается в следующем: семантика нормы, репрезентирующая представления носителей русского языка о норме и их нормативные представления о мире, является для русского языка функционально-значимой (как на системно-категориальном уровне, так и на уровне реализации системы) и культурно-специфической. Конкретизация гипотезы может быть осуществлена в системе тезисов:

• Сущностной спецификой феномена нормы является функциональный изоморфизм, проявляющийся во всех сферах действия норм, а также значимое взаимодействие с аномалиями, позволяющее моделировать семантическую категорию нормы как бинарную систему; описывать типы речевой культуры в терминах «нормативное – девиантное»; оценивать культурно-значимый потенциал языковых аномалий.

• Норма как функциональный феномен речевой деятельности характеризуется универсальностью для всех сфер языка / речи и представляет собой единый комплекс функций, включающий регулятивную, унифицирующую, оценочную, стабилизирующую, селективную, при явном доминировании регулятивной функции.

• Когнитивная функция нормы реализуется в нормативных представлениях носителей языка как результатах обыденной интерпретации мира социумом, влияющих на категоризацию действительности и получающих то или иное выражение в языковых единицах. Нормативные представления носителей языка – это представления о нормальном (=правильном и обычном) проявлении объекта, инвариантные, эталонные образы объекта, ситуации, воплощенные в языковых значениях.

• Нормативные представления носителей языка о том или ином объекте действительности – условие категоризации нового. На этапе формирования категории наивным сознанием норма обусловливает совокупность смыслов, входящих в одну и ту же категорию, их иерархию, способствует включению / невключению нового объекта в категорию. На этапе речевой реализации в ходе формирования высказывания норма обусловливает процесс актуального именования и действие разных когнитивных операций: выбранное слово указывает на результаты категоризации, завершение последней определено наличием у носителей языка нормативных представлений о классе объектов.

• Нормативные представления имеют пресуппозитивный, фоновый, характер. Полученные в ходе познавательных контактов с миром знания о его нормальном устройстве в результате интериоризации переходят на неосознаваемый уровень, но присутствуют в каждом акте восприятия мира, результаты которого обусловлены нормой.

• Представления о норме и нормативные представления о мире являются культурно-значимыми и культурно-специфическими. Одним из образов русской языковой картины мира является образ нормального человека, имеющий видовой и родовой статусы и объединяющий частные образы: человека обычного, среднего и т. п.

Глава I Норма: сущностные характеристики

1.1. Категориальный статус нормы

Среди категорий разных типов, попадающих в сферу внимания лингвиста, можно выделить категории семантические, функциональносемантические, грамматические, коммуникативные, лексические, лексико-словообразовательные и т. п. Многообразие исследований, выполненных в рамках категориального подхода, неизбежно приводит к размыванию границ ключевых понятий, в связи с чем представляется необходимым начать с четкого определения терминологической позиции.

Для нашего исследования целесообразным видится обращение к терминам-понятиям онтологическая, понятийная и семантическая категория.

Онтологические (логические, философские) категории – это «философские понятия, являющиеся средствами выработки а) картины мира, б) способов освоения человеком различных объектов, в) норм понимания бытия вообще и человеческого бытия в частности» [65, с. 249].

Онтологические категории, представляющие общий строй человеческого мышления, находят отражение в языке через систему понятийных категорий. По словам И. И. Мещанинова, в лексических группировках и соответствиях, в морфологии и синтаксисе прослеживается выражение тех понятий, которые создаются нормами сознания и образуют в языке выдержанные схемы; эти понятия, выражая в языке нормы действующего сознания, отражают общие категории мышления в его реальном языковом проявлении [99, с. 14–15]. Таким образом, понятийные категории, с одной стороны, соотносятся с универсальными онтологическими категориями, с другой – имеют языковое содержание и выражение. Присоединимся к определению понятийных категорий, данному А. А. Худяковым на основе критического анализа и синтеза существующих концепций:

«Понятийные категории – это релевантные для языка ментальные категории, ориентированные, с одной стороны, на логико-психологические, а с другой – на семантические категории языка. Представляя собой опосредованный универсальными законами мышления результат человеческого опыта, они, в свою очередь, являются основой семантических структур языка, необходимой предпосылкой функционирования языковой системы в целом» [188].

По мысли А. В. Бондарко [22, с. 63–66], система понятийных категорий, составляющих системно-категориальный аспект мыслительного содержания, имеет уровневую организацию (см. рис. 1).

Рис. 1. Уровни понятийных категорий

Универсальные смыслы фундаментальных категорий интерпретируются, репрезентируются в конкретном языке, составляя его семантические категории. Семантические категории – интегрирующие ментально-языковые сущности, воплощенные в конкретных языковых средствах и тесно связанные со сферой коннотаций, а также структурных значимостей и функций [28, с. 4]. Среди отличительных признаков семантических категорий называют следующие:

– единство семантики и закрепленных форм выражения;

– наличие хотя бы одного специализированного средства выражения;

– обобщенная интерпретация объективной действительности;

– иерархическая организация;

– способность формировать вокруг себя однородные категории [163, с. 49–50].

Итак, предельно общие онтологические категории находят отражение в языке через систему понятийных категорий, которые, в свою очередь, выступают основой семантического строя языка, в том числе задают координаты системы семантических категорий. Одним из существенных отличий онтологических категорий от семантических является принципиальная универсальность первых и национальная специфичность последних: семантические категории, несмотря на свою производность от универсальных онтологических категорий, представляют собой особое явление конкретного естественного языка. При исследовании семантических категорий семантические структуры языка рассматриваются как репрезентанты жизненного опыта, культуры социума.

Ниже попытаемся определить место нормы в системах онтологических и семантических категорий, показать обусловленность специфики семантической категории нормы ее онтологическим прообразом, а также назвать специфические для русского языка средства выражения категории нормы.

1.1.1. Норма в системе онтологических категорий

Философская традиция не располагает законченным специализированным описанием нормы как онтологической категории, при этом во всех классических категориальных системах норма «фактически присутствует и действует» [65, с. 327], будучи одной из ключевых реализаций категории «мера». Классические категории философии включают явным или неявным образом нормативные функции и, благодаря этому, играют роль ориентиров человеческой деятельности [65, с. 327]. Последние замечания позволяют нам сформулировать тезис: норма – один из значимых узлов сети онтологических категорий[2]. Подтвердить правомерность предположения, заполнить существующий в описании нормы пробел и выявить ее базовые характеристики возможно, на наш взгляд, через ряд исследовательских шагов.

Во-первых, необходимо разграничить две содержательно близкие и генетически родственные категории – мера и норма.

Во-вторых, следует определить направления взаимодействия нормы и основных онтологических категорий.

Мера понимается философами как границы (интервалы), в пределах которых целое покоится, сохраняет свое качество и себетождественность, несмотря на движение частей, нарастающие между ними противоречия и происходящие количественные изменения [128, с. 166167]. Мера определяет свойства и качества вещей, общность и особенность явлений [127, с. 280]. Мера присуща каждому целому, осознанному или не осознанному, освоенному или не освоенному человеком, созданному им или природой. В отличие от меры, норма, на наш взгляд, характеризует не все бесконечное множество объектов, а лишь то множество, в которое входят объекты, осмысленные и оцененные человеком. Нормативный фрагмент обыденной картины мира включает знакомые объекты, по поводу которых в социуме выработано устойчивое мнение. Нормативные представления о каком-либо объекте являются результатом сложных мыслительных процедур сравнения, обобщения, типизации и проч.; сформированные, они входят в систему мировоззрения человека и общества и служат ориентиром при характеристике нового. Устойчивость нормативных представлений не в последнюю очередь определяется их распространенностью в социуме: для общества, помимо прочих, характерны такие свойства, как системность (общество – целостная система, обладающая устойчивостью, определенным консерватизмом) и внутренняя саморегуляция (вся система социальных отношений постоянно воспроизводится благодаря особым институтам норм – морали, идеологии, права и т. д.). Невозможность достичь стабильности без культивирования норм делает последние характерным признаком общества. К системе норм можно применить определение, данное Ф. де Соссюром языку: «система, виртуально существующая у каждого в мозгу или, точнее сказать, у целой совокупности индивидов» [160, с. 52].

Таким образом, норма – это мера объектов, освоенных, осмысленных и оцененных человеком; учитывая социальный характер нормы, ее можно определить как социально обусловленную меру. Отметим, что в лингвистике традиционно выделяется языковая категория меры, которая рассматривается как отражение одноименной онтологической категории. Закономерно возникает вопрос о соотношении языковых категорий меры и нормы. В лингвистических исследованиях [12; 13] мера – субкатегория категории недискретного количества, «которая фиксирует, характеризует различные количественные признаки со стороны их внутреннего проявления в качественно определенном предмете, действии, признаке» [12, с. 12]. Качественно-количественная категория меры позволяет определить характер, степень, величину количественных изменений. Содержание данной категории составляют значения величины измеряемого предмета или признака, интенсивности (степени) изменения этой величины. Заметно, что, несмотря на признание качественно-количественного характера категории, при таком понимании ведущим оказывается количественный аспект, содержание категории фактически сводится к ответу на вопрос сколько? Этот подход отражен, например, в традиционных классификациях семантических разрядов наречий, типов обстоятельств и придаточных предложений и т. п. Так, к обстоятельствам меры и степени относят те, которые отвечают на вопрос сколько? как? в какой степени? и обозначают разнообразные количественные характеристики действия или признака, наречиями меры считаются наречия, которые отвечают на вопрос сколько раз? во сколько раз? на сколько частей? и т. п. Значение количества доминирует над значением качества, и представления о мере как о границах, в которых качество сохраняет себя, остается только в декларативной части, но не в практике лингвистического анализа. Нам представляется, что в содержании категории нормы акценты следует расставить по-иному. Норма – это не просто сколько, но сколько нужно для того, чтобы не произошло изменение качества, т. е. не просто количество, а необходимое количество. Таким образом, языковые категории нормы и меры не дублируют друг друга, а представляют различные языковые интерпретации онтологической категории меры.

Вопрос о природе нормы в самом общем виде также может быть разрешен через противопоставление категорий явления и сущности. Восприятие человеком мира начинается с восприятия множества разрозненных объектов наличного бытия – явлений. Осмысление качеств этих объектов приводит человека к более или менее достоверным выводам об их сущности – «внутреннем содержании предмета, выражающемся в единстве всех многообразных и противоречивых форм его бытия» [3, с. 526]. Познание сущности приводит к формированию нормативных представлений о том или ином объекте. Норма, следовательно, результат осмысления, постижения сущности совокупности явлений, иными словами, рациональный феномен. Последующее восприятие объектов осуществляется уже с опорой на норму, которая становится ориентиром для квалификации, характеризации, оценки и проч.

Среди других онтологических категорий, так или иначе соотносящихся с категорией нормы, мы считаем целесообразным назвать следующие:

1) качество, количество;

2) тождество, различие;

3) пространство, время;

4) субъект, объект.

Определим линии взаимодействия этих категорий.

Качество, количество, норма.

Качество и количество нераздельны в любом реальном объекте. Качество – это существенная, а количество – несущественная определенность вещи. Качество имеет интервал количественного изменения, выйдя за который оно становится другим качеством [128, с. 163–166].

Интервал количественного изменения качества представляет собой меру, а будучи осознанным человеком – норму для данного качества. Нормативные представления включают компонент «сколько нужно»; норма здесь количество, необходимое, достаточное для проявления типичных свойств объекта: столько ума, чтобы считаться умным, столько добра, чтобы соответствовать представлениям о добром и т. д.

Тождество, различие, норма.

Тождество – предельный случай неразличимости, равенства, сходства объектов; различие – их несовпадение, несходство по каким-либо признакам. Наличие объективно-общих моментов у нескольких объектов позволяет человеку осуществить их отождествление [128, с. 161–163]. Норма в этой связи представляет собой результат отрешения от индивидуальных различий; это диапазон таких вариаций качества, при которых сохраняется его тождество самому себе. Множество объектов, более или менее непохожих друг на друга, могут соответствовать норме, и в этой нормальности быть тождественными друг другу. Все пространство некоего признака организовано с учетом нормы, при этом даже значительные отклонения от нее не выводят объект за пределы, следовательно, качественная тождественность характерна для всех проявлений признака, нормативных и ненормативных.

Пространство, время, норма.

Пространство и время – формы бытия, выражающие соответственно сосуществование объектов и смену объектов друг другом. Временная структура бытия характеризуется длительностью, сменяемостью объектов, их стадий и состояний, пространственная – взаимодействием, сочетанием. Пространство и время могут быть представлены в качестве внешнего масштаба, фиксирующего порядок сосуществования и смены различных объектов, а также как внутренняя мера отдельных систем [65, с. 90–91].

По отношению к норме время – преимущественно внешняя характеристика: с течением времени (за годы, века и проч.) нормы могут изменяться, сменять друг друга. Описать культуру, образ жизни эпохи – значит в том числе описать действующие в это время нормы. Аналогично можно представить и пространственный аспект нормы: одновременно существуют разнообразные нормы, распространенные в более или менее крупных сообществах, действующие в различных сферах жизни и т. п. Помимо этого, норма имеет и внутреннее пространство, так как представляет собой, как правило, не точку, а зону, сферу – иначе говоря, пространство, на котором расположены более или менее непохожие друг на друга объекты, которые при этом все оцениваются как нормальные. Так, множество нормальных людей объединяет различных индивидов, к каждому из которых при всей непохожести на других можно применить характеристику «нормальный». Такое пространство нормы характеризуют как диапазон допустимых отклонений.

Субъект, объект, норма.

Субъект вступает в контакт с миром, изменяя предметную обстановку своего бытия и самого себя в процессе решения практических и духовно-теоретических задач. Объект – часть бытия, та реальность, на которую субъект направляет свое познание и обращает свою деятельность [65, с. 341–342, 525–526].

Процесс нормирования может быть рассмотрен в двух аспектах:

1) нормирование как процесс создания нормы; 2) нормирование как процесс оценивания объекта с точки зрения соответствия/несоответствия норме. Объектом нормирования в каждом из этих случаев является все многообразие реалий объективного мира, абстрактные, психоэмоциональные сущности и проч., попавшие в поле зрения человека. Иными словами, все, что воспринято и осознано, то осмыслено и охарактеризовано через понятие нормы.

Субъекты нормирования-создания и нормирования-оценки могут несколько различаться. Из тезиса о социальном характере норм следует, что позиция субъекта нормирования всегда занята социальным индивидом, при этом его роли неоднозначны. Так, при нормировании-оценке субъект на основании имеющихся у него представлений о норме оценивает объект с точки зрения соответствия/несоответствия этим представлениям. Субъект в таком случае активен как оценивающее лицо, но пассивен как пользователь нормами. При нормировании-создании норм возможны, например, такие ситуации:

а) нормы императивного типа творятся людьми, действующими от лица всего социума, поэтому, будучи творением отдельных людей, воспринимаются при этом как объективное начало. Это правила для всех, являющиеся предметом почитания, трансляции сами по себе, а не как произведение некоего автора;

б) нормы могут быть созданием конкретного человека и при этом восприниматься как субъективные. В таком случае другие не обязаны соблюдать эти правила, в крайнем случае последние могут быть распространены на микросоциум, центральной фигурой которого является создатель норм (на семью, небольшой коллектив и др.).

Таким образом, все, что попадает в поле зрения человека, оценивается им с позиций «как надо», «как должно быть», «как обычно бывает», «сколько нужно» и т. п., т. е. становится объектом нормирования. Человек в процессе нормирования всегда выступает оценивающим субъектом, но не всегда – творящим.

На основании сделанных частных выводов предлагаем следующее определение нормы. Норма, сформировавшаяся в результате осмысления и оценивания человеком совокупности явлений, представляет собой социально обусловленную меру, задающую пределы качества и сохраняющую его себетождественность, имеющую пространственную и временную характеристики. Схематично место нормы в системе онтологических категорий может быть представлено следующим образом (см. рис. 2).

Рис 2. Норма среди онтологических категорий

1.1.2. Норма как семантическая категория русского языка

Пересечение онтологической категории нормы с другими онтологическими категориями (качество, количество, мера, пространство, время, субъект, объект, сущность, явление, тождество, различие) проецируется и на язык, среди семантических категорий которого можно обнаружить те же отношения. Кроме того, языковой материал позволяет дополнить список категорий, взаимодействующих с категорией нормы, или уточнить особенности языковой интерпретации того или иного аспекта взаимодействия категорий.

Отправной точкой для определения специфики нормы являются, по-видимому, семантические категории качества и количества (по терминологии А. В. Бондарко, качественности и количественности), в основе которых лежат соответствующие онтологические категории. Нормативные представления лежат в основе определения качества, которое осуществляется с опорой на стандарт – «общие для говорящего и слушающего усредненные представления о данном классе» [168, с. 131]. Соотношение с нормой позволяет также решить вопрос о наличии количественных отношений, в основе которых «лежит сравнение вещей, принимаемых за относительно однородные, одноименные, т. е. сравнимые» [168, с. 163].

Онтологическая связь категорий качества и количества определяет наличие частных качественно-количественных категорий, в том числе меры, градуальности, интенсивности и др.

Одной из основных качественно-количественных семантических категорий этого уровня является, на наш взгляд, категория градуальности, для которой понятие нормы принципиально важно: категория градуальности демонстрирует значимость нормы для категорий качества и количества в их синтезе.

Исследованию категории градуальности посвящено несколько серьезных трудов, в первую очередь следует отметить работы Ю. Л. Воротникова [38; 39; 134] и С. М. Колесниковой [69; 70]. Вместе с тем заметно, что схожие вопросы поднимаются при описании других категорий, прежде всего категории интенсивности. В целом описания категорий градуальности и интенсивности, данные в лингвистической литературе, имеют общие базовые положения, а именно:

1) констатируется качественно-количественный характер категорий;

2) называются основные компоненты семантики категорий: субъект, объект, мерный признак, основание;

3) устанавливается статус нормы как ориентира, основания градуирования/интенсификации, соотнесение с которым определяет степень проявления признака в конкретном объекте;

4) определяется суть нормативных представлений как коллективно-субъективных представлений о нейтральном, стереотипном, стандартном проявлении качества, являющихся результатом типизирующей, абстрагирующей деятельности сознания;

5) осуществляется описание категорий в виде шкал, на которых функцию точки отсчета выполняет норма.

При несомненном сходстве описаний различается определение статуса категорий. Так, по Ю. Л. Воротникову, градуальность – семантическая категория, а в работе И. И. Туранского [170] она названа понятийной категорией, реализуемой в системе языка через категорию интенсивности, отражающую возможность различной проявленности признака по отношению к точке отсчета – норме. Описание градуальности как семантической категории русского языка реализовано в упомянутых работах С. М. Колесниковой; определение интенсивности как семантической категории, основанной на понятии градации количества, принимается, например, С. В. Маклаковой [94] и т. д.

Разведение понятий градуальность и интенсивность может быть осуществлено, как нам кажется, на основе противопоставления объективного и субъективного компонентов семантики соответствующих категорий. Внимание к объективному компоненту выявляет сущность и свойства самого объекта, к субъективному – особенности воспринимающего субъекта. Эта оппозиция нашла отражение в работе И. И. Туранского. Исследователь предлагает различать интенсивность как 1) восприятие явлений как объективных данностей и объективную оценку, сопровождающую это восприятие; 2) субъективное восприятие и субъективную оценку, являющиеся отражением экспансивности речевого темперамента языковой личности [170, с. 23]. Очевидно, что в основе в обоих случаях лежат представления носителей языка о возможности качества быть выраженным в разной степени, однако акценты расставлены по-разному. В связи с этим видится следующее терминологическое решение: для обозначения семантической категории, представляющей собой языковую интерпретацию неразрывного онтологического единства качества и количества, использовать термин «градуальность», а термином «интенсивность» называть категорию экспрессивно-стилистического характера, на первый план выдвигающую фигуру говорящего субъекта. Понимаемая таким образом интенсивность – составляющая оценки, суть которой заключается в приписывании предмету речи признака положительного или отрицательного ценностного отношения к нему субъекта [96, с. 108].

Все сказанное обосновывает рассмотрение категории нормы в связи с 1) качественно-количественной категорией градуальности, основанной на представлении о количественной неоднородности качества, и 2) субъективно-объективной категорией оценки, выражающей отношение говорящего к предмету речи-мысли. При этом анализ взаимодействия категорий градуальности и оценки, в свою очередь, дает основания судить об их генетической близости, которая подтверждается следующим:

1) значимостью бинарного противопоставления, которое выступает как структурный принцип организации семантического пространства измеряемого/оцениваемого качества;

2) представлениями о возможностях различной степени проявления признака, в том числе признака ценностного отношения к объекту;

3) возможностью представить семантическое пространство в виде динамической шкалы, отражающей свойство признака убывать, нарастать, существовать в различных проявлениях;

4) субъективно-объективным характером полученной шкалы: градуирующий/оценивающий субъект опирается на свое отношение к объекту и на существующий оценочный стереотип, объект, в свою очередь, сочетает в себе и объективные, и субъективные признаки;

5) значимостью понятия нормы: при градуировании/оценке субъект соотносит реальные признаки объекта с нормой для данного класса.

Итак, названные выше категории – градуальность, интенсивность, оценка – имеют генетическую общность. Первичной является качественно-количественная категория градуальности, которую мы, вслед за Ю. Л. Воротниковым, понимаем следующим образом: это семантическая категория, отражающая способность качественного признака выступать в данном носителе в той или иной степени проявления относительно другого носителя или относительно нормы этого признака, а также находиться в состоянии перехода от одной степени проявления к другой [38, с. 20]. Категории интенсивности и оценки являются производными от категории градуальности: они также базируются на представлении о мерности бытия, но отражают уже не столько объективные свойства явлений, сколько отношение воспринимающего субъекта к этим явлениям. Рассматривая соотношение нормы с основными онтологическими категориями, мы выявили, в частности, линии взаимодействия «качество – количество – норма» и «субъект – объект – норма»; очевидно, что те же линии обнаруживаются и при анализе семантических категорий.

Несмотря на близость категорий градуальности, интенсивности и оценки, значение для них нормативных представлений имеет специфику в каждом случае.

Градуальность, норма.

Специфика ментальной процедуры градуирования обусловлена обстоятельствами, непосредственно связанными с двумя основными участниками градуирования – градуируемым объектом и градуирующим субъектом:

1) особенностью признака-качества, заключающейся в существовании количественного параметра, в связи с чем формирование значения происходит с учетом возможного количественного изменения признака [46; 195; 196; 197];

2) существованием в организме сенсорных шкал, оценивающих различные величины, что позволяет признать за организмом способность быть своеобразным измерительным прибором и путем чувственного восприятия разных величин судить об их количественной стороне [187].

Таким образом, реальные объекты, обладающие набором измеряемых признаков, воспринимаются человеком посредством органов чувств, далее сознание осуществляет сопоставление воспринятого с представлениями о размерных характеристиках класса, к которому относится объект, и «выносит вердикт» относительно степени проявления какого-либо признака. В сознании воспринимающего субъекта оказываются закрепленными представления как о принципиальной мерности, неоднородности качеств, так и о существовании некой нормы, через соотнесение с которой можно установить степень проявления признака реального объекта.

Многообразные количественные проявления качества можно упорядочить посредством модели шкалы. Шкала градации представляет собой градуированное семантическое пространство признака, ограниченное с обеих сторон его возможными полярными реализациями. Эта шкала отражает способность качества изменять свои количественные характеристики при сохранении неразрывной связи противоположностей, т. е. при сохранении качественного тождества. В середине шкалы проходит так называемая ось симметрии, соответствующая усредненной реализации признака и свидетельствующая о балансе сем «больше/меньше» (о шкале градации см. [8; 36; 131]) (см. рис. 3).

Рис. 3. Шкала градации

Норма, или нулевая степень измерения, выполняет в данном случае классифицирующую функцию, определяя степень проявления признака, задавая образец, стандарт и формируя модель качества [70, с. 18]. Учитывая ведущую роль нормы в шкалообразовании, можно заключить, что градуальная семантика всегда включает признак отношения к норме.

Представленная таким образом шкала градации носит, по-видимому, предельно упрощенный характер. Думается, что среди усложняющих факторов можно назвать непосредственно связанные с феноменом нормы, а именно:

1. Разнообразие объектов, обладающих одним качеством. В действительности шкала одного качества, например длины, должна быть представлена множеством шкал, промеряющих длину объектов разных классов: веревок, дорог, волос и др. Разумеется, для каждого класса существует своя норма, организующая видовую шкалу. Заметим, что сами нормы также существенно различаются, представляя собой то среднее арифметическое, то некий прототип-ориентир и проч. Выбор же нормы определяется, по-видимому, упомянутой выше способностью человека быть измерительным прибором. Эта способность обусловливает «человеческий» характер многих норм: норма устанавливается относительно человека, параметры которого во многих случаях являются естественной нормой градации [134, с. 192]. Таким образом, одно качество может быть представлено множеством шкал со своими нормами, при этом норма выступает не только фактором, организующим каждую шкалу, но и фактором, объединяющим множество шкал: будучи антропоцентричной, норма оказывается «в известной мере абсолютной» [134, с. 193].

2. Организация отдельных участков шкалы. Графическое представление шкалы может стать источником заблуждений о реальном устройстве семантического пространства признака. Так, можно предположить, что на шкале градации есть только одна точка нормы (в месте пересечения с осью симметрии), что участки шкалы (в том числе участок нормы) – это именно точки, т. е. своеобразные атомы, неделимые далее проявления качества. Такие предположения не вполне корректны. Действительно, норма является для шкалы градации основным организующим фактором, однако речь должна вестись не об одной норме, а о целом комплексе. Примем за основу утверждение Н. Д. Арутюновой о том, что каждая точка на шкале имеет свойство растяжимой точечности, т. е. должна быть представлена как особая зона, локализованная на определенном пространстве шкалы [8, с. 233]. В таком случае каждый участок также является градуированным пространством со своей нормой. Иными словами, свою норму имеет не только шкала целиком, но и отдельные ее участки, в том числе полюса: «Качественные слова в большинстве своем не просто называют качество, но и указывают на степень отклонения от средней нормы. Сами же эти отклонения тоже обычно бывают нормативными» [125, с. 122]. Следовательно, можно говорить о некой центральной норме и о множестве норм отдельных участков шкалы. Последние, в свою очередь, представляют собой частные мини-шкалы градации, организованные по тому же принципу, что и базовая шкала.

Таким образом, на семантическом пространстве признака наблюдаются две разнонаправленные тенденции. С одной стороны, имеет место своеобразная полинормативность: качество представлено частными разновидностями с видовыми нормами, а участки шкалы градации, как и целое, являются градуированными каждый относительно своей нормы. С другой стороны, имеет место тенденция к мононормативности: антропоцентричность картины мира делает параметры человека практически абсолютной нормой, которая и формирует базовую шкалу градации. В целом «отношение качественного признака к норме – универсальный семантический признак градуальности» [70, с. 188].

Категории нормы и градуальности находятся друг с другом в отношениях взаимообусловленности. Значение нормы как фактора, формирующего шкалу градации, было рассмотрено выше, другой аспект – градуирование самой нормы. Норма может быть представлена как точка только на шкалах градации простейшего типа, например 36,6° на градуснике. Однако в большинстве случаев, как и другим значениям на шкале, норме отводится определенное градуированное пространство. Это пространство занято явлениями, которые в целом можно счесть нормальными, но которые, однако, обладают различными количественными характеристиками. Так, русский язык позволяет говорящим обозначить разную степень нормальности, охарактеризовав объект как почти, не вполне, вполне, совершенно, абсолютно, более чем и т. п. нормальный. Представление нормы как градуированного пространства соотносится с ее пониманием как диапазона допустимых отклонений, не сопровождающихся значительными количественными изменениями.

Итак, в сознании человека представления о степени проявления того или иного признака формируются в результате соотнесения с нормой, а представления о норме включают такой компонент, как возможность градуирования.

Интенсивность, норма.

Отметим, что статус категории интенсивности определяется по-разному: утверждается, что это категория грамматическая [150], лексико-грамматическая [75], семантическая [170], лексическая [14]. Пересечение в семантике интенсивности парных понятий «качество – количество», «субъект – объект» подчеркивается в определении Е. В. Бельской: семантическое основание лексической категории интенсивности – «представление некоторого субъекта о ненормативности определенного объекта в аспекте степени проявления качественно-количественных характеристик последнего (курсив мой. – Н. Ф.)» [14, с. 6]. Интенсивность, следовательно, представляет собой своеобразную авторскую интерпретацию, субъективное видение мерных качеств объекта. Исследования категории интенсивности сосредоточены на описании единиц с выраженной интенсивностью, однако их обнаружение и семантический анализ не были бы возможны без обращения к понятию нормы, представляющему нейтральную, нулевую интенсивность.

Для определения особенностей соотношения «интенсивность, норма» рассмотрим несколько шкал интенсивности (см. рис. 4).

Рис. 4. Шкалы интенсивности

На обеих шкалах существует зона, соответствующая коллективно-субъективным представлениям о нейтральном, исходном, обычном [170, с. 32], иными словами, о норме. Значение нормы может быть вербализовано через определитель «в меру» [129, с.7], единицы же с семантикой выраженной интенсивности называют такие характеристики объекта, которые, по мысли говорящего, этой мере не соответствуют. Представления о норме являются для шкалы интенсивности основным организующим началом, точкой отсчета, так как в каждом случае устанавливается оппозиция с типовым значением «норма – не-норма». Обязательность нормы, ее функция быть точкой отсчета подтверждается следующим фактом: реальные языковые единицы далеко не всегда представляют все шаги по шкале интенсивности, однако минимум – две лексемы со значением нормы и не-нормы – обычно имеет место.

Симметрия идеальной шкалы интенсивности не соответствует реальному положению дел. Исследователи отмечают, что, во-первых, в реальном языке единицы со значением усиления интенсивности представлены в большем количестве, чем единицы, называющие ослабление признака. На материале говоров Среднего Приобья Е. В. Бельская указывает следующее соотношение: 96,5 % диалектных интенсивных единиц указывает на превышение нормы и только 3,5 % – недостижение. В связи с этим на шкале, заполненной единицами конкретного языка, зона нормы оказывается сдвинутой к основанию [170, с. 32]. Во-вторых, несмотря на возможность бесконечного числа шагов по шкале, лексические ряды интенсивности обычно состоят не более чем из трех компонентов. В диалектах, например, наиболее частотны следующие ситуации:

1) норма – усиление первого шага: окунь – окунище;

2) норма – усиление первого шага – усиление второго шага: идти – хлестать – хлобыстать (о дожде);

3) ослабление первого шага – норма – усиление второго шага: горьковатый – горький – горьчущий [14, с. 91].

Используя понятия шага, можно констатировать, что традиционно специальное словесное выражение получают степени проявления признака, относительно близкие к норме. Такое положение дел обусловлено следующими особенностями нормативных представлений. Известно, что последние характеризуются расплывчатостью, доходящей до полной неосознанности [9, с. 66; 70, с. 26]. Между тем само существование этих представлений – реальность нашего сознания, без которой человек не смог бы осуществлять классификационную и оценочную деятельность. Именно в сравнении с нормой оказываются очевидными качественно-количественные особенности объекта, потому наиболее естественной и генетически первичной является оценка по принципу «норма – не-норма». Разнообразные случаи несоответствия норме с большими трудностями подвергаются упорядочению, так как лишены специального ориентира. Таким образом, обязательное наличие единицы со значением нормы и вербализация шагов, соответствующих первичному отклонению от нормы, – очередное свидетельство базового значения нормы для осознания степени проявления признака.

Итак, шкала интенсивности образуется вокруг нормы, которая противопоставлена другим точкам шкалы по характеристике «в меру – не в меру». Выбор слова из комплекса интенсивной лексики осуществляется говорящим на основе его представлений о степени несоответствия норме.

Оценка, норма.

В самом общем виде оценка – это выражение человеком своего отношения к предмету. Как следствие, тремя наиболее очевидными компонентами содержания оценки являются оценивающий субъект, оцениваемый объект, характер оценки [36; 96]. Разнообразие оценочных ситуаций позволяет говорить о различных субъектах оценки (один человек, группа, социум) и о бесконечном многообразии ее объектов. Действительно, восприятие мира человеком таково, что в фокус оценочной деятельности может попасть практически любой объект и любое свойство объекта. Одно из важнейших свойств оценки – сочетание субъективного (отношение субъекта к объекту) и объективного (свойства объекта) компонентов, причем даже доминирование одного из компонентов не означает полного отсутствия второго. Субъект, оценивая предметы, опирается 1) на свое отношение, в основе которого – широкий спектр мотивов: взгляды на жизнь, требования ситуации, настроение и проч. (изменение отношения может привести к смене оценочного знака), 2) на стереотипные представления об объекте и шкале градации, на которой расположен оцениваемый признак. В свою очередь, объект сочетает субъективные (отношение субъекта) и объективные (не зависящие от воспринимающего, но впоследствии им осмысленные) признаки [36]. Добавим, что в виде шкалы градации можно представить не только пространство признака объекта, но и пространство отношения субъекта, каждое из которых градуировано. Таким образом, для семантики оценки остается актуальной модель шкалы градации, а следовательно, очевидна значимость нормативных представлений, формирующих эту шкалу. Норма как представление о некотором стандарте, образце для данного класса [196, с. 62] является четвертым обязательным компонентом оценочной семантики – основанием оценки.

Для результата оценочной деятельности имеет значение природа представлений о стандарте, которые могут быть частью как индивидуальной картины мира (это вкусы, о которых, как известно, не спорят), так и национальной (это некие социальные стандарты и эталоны, общеодобряемые образцы). Во втором случае результат оценивания обладает высокой степенью предсказуемости и массовости.

Несмотря на значительное сходство шкал градации и оценок, место нормы на них различно. Как уже отмечалось, на шкале градации норма (параметрическая) расположена в средней части, а по обе стороны от нее симметрично возрастает или убывает степень проявления признака. На шкале оценок позиция нормы иная.

Шкала оценок ограничена полюсами, соответствующими противопоставленным оценочным значениям (в общем виде это значения «хорошо – плохо»). В средней части шкалы расположена зона нейтрального (термин Е. М. Вольф), нейтральная полоса (термин Т. В. Маркеловой), где баланс плюса и минуса дает нулевую оценку. Между полюсами устанавливаются отношения неполной обратимости: плохой – это «лишенный положительных качеств, не удовлетворительный, не удовлетворяющий каким-нибудь требованиям», в то время как хороший – «положительный по своим качествам, вполне удовлетворительный, такой, как следует» [120, с. 452, 754]. Иными словами, плохое определяется через отрицание хорошего, а хорошее – через констатацию положительных качеств. Общим моментом, присутствующим в обеих дефинициях, является указание на некие требования, которым, по мнению субъекта, должен удовлетворять объект; эти требования не что иное, как норма. Таким образом, можно предположить, что хороший – «соответствующий норме», плохой – «не соответствующий». Следовательно, полюса противопоставлены друг другу не только, как хороший плохому, но и как нормальный ненормальному (см. рис. 5):

Рис. 5. Шкала оценок (идеализированная картина мира)

Такое представление, однако, верно для идеализированной (=нормативной) картины мира, в которой наблюдается отождествление понятий доброго и должного, а нормы являют собой идеальные объекты. Применительно к обыденной картине мира уместнее говорить о сближении зоны нормы и положительного полюса, но не об их отождествлении (см. рис. 6).

Рис. 6. Шкала оценок (обыденная картина мира)

Кроме того, значение имеет сфера оценочной деятельности (например, этические нормы – благо, а эстетические могут перерождаться в штампы и клише), а также индивидуальная система ценностей оценивающего субъекта, который может не признавать нормы общества. В таком случае на шкале оценок придется устанавливать позиции для двух норм – индивидуальной и общественной, определяя позицию каждой относительно полюсов.

Итак, норма – основание оценок, тот стандарт, стереотип, на который опирается оценивающий субъект. При этом оценочный знак, присваиваемый самой норме, не является безусловно предсказуемым. Так, характеристика объекта как нормального от лица всего социума в принципе ассоциирует положительные оценочные смыслы. Такая оценка часто оформляется высказываниями, представляющими оценку как бессубъектную и истинную в реальном мире [36, с. 58]. С другой стороны, при конфликте оценок между социумом и индивидом возможно и изменение оценки нормы: каждый из субъектов оценивает свою норму положительно, чужую – отрицательно. Следует учесть и категоричность оценки. В случае с нормой можно, видимо, говорить о смягченной оценочности: норма в обыденной картине мира – это почти, но не совсем хорошо, почти, но не совсем плохо. Очевидно, что норма не входит в нейтральную полосу шкалы оценки, а напротив, всегда каким-то образом оценивается, при этом оценка, как правило, не является аффективной. Думается, что это можно объяснить рациональным характером нормы: это результат сложных ментальных процедур абстрагирования, типизации и т. п., и рациональная основа препятствует чрезмерной эмоциональности.

Таким образом, взаимодействие категорий оценки и нормы очевидно. Сам процесс оценивания и его языковая интерпретация невозможны без ориентира, каковым является норма, при этом сама норма может выступать как объект оценочной деятельности.

Выше были рассмотрены линии взаимодействия категории нормы и категорий градуальности, интенсивности и оценки. Обобщим сказанное.

1. Семантическая категория градуальности представляет собой языковую интерпретацию неразрывного единства онтологических категорий качества и количества. Градуальный фрагмент картины мира включает практически бесконечное множество объектов, обладающих мерными свойствами. Для определения степени проявления признака в конкретном объекте необходимо иметь представления о норме для данного качества объекта определенного класса. Таким образом, норма является основой градуирования, фактором, формирующим шкалу градации.

2. Категория градуальности является основанием категорий интенсивности и оценки, каждая из которых основывается на представлениях о мерности качеств и отношений. «По наследству» от генетически первичной категории категориям интенсивности и оценке передается качественно-количественный характер, градуируемое семантическое пространство и функция нормы как классифицирующего понятия.

3. Во взаимодействии с категориями градуальности и оценки норма выступает не только основанием градуирования/оценивания, но и объектом этих действий. Так, при градуировании выявляются разные степени нормальности, при оценивании норма сама становится средоточием оценочных смыслов. См.:

Мне лично было бы здесь жить приятнее, чем в Москве: здесь более нормальный образ жизни (М. Игнатушко, ruscorpora[3]): большая нормальность выступает своеобразным синтезом объекта и мотива сенсорно-вкусовых оценок; Тут, правда, директор ее оборвал: «Может быть, он в вожатые не годится, но он совершенно нормальный» – и попросил Нину принести ему наш классный журнал, чтобы доказать Стрельцовой, насколько я нормальный: дескать, я вам сейчас покажу, как он учится (В. Железкин, ruscorpora): «градус нормальности» определяет пригодность для той или иной сферы деятельности и вновь становится объектом оценок.

Для категории интенсивности, по-видимому, такая взаимообусловленность не свойственна: семантика категории предопределяет внимание к разнообразным отклонениям от нормы, последняя же используется только как ориентир для выявления ненормального. Приведем в этой связи замечание К. И. Чуковского: «Большой простор для обогащения словаря детей новыми словами дает воспитателю окружающая природа. “Сильный дождь (слово дождь указывает на нормальную силу проявления признака, признак интенсивности вносится прилагательным. – Н. Ф.) пошел, настоящий ливень!” – говорит воспитатель детям, и они прочно связывают свои непосредственные впечатления с новым словом ливень», а также примеры «игры» со словами дождь – ливень в художественных текстах:

Еще кинологи только что приехали с собакой, но эта тварь след не берет. Дождик-то какой был – настоящий ливень! – Ливень, это точно, – согласился Крячко, крутя шеей направо и налево (Н. Леонов, А. Макеев, ruscorpora); Шумит дождик, и все сильней, – уже настоящий ливень (И. Шмелев, ruscorpora). В обоих примерах показателен выбор уменьшительно-ласкательного деривата дождик, включающего, в отличие от производящего дождь, сему интесивности, которая вступает в оппозицию с аналогичной семой слова ливень.

4. Категории градуальности, интенсивности, оценки имеют субъективно-объективный характер. Норма, определенная как социально-одобренная мера, отражает эту двойственность. Мера – свойство объекта – осознается субъектом-социумом и культивируется; для каждого конкретного человека такая норма воспринимается как нечто само собой разумеющееся, т. е. объективно данное. В то же время вопрос о соответствии/несоответствии норме лежит в поле оценочной деятельности человека, воспринимающего объекты окружающей действительности сквозь призму собственного отношения к миру, не всегда близкого к мнению социума. Приведем пример сопоставления нормального и ненормального в мировоззрении отдельного человека:

У его предшественника в спальне над кроватью висел даже ящик с африканскими бабочками, а в столовой на особом столике блистала и переливалась голубым и розовым перламутром горка колибри (мир праху вашего хозяина, птички!). Всё это было в порядке вещей (норма для говорящего и его круга. – Н. Ф.), но чтоб какой-нибудь следователь занимался нумизматикой! Да ещё такой следователь, толстый местечковый пошлячок и ловчила, в этом для сына столичного присяжного поверенного, старого московского интеллигента, было что-то почти оскорбительное (не-норма для субъекта. – Н. Ф.). Но, впрочем, если подумать, то и это норма! (изменение взглядов субъекта на соотношение «норма – не-норма» в связи со сменой ситуации. – Н. Ф.) Мало ли археологов и историков провалились в землю через полы тихих кабинетов пятого этажа! А дальше все уже было проще простого: сначала «и с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества», затем «столько-то килограмм белого и желтого металла по цене рубль килограмм». – И много у вас монет? – спросил прокурор (Ю. Домбровский, ruscorpora).

5. Семантическая категория нормы обозначает количество, необходимое для сохранения качества. Как качественно-количественная категория, она взаимодействует с другими категориями этого типа: градуальностью, интенсивностью и оценкой. При этом нормативные представления не только обобщаются в самостоятельную семантическую категорию, но и являются условием, необходимым для функционирования как базовых категорий качества и количества, так производных от них категорий. Исследование нормативных представлений как условия формирования, организации других семантических категорий русского языка актуализирует идею регулятивного характера нормы. На уровне семантических категорий мы сталкиваемся с той же закономерностью, которая была отмечена на уровне категорий философских: норма и самостоятельная категория, значимо взаимодействующая с другими, и механизм регулирования. Для иллюстрации тезиса приведем несколько примеров высказываний с отрицательной конструкцией «это уже не Х», в которых отрицание номинирует несоответствие норме:

Я вспомнил Бабеля: еврей на лошади – это уже не еврей (Ф. Искандер, ruscorpora): значительное нарушение нормы влечет изменение качества;

Это уже не беспорядок, а помешательство. Кучи обуви, одежды, куски хлеба, грязная посуда. Никогда не убираемые постели (И. Грекова, ruscorpora); Смотрят так, что из треснувшего пылесоса Демьяна, набитого перхотью барабашек, внезапно вырастает роза! Невероятно! Обоим только и нужно было, что встретить себе подобного! Да, это уже не любовь, это страсть! – воскликнул Ягун (Д. Емец, ruscorpora): превышение количественных показателей, высокая интенсивность – основание для изменения статуса явления.

Схематично соотношение категорий показано на рис. 7 (пунктирная линия обозначает направление регулирования категорий, осуществляемое нормативными представлениями).

Рис. 7. Норма в системе семантических категорий русского языка

Семантическая категория «норма» организована по бинарному принципу на основе противопоставления значений «норма (соответствует норме) – не-норма (не соответствует норме)». Как семантическая категория норма составляет фрагмент мыслительного содержания, который реализуется в грамматических, а также в словообразовательных и лексических значениях. С учетом выявленных особенностей нормы, в частности ее качественно-количественного и субъективно-объективного характера, а также с учетом взаимодействия семантики градуальности, оценки, интенсивности, нормы представляется логичным и обоснованным включить в поле нормы следующие разноуровневые единицы:

Значение соответствия норме

• Качественные прилагательные и наречия в форме положительной степени, а также те прилагательные и наречия, которые способны иметь дериваты с размерным значением (типа красный, так как есть красноватый, краснющий);

• глаголы с грамматически не выраженным способом глагольного действия;

• существительные, имеющие дериваты с количественным значением (типа дом на фоне домик, домище, домина);

• однородные ряды с союзом и;

• утвердительные предложения определительной характеризации X есть Y;

• предложения с модальностью естественности (с модальным оператором типа естественно, что);

предложения с квантором всеобщности.

Значение несоответствия норме

• Производные прилагательные и наречия с размерными аффиксами;

• глаголы, детерминированные по способу действия (например, перекупаться на фоне купаться – искупаться);

• производные существительные с размерными аффиксами;

• однородные ряды с союзом но;

• отрицательные предложения определительной характеризации X не есть Y;

• предложения с модальностями неожиданности, странности, удивления и т. п. (с модальными операторами типа странно, удивительно, что).

Заметим, что единицы, включенные нами в поле, неоднократно становились объектом внимания лингвистов (см., например: [88; 125] (степени сравнения); [21; 55] (СГД); [61; 142; 144] (модальности странности и т. п.); [6; 9] (предложения определительной характеризации); [18; 109] (предложения с квантором всеобщности) и др.), однако синтезирующее описание, интегрирующим принципом которого являлась бы семантика нормы, отсутствует.

Выделение двух семантических центров поля продиктовано спецификой соотношения нормы и аномалии. С одной стороны, они, несомненно, взаимообусловлены, с другой – выделить доминанту в этой паре представляется проблематичным. Так, норма логически первична (ненормально то, что не соответствует норме); показательны в этой связи толкования значений: недо– значение неполноты по сравнению с нормой, – аст– значение превышения нормы и т. п. Это логическое доминирование отражается в направлении производности: от производящего со значением соответствия норме – к производному со значением аномалии. При этом формально «лидирует» значение несоответствия норме: именно оно эксплицитно и именно благодаря ему можно обнаружить противоположное значение: если есть домина, домище – дериваты со значением чрезмерного по сравнению с нормой размера, значит, «от противного» можно предположить, что в производящем дом скрыта норма.

Целесообразность рассмотрения онтологической и семантической категории нормы в синтезе полностью подтверждается при исследовании семантической категории нормы. Так, в определении последней нашел отражение прогнозируемый качественно-количественный характер и т. п. В итоге мы определяем семантическую категорию нормы как качественно-количественную категорию, структура которой задана оппозицией «соответствует норме – не соответствует норме», реализующейся в частных значениях (как эксплицитно, так и имплицитно) на всех ярусах русского языка. Языковая единица, вовлеченная в поле категории нормы, так или иначе обозначает совпадение / несовпадение признаков воспринимаемых объектов с нормативными представлениями, существующими в сознании носителей русского языка.

При определении места нормы в системе семантических категорий русского языка была обнаружена та же ситуация, которая характерна и для категорий мыслительных: норма одновременно является и самостоятельной категорией, и важным звеном категориальной системы. Качественно-количественный характер нормы определяет ее взаимосвязь со всеми категориями, которые отражают «мерность» мира – как материального, так и идеального. Анализ речевых фактов показывает, что мерные характеристики приписываются самым разнообразным объектам, признакам, в том числе тем, которые логически измеряемыми не являются (так, абсолютность признаков слепой, хромой не является препятствием для отражения различий в степени проявления). Измерение – соотношение параметров объекта с некой величиной – оказывается одним из важнейших способов осмысления мира. Норма в этом процессе играет роль величины, с которой сравнивается новое, причем подобное измерение не нуждается в дополнительных приборах, так как норма интериоризирована.

Отношение членов семантической оппозиции, формирующей категорию нормы, отражают общие закономерности взаимодействия нормы и аномалии.

Во-первых, норма и аномалия невозможны друг без друга, так как определяют друг друга. В связи с этим сводить нормативные представления к представлениям о соответствии норме невозможно; нормативные представления – это обыденные представления носителя русского языка как о нормальных, так и об аномальных проявлениях неких объектов. Бинарное противопоставление, лежащее в основе семантической категории нормы, отражает это нераздельное единство.

Во-вторых, оппозиция «норма – не-норма» коррелирует с оппозицией «фон – фигура»: норма – фон, на котором заметны отклонения. Эта закономерность находит отражение в значениях и форме языковых единиц с семантикой аномалии. Так, значения не-нормы соотносятся с глубинными нормативными представлениями; как следствие, номинации аномалий опосредованно указывают на норму. Значения нормы, в свою очередь, практически не осознаются таковыми, они содержат эталоны в скрытом виде. Показательна и форма: традиционное направление словообразования – от нормы к не-норме, производное отсылает к скрытой в лексических значениях производящих слов норме.

В-третьих, оппозиция «норма – не-норма» обеспечивает динамику системы, кроме того, категория нормы взаимодействует с категорией времени. Эти два обстоятельства привносят в значения категории аспект изменения во времени. Воспринимаемый объект осознается как способный меняться, причем характер изменений непосредственно связан с нормой: результат можно прогнозировать, если признаки объекта соответствуют норме, но итог непредсказуем, если мы имеем дело с аномальным объектом.

1.2. Понятийное поле нормы

Предельно абстрактная категория нормы конкретизируется в понятиях идеала, норматива, эталона, образца, стандарта, правила, традиции, обычая и др. (см., например: [128; 151; 156; 157; 162] и др.). Отражение многообразия проявлений нормы наблюдается как в научной традиции, так и в обыденной речевой практике, для которых характерно употребления слова норма применительно к широкому кругу явлений. Для нас принципиально важно очертить круг этих явлений, так как от этого зависит полнота дальнейшего описания. Представляется возможным решить эту задачу через моделирование понятийного поля нормы. Использование термина понятийное поле видится целесообразным по следующим причинам. Совокупность рассматриваемых единиц обнаруживает основные признаки поля: системные отношения элементов, имеющих семантическую общность, ядерно-периферийная организация, наличие микрополей, диффузность границ. При этом единицами, входящими в состав поля, являются понятия, которые условно можно охарактеризовать как научные, т. е. отражающие существенные и необходимые признаки объекта и обозначенные специальными терминами. Условность характеристики понятий как научных определяется взаимодействием, взаимопроникновением результатов повседневного и научного познания мира и, следовательно, невозможностью полностью обособить одни от других. В связи с этим термины коррелируют с обычными словами, которые также могут быть включены в поле. Моделируя понятийное поле нормы, мы основываемся на данных основных гуманитарных наук: философии, социологии, культурологии, каждая из которых характеризуется особым подходом к объему понятия нормы. Понятийное поле, построенное на основе синтеза научных традиций, является для нас теоретическим конструктом, необходимым для описания комплекса языковых значений.

Предварительный анализ подходов к описанию нормы, реализованных в рамках философии, социологии и культурологии, определил основные принципы устройства моделируемого нами понятийного поля. Во-первых, поле должно быть многокомпонентным, так как понятие нормы является родовым для большого числа частных понятий. Во-вторых, понятийное поле должно быть полицентричным, так как в полной мере сущность нормы может быть освещена только в сои противопоставлении с антинормой[4]. Предварительно следует упомянуть уже существующие в научной традиции версии поля нормы. Так, Н. Д. Арутюнова, исследуя в рамках логического анализа языка значение слов, указывает и на неразрывную связь нормы и не-нормы, и на многочленность поля[5]. Автор указывает также, что понятия, входящие в состав поля, не противопоставлены четко, а образуют группы с диффузными границами. Другая масштабная попытка моделирования поля нормы предпринята Л. А. Нефедовой при исследовании языковых девиаций. Сформированное поле также представляет собой реализацию принципов многокомпонентности и полицентричности[6]. Сравнивая поля Н. Д. Арутюновой и Л. А. Нефедовой с полем, предлагаемым нами, отметим следующие различия. Во-первых, различия касаются исходных установок: в обеих упомянутых работах основным объектом исследования является аномалия. Из этого следует, во-вторых, различие в перспективах применения поля при анализе языкового материала: привлекаются в основном те единицы, которые так или иначе номинируют отклонения, кроме того, при анализе языковых фактов практически не осуществляется обращение к довольно сложной структуре поля. Наконец, процедура моделирования поля не эксплицируется, однако полученные результаты позволяют предположить, что оно носит умозрительный характер.

Итак, предпринимаемое нами описание поля нормы

– базируется на научной традиции;

– отвечает требованиям многокомпонентности и полицентричности;

– в перспективе должно быть использовано при анализе фактов языка и речи.

Как упоминалось выше, норма – социально обусловленная мера – конкретизируется в ряде частных понятий, каждое из которых соответствует определенной форме фиксации нормы. Полагаем, что логично использовать критерий «форма фиксации» в качестве одного из оснований моделируемого поля.

Одно из существенных отличий модификаций нормы друг от друга заключается, по мнению исследователей (см., например: [1]), в способе ее закрепления в социокультурной практике – социальном или семиотическом. В первом случае нормы встроены как схемы в деятельность человека, его поведение, общение. Во втором – закреплены в санкционируемых культурой кодексах, законах, сводах правил, текстах, в том числе художественных и др. Различие между закрепленными знаково и социально нормами может быть, на наш взгляд, обозначено устойчивой языковой формулой писаные и неписаные законы: при различиях в форме фиксации императивно-рекомендующий характер нормы сохраняется.

К нормам, носящим характер схем деятельности, ученые относят: традиции – генетически первичную форму упорядочения и структурирования социокультурного опыта и деятельности социальных объектов;

обычаи – стереотипизированную форму деятельности, лежащую в основе повседневного бытия этнокультурной или социальной группы и задающую схемы поведения в наиболее типических ситуациях общественной жизни;

нравы – формы поведения, представления, системы ценностей, которые складываются в социальной группе, одобряются ее большинством, приобретают характер общественной привычки, охватывают все необходимые для группы сферы деятельности [92, с. 464–465];

нормы морали, формирующиеся в процессе жизнедеятельности и общения людей и поддерживающиеся силой общественного мнения [92, с. 408–409].

Для нашего исследования важно определить психоментальную основу норм-схем. Традиции, нравы, обычаи представляют собой стереотипную форму деятельности, стереотипы же, в свою очередь, действуют как некие психические и поведенческие автоматизмы и являют собой психические остатки социального опыта предков. Сформировавшись естественно-исторически, стереотипы закрепляют в сознании человека определенные общественные формы и тем самым поддерживают структурность социальных связей [66, с. 678]. Представления, лежащие в основе норм-схем, – это представления о естественном, привычном, само собой разумеющемся положении дел. Иными словами, нормы-схемы приобретают характер естественной установки – свойственного обычным людям в реальной жизни «натурального» отношения к миру. Укорененность норм-схем в сознании делает их неотъемлемым компонентом мировидения.

Разнообразные нормы, закрепленные семиотически, характеризуют различные сферы деятельности человека. Так, в сфере производства действуют зафиксированные в документах нормативы – универсальные, широко распространенные нормы, относящиеся преимущественно к удельному расходу сырья, материалов, энергии на единицу количества продукции, на километр пробега, на другие единицы, характеризующие объект потребления ресурсов. Для сферы экономики также характерны нормативы, определяемые как обобщающие нормы, которые устанавливаются для обширного круга однородных экономических показателей (оплата труда, его эффективность и др.). Особое значение для промышленности и точных наук имеют нормы в «вещной форме» – эталоны (например, эталоны мер и весов), образцы (образцы продукции), стандарты (например, система ГОСТ).

Общеобязательные правила поведения составляют содержание норм права, зафиксированных в специальных документах и охраняемых государственной властью. Нормы права, с одной стороны, обеспечивают, а с другой – ограничивают свободу человека в его отношении с другими членами социума. Несмотря на конкретно-историческую и национальную специфику норм права, можно говорить об их единой природе – это так называемый минимум морали, т. е. элементарные нравственные нормы – и базовой функции: они задают своеобразную меру свободы, равенства и справедливости.

Семиотически закрепленными являются и нормы языка. Усилия лексикографов-кодификаторов направлены на закрепление норм в специальных источниках. На примере языковых норм отчетливо видно, что нормы-схемы и нормы, семиотически зафиксированные, не противопоставлены друг другу, а, скорее, продолжают друг друга. Так, литературные нормы складываются как совокупность устойчивых, традиционных реализаций языковой системы и представляют собой принятые в общественно-языковой практике образованных людей правила употребления языковых средств. Впоследствии же, будучи осмысленными, литературные нормы подвергаются кодификации. Таким же образом большинство норм, прежде чем быть семиотически закрепленными, составляют некий автоматизм человеческой деятельности. Верно и обратное направление: фиксация постепенно делает норму обычной, в результате чего она входит в привычку, составляет традицию.

Эта двойственность отчетливо проявляется при обращении к высшим нормам – идеалам. В определениях идеала выявляются следующие аспекты рассматриваемого феномена:

а) оценочный: идеал – возвышенное, совершенное, благое, прекрасное;

б) целевой: идеал – высшая цель деятельности, предел стремлений;

в) функциональный: идеал – образец, ориентир деятельности;

г) императивный: идеал – должное, регулирующее, направляющее деятельность человека.

Таким образом, идеал – хорошее, которое является должной целью и образцом для подражания. Идеал может быть недостижим, однако стремление к нему обязательно, иными словами, идеал – императивная норма, с одной стороны, регулирующая деятельность человека, а с другой – определяющая оценку реальных явлений: соответствие норме-идеалу, а также стремление, приближение к нему оценивается позитивно, несоответствие же норме и ее сознательное игнорирование – негативно. Особые формы идеала, задающие верхний и нижний предел характеристик объекта, – эталон и стандарт, выделяемые наряду с «вещными» промышленно-научными эталонами и стандартами. В сфере культуры эталоны – это некие образцы для подражания, мерила, идеальные типы чего-либо, следование которым особым образом характеризует деятельность человека. Эталоны, в том числе персонифицированные (великие личности, персонажи художественных произведений), обеспечивают культурную преемственность и характеризуют ориентирующуюся на них социальную группу. Некий стандарт определяет поведение и образ жизни. Так, стандартный набор вещей в известной степени определяет элементы образа жизни, деятельностные операции, заполняющие свободное время [175, с. 677]. Идеал посредством своих форм – эталона и стандарта – может быть семиотически закрепленным. Так, идеал женской красоты может быть описан в стандартных формулах типа 90-60-90, иметь эталонные воплощения (актрисы, модели и т. п.) С другой стороны, стремление к идеалу, желание достичь сходства с эталоном и соответствовать стандарту становятся постоянным элементом деятельности, определяют поведение и образ жизни человека, иными словами, становятся нормами-схемами.

Упомянем еще одну форму фиксации нормы, которую, по-видимому, целесообразно отнести к числу семиотически закрепленных. Это норма в виде средних величин. Ср. упоминаемые в «Википедии» разновидности нормы: среднее как статистический параметр по выборке или генеральной совокупности; среднее желаемое; среднее с диапазоном допустимых отклонений [34]. Знания о среднем, позволяющие оценивать реальную обстановку с позиций соответствия / несоответствия норме, могут быть зафиксированы как статистические данные. Один из ведущих методов статистики – метод средних величин, применение которого позволяет обобщить количественные характеристики элементов массового процесса через устранение их индивидуальных различий и выявление общих условий и закономерностей [155, с. 1257]. Иными словами, предпринимается сведение вариантов к инварианту, т. е. к норме. Важно, что статистическое представление нормы характерно не только для областей точных знаний, традиционно оперирующих числовыми показателями, но и для гуманитарных наук. Так, в психологии распространенным является статистически-адаптационный подход, в соответствии с которым норма понимается, во-первых, как что-то среднее, устоявшееся, не выделяющееся из массы; во-вторых, как наиболее приспособленное, адаптированное к окружающей среде [24, с. 7–8]. Подход, основанный на усреднении наблюдаемых фактов и приведении их к некоторым среднестатистическим показателям, характерен и для социологии. Нормальным в таком случае может быть назван, по Конгейму, «тот тип, который в значительном числе индивидуумов повторяется чаще всего» (цит. по [146, с. 43]). Следует отметить, что в науках о человеке статистический подход при всей его распространенности не может являться ведущим: это противоречило бы исходному тезису об уникальности человеческой личности.

Обобщим изложенное выше в виде понятийного поля нормы (см. рис 8)[7].

Рис. 8. Фрагмент понятийного поля нормы (основание противопоставления – «форма фиксации нормы»)

Общим компонентом всех понятий, входящих в поле нормы, является, на наш взгляд, их функциональная близость: все они так или иначе регулируют поведение человека. Способность к регуляции, таким образом, может быть названа в числе сущностных характеристик нормы. Уточним, что под регуляцией понимается совокупность процессов, направляющих, ограничивающих и определяющих форму реализации внутреннего потенциала и сформированного опыта личности [113]. Ученые выделяют среди регуляторов поведения человека суперсистемные (физические или социальные воздействия среды), субсистемные (физиологические и психофизиологические потребности организма) и собственно системные (психологические по природе мотивы, установки). Взаимодействуя, регуляторы образуют иерархическую организованную регулятивную систему, которая задает ориентиры деятельности человека. Одним из направлений регуляции является регуляция нормативная. По своему происхождению нормы относятся к числу внешних регуляторов, однако, интериоризируясь, они, подобно регуляторам внутренним, входят в составы целостных установочных комплексов и переходят на неосознаваемый уровень воздействия [113]. В результате первоначально искусственная норма приобретает характер субъективно-личностной ценности, регулирующей деятельность человека уже изнутри [122]. Таким образом, нормы выступают и внешним, и внутренним регулятором поведения человека.

К различным видам нормы ученые возводят несколько частных систем взглядов на мир.

Традиции, нравы, обычаи, характеризующие тот или иной социум, лежат в основе стабильной картины мира (термин предложен Н. И. Сукаленко), основным ценностным принципом которой является благоприятная привычность. Любые отклонения от установленного миропорядка, положительные и отрицательные, маркируются. В целом мир, каким изображает его стабильная картина мира, характеризуется прежде всего повторяемостью, отсутствием исключений [166, с. 38, 58].

Осознание человеком и социумом норм права, их вхождение в мировоззренческие системы приводит к формированию правовой картины мира (правовой ментальности), отражающей характер и глубину осмысления, способ закрепления принципов и норм права в языке, превращение их в структурные элементы индивидуально-личностного развития. Повседневное участие людей в правовой деятельности и правовых отношениях организует первичный уровень правосознания, массовый, обыденный, практический [54, с. 541].

К представлениям об идеальном мироустройстве восходит идеализированная картина мира, нормы которой своего рода идеальные объекты. Идеальный мир вариативен, он распадается на множество возможных миров и содержит множество эталонов идеала. Сравнение с идеалом (нормой) позволяет яснее увидеть и определить разнообразие отступлений от желаемого стандарта [9, с. 218]. Хорошим (и одновременно нормальным) считается то, что соответствует идеализированной картине мира, плохим (ненормальным) – то, что не соответствует.

Наконец, представления о средне-нормальном (нормально-среднем) закрепляются в обыденном сознании, оперирующем формулами «как все», «как всегда», и задают основу статистической картины мира. Статистическая картина мира формируется на стыке научной и наивной статистики и представляет своеобразный мезокосм: мир средних размерностей и умеренной сложности, в котором протекает повседневная жизнь человека [35, с. 325].

В совокупности эти системы взглядов образуют семантическое пространство нормы, во многом определяющее аксиологические установки обыденной картины мира (этнической, социальной и т. п.). Аспект нормы, формирующий систему взглядов, определяет специфику последней, в частности отражаемый фрагмент мира, базовые ценности, распределение оценочных знаков и т. п. Для нашего исследования это обстоятельство имеет следующие перспективы. Если каждая из названных картин мира характеризуется отличным от других комплексом представлений о мире и человеке в мире, то представляется логичным и правомерным применить общее соотношение «норма (родовое понятие) – традиция, идеалы и т. п. (видовые понятия)» к образу человека: «нормальный человек (родовой образ) – обычный, средний и т. п. человек (видовой образы)». Этот подход реализован в главе II настоящего исследования.

Итак, мы включили в поле понятия, соответствующие различным проявлениям нормы. Далее, реализуя требование полицентричности, необходимо сформировать два центра поля, отражающие противопоставление нормы и не-нормы. Заметим, что полюса необходимы друг другу, так как, по сути, определяются один через другой. Важно также то, что возможность взаимообратимости полюсов является следствием динамичности нормы: норма может перестать восприниматься таковой, а не-норма может быть осмыслена и узаконена. Реализуя установку на полицентричность поля нормы, а также учитывая уже включенные в поле нормы компоненты (обычай, идеал и др.), представим его с двумя полюсами, заданными понятиями-оппозициями «норма – не-норма» (см. рис. 9).

Рис. 9. Фрагмент понятийного поля нормы (основание противопоставления – оппозиция «норма – аномалия»)[8]

В свете нашего исследования важно отметить следующие характеристики компонентов поля.

Во-первых, в большинстве значений подполя «норма» очевиден регулятивный, императивный компонент: норма – это направление, а также механизм программирования, упорядочения, систематизации и т. п. Верно и то, что прогнозируема сама норма: нормативные проявления ожидаемы, предсказуемы.

Во-вторых, явно выражен рациональный характер явления: норма – осознается, осмысливается, является результатом типизации, абстрагирования, а не переживается эмоционально. Противоположные характеристики – неупорядоченность, непредсказуемость, нерациональность – характерны для значений подполя «не-норма». Внутренняя динамика поля, как уже отмечалось выше, обеспечивается обратимостью подполей.

В целом сформированное поле, включающее множество компонентов и основанное на бинарном противопоставлении, с одной стороны, отражает внутренние качества нормы: сложность и многоаспектность феномена нормы, а также внутреннюю динамичность, заключающуюся во взаимодействии полюсов. С другой стороны, в полной мере демонстрируется всеохватность нормы, ее статус системы координат, на которой могут быть расположены различные объекты.

Итак, одной из значимых характеристик нормы, выявляемой через со– и противопоставление компонентов понятийного поля, является ее рациональный по природе и регулятивный по функции характер: к норме относятся выработанные в результате познавательной деятельности различные формы регуляции, программирования. Содержание и оценочный потенциал значений, образующих поле, таковы, что полицентрическое и многокомпонентное поле нормы оказывается «работающим» практически во всех ситуациях взаимодействия человека и с миром: осмыслить в аспекте нормы можно мир в целом, различные его объекты, в том числе человека.

1.3. Функциональный потенциал нормы

Одним из значимых результатов моделирования поля нормы мы считаем установление того факта, что понятия объединяются в родовое понятие нормы на основании функциональной близости: все виды норм выполняют комплекс функций, основными из которых является регулятивная, унифицирующая, селективная и стабилизирующая. Дадим предварительные характеристики основных функций нормы.

Регулятивная функция реализуется благодаря тому, что норма имеет возможности предписывать человеку определенный способ действий, особенности поведения и проч. Разумеется, эти возможности не абсолютны: они ограничены свободой воли и индивидуальностью (личностной уникальностью) субъекта действия.

Унифицирующая функция базируется на том, что норма представляет собой результат обобщения всего многообразия явлений, ситуаций и др., иными словами, результат сведения многочисленных вариантов к инварианту.

Селективная функция заключается в том, что приведение к инварианту сопровождается выбором одного из вариантов, который впоследствии оценивается как в наибольшей степени соответствующий норме, а потому наиболее ценный, пригодный, одобряемый и проч.

Стабилизирующая функция опирается на консерватизм, традиционный характер нормы, которая в течение длительного времени препятствует изменениям и тем самым поддерживает постоянство системы.

Четыре функции – регулятивная, унифицирующая, селективная и стабилизирующая – образуют нераздельное единство: норма удерживает инвариантность, маркирует варианты и предписывает / предлагает человеку использовать тот из них, который закреплен как наилучший и регулярность выбора которого поддерживает традиции. Наиболее отчетливо каждая из функций может быть осознана на примере различных видов и сфер действия норм. Анализ научной традиции позволил нам обнаружить следующие закономерности. Стабилизирующая функция наиболее последовательно описана на уровне системы вообще, без дифференцирования по сфере действия нормы. Регулятивная функция исследована в социологических работах, селективная – в культурологических. Наконец, унифицирующая функция нормы – объект внимания философов. Кратко остановимся на каждом из направлений для того, чтобы впоследствии сделать выводы, верные для нормы вообще и норм, действующих в пространстве языка, в частности.

1.3.1. Норма как стабилизатор системы

Соотношение «система – норма», не дифференцированное по видам систем, подробно исследовано в парадигме неодетерминизма и синергетики [111; 132; 133]. Сложные динамические системы способны поддерживать определенное состояние в результате включения процессов контроля. Обеспеченное процессами контроля успешное противодействие внешним раздражителям позволяет системе «реставрировать» желаемое состояние. Возмущения среды в таком случае вызывают усиление механизмов самостабилизации [67, с. 460–462]. Такие само-приспосабливающиеся (адаптивные) системы реагируют на существенные изменения внешней среды изменениями своего функционирования и структуры с тем, чтобы сохранить оптимальное состояние. Совершенно оправданным представляется назвать одним из значимых механизмов[9], обеспечивающих эту способность, норму. Используя терминологию синергетики, отнесем норму к параметрам порядка, которые поддерживают систему в оптимальном, адекватном состоянии. При этом важно, что элементы системы и параметры порядка находятся в отношениях взаимодействия и взаимообусловленности. По Пригожину: «Мы можем наблюдать феномен циклической причинности: с одной стороны, элементы “порабощены” параметрами порядка, а с другой – элементы определяют поведение параметров порядка» (цит. по [112, с. 906]).

Возможности регулирующего влияния нормы и других параметров порядка не абсолютны, так как ограничены действующими в системе противоположно-направленными силами: порядок и беспорядок «возникают и существуют одновременно» и «дают нам разное видение одного мира» [Там же]. Нормы удерживают равновесие, в то время как хаос создает предпосылки для изменений; результатом самоорганизации является «порядок из хаоса» (такова одна из ключевых формул синергетики). Таким образом, способность системы к самоорганизации обеспечивается внутренним противоречием, конфликтом порядка и хаоса. Одной из частных оппозиций внутри этого противопоставления правомерно считать оппозицию «норма – аномалия». Это две стороны одной медали; осознание каждого члена оппозиции возможно на фоне другого; они сменяют друг друга. При преобладании на участке системы нормы можно говорить об упорядоченности, преобладание аномалий свидетельствует о назревшей необходимости переорганизации, результатом которой будут, в частности, новые нормы.

Общие особенности системы определяют поведение ее субъекта, индивида, носителя – человека[10]. Как и система в целом, поведение характеризуется способностью воспринимать, перерабатывать, хранить и использовать информацию для приспособления к условиям существования и регуляции внутреннего состояния [162]. Иными словами, поведению также свойственны адаптивность и саморегуляция. Нормы в некоторой степени задают определенные программы поведения, однако динамичность системы, обеспечивающаяся конфликтом порядка и хаоса, и индивидуальность ее носителя (человек – уникальная личность, обладающая среди прочего свободой воли) допускают возможность отклоняться от заданного курса. Не требует доказательств тот факт, что, наряду с нормативным поведением, существует и аномальное (девиантное); каждый тип поведения приобретает особую значимость в сопоставлении со своей противоположностью, множество переходных случаев свидетельствует о неразрывном единстве нормы и аномалии.

Итак, по отношению к любой сложной динамической системе норма реализует упорядочивающую, стабилизирующую функцию, стараясь сохранить систему в оптимальном состоянии. При этом стабилизирующие возможности нормы ограничены рядом «возмущающих» факторов, среди которых основными можно считать стремление к беспорядку (аномалии) и свободную волю субъекта системы.

1.3.2. Значение нормы для функционирования общества

Социальные нормы представляют собой совместно выработанные людьми устойчивые и общезначимые правила действий [65, с. 327]. Несмотря на искусственный характер социальных норм, само их существование в мире человека естественно в буквальном смысле этого слова, т. е. обусловлено природой, земной средой обитания человека. Человек одновременно включен в природу и некоторым образом противопоставлен ей. Норма отражает эту двойственность. С одной стороны, упорядочивающая деятельность, составляющая сущность нормирования, «имеет своим прототипом саморегуляцию в природе» [56, с. 4]. С другой стороны, норма – это элемент «второй природы», т. е. искусственной среды обитания человека, созданной им самим. Многочисленные нормы[11] (нормативы, идеалы, стандарты, эталоны и др.) в некоторой степени[12] обусловливают поведение человека, задавая направление деятельности человека и выступая мотивом оценок.

Внутренняя структура социальных норм видится ученым [1; 140, с. 192] включающей несколько компонентов. Отметим общее. Во-первых, в структуре нормы обязательно выделяется императивный компонент (должное), суть которого – предписание, повеление; доминирование этого компонента делает норму жесткой. Во-вторых, признается зависимость этого компонента от других, что определяет возможность снятия категоричности нормы. Следовательно, обнаруживается та же закономерность, что и при анализе общесистемного аспекта нормы: норма имеет возможность ограниченного регулирования. В связи с принципиальной важностью регулятивной функции социальные нормы определяются как средства социальной регуляции сознания и поведения индивидов и групп [56, с. 8].

Итак, социальная норма является одним из механизмов регулирования как функционирования общества в целом, так и поведения каждого члена общества. Представления о том, как надо поступить в той или иной ситуации, становятся основой социальных ожиданий (если поведение правильно, подчинено нормам, оно предсказуемо) и мотивом социальных оценок.

Поведение, находящееся в соответствии с нормами общества, социологи называют нормативным и противопоставляют его поведению девиантному. Мы полагаем, что перечисленные ниже свойства социальной нормы и ориентированного на нее поведения являются, по сути, универсальными свойствами нормы, характерными для норм другой природы, в частности для норм, действующих в пространстве языка. Среди отмечаемых социологами особенностей оппозиции нормативного и девиантного поведения подчеркнем следующие:

• ориентация на норму как константа поведения. На всех уровнях социального взаимодействия функционируют нормы, предписывающие / рекомендующие человеку, как ему следует поступить. Осознание нормы характерно как для случаев ее соблюдения, так и (и даже, по-видимому, в большей степени) для случаев ее нарушения;

• обусловленность социальных ожиданий нормой. От человека ждут определенных поступков, манер и т. п., так как последние заданы той или иной нормой, ненормативный же поступок является в той или иной степени неожиданным;

• относительность нормы / не-нормы, т. е. зависимость оценки явления как нормального или отклоняющегося от параметров ситуации;

• взаимообратимость нормы и девиаций как в историческом срезе, так и в синхронии;

• очевидность нормы на фоне аномалий и наоборот: девиация позволяет точнее определить критерии нормы и довести эти критерии до сведения обычных людей. Отклонение от нормы привлекает внимание к самой норме, в том числе сигнализирует о необходимости пересмотра последней;

• полиоценочность нормы / не-нормы. Так, тенденция положительной оценки нормы не означает, тем не менее, безоговорочного одобрения нормативного поведения: последнее может быть оценено и безусловно положительно, и нейтрально (не порицаться, но и не одобряться). С другой стороны, возможность разнонаправленного отклонения от нормы противопоставляет положительно и отрицательно оцениваемые девиации;

• градуируемость нормы / не-нормы. Все общество можно представить в виде нормативно-девиантного континуума, участки которого различаются соотношением нормативного и девиантного поведения. Так, могут быть выделены группа лиц, проявляющих максимально неодобряемое поведение (террористы, предатели, преступники и т. п.); группа с максимально одобряемыми отклонениями (национальные герои, выдающиеся писатели, художники, политические лидеры и др.); группа лиц, поведение которых незначительно отклоняется от нормы, и проч.[13]

В связи с последним свойством нормы – градуируемостью – остановимся на типологии поведения, предложенной Р. Мертоном [98]. По нашему предположению, как свойства социальной нормы правомерно приписать нормам языковым, так и типология социального поведения может быть применена к носителям языка. По мнению Р. Мертона, выделяются следующие типы поведения:

а) конформизм – нормативное поведение, предполагающее полное принятие как значимых культурных целей общества, так и социально одобряемых средств достижения этих целей;

б) инновация – девиантное поведение, субъекты которого согласны с целями общества, но отрицают общепринятые средства их достижения;

в) ритуализм – девиантное поведение, характеризующееся отрицанием целей, но принятием средств их достижения;

г) ретритизм – девиантное поведение, при котором отрицаются и цели, и средства, одобряемые обществом;

д) бунт – девиантное поведение, предполагающее активный отказ от целей и средств их достижения, принятых обществом, и борьбу за новые ценности.

Итак, нормы социальных систем среди прочих реализуют регулятивную функцию, предлагая человеку социально одобряемый вариант действий в той или иной ситуации. Для социальных норм и ориентированного на них поведения характерны взаимообусловленность нормы и аномалии, их относительность, полиоценочность, градуируемость. С точки зрения логики нашего исследования важно, во-первых, что все эти свойства непосредственно связаны с сущностными чертами нормы. Так, качественно-количественный характер нормы определяет ее принципиальную градуируемость, пространственновременной – относительность, субъективно-объективный – полиоце-ночность. Во-вторых, предположительная универсальность всех этих качеств должна быть подтверждена на уровне другой сложной динамической системы – языка.

1.3.3. Значение нормы в культуре

Культура составляет реальную ткань социальной жизни, выступает как совокупный исторический развивающийся социальный опыт, функционирует как социальное бессознательное [165, с. 527]. В качестве одной из форм культуры правомерно рассмотреть норму, регулирующую, координирующую поведение людей [2, с. 101]. Значение нормы для культуры огромно. В этой связи показательно абсолютизирующее связь «культура – норма» замечание Ю. М. Лотмана о том, что культура представляет собой систему норм и запретов [93]. Нормы поддерживают культурную традицию, как бы фиксируя состояние культуры на каждом этапе ее развития, иными словами, функционируют как механизмы самоконтроля культуры. Нормы культуры, с одной стороны, дают человеку широкие возможности для самоопределения, а с другой – возлагают на него полноту ответственности за поступки, за нарушение правил.

Каждая эпоха характеризуется специфическим набором норм, при этом архаическая и современная культуры принципиально отличаются и характером осуществляемого нормирования (так, с течением времени норма все более становится принципом организации человеческих взаимодействий и все менее нормой-образцом), и отношением к аномалиям (например, современную культурную ситуацию характеризуют как период плюрализма – сосуществования нескольких нормативных систем) [65, с. 326–328].

Исследователи [66, с. 678; 140, с. 192–195; 175, с. 676–677, 816817] указывают также на то, что применительно к эпохе или типу общества можно выявить доминирующий вид норм. В архаических обществах становящиеся нормы закрепляли условия воспроизводства социальных связей, схемы передачи опыта от поколения к поколению в жестких формах запретов, обычаев, предписаний. Нормы действовали как естественный закон человеческого поведения и воспринимались людьми как непреложный порядок их жизни.

Наиболее эталонный характер культуры – в средние века. Для ремесленников общепринятый эталон определял стандартную в основных чертах технологию, способствовал формированию объясняющих ее представлений, задавал структуру объединения. Для рыцарей внешней формой эталона служил объект подражания, технологической формой – совокупность правил поведения, идеальной – совокупность качеств, приличествующих рыцарю.

В новое время развитие системы эталонов стимулировалось общекультурной ценностной установкой на точность, заданную машинным производством и всеобщим распространением принципов стандартизации. Основной сферой эталонизации стали точные науки и техника.

В индустриальных обществах на первый план выходят нормы, в общем виде определяющие деятельность людей: такие нормы предполагают наличие в индивиде достаточно развитой способности нормировать и регулировать свое поведение. Иными словами, норма становится все более абстрактной, а человеческое поведение «взвешиваемым» и исчисляемым. Развитие личности непосредственно связывается с усвоением норм общества.

В XX веке различные типы норм приобретают специфические черты. Так, эталонами современной культуры становятся культурные явления прошлого, считающиеся наиболее значимыми. Им не стремятся подражать, но они задают «высоту» творчества, являются источниками творческого переживания и осмысления. Широчайшее распространение стандартов приводит к общей стандартизации жизни, одним из проявлений которой является массовая культура. Так, навязываемые массовой культурой представления о «красивой жизни» задают угол зрения индивида на то или иное явление, формируют оценочное отношение, побуждают к действию и т. п.

Таким образом, каждая культурная эпоха характеризуется определенным набором норм, доминирующим типом нормы, возможностью / невозможностью сосуществования нескольких нормативных систем, отношением к девиациям. В целостной системе культуры действует устойчивая оппозиция «нормативное – ненормативное»[14]; конфликт полюсов обеспечивает возможность изменений. Отход от одних норм предполагает признание других, следовательно, смена направлений, стилей, моды и т. п. есть замена одних норм на другие.

Резюмируя, назовем функции нормы в культуре, на первый взгляд противодействующие друг другу. С одной стороны, норма реализует функции регуляции и сохранения традиции (нормы «задают» программу поведения, определяют некие культурные рамки), тем самым фиксирует культурную ситуацию и обеспечивает преемственность поколений. С другой стороны, борьба старых и новых норм приводит к более или менее значительным изменениям в культуре, т. е. конфликты нормы и вчерашних девиаций, обеспечивают динамику культуры. Заметим, что подобное сочетание функций отражает выявленные на общесистемном уровне закономерности.

1.3.4. Значение нормы для формирования наивной (повседневной[15]) категории

Термин норма уместно, на наш взгляд, применить не только к нормам социальным, но и к тем установкам, представлениям, которые характеризуют наше мировидение и которые можно условно обозначить как нормы мышления. Ученые отмечают, что «осознаваемая психическая жизнь также подчиняется определенным представлениям о “нормальности”» [1], а само мышление «и есть логические нормы» [90, с. 327]. Обобщим междисциплинарные (психологические, философские, лингвистические) исследования в толковании норм мышления: это заданные особенностями мыслительной деятельности правила осуществления интеллектуальных операций с объектом мысли [95]. Распространяя идею о регулятивном характере нормы, мы предполагаем, что на уровне мышления норма является условием формирования наивной категории.

Одной из базовых норм мышления является категоризация – процесс упорядочивания осмысленного, его распределения по смысловым «ячейкам». Категоризация, которая представляет собой «важнейший практический инструмент, являющийся принадлежностью нашего мышления на протяжении более чем двух тысячелетий» [86, с. 143], необходима для нормального функционирования нашего мышления, восприятия, деятельности и речи. Способность к категоризации, следовательно, является условием нормального протекания мыслительных процессов, адекватные результаты категоризации – подтверждением соответствия норме. Основой наивной категоризации являются жизненный опыт, воображение, особенности восприятия, моторной активности, культуры, специфика языковых традиций [86, с. 143]. Суть категоризации, направленной на то, чтобы за внешним разнообразием атрибутов объектов увидеть некое сходство или относительное тождество [83, с. 307], актуализирует взаимосвязь нормы и онтологических категорий явления – сущности, тождества – различия.

В процессе категоризации хаотичное многообразие мира упорядочивается благодаря категориям, представляющим собой своеобразные «логико-семантические схемы или рамки» [74, с. 119], отнесение к которым осуществляется на основании общности признаков. Иными словами, категории – предельно общие понятия – являются результатом «сжатия неисчерпаемого многообразия мира» [183, с. 62], «отвлечения (абстрагирования) от предметов их особенных признаков» [17, с. 481].

Известно, что объекты могут быть отнесены к категории при наличии у них неких общих признаков, при этом при формировании категории происходит отчуждение дифференциальных признаков – берутся во внимание признаки общие. Благодаря исследованиям Э. Рош и др. [202; 203], установлено, что категории имеют особую внутреннюю структуру. Структура естественных категорий (цвет, форма и т. п.) видится ученым следующим образом:

• универсальный прототип, которому соответствует базовое наименование,

• другие члены категории, в разной степени приближенные к прототипу,

• границы, диффузность которых определяется национальнокультурной традицией.

Структура обобщающих категорий (овощи, фрукты, мебель и т. п.) также не является однородной: центр выявляется по степени типичности того или иного представителя категории [147, с. 48–49].

В прототипах, к которым можно отнести типичные примеры, социальные стереотипы, абстрактные идеализации, образцы, генераторы и проч., воплощены наиболее характерные признаки категории. Другие члены категории также обладают базовыми категориальными признаками, но в объективном мире и/или сознании человека не воспринимаются как «лицо» категории. Прототип и наиболее близкие к нему члены категории имеют особые когнитивные характеристики: в частности, они легко опознаются сами и способствуют определению категориальной принадлежности объекта [86]. Как динамический концепт прототип состоит из целевого образа предметной области, покрываемой категорией, оптимальных представителей категории, а также из представлений о возможных отклонениях и деформациях этих представителей [201, с. 204]. Таким образом, одной из значимых характеристик категории является градуальность (градационность) ее устройства, проявляющаяся либо в диффузности границ (градация членства, по Дж. Лакоффу), либо в степени удаленности от прототипа (градация центральности) [86, с. 144–146].

Обобщим, перефразируя:

а) в категорию объединяются объекты, обладающие общим признаком;

б) центральным членом категории является наиболее типичный ее представитель;

в) члены категории отличаются друг от друга степенью выраженности категориальных свойств, частным проявлением которой является степень удаленности от прототипа;

г) границы категории размыты, в связи с чем возможны переходные случаи.

Теперь сопоставим эти положения с пониманием нормы как, во-первых, границ, «в которых вещи, явления, природные и общественные системы, виды человеческой деятельности и общения сохраняют свои качества, функции, формы воспроизводства» [65, с. 326], а во-вторых, как диапазона допустимых отклонений. Мы полагаем, что норма, унифицируя, задает такие границы, в которых все разнообразие явлений считается типичным, обычным, правильным, естественным. Ее сверхзадача – «удержать инвариантность через полагание пределов вариативности» [1]. Понятие инварианта, сохраняемого нормой, тесно связано с понятием прототипа. Вслед за А. В. Бондарко, мы разграничиваем понятия инвариант и прототип следующим образом: прототип выступает как эталонный репрезентант определенного инварианта среди прочих его представителей. При этом инварианты, в отличие от прототипов, относятся к числу слабо осознаваемых феноменов [20].

Исследование нормы как условия формирования наивных категорий требует, на наш взгляд, использования понятия представление и введения понятия нормативные представления.

Представления понимаются нами как структурно-содержательные формы фиксации коллективного опыта, составляющие глубинные семантико-аксиологические основы культурной традиции [102, с. 798]. Отметим наиболее значимые для нашего исследования признаки представлений [103; 104; 162]:

• социальность: представления разделяются членами социума;

• когнитивность: представления – результат когнитивного освоения действительности, в котором новые объекты познаются на основе моделей предыдущего опыта;

• национально– и социально-культурная специфика: представления, действующие в различных культурах и социумах, различны;

• обыденный характер: представления – это структуры обыденного знания, возникшие в результате обобщения повседневного опыта;

• регулятивность: представления, становясь индивидуальным интериоризированным знанием, направляют обработку информации и в целом служат основой коммуникации.

Таким образом, представления – это национально– и культурно-специфические знания, мнения, образы и проч., являющиеся результатом освоения материальных и идеальных объектов и основой для категоризации новой информации.

Среди базовых представлений человека о мире следует назвать представления нормативные, являющиеся результатом освоения, осмысления человеком действительности, сводящие бесконечное разнообразие объектов к многообразию классов, вычленяющие типичные и нетипичные признаки последних. Содержание нормативных представлений – нормальная и, следовательно, правильная и обычная, с точки зрения члена социума, реализация объекта действительности.

Итак, соотношение нормы и категории видится нам следующим образом. Без представлений о норме невозможно протекание процесса категоризации. Отнести к категории – значит абстрагироваться от различного и выявить общее. Прототип категории, границы которой, по сути, очерчены нормой, является эталонным вариантом, в наибольшей степени соответствующим представлениям о норме для данного фрагмента действительности. Нормативные представления, иными словами, имеют прототипический эффект, формируя / отражая в сознании носителей языка ядерный по сути и массовый по распространенности образ объекта. В своих границах категория представляет собой пространство нормы, при этом значительная удаленность от центра-прототипа означает повышение оригинальности, специфичности. Таким образом, норма во многом направляет категоризацию и задает иерархию элементов категории. Норма может быть охарактеризована как унифицирующее и регулирующее условие формирования категории.

Подведем некоторые итоги. Рассмотрение основных функций нормы на различных уровнях (общесистемном, социальном, культурном и ментальном) позволяет выявить некоторые общие закономерности, которые, по нашему мнению, должны быть обнаружены и в языке.

Во-первых, подтверждается предположение о едином комплексе функций норм, среди которых определяющими являются регулятивная, стабилизирующая, унифицирующая и селективная. Каждая функция обеспечивает другую и другой обеспечивается. Так, унифицирующая функция базируется на селективной; норма-регулятор предписывает выбор наиболее приближенной к инварианту реализации; регулярность выбора именно этого варианта поддерживает состояние системы.

Во-вторых, обнаруживается, что соотношение «норма – не-норма» имеет значение как для существования и развития системы в целом (развитие и системы вообще, и социокультурных систем в частности обеспечивается конфликтом нормы и аномалии), так и для определения ее структуры (например, для определения границ и расположения членов наивной категории).

В-третьих, выявляется связь между феноменами нормы и ожидания. Так, упорядочивающее действие нормы делает возможным прогнозы развития системы вообще и поступков ее субъекта-человека. Однако возмущающие факторы (аномалии), обнаруживающие свободу воли и индивидуальность человека, значительно понижают точность предсказаний.

В-четвертых, раскрываются особенности оценочного характера нормы. По своему происхождению норма – рациональный феномен (результат осмысления), при этом, будучи усвоенной, она становится и объектом оценки, и ее основанием. С наибольшей очевидностью это обстоятельство проявляется в сфере действия социокультурных норм, однако и для норм когнитивных также характерно (показательно в этой связи выявление «лучших» и «худших» представителей категории и т. п.).

Выводы по главе I

Обобщающее описание философских, социологических и психологических концепций нормы, представленное в этой главе, дало следующие результаты.

Во-первых, было сформулировано содержание онтологической категории нормы: это осмысленная социально обусловленная мера, задающая пределы качества и сохраняющая его себетождественность, имеющая пространственную и временную характеристики. Такое определение намечает пути рассмотрения языковой интерпретации онтологической категории – семантической категории нормы. Так, логично предположить, что семантическая категория нормы является по своему содержанию качественно-количественной и, как следствие, соотносится с другими качественно-количественными категориями, например с категорией интенсивности. Взаимодействие с категориями субъекта и объекта обусловливает субъективно-объективный характер нормы, обнаружение которого можно прогнозировать и в языке.

Во-вторых, был очерчен круг понятий, объединенных родовым понятием нормы. Анализ поля позволяет сформировать примерный перечень значений единиц языка, которые, по нашему мнению, должны быть рассмотрены в рамках исследования. Помимо изначально очевидных значений «нормальный – ненормальный», «обычный – необычный» и т. п., это, очевидно, значения «идеальный – неидеальный», «предсказуемый – непредсказуемый» и др.

В-третьих, был определен комплекс функций, выполняемых нормой. Взаимодействие регулятивной, унифицирующей, стабилизирующей, селективной и оценочной функций, по-нашему мнению, составляет специфику любой нормы, в том числе норм, действующих в сфере языка/речи.

Глава II Норма как явление русской лингвокультуры

Идея Ю. М. Лотмана о том, что культура есть система норм и запретов [93, с. 7], верна и для той части культуры, которая оперирует знаками естественного языка, причем как для «высокой» ее части, представленной, в частности, художественной литературой, так и для культуры повседневности, воплощенной в обыденном общении. В этой главе норма рассматривается как лингвокультурный (лингвокультурологический) феномен. Думается, что, следуя в этом направлении, целесообразно не ограничиваться одним аспектом (например, моделированием отдельного образа языковой картины мира), а представить комплексное описание. Значимые для настоящего раздела термины лингвокультурология и лингвокультура понимаются следующим образом.

Лингвокультурология – это комплексная область научного знания о взаимосвязи и взаимовлиянии языка и культуры [62, с. 87], об отражении и фиксации культуры в языке и дискурсе [80, с. 12]. Как часть лингвистики лингвокультурология представляет концептуальное осмысление категорий культуры, находящих воплощение в естественном языке [167, с. 5]. Как часть культурологии она изучает также обслуживаемые языком формы социального взаимодействия, имеющие значение для данной культуры: поведение, ритуалы и др. [50, с. 5].

Лингвокультура – это часть культуры народа, представляющая собой совокупность взаимосвязанных явлений культуры и явлений языка, отраженных в сознании отдельной личности [50, с. 9]. Таким образом, лингвокультура и лингвокультурология соотносятся как явление и наука, его изучающая.

Основываясь на наблюдениях, сделанных ранее, сформулируем базовые установки этой части исследования:

– языковые нормы – явление лингвокультуры, для которой они являются, с одной стороны, особым культурным объектом, а с другой – одним из условий функционирования;

– типичный для нормы комплекс функций в полной мере реализуется и в лингвокультуре;

– важным для лингвокультуры является конфликт нормы и аномалии.

Для развития высказанных идей считаем необходимым обращение к понятиям, отражающим различные нюансы исследуемого феномена. Условно разделим их на две группы, представляющие культурно-значимый и культурно-специфический аспекты нормы. В первую группу войдут понятия, отражающие функции нормы в лингвокультуре. Понятие речевого этикета, представляющего совокупность норм общения, наиболее близко понятию социальной нормы, что позволяет на примере этого явления уточнить выводы о функциях языковых норм в культуре. Обращение к понятию жанра позволит, на наш взгляд, подтвердить гипотезу о норме как некой программе действий и о конфликте нормы – аномалии как об условии динамического развития. Понятия тропов, фигур, стилистических приемов также необходимы для иллюстрации тезиса о взаимодействии нормы и не-нормы, а также о квалификации последней.

Во вторую группу должны войти понятия, посредством которых может быть описано своеобразное воплощение представлений о норме в русском языке. Это прежде всего понятия языковой картины мира и образа языковой картины мира. Учитывая тот факт, что любое явление, попавшее в мир человека, может быть осмыслено в аспекте нормы, но приоритетным объектом любой оценки является сам человек, мы предлагаем рассмотреть специфику характерного для русской языковой картины мира образа нормального человека.

2.1. Норма как культурно-значимое явление

В этом параграфе рассматриваются функции нормы в лингвокультуре. Мы полагаем, что в этой сфере должны быть обнаружены закономерности, выявленные в главе I при рассмотрении общих особенностей норм.

2.1.1. Нормы-схемы речевого общения: речевой этикет

Выбор первой проблемной области – речевого этикета – обусловлен следующим. При определении сущностных характеристик нормы мы начали движение от социальных норм, при этом заметили, что их существование в полной мере осознается человеком. Осознанность социальных норм нашла отражение в мощной научной традиции их описания, в связи с чем мы предложили использовать результаты многочисленных исследований как модель для дальнейшего исследования.

Речевой этикет – явление социокультурное, как и прочие социальные нормы, всецело осознаваемое носителями языка / субъектами культуры и, как следствие, прекрасно изученное, поэтому в рамках нашего исследования логично начать именно с него. Оставляя в стороне значимые для культуры речи, прагматики и других лингвистических дисциплин свойства речевого этикета, мы остановимся на тех его чертах, которые позволят уточнить представление о норме, актуализируют ее лингвокультурный статус.

Понятие речевого этикета непосредственно связано с понятием культуры общения, которая трактуется как совокупность норм, способов взаимодействий людей, принятых в социальной группе как своеобразные эталоны общения [190, с. 4]. Культура общения нормативна: она включает в себя множество норм и выполняет по отношению к своему субъекту нормативную функцию. Применительно к культуре общения говорят об особом типе норм – нормах коммуникативных, представляющих собой императивные или рекомендательные правила знакового поведения людей в коммуникативных ситуациях [158, с. 113]. Сформировавшиеся в социуме речевые и речеповеденческие образцы для повторяющихся ситуаций постоянно воспроизводятся, усваиваются новыми представителями социума и воспринимаются как правильное, должное – как норма.

Разнообразные правила речевого поведения, действующие в той или иной лингвокультуре, могут быть рассмотрены как система речевого этикета. В понимании речевого этикета мы придерживаемся версии Н. И. Формановской: речевой этикет – социальные заданные и национально специфичные регулирующие правила речевого поведения в ситуациях установления, поддержания и размыкания контакта коммуникантов в соответствии с их статусно-ролевыми и личностными отношениями в официальной и неофициальной обстановке общения [182, с. 177]. Этикет, составной частью которого является этикет речевой, с одной стороны, отражает существенные для социума этические и моральные нормы, а с другой – вырабатывает нормы поведения, а также способы и приемы демонстрации этих норм [Там же]. Этикетное общение стандартизованно; стандарты поддерживаются культурной традицией и усваиваются человеком по мере социализации, а также в результате целенаправленного изучения. Перефразируя, можно квалифицировать речевой этикет как нормы речевого поведения, составляющие часть лингвокультуры социума. Используя противопоставление, принятое в начале исследования, полагаем, можно охарактеризовать речевой этикет как нормы, имеющие в социокультурной практике социальное закрепление: эти нормы-схемы встроены как схемы в деятельность человека, его поведение, общение.

Применительно к речевому этикету правомерно говорить о следующих признаках социальных норм. Нормы, составляющие речевой этикет,

– традиционны по своей природе;

– порождают систему запретов (как и в остальных случаях, запрет не имеет абсолютной силы и может быть нарушен сознательно или бессознательно);

– представляют собой правила поведения, следовательно, реализуют прежде всего регулятивную функцию;

– помимо регулятивной функции, выполняют функции оценочную, унифицирующую, селективную, стабилизирующую;

– являются, по сути, правилом, т. е. внешним регулятором поведения, но могут перейти на уровень привычек, автоматизмов и стать регуляторами внутренними;

– развиваются в связи с историей социума, имеют социальную, национальную специфику;

– отражая социально одобряемый способ поведения, поддерживаются специальными санкциями (Скажи волшебное слово, а то не буду (Н. Коляда, ruscorpora));

– характеризуют поведение человека (Ему даже в голову не приходило, что, начиная разговор, нужно здороваться, а заканчивая – прощаться (Т. Устинова, ruscorpora): отношение к нормам этикета – отличительная черта личности);

– формируют социальные ожидания (– Анны Владиславовны нет? – Здороваться надо, молодой человек! – сделал Митя замечание (А. Житков, ruscorpora));

– усваиваются осознанно в процессе воспитания, обучения и неосознанно – в процессе социализации;

– находятся в отношениях взаимообратимости с аномалиями, причем последние также являются культурно-значимыми.

Остановимся подробнее на двух характеристиках, составляющих своеобразный лейтмотив нашего исследования: функции нормы (в данном случае – речевого этикета) и отношение нормы и не-нормы.

Как и другим нормам, речевому этикету свойственны регулятивная, оценочная, унифицирующая, селективная и стабилизирующая функции[16]. Первая, как это видно из приведенного выше определения, осознается наиболее отчетливо, однако не является единственной. Охарактеризуем все названные функции и приведем примеры их художественного осмысления.

• Речевой этикет в разнообразных ситуациях речевого общения рекомендует носителю языку / субъекту культуры социально одобряемые способы действий; таким образом осуществляется регулятивная функция.

Приходили обменщики, и всё это было ужасно стыдно, потому что чужим и враждебным, деланно вежливым людям, с которыми маленького жильца заставляли здороваться, а они фальшиво улыбались в ответ, открывалось сокровенное нутро их дома[17] (А. Варламов, ruscorpora): отчетливо проводится мысль о поведении по принципу «так надо» – об импертивном характер нормы;

Теперь, на гражданке, когда подполковников вокруг не было, он сам прихотливо выбирал, с кем ему положено здороваться первым: с директором, заместителем по хозяйственной части (по научной – тот сам первый здоровался), с заведующим поликлиникой, к которой был прикреплен (Л. Улицкая, ruscorpora): с одной стороны, эксплицирована возможность самостоятельного создания нормы, а с другой – подчеркнута пассивная роль человека в соблюдении норм. Другими словами: нормы могут быть достоянием всего социума или отдельного человека, но они всегда в той или иной степени регулируют наше поведение.

В предыдущих разделах было показано, что регулятивная сила нормы не абсолютна; человек, являющийся уникальной личностью и обладающий свободой воли, не может быть полностью «порабощен» нормами. Приведем в этой связи высказывание Т. В. Матвеевой: «Речевое поведение – это поведение личности, личность же, имея дело с нормой, связана обязанностями и наделена правами» [97]. Обязанности – та сторона взаимодействия норм и человека, которая характеризуется главенствующей ролью первых; именно это сфера реализации регулятивной функции. Права, напротив, предоставляют человеку свободу в следовании нормам, что проявляется, в частности, в возможности осознанного культурно-значимого их нарушения. Поведение, регулируемое нормами, стереотипно, а ненормативное поведение, напротив, может характеризоваться высокой степенью индивидуальности.

• Наличие норм речевого этикета позволяет оценить речевое поведение носителя языка как соответствующее (ожидаемое и одобряемое) или не соответствующее (неожиданное и неоднозначное для оценки) нормам; в таком случае реализуется оценочная функция.

Он, наверно, забыл меня. Я давно все-таки не был. – А даже если пришел незнакомый человек? Здороваться не нужно? (Ю. Трифонов, ruscorpora); Пусть сначала попробует как Екатерина Михайловна. 28 лет стажа и фотография на обложке журнала «Коммунист». Вернее, не совсем на обложке, но сразу же, как откроешь. А то даже здороваться нормально не научилась. Пусть сама себе материал готовит. А мы посмотрим. Или на пальцах им все рассказывает (А. Геласимов, ruscorpora). В обоих случаях говорящие критически оценивают несоответствие нормам речевого этикета.

• Бесконечное многообразие ситуаций общения может быть типизировано на основании общности этикетной ситуации (приветствие, прощание и т. п.) и выбранных языковых средств; в этом проявляется унифицирующая функция.

Я, как человек провинциально воспитанный, стал пожимать всем руки. Коржаков отвернулся: «Я вам руки подавать не буду». Господи, – говорю я, – спасибо огромное. Александр Васильич, у нас в деревне было принято со всеми здороваться, а вы меня избавили от этого (А. Кучерена, ruscorpora): определенный способ приветствия воспринимается как стандартно-необходимый, объединяющий ситуации с любым набором участников; во второй части указывается на возможность селекции.

• Из комплекса имеющихся средств говорящий осуществляет выбор той единицы, которая наиболее уместна в той или иной ситуации; это реализация селективной функции.

Это то же самое, как если наш президент будет здороваться по-рэпперски и говорить «Хэй, Е, какие дела» (К. Дорошин, ruscorpora): упоминается возможность выбора из комплекса единиц с одинаковой функцией – в данном случае функцией приветствия – и оценивается уместность результата селекции.

Я растерялся, не зная, здороваться с ним или нет (Ф. Искандер, ruscorpora): определена альтернатива – соблюдение или несоблюдение нормы.

• Наконец, речевой этикет поддерживает желаемую тональность общения (сугубо официальную, дружескую, фамильярную и т. п.), сдерживая эмоции, агрессию, т. е. выполняет стабилизирующую функцию. Кроме того, поддерживается и культурная традиция.

Хотите верьте, хотите нет, я провел у дверей его кабинета три месяца, ежедневно по пять-шесть часов в день! Для этого мне пришлось бросить работу, и обратной дороги у меня уже не было. Постепенно Громин стал со мной здороваться и привыкать к моему постоянному присутствию, как к мебели. Он иногда со мной даже разговаривал, и я чувствовал, что становлюсь к нему все ближе (А. Тарасов, ruscorpora); Насте едва десять лет стукнуло, уже тогда испорченная была. Дружила с Соней из пятнадцатой квартиры, пока у той отец директором школы был, а когда Иван Николаевич умер, перестала с той даже здороваться. Маленькая, а гадкая (Д. Донцова, ruscorpora): показаны полярные ситуации, в первой из которых привычка здороваться стабилизировала отношения, а во второй – отказ от приветствия оформил разрыв отношений.

Итак, характеризуя назначение речевого этикета, мы обнаруживаем тот же комплекс функций, который свойствен социальным нормам вообще и языковым нормам в частности.

В связи с установленным выше сходством уместно предположить, что и отношение «норма – не-норма» в сфере действия речевого этикета также стереотипно. Действительно, соблюдение норм обеспечивает носителю языка / субъекту культуры одобрение других членов социума (одобряемое нормативное поведение) или – по крайней мере – спасает от упреков в отсутствии вежливости (допускаемое нормативное поведение). Континуум носителей языка включает безупречно, потрясающе, чрезвычайно, невероятно, сверхъестественно, очень; достаточно, довольно, вполне, весьма; не слишком вежливых людей, а также хамов, грубиянов и подобных нарушителей норм. Между тем нарушение норм, сознательно допускавшееся в течение жизни, наверное, каждым, относится к числу культурно-значимых деяний. Характеризуя девиации, отметим следующее.

Во-первых, нарушение нормы, в отличие от следования ей, нуждается в мотивации; при этом часть мотивов имеет этический характер (1), другая – отражает некие социальные процессы, тенденции (2). Отметим, что достойное этическое обоснование оправдывает нарушение нормы, делает его с точки зрения социума в целом, группы или отдельного человека положительно оцениваемым деянием.

(1) Я часто наблюдал среди следователей людей, готовых идти любой ценой к цели. У нас Ася Асматурова считалась прекрасным работником. Но постоянно злоупотребляла властью, допускала шантаж, оскорбления подозреваемых и даже рукоприкладство. Я перестал с ней здороваться. Надо добиться того, чтобы и преступники считали нас нравственными людьми (Ю. Азаров, ruscorpora);

(2) Как признается один из весьма высокопоставленных в прошлом правительственных чиновников, справиться с этой травмой (уходом из власти, потерей высокой должности. – Н. Ф.) тяжеловато: «Люди, которые долгое время каждый день рассказывали тебе, какой ты великий и замечательный, вдруг перестают здороваться» (Е. Григорьева, ruscorpora).

Во-вторых, нарушение нормы в большей степени, чем следование ей, – знаковое событие: оно совершается именно затем, чтобы быть замеченным, вызвать вопросы, побудить к чему-либо, обозначить свою позицию и т. д.: Обида Марии Ивановны была смертельная, она перестала здороваться (Г. Бакланов, ruscorpora).

В-третьих, нарушение нормы так же, как и норма вообще, может иметь регулирующую силу. Не захотев говорить с самим Высоцким, Любимов попросил: «Передайте ему, что, если он сорвет сегодня спектакль, я перестану с ним здороваться» (Д. Карапетян, ruscorpora): желание не стать объектом ненормативного поведения заставляет человека прилагать усилия, принимать меры.

Итак, обращение к речевому этикету как системе лингвокультурных норм подтвердило предположения о сущностных характеристиках нормы, сделанные в первой части исследования. Речевой этикет может быть вполне обоснованно отнесен к числу норм-схем, представляющих собой программы поведения: усвоенные, правила речевого этикета действуют как поведенческие автоматизмы. Рассмотрение речевого этикета в этом ключе не распространено в лингвистике (традиционный подход – ортологический: речевой этикет рассматривается как воплощение этического уровня культуры речи), однако, на наш взгляд, весьма перспективно. Такой подход позволяет включить речевой этикет в сферу интересов лингвокультурологии не только как перечень национально специфичных речевых формул, но и как нормирующую силу лингвокультуры. Относя речевой этикет к культурнозначимым нормам, мы подчеркиваем его роль в функционировании культуры: это роль правил и образцов поведения, следование которым обеспечивает человеку более или менее комфортное существование в социуме. За счет доминирования регулятивной функции речевой этикет «вписывается» в императивную интерпретацию нормы.

2.1.2. Семиотически закрепленные нормы-схемы: жанры

Основой противопоставления социально и семиотически закрепленных норм, как было сказано в главе I, является способ их закрепления в социокультурной практике. Первые – неписаные законы – становятся программами, схемами действий; вторые – писаные законы – фиксируются в санкционируемых культурой кодексах, законах, сводах правил, текстах, в том числе художественных и др. Наше нахождение в поле лингвокультуры обусловливает интерес к последней сфере фиксации – тексту.

Думается, что нормы, фиксируемые текстами, различны по своей природе. Часть норм, несомненно, можно охарактеризовать как идеологические: тексты, прежде всего художественные, содержат описания идеалов добра, красоты и др. Другие нормы определим как структурные: тексты представляют и тем самым предлагают читателю некие способы использования языка. В этот ряд, по-видимому, можно включить жанровые нормы. Эти нормы являются прекрасной иллюстрацией тезиса о том, что семиотически и социально закрепленные нормы теснейшим образом, в том числе генетически, связаны между собой. Так, с одной стороны, жанровые нормы закреплены в некоем комплексе текстов, а с другой – они становятся программами речевого поведения личности, т. е. переходят в разряд норм-схем. Этим соображением обусловлено сочетание в названии параграфа двух характеристик: семиотические и схемы.

По поводу освоения и функций жанровых норм К. Ф. Седов пишет: «В ходе своего социального становления личность “врастает” в систему жанровых норм. В свою очередь эта система “врастает” в сознание говорящего индивида по мере его социализации, определяя уровень его коммуникативной (жанровой) компетенции, влияя на характер его дискурсивного мышления» [145, с. 13]. Для нас в этом высказывании важны следующие моменты. Во-первых, вновь упомянута одна из основных функций нормы – регулятивная: поведение и мышление обусловлены нормами. Во-вторых, актуализирован характерный для нормы переход из внешних регуляторов во внутренние: норма со временем «врастает» в сознание. В-третьих, обозначены внешние условия формирования норм – это процессы социализации, т. е. включение человека в социокультурную систему.

Итак, в этом параграфе будут рассмотрены жанровые нормы как семиотически закрепленные нормы-схемы. Мы полагаем, что они относятся к числу норм культурно-значимых, так как не только отражают состояние культуры, но и предлагают субъекту культуры рекомендации по употреблению языка.

Предметом филологического анализа являются как традиционно выделяемые жанры художественной литературы – группы литературных произведений, объединенных общностью формальных и содержательных свойств, так и речевые жанры повседневного общения – вербально-знаковое оформление типических ситуаций социального взаимодействия людей [145, с. 8]. Несмотря на очевидные отличия этих двух групп, они не случайно объединены понятием жанра. В обоих случаях мы имеем, по М. М. Бахтину, репертуар неких речевых средств, соответствующий определенной сфере человеческой деятельности, «дифференцирующийся и растущий по мере развития и усложнения данной сферы» [11, с. 159]. В начале главы мы заметили, что представление о культуре как о системе норм одинаково верно и для так называемой высокой культуры, и для культуры повседневности. Говоря о лингвокультуре, считаем вполне правомерным рассмотреть как проявление высокой ее части жанры художественной литературы, а в качестве обыденной – речевые жанры повседневного общения. Полагаем, что обе группы жанров в аспекте нормы получат однотипное описание.

Итак, для нас важно прежде всего установить на материале жанровых норм верность утверждений о комплексе функций нормы и об отношениях нормы и аномалии.

Предположим, что жанровые нормы, как и другие, реализуют регулятивную, оценочную, унифицирующую, стабилизирующую и селективную функции.

Регулятивная функция. Императивность норм литературных жанров констатируется в науке со времен Аристотеля. Авторы нормативных поэтик полагали, что жанр представляет собой готовую, окончательно оформленную структуру, которой автор должен следовать, добиваясь максимального соответствия требованиям. Иными словами, жанровые нормы осознавались как жестко регламентированные правила, соблюдение которых необходимо (перефразируя, можно сказать, что в таком понимании в структуре жанровой нормы доминирующим компонентом является императив). Историки литературы отмечают, что периоды следования канону сменялись периодами борьбы с ним, однако, соблюдаемые или нет, нормы литературных жанров предписывают / рекомендуют автору круг подходящих тем, набор оптимальных средств, протяженность и композицию текста и др.

Жанры, характерные для повседневной коммуникации, также определенным образом регулируют речевое поведение говорящего. Характеризуя содержание жанрового мышления носителя языка, Т. В. Шмелева указывает, что оно включает «интуитивные представления о жанровых канонах речи, обеспечивающих нормативное продуцирование собственных речевых произведений и адекватное восприятии чужих» [193, с. 65]. Часть норм речевых жанров носители языка специально изучают (это касается, например, жанров этикетных; речевой этикет как особая система норм был рассмотрен в предыдущем параграфе), другая часть усваивается неосознанно, но, усвоенные, они влияют на поведение носителя языка / субъекта лингвокультуры.

Оценочная функция является, как уже говорилось, обратной стороной функции регулирующей. Наличие осознанного или неосознанного канона позволяет оценить новое художественное (1) или повседневное (2) речевое произведение как соответствующее или не соответствующее норме.

(1) Уже в первых частях «Живаго» поэтика Пастернака нарушает каноны «хорошо сделанного романа», превращая его либо в плохой роман, либо в другой роман («моя эпопея»). Поначалу Пастернак нарушает подчеркнутое заглавием единодержавие героя. Судьба Юры никак не выделяется и не подчеркивается на фоне жизни других героев. «200 страниц романа прочитано – где же доктор Живаго? (И. Сухих, ruscorpora); Получился отличный очерк, полный юмора и наблюдательности (В. Катаев, ruscorpora).

(2) Тут же вспомнился дурацкий анекдот про человека, который собрался повеситься и увидел бутылку вина – и раздумал (А. Слаповский, ruscorpora); Именинник едва сдерживался, снося формальные поздравления и расспросы о здоровье из уст «опытного царедворца» (В. Громов, ruscorpora): в последнем случае переоценивается норма: все правильно, но лишено теплоты, искренности, оригинальности и поэтому плохо.

Унифицирующая функция очевидна: благодаря жанровым нормам, упорядочивается стихийное множество речевых произведений; типизированы ситуации общения, стереотипно ролевое поведение участников коммуникации.

Селективная функция жанровых норм проявляется на нескольких уровнях. Во-первых, ситуация заставляет определиться с выбором самого жанра. Во-вторых, выбор жанра предполагает выбор из тех возможностей языкового воплощения мысли, которые в значительном количестве предоставляет языковая система. Кроме того, в границах жанра можно осуществить выбор темы (о чем писать или говорить) и т. п.

Им не нравится искусство сюжетных конструкций, зато им нравится искусство сюжетных инструкций. Как знакомиться с девушкой, как вести себя с женатым мужчиной, как подводить свидание к поцелую, при каких обстоятельствах допустимо лечь в постель,

о чем говорить до и после, на каких минах подрывается семейная жизнь (А. Архангельский, ruscorpora); Ничего особенного, а все же письмо! Значит, не все кончено, не интрижка, не дачный роман. Ответ я сочинял неделю. О чем писать? Городские наши дела ей неинтересны, мои служебные тем более, ну, а о своих чувствах я писать стеснялся да и не умел, написал только: «Все по тебе скучают, а я больше всех» (А. Рыбаков, ruscorpora).

Стабилизирующая функция жанровых норм заключается в устанавливаемой ими относительной упорядоченности действительности. Этот более или менее устоявшийся порядок формирует ожидания слушателя / читателя. Так, читатель предполагает, что комедия будет смешной, а слушатель готов к этикетной беседе о погоде. Однако порядок и связанная с ним возможность предсказаний могут обернуться обманутым ожиданием: читателя удивляет, что «Мертвые души» – поэма, а собеседника застает врасплох наличие в поздравлении критики в адрес виновника торжества.

Итак, жанрам, как литературным, так и повседневным речевым, свойствен тот набор функций, которые мы определили для норм. Жанры задают определенные рамки (норма-граница), в которых действует носитель языка. При этом мы вновь можем наблюдать относительность власти норм: человек может выйти за установленные пределы, а также, находясь в них, проявить свою индивидуальность. Таким образом, нормы жанров выступают как направляющая, но не полностью подчиняющая себе сила.

Индивидуальность и свобода воли носителя языка позволяют ему сознательно нарушать жанровые нормы; при этом несоблюдение нормы имеет знаковый характер. В случае с литературными жанрами выход за пределы может привести к созданию нового жанра, который, в свою очередь, вновь станет нормой и т. д.: «нарушение нормы может быть творческим актом, приводящим к возникновению новых сущностей» [81, с. 11].

Используя противопоставление социальных и когнитивных норм, рассмотренные выше жанровые нормы определим как социальные:

– они традиционны;

– они представляют собой системы правил и обусловленных ими запретов;

– они осознаваемы и могут быть специально изучены;

– их соблюдение / несоблюдение становится основанием социальных оценок;

– они формируют социальные ожидания и др.

Принимая сказанное выше, мы полагаем, что жанры являются также сферой действия нормативных представлений о типичных, обычных, массовых появлениях того или иного объекта. Эти представления являются для жанров важной формирующей силой. Мотивируем это утверждение.

Мы уже подчеркивали, что нормативные представления, являющиеся результатом познавательной деятельности человека, инте-риоризируясь, становятся своеобразной естественной установкой. Они воплощают представления человека о мире, позволяют классифицировать и оценивать новые объекты с опорой на жизненный опыт. Важная часть этих представлений может быть описана формулами «так бывает» (норма) – «так не бывает» (не-норма):

Господь знает, скольких скрипачей я слышал в своей жизни, но когда он начал играть, я подумал: что-то ненормальное, наверное, подзвученная скрипка. Так не бывает, наверное, сонаризированная (С. Спивакова, ruscorpora); Один из воинов проткнул ему грудь копьем. Потекла кровь и вода – это была лимфа из предсердия. Так бывает при разрыве сердца, а в особенности в зной при солнечном ударе (Ю. Домбровский, ruscorpora); Зубы у Мироеда были белые, крупные, частые и острые. У людей таких не бывает, да и не у всякого зверя встретишь (М. Успенский, ruscorpora).

Нормативные представления как знания о том, как бывает, а как – нет, являются для жанров некой рациональной, информативной основой, при этом акцент на обычном или невероятном во многом определяет жанровую специфику. Рассмотрим это утверждение на примере сначала художественных, а затем повседневных речевых жанров.

Художественная литература по определению представляет читателю вымысел, и ее возможности в этом отношении практически безграничны. Однако предлагаемый вымысел может иметь большее или меньшее сходство с действительностью или, иначе, в большей или меньшей степени соответствовать нормативным представлениям, существующим в сознании носителя языка. Рассмотренные в этом аспекте литературные жанры также обнаруживают различия в том, соответствует ли их типовое содержание нормативным представлениям. Очевидно, мы вновь обнаружим континуум нормативных / ненормативных явлений, в котором будут обнаружены и яркие девиации, и максимальная нормативность.

Избирая принцип классификации жанров, считаем возможным обратиться к опыту О. О. Борискиной и А. А. Кретова [23]. Для нас в концепции этих лингвистов важны следующие моменты. Во-первых, авторы предлагают рассматривать национальное языковое сознание, выявляя скрытые смыслы, формирующие криптоклассы – скрытые языковые категории (термин криптокласс (криптотип) предложен Б. Уор-фом [171] и встречается в [25; 64; 141] и др.). Значение нормы, несмотря на возможную эксплицитность выражения, в большом числе случаев остается неосознаваемым и специально не вербализуемым. Отметим в этой связи, что семантическая категория может быть квалифицирована как грамматический криптокласс, если имеет грамматический характер ее косвенного отражения [25, с. 30]. Анализируя семантическую категорию нормы, мы отмечали эту закономерность, что позволяет нам считать исследования криптоклассов родственными, близкими по духу. Во-вторых, авторы включают понятие криптокласса в исследование языковой категоризации действительности, указывая на взаимодействие когнитивных и языковых факторов. Эта идея близка нашей гипотезе о роли нормативных представлений в процессе категоризации. В-третьих, О. О. Борискина и А. А. Кретов предпринимают интересную попытку содержательной классификации словосочетаний, в основе которой лежит такой критерий, как соответствие содержания представлениям носителей языка о мире; одним из базовых понятий классификации является понятие нормы. Установленная идеологическая близость подходов, как нам кажется, дает возможность распространить предложенную классификацию на литературные жанры. Если представления о мироустройстве классифицировать как нормативные представления, то с учетом соответствия содержания жанра знаниям носителя языка о мире, можно выделить:

– жанры нормальные, содержание которых отражает представления носителя языка о связях и законах окружающей действительности (это, например, реалистические роман, повесть, рассказ и др.);

– жанры субнормальные (тропеические), содержание которых отражает древнейшие представления о действительности (таковы волшебные сказки);

– жанры аномальные, содержание которых не совпадает с представлениями носителя языка об окружающем мире, но воплощает представления о возможных мирах (жанры фантастики).

Таким образом, мы получили прогнозируемый континуум, включающий явления с различной степенью нормативности / ненорматив-ности. Наиболее правдоподобные по своему содержанию произведения составляют эталон нормальности, которая ослабевает и в жанрах аномальных сменяется явной девиацией.

Для речевых жанров провести столь буквальное членение невозможно. Большинство жанров повседневной коммуникации могут содержать неверные сведения, но они почти всегда правдоподобны. Иными словами, для жанров повседневного общения принципиальным критерием оценки содержания является не правдоподобие, а правдивость, достоверность. Исключения составляют жанры, представляющие результаты народного творчества, которые можно определить как околохудожественные: анекдоты, былички, черный юмор и т. п. Подобные жанры, как и литературные, построены именно на вымысле, как вымысел они и воспринимаются. Тексты, представляющие эти жанры, можно отнести и к субнормальным (они часто содержат отголоски мифологических представлений), и к аномальным, отражающим некие параллельные миры (см. анекдоты типа Летели Гуси-лебеди. А на встречу им Воробьи-пингвины и Соловьи-страусы[18]; Поймал старик золотую рыбку. И попросил: «Рыбка, сделай меня умным». «Будь по-твоему, – ответила рыбка и уплыла. Старик посмотрел ей вслед: «Ну и дурак же я был»). Для других жанров не стоит вопрос о правдоподобии – только о достоверности содержащейся информации. Неверная информация в этом случае так же будет соответствовать когнитивным нормам – представлениям о нормальном мироустройстве, как и правдивая. Высказывания, относящиеся к жанрам, которые приспособлены для передачи неверной информации: байкам, сплетням, слухам, газетным уткам, доносам (о категории достоверности и жанрах, включающих недостоверную информацию, см. [123]), комплиментам и др., оцениваются обычно с точки зрения этической, эстетической, интеллектуальной и др.: Преосвященный понял, что этот донос была глупая сплетня и что смешно было бы поверить такой нелепости (Д. Благово, ruscorpora); Осторожная, злая сплетня, обвитая клеветою, уже ползла, шипя, по темным переходам старого королевского замка (Ф. Сологуб, ruscorpora). Соответствие / несоответствие возможностям реального мира как критерий оценки содержания становится очевидным в случае явных нарушений: Самый невероятный слух, который вы о себе слышали? – Якобы я – самый мафиозный чиновник. Как рассказывают, «для смеха запросто может одеться в женское платье» (Э. Савкина, ruscorpora).

Итак, рассматривая жанры как сферу действия нормативных представлений, обнаруживаем следующее:

– художественная литература допускает изображение не только реального мира, но и многочисленных возможных миров. В связи с этим жанры художественной литературы могут быть противопоставлены друг другу те, содержание которых не противоречит представлениям о нормальном мироустройстве, и те, которые изображают невероятное, фантастическое. При этом соответствие / несоответствие нормативным представлениям о мире не является критерием оценки качества текста;

– среди жанров повседневной коммуникации особую группу образуют анекдоты, страшные истории и подоб., к характеристике которых можно применить те же критерии, что и при оценке художественных текстов;

– содержание большинства обыденных речевых жанров соответствует нормативным представлениям о мире, но далеко не всегда правдиво. Для этих жанров, следовательно, не релевантен критерий правдоподобия, но релевантен критерий истинности.

В целом жанры, как это было показано в параграфе, являются сферой действия и социальных норм (речь идет о традиционно понимаемых жанровых нормах – канонах, по которым строится текст определенного жанра), и когнитивных норм (в таком случае принципиально соответствие содержания нормативным представлениям о мире).

2.1.3. Творческий потенциал языковых аномалий

В этом параграфе мы рассматриваем еще одну значимую для культуры сферу действия норм – традиции употребления языка, в числе которых не только традиции соблюдения норм, но и опыт их сознательного эстетически ценного нарушения.

Определяя в главе I норму с позиций синергетики, мы указывали на неразрывную связь параметров порядка, к которым относится норма, и проявлений хаоса – различного вида возмущающих факторов, девиаций. Именно конфликт этих разнонаправленных сил обеспечивает динамику системы, в том числе и языковой. Нормы и аномалии предполагают друг друга, более того «то, что называют отступлением от нормы, столь закономерно, что для языкового механизма является нормативным; это тоже норма, хотя и отрицающая норму в обычном смысле слова. Отсюда и термин антинорма» [105, с. 9]. Представляя континуум нормативных / ненормативных явлений в языке, Ю. Д. Апресян формирует шкалу: правильно – допустимо – сомнительно – очень сомнительно – неправильно – грубо неправильно [5, с 34][19]. Показательно, как быстро совершается отход от нормативного полюса и как разнообразны по своей интенсивности возможные языковые неправильности. Для нашего исследования важно, что соотношение «норма – не-норма» применительно к языковым / речевым фактам отражает закономерности, выявленные на материале других систем и других норм:

– норма и аномалия теснейшим образом взаимодействуют;

– возможность отклонения от нормы заложена в самой системе как особый механизм ее существования и развития;

– эталонная норма и яркая девиация составляют полюса континуума нормативных / ненормативных явлений, одним из принципов устройства которого является градуальность;

– оценка аномалий неоднозначна: от признания отклонения ошибкой и, как следствие, порицания до признания особой ценностью и безоговорочного одобрения. В этой связи отметим принципиальную обратимость понятий прием и ошибка. Сошлемся на очень показательное название энциклопедического словаря-справочника под редакцией А. П. Сковородникова (М., 2005) «Выразительные средства русского языка и речевые ошибки и недочеты», причем очевидна зеркальность разделов издания. Так, контаминация квалифицируется как речевая ошибка, но примеры контаминации – как реализация стилистического приема: Некто четвертый – это мой страх. Он сидит во мне. Он правит мной. Подсказывает. Корректирует. Вымогает. Удерживает. Бросает в дрожь. Усиливает кровообращение. Вгоняет в жар. В холод. Создает ощущение беспомощности. Оцепенения. Полного разлада с другим моим «я»[20].

Отклонения от нормы, которые имеют особое эстетическое значение, квалифицируются как полезные. Характеризуя последние, Т. Б. Радбиль [135] приписывает им следующие свойства:

– повышенная информативность, обусловленная тем, что аномалии как фигуры более заметны, чем норма-фон;

– конструктивность, объясняющаяся тем, что полезные нарушения не разрушают систему языка, а напротив, выражают ее креативный потенциал. Это утверждение находит свое отражение и в гипотезе о языке-гомеостате и нарушениях-метаплазмах, которые не вредят системе [84; 185];

– функциональная значимость, связанная с возможностями эстетической выразительности.

Проводя аналогии между языковыми нормами и нормами других систем, отметим, что особая ценность аномалий традиционно отмечается и социологами, и культурологами. Так, отмечается, что девиация позволяет точнее определить критерии нормы и довести эти критерии до сведения обычных людей; девиация является фактором социальных изменений, так как отклонение привлекает внимание к самой норме и т. п.

К полезным отклонениям от языковой нормы традиционно относят тропы и фигуры речи. Тропы характеризуются как отклоняющиеся от нормы средства, реализующие переносные смыслы, а тропеический текст как деформированный по сравнению с нормой [53, с. 333]. Так, метафора «как бы отвергает принадлежность объекта к тому классу, в который он входит, и в включает его в категорию, к которой он не может быть отнесен на рациональном основании» [9, с. 176]. Заметим, что подобный случай в свете нашего исследования может быть квалифицирован как нарушение когнитивных норм. Аналогичным образом понимаются и стилистические фигуры: это «любые обороты речи, отступающие от некоторой (ближе неопределяемой) нормы разговорной “естественности”» [44, с. 466]. Например, анаколуф характеризуется отклонением от синтаксической нормы в результате смешения двух разных синтаксических конструкций (Таких людей мало и редки, и бережно подходить к таким (А. Ремизов, ruscorpora)).

На аномалиях построен и феномен языковой игры – особой формы лингвокреативной деятельности, состоящей в осознанном нарушении языкового канона [51, с. 26][21]. Для эффективности языковой игре необходима опора на стереотип: языковая игра мастера слова или наивного носителя языка составляет «сознательное манипулирование языком» [143, с. 37] и, по сути, отсылает к канону и построена на каноне. При этом «удачный эксперимент указывает на скрытые резервы языка, неудачный – на их пределы» [9, с. 79].

Терминологическое решение вопроса о разграничении полезных и вредных аномалий, а также о соотношении понятий языковой нормы и аномалии осуществляется в современной лингвистике через введение противопоставления «языковая норма – риторическая норма». По словам Э. Г. Куликовой [84, с. 98–99], оппозиция «языковая норма – риторическая норма» представляет фундаментальное противопоставление лингвокультуры. Для нашего исследования важно, что в этой оппозиции отчетливо выражена особая ценность аномалий, их творческий потенциал, обнаруженный в других сферах действия норм.

При всех различиях языковых и риторических норм, выраженных даже терминологически – норма и другая норма, антинорма – оба типа функционально оправданы и конструктивны. Различия языковой и риторической нормы ученый видит в следующем [Там же, с. 98–100]:

Языковая норма

1. В структуре нормы преобладает императивный компонент

(это более жесткая норма).

2. Норма опирается на дискретное понятие варианта.

3. Норма может быть кодифицирована в виде свода правил и словарей.

4. Норма репродуктивна.

5. Отклонение от нормы – либо риторическая норма, либо ошибка.

Риторическая норма

1. В структуре преобладает диспозитивный компонент (норма менее жесткая).

2. Норма опирается на континуальное понятие метаплазма, суть которого в преображении правильной формы в нечто новое.

3. Норма может быть кодифицирована через образцы идеальной речи – в виде хрестоматий и т. п.

4. Норма продуктивна.

5. Отклонение от нормы ведет к снижению эффективности речи и не имеет отношения к представлениям о правильности речи.

По происхождению языковые нормы, по-видимому, первичны. Иными словами, первичны представления о правильном употреблении, вторично стремление правильные формы преобразовать. Результатом осмысления нормы являются знания, мнения о том, как следует употреблять ту или иную единицу языка. Так, на основе личного и коллективного языкового опыта в результате обобщения складываются представления о нормальном (стандартном, правильном слове) слове [106; 136], включающие и внешние, и внутренние характеристики последнего. С другой стороны, чувство нормы (Л. В. Щерба) может являться основанием для сознательного ее нарушения. Аномалии в таком случае допускаются сознательно, в целях экспрессии. Именно такие аномалии лежат в основе риторических приемов.

А. П. Сковородников и Г. А. Копнина предлагают трактовать риторический прием как преднамеренное и мотивированное отклонение от нормы [73, с. 271–275] и указывают на возможные виды нарушений:

– норм языковой системы: Он влюбился в нее со второго взгляда (из жур.)1;

– норм построения текста:

Итак, начинается песня о ветре,

О ветре, обутом в солдатские гетры,

О гетрах, идущих дорогой войны,

О войнах, которым стихи не нужны (В. Луговской);

– норм речеповеденческих: (брачное объявление) Пью, дебоширю, нигде не работаю. Познакомлюсь с хорошенькой, интеллигентной девушкой, которая хочет узнать, что такой настоящее семейное счастье (из жур.);

– норм логических: Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве (из жур.);

– норм онтологических, понимаемых как присущие человечеству или социуму и оязыковленные представления о бытии: Не так давно умерла у нас в городе редчайшая, буквально-таки единственная муха. Пригретая потеплевшей батареей, она решила, что наступила весна, и проснулась. Однако, обнаружив за окном снег, она скончалась от огорчения (из газ.).

Обобщая, условно разделим возможные полезные аномалии, составляющие результат действия риторических приемов, на аномалии грамматические и семантические. Первые представляют собой преднамеренные нарушения норм языковой системы. Так, «в известном анекдоте более чем двухсотлетней давности отец говорит сыну, притворяющемуся, что знает латынь: Возьми лопатус и клади навозус на телегус. Использование латинской флексии в русском языке – заведомое нарушение системной нормы, вследствие чего очевидна намеренность такого нарушения» [84, с. 82]. Среди семантических, на наш взгляд, обнаруживаются аномалии, связанные с нарушением когнитивных норм – представлений о нормальном устройстве мира. В качестве таковых могут быть рассмотрены случаи нарушения семантики образов, эксплицирующих отход от привычной картины мира[22]:

– Как в трёх действиях засунуть жирафа в холодильник?

– Первое: открыть холодильник. Второе: засунуть жирафа. Третье: закрыть холодильник.

– А слона в четырёх действиях?

– Первое: открыть холодильник. Второе: вытащить жирафа, Третье: засунуть слона. Четвертое: закрыть холодильник.

В подобных шутках изображается ситуация, противоречащая обыденным представлениям о мире, в данном случае – это представления о принципиальной несоотносимости размеров объектов.

Противоречат традиционной системе координат и высказывания, построенные на семантической неупорядоченности. Сочетание категориально различных поэтических элементов (см. заголовки: «Звери, чины и болезни», «Рукомойники и паства», «Мох и Боттичелли») – результат своеобразного расшатывания привычной семантической сетки. Среди преднамеренных языковых аномалий, противоречащих когнитивным языковым нормам, можно назвать разновидности алогизма и импоссибилию.

Одним из случаев алогизма является противоречие предмета или события обычным (=нормативным) представлениям о том или ином объекте действительности. Такое противоречие наблюдается в известном шуточном стихотворении Ехала деревня мимо мужика. А. П. Сковородников предлагает квалифицировать такие случаи как нарушение параонтологических норм, т. е. нарушения нормальной картины мира [154, с. 25–30].

Импоссибилия предполагает описание неестественного положения вещей, «намеренное нагромождение небылиц» [186, с. 229]: Началось с того, что Волгу толокном замесили, потом теленка в баню тащили, потом рака с колокольни звоном встречали (Н. Салтыков-Щедрин).

Сходство описаний очевидно, показательно и то, что каждый из приводимых примеров можно использовать для иллюстрации второй фигуры[23].

Использование аномалий в художественном, публицистическом, рекламном текстах – константа культуры; при этом количество языковых неправильностей, их суть и др. могут быть рассмотрены как характерная черта авторского стиля. Исследуя тексты в этом аспекте, мы вновь обнаруживаем континуум нормативного / ненормативного. На одном полюсе расположатся автологичные тексты, характеризующиеся безобразной образностью (таковы многие тексты А. П. Чехова, И. А. Бунина и др.), на другом – «образцово аномальные» (Т. Б. Радбиль) тексты А. Платонова, Д. Хармса и т. п. Языковые аномалии, используемые автором, отражают особенности его мировосприятия и являются его визитной карточкой.

Исследуя творчество одного из самых парадоксальных писателей – Даниила Хармса, Н. В. Гладких [47] отмечает связь между мировоззрением и авторской манерой письма. Так, в жизни для Хармса центральное понятие – случай, некое отклонение от обычного течения жизни; отражением такого подхода к жизни стали тексты Хармса, в которых отклонения создаются «непрерывно и чрезвычайно изобретательно». Среди многочисленных отклонений встречаются и те, в основе которых лежит нарушение нормативных представлений о мире: У одной маленькой девочки на носу выросли две голубые ленты. Случай особенно редкий, ибо на одной было написано «Марс», а на другой – «Юпитер». В распространенных у Хармса серийных отклонениях объединяются языковые неправильности грамматические и семантические:

Вот и дом полетел.

Вот и собака полетела.

Вот и сон полетел.

Вот и мать полетела.

Вот и сад полетел…

Конь полетел.

Баня полетела.

Шар полетел.

Вот и камень полететь.

Вот и пень полететь.

Вот и миг полететь.

Дом летит.

Мать летит.

Сад летит.

Для творчества Андрея Платонова также характерно постоянное нарушение норм. По мнению Т. Б. Радбиля [135], у Платонова встречаются аномалии трех уровней: аномалии языка, аномалии текста и аномалии мира. М. Ю. Михеев [101] и Ю. И. Левин [87] отмечают, что Платонов постоянно нарушает нормы сочетаемости слов, при этом можно различать грамматическую неправильность, когда используются валентные связи, не отвечающие языковой норме (некуда жить) и семантическую неправильность, когда управляемое слово принадлежит семантическому классу, невозможному в данной роли (пошел в этот город жить). Аномалии языка Платонова непосредственно связаны с его мировосприятием, с теми представлениями о мире, которые воплощены в текстах.

Таким образом, намеренные аномалии могут быть, среди прочего, охарактеризованы как особенности авторского стиля, отражающие индивидуально-авторскую картину мира.

Итак, обнаруженные на примере различных систем особенности взаимодействия нормы и не-нормы характерны и для языка / речи. При этом сказанное верно не только для случаев социально одобряемого соблюдения языковой нормы и порицаемого нарушения, как это было показано в главе I, но и для случаев эстетически ценного несоблюдения нормы. Интенциональные девиации в авторских текстах являются яркой приметой стиля автора.

Среди многообразных авторских аномалий особое значение для нас имеют нарушения, природу которых составляет противоречие между изображаемым миром и нормативными представлениями о мире носителя языка. В таком случае можно говорить о сознательном, эстетически оправданном, индивидуально-авторском нарушении когнитивных норм.

Подытожим. В этом параграфе были рассмотрены культурнозначимые нормы и случаи культурно-значимого нарушения норм. Роль рассмотренных норм в лингвокультуре заключается в том, что они задают ориентиры, программы

– социально приемлемого и одобряемого поведения (нормы речевого этикета);

– создания текста (нормы литературных и повседневных речевых жанров).

Регулятивная функция сочетается с функциями оценочной, унифицирующей, стабилизирующей, селективной, обусловливая отнесение рассмотренных явлений к полю нормы.

Особую роль в культуре имеют и интенциональные девиации, которые через конфликт с нормой обеспечивают возможность изменения системы. Так, осознанное нарушение норм лежит в основе смены доминирующего культурного направления, изменения и появления новых жанров. Кроме того, сознательные девиации – яркая черта индивидуально-авторской лингвокультуры.

2.2. Норма как культурно-специфическое явление: лингвокультурологические особенности образа нормального человека в русской языковой картине мира

В этом параграфе мы представляем результаты лингвокультурологического исследования, имеющего своей целью описание объединенных феноменом нормы образов человека, входящих в русскую языковую картину мира.

2.2.1. Методологические основы исследования языкового образа нормального человека в русской языковой картине мира

Языковая картина мира – это запечатленные в языке процессы и результаты концептуализации действительности как проявление творческой мыслительной и языковой / речевой активности человека. Языковая картина мира постоянно участвует в познании мира и задает образцы интерпретации воспринимаемого [83, с. 64]; влияет на ментально-психологические и речевые стереотипы личности [115, с. 15]; отчасти формирует тип отношения человека к миру. Структурно языковая картина мира представляет собой иерархическую систему образов, формирующих глобальный образ мира.

Образ мира рассматривается отечественными психологами и психолингвистами как отображение в психике индивида предметного мира, опосредованное предметными значениями и соответствующими когнитивными схемами и поддающееся сознательной рефлексии [91, с. 251]. Отображение знаний и представлений человека о мире в языке составляет языковой образ. Общая ориентация языковой картины мира на человека обусловливает центральное положение в ней языкового образа человека.

Образ человека в языковой картине мира – это концентрированное воплощение сути тех представлений о человеке, которые объективированы всей системой семантических единиц, структур и правил того или иного языка [115, с. 8]. Исследование языкового образа «человек» может идти по пути выявления его отдельных ипостасей. Такой подход успешно реализуется представителями омской лингво-антропологии: исследуются такие ипостаси, как человек разумный, внешний, внутренний, святой, средний и др. [57; 76; 79; 107; 108; 177]. Направление нашего исследования диктует интерес к той ипостаси образа человека, которая задана нормой, иначе говоря, к языковому образу нормального человека. Если верно, что нормативные представления в целом влияют на результаты категоризационной и оценочной деятельности человека, то это же утверждение должно быть верно и для нормативных представлений о человеке. Пример взгляда на человека сквозь призму нормы был рассмотрен нами в [179] на базе прилагательных, обозначающих гипертрофированное, особое по сравнению с нормальным, развитие частей тела. В этом и подобных случаях нормативные представления о человеке специально не эксплицируются и обнаруживаются на глубинном семантическом уровне. По-иному обстоят дела с такими единицами языка и речи, которые очевидно содержат указание на норму. К таковым, безусловно, относятся, прежде всего, высказывания о человеке, имеющие в своем составе базовые вербализаторы нормы – слова норма и нормальный, например, такие: Нормальному человеку не нужно кричать, что он нормальный (В. Молчанов, К. Сегура, ruscorpora); Что такое норма для человека, перевоплощавшегося не только в дурацких революционеров и благородных белогвардейцев, но и в Макбета, Ги де Мопассана, Григория Орлова и Дон Жуана? (А. Ткачева, ruscorpora). Между тем обращение лишь к высказываниям со словами норма и нормальный вряд ли может дать сколько-нибудь полное описание образа нормального человека. Причина коренится в многообразии проявлений нормы, в том числе в многообразии систем взглядов, восходящих к нормативным представлениям. В главе I к таковым были отнесены стабильная, статистическая, правовая и идеализированная картины мира. Каждая из этих систем взглядов ценна сама по себе и в той или иной степени изучена.

Стабильная картина мира представляет образ стереотипного мира. Базовая установка стабильной картины мира – установка на благоприятную привычность. Любые отклонения маркируются как нарушения миропорядка, исключения по возможности игнорируются. В целом стабильная картина мира позитивна: образ мира, лежащий в ее основе, представляется известным, привычным и поэтому приятным [166].

Статистическая картина мира формируется как результат научной и наивной статистики и представляет своеобразный мезокосм: мир средних размерностей, в котором протекает повседневная жизнедеятельность человека, мир средних расстояний, весов, времен, температур, мир малых скоростей, ускорений, сил, а также мир умеренной сложности. За пределами мезокосма находятся особо малые, особо большие и особо сложные системы [35, с. 325].

Правовую картину мира формирует правовое, юридическое ми-ровидение. Право как совокупность писаных и неписаных законов объединяет идеализированные представления о высшей справедливости и абсолютном законе и практику воплощения абстрактных принципов в социальную повседневность. Практики очевидны и могут быть описаны по наличию, абстрактные же представления реконструируются через анализ правовых понятий, текстов, так называемого языка права [161].

Наконец, идеализированная картина мира представляет идеальный, эталонный мир, включающий все, что человек считает добром. Это своего рода «облагороженная» картина мира, из которой удалено необратимое зло: преступления, неизлечимые болезни, смерть [9, с. 79–183].

Эти картины мира связаны между собой феноменом нормы. Стабильная картина мира опирается на норму-традицию: «как всегда бывает» и «как должно быть». Статистическая картина мира оперирует нормами-средними величинами: «как обычно, чаще всего». Правовая картина мира предъявляет своему субъекту нормы-предписания: «как следует». Наконец, идеализированная картина мира основывается на нормах-эталонах: «как должно быть в идеале». С феноменом нормы связан общий для этих картин мира оценочный фон: позитивные оценки закреплены за случаями соответствия норме, несоответствия особым образом отмечаются и в большом числе случаев негативно оцениваются.

Лингвистика лишь отчасти может постичь содержание всех выделенных картин мира. Как отмечает Н. Д. Арутюнова, «высшее добро (составляющее содержание идеализированной картины мира. – Н. Ф.) лингвистика определить не может. Она может лишь подтвердить, что употребление общеоценочных предикатов обусловлено отношением к идеализированной модели мира» [9, с. 181]. То же верно и применительно к другим картинам мира: языковед не в силах дать полное описание каждой из них, однако, несомненно, может и должна быть исследована часть представлений, которые репрезентированы в языке социума.

Логическим следствием признания того факта, что к норме восходит несколько систем взглядов, различным образом отражающих мир и человека, является предположение, что формула «нормальный человек» может быть истолкована в соответствии с представлениями каждой из этих систем. Иначе говоря, в формуле «нормальный человек» определение нормальный может соответствовать определениям обычный, типичный (стабильная картина мира), средний (статистическая картина мира), идеальный (идеализированная картина мира), законопослушный (правовая картина мира). Как следствие, языковой образ «нормальный человек» можно представить сочетающим образы обычного, типичного, среднего, идеального, законопослушного человека. Последние могут быть рассмотрены как частные разновидности языкового образа человека нормального[24]. Феномен нормы выступает в таком случае и объединяющим, и дифференцирующим фактором.

Современная лингвистика располагает некоторыми наработками в описании названных образов. Кроме того, каждая из ипостасей нормального человека была в той или иной степени осмыслена в других науках (прежде всего речь идет о философии, психологии и социологии) и в искусстве. Заметим, что, как правило, для исследователя особую ценность имеет только одна из ипостасей – мы же представляем комплексное описание, объединенное синтезирующим образом человека нормального. Интегративность описания обеспечивается таким образом, с одной стороны, комплексом лингвистических, филологических, социологических, культурологических, философских традиций, с другой – возведением частных образов к обобщающему образу нормального человека.

Образ нормального человека в русской языковой картине мира целесообразно рассмотреть через обращение к когнитивным принципам[25] дуальности и градуальности.

Дуальность – это такой принцип восприятия и языкового отображения мира, в соответствии с которым действительность интерпретируется как единство антиномий, противоположностей. Принцип градуальности представляет мир разных величин: как полярных, крайних, так и промежуточных, шаговых. Оба когнитивных принципа, взаимодействуя, реализуются во всех базовых картинах мира: религиозной, научной, художественной, обыденной.

О характере взаимодействия принципов трудно судить однозначно. С одной стороны, понятно, что генетически первичен принцип дуальности; известно, что для архаических картин мира он являлся ведущим. В этой связи можно сослаться, например, на древнекитайскую систему миропонимания, в соответствии с которой в основе мира лежит два противоположных начала – инь и янь (земное и небесное); их дуализм и взаимослияние объясняют в китайской философии сущность всех мировых процессов, человеческой жизни и принципов истинного познания и разумного действия [4, с. 182–200]. В этом же ключе архетипическую картину мира характеризует Т. В. Цивьян, указывая, что мир воспринимался и описывался на основе набора двоичных признаков: «небо – земля», «правый – левый», «день – ночь», «жизнь – смерть», «чет – нечет», «счастье – несчастье» и др. [189, с. 5–6]. Усложнение образа мира должно было идти, по-видимому, в направлении от дуальности к градуальности. Осмыслив возможные полярные проявления одного и того же свойства, качества, признака, человек обратил внимание и на такие проявления, которые не могут быть приравнены к противоположностям. Бинарная оппозиция преобразовалась в триаду, в центральном элементе которой происходит снятие противоречий между полюсами. Впоследствии произошло усложнение триады в многокомпонентное множество. Таким образом, эволюция человеческой ментальности может быть рассмотрена, в частности, как движение от дуальной модели к градуальной [110, с. 123].

С другой стороны, в обыденной картине мира, по-видимому, дуальное восприятие и отображение мира не только не было вытеснено градуальным, но сохраняет ведущие позиции. Размышляя об этом, Т. М. Николаева пишет, что носители языка мыслят и дуальными, и градуальными оппозициями, однако обывательская модель мира в целом «не знает середины, не знает расположенной между плюсом и минусом нормы» [110, с. 126]. Несмотря на некоторую категоричность, последнее утверждение вполне обоснованно. Так, в обыденной картине мира человек предстает «средоточием добра и зла, силы и слабости, простоты и сложности, величия и ничтожества…» [115, с. 9]. Человек представляется существом противоречивым – средоточием качеств полярно противоположных. Об этом говорят русские философы: так,

Н. А. Бердяев формулировал противоречия русского национального характера [16]. Это представление свойственно русской литературе, достаточно вспомнить державинские строки «Я царь, я раб, я червь, я бог». Полярные качества человека отмечены и в русских идиомах: Обличье соколье, сердце воронье, Вид блестящий, а сам смердящий и т. п. Между тем нельзя утверждать, что наивный носитель языка не знает нормы – он осмысляет ее своеобразно. Если для градуального принципа норма – баланс противоположностей, то для дуального – один из полюсов. В этой связи показательны параметрические и аксиологические предикаты: для первых норма – середина (толстый – нормальный – худой), для вторых – полюс (умный=нормальный – глупый). Таким образом, норма совмещает в обыденной картине мира срединные и полярные характеристики. При этом образ человека, являющийся преимущественно аксиологическим, тяготеет к дуальной модели, в которой норма сближается с одним из полюсов.

При попытке сформулировать сущность нормального человека возникает противоречие: с одной стороны, человек – это индивидуальность, следовательно, не может быть таким, как все, с другой стороны, фоном для выдающихся представителей человечества являются именно люди нормальные, обычные. Вероятно, необходимо ввести разграничение, некоторым образом примиряющее два подхода к вопросу о существовании нормального человека. Предположим, что существует внутренняя и внешняя интерпретации нормального человека. При внешней (социальной) интерпретации осуществляется противопоставление в социуме по типу «нормальный человек – ненормальный человек». При внутренней (личностной) оппозицию составляют свойства самого человека: отличительные противопоставляются нормальным.

В целом оппозиция «нормальное – ненормальное» представляет собой частную разновидность дуальной интерпретации образа человека в частности и дуальной модели мира вообще. Расстановка оценочных знаков в этой оппозиции неоднозначна. Так, быть в окружении нормальных людей уютно и спокойно, милые странности прощаются, но значительные отклонения не одобряются. При этом истории милее гениальные безумцы, отпетые негодяи и прочие незаурядные личности. Вообще, сама возможность судить о чьей-либо незаурядности свидетельствует о существовании нормы. В целом норма дает возможность опознать на своем фоне выдающееся, но многочисленность интерпретаций нормы не позволяет единообразно оценить все случаи соответствия и несоответствия ей. Это обстоятельство не в последнюю очередь обусловливает необходимость рассмотрения образа «нормальный человек» через выделение ипостасей внутри образа.

Социальная и личностная интерпретация нормального человека, безусловно, не являются однопорядковыми. Отличие коренится в глобальности взгляда на личность. При социальной интерпретации нормальный человек признается таковым по совокупности доминирующих качеств. Процедура выведения оценки заключается в обобщении по преобладающему показателю, причем во внимание принимаются качества аксиологические (образ жизни, менталитет, характер, поведение, талант). Приведем пример суммирования признаков, заканчивающегося результатом «норма»: Нормальный человеческий образ жизни. Дети, семья, обмен квартиры, расширение площади, отпуск, новые книги, выставки, рецензии, гости – вы к нам, а мы к вам, дружба домами, долгие сборы в гости, посещение портнихи, демонстрация туалетов, ах, какой прелестный костюмчик, великолепная отделка, так и так элегантно, конечно же, чистая стилизация, зато как исполнено, какая ровная строчка, и так к лицу, а туфельки вроде ничего особенного, но неужели Таиланд, быть этого не может, а вот это уж точно из США, ай, какая прелесть, а вот тут-то я вас надула, это я сама сшила (Ю. Азаров, ruscorpora).

При личностной интерпретации внимание уделяется не только (и, может быть, не столько) обычным, но и отличительным свойствам личности. В результате внутренняя интерпретация характеризуется большей объективностью. В обыденной ситуации идентификации мы постоянно осуществляем сопоставление качеств, причем именно отличительные особенности становятся идентифицирующим признаком. При преобладании качеств, соответствующих норме, узнавание может быть затруднено. Подобная ситуация неоднократно описана в детективах, например, в одном из детективных романов А. Марининой. Героиня серии детективов Анастасия Каменская, как известно, обладает незаурядным интеллектом, но совершенно ординарной внешностью. Разумеется, для людей, хорошо ее знающих, отличительным признаком Каменской являются именно профессионализм и интеллектуальные способности. Однако в ситуации, когда использовать этот опознавательный признак невозможно, возникают трудности: Она уже хотела было описать собеседнику себя в джинсах и куртке и вдруг подумала, что по этим приметам ее найти будет крайне затруднительно. Разве можно в толпе встречающих выделить незнакомую женщину без единой яркой черты во внешности? Лицо? Никакое. Нормальное. Глаза? Бесцветные. Волосы? Непонятно-русые. Куртка – в таких пол-Москвы ходит. Уродина? Да нет, пожалуй, обыкновенная. Красавица? Вот уж точно нет (А. Маринина, НФ)

Укорененное в нашем сознании противопоставление «нормальный – ненормальный человек» реализуется в высказываниях как эксплицитно, так и имплицитно:

• эксплицитное противопоставление (вербализованы оба компонента): С ним не какой-нибудь таганский авторитет встречается, а нормальный интеллигентный бизнесмен (В. Спектр, ruscorpora);

имплицитное противопоставление (вербализован только компонент «соответствующий норме»): Человек нормальный (а я к таковым отношу самого себя) в этих жестоких рамках не может остаться свободным (Е. Чижова, ruscorpora).

Для высказываний с общей оценкой, к которым относится, наряду с «хороший» и «плохой», оценка «нормальный», характерна экспликация мотива, осуществляемая, как правило, двумя способами:

• посредством перечисления неких свойств личности, по совокупности которых делается вывод о нормальности человека: Вроде ведь нормальный мальчишка был! Делал, что говорят, мысли светлые имел, старших, наконец, уважал! (С. Таранов, ruscorpora). Такой способ мотивации характерен для всех общеоценочных высказываний безотносительно оценочного знака;

• посредством отрицания качеств или таких проявлений качеств, которые не соответствуют норме: Он нормальный мужик – не маньяк какой-то (Н. Леонов, А. Макеев, ruscorpora); Слушай, да какой он псих?! Нормальный человек. Сначала жрать хотел, а теперь ему бабу подавай (С. Довлатов, ruscorpora). В подобных случаях мотивом квалификации человека как нормального является отрицание ненормальных черт.

При характеристике человека мы, несомненно, прежде всего указываем на те качества, которые отличают его от других. Эти качества, как правило, немногочисленны, однако именно они составляют неповторимый портрет человека. С другой стороны, качества ординарные количественно преобладают и выполняют отождествляющую функцию: делают человека похожим на большинство других. Если внешняя интерпретация представляет собой аксиологический итог без учета частностей, то при интерпретации внутренней со– и противопоставляются различные качества одного человека – и выделяющие его из большинства, и объединяющие с большинством.

Устанавливая содержание характерных для картины мира представлений о нормальном человеке вообще и об одной из его ипостасей в частности необходимо иметь в виду следующее. Принципиально различаются по своему содержанию и оценочному потенциалу две группы представлений.

Во-первых, общие недифференцированные представления о нормальном (нормальном, обычном, среднем, типичном, идеальном, законопослушном) человеке. При номинации ипостаси посредством словосочетания «прилагательное нормальный + существительное-антрополексема предельного семантического охвата[26]» существительное предельного семантического охвата практически не обозначает ничего, основную семантическую нагрузку несет определение; такая общая характеристика дается в аспекте образа жизни, моральных качеств. Именно этот аспект в наибольшей степени подлежит философскому, культурологическому осмыслению: интересно, какой человек считается нормальным (обычным, средним и проч.) и как данная культура его оценивает. В формуле «прилагательное нормальный + существительное-антрополексема предельного семантического охвата» заключена научная и/или наивная философия, а семантика единиц языка и речи скорее поддерживает, нежели формирует такие представления.

Во-вторых, дифференцированные представления о нормальности человека в той или иной социальной роли (нормальный, типичный, обычный англичанин, католик, водитель и т. п.) или о нормальном проявлении отдельного качества (обычная выскочка, средний ум, идеальная внешность и т. п.). За определением в таком случае стоят национально-культурные представления о мере того или иного качества, о параметризации мира. Следствием общей аксиологичности мира человека является тот факт, что и параметрическая лексика в полной мере ассоциирует оценочные смыслы.

Наконец, несколько слов об образе нормального человека в свете теории систем. Как уже многократно отмечалось, норма в целом – это параметр порядка системы, обеспечивающий развитие последней в заданном направлении. В том фрагменте картины мира, который организован вокруг образа человека, эта характеристика может быть дана образу человека нормального. Носители языка обращаются к этому образу как к эталону (см. частотный сравнительный оборот как нормальный человек), основываются в своих суждениях на том, что может, а чего не может сделать нормальный человек (ср.: Нормальный человек, обнаружив в собственном дровяном сарае мертвое тело, сначала вырубается до полубессознательного состояния, а потом начинает думать о себе и только о себе и своих близких (Е. Козырева, ruscorpora)). Предсказуемость, определенность направления, заданного нормой, – гарантия стабильности системы; и наоборот: ненормальность в силу своей непредсказуемости вносит в систему хаос. Напомним также, что нормативные представления охватывают и часть случаев отклонений от нормы, которые могут быть типизированы. В этой связи показательна тернарная модель, предложенная В. В. Колесовым [71, с. 202–203] и основанная, в частности, на рассуждениях Ю. М. Лотмана о норме и взрыве [93, с. 64–65, 76–77]. Тернарная модель для качества «интеллект» выглядит следующим образом: дурак – умный – сумасшедший. В этой триаде компоненты «дурак» и «умный» могут быть противопоставлены компоненту «сумасшедший» по признаку «предсказуемо – непредсказуемо». Поведение умного – это «норма нормального», оно полностью предсказуемо. Дурость – это не-норма, но единственная доступная дураку форма активности – нарушение правильного соотношения между ситуацией и действием, и это стереотипно, следовательно, предсказуемо. Таким образом, и «настоящая» норма (ум) и типичная не-норма (дурость) обеспечивают стабильность мира. И только непредсказуемое сумасшествие является тем возмущающим фактором, который может поколебать равновесие системы.

2.2.2.Моделирование родового образа нормального человека

В настоящем параграфе исследуются составляющие образа нормального человека – образы человека обычного, типичного, среднего, законопослушного, идеального.

Обычный / обыкновенный[27] человек.

В ряде случаев, например в результате обработки данных лингвистических экспериментов, можно более или менее подробно описать содержание словосочетаний с определением обычный[28]. Между тем сложность феномена человека не позволяет добиться в этих описаниях лексикографической точности и лаконичности. Показательны в этой связи результаты эксперимента, проведенного среди студентов ОмГПУ в 2006 г. Респонденты получили задание охарактеризовать обычного студента, учителя, интеллигента, ребенка и обычную женщину. В результате выяснилось, что там, где применительно к другим (нечеловеческим) объектам можно говорить о конкретной видовой норме (так, в выражении типа обычный огурец прилагательное обозначает довольно точные параметрические характеристики, которые можно включить в лексикографическое описание существительного), применительно к человеку речь идет об очень размытом поле нормативных представлений, включающем как социокультурные установки, так и вкусы говорящего.

Обратимся к предельно обобщенной характеристике обычного человека. Феномен обычности (обыкновенности), персонифицированный в фигуре обычного человека, является формирующим для стабильной картины мира, определяющим ее. Образ человека «в обычном смысле» складывается через нивелирование индивидуальности по принципу «всё как у всех» [166, с. 232]. Вопрос об аксиологии этого образа не может быть решен однозначно. Так, предположительно, для стабильной картины мира обычность, на фоне которой маркируются все отклонения, должна являться ценностью, аккумулировать положительные ассоциативно-оценочные смыслы: Обыкновенный человек, живущий своей обыкновенной жизнью, – это нормальный, хороший человек, который создает почти все ценности на свете. О нем мало знают и мало говорят потому, что он не наделен какими-то творческими сверхспособностями и потому, что он не преступник. Но дело в том, что практически все ценности на свете создают обыкновенные люди (Л. Жуховицкий, ruscorpora). В подобном ключе решен образ обычного / обыкновенного человека в ряде художественных и квази-художественных произведений. Так, в рассказе А. Н. Толстого «Обыкновенный человек» главный герой Демьянов, персонифицирующий этот образ, не является ни гением, ни героем, ни святым – он просто хороший человек: со своими страхами, заблуждениями, слабостями, но в целом чистый, светлый. В приписываемой русскому народу сказке «Обыкновенный человек»[29] также проводится мысль о том, что обычный человек – это обычный хороший человек. По сюжету дед с внуком живут у самой дороги, и путники останавливаются у их избы, чтобы напиться воды. Однажды обрывается цепь, и ведро падает в колодец: набрать воду оказывается нечем. Далее реализуется типичная для сказок триада: приезжают три путника, а дед дает им характеристику. Первый увидел, что ведра нет и уехал – «это не человек». Второй достал свое ведро, выпил воды, напоил деда и внука и поехал дальше, забрав с собой ведро, – «и это еще не человек». Наконец, третий, напившись, привязал свое ведро к цепи колодца – «обыкновенный человек». См. также песню «Обыкновенный русский человек»:

На парад Победы в отблеск русской славы

Шли полки из разных всех сторон,

И у стен кремлевских молча побросали

Двести штук немецких скомканных знамен.

Спит спокойно Лондон, сонно глядя в воду,

Отдыхают Вена, Прага, Бухарест.

Кто принес свободу, счастье для народа,

Кто зажег свободу в зареве небес?

Обыкновенный русский человек,

Каких у нас в России миллионы.

Обыкновенный русский человек,

На нем простые, гладкие погоны.

Шутник, певец, в боях непобежденный

Обыкновенный русский человек[30].

Однако далеко не всегда обычность оценивается в положительном ключе. Во-первых, показательно, что оценка «обычный» может быть дана различным в ценностном отношении проявлениям человека, в том числе – отрицательным: Кто он – нахал, обычный уличный приставала, знакомящийся со всеми подряд, исходя из того, что одна из десяти согласится, или действительно обычный парень, которому скучно стоять в пробке одному и жалко смотреть на девушку, плетущуюся вдоль дороги? (О. Зуева, ruscorpora); А я – обычный кобель, так бы и не догадался, если б Гена носом не ткнул в собственное дерьмо (А. Берсенева, ruscorpora); Остап Бендер перед вами мелкий шкодник. Корейко – обычный уголовник. А уж мы-то все – сие есть просто ничтожества (С. Данилюк, ruscorpora).

Во-вторых, общая оценка обычного человека может быть не только положительной, но и отрицательной: Не то чтобы она считала его каким-то обыкновенным, хотя и это было бы для него нестерпимо (Б. Пастернак, НФ); Да и «обыкновенность» мужа скорее всего кажущаяся. Достаньте старые фотографии, рассмотрите их без спешки. Разве можно назвать обыкновенным того, с кем вы когда-то связали свою судьбу (из жур., НФ).

Ведущая роль при распределении оценочных знаков принадлежит явлению, противопоставленному обычному. Если это оппозиция обычного и идеального человека, то обычный – объект отрицательных оценок; если оппозиция обычного человека и негодяя, преступника – словом, плохого человека, обычность приобретает положительные характеристики. Вообще, значимость оппозиции – следствие нераздельного единства нормы и антинормы. Зависимость оценки обычного от состава оппозиции отчетливо прослеживается в высказываниях о человеке, содержащих прилагательные обычный, обыкновенный. При отсутствии (явном или скрытом) противопоставления прилагательные обычный и обыкновенный выражают значение «без особых отличий, без особого статуса, такой, как все» и являются оценочно нейтральными: Представим, что я обычный зритель, живу, допустим, в Твери; В «Блеф-клубе» они были бы не политиками, а обыкновенными мужиками (из газ., НФ). При наличии же противопоставленного компонента оценочный знак проясняется: последний зависит от характера необычного в имплицитно или эксплицитно выраженном противопоставлении «необычный – обычный»:

• необычный («-») – обычный, обыкновенный («+»): Надо быть художником и сумасшедшим, дабы узнать сразу маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных детей (В. Набоков, НФ);

необычный («+») – обычный, обыкновенный («-»): Но все новые знакомые вблизи оказывались не лучше прежних. Обыкновенные какие-то (из жур., НФ).

Отметим также возможность такого варианта оппозиции «обычный – в чем-либо выдающийся», который характеризуется неявным распределением оценочных знаков. Прокомментируем в этой связи построенную на такой оппозиции статью «Чем обычный человек отличается от профессионального культуриста?»[31]. С одной стороны, тело культуриста – предел мечтаний обычного человека, т. е. в паре «культурист – обычный человек» второй компонент, по-видимому, представляет отрицательный (в данном случае – несовершенный) полюс. С другой стороны, автор ставит цель развенчать миф об идеале бодибилдера и убедить обычного читателя в том, что последний – нормальный, заслуживающий уважения за любовь к спорту и здоровому образу жизни человек.

Итак, фигура обычного / обыкновенного человека имеет для обыденной картины мира, во-первых, культурологическое значение, так как является (или может являться) одним из ключевых образов культуры. Во-вторых, образ «обычный человек» имеет для обыденной картины мира системное значение, так как выступает своеобразным эталоном, на фоне которого видны отклонения. Обычный человек – воплощение предсказуемости, обычность обеспечивает неудивительное развитие ситуации (это верно даже для тех случаев, когда обычными являются преступники, мерзавцы: знаешь, чего от них ожидать). Необычный человек, напротив, преподносит сюрпризы. В оппозиции обычного и необычного человека реализуется глубинная оппозиция хаоса и порядка, системы и несистемного, массового и единичного, нормы и не-нормы.

Средний человек[32].

Образ «средний человек» задан представлениями о норме как о среднем, устоявшемся, не выделяющемся из массы [24, с. 7]. В отличие от образа «обычный человек», который сформирован представлениями о стабильности и предсказуемости, образ «средний человек» должен быть осмыслен через обращение к научной и наивной статистике. На передний план в данном случае выходит не отсутствие крайностей, а их нейтрализация в неких средних величинах. В этой связи показательны социологические попытки представить усредненный тип человека для определенной страны, национальности и проч. Так, Л. А. Кетле, используя статистический метод, вывел средние показатели для многочисленных свойств человека. Итогом исследования стала модель среднего человека, который для определенного времени, страны, общества имел средний рост, вес, среднюю продолжительность жизни, склонность к браку и преступлениям, средние умственные способности и внешние данные и т. п. Аналогичное исследование проводил Ф. Гальтон. Под девизом «Можешь подсчитать – считай!» он стремился создать усредненный тип путем совмещения фотографий множества людей; предполагалось, что сопоставление станет источником информации о наклонностях, способностях человека [60, с. 20–23]. Апелляция к образу среднего-среднестатистического человека характерна для высказываний, подобных этим: ТВ должно радовать среднего американца; Чуть более 10 рублей в месяц тратит средний взрослый человек на прессу (из газ., НФ).

Научная статистика выводит среднее в результате точных подсчетов: это верно и для приведенных выше примеров и для не столь радикального использования образа среднего человека, широко распространенного в науке. Наивная статистика получает результаты иначе: основной процедурой в этом случае является, по-видимому, последовательное отрицание крайностей, полярных значений. При этом остается существенным и соотношение с большинством. Пытаясь определить сущность среднего человека, А. Вежбицкая объединила значения отрицания крайностей и соответствия большинству, однако осталась недовольна полученным определением, которая она назвала отрицательным и неидентифицирующим: средний – «обладающий некоторым градуируемым качеством не в большей и не в меньшей степени, чем большинство других членов рассматриваемого множества» [29, с. 250].

Итак, образ «средний человек» складывается из представлений об отсутствии крайностей, неприменимости полярных характеристик и о массовости проявлений, верности характеристик для большинства людей.

Идея отрицания находит отражение в форме единиц, характеризующих среднего человека. Такой подход эксплицирован, в частности, русским фразеологическими единицами двух структурных типов:

1) единицами, построенными по модели «ни А ни Б»;

2) единицами, структура которых характеризуется: а) употреблением однокоренных глаголов начала и завершения движения: отстал – (не) пристал, отшатнулся – (не) пришатнулся и подобных, причем отрицание при втором глаголе указывает на незавершенность последнего действия; б) интерпретацией исходного и конечного пунктов движения как полярностей.

Общим в структуре указанных групп пословичных изречений является использование системы противопоставлений, причем средний человек интерпретируется как находящийся между оппозитивами: он ни пава ни ворона, от наших отстал, а к вашим не пристал. Таким образом, можно представить некую модель аксиологического пространства человека, имеющего полюса, на которых отчетливо выражены определенные качества (интеллект, нравственность и др.), и межполярную область – сферу среднего. Отличительной особенностью этой сферы является неопределенность. Интересно, что такие фразеологические единицы используются для отрицательной характеристики человека: Что я теперь стала? Сам посуди… Ни в тех ни в сех, от берега отстала, к другому не пристала, совестно даже на людей глаза поднять (В. Мельников-Печерский, НФ); Юлия не из тех: ей хочется служить и богу, и мамону, и вследствие этого из нее выходит ни то ни се, ни богу свечка ни черту кочерга, как выражается наше простонародье (А. Писарев, НФ). Отрицательная оценка коррелирует именно со значением неопределенности: в данном случае полюса известны и предсказуемы, а середина размыта и туманна.

Для высказываний о среднем человеке характерны и нефразео-логизированные модели с отрицанием, как-то:

1) «не А, но и не Б», где А и Б – оппозитивы: Хоронили Пимена Коршунова, русского литератора, не особенно знаменитого, но и не вовсе безвестного (М. Салтыков-Щедрин, НФ); Криминальный элемент из числа не слишком мелких, но и не воротил (А. Маринина, НФ);

2) «не А, но и не Б, а В»; «ни А, ни Б, а В»; «не А и не Б, а В», где А и Б – оппозитивы, а В – компонент (слово, словосочетание, предложение, фразеологизм) с семантикой среднего: Сам по себе батюшка был ни толст, ни тонок, а так себе – середка на половине (Д. Мамин-Сибиряк, НФ); Оценивал себя Момус трезво: не туз, конечно, и не король, но и не фоска, а так, валетик (Б. Акунин, НФ); Этот человек опытный, себе на уме, не злой и не добрый, а более расчетливый (И. Тургенев, НФ);

3) «ни А, ни Б», где А и Б – оппозитивы: Он так себе: ни характер, ни бесхарактерность, ни знания, ни невежество, ни убеждение, ни скептицизм (И. Гончаров, НФ); За всю жизнь он ровно ничего не сделал – ни хорошего, ни даже дурного (А. Толстой, НФ) и некоторые другие.

Все конструкции, называющие среднее через отрицание крайностей, как будто бы противоречат представлениям о норме как эталоне, сравнение с которым позволяет делать выводы о нормальности/ненормальности того или иного объекта. Здесь же ситуация противоположная: вывод о среднем делается в результате сравнения с полярными проявлениями и установления нетождественности этим проявлениям. Объяснение коренится, по-видимому, в особенностях лексической системы естественного языка, в том числе русского: «сфокусированность сообщения на отклонениях от нормы и стереотипа жизни ведет к тому, что значения, соответствующие флангам шкалы, богато представлены в языке, а серединная часть бедно» [9, с. 65]. Язык в своем лексическом запасе «игнорирует» необходимый и, именно в силу своей необходимости, практически не осознаваемый носителем языка этап – сравнение с нормой. Между тем в значениях полярной (фланговой) лексики значение нормы, несомненно, содержится: оно вводится через констатацию не-нормы. Номинации полюсов в этом случае отражают следующую ментально-когнитивную процедуру: сравнение объекта с нормативными представлениями о нем ^ вывод о несоответствии объекта нормативным представлениям ^ называние не-нормы специальной лексической единицей (значение выдающегося очевидно, значение нормы скрыто). Номинации среднего через отрицание крайностей базируются на имеющихся в языке словах с полярными значениями, что и является причиной кажущегося противоречия фактов языка и тезиса о норме как об основании, исходной точке сравнения.

Прилагательное средний посредством двух своих основных лексико-семантических вариантов формирует / отражает две группы представлений о среднем человеке, свойственных носителям русского языка. Первое значение – «находящийся в середине, между какими-нибудь крайними точками, величинами, промежуточный» – соотносится с параметрической шкалой градации, семантическое пространство которой образовано с учетом количественного выражения признака, а полюса противопоставлены друг другу за счет сем «много – мало». В центре параметрической шкалы проходит ось симметрии, которая соответствует усредненной степени проявления качества. Прилагательное средний, называющее эту усредненную степень качества, является оценочно нейтральным. Это параметрическое значение встречается в сочетаниях с существительными, обозначающими подвижный качественный физический признак человека – рост, возраст, вес и т. д.

Второе значение – «посредственный» – соотносится со шкалой градации аксиологического типа, полюса которой противопоставлены как плюс минусу. В этом случае прилагательное средний тяготеет к отрицательному полюсу шкалы оценки, так как на аксиологической шкале усредненная степень проявления качества не соответствует норме признака, совпадающей с позитивным флангом: – Как считаешь, Киянов – писатель хороший? – По-моему, ничего… – А по-моему, средневатый (Ю. Трифонов, НФ). Заметим, что способность слов, называющих середину, сближаться с отрицательным полюсом шкалы оценок неоднократно наблюдалась при исследовании категории оценок [36, с. 51].

Образ среднего человека включает, таким образом, три интерпретации: среднестатистический человек, обладатель качества в усредненной степени проявления, обладатель качества, степень проявления которого не соответствует аксиологическому позитиву. В первых двух случаях средний человек – это человек, соответствующий норме-средней величине, норме-стандарту. В последнем случае наблюдается несоответствие норме-идеалу, в таком случае средний человек уже не вполне нормален.

Эта последняя отрицательная интерпретация[33] во многом представляется национально-специфической. Приведем фрагмент рассуждения В. В. Колесова: «В русском представлении “средний” – ни то ни се, ни рыба ни мясо, серость: “совсем средний, не черный, не белый, не серый” – говорил В. Соловьев. Предельность среднего – ничтожество. Редко когда не услышишь о русском, что он – человек крайностей, не приемлет середины: в своих проявлениях “или Бог – или червь”, говоря словами другого классика» [71, с. 30]. Причины такого отношения

В. В. Колесов видит в истории России, причем негативное отношение к среднему производно, по-видимому, от его уязвленного положения (быть средним плохо ^ средний – плохой): «В России всегда погибал именно средний. Не тот, кто в бою шел первым, вооруженные богатыри, и не тот, кто остался в засаде, не успев вступить в сражение. Погибал незащищенный средний, вступивший в схватку, но не готовый к бою. И в миру погибал средний. С богатого да сильного как возьмешь – и ханский баскак, и княжеский тиун его сторонятся; с бедного что возьмешь – гол как сокол. А вот он и средний: и перья есть, и тело нагулял – ощиплем да в котел. Не только середняк “тридцатых годов” за кулака пошел, но всегда так было и осталось в памяти» [Там же]. Интересно в этой связи художественное осмысление в русской литературе образа мещанина. Неприятие русскими среднего воплотилось в том, что наименование представителя среднего класса стало именем пошлости, серости. К числу стереотипных характеристик среднего человека как мещанина можно отнести следующие:

а) указание на серость как на характеристику образа жизни мещанина: Отчего мы, едва начавши жить, становимся серы, неинтересны, равнодушны… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других (А. Чехов, НФ);

б) указание на пошлость как на характерную черту мещанина: Ты образцовый мещанин! Ты законченно воплотил в себе пошлость, ту силу, которая убивает даже героев (М. Горький, НФ);

в) указание на скуку как на характерную черту жизни мещанина: Здесь такой девушке делать нечего – гроб… Бесцветно… Скучно (А. Толстой, НФ);

г) указание на несоразмерность жизни мещанина и «положительного героя»: Жизнь испорчена. Она скверно сшита. Не по росту порядочных людей сделана жизнь… Мещане сузили, укоротили ее, сделали тесной (М. Горький, НФ) [177]

и некоторые другие. Таким образом, по крайней мере одна из национально-культурных традиций представляет среднего человека отрицательным героем.

Итак, образ «средний человек» в единстве своих интерпретаций может быть отнесен к числу национально-специфических. Сформированный на основе представлений о норме-средней величине, этот концепт отражает особенности обыденной статистики, для которой среднее – это отсутствие крайностей. Внимание человека к исключительным событиям приводит к тому, что в лексической системе языка единицы, называющие середину, в количественном отношении существенно уступают единицам, называющим полярные проявления. Между тем семантика крайностей опосредованно базируется именно на констатации нормы. Следовательно, и для представлений о середине, в том числе о среднем человеке, характерна функция семантического регулятора.

Типичный человек.

Образ типичного человека находится на стыке статистической и стабильной картин мира. С одной стороны, тип охватывает свойства, характерные для большинства представителей той или иной группы. В этом смысле наивная типология – часть наивной статистики, оперирующей представлениями о том, что присуще большинству. С другой стороны, существование типичного делает жизнь предсказуемой: присущее большинству обеспечивает результативность заданного хода вещей. В таком случае типы – часть стабильной картины мира, этот ход вещей фиксирующей.

Прежде всего представления о типичном характерны для научной картины мира. Выделение типов – характерная черта социальных наук, которые ориентированы на поиск общих правил и безразличны к их пространственно-временной определенности. Представления о типе связывают, по мнению М. Вебера, разрозненные единичные явления в «лишенный внутренних противоречий космос мысленных связей» (цит. по [184, с. 399]). Два противопоставленных вида типического – это наиболее яркое отличие или наиболее распространенное качество [63, с. 31]. Объектом типологий могут являться различные объекты, в том числе человек. К типологическим можно отнести, например, описания национального характера, в которых исследуются типичные русские, китайцы, французы и др. Вообще, «исследование духовной культуры покоится на предположении о существовании чего-то общего более или менее значительной группе личностей» [63, с. 27], иными словами, о типе.

Наряду с научными, существуют и обыденные представления о типах людей. Используя дихотомию «внутренний человек – внешний человек», можно утверждать, что представления о типичном охватывают обе макроипостаси человека, однако они не противопоставлены друг другу, а объединены социальным характером типа. Внешность в таком случае – это внешняя специфика социальной группы, объединенной, например, по национальному или профессиональному признаку. Особенности образа мыслей и жизни – характеристики внутреннего человека – также обусловлены принадлежностью к социальной группе. Таким образом, за характеристикой и внешности, и внутреннего мира как типичных стоит социальный стандарт. В этой связи отметим высокую частотность сочетания «типичный представитель + лексема, называющая группу»: типичный представитель нарождающегося среднего класса (А. Волков); типичный представитель того читательского слоя, к которому адресуется Иванов (О. Славникова, ruscorpora); типичный представитель безымянно-бездомного подваль-но-помоечного сословия (В. Кунин, ruscorpora); типичный представитель «старого розлива» интеллигенции (В. Аграновский, ruscorpora); типичный представитель нового поколения архитекторов (О. Кабанова, ruscorpora).

Как уже отмечалось, при характеристике внешности регулярным является сочетание прилагательного типичный с существительными, называющими человека по национальности или профессии: Да это же типичный бригадир – квадратный, круглоголовый, коротко остриженный, и куртяга его кожаная турецкая в районе левой подмышки оттопыривается (Р. Солнцев, ruscorpora); С дивана поднялись два человека – один круглолицый, плотненький, типичный китаец в мешковатой одежде, другой – повыше ростом, носатый, с рябинками на щеках, более похож на казаха или уйгура (Р. Солнцев, ruscorpora). Посредством прилагательного типичный внешность характеризуется как свойственная той или иной категории, причем распространенность представлений о типичной внешности позволяет не эксплицировать мотив оценки – не описывать стандарт для типа. Так, предикат в высказывании Внешне она типичная японка (И. Кио) не нуждается в пояснении: представления о японском типе внешности являются общими для национально-культурной общности.

Для характеристики внутреннего мира прилагательное типичный может быть объединено с существительными, называющими психотип (типичный истерик, флегматик), знак Зодиака (типичный Овен), пол (типичная женщина) и т. п.

Человек, отличающийся от большинства представителей группы, оценивается как нетипичный: И действительно, не обладающий задатками римского кесаря, нетипичный император, в силу своего характера Клавдий не прошел бы на роль первого лица в государстве, будь в живых кто другой из рода Клавдиев (И. Грошек, ruscorpora). Приведенное высказывание примечательно тем, что эксплицирует связь между типичностью и предсказуемостью: удивительно, что нетипичного Клавдия ждала судьба типичного представителя рода.

В целом прилагательные типичный, нетипичный, как правило, определяют наименования лица по профессии, национальности, месту жительства, религиозной и сословной принадлежности, что подчеркивает сосредоточенность оценки «типичный – нетипичный» на социальных характеристиках человека: человеку приписываются свойства, общие для всех представителей той или иной социальной группы. Относящаяся к числу нормативных оценка по шкале «типичный – нетипичный» входит в группу рационалистических и выводится в результате соотнесения конкретного объекта с установленным стандартом. Основанием оценки становятся не отличительные признаки оцениваемого объекта, а те черты, которые делают его типичным представителем определенной группы людей. Социальность оценки определяет особенности восприятия: можно не знать человека, но знать тип, к которому он относится. Следствием рационального характера нормативных оценок является их малая эмоциональность, экспрессивность и субъективность.

Сфокусированный на социальных характеристиках образ типичного человека как ипостась образа человека нормального обладает общим свойством – аккумулировать представления о соответствии норме для некоего класса (типа). Последнее обстоятельство существенно отличает образы обычного человека – человека «как все» – и типичного – человека «как все представители типа». Определяющим свойством типичного является сочетание массовости и предсказуемости. Представления о типичном в известной степени обезличивают нашу картину мира: принадлежность к типу заслоняет индивидуальность; можно не знать, забыть человека, но знать и помнить тип, к которому он относится. Если развивать метафору нормы-чертежа, то типы – это точки, за каждой и которых множество реальных людей и совокупность которых задает обобщенный социальный портрет человека.

Идеальный человек.

Образ «идеальный человек», аккумулирующий представления о хорошем, которые характерны для национально-культурной общности в целом или для отдельных ее представителей, – один из важнейших фрагментов идеализированной картины мира. Составляющие идеала человека могут быть выявлены путем анализа мировоззренческих установок культуры или отдельного автора. Так, исследуя творческое наследие Д. С. Лихачева, М. П. Одинцова моделирует идеал человека, характерный для автора. Идеальный человек, по Д. С. Лихачеву, не замкнут на себе, на своих интересах – он обращен к миру и людям, его населяющим, поэтому основные качества, составляющие идеал человека, – это именно качества, направленные вовне: умная, целенаправленная доброта, любовь, обеспечивающая связанность людей, заботливость, сострадание, учтивость, бережное и уважительное отношение к миру и людям, терпимость, патриотизм, служение. Моральным стержнем являются также принципиальность, достоинство, честь, интеллигентность, образованность, интеллектуальное развитие [118, с. 251–254]. Персонифицированный идеал человека для Д. С. Лихачева – Пушкин: «Пушкин – это гений возвышения, гений, который во всем искал и создавал в своей поэзии наивысшие проявления: в любви, в дружбе, в печали и радости, в военной доблести… Он высоко поднял идеал чести и независимости поэта и поэзии. Пушкин – величайший преобразователь лучших человеческих чувств.» (цит. по [118, с. 253–254]).

Анализируя употребления прилагательного идеальный в сочетаниях с антрополексемами, можно выявить несколько разновидностей идеального человека.

Первая разновидность – функциональная: идеал представляется средоточием качеств, наиболее пригодных, оптимальных для той или иной ситуации, сферы деятельности. Изначально «идеальный» гражданин должен был соответствовать трем базовым критериям: WASP (White – Anglo-Saxon – Protestant), причем речь, разумеется, шла только о мужчинах (С. Туркин, ruscorpora); Конечно, не следует отождествлять его с «простым человеком»[34]: идеальный читатель этого номера представлялся нам гражданином России, не только интересующимся, как взимаются и на что тратятся его деньги, но и задумывающимся над более или менее отдаленным будущим своей Родины (Ю. Кузнецов, ruscorpora). При такой интерпретации заметно потребительское отношение к человеку, который оценивается практически так же, как хорошее орудие труда.

Вторая разновидность – оценочная: идеальный – это человек очень хороший, практически без недостатков. Она работает в крупной фирме, получает отличную зарплату, балует мать и вообще она идеальная дочь, просто придраться не к чему (Д. Донцова, ruscorpora); И еще об Альберте – он идеальный товарищ по путешествиям, веселый, неприхотливый, легкий в общении, покладистый (С. Штерн, ruscorpora); Гуревич был идеальный работник, педантичный и исполнительный, ветеран «Советского спорта», обошедшийся без единого взыскания (Е. Рубин, ruscorpora). По последним примерам легко увидеть, что эти две разновидности дополняют друг друга.

Идеальность таких людей субъективна, но во всей своей субъективности эта идеальность реальна. Такой идеал не представляется недостижимым, поэтому сохраняется вера в успешность его поисков. Так, журнал может попасть в руки своему идеальному читателю и т. п.

Важно отметить, что представления об идеале – это представления о должном. Выражению в идеале в высказываниях почти всегда сопутствует предикат с семантикой долженствования, предписания: должен, нужно, обязан и проч.: В идеале консультанты R& C должны будут обладать необходимой ИТ-квалификацией в сочетании с глубоким пониманием бизнеса своей вертикали (И. Шеян, ruscorpora); В идеале каждый человек должен иметь свою колодку (А. Рыбаков, ruscorpora); В идеале нужно захотеть периодически отдыхать, причем совершенно осознанно, постаравшись убедить себя в том, что как бы вы ни были одержимы работой и постоянным стремлением к самосовершенствованию в профессиональной сфере, любому работодателю вы, как сотрудник, ценимый и уважаемый за это, нужны прежде всего здоровым (Н. Федорова, ruscorpora). Это сочетание реальности идеала, с одной стороны, и необходимости его достижения – с другой, определяют, по-видимому, специфику обыденных идеалов. Они «житейски» проще, например, религиозных, но именно по причине реальности их достижения соответствие таким идеалам не желается, а требуется. Отвлекаясь от буквального словесного обозначения – сочетания с прилагательным идеальный, в сферу образа «идеальный человек» можно включить такие ипостаси, как человек умный, красивый, святой и т. п. Это идеальные свойства, с одной стороны, присущие не всем, но с другой – в принципе достигаемые. В этом смысле обыденная картина мира догматична: она требует от человека соответствовать идеалам. Как следствие, распространенные в массовой литературе и СМИ советы, как стать идеальным: достичь идеального веса, стать идеальным мужем и проч.

Между тем и житейские идеалы расходятся с действительностью, причем степень расхождения может быть промерена и выражена градуирующими формулами далеко не, совсем не идеальный и т. п.: Хочу заметить – человек я далеко не идеальный, поэтому не тешу себя иллюзиями, что встречу когда-нибудь в своей жизни женщину, которую смогу назвать идеальной женой (С. Ткачева, ruscorpora). Важно, что в образе идеального человека противопоставленными оказываются две разновидности нормы – обычное и идеальное. Именно обычность становится отрицательным полюсом, при положительном полюсе «норма-идеал»: Одним словом, это вовсе не идеальный, а обыкновенный молодой человек, которому свобода как раз чудится не в его собственной жизни, а в той, какою живет, например, Наталья Петровна (А. Эфрос, ruscorpora). Динамичность, полиоценочность образу «нормальный человек» придает внутреннее противоречие между ипостасями.

Итак, образ идеального человека является средоточием ценностных и функциональных оценок, при этом соответствие идеалу в обыденной картине мира практически становится требованием. Оппозиция «идеальный – обычный» – очередная реализация дуальной модели мира, при этом оба полюса этой оппозиции представлены нормативными значениями: аксиологической нормой-идеалом и статистической нормой-типом. Это обстоятельство отличает оппозицию «идеальный – обычный» от других бинарных моделей, формирующих образ «нормальный человек». Заметим, однако, что функцию эталона, ориентира реализуют оба полюса. Обычность обеспечивает спокойное, надежное нахождение в большинстве; идеал задает направление развития.

Законопослушный человек.

Представления о законопослушном человеке соотносятся с правовой картиной мира, которая в меньшей степени зависит от языка, чем все предыдущие. В рамках правовой картины мира нормальный человек – человек, соблюдающий нормы социума, слушающий закон. Несмотря на свою терминологичность, прилагательное законопослушный проникает в обыденную речь и изображающую ее художественную: Конечно, считается, что нормальный, законопослушный гражданин не должен прибегать к бандитским методам самообороны (М. Кастет, ruscorpora); Олег посмотрел на тещу и сказал серьезно: – Ирина Ивановна, вы законопослушный человек. Вы думаете: моя милиция меня бережет (В. Токарева, ruscorpora).

Отвлекаясь от формы, т. е. от прилагательного законопослушный, можно обнаружить значение «соблюдать законы, правила, заповеди и т. п.» у большого числа лексем. Расширение круга языковых единиц позволит увидеть взаимодействие представлений о законопослушном человеке с представлениями о человеке правильном, дисциплинированном, вежливом, послушном, праведном[35] и т. п., т. е. наполнить родовой образ «нормальный человек» новыми смыслами.

2.2.3. Моделирование видового образа нормального человека

В настоящем параграфе исследуется содержание, стоящее за формулой нормальный человек и формирующее соответствующий образ русской языковой картины мира.

Психология и социология располагают не одним определением нормального человека, при этом говорить о постижении его сути вряд ли можно. Одна из тенденций, прослеживающихся в этих толкованиях, – отождествление нормы и статистической середины, например: «Нормальная личность – средняя: адаптировавшаяся и ведущая себя в рамках установленных социальных критериев; целостная личность, в которой все элементы функционируют в координации друг с другом (Я. Щепаньский) (цит. по [24, с. 18]). Представленный в определении статистически-адаптационный подход имеет для нашего исследования несомненную ценность, так как в очередной раз эксплицирует связь феноменов нормы и середины, которая, как это было показано выше, репрезентируется и единицами языка / речи. Между тем этот подход не лишен внутренних противоречий; они вскрываются в следующих замечаниях:

«Когда говорят о “нормальной личности”, то забывают, что соединение двух таких терминов, как “личность” и “индивидуальность”, с одной стороны, и “норма” или “средняя величина”, с другой – грешит внутренним противоречием» [43, с. 268];

«Последовательное применение статистического подхода может обернуться парадоксом – среднестатистически нормальным окажется крайне редкое явление вопреки исходному априорному представлению о среднем, нормальном как о наличном у большинства» (Ю. Гиппенрейтер) (цит. по [24, с. 9]).

Заметим также, что стремящаяся к объективности и безэмоциональности наука в вопросе о нормальном человеке не свободна от оценок, причем далеко не лестных (цит. по [24, с. 9]):

«В тот самый день, когда больше не будет полунормальных людей, цивилизованный мир погибнет не от избытка мудрости, а от избытка посредственности» (К. Кюльбер);

«Нормальный человек – это человек, обладающий аппетитом, порядочный работник, эгоист, рутинер, терпеливый, уважающий всякую власть, домашнее животное» (Ч. Ломброзо).

Таким образом, ставятся под сомнение, во-первых, корректность самой формулы – нормальный человек, а также возможность наполнить ее реальным содержанием, во-вторых, правомерность выведения нормы из массовых показателей. Помимо этого, неоднозначна оценка феномена нормального человека. Представляется, что в обыденной картине мира преодолены трудности, с которыми столкнулась картина мира научная. Широчайшая распространенность прилагательного нормальный в качестве характеристики человека свидетельствует о естественности формулы нормальный человек для носителя языка, об укорененности в языковом сознании последнего соответствующего образа. Что касается соотношения нормы и середины, то, как это было показано выше, «средний человек» – только один из образов, составляющих образ «нормальный человек» в русской языковой картине мира; только в совокупности частные интерпретации, в том числе отдельные оценочные комплексы, формируют обобщающий, глобальный образ.

Естественность для носителей русского языка формулы нормальный человек может быть подтверждена, в частности, результатами лингвистического опроса, в ходе которого 128 участникам (студентам и сотрудникам ОмГПУ в возрасте от 18 до 65 лет) предлагалось дать описание нормального человека (описание эксперимента дано в [178]). Результаты показали высокую стереотипность представлений. Из полученных 100 описаний 30 % реакций соотносится с первым значением слова нормальный: нормальный человек – «соответствующий нормам, меркам, соблюдающий правила», «находящийся в рамках приличного, дозволенного». В данном случае «работает» императивная интерпретация нормы: нормальный человек рассматривается как соответствующий неким правилам, требованиям. При этом нормальный человек осознается как находящийся в подчиненном положении по отношению к правилам, требованиям, нормам, существующим в обществе; его определяющая черта – соответствие всем этим правилам. Психологи характеризуют эту сторону нормального человека следующим образом: «Человек с идеально-нормальной психикой был бы совершенно бесхарактерным, т. е. действовал бы без предвзятости, и внутренние импульсы его деятельности регулировались бы полностью внешними агентами» [43, с. 268]. В представлениях о нормальном человеке, живущем по правилам, наиболее отчетливо отражена сущность нормы как регулятора поведения.

16 % реакций соотносится со вторым значением слова нормальный – «психически здоровый». При этом помимо ответов, в которых содержалось указание на психическое здоровье, были даны ответы с упоминанием как психического, так и физического здоровья. Следовательно, применительно к слову можно говорить о наметившейся тенденции к усложнению значения, применительно к образу – об очередной определяющей черте нормального человека.

Статистическая интерпретация нормы обнаружилась в таких дефинициях: нормальный человек – «не отличающийся от большинства, обычный, стандартный»; таких реакций только 8 %. Очевидно, что эта группа смыслов оказывается аккумулированной в других образах – в образах обычного и среднего человека, здесь же императивная интерпретация нормы составляет ядро, а статистическая – периферию.

В этой части ответы респондентов в целом совпали со сложившейся лексикографической традицией. Другие реакции позволяют уточнить представления о нормальном человеке. Так, вторая по частотности реакция – «адекватный по поведению, по реакциям» (22 %). В таком понимании подчеркивается умение нормального человека реагировать на происходящее вокруг, корректировать поведение с учетом обстоятельств. Он представляется человеком, который умеет приспосабливаться к ситуации, к обстоятельствам; ведет себя предсказуемо и (в то же время или по этой причине) одобряемо.

Следующая группа реакций в совокупности уточняет положительный портрет нормального человека. Известно, что понятия «нормальный человек» и «хороший человек» нередко сближаются. Отмечается, что представления о норме применительно к оценочной деятельности базируются не на абстрактном усредненном уровне, а связываются с положительной величиной: быть нормальным означает фактически быть хорошим: умным добрым, красивым и т. п. [169, с. 195]. По данным эксперимента нормальный человек в целом рисуется хорошим человеком, а именно: воспитанным (8 %), хорошим, без ярких отрицательных качеств (5 %), спокойным, уравновешенным, сдержанным (5 %), одобряемым обществом, умеющим общаться (3 %), имеющим свое мнение, свою картину мира (3 %).

Итак, судя по результатам эксперимента, нормальный человек – это человек, живущий по правилам, поступающий адекватно ситуации, психически и физически здоровый, положительный. Описание можно продолжить еще одной характеристикой – предсказуемый, соответствующий ожиданиям. Контексты, рассмотренные в [179], отсылают к нормам различной степени обобщенности: всеобщим (нормальный человек), гендерным (нормальная женщина), возрастным (нормальный подросток), социальным (нормальный инженер). Все эти нормы базируются на ожиданиях, связанных с той или иной социальной ролью объекта оценки: соответствие ожиданиям становится основанием для характеристики нормальный. Эта черта репрезентируется уже упомянутыми конструкциями: Всякий, каждый, любой нормальный Х делает / сделает (делал бы / сделал бы); Ни один нормальный Х не делает / не сделает (не делал бы / не сделал бы); Если Хнормальный, он делает / сделает; Если бы Х (был нормальным, он делал бы / сделал бы, а также конструкцией никто из нормальных людей не делает / не сделает: Никто из нормальных людей не скажет, что я халтурю (А. Розенбаум, ruscorpora); Сама личность Христа обладает поразительной притягательностью и ни у кого из нормальных людей возражений не вызывает (жур., ruscorpora).

Обратимся к функционированию словосочетания[36] нормальный человек в свободных высказываниях русской речи. Как уже отмечалось, оба компонента этого словосочетания относительно несамостоятельны. Так, человек – антрополексема предельного семантического охвата – нуждается в конкретизации посредством прилагательного, которое в подобных случаях несет основную смысловую нагрузку. Между тем грамматическая несамостоятельность прилагательного и логическая зависимость имени признака от имени предмета делает невозможным изолированное функционирование прилагательного. Таким образом, наблюдается теснейшая грамматическая, семантическая и логическая спаянность компонентов, позволяющая рассматривать словосочетание как отдельную единицу предложения / высказывания. Основная функция словосочетания – номинативная – обогащается в данном случае за счет оценочного шлейфа прилагательного характеризующими нюансами.

Используя дихотомии «внешний человек – внутренний человек» и «целостный человек – частичный человек», сформулируем предварительные характеристики исследуемого словосочетания как средства качественно-оценочного наименования человека. Прилагательное нормальный как прилагательное общей оценки при сочетании с лексемой типа человек, как правило, характеризует образ мыслей, образ жизни, интеллектуальные, моральные качества человека, т. е. преимущественно внутреннего человека. Заметим, однако, что все эти внутренние качества могут иметь внешние проявления, так что противопоставление «внешний – внутренний» не всегда приобретает острую форму. Существительное человек – номинация целостного человека. Таким образом, мы вправе ожидать, что типичное употребление словосочетания нормальный человек – характеристика целостного внутреннего человека по совокупности особенностей его образа жизни, поведения и т. п. В рамках этого общего направления в высказываниях представлены различные грамматикализованные (стоящие за определенными падежными формами) интерпретации нормального человека.

Субъектная интерпретация представлена прежде всего начальной формой словосочетания, входящей в качестве тематического компонента в семантико-синтаксические модели «нормальный человек делает» (Всякий нормальный человек реагировал однозначно (Д. Донцова, ruscorpora)) и «нормальный человек каков» (Нормальный человек

– это умный человек (жур., НФ). Анализ образующего рему предиката выявляет случаи употребления словосочетания нормальный человек как средства наименования-характеристики

а) внутреннего человека: Любой нормальный человек бессознательно надеялся на удачу (Н. Воронель);

б) внешнего проявления внутренних качеств: Нормальные люди мне или перезвонили, или написали в ответ, но как-то свои эмоции, сочувствие выразили (Интернет-форум). По нашим наблюдениям, преобладают именно поведенческие, характеризующие внутренние качества нормального человека через их внешнее проявление, предикаты;

в) внешнего человека: Нормальный человек не может выглядеть как фотография из модного журнала (А. Берсенева, ruscorpora).

В целом нормальный человек предстает реальным или возможным субъектом широкого круга действий, обнаруживающих особенности его личности. Сходные смыслы характерны для выделительной модели «кто (никто) из нормальных людей делает»: Кто из нормальных людей сейчас рожает? Никто (В. Громов, ruscorpora).

Субъектные смыслы реализуются также и в некоторых других моделях. Так, в модели «делать с нормальным человеком» последний предстает субъектом совместного действия. Глаголы, управляющие формой творительного падежа, в данном случае относятся к двум основным группам: бытия (С нормальными людьми он не уживался (К. Сурикова, ruscorpora)) и вербального общения (После поцелуя с Бессарабским можно было разговаривать, как с нормальным человеком (В. Аксенов, ruscorpora)). Тематика глаголов косвенно поддерживает статус оценки внутреннего человека.

В модели «для нормального человека что каково» переплетаются субъектные (человек – субъект оценки) и объектные (человек – объект оценки) значения. В целом высказывания, включающие эту модель, представляют оценочно-параметрическую интерпретацию нормального человека: явления, вовлекаемые в мир человека, оцениваются как хорошие / плохие для него, соразмерные / несоразмерные ему. Для нормального человека на острове сложно все – сложно не мыться, не есть (жур., ruscorpora); Для нормального человека, оступившегося по недомыслию, сам арест и суд – уже потрясение (А. Кучерена, ruscorpora). По сути, в таких случаях осуществляется соотнесение с ситуативными нормами [9, с. 70]: характеристики объекта признаются соответствующими / не соответствующими требованиям, предъявляемым ситуацией, участником которой является нормальный человек. Как уже отмечалось, «промеренными могут оказаться параметры объекта» (Хотя для нормального человека и этого много (С. Таранов, ruscorpora) или его аксиология (В основном писали с радостью и симпатией к патриарху – иногда, как мне казалось, чересчур экзальтированной, неприятной для нормального человека так же, как и любое вибрирующее на грани истерики чувство (В. Рыбаков, ruscorpora)). Заметим, что параметрические и аксиологические смыслы регулярно перекрещиваются; так, применительно к русскому языку неоднократно говорилось о пересечении сем «хороший» и «большой» [131, с. 242], ср.: «Двенадцать стульев» никак не меньше для нормального человека, чем «Анна Каренина», а «Мастер и Маргарита» – чем «Война и мир» (М. Жванеций, ruscorpora). В нашем материале в основном представлены случаи несоответствия норме; в этой связи показательны выражения для нормального человека немыслимо, необъяснимо, неестественно, противоестественно и т. п. Противоположная ситуация оформляется посредством дублирования прилагательного: В психологии Поликарпова, человека, воспитанного и воспитывавшего других во времена железного занавеса, такая, нормальная для нормального человека, поездка была непредставимой (Е. Евтушенко, ruscorpora).

Характеризующая интерпретация представлена моделями «Х – нормальный человек», в которой словосочетание как предикат входит в рему. Построенные по этой модели высказывания выносят вердикт: Либо ты собака, сволочь, либо – нормальный человек (П. Меньших, ruscorpora); Если лейтенант – нормальный человек, то и во взводе все хорошо (В. Казанкин, ruscorpora). Предикат имеет понятийную референцию, благодаря которой устанавливается соотношение между характеризуемым объектом (синтаксическим субъектом) и классом нормальных людей, мыслимых в аспекте их внутренних качеств.

В модели предиката, включающего связочный глагол со значением становления, изменения и т. п. и форму творительного падежа словосочетания нормальный человек, отражается динамичный характер этого статуса: Именно благодаря ему (мужу. – Н. Ф.) я не спилась, не попала в сумасшедший дом, продолжала работать и осталась нормальным человеком (В. Токарева, ruscorpora); Вернуться в школу, куда-нибудь в уютный уголок, стать нормальным человеком, как вот эти, что сидят на лавочках (В. Дудинцев, ruscorpora). Нормальным человеком, таким образом, можно не только быть, но и стать, остаться или перестать быть. Связочные глаголы также репрезентируют субъективность оценок (ср., с одной стороны, считать, признать нормальным человеком, с другой – чувствовать себя таковым), их неочевидность (оказаться нормальным человеком – в пресуппозиции предположение о несоответствии норме). Подчеркивается и визуально воспринимаемый характер нормальности (выглядеть, казаться нормальным человеком). В таком случае, однако, заметна относительность оценки: кажущийся нормальным не обязательно является таковым по своим внутренним качествам; внешнее и внутреннее могут оказаться в противоречии друг с другом: Пора было расставаться с пансионатом, и тут-то оказалось, что Кустов не желает жить в двадцатом веке: во рту его будто перекатывалась горячая картофелина, речь стала невнятной, уши будто заложены комками ваты, – он почти не слышал, говорил с трудом, пришлось прикрикнуть, побуждая его двигаться, ходить, казаться нормальным человеком (А. Азольский, ruscorpora). Та же идея выражается словосочетанием принять за нормального человека.

Превратительная интерпретация «из нормального человека» / «в нормального человека» рисует нормального человека начальным или конечным этапом метаморфозы. В нем, судя по демонстрируемым отрывкам, из нормального человека / неудачника на свет божий «вылазит» монстр-бодибилдер Халк, вытворяющий черт знает что (А. Каменецкий, ruscorpora); Из трудоголика, субъекта, которому работа заменяла наркотик, он превращался постепенно в нормального человека (Э. Рязанов, ruscorpora). Во втором случае речь идет об эволюции, в которой нормальный человек – заключительный положительный этап, ср.: Ученые думают, что снежный человек – это первобытный человек, не сумел развиться в нормального человека (В. Постников, ruscorpora). Первое высказывание с учетом контекстных нюансов также, по-видимому, рисует эволюционный процесс, но такой, в котором норма – негативное начало. Таким образом, нормальный человек – начало и конец метаморфозы, причем распределение оценочных знаков между этапами ситуативно. Приведем также несколько незначительно грамматически отличающихся от рассмотренных выражений, объединенных идеей превращения: сделать нормального человека из кого-то, превратить нормального человека в кого-то, сделать нормального человека кем-то и т. п.

Модель «делать нормального человека» через значение входящего в нее переходного глагола представляет возможные действия, для которых нормальный человек – объект. Замечено, что глаголов, обозначающих такое действие, объектом которого не может быть человек, весьма незначительное количество [138, с. 225]. В связи с этим лексическое наполнение модели «делать нормального человека» разнообразно: в нее могут входить глаголы восприятия, воздействия, социального взаимодействия, создания, деструкции и т. п. Между тем все это многообразие может быть обобщено через использование дихотомии «внешний человек – внутренний человек». Как мы и предположили на начальном этапе исследования, характеристика нормальный человек тяготеет к описанию человека внутреннего. Как следствие, большинство глаголов в рассматриваемой модели называют действия, направленные на человека в аспекте его моральных, интеллектуальных, эмоциональных качеств: Нормального человека трудно убедить, что эти люди любят что-нибудь, кого-нибудь (А. Найман, ruscorpora); Что во всей этой чепухе, которую я теперь вижу, может искусить нормального человека, побудить его совершить страшных грех (А. Чехов, ruscorpora). В подавляющем большинстве случаев объектом является не человек как тело, но человек как личность.

Пространственная интерпретация репрезентирована в моделях «в нормальном человеке», «в нормального человека», которые представляют нормального человека вместилищем неких объектов[37]. По образному замечанию М. П. Одинцовой, внутренний мир человека – это внутренняя Вселенная, населенная различными обитателями [117]. Эти обитатели в нормальном человеке живут (Жажда красоты живет в нормальном человеке, увлекая его в мир прекрасного (Н. Шпанов, ruscorpora)); их туда можно поместить (Природа такую программу заложила в нормальных людей потому, что нравственная тупость и трусливость угрожают поступательному развитию сознательной материи, то есть самой эволюции человечества (В. Конецкий, ruscorpora)).

Пространственные смыслы пересекаются со смыслами обладания; взаимодействие интерпретаций реализовано в модели «у нормального человека»[38]. В таком случае очерчивается мир человека (внешний или внутренний), в котором нечто существует, появляется, исчезает, активно действует и проч. По нашим наблюдениям, сферой бытования / действия, как правило, становится не внешний мир нормального человека, а он сам как физическая и психическая личность. При апелляции к физической личности осуществляется пространственно-анатомическая интерпретация нормального человека, в соответствии с которой он выступает вместилищем материальных органов и предметов: Когда у нормального человека в ноге осколки от бомбы, он начнет бегать? (Э. Шим, ruscorpora); У тебя печень раза в три больше, чем у нормального человека (Д. Липскеров, ruscorpora). Однако подобное физиологическое пространство рисуется не часто – в большинстве случаев модель «у нормального человека» репрезентирует нематериального внутреннего человека, который имеет чувства, эмоции, представления, понятия и т. п.: У каждого нормального человека есть понятие о святости, здоровое чувство неприкосновенности сакральных символов (Я. Амелина, ruscorpora). Заметим, что внутреннее пространство динамично: как реакция на происходящее вокруг происходит смена оценок, интересов, эмоций. Показательно, что наряду с предикатами существования, активно употребляются и предикаты действия: Да и у в целом нормального человека «под градусом» могут выскочить на поверхность такие стороны психики, о которых ни он сам, ни окружающие его люди не подозревают (из жур., ruscorpora).

Выявленные модели представляют различные интерпретации нормального человека: субъектную, объектную, превратительную, пространственную, оценочно-параметрическую, характеризующую. Во всех случаях в фокусе внимания – нормальный человек в аспекте его внутренних качеств, нормальный человек, понимаемый не физиологически (хотя единичные случаи встречаются), но психологически. По справедливому замечанию А. Д. Шмелева, «важно не то, что утверждают носители языка, а то, что они считают само собой разумеющимся, не видя необходимости специально останавливать на этом внимание» [192, с. 296]. Рассмотренные модели с грамматикализованными репрезентациями нормального человека – пример именно последнего. Между тем специальные высказывания о сущности нормального человека также представляют интерес для исследования. Они по крайней мере свидетельствуют об осознании носителем языка этой ипостаси человека, о направлениях ее осмысления. Приведем несколько примеров такого специального осмысления.

Выше многократно отмечалось, что нормальный человек – это в большинстве случаев внутренний человек. Между тем норма – одно из важнейших понятий в медицине, которая предлагает свой образ нормального человека. В этой связи примечателен научно-популярный проект журнала «Cosmopolitan», реализованный в нескольких выпусках за 2009 г. и ориентированный на знакомство читательниц с физически, физиологически нормальным человеком. Преамбула проекта такова: Все мы разные, но наши тела устроены очень похоже. Что для тела нормально, а что нет, узнай из нашей статистики. Мы видим здесь и упомянутый в начале очерка статистически-адаптационный подход, который применяется не психологически (к человеку-личности), а физически (к человеку-телу). Популяризация науки в данном случае приводит к появлению в наивной анатомии новых представлений (напомним, что по данным опроса нормальный человек – это и человек физически здоровый). В целом, если обращаться только к текстам основных статей проекта, было бы нецелесообразно рассматривать его как реализацию обыденных представлений. Иное дело – комментарии читательниц в рубрике «Кому это нужно – быть нормальной?! Я люблю.». Позицию объекта любви замещают в высказываниях наименования таких частей тел, которые не соответствуют норме: свой нос с горбинкой; свой не слишком плоский живот. Он выглядит естественней, чем «кубики» манекенщиц; свои длинные пальцы. Они изящны, и на них отлично смотрятся кольца и т. п. Таким образом, нормальный человек осмысляется в обыденной картине мира и физиологически, при этом, как во всех прочих случаях, наличествуют представления об антинорме и ее соотношении с нормой.

Второй пример осмысления сущности нормального человека представляет Интернет. Среди разнообразных тем, обсуждаемых на Интернет-форумах, была и такая: Что для вас нормальный человек?[39] Приведем два комплекса признаков нормального человека, предложенных участниками:

Комплекс 1

1) жить чувствами, умея их контролировать;

2) иметь разум как целостное понимание всего происходящего;

3) контролировать свое тело.

Комплекс 2

1) здоровье (быть здоровым, стремиться сохранить здоровье, заботиться о здоровье окружающих);

2) сексуальность (харизма, обаяние);

3) чувствительность (не толстокожесть, но и не ранимость);

4) умение слышать, чувствовать других, сострадать, доброжелательность;

5) стремление к духовности и гармонии с миром;

6) стремление к справедливости;

7) сила духа, сила воли;

8) смелость (но не безрассудная);

9) высокий всесторонний интеллект;

10) стремление к саморазвитию;

11) ответственность за свои слова и поступки.

Заметно, что представленные комплексы, разные по объему, не противоречат друг другу, однако имеют одно существенное отличие. Первый набор признаков, организованный по принципу «чувство – разум – тело», практически замыкается на самом человеке, оставляя в стороне характеристики взаимодействия нормального человека с миром и другими людьми. Второй комплекс, включающий разнообразные обращенные во вне качества, лишен этого недостатка. В целом же в обоих случаях образ нормального человека оказывается позитивным. В первом случае примечательно обращение к понятию «контроль», во втором – вводимые через отрицания полюсов ограничения.

Кроме таких систематизирующих ответов, были и отдельные реплики, которые в принципе так или иначе отражают распространенные представления о норме. Например:

• указывается на невозможность среднего человека, чья срединность носит системный характер: Если считать нормальным среднее, то это моральный урод (средний рост, вес, зарплата, интересы, ум, сила, мысли). Аналогичный аргумент приводили противники концепции Л. А. Кетле: подобный человек в принципе не может существовать, как не может существовать ни одна система, в которой все части получают среднее значение [60, с. 22];

• указывается на осознание нормы через аномалию и на диффузность границ между ними: А кто от нормы сильно отличается, т. е. далеко от среднего, того сразу видно; Выделяющаяся абсолютная нормальность – это уже и есть ненормальность;

указывается на определение нормы через понятие границы и на субъективность границ: И все люди нормальны, просто все относительно в свою меру и в рамках восприятия каждого индивидуума; У каждого своя рамка определения нормальности;

указывается на относительность нормы: Он будет нормальным только для определенной группы людей, имеющей общие критерии по нормальности. Для другой же группы он будет психом, извращенцем и т. д.;

указывается преходящий характер нормы: Нормального человека сложно описать потому, что норма зависит от принятой в обществе морали, а она меняется с течением времени, причем часто довольно быстро; Оказывается, что нормальные люди куда как менее консервативны, чем различные субкультуры;

и т. д.

В целом несовершенная форма выражения мыслей не мешает осознать распространенность представлений о норме, близость обыденных представлений к научным и художественным во всей их совокупной сложности.

В Интернете также размещены «Всеобщая декларация прав нормального человека» (автор Г. Кузнецов)[40] и «11 причин нормальному человеку не быть рокером»[41]. Смеховой характер обоих текстов обеспечивается парадоксальным использованием понятия норма. Сравним:

Нормальные люди за пределами своей семьи не подвергают других нормальных людей пыткам, жестокому, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению, а также наказаниям. Они с чувством глубокого удовлетворения наблюдают за тем, как это делает начальство (статья 4 декларации);

Нормальный человек не может быть рокером, поскольку рокеры не знают, не уважают жизненных правил, являются лохами и чертями, кидают друг друга, нормальный же человек живет по понятиям (причина 4).

Несмотря на все парадоксы, и эти тексты построены на динамике взаимодействия нормы и антинормы, определяющих специфику друг друга.

Приведем также примеры философско-художественного осмысления сущности нормального человека.

1. Положительная оценка.

Нормальный человек – это тот, у кого нет перекосов в жизни, кто не озабочен до фанатизма политическими проблемами, кто хочет жить в этой стране и задумываться о жизни (из жур., НФ);

Нормальный человек говорит: душа болит, больно глазам, глаза б мои не смотрели, т. е. страдает. Умный человек не может думать иначе. А нормальный человек это умный человек (из жур., НФ).

2. Негативная оценка.

Как ужасна участь обыденного, совершенно нормального человека: его жизнь разрешается словарем понятливых слов, обиходом чрезвычайно ясных поступков; те поступки влекут его в даль безбрежную, как суденышко, оснащенное и словами, и жестами, выразимыми – вполне; если же суденышко-то невзначай налетит на подводную скалу житейской невнятности, то суденышко, налетев на скалу, разбивается, и мгновенно тонет простодушный пловец (А. Белый, ruscorpora).

3. Обратимость нормы и антинормы.

Тут я начал задумываться о том, что мы, вероятно, все сошли с ума. Собственно, что есть ненормальный человек? Человек, который живет в соответствии с какими-то собственными представлениями о морали, о «хорошо» и «плохо» (жур., ruscorpora);

Так возникает у Чехова парадоксальная, хотя и не новая ситуация: «ненормальный» Коврин в действительности – человек в подлинном смысле слова, а его беспокойная, насыщенная и радостная жизнь – норма человеческого существования, в то время как «нормальные» люди с их будничными устремлениями – это аномалия (Ф. Раскольников, ruscorpora).

В завершение о втором члене оппозиции – ненормальном человеке. Опрос, результаты которого обсуждались выше, показал, что понимание нормального как психически здорового – лишь одна из возможностей определения нормального человека. Многочисленные высказывания, представляющие внутреннего нормального человека, также лишь изредка сводили последнего к психическому здоровью – в большей степени осмыслялся моральный облик, душевные устремления, поведение и т. п. Специфика нормы вообще заключается в теснейшем взаимодействии с антинормой, значит, речь о нормальном человеке невозможна без обращения к представлениям о человеке ненормальном. Если он назван именно так – ненормальный человек – то в большинстве случаев речь идет о состоянии психики: Какому ненормальному человеку удастся поместить в головке теорию вероятностей? (Г. Щербакова, ruscorpora); А ненормальный человек – страдает ли он манией величия или манией преследования, или какой-либо другой манией – всегда мономан, всегда одержим одной идеей и утратил естественное чувство разнообразия и полноты бытия (С. Франк, ruscorpora). Однако человек, не соответствующий тем или иным нормам, может быть обозначен далеко не только как ненормальный человек. Фонд номинаций ненормального принципиально отличается от фонда номинаций нормы. Неоднократно отмечалась закономерность, действующая в естественных языках: норма имеет слабый выход в лексику, чем объясняется немногочисленность и однообразие ее наименований, антинорма осмысляется и разнообразно номинируется. Так, в русском языке «ряд словообразовательных моделей имеет тенденцию функционировать в сфере обозначений лиц по ненормативному, нежелательному, чрезмерному или регулярно практикуемому действию» [9, с. 82]: болтун, молчун, лентяй, ломака, трудяга, хитрюга, выпивоха и т. п. Наименования не-нормы – это не номинации «на все случаи жизни», это, напротив, специализированные обозначения различных аномалий. Что касается представлений о ненормальном человеке, стоящих за всеми этими номинациями, то они столь же разнообразны. При этом прослеживается (и это отчетливо видно по уже приведенным высказываниям) постоянная апелляция двух компонентов оппозиции друг к другу. Норма служит фоном для не-нормы, но и последняя позволяет узнать норму. Кроме того, эта оппозиция динамична, и полюса могут изменить свой статус и оценку на противоположные.

Итак, содержание представлений о норме культурно-значимо. Образ нормального человека в русской языковой картине мира может быть представлен как видовой и родовой. В первом случае комплекс национально-культурных ассоциаций, приобретая языковые репрезентации, отражает представления о внутреннем нормальном человеке. Во втором – важно взаимодействие между ипостасями обычного, среднего, типичного и т. п. человека, образующими в комплексе обобщающий образ «нормальный человек».

Обычный человек – воплощение привычности и предсказуемости.

Сформированный наивной статистикой образ среднего человека характеризуется усредненным проявлением качеств.

Образ типичного человека сочетает предсказуемость обычного человека и массовость среднего.

Идеальный человек является средоточием аксиологических смыслов.

Законопослушный человек соблюдает нормы-правила, являясь нормативной личностью в социологическом понимании.

Все эти ипостаси образа человека своеобразно отражают дуальную модель мира, в соответствии с которой наибольшее значение имеют полярные проявления признака. Норма и аномалия, нормальный и аномальный человек образуют поля семантического пространства, противопоставленные и по значениям, и по оценкам. Важно то, что все эти образы обладают внутренней динамикой, закрепленными ассоциативно-оценочными смыслами.

Выводы по главе II

Норма, на наш взгляд, является культурно-значимым и культурно-специфическим явлением лингвокультуры.

Определение роли нормы в лингвокультуре подтвердило выдвинутое в главе I предположение об изоморфности норм различных типов. На примере норм речевого этикета и жанровых норм мы убедились в верности наблюдений о функциях нормы в культуре.

Основная функция – регулятивная – делает норму для культуры вообще и для лингвокультуры в частности неким каноном, с опорой на который осуществляется деятельность человека. Так, нормы речевого этикета задают образцы корректного поведения; жанровые нормы – каноны построения текста. Предлагая канон, норма становится и основанием оценки: критерий соответствия / несоответствия норме – один из важнейших в социуме. При этом нарушение нормы, с одной стороны, нормой же обусловлено, а с другой – на фоне нормы приобретает особую ценность. В сфере культуры нарушение нормы – это именно антинорма, задающая свои образцы и стандарты, это также проявление личностного начала.

Другим важным результатом этой части исследования стало подтверждение версии о континуальности нормативных / ненормативных явлений. При этом, как и в случае с социальными нормами, наблюдается значительное разнообразие аномальных проявлений, противопоставленное единообразному нормативному.

Кроме того, на уровне лингвокультуры было обнаружено отношение «норма – не-норма = фон – фигура». Находясь в пресуппозиции, норма становится фоном, на котором видны малейшие отклонения, как те, которые впоследствии культивируются (становятся новой нормой), так и те, которые социокультурное сообщество порицает. Закономерности отношения нормы и не-нормы: фоновый характер нормы, заметность аномалий и проч. – нашли свое отражение и в оппозиции образов «нормальный человек – ненормальный человек».

Глава III Нормы в пространстве языка

Как и другие гуманитарные науки, лингвистика охотно оперирует термином норма, что, однако, также не свидетельствует о существовании единой концепции нормы. В действительности термин-понятие норма используется в лингвистике весьма противоречиво. Снятие существующих противоречий может быть, по-видимому, осуществлено различными способами, один из которых мы и предлагаем.

3.1. Социальные и когнитивные языковые нормы

3.1.1. Понятие нормы в лингвистике

Активное использование термина норма в лингвистических исследованиях обусловлено значимостью для языка / речи критерия «нормативно – ненормативно». С одной стороны, языковая система является источником норм, особой «нормативной системой» (Ф. де Соссюр), нормативной идеологией (см. об этом [114, с. 550–555]). В процессе усвоения языка последний выступает для человека «некоторой внешней нормой, к которой он должен приноравливаться» [121, с. 21]. С другой стороны, нормы поддерживают равновесное состояние системы языка, а речь является объектом нормативных оценок.

Как и для других гуманитарных наук, для лингвистики характерно использование термина норма применительно к широкому кругу явлений. Наиболее отчетливо противопоставлено два способа употребления.

Во-первых, норма изучается в рамках культурно-речевого подхода, где понимается как наиболее пригодные, правильные и предпочитаемые для обслуживания общества средства языка (С. И. Ожегов, Г. О. Винокур, Р. И. Аванесов, Б. Н. Головин, Л. И. Скворцов, Б. С. Шварцкопф, Н. Н. Семенюк, К. С. Горбачевич, Е. Н. Ширяев и др.). Примыкают к культурно-речевому подходу исследования, направленные на установление соотношения «система – норма» (Э. Косериу, Л. Ельмслев, А. А. Леонтьев и др.). Норма в этой оппозиции представляет собой совокупность реализованных возможностей языковой системы, причем конфликт системы и нормы относится к числу факторов развития языка. Для современных исследований, оперирующих дихотомией «система – норма» (Г. Г. Хазагеров, Э. Г. Куликова), характерно сближение лингвистики и синергетики и, как следствие, понимание нормы как механизма, стабилизирующего систему.

Во-вторых, термин норма используется в семантических исследованиях, при этом, с одной стороны, семантический элемент «норма» считается в метаязыке семантики принципиально неопределяемым (Ю. Д. Апресян, Е. В. Урысон), а с другой – регулярно употребляемым при описании как значений отдельных слов и разрядов слов (А. Н. Шрамм, Н. Д. Арутюнова, Е. В. Урысон, Г. И. Кустова), так и семантических категорий. Так, норма рассматривается как один из компонентов, формирующих категории градуальности (Ю. Л. Воротников, С. М. Колесникова), интенсивности (И. И. Туранский, Е. В. Бельская), оценки (Е. М. Вольф, Т. В. Маркелова, Н. Д. Арутюнова). Обобщая характеристики нормы, можно утверждать, что в рамках семантического подхода норма понимается как коллективно-субъективное представление о признаковых характеристиках стереотипа оцениваемого объекта, с которым соотносится реальный признак воспринимаемого предмета.

Учитывая существенные различия двух пониманий нормы, предлагаем терминологическое решение, которое позволило бы и указать на общность явлений (в частности, на общность функций), и противопоставить их друг другу. На наш взгляд, нормы, исследуемые в рамках культурно-речевого подхода, можно было бы назвать социальными языковыми нормами, подчеркнув определением социальный их изоморфность другим социальным нормам. Нормы, к которым обращаются в семантических исследованиях, можно квалифицировать как когнитивные языковые нормы, определение когнитивный акцентирует внимание на том, что эти нормы – результат осмысления, познания мира.

Социальные языковые нормы – это традиционно понимаемые нормы литературного языка, являющиеся по природе одной из разновидностей социальных норм.

Когнитивные языковые нормы – это отображенные в семантике языка представления о нормальных (=обычных, правильных, распространенных) проявлениях тех или иных объектов.

Если прилагательные социальный и когнитивный противопоставляют обозначаемые ими явления друг другу, то существительное норма подчеркивает общность последних. По нашему мнению, для социальных и когнитивных языковых норм характерен тот комплекс функций, который характерен для норм вообще.

Регулятивная функция рекомендует носителю языка, что и как ему следует сказать. Применительно к когнитивным нормам такой регулирующей силой можно назвать семантику языка: «языковое сознание поворачивает отражательный процесс языковых элементов в сторону управления поведением» [52, с. 25], а критерием нормативности – соответствие выбранной единицы обозначаемому, знаниям о нем. В случае с социальными языковыми нормами регулирующим фактором являются культурные традиции употребления языка: ортологическая, стилистическая, жанровая и т. п.

Создавая модель речевой деятельности, Г. В. Ейгер видит основой регулятивных процессов чувство языка, под которым понимается сумма знаний о языке, полученная в результате бессознательного обобщения многочисленных актов речи, функционирующая в виде языковых представлений индивида и регулирующая правильность речи [52, с. 11]. В целом соглашаясь с подобной версией, мы предлагаем внести уточнение: чувство языка базируется не только на знаниях о языке, к которым относятся и знания об употреблении языка, но и на знаниях о мире, воплощенных в языке (в терминологии Е. С. Кубряковой на знаниях языковых и объектных [83, с. 10]). Так как, по сути, знания о языке

– составная часть знаний о мире, в исследованиях регуляции речевой деятельности не следует игнорировать один из этих видов когниций. С одной стороны, на человека через семантику языка воздействует весь колоссальный жизненный опыт предшествующих поколений. Таким образом действуют когнитивные языковые нормы. С другой стороны, традиции употребления языка составляют содержание социальных языковых норм.

Обратной стороной регулятивной функции является функция оценочная: метаязыковая рефлексия носителя языка позволяет ему оценить любое свое или чужое высказывание как нормативное или ненормативное и в когнитивном, и в социальном аспекте. Оценочный механизм действует в структуре речевой деятельности и формирует как у говорящего, так и у слушающего представление о правильности, уместности, адекватности речевой единицы. Для обозначения этого механизма Г. В. Ейгер предлагает термин механизм контроля языковой правильности, который обозначает механизм сличения и оценки соответствия значения и/или формы языковой структуры эталону в языковой памяти индивида и замыслу в целом [52, с. 10]. Выше мы подчеркивали, что нормы, с одной стороны, являются регуляторами, внешними по отношению к системе, но с другой – будучи усвоенными и освоенными, составляют личный опыт человека и становятся регуляторами внутренними. Эта двойственность объясняет, на наш взгляд, тот факт, что человек лишь частично осознает норму: упомянутое сличение с эталоном в большом числе случаев проходит на бессознательном уровне. Частичная осознанность, как следствие, характерна и для аномалий. Заметим, что соотношение осознанного и неосознанного различает социальные (осознаны в большей степени) и когнитивные (осознаны в меньшей степени) нормы. Так, любой носитель языка знает, что правила употребления единиц языка существуют (норма «работает» как внешний регулятор), но, не зная конкретного правила, не заметит и его нарушения в собственной или чужой речи. Существование когнитивных норм, действующих как внутренний регулятор, не является очевидным, однако их нарушение сразу бросается в глаза из-за конфликта речевой единицы и познавательного опыта носителя языка.

Унифицирующая функция когнитивных норм реализуется через сведение многообразия вариантов к наивной категории-инварианту, к которой могут быть отнесены объекты, не только обладающие сходством, но и различающиеся. В языке категориальный инвариант закреплен в значении языковой единицы, позволяющем использовать ее для обозначения широкого круга объектов. Категоризация действительности отражает познавательный опыт как отдельного носителя языка, так и всей лингвокультурной общности, а также человечества в целом. Унифицирующая функция социальных языковых норм проявляется в сведении многообразия способов употребления языковой единицы к одному эталонному варианту. Заметим, что применительно к социокультурным нормам речь, в сущности, идет не об инварианте, а именно о варианте, признаваемом эталоном. Принципиальное различие заключается в том, что эталонный вариант, в отличие от нематериального инварианта, действительно существует[42]. Закрепление за одним из вариантов статуса эталона является результатом осмысления языковой традиции.

Селективная функция когнитивных языковых норм заключается в том, что выбор основывается на соответствии языковой единицы вне-языковой ситуации, а также познавательному опыту членов коммуникации и этнокультурной общности в целом[43]. Социальные языковые нормы закрепляют один из вариантов как социально одобряемый.

Наконец, стабилизирующая функция проявляется в том, что языковые нормы поддерживают равновесие системы языка, характер которого, по Э. Косериу, таков: это, с одной стороны, «внутреннее равновесие между комбинаторными и дистрибутивными вариантами и между различными системными изофункциональными средствами, а с другой – внешнее (социальное и территориальное) равновесие между различными реализациями, допускаемыми системой» [77, с. 174]. Заметим, что это определение может быть вполне успешно применено как к социальным языковым нормам, так и к когнитивным.

Итак, общность функций объединяет исследуемые социальные и когнитивные явления, в связи с чем и те, и другие могут быть охарактеризованы как нормы.

Далее мы рассмотрим особенности социальных языковых норм, раскрывающиеся в сравнении с другими социальными нормами, и охарактеризуем когнитивные языковые нормы через понятие категории.

3.1.2. Языковая норма как социальный феномен

Нормы литературного языка[44], представляющие собой традиционные и одобряемые обществом реализации возможностей системы, могут быть рассмотрены в ряду норм социальных. Признание этого факта не является новым для лингвистики (так, авторы монографии «Основы теории речевой деятельности» [121], указывая на принципиальное сходство норм поведенческих и языковых, предлагали определять последние через понятия конвенциональной роли и социальных экспектаций), однако систематическое описание языковой нормы в этом аспекте до сих пор не было предпринято. Разумеется, перенос на лингвистическую почву достижений социологии не может осуществляться буквально, однако социальный характер норм языка позволяет делать обобщения.

Как и другие социальные нормы, нормы языковые:

а) имеют своим источником традицию.

В социальном опыте носителей языка складывается традиция употребления тех или иных языковых средств, которая становится предпосылкой формирования нормы – «совокупности наиболее устойчивых традиционных (курсив мой. – Н. Ф.) реализаций языковой системы, отобранных закрепленных в процессе общественной коммуникации» [149, с. 337]. Как указывал еще Ф. де Соссюр, традиционность – один из важнейших признаков языкового знака: «Именно потому, что знак произволен, он не знает иного закона, кроме закона традиции, и только потому он может быть произвольным, что опирается на традицию». Исторический характер языка, «солидарность с прошлым давит на свободу выбора» (цит. по [114, с. 550]). В современном языкознании под языковой традицией (иначе – сохраняемостью нормативных явлений в истории языка) понимают адекватность усвоения языковых явлений новым поколением носителей языка [89, с. 83].

б) порождают систему запретов.

В общенародном языке, его нелитературных разновидностях почти всегда, а в литературном языке регулярно норма имеет запрещающий характер. «Так не говорят», «нельзя», «не следует», «не рекомендуется» – часть вариантов, вполне соответствующих системе, запрещена нормой, словно табуирована;

в) конкретизируются в понятиях правила, предписания, порядка, образца.

Своеобразное понятийное поле языковой нормы можно представить, работая с классическими определениями феномена[45]. В толкованиях обнаруживаются частные понятия поля нормы: правило, регламент, традиция, порядок, образец, установление, социальное одобрение и др. В рамках так называемого культурно-речевого подхода сущность нормы усматривается именно в предписании, следование которому социально одобряемо;

г) социально и семиотически закрепляются в культуре, причем в процессе становления и развития нормы происходит смена таких этапов, как хабитуализация (установление привычки) и кодификация (семиотическое закрепление нормы).

Нормализационные процессы, подчеркивается в монографии «Общее языкознание», представляют собой единство стихийного отбора и сознательной кодификации явлений, включаемых в норму [114, с. 574]. Результат стихийного отбора запечатлен в речевых привычках социума. В данном случае мы имеем дело с социально закрепленными нормами-схемами, встроенными в речевую деятельность носителей языка. Сознательная кодификация нормы осуществляется через ее семиотическое закрепление в специальных источниках: словарях, справочниках, хрестоматиях, эталонных текстах и др. «История литературной нормы – это история языковой традиции, действующей в рамках структурных возможностей языковой системы и опирающейся, вместе с тем, на процессы сознательного регулирования отдельных способов и форм традиционной реализации языка» [114, с. 580];

д) развиваются в связи с историей принявшего их социума.

Так, центры общественной жизни государства, как правило, являются и центрами формирования языковых норм; историческое взаимодействие территорий, межэтнические контакты могут явиться фактором, определяющим специфику нормы; некие слои населения выступают как эталонные носители нормы; смена идеологии, государственного строя (например, от демократии к тоталитаризму или наоборот) влечет за собой изменение нормы; социальные катаклизмы изменяют круг носителей нормы и т. д. Таким образом, рассмотрение языковой нормы в связи с историей социума правомерно и продуктивно;

е) могут стать отклонением от нормы.

Частноисторический аспект развития нормы, представленный историей отдельных норм, как и для прочих норм, для норм языка характеризуется изменением отношения «норма – не-норма». «Норма как динамический процесс есть выбор инварианта из многих вариантов, выработанных системой в ее развитии» [72, с. 8]. Любой учебник по культуре речи содержит многочисленные показательные примеры смены нормативного статуса явлений: из «запрещено» через «допустимо» в «рекомендуется» и наоборот;

ж) имеют в своей структуре такие компоненты, как императив и диспозиция, соотношение которых определяет жесткость нормы.

Языковая норма с доминирующим императивным компонентом действует как непреложное правило, маркируя один вариант, предложенный системой, как единственно правильный, другие – как безусловно неправильные. Норма с выраженным диспозитивным компонентом позволяет выбирать из нескольких допустимых вариантов, при этом сферы нормирования различаются по степени жесткости действующих норм (ср., например, орфографические, пунктуационные нормы, с одной стороны, и лексические – с другой). Заметим также, что поле нормы градуируется: «норма определяет не только внешние границы литературного языка, но и устанавливает разного рода градации внутри правильных нормативных реализаций» [114, с. 569]. Такое положение дел находится в полном соответствии с тезисом о норме как

о границах, задающих диапазон допустимых отклонений;

з) регулируют деятельность человека.

Регулятивная функция связана с предписывающим характером нормы, которая устанавливает правила употребления языковых единиц, регулирует это употребление. Регулирующий характер позволяет языковым нормам формировать ожидания участников коммуникации. Так, от носителя литературного языка ожидают хотя бы относительно правильной речи, а формы типа ложит, текет и подобные обманывают ожидания. Подобные нарушения могут повлечь за собой негативные для говорящего социальные последствия. Разумеется, это не уголовная ответственность, однако и социальное неодобрение может быть весьма неприятно. Заметим, кстати, что забота о повышении культуры речи наших современников заставляет политиков разрабатывать систему мер против нарушителей норм, например, внедрять штрафные санкции. Иными словами, используется устоявшаяся социальная система наказаний. Осознание нормы и последствий ее нарушения регулирует поведение человека «изнутри». В этом аспекте языковая норма – форма самоконтроля говорящего, соотнесенная с его представлениями об ожиданиях других членов группы относительно особенностей его речи [121, с. 306]. Таким образом, в зависимости от того, «извне» или «изнутри» осуществляется контроль, можно выделить частные разновидности регулятивной функции – санкционирующую и самоконтроля;

и) находятся в сложных отношениях с аномалиями.

Выше уже говорилось о том, что в процессе развития норма и отклонение от нормы могут меняться местами и оценочными знаками.

Однако и синхронное рассмотрение нормы дает пищу для размышлений о соотношении нормативных и ненормативных реализаций. В социокультурном аспекте нарушения языковых норм являются аномалиями (неправильностями) и девиациями (в узком смысле – нарушениями, не имеющими уголовных последствий). Между тем, с одной стороны, нарушения нормы могут стать предметом социального осуждения (см. выше), в том числе причиной неприятия говорящего важной для него социальной группой. Хрестоматийно известна история о произношении слова километр. «На обращенный к покойному вицепрезиденту АН СССР И. П. Бардину вопрос В. Г. Костомарова, как он говорит – километр или километр? – был получен такой ответ: “Когда как. На заседании Президиума академии – километр, иначе академик Виноградов морщиться будет. Ну, а на Новотульском заводе, конечно, километр, а то подумают, что зазнался Бардин”» [Там же]. История показательна тем, что эксплицирует обоснование выбора неправильного варианта и его ситуативного перемещения в статус нормы. С другой стороны, нарушения нормы могут быть и стилистически значимы. Намеренные ошибки в таком случае становятся результатом языковой игры и приобретают особую экспрессию. Таким образом, среди нарушения языковой нормы можно выявить непреднамеренные ошибки (неправильности) и интенциональные девиации. Впрочем, использование последних должно быть в меру, иными словами, иметь свою норму;

к) обеспечиваются санкциями и процедурами контроля.

Процедура контроля заключается в наблюдении за выполнением той или иной нормы, а результаты наблюдений определяют последующее санкционирование. Под санкцией обычно понимается некоторое наказание за нарушение нормы и поощрение – за соблюдение [194, с. 40]. Среди механизмов санкционирования соблюдения / нарушения норм языка можно назвать следующие. Во-первых, это механизм общественного одобрения: общество в целом, социальный круг одобряют человека, соблюдающего нормы, и порицают – нарушающего. Здесь, кстати, уместно упомянуть о возможном конфликте между группами, вызванным возможным расхождением оценок нормы и аномалии. Вспомним, в этой связи настороженное отношение соседей к Евгению Онегину, который «все да да нет; не скажет да-с иль нет-с». Во-вторых, это механизм балльного оценивания в учебных заведениях: «отлично» – выражение одобрения, «неудовлетворительно» – порицания. Наконец, можно говорить о типичных санкциях в виде штрафов и т. п. Так, в 2007 г., объявленном годом русского языка, среди глав областных и городских администраций стало чрезвычайно популярным проверять грамотность своих сотрудников и угрожать штрафами в случае плохих результатов. Приведем в этой связи типичное для последнего времени сообщение в СМИ:

Мэр города Апатиты Михаил Антропов решил проверить знание русского языка у сотрудников городской администрации.

По словам пресс-секретаря администрации города Алексея Мазурова, такое решение глава города объяснил тем, что 2007 г. в России объявлен годом русского языка. Кроме того, мэра города беспокоит уровень грамотности среди руководящего состава местных чиновников. Тем более, что приближается весенняя аттестация сотрудников. Итоги проверки сотрудников аппарата администрации на знание русского языка будут иметь реальные последствия для всех, кто их не выдержит, передает Мурманский бизнес-портал[46].

Таким образом, соблюдение норм языка, являющееся социально одобряемым, поддерживается, как и соблюдение других норм, системой социальных санкций;

л) характеризуют поведение человека.

Отношение говорящего к нормам литературного языка проявляется в его речевом поведении. Отметим, что именно к речи носителей литературной разновидности языка предъявляются требования соблюдения нормы. Между тем, с одной стороны, не все люди, своим социальным положением «назначенные» в носители литературного языка, нормы соблюдают, с другой стороны, возможны намеренные нарушения нормы.

Подведем промежуточные итоги. К нормам литературного языка вполне применимы характеристики норм социокультурных. Сходство обнаруживается в таких чертах, как

• происхождение (традиции, запреты),

• формы фиксации (социальное и семиотическое закрепление),

• социально-историческая характеристика (развитие в связи с историей социума),

• нормацикл (превращение привычки в правило и наоборот),

• функции (регулятивная и унифицирующая).

Будучи по сути социокультурными, языковые нормы формируют ожидания членов социума; соблюдение / нарушение норм становится объектом социальных оценок.

Если языковые нормы являются по существу нормами социальными, то типология субъектов нормативного / ненормативного поведения, предложенная социологами, на наш взгляд, вполне может быть применена к носителям языка.

Под типом речевой культуры понимают находящееся в соответствии с общей культурой человека его отношение к языку, его нормам [48; 49; 152][47]. Представим типы речевой культуры как воплощение нормативного / девиантного социального поведения. Выше уже отмечалось, что теоретически речь носителей литературного языка должна соответствовать требованию нормативности, однако фактически имеет место весьма пестрая картина.

Очевидно, что в полной мере в соответствии с нормами осуществляется речевая деятельность единичных представителей элитарного типа речевой культуры; в исследованиях последних лет таковыми называют, например, Д. С. Лихачева, Ю. М. Лотмана, Т. Г. Винокур, В. П. Астафьева, Э. Рязанова, Ф. Абрамова [58; 124; 139]. Как видно уже из перечисления имен, особое место в этом ряду занимают те художники слова, которые в своем творчестве не преобразуют язык, а максимально используют его ресурсы. Такой подход к языку провозглашен, например, в программных заявлениях акмеистов:

Среди многочисленных формул, определяющих существо поэзии, выделяются две, предложенные поэтами же, задумывавшимися над тайнами своего ремесла. Формула Кольриджа гласит: «Поэзия есть лучшие слова в лучшем порядке». И формула Теодора де Банвиля: «Поэзия есть то, что сотворено и, следовательно, не нуждается в переделке». Обе эти формулы основаны на особенно ясном ощущении законов, по которым слова влияют на наше сознание. Поэтом является тот, кто учтет все законы, управляющие комплексом взятых им слов (Гумилев Н. С. Анатомия стихотворения).

Представителей среднелитературного типа речевой культуры, составляющих большую часть образованного населения, уместно сравнить с такими субъектами нормативного социального поведения, которые соблюдают все основные социальные нормы, но могут нарушить незначительные: перейти улицу на красный свет, задержаться на несколько дней с оплатой коммунальных услуг и т. п. Такие нарушения повсеместны, но они не меняют общего оценочного знака: это в целом достойный член общества и вполне грамотный человек.

Умеренными девиантами можно считать представителей литературно-разговорного и фамильярно-разговорного типов речевой культуры, которые вполне успешно оперируют только одной разновидностью литературного языка – разговорной речью, применяемой ими во всех ситуациях общения.

Одобряемое отклонение от нормы (положительные девиации) характеризует выдающихся писателей, которые, нарушая норму, достигают в своем творчестве особого эстетического эффекта. В этом смысле показателен тот путь, который проходят мастера слова, стремясь найти новые формы, говорить в новое время на новом языке. В статье «Как делать стихи» – своеобразном руководстве для поэтов – В. Маяковский говорит о необходимости пересматривать язык литературы. Приведем некоторые выдержки из нее.

…Революция выбросила на улицу корявый говор миллионов, жаргон окраин полился через центральные проспекты; расслабленный интеллигентский язычишко с его выхолощенными словами: «идеал», «принципы справедливости», «божественное начало», «трансцендентальный лик Христа и Антихриста» – все эти речи, шепотком произносимые в ресторанах, – смяты. Это – новая стихия языка. Как его сделать поэтическим? Старые правила с «грозами, розами» и александрийским стихом не годятся. Как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров? Плюнуть на революцию во имя ямбов?… Нет! Безнадежно складывать 4-стопный амфибрахий, придуманный для шепотка, распирающий грохот революции!… Нет! Сразу дать все права гражданства новому языку: выкрику – вместо напева, грохоту барабана вместо колыбельной песни:

…Материал слов, словесных сочетаний, попадающийся поэту, должен быть переработан. Если для делания стиха пошел старый словесный лом, он должен быть в строгом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества нового будет зависеть – годен ли будет такой сплав в употребление. Новизна, конечно, не предполагает постоянного изречения небывалых истин. Ямб, свободный стих, аллитерация, ассонанс создаются не каждый день. Можно работать и над их продолжением, внедрением, распространением…

Отрицательные девиации характерны для коверкающих, искажающих язык, сознательно, но не продуктивно, эстетически не оправданно нарушающих нормы. В эмоциональных публикациях последнего времени к подобным явлениям часто относят так называемый албанский язык. Возникнув как языковая игра, «албанский язык» стал чрезвычайно распространенным в сети Интернет явлением, а став массовым, утратил креативность; желание порвать с существующими в литературном языке нормами стало, по сути, новой нормой. Иными словами, произошла классическая смена статусов нормы и аномалии. При этом новая норма реализует ту же регулятивную функцию, определяет стиль поведения индивида, а переключение с нормы на норму вызывает значительные трудности. Повторим: первые «албанцы» в силу лингвокреативности своей реформаторской деятельности вполне могут считаться положительными девиантами, но масса их последователей, бездумно искажающих язык, – уже нет; массовость лишила язык оригинальности.

Итак, представляя континуум носителей литературного языка через оппозицию нормативного и девиантного речевого поведения, получаем следующую картину.

Норма

• элитарный тип речевой культуры (норма-идеал);

• среднелитературный тип речевой культуры (норма-диапазон допустимых отклонений).

Девиации

• литературно– и фамильярноразговорный типы речевой культуры (умеренная девиация);

• писатели, экспериментирующие со словом (положительная лингвокреативная девиация);

• намеренное массовое отрицание нормы (отрицательная девиация).

Распространяя на носителей языка классификацию типов поведения Р. Мертона, получаем примерно следующую картину.

Конформистами являются те говорящие, которые согласны с общей нормой хорошей, грамотной, коммуникативно-пригодной речи и социально одобряемыми средствами ее достижения – изучением языка и литературы, чтением, вниманием к авторитетным источникам. Среди конформистов – специалисты-филологи, школьные и вузовские преподаватели, стремящиеся сделать свою речь эталонной для слушателей, люди, так или иначе работающие со словом: корректоры, редакторы, авторы, дикторы, вообще люди, внимательные к своей и чужой речи.

К инновациям стремятся те носители языка, которые в принципе согласны со значимостью хорошей речи, но не склонны использовать традиционные способы ее развития. Так, распространенный в студенческих научных работах грех – плагиат не идей, а именно выражений. Штампованная, клишированная речь, с одной стороны, вполне правильная, но, с другой – однозначно чужая, не прочувствованная, а «украденная».

Ритуалисты, желая добиться одобрения (например, получить хорошую оценку), учатся, «зубрят» материал, но не присваивают его духовно, в результате чего новое знание не влечет за собой изменение качества речи. Замечено, что число реальных носителей литературного языка и тех, кто по своему социальному статусу мог бы быть таковыми, существенно различается [84, с. 208]. Для получения зачета, экзамена, а в итоге – пресловутой «корочки» можно вызубрить, но зазубренное не становится своим, поэтому в таком случае уровень образованности фактически не повышается.

Ретретисты не считают нужным что-либо менять в своей речи и, соответственно, не совершают никаких действий с целью ее улучшения. Отсутствие осознания неправильностей своей речи свойственно, например, представителям литературно– и фамильярно-разговорного типов речевой культуры.

Наконец, бунтари – творческие личности, которые стремятся отойти от распространенных стандартов хорошей речи и проповедуют прелести новой речи. Это экспериментаторы, революционеры речевой культуры, ищущие новое и эпатирующие широкую общественность.

Подытожим. Социальные языковые нормы находятся в одном ряду с законами, положениями, уставами и прочими формами узаконенных установлений. Социальные нормы задают правила игры, соблюдение которых позволяет человеку чувствовать себя спокойно и уверенно и даже надеяться на некоторые поощрения. Нарушение правил может повлечь за собой неприятности: формула Незнание не освобождает от ответственности вполне применима и к случаям нарушения норм языка.

Культура языковая (речевая) как составляющая всей культуры данного общества базируется на традициях. Аккумулируя предшествующий опыт употребления системы, языковая традиция на каждом этапе развития опыта подлежит уже не осмыслению, а воспроизведению (осознанному или бессознательному), иными словами, языковая традиция составляет одну из программ, по которым строится поведение члена общества.

Социальные языковые нормы представляют эталонное использование языка. Восприятие нормативных реализаций как образцовых определяет стремление «сознательных» носителей языка строить свою речь по канону. Норма диктует выбор варианта из множества предоставляемых системой. При оценке речи работает норма как образец: в основе установления соответствия факта речи норме-эталону, наличествующему в языковом сознании носителя языка, лежит сопоставление «данный факт речи – нормативный эталон» [121, с. 311].

Вообще, социальные языковые нормы, по причине того что их существование отчетливо осознается и, как следствие, существует мощная традиция их фиксации и изучения, могут служить своеобразным шаблоном для описания норм когнитивных. Так, при анализе последних мы планируем выявить те же закономерности: прежде всего общий набор функций, аналогичное отношение нормы и не-нормы и т. п.

3.1.3. Языковая норма как когнитивный феномен

Выше мы определили, что под когнитивными языковыми нормами понимаем отображенные в семантике языка представления о типичных проявлениях тех или иных объектов. Также мы предположили, что когнитивная норма является условием формирования наивной категории, т. е. условием категоризации, для успеха которой необходимы нормативные представления о подводимом под категорию объекте. Предваряя исследование когнитивных языковых норм, остановимся на его теоретических предпосылках. Когнитивность норм определяет то обстоятельство, что все эти предпосылки лежат в сфере широкой семантики; рассмотрим их в логике «от общего к частному».

1. Одной из теоретических предпосылок для постановки вопроса о существовании когнитивных языковых норм являются исследования, посвященные сущности и структуре понятия. На наш взгляд, можно предположить, что компоненты структуры понятия могут быть осмыслены как результат формирования нормативных представлений носителя языка о том или ином объекте действительности[48]. Сигнификат и интенсионал сформированы в результате обобщения свойств воспринимаемого объекта; специфический набор признаков составляет норму для этого объекта, представляющую границы, в которых сохраняется сущность объекта, его себетождественность. Денотат и компрегенсия – результат типизации, объединения объектов в классы, элементы которых обладают общим набором признаков. Представления о типичном и нетипичном распространяются как на известные, так и на неизвестные носителю языка объекты, свойства которых определены нормальным порядком вещей. На примере понятия можно говорить о таких противопоставленных проявлениях унифицирующей функции нормы, как:

– интеграция: норма класса достаточна гибка для того, чтобы в него могли быть включены объекты, имеющие более или менее значительные отличия друг от друга и от стандарта;

– дифференциация: слишком значительные отклонения от стандарта не позволяют объекту находиться в классе, следствием чего является изменение места в классификации.

2. Другой предпосылкой, переводящей описание когнитивных норм в сферу языка, являются семантические исследования, в рамках которых раскрывается специфика лексического значения. Систематизируя, предположим, что существование нормативных представлений может быть рассмотрено как одно из условий формирования лексического значения слова. Как известно, лексическое значение является результатом таких мыслительных процессов, как сравнение, классификация, обобщение [42, с. 261]. Эти процессы, в свою очередь, опираются на норму: так, сравниваться могут и несколько объектов между собой, и один из объектов с нормой для класса; включение объекта в класс возможно, если он соответствует норме – совокупности основных признаков класса; при обобщении стираются индивидуальные различия и в результате остается образ нормального представителя класса. В лексическом значении «обобщен результат квалификативно-оценоч-ных сфер человеческого познания» [173, с. 33] и зафиксирован «очень обобщенный образчик соответствующего класса естественных или иных объектов» [9, с. 23].

3. Для исследования когнитивных языковых норм важен также опыт описания лексических значений некоторых разрядов слов. Обобщая, можно заключить, что лексические значения довольно большого числа слов таковы, что их описание требует обращения к нормативным представлениям носителей языка. Традиционно к таким словам относят таксономическую лексику (в других терминах: имена естественных родов). Так, Н. Д. Арутюнова отмечает, что «нормативные качества родов входят в значение таксономической лексики» [9, с. 83]. А. Вежбицкая предлагает описать значение имен естественных родов следующим образом: кошка – животное, думая о котором мы сказали бы «кошка»; роза – цветок, думая о котором мы сказали бы «роза» [30]. Думается, что подобные описания подтверждают версию о роли нормативных представлений в формировании лексического значения: кошкой назовут такое животное, которое соответствует представлениям о том, каковы кошки.

Помимо таксономической лексики, в связи с нормативными представлениями о действительности рассматриваются слова с невыраженным значением интенсивности. Так, при изучении категории интенсивности [14; 129; 170] был реализован подход, предполагающий рассмотрение «обычных» слов как обозначения нормативных проявлений объекта: нормативные – «любые конкретные обозначения предметов, признаков или действий без их соотнесения с антонимичными на основании свойственной каждому из них нейтральной степени интенсивности» [14, с. 88]. Следовательно, в разряд нормативных входят слова дождь, ветер, пить, переживать, кислый, сладкий и т. п., которые обозначают наиболее обычное качественное проявление признака. Фоном для осознания нормальности подобных слов являются лексические единицы, в том числе производные от данных, с выраженным интенсивным компонентом: так, дождь обозначает нормальный дождь, в то время как дождишко или ливень – ненормальный.

В целом разделяя и развивая эти точки зрения, мы считаем их необходимыми, но недостаточными элементами гипотезы о когнитивных языковых нормах. Представим описание последних через характеристику присущего им комплекса функций.

Предположение о том, что норма является условием формирования наивной категории, делает наиболее очевидной характеристику унифицирующей функции когнитивных языковых норм, реализующейся в процессе категоризации. Категория объективируется в языке в процессе номинации, каждый акт которой является по сути и актом категоризации: выбор слова, которое «фиксирует и отражает определенную когнитивную структуру», есть результат осмысления обозначаемого как члена той или иной категории [83, с. 321, 328].

Выстроим логическую цепочку:

– одним из условий категоризации является наличие нормативных представлений об объекте;

– выбранное наименование отражает результат категоризации;

– следовательно, выбранное слово так или иначе соотносится с нормативными представлениями об объекте, существующими в сознании носителя языка.

Итак, за выбранным словом стоит категория, одним из условий формирования которой является существование нормативных представлений о входящих в нее объектах. Для подтверждения мы провели анкетирование[49], в ходе которого респондентам было предложено сформулировать представления о нормально протекающем событии, обозначенном русским существительным дождь. Анкета содержала вопросы, составленные с опорой на логику и здравый смысл и выявляющие частные признаки нормы для исследуемого явления. Полученные ответы типичны: нормальный дождь

в какое время года? летом (53 %);

какой силы? умеренно сильный (50 %);

как долго идет? 30–60 минут (50 %);

какова окружающая обстановка? мокро, лужи, свежо (87 %);

как разворачивается ситуация дождя? ясно → появляются тучи → начинает накрапывать дождь → дождь усиливается → небо голубеет, появляется солнце → всё влажное, свежее (описания однотипны с пропуском или появлением одного-двух эпизодов).

Результаты позволяют говорить о существовании прототипического образа ситуации с нормальным развитием событий, а также о значительной степени массовости нормативно-прототипических представлений.

Селективная функция когнитивных языковых норм реализуется при выборе слова в процессе актуального именования[50], причем выбор номинативной единицы обусловлен нормативными представлениями об обозначаемом объекте.

Регулятивная функция заключается в том, что когнитивные языковые нормы предписывают /рекомендуют говорящему осуществлять выбор номинативной единицы таким образом, чтобы она соответствовала представлениям об обозначаемом объекте. Обратная сторона регулятивной функции – функция оценочная – проявляется при оценке результатов выбора. Перефразируем: если говорящий и/или слушающий не сомневаются в верности выбора слова, значит, оно соответствует нормативным представлениям об объектах обозначаемого этим словом класса, или, по-другому, обозначаемый словом объект соответствует нормативным представлениям о том классе, к которому он причисляется. В случае расхождения между словом и называемым им явлением ощущается необходимость лексической замены.

Приведем в качестве иллюстрации тезиса два фрагмента из произведений М. А. Булгакова: романа «Белая гвардия» и соотносящейся с ним пьесы «Дни Турбинных». В обоих произведениях встречается один и тот же эпизод: Мышлаевский хвалит наряд Елены, а она исправляет выбранные им слова на те, которые считает правильными. В романе Мышлаевский делает ошибку в цветообозначении:

– А ты, Леночка, ей-богу, замечательно выглядишь сегодня. И капот тебе идет, клянусь честью, – заискивающе говорил Мышлаевский, бросая легкие, быстрые взоры в зеркальные недра буфета, – Карась, глянь, какой капот. Совершенно зеленый. Нет, до чего хороша.

– Очень красива Елена Васильевна, – серьезно и искренне ответил Карась.

– Это электрик, – пояснила Елена, – да ты, Витенька, говори сразу – в чем дело?

В пьесе ситуация усугубляется: имеет место двойная ошибка, причем неправильный выбор цветообозначения показан более прямолинейно.

Мышлаевский. Ты замечательно выглядишь сегодня. Ей-Богу. И капот этот идет тебе, клянусь честью. Господа, гляньте, какой капот, совершенно зеленый!

Елена. Это платье, Витенька, и не зеленое, а серое.

В обоих случаях описана следующая ситуация.

– Первый говорящий выбрал некие номинативные единицы для обозначения внеязыкового объекта.

– Выбранные единицы не соответствуют объекту и/или нормативным представлениям об объекте второго говорящего.

– Второй говорящий предлагает адекватную, на его взгляд, лексическую замену.

Таким образом, оценка приводит к необходимости нового выбора, выбор осуществляется с опорой на норму и т. д.

Итак, когнитивные языковые нормы:

унифицируя, задают совокупность значений, входящих в одну и ту же категорию, их иерархию;

стабилизируя, поддерживают инвариантность категории;

регулируя, рекомендуют выбор той номинативной единицы, которая соответствует нормативным представлениям об объекте;

маркируя одну из единиц как адекватную нормативным представлениям, предоставляют участникам общения возможность оценить успешность выбора.

Как и предполагалось, комплекс функций, выполняемых когнитивными языковыми нормами, тождествен комплексу функций норм социальных, что подтверждает правомерность присвоения феноменам одного имени – норма.

Помимо функций, значимым элементом концепции нормы является вопрос о соотношение нормы и не-нормы, аномалии. На примере социальных норм отчетливо можно увидеть неразрывную связь этих явлений, обусловливающую их взаимообратимость, оценочный характер противопоставления, градуированность пространства нормы и не-нормы. Если наше предположение о близости социальных и когнитивных норм верно, то в сфере действия когнитивных норм должны быть обнаружены те же закономерности.

Взаимообратимость когнитивной нормы и не-нормы и градуированность пространства между ними связана с особенностями устройства наивных категорий, для которых, как отмечалось выше, характерны диффузность границ (т. е. возможность перехода между категориями) и различная степень близости к ядру. Иными словами, в категорию входят объекты, которые в большей или меньшей степени соответствуют нормативным представлениям об эталонном члене категории. Следствием же градуированности когнитивных норм является тот диапазон возможностей, который предоставляется говорящему при выборе номинативной единицы. Приведем несколько высказываний, в которых сопоставление номинативных единиц демонстрирует переходы между категориями и/или внутри категорий: Опять это был старикан лет под сто, сухой и тощий, как его бамбуковая удочка, только не желтый с лица, а скорее коричневый или даже, я бы сказал, почти черный (А. и. Б. Стругацкие, ruscorpora); Поезд мчался к реке или, может быть, узкому ответвлению озера, над которым был перекинут странный мост (В. Пелевин, ruscorpora); Многие из нас мечтали стать космонавтами, водителями автобусов или даже милиционерами. Но не у всех сбылись даже эти нехитрые мечты. Потому что это были мечты, а у юного Николы – видЕние. А скорее всего – вИдение (К. Глинка, ruscorpora): каждое из со– или противопоставляемых слов допустимо, что является следствием диффузности границ между категориями, при этом одно из слов подходит в большей степени, так как более адекватно отражает действительность. Градуируемость самих норм сказывается и на градуируемости оценок, не случайно в русском языке к прилагательному нормальный могут примыкать самые разнообразные наречия меры и степени: (не) вполне, совершенно, абсолютно, (не) совсем, чересчур, достаточно. Говорящий может оценить выбранную номинативную единицу как наиболее уместную, подходящую в большей или меньшей степени и вовсе не удачную с точки зрения соответствия нормативным представлениям об обозначаемом объекте. Приведем примеры такой речевой рефлексии, позволяющей выбрать наилучшее словесное обозначение: За воссоединение семьи! – произнес Саша и метнул рюмку в рот. Ирина заметила, что он не пьет, а именно мечет – одну за другой (В. Токарева, ruscorpora); Собаки смущенно закашлялись – не залаяли, а именно поперхнулись (Л. Петрушевская, ruscorpora).

Итак, исходными положениями концепции когнитивных языковых норм мы считаем следующие:

– содержание когнитивных языковых норм составляют отображенные в семантике языка представления о типичных проявлениях тех или иных объектов;

– когнитивные языковые нормы выполняют традиционный для норм комплекс взаимосвязанных унифицирующей, регулятивной, стабилизирующей и селективной функций;

– значение когнитивных норм для семантики определяется их ролью в процессе категоризации и ролью в процессах формирования понятия и лексического значения;

– основная сфера функционирования когнитивных языковых норм – процесс актуального именования, в ходе которого осуществляется соотнесение признаков воспринимаемого объекта и нормативных представлений о классе объектов, результатом чего является выбор номинативной единицы.

3.2. Когнитивная норма как пресуппозитивный компонент значения

Выше мы предположили, что нормативные представления носителей языка о том или ином классе объектов имеют пресуппозитивный (фоновый) характер, важный как для значения отдельных слов, так и для содержания высказывания. Попытаемся развить эту идею.

Внимание к «теневой стороне коммуникации» – тому, что «данная коммуницирующая личность не говорит, чего не упоминает, чего не называет» [109, с. 17], – характерная черта антропоцентрической лингвистики, концентрирующейся на исследовании пресуппозитивных факторов речевой коммуникации и пользования языковой системой. Основываясь на выводах, сделанных на предыдущих этапах исследования, мы считаем правомерным рассмотреть нормативные представления как составляющую фоновых знаний. Отметим, что имплицитность нормы, сочетающаяся с необходимостью ее знания, неоднократно отмечалась учеными, однако эта мысль не приобрела развернутого воплощения.

3.2.1. Предпосылки исследования пресуппозитивного характера нормы

На наш взгляд, значимые для доказательства нашей гипотезы о пресуппозитивном характере нормативных представлений идеи ученых-лингвистов уместно разделить на две группы. В первую должны войти рассуждения общего характера о сути и функциях пресуппозитивных компонентов значения. Во вторую – выводы об имплицитности нормы. Дадим краткую характеристику обеих групп.

1. Определив нормативные представления как знания и мнения о типичных реализациях тех или иных явлений и предположив, что они являются одним из условий успешной категоризации, мы вывели исследование в ту сферу языкознания, которая занимается феноменом фоновых знаний, но не в лингвострановедческом, а в когнитивном аспекте. В этом случае фоновые знания рассматриваются как знания о мире, необходимые для понимания высказывания и частично для понимания значений слов, а также как знания, определяющие понимание, довлеющие над субъектом.

Психолингвисты доказали, что имеющиеся у человека и социума в целом знания о мире играют доминирующую роль в процессе когнитивного освоения нового. В этой связи сошлемся на серию экспериментов, проведенных учеными, и довольно подробно опишем один из них[51]. Респондентам было дано описание некоторого вымышленного персонажа и названы виды деятельности, которыми этот персонаж мог бы заниматься.

Итак, дано: Линда, 31 год, не замужем, общительная, очень умная, окончила философский факультет, студенткой живо интересовалась проблемами дискриминации женщин и принимала активное участие в выступлениях против ядерного вооружения. Возможно, что Линда – учитель начальной школы, работник книжного магазина и занимается йогой, активный участник феминистского движения, работник общества защиты психически больных, член лиги женщин-избирателей, сотрудник банка, работник страхового агентства, сотрудник банка и активист женского движения.

Респонденты должны были оценить вероятность следующих событий:

1) Линда – сотрудник банка;

2) Линда – активист женского движения;

3) Линда – сотрудник банка и активист женского движения.

Более 85 % испытуемых считали наиболее достоверным третье предположение, несмотря на то, что вероятность совместного появления двух независимых событий ниже вероятности появления каждого из них. Между тем именно такой ответ обусловлен наивной психологией[52]. Жизненный опыт, иными словами, сформировавшиеся представления о мире, говорит человеку о том, что темперамент и уровень интеллекта личности (они достаточно четко описаны во введении к опыту) – свойства врожденные и постоянные. Следовательно, окончив университет, Линда должна заниматься профессиональной деятельностью (сохранение интеллектуального уровня) и не может без каких-либо видимых причин стать социально пассивной (константность темперамента). Таким образом, респондент дает ответ, исходя из своих знаний о том, как обычно бывает. Предварительные знания, практически не осознаваемые в момент выбора и специально не эксплицированные, влияют на восприятие новой ситуации.

Для понимания высказывания – одного из видов познавательной деятельности – также характерна эта закономерность. Знания о мире, не являющиеся предметом сообщения, тем не менее, являются неотъемлемым компонентом смысла высказывания и обеспечивают адекватное восприятие последнего. Для обозначения этого вида знаний используется термин «фоновые знания»[53].

Фоновые знания – предварительные знания говорящего и слушающего, не проговариваемые в процессе коммуникации, но подразумеваемые и поэтому дающие возможность адекватно воспринять текст. Фоновые знания «образуют часть того, что социологи называют массовой культурой, т. е. они представляют собой сведения, безусловно известные всем членам национальной общности» [33, с. 135]. Единица фонового знания – пресуппозиция – компонент смысла текста, не выраженный словесно [27], невербальный компонент коммуникации, сумма условий, предпосылаемых собственно речевому высказыванию. Пресуппозиции составляют имплицитную информацию, которую говорящий считает известной другим участникам коммуникации или которую он хочет подать как известную; при этом она является смысловым компонентом определенных языковых выражений (лексем и лексико-синтаксических конструкций) [40].

Силу фоновых знаний, лежащих в основе семантической системы естественного языка, иллюстрирует следующий эксперимент [78]. Испытуемым продиктовали предложения, в которых инвертированы обычные отношения между актантами, например: В ресторане посетитель принес официанту шашлык. На выставке поэт художнику подарил картину. Через улицу старушка девушке перенесла сумку. Примечательно, что даже искусственная ситуация эксперимента не помешала респондентам записать предложения таким образом, чтобы восстановить нормальное положение дел: В ресторане официант принес посетителю шашлык и т. п. Таким образом, респонденты предпочли многократно закрепленный опыт новой информации: глубинное возобладало над поверхностным.

Итак, одну из ключевых ролей в процессе понимания высказывания и отдельного слова играют фоновые знания о мире. Полагаем, правомерно предположить, что составной частью фоновых знаний являются знания типического, обычного, нормального, иными словами, фоновые знания нормы. «Нормальному состоянию мира соответствует чертеж, соединяющий точки отсчета многих значений» [9, с. 83]: знания этого нормального состояния редко вербализуются, но они закладывают основы понимания отдельных слов и целых высказываний.

Полагаем также, что статус фоновых знаний может быть присвоен как представлениям о норме, так и нормативным представлениям носителей языка о различных классах объектов. В доказательство сошлемся на результаты одного из целого ряда экспериментов, проведенных нами среди преподавателей и студентов ОмГПУ. Задачей эксперимента было выявление наивных представлений носителей русского языка о нормальной жизни. Задание для респондентов (96 преподавателей и студентов ОмГПУ) имело следующий вид:

На ваш вопрос «Как дела?» собеседник ответил: «Нормально». Как Вы понимаете этот ответ? Что имеется в виду? Какая жизненная ситуация может быть описана как нормальная?

Эксперимент показал, что восприятие ответной реплики вполне единообразно. По мнению опрошенных, специфика нормальной жизни заключается в ее обычности, стабильности, привычности, отсутствии нового, значимого, интересного. Абстрактная нормальная жизнь рисуется носителям русского языка как жизнь спокойная, без резких изменений и особых неприятностей, главное ее свойство может быть описано формулой «как всегда»[54]. В фоновые знания в таком случае входит представление о норме. Нормативные представления о тех или иных объектах действительности реконструировались в ходе уже упомянутого эксперимента, направленного на выявление нормативно-прототипических образов.

Думается, можно утверждать, что если содержание представлений о норме и нормативных представлений национально– и культурноспецифично, то само их наличие и участие в процессах познания мира универсально.

2. Фоновый характер обычного традиционно противопоставляется заметности аномалий. Иными словами, констатируется определенная асимметрия: значение нормы редко имеет специальное выражение, значение не-нормы выражается специальными лексемами, морфемами и проч. Обобщая разрозненные замечания лингвистов по этому поводу, можно сформулировать следующую закономерность (см., например: [9, с. 65–74]):

Норма

• Слабо осознается, представления расплывчаты.

• Намеренно эксплицируется нечасто.

Не-норма

• Осознается в полной мере.

• Имеет специальные средства выражения и регулярно становится содержанием высказывания.

В логике нашего исследования обнаруженную закономерность следует уточнить. На протяжении работы мы разграничиваем представления о норме и нормативные представления о различных объектах, с учетом этого разграничения положение дел видится следующим образом.

Предположение о слабом выходе нормы в лексику основывается на том, что русский язык, действительно, не располагает большим числом средств со значением нормы[55]. Иными словами, представления о норме, действительно, не имеют многообразных средств выражения. Впрочем, не приходится говорить и о многообразии общих номинаций отклонений от нормы (среди немногих – аномалия, нарушение, расстройство и т. п.).

Совершенно иначе обстоит дело с дифференцированным обозначением соответствия / несоответствия норме, т. е. с вербализацией нормативных представлений. Представления и о типичных проявлениях объекта, и о возможных отклонениях номинированы огромным репертуаром языковых единиц, однако репрезентируются в русском языке отлично друг от друга. Так, разнообразно обозначаются отклонения от нормы: параметрическая лексика фиксирует отклонения от нормы, имеются специальные словообразовательные средства для номинации аномалий, обстоятельства причины в основном указывают на девиации и проч.; настрой на ненормальность характерен и для этикетных формул типа Что случилось, Что нового и др. [9, с. 80–87]

Значение соответствия норме не очевидно, так как оно, как правило, имплицитно, например, «собственно нормативные качества родов входят в значение таксономической лексики. Они из нее не выделены» [9, с. 83]. Однако понятно, что признание вхождения нормативных представлений в лексическое значение позволяет усмотреть значение соответствия норме у огромного числа русских слов. В таком случае имплицитность нормы – это ее невыделенность из лексического значения, и такая имплицитность вовсе не означает неважности нормативных представлений. Известно, что национальная система концептов складывается из концептов вербализованных и невербализованных, причем и те, и другие обеспечивают мыслительную деятельность носителей языка в равной степени [26, с. 8, 23].

В логике нашего исследования заметим, что лексическое значение, представляющее интериоризированный эталон объекта, может быть рассмотрено как результат сложившихся в социуме нормативных представлений об объекте. В связи с этим можно, по-видимому, утверждать, что в широком смысле нормативные представления, по А. В. Бондарко, являются фундаментальной когнитивной системой, находящей конкретную реализацию практически в каждом акте речи [22, с. 65].

Итак, тезис о пресуппозитивном характере нормативных представлений может быть уточнен в виде следующих утверждений:

– нормативные представления являются составляющей фоновых знаний, общей для говорящих на одном языке;

– скрытое присутствие в лексическом значении делает нормативные представления важным, но при этом несознаваемым элементом содержания практически любого высказывания.

Последнее утверждение соотносится с выстроенной ранее логической цепочкой: выбранная номинативная единица отражает результат категоризации нового объекта – условием успешной категоризации является наличие нормативных представлений – следовательно, выбранная в процессе актуального именования номинация отражает результат сопоставления объекта с нормативными представлениями о классе, к которому он относится. По А. А. Потебне, «мысли говорящего и понимающего сходятся между собою в слове» [130, с. 124]. И, хотя содержание мысли говорящего и мысли понимающего может значительно отличаться, существует некий общий для них обоих комплекс представлений: люди понимают друг друга потому, что, по утверждению Гумбольдта, «затрагивают друг в друге то же звено цепи чувственных представлений и понятий, прикасаются к тому же клавишу своего духовного инструмента, вследствие чего в каждом восстают соответствующие, но не те же понятия» (цит. по [130, с. 125]). В свете нашей концепции таким комплексом представлений, обеспечивающих возможность более или менее адекватного понимания друг друга участниками коммуникации, можно назвать комплекс нормативных представлений о том или ином объекте.

Сказанное определяет ту эмпирическую базу, которую необходимо привлечь для доказательства тезиса. Это прежде всего высказывания, эксплицирующие результаты метаречевой рефлексии говорящего / слушающего, т. е. раскрывающие подоплеку номинативных процессов, а также слов, для понимания значения которых особенно важны нормативные представления об объекте.

3.2.2. Нормативные представления как пресуппозитивный компонент процесса актуального именования

В этом параграфе обосновывается роль нормы в процессе актуального именования, предварительно охарактеризованная в предыдущем разделе работы. Выше мы указывали, что вслед за Т. Н. Ушаковой понимаем актуальное именование как такую речемыслительную операцию, которая направлена на нахождение адекватного слова или выражения для обозначения объекта мыслительного процесса. Мы также высказали предположение, что в процессе актуального именования реализуется селективная функция когнитивных языковых норм, заключающаяся в выборе адекватной ситуации номинативной единицы. В свою очередь, выбор номинативной единицы обусловлен нормативными представлениями об обозначаемом объекте.

Итак, выбранное словообозначение является своеобразным сигналом соответствия объекта нормативным представлениям о классе, к которому его причисляет говорящий. Возможность указать на соответствие объекта норме непосредственно связана со способностью полнозначного словесного знака служить наименованием не только предмета, но и класса, а также понятия. Можно предположить, что если объект соответствует нормативным представлениям о классе, то выбранная номинация не вызывает сомнений. И наоборот: ощущение несоответствия норме, манифестируемой той или иной лексической единицей, заставляет искать новое слово. Подобная ситуация может быть представлена на примере диалога из чеховских «Трех сестер».

Наташа. С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно…

Ольга. Полно, у нас все свои. (вполголоса испуганно) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

Наташа. Разве есть примета?

Ольга. Нет, просто не идет… и как-то странно…

Наташа (плачущим голосом). Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый.

В последней реплике Наташа предлагает рассматривать цвет ее пояса, используя другую норму (не для зеленого, а для матового), следовательно, другое слово, и тем самым изменить оценку. Аналогичная ситуация обозначается рядом конструкций, отличающихся друг от друга степенью уверенности говорящего в неправильности выбора слова. Рассмотрим некоторые из этих конструкций.

• Это не Х (= существуют нормативные представления о Х, которым не соответствует номинируемый объект). Говорящий категорически отрицает верность выбора номинации, т. е. утверждает, что категоризация осуществлена неверно:

Пусть Зойка поживет у меня. Или у тебя. Нет, все-таки лучше у меня… – Это не выход! Мы должны… мы должны разобраться с Личутиным. (Т. Тронина, ruscorpora); Я не слишком стеснена в средствах, перепробовала множество сортов мгновенно готовящегося кофе и должна вам сказать: цена не слишком повлияла на его качество. Хоть какой купи, выходит бурда. Впрочем, если положить в чашку побольше сахара, налить молока или сливок, то еще куда ни шло, но все равно: это не кофе. Сколько ни крась мопса в рыже-коричневый цвет, сколько ни рисуй на его теле черные полосы, как ни поднимай ему уши, а никогда Хучику не стать тигром (Д. Донцова, ruscorpora).

• Разве это Х (= можно ли этот предмет так назвать, если он не соответствует норме). Говорящий высказывает сомнение в результате категоризации:

Он сидел на развалинах стены и раскуривал трубку. На свою снасть он даже и не смотрел. – Табак! – сказал он с осуждением, – качая головой. – Разве это табак… Да и мокрый еще… (Ю. Домбровский, ruscorpora); Вот вы знаете, почему вся эта печальная история кажется мне совершенно достоверной? Уж слишком все тут по-человечески горько и неприглядно. Разве это апостолы? Разве это мученики? Больше того, да разве это христиане? Ведь христианин должен на смерть идти и гимны петь (Ю. Домбровский, ruscorpora). В последнем примере обратим внимание на экспликацию нормативных представлений (какими должны быть христиане) в качестве обоснования сомнения в результатах категоризации / номинации.

• Это Х, а не Y (= Y не соответствует нормативным представлениям, а Х соответствует). Говорящий не только с уверенностью отрицает предварительные результаты категоризации, но и предлагает адекватную, на его взгляд, замену.

Вот и с машиной с этой тоже. Или девушек его взять… Вы понимаете: ведь приличному юноше не с кем завести отношения. Разве это девушки? Проститутки, а не девушки. – Нина Михайловна брезгливо сморщилась и настойчиво повторила: – Прос-ти-тут-ки! Как одеваются! (А. Волос, ruscorpora); Марина сопровождала подрядчика, подвергая легкой критике его бессловесный пессимизм и указывая на кое-какие плюсы. В конце концов она его разговорила, и подрядчик стал время от времени возмущенно восклицать, посверкивая глазами из-под густых чёрных бровей: «Да разве это стояки?! Это ж труха, а не стояки!» Или то же самое про подоконники и штукатурку: «Да разве это штукатурка?! Труха это, а не штукатурка!» (А. Волос, ruscorpora). В первом примере отметим редуцированную экспликацию мотива категоризации (манера одеваться – типичный признак проститутки); во втором показательно, что сомнение в категоризации носят оценочный характер: если объект не соответствует нормативным представлениям о том классе, к которому должен быть причислен, это плохо.

• Это Х, а лучше (точнее) сказать, Y (= объект в достаточной степени соответствует нормативным представлениям о классе, однако это не один член категории, а другой). Говорящий стремится максимально точно отразить в слове сущность объекта, при этом сравнительная степень наречия эксплицирует градуированность категории.

Нервный ты какой. – Нервный, подозрительный, а лучше сказать – суеверный (Т. Моспан, ruscorpora); Изнасилована – это еще очень мягко сказано… Точнее сказать – зверски изнасилована (М. Милованов, ruscorpora).

• Не Х, а скорее, Y (= свойства объекта соотносятся с нормативными представлениями о классе Х, но большее сходство наблюдается между объектом и членами класса Y). Говорящий мягко (через предположение) предлагает изменить квалификацию объекта.

– Перерезаны, что ли? – уточнил Гуров. – Не совсем так, – поправил Семин. – Не перерезаны, а, скорее, перетерты… нет, перекушены – так вернее будет (Н. Леонов, А. Макеев, ruscorpora); Зато романы у нее были, т. е. не то чтоб совсем романы, хорошие, толстые с добротной фабулой, занимательным сюжетом и непременно с героями, лучше всего настоящими мужчинами, нет, максимум повести, а скорее, рассказы, бездарные графоманские рассказики, перечитывать которые не хотелось, хотелось изорвать, сжечь и забыть (Г. Маркосян-Каспер, ruscorpora). Отметим в обоих примерах эксплицированный процесс перебора номинаций и удовлетворяющий говорящего результат последней категоризации.

Сравнение объекта с нормативными представлениями о категории, к которой он может принадлежать, влияет на то, каким образом будет вербализован итог сравнения, иначе, какая номинация будет выбрана. Выбор номинации подводит своеобразный итог категоризационного процесса. Высказывания, в которых эксплицирована метаречевая рефлексия говорящего по поводу выбора номинации, «высвечивают» процесс сопоставления воспринимаемого объекта и нормативных представлений о классе, к которому он причисляется, и оценку говорящим результатов этого сопоставления. Анализ представленных в параграфе конструкций подтверждает мнение ученых о градуированности и диффузности границ наивных категорий, а также наши предположения о взаимосвязи «нормативные представления – категория – номинация».

3.2.3. Нормативные представления как пресуппозитивный компонент значения слова

В этом параграфе исследуются некоторые классы слов, для понимания значения которых важны нормативные представления о называемом объекте. С опорой на замечания, сделанные лингвистами [9; 30; 32; 36; 82], в качестве таковых прежде всего следует назвать таксономическую лексику, параметрические и общеоценочные прилагательные.

Как уже упоминалось, таксономическая лексика (иначе, имена естественных родов, родо-видовые наименования) рассматривается как иллюстрация невыделенности значения нормы из основного лексического значения слова, противопоставленная очевидности значения аномалии [9, с. 83]. Критикуя традиционные толкования и предлагая для описания значения метод семантических примитивов, А. Вежбицкая, тем не менее, признает, что большая часть слов этой группы может быть истолкована только по формуле «Х – то, о чем мы думаем: “это Х”» [30]. Выше мы рассматривали такое положение вещей в связи с гипотезой о роли нормативных представлений в процессе категоризации и о сути когнитивных языковых норм. В этом параграфе считаем необходимым уточнить круг лексем, применительно к которым правомерно рассматривать нормативные представления как имплицитную часть значения.

В упомянутых работах выводы делаются на материале имен существительных. Однако, на наш взгляд, результаты категоризации могут быть отражены и другими знаменательными частями речи. Доказательство этого предположения было получено в ходе эксперимента, к результатам которого – моделированию нормативно-прототипического образа заданного класса – мы уже обращались. Напомним, что эксперимент выявил стоящие за словоупотреблением прототипические образы ситуации с нормальным развитием событий, а также значительную степень массовости нормативно-прототипических представлений. Между тем проверка предположения экспериментом – довольно кропотливая процедура, и убедиться в том, что значения большой части знаменательных слов (прежде всего нарицательных существительных и глаголов) скрывают норму, путем подобных экспериментов невозможно. Полагаем, что в качестве показателя скрытой семантики нормы можно рассматривать сочетаемость лексемы и ее способность участвовать в определенных синтаксических конструкциях[56].

Утверждать наличие слившихся с лексическими значением нормативных представлений об объекте нам представляется возможным, если существительное может быть определено прилагательным настоящий в значениях «действительно такой, какой должен быть, представляющий собой лучший образец, идеал чего-нибудь» и «полностью подобный чему-нибудь, несомненный»[57] и если существительное может фигурировать в качестве субъекта и предиката в предложениях, построенных по модели Nj как Nj, обозначающих соответствие норме, обычному представлению [68, с. 95]. Причина выбора прилагательного настоящий кроется в том, что указанные значения апеллируют к нескольким важным для семантики нормы смыслам. Первое значение актуализирует смыслы «норма-должное» (императивная интерпретация) и «норма-идеал» (позитивная оценочная интерпретация). Во втором значении реализуется смысл соответствия тому, что взято за образец, т. е. находит отражение процедура категоризации, заключающаяся в сравнении нового с известным. Рассмотрим контексты, могущие служить доказательством наличия стоящих за лексемой нормативных представлений об объекте, при этом в качестве примеров возьмем существительные – названия предмета, животного и человека.

Сочетания с прилагательным

настоящий

• Когда-нибудь я уйду далекодалеко, а вернувшись, подарю тебе дом. Настоящий дом, с внутренним двориком, источником и садом, в котором можно будет посадить деревья и цветы (В. Голованов, ruscorpora);

• Потрогал ее мальчик – шерстка мягкая. Погладил – замурлыкала. Настоящая кошка, только в упряжке (Е. Шварц, ruscorpora);

• Оба вы хорошо и делаете, что сговорчивы; но что касается до Грабшауфеля, то он, сколько я знаю, настоящий немец; т. е. глуп, как баран, зол, как мартышка, и упрям, как украинский бык! (В. Нарежный, ruscorpora).

Использование в конструкции

N_1 как N_1

С виду дом как дом – шесть этажей на пригорке. Солнечное место. Рядом – сквер и детская площадка. На лавочках чинно расположились юные мамаши с колясками (А. Невский, ruscorpora);

• Привели кошку в дом. Стала она жить-поживать. Кошка как кошка. Мышей ловит, молоко лакает, на печке дремлет (Е. Шварц, ruscorpora);

• Он смотрел на меня, я – на него. Немец как немец, много старше меня. Уставший немец, солдат, шнуровая полоска на погоне – кандидат, значит, в ефрейторы, – не поздновато ли, а? (А. Азольский, ruscorpora).

Для проверки глаголов можно порекомендовать использовать производное от прилагательного настоящий наречие по-настоящему «должным образом, как надо», апеллирующее к императивной интерпретации нормы: «Кажется, это попрек куском хлеба?» – спросила она. Я махнул рукой и ушел. Не то что объясниться, даже поспорить по-настоящему стало трудно (Ю. Трифонов, ruscorpora); Дядя Леша потащил с себя ремень, и Петька решил, что собаку сейчас будут бить по-настоящему (К. Тахтамышев, ruscorpora); Глупо было бы не съездить на дачу – авось хоть где-нибудь за городом удастся прокатиться по-настоящему (Л. Маслова, ruscorpora); Ты же сам говорил, что если есть волшебные слова да еще если захотеть по-настоящему, то обязательно выйдет! – сказал Костя шепотом (В. Медведев, ruscorpora).

Таким образом, сочетаемость с прилагательным настоящий и наречием по-настоящему является своеобразным лакмусом, выявляющим скрытые в лексических значениях существительных и глаголов нормативные представления об объектах – предметах и действиях. Что касается прилагательных, то лингвисты неоднократно подчеркивали тот факт, что значение качественных прилагательных базируется на представлениях о некоем эталоне: цвета (красный – цвета крови); вкуса (кислый – обладающий своеобразным острым вкусом (например, вкусом лимона, уксуса)) и т. п. Так как «соотнесение с нормой может проявляться по-разному для различных групп прилагательных» [200, с. 301], при рассмотрении нормы как пресуппозитивного компонента значения целесообразно опереться на противопоставление этих групп. Принимая во внимание все многообразие классификаций прилагательных, считаем, что в данном случае наиболее продуктивным будет обращение к оппозиции параметрических и оценочных прилагательных.

Противопоставление параметрических и оценочных прилагательных отражает различную организацию семантического пространства признака, охватывающего все разнообразие проявлений того или иного качества [131, с. 234]. В обоих случаях пространство ограничено полю-сами-оппозитивами, представленными антонимичными прилагательными, однако в случае с параметрическими прилагательными полюса противопоставлены друг другу за счет сем «много – мало», а в случае с оценочными прилагательными – за счет сем «хорошо – плохо».

Типология норм, стоящих за значениями параметрических прилагательных, была разработана на базе английского языка Э. Лайзи, У. Чейфом и осмыслена применительно к русскому языку Н. Д. Арутюновой [9, с. 65–74], М. А. Кронгаузом [82]; семантические классификации прилагательных даны также в [85; 168; 195; 196 и др.]. Согласно этой типологии выделяются нормы видовые, пропорции, ситуативные, ожидания, различающиеся соотношением объективных и ситуативных составляющих и имеющие различные возможности найти отражение в лексикографической традиции. По мотивам указанных работ представим результат сопоставления выделенных типов норм (см. таблицу).

Типы норм, выявленные на материале параметрических прилагательных

Предложенная типология норм перекликается с выводами о свойствах нормы. Так, предсказуемость нормы и неожиданность аномалии находят отражение в выделении особого типа норм – норм ожидания; качественно-количественный характер нормы, в принципе прекрасно согласующийся с качественно-количественной семантикой прилагательного, воплощен в нормах пропорции. Все типы апеллируют к общим особенностям норм, среди которых относительность, субъективно-объективный характер. В связи с последним свойством заметим, что содержание нормативных представлений может быть различным, однако их наличие оказывается обязательным для понимания значения прилагательного. Приведем контексты с прилагательным большой, адекватное восприятие которых непосредственно связано с фоновыми знаниями носителей языка о норме.

Петахайя, или драконий глаз, – красный яйцеобразный размером с большое яблоко фрукт растет на кактусах в Колумбии, нашел широкое распространение и на Тайване (И. Соколова, ruscorpora): видовая норма: в фоновых знаниях – представления о типичных размерах яблока;

– Надо же, какой большой остров, – сказал Чижик. – Мы все идем и идем, а он все не кончается и не кончается. – Странно, что мы до сих пор здесь никого не встретили, – удивлялся Самоделкин. – Не может быть, чтобы здесь совсем никого не было, никто не жил (В. Постников, ruscorpora): норма ожидания: размер острова больше ожидаемого, а ожидаемое основывается на представлениях об обычном;

Вот я пошла к выходу, а там был длинный большой коридор московского модернового шестиэтажного дома, высокие потолки, коридор с такими поворотами (Э. Герштейн, ruscorpora): норма пропорции: величина коридора определяется по сравнению с площадью помещения;

Телевизор она сменила… непонятно лишь, когда находит время его смотреть. Роскошный, широкоэкранный, слишком большой для ее квартиры (С. Лукьяненко, ruscorpora): ситуативная норма: в фоновых знаниях представления о телевизоре, размер которого соответствует размерам помещения.

Как видно из примеров, одно прилагательное может обозначать соответствие / несоответствие норме всех типов, при этом понимание содержания высказывания возможно благодаря существованию общих для большинства носителей языка представлений о типичных проявлениях объекта определенного класса. В сочетаниях параметрических прилагательных с существительными последнее называет реалию, за названием которой стоят знания о типичных особенностях объекта, прилагательное же эксплицирует результат соотнесения конкретных качеств объекта с типичными особенностями, характерными для класса. Так как, отсылая к этим особенностям, прилагательное не фиксирует их в своем значении, обеспечивается возможность сохранить слово при смене нормы: произойдут изменения в фоновых знаниях, но не в лексической системе языка. Иными словами, адекватное понимание высказывания с параметрическими словами возможно благодаря не только знанию лексического значения слов, но и фоновым знаниям нормы.

Итак, можно заключить, что лексическое значение параметрических прилагательных указывает на характер соответствия норме (превышение, недостижение и т. п.), а сами нормативные представления составляют пресуппозицию высказывания.

Оценочные прилагательные также могут быть рассмотрены в связи с проблематикой нормы. Норма, как уже отмечалось, относится к обязательным компонентам ситуации оценки и составляет основание оценки. При этом основание оценки регулярно остается имплицитным, в этом случае оно входит в фоновые знания носителей языка. В принципе общеоценочные предикаты требуют экспликации мотива оценки, так как «и за положительной, и за отрицательной оценкой могут стоять различные наборы аксиологически релевантных признаков» [9, с. 204]. Сравним мотивации хорошего:

Понемножку начинаешь осознавать, что, очевидно, он и человек очень хороший, потому что не сдает своих, и свои никогда не сдают его, что вообще редкость (А. Кучерена, ruscorpora); Вот так и Путин – хороший, потому что выгоден: он позволяет уступить все влияние Западу (из газ., ruscorpora); Добрая учительница заявила непререкаемо, Пушкин был плохой, потому что имел крепостных крестьян и издевался над ними, а Демьян Бедный – хороший, потому что он высмеивает капиталистов (Б. Окуджава, ruscorpora).

Однако в большом числе случае собеседники удовлетворяются лишь указанием на оценочный знак, не ощущая при этом смысловой ущербности высказывания. Это возможно в случае, когда за оценкой стоит достаточно четко осознаваемый стандарт – нормативное представление ситуации. Тогда значение предикатов хороший и плохой выводится из соотношения с этой нормой. Рассмотрим пример Н. Д. Арутюновой. «Какая у вас там погода? – Хорошая (плохая)». Такой ответ «может быть достаточно правильно интерпретирован по координатам места и времени года» [9, с. 206]. В подобных случаях норма как оценочный стереотип входит в фоновые знания собеседников и не нуждается в экспликации.

Итак, прилагательные – как параметрические, так и оценочные – выражают результат сравнения признаков воспринимаемого объекта с существующими в сознании человека эталонами, нормами, точками отсчета. Сами эти эталоны входят в фоновые знания носителей языка и благодаря общности этих знаний составляют не требующий вербализации, но обязательный компонент содержания высказывания.

Выводы по главе III

Лексический материал, значимый для анализа нормы, в общем виде может быть представлен в виде двух групп: это слова, в лексических значениях которых отражены представления носителей русского языка о норме, и слова, адекватное употребление и понимание которых было бы невозможно, если бы за лексическим значением не стояли нормативные представления о некоем классе. В первом случае норма составляет осознаваемый элемент значения, во втором – пресуп-позитивный. Именно вторая группа явилась предметом рассмотрения в этой главе.

Нормативные представления скрываются за лексическим значением слова, но необходимы для понимания этого значения и содержания высказывания. Общей особенностью нормативных представлений является их пресуппозитивный, фоновый характер. Полученные в ходе познавательных контактов с миром знания о его нормальном устройстве в результате интериоризации перешли на неосознаваемый уровень, в то время как само нормальное устройство воспринимается как нечто естественное и очевидное. Норма составляет фон, на котором все объекты четко видны и могут быть легко классифицированы. На уровне системы языка это проявляется в своеобразной вербализации нормы: нормативные представления практически сливаются с лексическим значением. На уровне речевой реализации следствием не-осознаваемости нормы является ее статус «теневой стороны коммуникации»: о норме не говорят, но без ощущения нормы восприятие мира невозможно.

Заключение

Рассмотрение нормы как многомерного феномена в различных научных парадигмах позволяет уточнить его междисциплинарное содержание и сформулировать направления дальнейшего анализа. Среди наиболее значимых результатов отметим два. Во-первых, были определены универсальные функции нормы, реализуемые любой нормой в любой сфере. К таковым мы отнесли функции регулятивную (это доминирующая функция нормы), оценочную, унифицирующую, селективную, стабилизирующую. Во-вторых, было установлено, что значение нормы, ее содержание и т. п. в полной мере осознаются при наличии аномалий, во взаимодействии нормы и аномалии – залог динамичного развития системы, поддержания и смены культурных традиций и проч. Эти два момента составляют своеобразный лейтмотив описания, а сформулированные закономерности обнаруживаются во всех сферах действия языковых норм.

Исходные понятия исследования – онтологическая категория нормы, семантическая категория нормы, представления о норме, нормативные представления, когнитивные языковые нормы были уточнены и образовали понятийный ряд.

Нормативные представления – это сформировавшиеся в результате познавательных контактов с действительностью обыденные (наивные) представления о норме для различных классов объектов. Рассмотренные в функциональном аспекте нормативные представления составляют когнитивные языковые нормы, соответствие которым является залогом успешной категоризации окружающей действительности.

Нормативные представления – важный, но слабо осознаваемый компонент семантики языка. Они остаются за кадром, составляя условие категоризации, фон для осознания аномалий, обоснование номинации, пресуппозицию высказывания и т. п. Таким образом, общей особенностью нормативных представлений является их пресуппози-тивный, фоновый характер. Полученные в ходе познавательных контактов с миром знания о его нормальном устройстве в результате инте-риоризации перешли на неосознаваемый уровень, в то время как само нормальное устройство воспринимается как нечто естественное и очевидное. Норма составляет фон, на котором все объекты четко видны и могут быть легко классифицированы. На уровне системы языка это проявляется в своеобразной вербализации нормы: нормативные представления практически сливаются с лексическим значением. На уровне речевой реализации следствием неосознаваемости нормы является ее статус «теневой стороны коммуникации»: о норме не говорят, но без ощущения нормы восприятие мира невозможно. Опираясь на предложенную психологами иерархию регуляторов, можно заключить, что норма является первично внешним, но вторично (в результате усвоения) внутренним регулятором поведения человека, функционирующим на уровне неосознаваемого воздействия.

В противоположность неявным нормативным представлениям представления о норме составляют лексические значения слов типа квота, предел и т. п. В лексических значениях слов-вербализаторов представлений о норме выявляются различные семантические составляющие: «правило», «образец», «узаконенное установление», «обычный порядок», «установленная мера», «средняя величина» и т. п. Значения слов с лексикографически закрепленной семой «норма» организованы семантическими формулами «необходимое количество», «здоровье», «заведенный порядок», «правило, требование». Все эти семантические формулы не противоречат друг другу, а напротив, взаимодействуют, при этом ведущей, по нашим наблюдениям, является императивная интерпретация, что находится в соответствии с утверждением о регулятивной функции нормы как о доминирующей.

Предельное обобщение нормативных представлений лежит в основе онтологической и семантической категорий нормы (для последней нормативные представления составляют содержательный компонент).

Норма как онтологическая категория – это осмысленная социально обусловленная мера, задающая пределы качества и сохраняющая его себетождественность, имеющая пространственную и временную характеристики.

Норма как семантическая категория – это языковая интерпретация соответствующей онтологической категории, представляющая единство значений «соответствует / не соответствует норме» и разноуровневых эксплицитных и имплицитных языковых средств их выражения. Особое место нормы среди онтологических категорий проецируется и на категориальную систему языка, в связи с чем семантическая категория нормы является по своему содержанию качественноколичественной и, как следствие, соотносится с другими качественноколичественными категориями, например с категорией интенсивности, а также имеет субъективно-объективный характер, что проявляется во взаимодействии с категорией оценки. Языковая единица, вовлеченная в поле категории нормы, так или иначе обозначает совпадение / несовпадение признаков воспринимаемых объектов с нормативными представлениями, существующими в сознании носителей русского языка.

Отношение членов семантической оппозиции, формирующей семантическую категорию нормы, отражает общие закономерности взаимодействия нормы и аномалии, выявленные в теории систем, социологических и культурологических исследованиях: их нераздельное единство, соотношение «норма – аномалия = фон – фигура», взаимодействие для поддержания динамики системы.

Норма является культурно-значимым и культурно-специфическим явлением лингвокультуры. Основная функция – регулятивная – делает норму для культуры вообще и для лингвокультуры в частности неким каноном, с опорой на который осуществляется деятельность человека. Так, нормы речевого этикета задают образцы корректного поведения; жанровые нормы – каноны построения текста. Предлагая канон, норма становится и основанием оценки: критерий соответствия / несоответствия норме – один из важнейших в социуме. При этом нарушение нормы, с одной стороны, нормой же обусловлено, а с другой – на фоне нормы приобретает особую ценность. В сфере культуры нарушение нормы – это именно антинорма, задающая свои образцы и стандарты, это также проявление личностного начала.

Одним из образов русской языковой картины мира является образ нормального человека. Этот образ был рассмотрен нами как видовой и родовой. В последнем случае его составляет множество частных образов: обычного, типичного, среднего, идеального, законопослушного человека.

Таким образом, мы представили семантическую концепцию нормы, раскрывающую на материале русского языка ее функциональный, категориальный и лингвокультурологический потенциал.

Библиографический список

1. Абушенко В. Л. Норма // Социология: Энциклопедия. – Минск: Книжный дом, 2003. – 1312 с.; Электронная версия: URL: http:// slovari.yandex.ru/dict/sociology.

2. Аванесова Г. А., Багдасарьян Н. Г. Норма культурная // Культурология. 20 век: Энциклопедия. – СПб.: Университетская книга: ООО «Алетейя», 1998. – С. 101.

3. Азаренко С. А. Сущность и явление // Современный философский словарь. – М.; Бишкек; Екатеринбург: Одиссей, 1996. – С. 526–529.

4. Антология мировой философии: в 4 т. – М.: Мысль, 1969. -Т. 1. – 576 с.

5. Апресян Ю. Д. О некоторых дискуссионных вопросах теории семантики (ответ Н. Ю. Шведовой) // Вопросы языкознания. – 1971. -№ 1. – С. 23–46.

6. Арутюнова Н. Д., Ширяев Е. Н. Русское предложение: Бытийный тип (Структура и значение). – М.: Русский язык, 1983. – 198 с.

7. Арутюнова Н. Д. Аномалии и язык (К проблеме языковой «картины мира») // Вопросы языкознания. – 1987. – № 3. – С. 3 – 20.

8. Арутюнова Н. Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. – М.: Наука, 1988. – 338 с.

9. Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. – М.: Языки русской культуры, 1999. – 896 с.

10. Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Советская энциклопедия, 1966. – 608 с.

11. Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Бахтин М. М. Собрание сочинений: в 7 т. – М.: Русские словари, 1996. – Т. 5. -С. 159–206.

12. Беловольская Л. А. Категория недискретного количества и ее грамматический статус. – Таганрог: ТРТУ, 1999. – 178 с.

13. Беловольская Л. А. О категории величины в гносеологическом и языковом аспектах // Функционально-семантический аспект единиц русского языка. – Таганрог: Изд-во ТРГУ, 2001. – С. 6 – 10.

14. Бельская Е. В. Интенсивность как категория лексикологии: на материале говоров Среднего Приобья: дис… канд. филол. наук. – Томск, 2001. – 270 с.

15. Бельчиков Ю. А. О нормах литературной речи // Вопросы культуры речи. – М.: Изд-во АН СССР, 1965. – Вып. 6. – С. 6–15.

16. Бердяев Н. А. Больная Россия. – М., 1989. – 215 с.

17. Берков В. Ф. Категория // Новейший философский словарь. – Минск: Книжный дом, 2001. – С. 481.

18. Богуславский И. М. Сфера действия лексических единиц. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. – 464 с.

19. Большая советская энциклопедия [Электронный ресурс]. -URL: http://slovari.yandex.ru/dict/bse.

20. Бондарко А. В. О понятиях «инвариант» и «прототип» [Электронный ресурс]. – URL: http://www.philology.ru/ linguistics1/ bondarko-01.htm.

21. Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. – Л.: Просвещение, 1967. – 192 с.

22. Бондарко, А. В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. – М.: Изд-во ЛКИ, 2007. – 208 с.

23. Борискина О. О., Кретов А. А. Теория языковой категоризации: национальное языковое сознание сквозь призму криптокласса. – Воронеж: Воронежский гос. ун-т, 2003. – 211 с.

24. Братусь Б. С. Аномалии личности. – М.: Мысль, 1988. – 301 с.

25. Булыгина Т. В., Шмелев А. Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). – М.: Языки русской культуры, 1997. – 576 с.

26. Быкова Г. Г. Лакунарность как категория лексической системологии. – Благовещенск: Изд-во БГПУ, 2003. – 364 с.

27. Валгина Н. С. Теория текста. – М.: Логос, 2003. – 280 с.; Электронная версия: URL: http://evartist.narod.ru/ text14/01.htm.

28. Васильев Л. М. Понятийные, семантические и грамматические категории как объект лингвистической семантики // Семантические категории русского языка и методы их изучения. – Уфа: Изд-во Башкирского ун-та, 1985. – С. 4–5.

29. Вежбицкая А. Дескрипция или цитация // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XIII. Логика и лингвистика (Проблемы референции). – М.: Радуга, 1982. – С. 237–263.

30. Вежбицкая А. Семантические примитивы [Электронный ресурс]. – URL: http://www.belb.net/obmen/Wierzbicka.htm.

31. Вейнрейх У. Опыт семантической теории // Новое в зарубежной лингвистике. – М.: Прогресс, 1981. – Вып. X. – С. 50–177.

32. Вендлер З. О слове GOOD // Новое в зарубежной лингвистике. – М.: Прогресс, 1981. – Вып. Х. – С. 531–555.

33. Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Язык и культура: Лингво-страноведение в преподавании русского языка как иностранного. – М.: Русский язык, 1976. – 248 с.

34. Википедия. – URL://ru.wikipedia.org.

35. Волков Ю. Г., Поликарпов В. С. Человек: Энциклопедический словарь. – М.: Гардарики, 1999. – 520 с.

36. Вольф Е. М. Функциональная семантика оценки. – М.: Наука, 1985. – 228 с.

37. Вольф Е. М. Субъективная модальность и семантика пропозиции // Прагматика и проблемы интенсиональности. – М.: ИНИОН,

1988. – С. 124–144.

38. Воротников Ю. Л. Функционально-грамматическая сфера градационности признака в современном русском языке: дис… канд. фи-лол. наук. – М., 1987. – 214 с.

39. Воротников Ю. Л. Категория меры признака в смысловом строе русского языка: дис… д-р филол. наук. – М., 1999. – 345 с.

40. Выборнова О. Е. Моделирование поиска и интерпретации пресуппозиций в диалогическом дискурсе [Электронный ресурс]. -URL: http://library.mephi.ru/data/scientific-sessions/ 2003/3/148.html.

41. Гавранек Б. Задачи литературного языка и его культура // Пражский лингвистический кружок. – М.: Прогресс, 1967. – С. 338–377.

42. Гак В. Г. Лексическое значение слова // Языкознание. Большой энциклопедический словарь / гл. ред. В. Н. Ярцева. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. – С. 261–263.

43. Ганнушкин П. Б. О так называемом нормальном характере // Психология индивидуальных различий. – М.: Изд-во МГУ, 1982. -С. 267–270.

44. Гаспаров М. Л. Фигуры стилистики // Литературный энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1987. – С. 466–467.

45. Гегель Г. В. Ф. Наука логики: в 3 т. – М.: Мысль, 1970. – Т. 1. -

501 с.

46. Геккина Е. Ж. Семантико-функциональные изменения прилагательных в современном русском языке конца 80-х – 90-х гг. ХХ в.: дис… канд. филол. наук. – СПб., 1999. – 226 с.

47. Гладких Н. В. Проза Даниила Хармса: Вопросы эстетики и поэтики [Электронный ресурс]. – URL: http://gladkeeh. boom.ru/ Kharms/Glava2.htm.

48. Гольдин В. Е., Сиротинина О. Б. Внутринациональные речевые культуры и их взаимодействие // Вопросы стилистики. Проблемы культуры речи. – Саратов: Изд-во СГУ, 1993. – Вып. 25. – С. 151–160.

49. Гольдин В. Е., Сиротинина О. Б. Речевая культура // Русский язык. Энциклопедия. – М.: Большая Российская энциклопедия: Дрофа, 1998. – С. 413–415.

50. Городецкая Л. А. Лингвокультурная компетентность личности как культурологическая проблема: автореф. дис… д-ра культурологии. – М., 2007. – 48 с.

51. Гридина Т. А. Языковая игра как лингвокреативная деятельность // Язык. Система. Личность: мат-лы докладов и сообщений Все-рос. науч. конф. 25–26 апреля 2002 года. – Екатеринбург: Уральский гос. пед. ун-т, 2002. – С. 22–27.

52. Ейгер Г. В. Механизмы контроля языковой правильности высказывания. – Харьков: Основа, 1990. – 184 с.

53. Емельянова О. Н. Троп // Энциклопедический словарь-справочник. Выразительные средства русского языка и речевые ошибки и недочеты / под ред. А. П. Сковородникова. – М.: Флинта, 2005. -С. 333–334.

54. Ершов Ю. Г. Право // Современный философский словарь. – М.: Академический Проект, 2004. – С. 539–544.

55. Ефанова Л. Г. Норма как разновидность предельности глагольного действия: автореф. дис… канд. филол. наук. – Томск, 1995. -19 с.

56. Ефимова О. И., Клейберг Ю. А., Калинин И. В. Социальная норма. Девиантное поведение. Конфликт. – Краснодар: Краснодарская академия МВД России, 2003. – 252 с.

57. Завальников В. П. Языковой образ святого в древнерусской агиогафии: дис… канд. филол. наук. – Омск, 2003. – 174 с.

58. Иванчук И. А. Риторический компонент в публичном дискурсе носителя элитарной речевой культуры. – СПб.: СЗАГС; Саратов: Научная книга, 2005. – 431 с.

59. Ивлева С. В. Семантический абсурд [Электронный ресурс]. -URL: http://vspu.ru/kaf/prepodavateli/ivleva-snezhana-valerevna/publicacii/semanticheskii-absurd.

60. Измайлова М. О., Рахманкулов И. Ж. Категория «средняя величина» и ее методологическое значение в научном исследовании. – Казань: Изд-во Казанского ун-та, 1982. – 144 с.

61. Йокояма О. К анализу русских сочинительных конструкций // Логический анализ языка. Избранное. – М.: Индрик, 2003. – С. 247–251.

62. Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. – М.: Гнозис, 2004. – 390 с.

63. Карсавин Л. П. Сочинения. – СПб.: Алетейя, 1997. – 432 с.

64. Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. – Л.: Наука, Ленинградское отд-ние, 1972. – 216 с.

65. Кемеров В. Е. Время и пространство; Категория; Норма; Объект, объективность, объектность; Субъект, субъективность, субъектность // Современный философский словарь. – М.; Бишкек; Екатеринбург: Одиссей, 1996. – С. 90–92; 249–250; 326–328; 341–342; 525–526.

66. Кемеров В. Е. Стереотип // Современный философский словарь. – М.: Академический Проект, 2004. – С. 678.

67. Керимов Т. Х. Система // Современный философский словарь. – М.; Бишкек; Екатеринбург: Одиссей, 1996. – С. 460–462.

68. Князева Н. В. Семантико-синтаксические типы предложений с предикативным ядром N_1-N_1: дис… канд. филол. наук. – Владивосток, 2006. – 175 с.

69. Колесникова С. М. Градуальная оппозиция в лексической системе языка // Семантическая структура слова и высказывания: межвузовский сб. науч. трудов. – М.: Изд-во МПГУ, 1993. – С. 71–79.

70. Колесникова С. М. Категория градуальности в современном русском языке: дис… канд. филол. наук. – М., 1999. – 424 с.

71. Колесов В. В. Русская ментальность в языке и тексте. – СПб.: Петербургское востоковедение, 2006. – 624 с.

72. Колесов В. В. Функция и норма // Функционирование языка и норма: Межвузов. сб. науч. трудов. – Горький: ГГПИ им. А. М. Горького, 1986. – С. 3–11.

73. Копнина Г. А., Сковородников А. П. Риторический прием; Стилистический прием // Энциклопедический словарь-справочник. Выразительные средства русского языка и речевые ошибки и недочеты / под ред. А. П. Сковородникова. – М.: Флинта, 2005. – С. 271–275; 322–325.

74. Корнилов О. А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. – М.: ЧеРо, 2003. – 349 с.

75. Коротаева Л. Г. Лексико-грамматическая категория интенсивности признака или действия // Ученые записки Моск. гос. заоч. пединститута. – 1971. – Вып. 34. – С. 135–147.

76. Коротун О. В. Образ-концепт «внешний человек» в русской языковой картине мира: дис. канд. филол. наук. – Барнаул, 2002. -193 с.

77. Косериу Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в зарубежной лингвистике. – М.: Прогресс, 1963. – Вып. 3. – С. 143–343.

78. Косилова М. Ф. Понимание предложения: знания о мире и средства языка [Электронный ресурс]. – URL: http:/mkosilova. narod.ru.

79. Коськина Е. В. Внутренний человек в русской языковой картине мира: образно-ассоциативный и прагмастилистический потенциал семантических категорий «пространство», «субъект», «объект», «инструмент»: дис… канд. филол. наук. – Омск, 2004. – 200 с.

80. Красных В. В. Этнопсихолингвистика и лингвокультуроло-гия. – М.: ИТДГК «Гнозис», 2002. – 284 с.

81. Кронгауз М. А. Нарушение языковой нормы как творческий акт // Норма в жизни человека и общества: Междисциплинарный комплексный подход. – СПб.: Санкт-Петербургский ун-т, Независимая гуманитарная академия, АО «Глагол», 1993. – С. 10–11.

82. Кронгауз М. А. Норма: семантический и прагматический аспекты // Сокровенные смыслы: Слово. Текст. Культура: сб. статей в честь Н. Д. Арутюновой. – М.: Языки славянской культуры. 2004. -С. 137–142.

83. Кубрякова Е. С. Язык и знание: На пути получения знаний о языке: Части речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 560 с.

84. Куликова Э. Г. Норма в лингвистике и паралингвистике. – Ростов н/Д: РГЭУ «РИНХ», 2004. – 300 с.

85. Кустова Г. И. Типы производных значений и механизмы языкового расширения. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 472 с.

86. Лакофф Дж. Когнитивное моделирование // Язык и интеллект / сост. В. В. Петров. – М.: Издат. группа «Прогресс», 1996. -С. 143–182.

87. Левин Ю. И. От синтаксиса к смыслу и далее («Котлован»

А. Платонова) // Избранные труды. Поэтика. Семиотика. – М.: Языки русской культуры, 1998. – С. 329–419.

88. Леман Ф. Лексическое значение и грамматические функции имени прилагательного // Слово в тексте и словаре: сб. к 70-летию академика Ю. Д. Апресяна. – М.: Языки русской культуры, 2000. -С. 153–162.

89. Леонтьев А. А. Слово в речевой деятельности. – М.: Наука, 1965. – 246 с.

90. Леонтьев А. Н. Лекции по общей психологии. – М.: Смысл, 2001. – 511 с.

91. Леонтьев Д. А. Образ мира // Леонтьев Д. А. Избранные психологические произведения. – М., 1983. – С. 251–261.

92. Лихачева Л. С. Мораль; Нравы // Современный философский словарь. – М.: Академический Проект, 2004. – С. 408–409, 464–465.

93. Лотман Ю. М. Культура и взрыв. – М.: Гнозис: Прогресс,

1992. – 270 с.

94. Маклакова С. В. Системные отношения в сфере языковых единиц со значением интенсивности признака // Функционально-семантический аспект единиц русского языка. – Таганрог: Изд-во ТРТУ, 2001. – С. 35–38.

95. Марача В. Г. Парадигмы нормативности мышления в интеллектуальной традиции ММК: взгляд сквозь призму МД-подхода [Электронный ресурс]. – URL: http:/www.fondgr.ru/lib/seminars/ 20052006/pre/12.

96. Маркелова Т. В. Оценка и оценочность // Семантическая структура слова и высказывания: межвузовский сб. науч. тр. – М.: Изд-во МГПУ, 1993. – С. 107 – 115.

97. Матвеева Т. В. Нормы речевого общения как личностные права и обязанности [Электронный ресурс]. – URL: http://www.philology.ru/ linguistics2/matveeva-00.htm.

98. Мертон Р. К. Социальная теория и социальная структура. – М.: АСТ: Хранитель, 2006. – 873 с.

99. Мещанинов И. И. Члены предложения и части речи. – М.; Л.: АН СССР, 1945. – 319 с.

100. Михеев А. В. Норма и стереотип в ассоциативном эксперименте // Норма в жизни человека и общества / Санкт-Петербургский ун-т; Независимая гуманитарная академия. – СПб.: АО «Глагол»,

1993. – С. 13–15.

101. Михеев М. Ю. В мир А. Платонова – через его язык. – М.: Изд-во МГУ, 2002. – 407 с.

102. Можейко М. А. Интерпретация; Представление; Синергетика // Новейший философский словарь. – Минск: Книжный дом, 2001. -С. 427–429; 798; 902–913.

103. Московичи С. Век толп. Исторический тракта по психологии масс. – М.: Центр психологии и психотерапии, 1996. – 478 с.

104. Московичи С. Машина, творящая богов. – М.: Центр психологии и психотерапии, 1998. – 560 с.

105. Мурзин Л. Н. Норма. Речевой прием и ошибка с динамической точки зрения // Речевые приемы и ошибки. Типология. Деривация. Функционирование. – М.: Наука, 1989. – С. 5–13.

106. Нефедова Л. А. Явление девиации в лексике современного русского языка. – М.: Прометей, 2002. – 260 с.

107. Никитина Л. Б. Образ человека в русской языковой картине мира. – Омск: Изд-во ОмГПУ, 2003. – 76 с.

108. Никитина Л. Б. Антропоцентристская семантика: образ homo sapiens по данным русского языка. – Омск: Изд-во ОмГПУ, 2007. -256 с.

109. Николаева Т. М. От звука к тексту. – М.: Языки русской культуры, 2000. – 680 с.

110. Николаева Т. М. Речевые, коммуникативные и ментальные стереотипы: социолингвистическая дистрибуция // Язык как средство трансляции культуры. – М.: Наука, 2000. – С. 112–131.

111. Николис Г., Пригожин И. Р. Познание сложного. – М.: Мир, 1990. – 342 с.

112. Новейший философский словарь. – Минск: Интерсервис: Книжный дом, 2001. – 1280 с.

113. Общая психология. Словарь / под ред. А. В. Петровского. – М.: ПЕР СЭ, 2005. – 251 с.; Электронная версия: URL: http://slovari. yandex.ru/dict/psychlex2.

114. Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. – М.: Наука, 1970. – 604 с.

115. Одинцова М. П. Вместо введения. К теории образа человека в языковой картине мира; Языковые образы внутреннего человека // Язык. Человек. Картина мира. Лингвоантропологические и философские очерки (на материале русского языка). – Омск: Омск. гос. ун-т, 2000. – Ч. 1. – С. 8–11, 11–28.

116. Одинцова М. П. К дискуссии о словосочетании // Филологический ежегодник. – 2000. – Вып. 3. – С. 7–11.

117. Одинцова М. П. Обитатели «духовной вселенной» в русской языковой картине мира // Филологический ежегодник. – 2002. – № 4. -С. 17–23.

118. Одинцова М. П. Идеал человека и человечности в заметках и афоризмах Д. С. Лихачева // Язык. Человек. Картина мира. Лингвоантропологические и философские очерки. – Омск: Вариант-Омск, 2006. – Ч. 2. – С. 251–255.

119. Ожегов С. И. Очередные вопросы культуры речи // Вопросы культуры речи. – М.: Изд-во АН СССР, 1955. – Вып. 1. – С. 5–33.

120. Ожегов С. И. Словарь русского языка. – М.: Русский язык, 1986. – 797 с.

121. Основы теории речевой деятельности. – М.: Наука, 1974. -

368 с.

122. Панфилова Н. Г. К вопросу о методологии исследования нормативной регуляции [Электронный ресурс]. – URL: http://anthropology.ru/ ru/texts/panfilova_n/kompar_6.html.

123. Панченко Н. Н. Достоверность как коммуникативная категория: дис. д-ра филол. наук. – Волгоград, 2010. – 385 с.

124. Парсамова В. Я. Языковая личность ученого в эпистолярных текстах (на материале писем Ю. М. Лотмана): дис… канд. филол. наук. – Саратов, 2004. – 223 с.

125. Пеньковский А. Б. Очерки по русской семантике. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 464 с.

126. Петрищева Е. Ф. Об эмоциональной окрашенности слов современного русского языка // Развитие лексики современного русского языка. – М.: Наука, 1965. – С. 23–41.

127. Пивоваров Д. В. Мера // Современный философский словарь. – М.; Бишкек; Екатеринбург: Одиссей, 1996. – С. 280–282.

128. Пивоваров Д. В. Основные категории онтологии. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2003. – 268 с.

129. Полянский А. Н. Категория интенсивности признака в русском языке: автореф. дис… канд. филол. наук. – М., 1978. – 18 с.

130. Потебня А. А. Мысль и язык // Слово и миф. – М.: Правда,

1989. – С. 17–201.

131. Поцелуевский Е. А. Нулевая степень качества // Проблемы семантики. – М.: Наука, 1974. – С. 233–250.

132. Пригожин И. Р. Стенгерс И. Порядок из хаоса. – М.: Прогресс, 1986. – 432 с.

133. Пригожин И. Р. Философия нестабильности // Вопросы философии. – 1991. – № 6. – С. 46–52.

134. Проблемы функциональной грамматики: Семантическая инвариантность / вариативность. – СПб.: Наука, 2003. – 398 с.

135. Радбиль Т. Б. Языковые аномалии в художественном тексте: дис… д-ра филол. наук. – М., 2006. – 496 с.

136. Розен Е. В. Параметры стандартных словарных инноваций // Ученые записки МГПИ им. В. И. Ленина. – 1969. – № 338. – С. 132–159.

137. Розенталь Д. Э., Теленкова М. А. Словарь-справочник лингвистических терминов. – М.: Просвещение, 1976. – 543 с.

138. Розина Р. И. Глаголы с объектом «человек» // Сокровенные смыслы: Слово. Текст. Культура: сб. статей в честь Н. Д. Арутюновой. – М.: Языки славянской культуры. 2004 – С. 223–235.

139. Романова Т. В. Языковая личность Д. С. Лихачева как элитарная языковая личность русского интеллигента // Мир русского слова. – 2006. – № 4. – С. 7–13.

140. Руднев В. П. Словарь культуры 20 века. – М.: Аграф, 1997. – 384 с.

141. Рябцева Н. К. Язык и естественный интеллект. – М.: Academia, 2005. – 640 с.

142. Санников В. З. Значение союза но: нарушение «нормального» положения вещей // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. – 1986. – № 5. – С. 433–445.

143. Санников В. З. Русский язык в зеркале языковой игры. – М.: Языки русской культуры, 1999. – 544 с.

144. Санников В. З. Русский синтаксис в семантико-прагмати-ческом пространстве. – М.: Языки славянских культур, 2008. – 624 с.

145. Седов К. Ф. Человек в жанровом пространстве повседневной коммуникации //Антология речевых жанров: повседневная коммуникация. – М.: Лабиринт, 2007. – С. 7–39.

146. Селиванов Ф. А. Оценка и норма в моральном сознании. – Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2001. – 60 с.

147. Семантика и категоризация. – М.: Наука, 1991. – 168 с.

148. Семенюк Н. Н. Норма // Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. – М.: Наука, 1970. – С. 549–597.

149. Семенюк Н. Н. Норма // Языкознание. Большой энциклопедический словарь / гл. ред. В. Н. Ярцева. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. – С. 337–338.

150. Сергеева Е. Н. Степени интенсивности качества и их выражение в английском языке: автореф. дис… канд. филол. наук. – М., 1967. – 18 с.

151. Символы, знаки, эмблемы: Энциклопедия / под общ. ред.

B. Л. Телицына. – М.: ЛОКИД-ПРЕСС, 2005. – 494 с.; Электронная версия: URL: http://slovari.yandex.ru/dict/encsym.

152. Сиротинина О. Б. Основные критерии хорошей речи // Хорошая речь: под ред. О. Б. Сиротининой. – Саратов: Изд-во СГУ, 2001. – C. 16–28.

153. Скворцов Л. И. Норма // Русский язык. Энциклопедия. – М.: Большая Российская энциклопедия: Дрофа, 1998. – С. 270–272.

154. Сковородников А. П. Алогизм; Импоссибилия; Языковая игра // Энциклопедический словарь-справочник. Выразительные средства русского языка и речевые ошибки и недочеты / под ред. А. П. Сковородникова. – М.: Флинта, 2005. – С. 25–30, 136–137; 383–390.

155. Советский энциклопедический словарь / под ред. А. М. Прохорова. – М.: Советская энциклопедия, 1984. – 1600 с.

156. Современный философский словарь / под ред. В. Е. Кемерова. – М.; Бишкек; Екатеринбург: Одиссей, 1996. – 608 с.

157. Современный философский словарь / под общ. ред. д-ра фи-лос. наук проф. В. Е. Кемерова. – М.: Академический Проект, 2004. -864 с.

158. Соковнин В. М. О природе человеческого общения (опыт философского анализа). – Фрунзе: МЕКТЕП, 1973. – 234 с.

159. Солнцев В. М. Вариативность как общее свойство языковой системы // Вопросы языкознания. – 1984. – № 2. – С. 31–42.

160. Соссюр Ф. Труды по языкознанию. – М.: Прогресс, 1977. -

696 с.

161. Софронов-Антомони В. «Правовое бессознательное»: русская правовая картина мира // Логос. – 2002. – № 1. – С. 4–15.

162. Социология: Энциклопедия / А. А. Грицанов, В. Л. Абушенко и др. – Минск: Книжный дом, 2003. – 1312 с.; Электронная версия: URL: http://slovari.yandex.ru/dict/sociology/.

163. Стексова Т. И. Семантика невольности в русском языке: значение, выражение, функции. – Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2002. -200 с.

164. Степанов Ю. С. Понятие // Языкознание. Большой энциклопедический словарь. – М.: Большая Российиская Энциклопедия, 1998. – С. 383–385.

165. Степин В. С. Культура // Новейший философский словарь. – Минск: Книжный дом, 2001. – С. 527–529.

166. Сукаленко Н. И. Образно-стереотипная картина мира как отражение эмпирического обыденного сознания: дис. д-ра филол. наук. – Харьков, 1991. – 316 с.

167. Телия В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. – 288 с.

168. Теория функциональной грамматики. Качественность. Количественность. – СПб.: Наука, 1996. – 264 с.

169. Трипольская Т. А. Эмотивно-оценочный дискурс: когнитивный и прагматический аспекты. – Новосибирск: Изд-во НГПИ, 1999. -166 с.

170. Туранский И. И. Семантическая категория интенсивности в английском языке. – М.: Высшая школа, 1990. – 173 с.

171. Уорф Б. Грамматические категории // Принципы типологического анализа языков различного строя. – М.: Наука, 1972. – С. 44–60.

172. Урысон Е. В. Понятие нормы в языке современной семантики (параметры человеческого тела с точки зрения русского языка // Слово в тексте и словаре: сб. статей к 70-летию академика Ю. Д. Апресяна. – М.: Языки русской культуры, 2000. – С. 243–253.

173. Уфимцева А. А. Семантический аспект языковых знаков // Принципы и методы семантических исследований. – М.: Наука, 1976. – С. 31–46.

174. Ушакова Т. Н. Структуры языка и организация речевого процесса // Язык. Сознание. Культура: сб. статей / под ред. Н. В. Уфимцевой, Т. Н. Ушаковой. – М.; Калуга: КГПУ им. К. Э. Циолковского, 2005. – С. 7–19.

175. Федяев Д. М. Стандарт; Эталон // Современный философский словарь. – М.: Академический Проект, 2004. – С. 676–677; 816–817.

176. Федяева Н. Д. Образ среднего человека в художественной системе А. П. Чехова (на материале рассказа «Соседи») // Язык. Человек. Картина мира: материалы Всерос. конф. – Омск: ОмГУ, 2000. – Ч. 1. – С. 92–95.

177. Федяева Н. Д. Языковой образ среднего человека в аспекте когнитивных категорий дуальности, градуальности, оценки, нормы (на лексическом и текстовом материале современного русского языка): дис… канд. филол. наук. – Барнаул, 2003. – 171 с.

178. Федяева Н. Д. Типичные характеристики нормального человека: описание образа человека по данным лингвистического эксперимента // Языки и культуры: материалы 12 региональной научно-практ. конф. «Славянские чтения» 5 июня 2008 года. – Омск: Омский гос. ун-т, 2009. – С. 18–22.

179. Федяева Н. Д. Наивные представления носителей русского языка о норме и антинорме в эксплицитной и имплицитной семантике язык и речи: монография. – Омск: Изд-во ОмГПУ, 2009. – 106 с.

180. Федяева Н. Д. Как дела? – Нормально: особенности ответной реплики // Языки и культуры: материалы Всерос. науч. – практ. конф. с междунар. участием, 10–11 июня 2009 г. – Омск: Вариант-Омск, 2009. – С. 256–259.

181. Философский энциклопедический словарь / гл. редакция: Л. С. Ильичев, П. Н. Федосеев и др. – М: Советская энциклопедия, 1983. – 840 с.

182. Формановская Н. И. Речевое общение: коммуникативно-прагматический подход. – М.: Русский язык, 2002. – 216 с.

183. Фрумкина Р. М. Психолингвистика. – М.: Издат. центр «Академия», 2001. – 320 с.

184. Фурс В. Н. Идеальный тип // Новейший философский словарь. – Минск: Книжный дом, 2001. – С. 398–399.

185. Хазагеров Г. Г. Метаплазм и вариант [Электронный ресурс]. -URL: http://www.hazager.ru/pragmatica/80-2009-03-12-16-51-43.html.

186. Хазагеров Т. Г., Ширина Л. С. Общая риторика. – Ростов на/Д: Феникс, 1999. – 316 с.

187. Ховалкина А. А. Лексическое выражение категории величины признака в современном русском языке: дис. д-ра филол. наук. – Симферополь, 1996. – 402 с.

188. Худяков А. А. Понятийные категории как объект лингвистического исследования [Электронный ресурс]. – URL: http://www.pomorsu.ru/body.php?page=sin50301.

189. Цивьян Т. В. Лингвистическая основа балканской модели мира. – М.: Наука, 1990. – 207 с.

190. Чернышева М. А. Культура общения. – Л.: Знание, 1983. – 32 с.

191. Шафиков С. Г. Категории и концепты в лингвистике // Вопросы языкознания. – 2007. – № 2. – С. 3–18.

192. Шмелев А. Д. Русский язык и внеязыковая действительность. – М.: Языки славянской культуры, 2002. – 496 с.

193. Шмелева Т. В. Жанроведение? Генристика? Генология? // Антология речевых жанров: повседневная коммуникация. – М.: Лабиринт, 2007. – С. 62–68.

194. Шнейдер В. Б. Нормативные основания достижения адекватного понимания в актах речевой коммуникации. – Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1993. – 96 с.

195. Шрамм А. Н. Очерки по семантике качественных прилагательных. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1979. – 134 с.

196. Шрамм А. Н. Аспекты семасиологического исследования качественных прилагательных (на материале русского языка): дис. д-ра филол. наук. – Калининград, 1981. – 362 с.

197. Шрамм А. Н. Структурные типы лексического значения слова (на материале качественных прилагательных) // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. – 1981. – № 2. – С. 58–64.

198. Юнаковская А. А. Разговорная речь носителей массовой городской культуры (на материале г. Омска). – М.: Языки славянских культур, 2007. – 168 с.

199. Юрков С. Е. Эстетика мета-нормативного поведения в русской культуре 11 – начале 20 веков: дис… д-ра филос. наук. – СПб, 2004. – 315 с.

200. Ященко М. А. Усвоение ребенком семантики качественных прилагательных // Семантические категории в детской речи / отв. ред.

С. Н. Цейтлин. – СПб.: Нестор-История, 2007. – С. 300–316.

201. Holenstein E. Sprachliche Universalien: Eine Untersuchung zur Natur des menschlichen Geistes. – Bochum, 1985. – 286 s.

202. Rocsh E. Natural categories // Cognitive psychology. – 1973. -V. 4. – P. 328–350.

203. Rocsh E. Human categorization // Advances in cross-cultural psychology. – London, 1975. – P. 23–57.

Примечания

1

Заметим, что оба значения фиксируются и в словарях русского языка, см., например, толкование из словаря С. И. Ожегова: норма – 1) узаконенное установление, признанный обязательным порядок, строй чего-нибудь; 2) установленная мера, средняя величина чего-нибудь [120, с. 359].

2

Образы сети категорий и ее узлов восходят к Г. В. Ф. Гегелю, утверждавшему, что «в этой сети завязываются там и сям более прочные узлы, служащие опорными и направляющими пунктами жизни и сознания духа» [45, с. 88]. Впоследствии гегелевские образы использовались практически всеми философскими направлениями: диалектическим материализмом (В. И. Ленин), интуитивизмом (А. Бергсон), прагматизмом (У. Джемс) и др.

3

Здесь и далее: высказывания, полученные в результате поиска в системе «Национального корпуса русского языка» (URL: http://www.ruscorpora.ru), имеют рядом с фамилией автора отметку ruscorpora; высказывания из картотеки автора диссертации имеют отметку НФ.

4

Терминологически многообразие несоответствий норме можно представить следующим образом. Базовый термин аномалия обозначает неправильность, отклонение от нормы, от общей закономерности применительно к любой системе. Так же расширительно может быть употреблен термин девиация. Для обозначения отклонения от социокультурной нормы с учетом масштаба и последствий отклонения используются термины девиация (в узком смысле) – такое отклонение от нормы, которое не влечет за собой уголовного наказания – и деликвенция – противоправные поступки, преступления.

5

По Н. Д. Арутюновой [7, с. 6–7], поле нормы можно представить следующим образом: норма – 1) космос, порядок, упорядоченность, сформированность, система, структурированность; 2) строй, гармония, лад, ритм, пропорциональность, регулярность, уравновешенность, слаженность, инертность;

3) кодекс, закон, заповедь, запрет, конституция, инструкция, правило, указ, предписание, установление, статут, договор; 4) режим, регламент, расписание, распорядок, последовательность, связность, непрерывность, цикл; 5) канон, парадигма, модель, образец, стереотип, трафарет, форма, стандарт, тип; 6) направление, курс, план, программа, алгоритм; 7) организм, организация, механизм, целостность, кругооборот. Каждой группе понятий, подводимых под родовое понятие нормы, противопоставляется соответствующая группа понятий, объединенных понятием аномалия.

6

Фрагмент поля с центром «норма» выглядит следующим образом: 1) правильное, регулярное, нормативное; 2) конвенциональное, закономерное, упорядоченное, типичное, системное, обычное, стандартное, кодифицированное, стереотипное, клишированное, неоригинальное; 3) подобное, схожее; 4) повторяемое, частотное, множественное; 5) узуальное; 6) предсказуемое; 7) целостное, последовательное, связное, непрерывное, организованное; 8) гармоничное, пропорциональное, слаженное; 9) симметричное, центральное [106, с. 9–14].

7

Стрелка на рисунке отражает закономерность, отмеченную исследователями. Нормы, закрепленные социально и семиотически, связаны друг с другом генетически и логически: закрепление получает то, что освящено обычаем (этнокультурным, языковым и проч.), и наоборот, закрепленное становится неотъемлемым компонентом деятельности. Таков нормацикл – схема движения нормы, предполагающий переменную оборачиваемость знаковой и социальной форм функционирования нормы. Таким образом, имеют место два процесса: опривычивание (хабитуализация) и легитимизация [1].

8

Многоточие указывает на то, что список частных значений имеет незавершенный характер. Незавершенность же – свидетельство многоаспектности феномена.

9

Сущность механизма заключается в том, что он обеспечивает преобразование одних объектов в требуемые другие. Ср. понимание механизма в естественных науках: механизм (от греч. mechane – машина) – система тел, предназначенная для преобразования движения одного или нескольких тел в требуемые движения других тел [19].

10

При исследовании систем с живыми, самостоятельными субъектами полностью отделять сами системы от их реализации в поведении субъектов системы не является целесообразным. Норма, с одной стороны, фиксирующая систему, а с другой – направляющая поведение субъекта системы, демонстрирует эту нераздельную целостность.

11

Существующие классификации социальных норм различны. Так, они могут быть классифицированы по субъектам, объекту или сфере деятельности, по месту в нормативно-ценностной иерархии; по форме образования и фиксации, по масштабам применения и т. д.

12

Как уже отмечалось, влияние норм на поведение не может быть абсолютным как в силу сложности системы, так и в силу своеобразия человеческой личности. Думается, однако, что определенная ориентация на нормы характерна и для случаев их несоблюдения.

13

По данным статистики, в нормально развивающихся обществах на каждую из первых двух групп приходится примерно 10–15 % общей численности населения. 70 % процентов жителей страны – эти люди с несущественными отклонениями, «твердые середняки».

14

Культурно-значимое ненормативное, или, по С. Е. Юркову [2004], ме-та-нормативное, поведение ориентировано на демонстративное, публичное нарушение стереотипизированной нормы. Огромное влияние на культуру оказали такие формы ненормативного поведения, как смеховая культура, нигилизм, авангард и подоб.

15

Определения наивный и повседневный противопоставляют результаты категоризации, полученные в ходе повседневного освоения действительности, научным результатам [191, с. 4]. Термин категория в данном случае употреблен в когнитивном ключе и обозначает рубрику знания или опыта [83, с. 307]. В параграфе 1.1 речь шла о категориях в традиционном философском понимании.

16

Наряду со специфическими функциями, свойственными речевому этикету, прежде всего контактоустанавливающей.

17

Здесь и далее приведены описания ситуации установления контакта; маркер ситуации – глагол здороваться.

18

URL: http://anekdotov.net.

19

Ср. также утверждение У. Вейнрейха о том, что можно рассчитать коэффициент отклонения от нормы путем установления иерархии синтактико-семантических признаков [31, с. 84].

20

Пример из [73, с. 323].

21

Отметим, что подобное толкование термина языковая игра не является единственно принятым. Так, А. П. Сковородников выделяет 7 вариантов истолкования, между которыми есть как сходства, так и различия [154, с. 383–390].

22

Пример из [59].

23

В упомянутом выше словаре-справочнике, например, в статьях об обеих фигурах упоминается стихотворение Ехала деревня [154, с. 25, 136].

24

Заметим также, что ряд вполне может быть продолжен, например, включением образов-концептов человека простого, хорошего и некоторых других.

25

Под когнитивным принципом мы понимаем когнитивную установку, определяющую направленность восприятия и обработки информации, обеспечивающую константность образа мира в сознании человека.

26

К существительным предельного семантического охвата относятся существительные человек, мужчина, женщина и некоторые другие, значение которых содержит указание лишь на предельно общие родовые характеристики.

27

Прилагательные обычный и обыкновенный практически тождественны по значению, что отражено в основных толковых словарях (например, обыкновенный – обычный, ничем не выделяющийся [120, с. 377]). Семантика прилагательных покрывает значения «как все» и «как всегда», которые именно в совокупности чрезвычайно характерны для семантики нормы. В связи с этим мы рассматриваем эти лексемы в синтезе.

28

Именно словосочетаний в целом, так как на семантику предиката оказывает влияние тип референции существительного, в результате адекватное понимание характеристики обычный возможно только в сочетании с существительным. В подобных случаях реализуется так называемая видовая норма [9, с. 64–74; 82, с. 137–142].

29

См. Сказки из народа: URL: http://www.web-yan.com/tales/skazki14.

shtml.

30

Полный текст песни см.: URL: http:/www.shansonprofi.ru.

31

Полный текст см.: URL: http://www.3klik.ru/info/planeta-fitnes-news.

32

Комплексное описание языкового образа среднего человека в русской языковой картине мира осуществлено в [177].

33

Заметим, что имеется в виду средний человек вообще, средний как общая оценка, которая дается по совокупности моральных качеств, по особенностям образа жизни и мыслей.

34

Весьма показательно противопоставление «простой – идеальный». В очередной раз представлена дуальная модель с нормой-полюсом.

35

О языковом образе святого см. [57].

36

Словосочетание понимается как более или менее протяженный фрагмент связной речи в границах предложения, состоящий из двух или более знаменательных слов, связанных непрерывно грамматически и лексико-семантически [116, с. 8].

37

О пространственной интерпретации внутреннего человека см. [79; 117].

38

Модель «у кого-то есть нечто» попадает в сферу внимания лингвистов в связи с анализом бытийных предложений. См. [9, с. 737–791].

39

URL: http://www.entheta.ru/forum/viewtopic.php?id=53.

40

URL: http://bazar.itgo.com/C0000312.htm.

41

URL: http://www.rokf.ru/oddities/4905.html.

42

См. замечание В. М. Солнцева о том, что в окружающем нас материальном мире нет инвариантов. Инвариант – это не реальный представитель класса, не эталон, а понятие (абстрактная сущность) о классе в целом [159, с. 37].

43

Маркерами подобной ситуации являются формулы точнее (лучше) сказать и подобные, эксплицирующие возможности, из которых говорящий выбирает, на его взгляд, наилучшую: Баба там у него. А точнее сказать, девчонка молодая (Н. Леонов, А. Макеев); Основное преимущество воззрений Достоевского есть именно то, за что его иногда укоряют, – отсутствие или, лучше сказать, сознательное отвержение всякого внешнего общественного идеала (В. Соловьев).

44

Заметим, что не отрицается наличие норм и в других разновидностях национального языка. См. об этом: [41; 148]. Мы рассматриваем именно нормы литературного языка, так как нормативность – определяющий признак этой разновидности национального языка.

45

Норма – это совокупность наиболее пригодных (правильных, предпочитаемых) для обслуживания общества средств языка, складывающаяся как результат отбора языковых элементов из числа сосуществующих, наличествующих, образуемых вновь или извлекаемых из пассивного запаса прошлого в процессе социальной, в широком смысле, оценки этих элементов [119, с. 15]; принятое речевое употребление языковых средств, совокупность правил (регламентаций), упорядочивающих употребление языковых средств в речи индивида [10, с. 270]; наиболее распространенные из числа сосуществующих, закрепившихся в практике образцового использования, наилучшим образом выполняющие свою функцию языковые (речевые) варианты [137, с. 210]; принятые в общественно-языковой практике образованных людей правила произношения, словоупотребления, использования традиционно сложившихся грамматических, стилистических и других языковых средств [153, с. 270]; общественное установление, регламентирующее использование языковых средств в процессе речевого общения [15, с. 7]; кодекс правил, регламентирующих словоупотребление [126, с. 38] и т. п.

46

URL: www.regnum.ru/news/783740.html 13:53 16.02.2007.

47

Заметим также, что само выделение типов, типизация есть отвлечение от множества вариантных различий и выведение инварианта, иными словами, описание типа предполагает описание нормальных (=обычных, стандартных) для этого типа признаков.

48

Отметим, что структура понятия – предмет семантических дискуссий; в данном исследовании используется обобщенная модель, предложенная Ю. С. Степановым, в рамках которой понятие состоит из четырех компонентов: сигнификат, интенсионал, денотат, компрегенсия [164, с. 383–385].

49

Всего опрошено 100 студентов филологического и химико-биологического факультетов ОмГПУ. О других результатах этого эксперимента см. также [179].

50

Вслед за Т. Н. Ушаковой мы понимаем актуальное именование как такую речемыслительную операцию, которая направлена на нахождение адекватного слова или выражения для обозначения объекта мыслительного процесса [174, с. 14].

51

Этот и другие примеры рассмотрены в [78].

52

Как известно, самая частотная реакция соответствует устойчивому стереотипу носителей языка [100].

53

Наиболее разработана теория фоновых знаний в лингвострановедении, где под ними понимаются сведения, известные всем членам национальной общности [33].

54

О других результатах этого эксперимента см. [180].

55

Это слова норма, нормальный и их немногочисленные синонимы: квота, лимит, типичный и т. п. О словах норма, нормальный см. [179].

56

О возможности выявить скрытые смыслы через обращение к контексту и формальным особенностям конструкций см. [64, с. 78–93; 25, с. 25–30]; [23, с. 15–17] и др.

57

Соответственно ЛСВ4 и ЛСВ5 по [120, с. 321].

Content

Наталья Дмитриевна Федяева
Нормы в пространстве языка

Введение

Глава I Норма: сущностные характеристики

1.1. Категориальный статус нормы

1.1.1. Норма в системе онтологических категорий

1.1.2. Норма как семантическая категория русского языка

1.2. Понятийное поле нормы

1.3. Функциональный потенциал нормы

1.3.1. Норма как стабилизатор системы

1.3.2. Значение нормы для функционирования общества

1.3.3. Значение нормы в культуре

1.3.4. Значение нормы для формирования наивной (повседневной) категории

Выводы по главе I

Глава II Норма как явление русской лингвокультуры

2.1. Норма как культурно-значимое явление

2.1.1. Нормы-схемы речевого общения: речевой этикет

2.1.2. Семиотически закрепленные нормы-схемы: жанры

2.1.3. Творческий потенциал языковых аномалий

2.2. Норма как культурно-специфическое явление: лингвокультурологические особенности образа нормального человека в русской языковой картине мира

2.2.1. Методологические основы исследования языкового образа нормального человека в русской языковой картине мира

2.2.2.Моделирование родового образа нормального человека

2.2.3. Моделирование видового образа нормального человека

Выводы по главе II

Глава III Нормы в пространстве языка

3.1. Социальные и когнитивные языковые нормы

3.1.1. Понятие нормы в лингвистике

3.1.2. Языковая норма как социальный феномен

3.1.3. Языковая норма как когнитивный феномен

3.2. Когнитивная норма как пресуппозитивный компонент значения

3.2.1. Предпосылки исследования пресуппозитивного характера нормы

3.2.2. Нормативные представления как пресуппозитивный компонент процесса актуального именования

3.2.3. Нормативные представления как пресуппозитивный компонент значения слова

Выводы по главе III

Заключение

Библиографический список

Примечания