Патриция Хилсбург

Изгнание из Эдема

Книга 1

Часть первая

Глава 1

Модному молодому адвокату мистеру Джулиусу Сэдверборгу не везло с самого утра. Это раннее майское утро преследовало его от самого дома и до кабинета. В контору ему идти не хотелось. И он намерился отправиться на часок за город, но сломалась машина. В такси, в котором он решил заехать в знакомое кафе и выпить чашечку любимого им кофе по-турецки, горячий напиток плеснул ему на руку. Аккуратист Джулиус Сэдверборг не любил, когда что-то отвлекало его мысли от утренней рабочей собранности, даже проколотый баллон в машине, боль на обожженной руке и запачканный носовой платок.

Майское прелестное утро потеряло свою прелесть, и Джулиус Сэдверборг пешком пошел в свою контору, благо она была уже недалеко, и улица, по которой он шел, была спокойной, малонаселенной, и его энергичные шаги, казалось, были слышны на всех этажах ближайшего дома.

Открыв дверь своего офиса, он отпустил пружину так энергично, что наверно было слышно в небе, а что на проводах — это точно, потому что голуби поднялись вверх с тротуара, а воробьи упали с проводов вниз.

Кабинет свой Джулиус любил, несмотря на то, что это было старое, отделанное панелями и давно требующее ремонта строение. Мебель Джулиус расставил так, что он, господин адвокат, сидит спиной к окну и левым боком к зрительному залу, защищенный письменным столом от излишней фамильярности со стороны эксцентричных и несдержанных клиентов и возможного нападения со стороны клиентов вспыльчивых и ненормальных. В кабинете адвоката может быть всякое.

Входная дверь расположена справа от письменного стола, в дальнем конце комнаты. Таким образом, свет из окна падает на лица клиентов или просто вошедшего человека, а адвокат остается в тени.

У противоположной стены — камин, выложенный по эскизу известного Адамса. На камине — часы, которые претендовали на то, что они от Буре. Правда время на них было всегда точным. Над камином — потемневший от времени портрет какого-то судьи. На фронтоне входной двери, в правом дальнем углу, в темной нише высится бюст еще одного судьи, которого, очевидно, не знает уже и сам адвокат. Остальная часть стены занята книжными полками, на которых красуются своды судебных постановлений в переплетах из телячьей кожи. Как уже сказано, в стене позади мистера Сэдверборга — большое окно: рядом полочка с картотекой, черные металлические ящички с надписанными на них именами клиентов. Джулиус все собирался осовременить картотеку, но его любовь ко всему старинному мешала ему это сделать.

Джулиусу нравилось, что его кабинет напоминает XVIII век. Но так как клиенты должны были сразу видеть, что он процветающий адвокат и только любитель старины, Сэдверборг не терпит ни пыли, ни плесени, ни беспорядка, и его помещение должно бы наводить на мысль о процветании его конторы и хозяина и давало бы клиентам женского пола возможность представать перед адвокатом в самом что ни на есть авантажном виде. Все в кабинете сверкает чистотой: мебель, ковер, полы, книги, стол и сам хозяин.

Новенький пушистый ковер зеленого цвета с выпуклым рисунком был одним из последних дорогих приобретений адвоката. Полдюжины кресел, четыре из которых выстроились вдоль книжных полок, Чипендейл самой последней подделки. В пятом обычно восседает, возвышается и царствует сам адвокат; шестое, которое стоит между письменным столом и камином, предназначено для клиентов. На столе справа под рукой у адвоката телефон.

Джулиус любит свой кабинет и гордится его устройством.

Вот и сейчас, только переступил порог и уже начал успокаиваться, но телефонный звонок, который не зазвонил, а издал какое-то воркование, сконцентрировал его внимание, он быстро поднял трубку:

— Слушаю, — приятное изумление осветило его лицо. — О!.. Немедленно проводите ее ко мне.

Приняв вид делового, очень занятого и внимательного человека, адвокат уютно устроился в своем кресле самой последней подделки Чипендейла.

В кабинет вошла, ворвалась, нет, ее как бы внесла какая-то необыкновенная энергия, высокая, красивая, элегантная гибкая женщина, сверкая огромными карими глазами и трагически поджав полные губы, уставилась на адвоката.

Адвокат предупредительно встал — весь внимание и обаяние, профессия которого — вызывать доверие и оказывать помощь.

— Вы Джулиус Сэдверборг, недостойный племянник Понтифекса Сэдверборга, моего покойного поверенного, достойнейшего и умнейшего человека, кто когда-нибудь сидел в адвокатском кресле?

Ничего не отразилось на красивом лице адвоката, только глаза засветились большей заинтересованностью.

— Я лично никогда не считал себя человеком недостойным адвокатского кресла, но Понтифекс Сэдверборг действительно приходится мне дядей, и я приехал сюда, в Австралию, чтобы взять на себя ведение тех дел, которые доверят мне его бывшие клиенты. И если вы мне пришли выразить свое доверие, то я к вашим услугам.

Дама долго, насколько позволила вырывающаяся из нее сила и гнев, молча изучала адвоката, его кабинет, потом по ее лицу пробежала решительность, которая не обещала адвокату ничего хорошего, заговорила:

— Ваш дядя рассказывал о вас, а я, вполне естественно, заключила, что, если вас пришлось спровадить в Австралию, вы человек явно недостойный. Впрочем, это неважно: дело у меня очень простое. Я желаю составить завещание и назначить моего супруга единственным наследником. Тут, полагаю, даже вы ничего не напутаете.

— А ваши дети?

— Это вас не касается.

— Разумеется. Постараюсь ничего не напутать. Садитесь, пожалуйста.

— Нет. Я волнуюсь, сяду когда устану и немного успокоюсь. Занимайтесь делом.

— Как вам угодно. Прежде чем составить завещание, я должен знать, кто ваш муж?

— Мой муж дурак, каких мало на свете, но он еще и подлец. Попрошу отметить этот факт в завещании. Добавьте, что именно он своим поведением довел меня до самоубийства.

— Но самоубийство еще не состоялось.

— Состоится, как только завещание будет подписано.

— Разумеется, разумеется. Я просто сразу не сообразил. Как зовут вашего… этого мужа?

Женщина энергичным шагом ходила по комнате, потом подошла к окну и на чем-то остановила свое внимание. Напряженная тишина, казалось, застыла на мгновение в кабинете, в ожидании следующего взрыва, который не замедлил последовать.

Дама повернулась лицом к адвокату и, стоя у него почти за спиной, бросила как вызов, как бы не фамилия была произнесена, а сам этот муж был брошен тут на зеленый ковер:

— Джон Фархшем.

В следующую минуту произошли некоторые изменения на лице адвоката: он открыл и, не произнеся ничего, забыл закрыть рот. Опомнившись, задвигал что-то на своем столе и только после этого спросил:

— Как? Чемпион по любительскому теннису, писатель и боксер-тяжеловес?

— Вы его знаете?

Женщина, зашелестев каким-то своим сверхмодным коллекционным платьем, не выпрыгнула, не выпорхнула, а как-то просто материализовалась с другой стороны стола, стараясь заглянуть адвокату в глаза:

— Вы его знаете? — выдохнула она так раздраженно, что даже тончайший запах духов из Парижа его не смягчил.

Адвокат не спешил отвечать, а с каким-то радостным возбуждением, которое появилось неизвестно почему, наблюдал за женщиной, потом легонько кивнул головой и не скрывая удивления ответил:

— Мы с ним каждое утро занимаемся плаванием в одном из самых фешенебельных клубов Сиднея.

— Подобное знакомство не делает вам чести. Я так сразу и подозревала, что вы недостойный тип.

Джулиус опустил глаза на стол, потому что дама своими карими глазами рассеивала все его мысли, а он любил отвечать с большим достоинством, взвешивая каждое слово:

— Считаю долгом уведомить вас, миссис Джон Фархшем, что мы с ним близкие друзья и…

Ветерок пахнул в лицо адвокату опять легким, почти не уловимым запахом французских духов, а голос послышался уже с другого конца комнаты:

Не смейте меня называть его ненавистным именем. Занесите меня в ваши книги как Стэфанию Харпер ди Парегра. Я три раза выходила замуж, мне ничего от них не надо было, кроме любви. Но…

Адвокат вышел из-за стола и с большим уважением поклонился:

— Польщен такой честью. Прошу вас, присядьте.

Стэфани царственно ответила на поклон, немного успокоилась, глаза на загорелом матово-бронзовом прекрасном лице сверкнули, коротко остриженные волосы светлым замысловатым нимбом, казалось, подчеркивали ее положение женщины не очень молодой, но поры самой высокой элегантности. Красота Стэфани была не только в ее грации, стройности бывшей манекенщицы Тары, а в какой-то энергии, которая исходила не из ее поступков, слов, жестов, а изливалась из глаз. Ее взгляд мог выдержать только достойный ее противник.

— Сядьте лучше сами, — сказала она. — И перестаньте так суетиться.

Джулиус пошел вновь к своему креслу, выражая этим несвойственную ему покорность.

— Если вы так хотите — извольте. Ваш отец был изумительный человек, сударыня.

— Мой отец был самый великий человек на свете и умер нищим. Я никогда не прощу этого свету.

Джулиус приподнялся на своем очень хорошей подделки Чипендейле, желая от возмущения сделать несколько энергичных шагов по кабинету, но вовремя опять сел.

— Нищим? — голос его, казалось, произносил только какие-то свистящие звуки. — Ничего не понимаю. Всем известно, что он оставил вам, своей единственной дочери, тридцать миллионов. Это называется, нищий?!

Стэфани изящно и энергично повела плечами, как будто отбрасывая слова адвоката, как неразумного подростка, у которого предел его мечтаний — деньги в кармане на два билета в кино.

— А что такое для него деньги всего тридцать миллионов? Он потерял полтораста. Обещал оставить мне двести миллионов, а оставил всего жалкие тридцать. Это разбило его измученное сердце.

Джулиус помедлил с ответом, но все же осмелился настойчиво возразить:

— И все же годовой доход в полтора миллиона…

Стэфани сделала еще несколько энергичных шагов по кабинету, опять остановилась около стола.

— Вы забываете о налоге на наследство, милейший. У меня едва остается семьсот тысяч в год, вы понимаете, что это значило для женщины, воспитанной на доходе, который выражался семизначной цифрой? Это вопиющее унижение!

Осмелев, адвокат стал возражать более энергично.

— Вы поражаете меня, сударыня.

Стэфани опять сделала несколько шагов, посмотрела в окно, но, очевидно, ничто там ее не привлекло, ответила резким, каким-то свистящим голосом:

— Я собираюсь поразить себя — мне сейчас не до ваших умозаключений и переживаний.

Адвокат всплеснул холеными руками и, можно сказать, с улыбкой Джоконды посмотрел на Стэфани.

— Ах, да, да! Ваше самоубийство. Я уже совсем о нем забыл. Простите!

В следующую секунду она уже опять наклонилась над столом Джулиуса:

— Вот как! В самом деле? Так вот, потрудитесь на минуту вспомнить о нем и представить мне на подпись завещание, по которому я оставлю Джону Фархшему все, что у меня есть. Все свои деньги, все свое имущество, кроме моей любимой лошади.

— Этим вы хотите оскорбить, унизить его?

— Нет, чтобы погубить его. Уничтожить, морально и физически. Чтобы этот выскочка сошел с рельсов и разбился вдребезги, как поезд, которому неправильно перевели стрелки. Деньги ударят ему в голову. Я уже видела, как они на него действуют.

Джулиус Сэдверборг, почти успокоился и с каким-то даже наслаждением, как на ярмарке, наблюдал за Стэфани. Осмелился даже предположить:

— Мне тоже случалось такое видеть. Но в таких случаях заранее ничего нельзя предугадать. Ваш муж может жениться на разумной женщине.

Поставив руки на свои красивые бедра, затянутые в модную ткань с драпировкой по эскизам дома моделей, Стэфани одно мгновение обдумывала сказанное адвокатом и кивнула головой в знак согласия:

— Вы правы. Внесите оговорку, что он получит наследство при условии, что в течении месяца, со дня моих похорон женится на подлой твари по имени Полли Бесколготочек.

Джулиус взял ручку и стал быстро записывать:

— Оригинальная фамилия!

— Ее настоящее имя Патриция Смат. Но письма к Фархшему она подписывает Полли Бесколготочек, намекая, вероятно, что он должен ей еще купить несколько штук.

Адвокат берет другой листок и опять, что-то записывает. Подняв глаза на Стэфани, он вновь внимательно ее рассматривает, беззастенчиво и, можно сказать, даже немножко нагловато.

— Я был бы рад познакомиться с Полли.

— Это еще почему? — как-то неестественно замерла Стэфани, положив руку на стол адвоката.

— Она этого несомненно заслуживает, если уж Джон предпочитает ее вам. Обязательно попрошу его представить меня ей.

Стэфани не двигаясь стояла у стола адвоката и пристально всматривалась в его лицо, глаз его поймать она не могла.

— Вы не слишком тактичны, Джулиус Сэдверборг.

Сэдверборг, написав еще что-то на листочке, встал из-за стола, весело глянул в глаза Стэфани.

— Обстоятельство, не имеющее значения, поскольку вы получите вот это, — он протягивает ей исписанный листок.

— Что это такое?

— Рецепт для самоубийства. За цианид вам придется расписаться у аптекаря. Скажете, что эта соль вам нужна, чтобы уничтожить осиное гнездо. Винная кислота безвредна и ее вы купите без труда. Аптекарь подумает, что она вам нужна для приготовления лимонада. Растворите оба вещества отдельно в небольшом количестве воды. Потом соедините оба раствора. Винная кислота и поташ соединятся и дадут калийную соль винной кислоты. Она нерастворима и осядет на дно стакана, а жидкость над ней будет чистой синильной кислотой. Один глоток ее убьет вас быстрей, чем удар молнии.

Онемев, Стэфани мяла в руках бумажку, которую непроизвольно взяла у адвоката. Она смотрела на него, как будто у нее на глазах человек превратился в чудовище.

— Вы, кажется, весьма хладнокровно относитесь к моей смерти, мистер Сэдверборг.

— Я привык к таким вещам.

— Уж не хотите ли вы сказать, что у вас столько отчаявшихся клиентов, что вы постоянно держите этот рецепт наготове?

— Да, это безотказное средство.

— И вы уверены, что все они умерли мгновенно, не испытав страшных мук?

— Напротив. Все они живы.

— Живы! Значит ваше средство — безвредная фальшивка?

— Отнюдь, это смертельный яд. Но они не принимают его.

— Почему?

— Не знаю. Только никто не принимает.

— А я приму. Вас же, я уверена, повесят за то, что вы дали мне его.

Теперь уже Стэфани точно увидела эту мелькнувшую на мгновение улыбку Джоконды на его холеном, гладком лице, но не обратила на это ни малейшего внимания, продолжая его слушать. А Сэдверборг, продолжал вещать довольно нудным голосом:

— Я действую исключительно как ваш поверенный. Вы говорите, что решили покончить с собой, и приходите ко мне проконсультироваться. Я делаю все, что в моих силах, чтобы дать вам возможность умереть, не расходуя слишком много газа, не бросаясь в холодную воду. А с ваших душеприказчиков, я получу несколько пенсов.

— За что? За совет, как покончить с собой?

— Да, но покончить не сегодня, а завтра.

— Зачем откладывать?

— Затем, что завтра это сделать ничуть не труднее, чем сегодня. А завтра или даже сегодня может произойти что-нибудь интересное. Словом, спешить некуда.

Стэфани оторвалась от стола, где она стояла некоторое время, и стала мелькать из угла в угол. Слова летели в Джулиуса из разных углов комнаты:

— Вы грубиян, скотина и свинья. Моя жизнь для вас — ничто. И это называется мой поверенный. Вы даже не спросили, что довело меня до этого. Вы наживаетесь на смерти своих клиентов!

— Совершенно верно. Ваша смерть — дело очень серьезное, и улаживать ваши дела Джон Фархшем поручит обязательно мне. А я буду рад оказать ему эту помощь.

— Вы надеетесь, что я лишу себя жизни, чтобы дать вам на этом заработать?

— Вы сами подали мне эту надежду, сударыня.

— Боже, какое вы чудовище! Неужели вам никогда не приходило в голову, что женщина, жизнь которой разбита, нуждается в сочувствии, а не в пузырьке с ядом?

— Прошу меня простить, но я право не могу сочувствовать самоубийству: оно как-то не внушает мне симпатии. Но уж если оно должно состояться, произойти и человеку необходимо, то пусть все будет быстро и на научной основе.

— Вы даже не спросили, что сделал мне Джон?

— То что он вам сделал, потеряет всякое значение, как только вы умрете. Так стоит ли об этом говорить и беспокоиться, пусть все будет так, как вы надумали.

— Вы отъявленный негодяй, а не адвокат.

— Охота вам так волноваться из-за меня? Рецепт поставит нас с вами на свои места.

— К черту ваш рецепт! Нате! — Стэфани, разорвав на мелкие клочки бумажку, которая все еще была у нее в руке, бросает ее в лицо Джулиуса, подходит к окну, но не смотрит в него, а поворачивается лицом к адвокату, готовая с негодованием вновь наброситься на него. Но со стороны видит, что он теперь уже улыбается очень весело, подбирая бумажки со своего стола и складывая их горкой на край.

— Средство, как видите, действительно безотказное. А теперь, когда вы выпустили все пары, то, надеюсь, присядете и расскажете, в чем дело.

— Вопль наболевшего сердца вы называете «выпустить пары»?

— А как же еще именовать его?

— Вы не человек, вы толстокожий носорог. И к тому же непроходимый дурак.

— Что вы! Я всего лишь адвокат!

— Вы дрянной адвокат. Вы не джентльмен. Вы оскорбляете меня в моем горе. Вы поддерживаете моего мужа, а не меня. В вас нет ни порядочности, ни сочувствия. У вас тараканья душа и рыбья кровь. Слышите!

— Вполне! И поздравляю себя, мне придется вчинять немало исков за клевету, если только вы окажете мне честь, избрав меня своим поверенным.

— Ошибаетесь, — я никогда не позволю себе клеветать. Мой отец досконально растолковал мне закон о клевете. Вот, если бы я усомнилась в вашей платежеспособности, это была бы клевета. Вот если бы обвинила вас в супружеской неверности, это была бы клевета. А назвать вас невежественным носорогом, а вы действительно форменное толстокожее, значит всего лишь грубо оскорбить вас. Я слежу за собой и никогда не выхожу за рамки грубого оскорбления. Поэтому мне ни разу не был вчинен иск за клевету. Ну что, таков закон или нет?

— Надо проверить по справочникам, может вы и правы.

— Не трудитесь. Уверяю вас, закон гласит именно так. Моему отцу приходилось разъяснять законы своим адвокатам всякий раз, когда он выходил за пределы того, что другие делают каждый день или очень часто. Юристы не знают законов в достаточной степени. Они сильны лишь там, где доходят до практики, как они выражаются. А мой отец был великий человек: он каждый день совершал такое, что никому и в голову не приходило. Я, вероятно, не великая женщина, но я все-таки его дочь. И как его дочь я женщина выдающаяся. Поэтому указывать вам законы буду я, а ваше дело — исполнять мой указания.

Произнося такую длинную речь, Стэфани уже более спокойно двигалась по кабинету и вдруг остановилась перед темным портретом какого-то судьи, что висел над камином. Она умолкла. Портрет ее чем-то заинтересовал. Стэфани любила портретную живопись. Еще в бытность своей карьеры манекенщицы Тары, потом модельера Тары, она очень много изучала портретную живопись.

Этот насупленный немолодой мужчина, написанный несколько десятков лет назад неизвестным художником имел свою архитектонику, свою фугу, которая неизвестно почему сейчас откликнулась и зазвучала в душе Стэфани каким-то чистым и незлобным звуком. Казалось, невыразительно написанные глаза смотрели из глубины прошлого на нее и удивлялись тому, что происходило сейчас в кабинете.

Стэфани понимала и чувствовала живопись лучше, чем живых людей, особенно мужчин, которые влюблялись в нее и которых любила она. И этот портрет ей мог сказать больше, чем адвокат, который сидел у нее за спиной. И тем не менее, она должна разобраться со своими неурядицами и помочь ей должен этот сидящий за спиной у нее адвокат.

Она услышала, что Джулиус что-то говорит и повернулась к нему:

— Вы что-то сказали, мистер?

— Я говорю, что это упростит наши отношения, существенно упростит, сударыня.

— И запомните еще одно: у меня нет чувства юмора, я не позволю смеяться над собой.

— Мне и в голову не придет смеяться над клиенткой с годовым доходом в три четверти миллиона.

— А у вас есть чувство юмора?

— Я стараюсь держать его в узде, но боюсь, что оно у меня все-таки есть. Вы почему-то пробуждаете его, как ни трагичны события, которые привели вас ко мне.

— Таким образом, я, тщательно взвесив каждое слово, ответственно заявляю вам, что вы бессердечный негодяй. Мое отчаяние, мои позор и полная неразбериха в личной жизни вызывают у вас лишь смех. Ведь это крах всей моей жизни, а вы над этим насмехаетесь. Если бы отец не завещал мне всячески избегать адвокатов, лишенных чувства юмора, я бы немедленно покинула эту контору, и вы лишились бы клиентки, чье дело может принести вам целое состояние.

Джулиус Сэдверборг встал, обошел свой стол и стал потихоньку приближаться к Стэфани, которая все еще стояла у камина, затылком чувствуя глаза на портрете, и, очевидно, потому была более спокойной, хотя неукротимая энергия, клокотавшая в ней еще не окончательно успокоилась.

— Дорогая леди, — мягко сказал Джулиус. — Мне же ничего не известно о вашем отчаянии и позоре, крахе всей вашей жизни и всем остальном. Могу ли я смеяться над тем, чего не знаю? Уверяю вас, если я все-таки смеюсь — хотя, какой тут смех! — то смеюсь не над вашим несчастьем, а над вами.

— Серьезно? Неужели я так смешна в своем горе?

— Но что у вас за горе? Да сядьте вы, пожалуйста.

— В голове у вас, кажется, только одна мысль — как бы заставить клиента сесть. Ну что ж, так и быть — сяду.

Стэфани села также энергично, как ходила по кабинету. Спинка кресла отлетает с треском и скрипом. Стэфани вскакивает.

— О Боже, на мне какое-то проклятие. Стоит мне сесть в кресло, как оно разваливается.

Джулиус Сэдверборг падает на стол, содрогаясь от неудержимого хохота.

— Смейтесь, смейтесь, шут, дурак!

Джулиус подходит к полкам, решительно берет другое кресло и ставит его около Стэфани.

— Погиб мой лучший поддельный Чипендейл. Он стоил мне четыре гинеи. А теперь соблаговолите сесть как можно спокойнее, осторожнее и перестаньте осыпать меня бранными словами. После этого, если вам, конечно, будет угодно, вы расскажете мне, что же у вас стряслось.

А сам поднимает отломанную спинку кресла и бережно кладет ее на стол.

Стэфани спокойно и с достоинством усаживается кресло, которое ей подал адвокат.

— Эта поломка несколько успокоила меня и дала мне некоторую разрядку: у меня такое чувство будто я свернула вам шею, как мне и хотелось. А теперь слушайте.

Адвокат приблизился к ней и приготовился внимательно слушать.

— Да не стойте вы у меня над душой, — сказала уже без раздражения Стэфани. — Сядьте на то, что осталось от вашего поддельного Чипендейла.

Джулиус спокойно сел на кресло.

— Начинайте. Я весь внимание.

— Мой отец был самый великий человек на свете. Я — его единственная дочь. Он опасался лишь одного, что выйду неудачно замуж и потеряю те небольшие средства, что он мне оставил.

— Совершенно верно, очень небольшие, всего тридцать миллионов.

— Не перебивайте… Он взял с меня слово, что каждому, кто сделает мне предложение, я поставлю условие, одно маленькое условие, чтобы проверить его.

— Вот как? Что за условие? — неподдельно заинтересовался Джулиус.

— Я должна была дать ему полтораста монет и сказать, что если через полгода он сможет их превратить в пятьдесят тысяч, я буду принадлежать ему. Если нет — я его больше не увижу. Я понимала, как это мудро. Только мой отец мог придумать такое безошибочное, трудное и свободное от всякой сентиментальности испытание. Я поклялась ему, что свято выполню его волю. Я к этому времени уже наделала много ошибок и сознательно обещала быть верной обещанию отца.

— И нарушили свою клятву. Понимаю.

— То есть как это нарушила?

— Вы же вышли замуж за Джона. Он славный, милый человек, в своем роде просто прелесть, но не станете же вы уверять, что он за полгода сделал из ста пятидесяти марок, пятьдесят тысяч.

— Да, сумел. Как ни мудр и умен был мой отец, ему случалось забывать некоторые истины, сказанные им за пять минут до этого. Он предупреждал меня, что девяносто процентов из наших миллионеров, обязанных своим богатством лишь самим себе, — преступники, которые шли на риск, имея один шанс из пятисот, и выкручивались лишь благодаря счастливой случайности. Джон Фархшем именно такой преступник.

— Нет, нет, — замахал руками Джулиус. — Джон не преступник. Он, конечно, полный профан в деловых вопросах — согласен. Но он не может быть преступником.

На лице Стэфани вновь появилось выражение упрямства и решительности. Грудь напряглась, а глаза стали излучать негодование, а воспитанный голос приобрел металлические нотки:

— Как все поверенные, вы убеждены, что знаете моего мужа больше, чем я. Так вот, после шестимесячного испытания Джон вернулся ко мне с пятьюдесятью тысячами в кармане, вместо того, чтобы отправиться на каторгу, которой он, без сомнения, заслуживал. Этот человек поразительно удачлив. Он как игрок, который почти всегда выигрывает. Выигрывает в теннис, выигрывает в бокс, пишет романы, он выиграл и меня, самую богатую наследницу Австралии.

— Но он сделал это с вашего согласия. Иначе, зачем было подвергать его этому испытанию? Согласитесь, это тяжелое испытание? И что заставило вас дать ему на счастье эти деньги? Ведь ваше слово было чем-то обосновано? Вы согласны со мной? Начало испытаний исходило от вас? Ваше слово и ваш договор чем-то скреплялись, кроме денег?

Стэфани решительно в знак согласия махнула рукой:

— Да, теннис и бокс.

— Теннис и бокс?

— Мой отец считал, что женщина должна уметь защитить себя от мужской грубости. Он приохотил меня к боксу, теннису, к спорту, в конце концов. Я стала болельщицей и ходила на все состязания. И несмотря на то, что мы познакомились задолго до этого, я полюбила его на ринге. Он владеет таким ударом в солнечное сплетение, которого никто не выдерживает.

Джулиус опять искренне удивился:

— И вы вышли замуж за человека только потому, что он умеет бить в солнечное сплетение?!

— Ну, он кроме того был очень красив. И кроме того, в отличие от других интересных мужчин, выглядел очень привлекательно раздетым. А я отнюдь не глуха к зову пола. Я очень темпераментная женщина.

Глаза Стэфани Харпер вновь превратились в сверкающие глубоким светом каштановые агаты.

Джулиус смутился и, поспешно подвигав что-то на столе, сказал глухим голосом:

— О, разумеется, разумеется! Но прошу вас, не будем входить в подробности.

Но эта тема Стэфани, видимо, понравилась и решительность на ее лице подкрепилась изящным движением руки, заставившим Джулиуса умолкнуть.

— Если я захочу, то будем. Кто здесь диктует законы?! Как мой поверенный, вы обязаны знать все подробности и будете слушать меня. Я совершила довольно распространенную ошибку: я думала, что этот неотразимый атлет, тело которого ласкали взглядом на спортивных площадках столько женщин и я в том числе, будет пылким любовником. Ничего подобного! Весь его пыл — в кулаках, в теннисной ракетке, в любовании собой на спортивной площадке, а потом холить свое тело, мускулы с утра до вечера, а всю ночь его любимое тело должно отдыхать. До смерти не забуду, как во время нашего медового месяца я набросилась на него, взбешенная его холодностью, с кулаками и он с первого выпада уложил меня этим своим отвратительным ударом. Вас никогда не сбивали ударом в солнечное сплетение?

— Слава Богу нет, я не боксер.

— Попросите вашего друга Джона, он вам продемонстрирует этот удар.

— Нет, нет, что вы.

— А почему бы и нет?!

— Но я и так верю вам, что это отвратительно.

— Но это и прекрасно, — сказала Стэфани и сделала движение, что хочет встать с кресла.

— Сидите, сидите, миледи.

— В отличие от прямого в челюсть, такой удар не погружает вас в забытьё. Когда муж увидел, как я корчусь на полу, в нем проснулось что-то от человека, на минутку отступил боксер. Он пришел в ужас. Он сказал, что все произошло непроизвольно, сработал какой-то инстинкт: он всегда парирует таким ударом удар противника. Но это не мешает ему угрожать, что он повторит этот опыт, если я опять выйду из себя.

Огорчение адвоката было почти искренним. Но сочувствие в его глазах вызывало маленькие искорки очень удачно прикрытого смеха:

— Никогда бы не подумал, что Джон способен на такие поступки.

— Вы уверены?

— Почти.

— Вздор! Я сама просила его об этом. Так мне легче держать себя в руках. Сила — одна из немногих его черт, которая многое искупает. В драке он энергичен, спортивен, действует обдуманно и почти разумно. Даже мне приходится с этим согласиться и даже испытывать некоторое чувство, похожее на уважение.

— Уважение!

— А почему бы и нет?!

— В чем же тогда дело? Почему вы хотите избавиться от него?

— Вы меня не поняли. Я хочу избавиться от себя самой. Я хочу прежде всего наказать себя, что позволила себе опять выйти замуж за дурака, который не любит меня. Я, Стэфания Харпер, столько раз делавшая ошибки, но умевшая их исправлять, зашла в тупик, полюбив дурака, подлеца. Я считала, что выхожу замуж за замечательного мужчину, ведь вы не отрицаете, что я выдающаяся женщина Австралии.

— Разумеется, не отрицаю.

— Вот видите!

— Людям свойственно ошибаться.

— Нет, нет. Я оказалась просто гусыней, которая вышла замуж за кролика. Не уговаривайте. Мне осталось только умереть. А ваши дурацкие выходки поколебали мою решимость.

— Вот видите!

— Что вижу?

— Вы начинаете сомневаться, что правильно решили распорядиться своим состоянием и своей жизнью, вы ведь знаете, что вы не только самая замечательная женщина Австралии вы еще и самая привлекательная женщина.

— Какая?!

— Привлекательная!

— Повторите!

— Замечательная!

— Нет, не это.

— Умная.

— Не это!

— Богатая!

— Нет!

— Привлекательная!

— Привлекательная?! А я уже стала сомневаться в этом. И все равно я сама не знаю чего хочу. Отвратительное состояние. Я из тех женщин которым всегда надо чего-то хотеть и добиваться этого.

— Я еще не все сказал про вас, — тем же тоном сказал Джулиус, подходя к телефону, который мелодично заливался у него на столе. — Вы стяжательница! Именно так, великолепное определение! Прошу меня извинить, я возьму трубку.

— Берите, бес с вами!

— Возьму.

Адвокат внимательно слушает, Стэфани внимательно всматривается в его лицо, пытаясь по коротким фразам определить, что происходит на втором конце провода, потому что каким-то десятым чутьем почувствовала, кто там, с кем разговаривает Сэдверборг.

— Одну минутку, — как-то очень торопливо и почти смущенно сказал Джулиус. — Не вешайте трубку.

Он посмотрел на Стэфани требовательным взглядом, прежде чем прикрыть трубку рукой.

— Пришел ваш муж с какой-то женщиной. Они хотят видеть меня. Поговорить со мной.

Стэфани вскочила, отошла к окну.

— С женщиной?!

— Да.

— Немедленно зовите их сюда.

Джулиус медлил с ответом в трубку.

— Могу ли я положиться на ваше самообладание?

Смех Стэфани заставил вздрогнуть Сэдверборга, а рука прикрывавшая трубку прижала ее еще сильней.

— Вы можете положиться на кулаки Фархшема, вашего, простите, друга. Я должна взглянуть на леди Бесколготочек. Зовите их сюда, немедленно!

Адвокат пожал плечами и сказал в трубку:

— Просите мистера Фархшема и даму подняться ко мне в кабинет.

Стэфани почти радостным голосом сказала почти в ухо Джулиусу:

— Вот сейчас и посмотрим, что собой представляет эта леди Бесколготочек, на которую он променял меня!

Джулиус опять радостно улыбнулся, явно с надеждой скрыть опять свое чувство юмора:

— Я надеюсь увидеть нечто замечательное. Я просто заинтригован.

— Не будьте в самом деле дураком. Вы увидите нечто абсолютно заурядное.

Стэфани и адвокат заинтересованно смотрели на дверь кабинета, которая незамедлила открыться. Фархшем ввел под руку тихую, небольшого роста женщину, весь вид которой говорил о том, что она содержит себя сама. Она спокойно и невозмутимо подошла к столу Джулиуса. Джон, великолепный атлет, весь ум которого уже давно перекочевал в мускулы. Остановить взгляд было на чем. Его твердое, бронзовое лицо осталось неподвижным, только небольшие светлые глаза пытались выразить удивление. В наступившей тишине кабинета, казалось было слышно, как шуршат мысли Джона, зацепившись одна за другую.

— Стэфи!

— Я.

— Что ты здесь делаешь?!

— Жду тебя.

— Почему вы меня не предупредили, Джулиус?

— Представь женщину, — почти ласково сказала Стэфани Харпер.

— Меня зовут Патриция Смат, миссис Фархшем.

— Письма свои вы, кажется, подписываете несколько иным именем.

Джон, на всякий случай стал поближе к Патриции и даже под рубашкой было видно, как напряглись его мускулы.

— Послушай, Стэфи, не устраивай скандала…

— Я разговариваю не с тобой, а с этой женщиной.

Фархшем еще более напряг свои мускулы, но с места не сдвинулся.

— Не смей называть ее «этой женщиной»!

— Джонни, ты же обещал мне…

Глаза Стэфани засверкали, по лицу пробежали отвращение и ненависть, адвокат залюбовался ею и с некоторой грустью посмотрел на своего друга, но только на мгновение, даже сам не осознав этого.

— Обещал! — металл в голосе Стэфани Харпер почувствовали все.

— Какое право он имеет вам что-нибудь обещать?! Как он смеет вам что-нибудь обещать? Как вы смеете требовать от него обещаний? Как…

— Я не позволю оскорблять Полли, — голос Джона был тусклым, грубым и страшно невоспитанным, несмотря на то, что слов он произносил мало.

— Не правда ли, мисс Смат, вы не обижаетесь, — почти ласково обратился к ней Джулиус.

— Ничуть, — беззаботно сказала Патриция. — Мне это все знакомо.

— Знакомо?

— Да. Так ведет себя моя сестра.

— Ваша сестра? Вы смеете сравнивать меня со своей сестрой?

— Только когда горячится, как вы сейчас. Не сердитесь на меня.

— Кто горячится? Я?

— Что поделаешь, если у вас такой характер. Джонни, представь меня джентльмену.

— Простите, я совсем забыл. Джулиус Сэдверборг, мой поверенный и старый приятель. Мисс Смат.

— Она же Полли Бесколготочек.

— Это только мое прозвище. Смат же — наше родовое имя, как выражается мой старый мудрый папа. А вам лучше выкричаться — это таким людям как вы, говорят, помогает.

Джулиус Сэдверборг поспешил вставить свое слово:

— Садитесь, мисс Смат.

— Вот уже появился и мудрый папа! Только этого не хватало нам!

Патриция в это время делала вид, что не обращает внимания на слова Стэфани, рассматривала поломанное кресло.

— Ого! У вас здесь даже ломают кресла.

— Его поломала я. Пусть это послужит вам предостережением! — настаивала на внимании к себе Стэфани.

Опускаясь в предложенное адвокатом кресло, Патриция подвинула другое для Джона, но Стэфани быстро уселась на него. Джон Фархшем отбросил ногой поломанное кресло и был вынужден сесть рядом со Стэфани, которая оказалась между своим мужем и Патрицией. Адвокат в это время невозмутимо вернулся на свое любимое официальное место за столом.

— Видите ли, господин Сэдверборг, — сказала тихо Патриция, — дело в том…

— Объяснения не нужны. — Властно сказала Стэфани. — Я все объяснила уже господину адвокату. А вас я попрошу вести себя прилично в его и моем присутствии и называть моего мужа мистером Фархшемом, а не уменьшенно ласкательным именем.

— Конечно, Стэфани, если ты никому не дашь открыть рот, как…

Стэфани еще выше подняла свой холеный, загорелый, подбородок. Волосы ее рассыпались прекрасным угрожающим нимбом, а слова просто чеканились, как из драгоценного металла:

— Я никому не затыкаю его.

— Я…

— Говори, если у тебя есть что сказать.

— Прошу извинить, — опять тихо, еле внятно сказала Патриция, — но у него тяжелая фамилия. В моем маленьком кругу все зовут его просто Джонни.

Сидя рядом со Стэфани, Патриция выглядела маленькой миловидной, но серенькой мышкой, а Стэфани — роскошной пантерой, которую все же хотелось приручить адвокату.

— Как вам это нравится, мистер Сэдверборг?

— Что мне должно нравиться?

— Как эти третьесортные людишки именуют моего мужа «Джонни».

— Кто?

— И я должна все это терпеть?!

Тем не менее, Патриция сказала очень мирно:

— Да мы знаем, что вам приходится очень многое терпеть, дорогая…

— Дорогая!?

— … но так устроен мир.

— Мир для нас устроен так, как устроены мы сами. Ваш мир — не мой мир.

— Я согласна…

— Мир каждой женщины — в ее собственной душе.

— … вы правы…

— Послушайте, господин Сэдверборг, я вышла замуж за этого человека. Я впустила его в свой мир, мир, который мое воображение населило героями и святыми. Он первый, который из обыкновенных людей был впущен туда.

— Лучше бы…

— Я приняла его за героя, святого, любовника — все в одном лице.

— … вы этого не делали…

— А кем он оказался на самом деле.

— … дорогая.

— Судите сами.

Сжав кулаки и весь побледнев, Фархшем вскочил со своего кресла, голос его срывался на какой-то дискант:

— Будь я проклят, если потерплю это!

— На, ударь. Покажи ей, как ты нокаутируешь, — в позе мученицы Стэфани встала перед Фархшемом. — Покажи ей, как обращаешься с женщиной.

— Проклятье, — сказал Джон почти шепотом и опустился на кресло, и вся его могучая фигура как-то осунулась, опустилась, как опара. Растерянный, он опустил голову, и она оказалась ниже его, уже казалось, не таких могучих плеч.

Патриция вся подалась к нему, чуть не прислонившись к Стэфани.

— Не надо нервничать, Джонни милый…

— Милый…

— Ты только компрометируешь себя в глазах мистера Сэдверборга. — Голосок Патриции шуршал, как будто рвали газету. Нет, скорее, как газету резали ножом. — По-моему, тебе лучше пойти домой, а мы с ней сами выясним отношения.

Стэфани царственно, но очень осторожно опять опустилась в кресло.

— Потрудитесь не говорить обо мне в третьем лице. Я вам миссис Фархшем, а не местоимение.

— Извините, но…

— Без никаких но.

— … такая фамилия, что язык можно сломать. Мистер Сэдверборг, не находите ли вы, что Джонни лучше пойти домой? Нехорошо, что он сидит здесь и слушает, как мы рассуждаем в его же присутствии.

— Какая забота!

— Кроме того он очень измучен. Он всю ночь не сомкнул глаз.

— Откуда вам это известно, скажите на милость? — Стэфани дернула плечом.

— Неважно откуда.

— Как неважно?

— Известно и все.

Джон Фархшем нашел нужным вмешаться:

— Все было совершенно невинно, Стэфи. Куда же мне было деться после того, как ты учинила скандал и я был вынужден уйти из дому?

Смех Стэфани Харпер был неожиданным для всех.

— И ты пошел к ней?

— Я пошел к мисс Смат. Она тебе не местоимение — запомни. Я пошел туда, где надеялся найти покой и доброе к себе отношение.

— К ней!

— Да. Моей…

— Твоей!

— …милой, нежной, доброй, Полли. Вот так!

— Я, конечно, лишена чувства юмора, но все это мне кажется очень забавным. — Глаза Стэфани в самом деле лучились каким-то бесноватым смехом. — Ты в самом деле оставил меня, чтобы провести ночь в объятиях мисс Бесколготочек?

— Нет. Я же сказал, что все было совершенно невинно, — бубнил Джон.

Стэфани всем корпусом повернулась к Патриции:

— Был он в ваших объятиях или нет?

— Разумеется…

— Разумеется!

— … какое-то время был. Но не в том смысле…

— В каком смысле?

— …в каком вы думаете.

Стэфани еще больше развеселилась, она уже смеялась во весь голос, глядя, то на Патрицию, то на Джона.

— Значит у него еще более рыбья кровь, чем я думала, чем я считала. В общем, мужчина, который способен удрать из дому, когда жена готова простить его и подарить ему законные наслаждения, способен сотворить любую глупость.

Фархшем с удивлением и негодованием смотрел на Стэфани, и его высокий, не соответствовавший его телосложению голос звучал жалко, с одним ему понятным негодованием:

— Простить меня?

— Да, простить!

— За что простить? Что я такого сделал? За что ты набросилась на меня?

— Набросилась?!

— Так оно и было!

— Я не набрасывалась, я всегда веду себя достойно, даже тогда, когда обида нестерпима.

— Тебя никто не обижал.

— Ты в этом уверен?!

— Ты просто выгнала меня из дома.

— Нет, не выгоняла.

— Вспомни.

— Я вовсе не хотела, чтобы ты ушел. Это было с твоей стороны отвратительно, эгоистично. Ты мог уйти к своей Бесколготочек, но мне уйти было не к кому — Эндрюс за городом.

— Эндрюс? — чуткое ухо адвоката насторожилось. — Кто такой Эндрюс? Новое осложнение.

Патриция сразу вся встрепенулась, наклонилась в сторону адвоката и стала радостно докладывать:

— Эндрюс — это воскресный муж миссис Фархшем, мистер Сэдверборг.

— Как вы сказали? — встрепенулась и Стэфани. — Мой — кто? Кто?

— Ваш воскресный муж.

— Как это — воскресный?

— А то, что мистер Эндрюс для вас, то Джонни для меня. Вы все отлично понимаете.

Адвокат попытался прояснить ситуацию, поспешив вставить свой вопрос:

— Но я-то не все понимаю. Что же такое мистер Эндрюс Блэкфорд для вас, миссис Фархшем, осмелюсь спросить?

— О, это джентльмен, — почти безразличным тоном ответила Стэфани, — с которым я говорю о вещах, выходящих за пределы умственных способностей моего мужа, человека на редкость ограниченного во многих вопросах, мягко говоря.

Поерзав на кресле, которое подозрительно заскрипело, а адвокат с испугом посмотрел в его сторону, Джонни Фархшем проговорил, почти с горечью:

— Это парень, который выдает себя за интеллигента, только потому, что отец его был издателем. Он крутится вокруг Стэфи и делает вид, что влюблен в нее — у нее ведь хороший повар.

— При чем тут повар?!

— А я говорю точно, ему плевать на все, кроме еды. Он вечно приходит к завтраку или обеду.

— Не болтай глупостей, Джон!

— Точно, точно. Чревоугодник он. А от меня требуют, чтобы я его терпел! А стоит мне самому взглянуть на Полли, и…

— Что и…?

— О, Боже мой!!

Стэфани посерьезнела, с тоской взглянула на Джона, с брезгливостью перевела взгляд на Патрицию и заговорила своим полным непререкаемого достоинства голосом:

— Это совсем другое дело. Эндрюс боготворит землю, по которой я ступаю — это точно. Но ты грубо льстишь себе, если воображаешь, что твоя Бесколготочек боготворит землю, по которой ступаешь ты. Она боготворит твой кошелек, те вещи, которые покупаешь ей ты, и пока покупаешь.

Патриция вся как-то приосанивается, как курочка, которая собирается переступить лужицу с водой, и даже голосок ее звучит как ко-ко-ко:

— Не стану спорить — от споров одни только неприятности. Боюсь, что я действительно дорого стою Джонни: он ведь любит дарить мне красивые вещи, которых я не могу себе позволить.

— Особенно колготки.

— Колготки тоже бывают разные, а красивые очень дорогие, вы не находите?

Джон Фархшем с нежностью, которую он не может скрыть, смотрит на Патрицию и даже голос его становится не таким визгливым, обращается к ней:

— Нет, Полли, ты не стоишь мне дорого. Ты ведь сама чистое золото…

— Как трогательно.

— Подожди, Стэфи. Полли, это я навязываю тебе всякую дрянь, которой ты не хочешь. Ты бережешь мои деньги гораздо больше, чем я. Милая…

— Ну, хватит излияний. Вы, как я полагаю, его воскресная жена?

— Нет, миссис Фархшем, я сказала бы, скорее, что его воскресная жена — это вы.

— Я?!

— Да, вы. Ведь за его одеждой и за тем, чтобы он вовремя постригся, слежу я.

— Я надеялась, что у него хватало ума хотя бы на то, чтобы следить за своей внешностью, а не только за телом.

Встряхнувшись, чтобы как у курочки перышки легли ровно, Патриция приготовилась к монологу:

— Вы не случайно, столько раз выходя замуж, оставались одна.

— Это уж слишком!

— Вы не понимаете мужчин. Они поглощены другими вещами и совсем опускаются, если рядом нет настоящей женщины, способной присмотреть за ними. Видите ли, мистер Сэдверборг, дело обстоит так. В мире есть два сорта людей — люди, с которыми уживается кто угодно, и люди с которыми не уживается никто.

— Вы даже философ!?

— Не перебивайте, пожалуйста, миссис Фархшем. Люди, с которыми никто не уживается могут быть хороши собой, богаты, энергичны, блестящи, умны, темпераментны, даже романтичны и еще массу достоинств иметь.

— Вы таких встречали?

— Я же прошу вас, мадам, я должна сказать. Когда такие люди довольны собой, они могут быть приятными и сделать другого человека счастливым на полчаса. Но попробуйте пожить с ними — и они заедят вашу жизнь, заставят вас бегать за ними, прислуживать им и терпеть бесконечные ссоры. У них не пикнешь! На роли воскресного мужа или жены, они годятся, годятся для неистовых ссор и еще, разумеется, они умеют делать деньги, умеют их беречь и умножать. Но как спутники жизни они невыносимы.

— Полли…

— Молчи, Джонни, береги себя.

— И так — я воскресная жена? — с некоторым презрением, но уже не так агрессивно, сказала Стэфани.

— Да, мадам.

— А кто же тогда вы?

— А я, в известном смысле слова, домашний, добрый ангел-хранитель.

У Джона Фархшема заблестели глаза непрошеной слезой, он громко всхлипнул, не удержался от писклявого всхлипывания, едва ли не вскрика, чем очень удивил адвоката.

— Ты ангел, Полли, ангел, дорогая!

Стэфани не обратила на это никакого внимания, ей надо было разобраться с Патрицией.

— Вы для него половик, о который вытирают ноги. Вот вы кто. И не больше…

— Половики — очень полезная вещь, если вы хотите, чтобы дома было чисто, дорогая.

Все неожиданно вздрогнули, когда на столе зазвенел телефон. Сэдверборг, даже не попросив ни у кого прощения, быстро снял трубку. Его голос зазвучал немножко хрипловато, видно он сильно вникал в происходящий перед ним спектакль:

— Слушаю… Как вы сказали? Эндрюс Блэкфорд?

Стэфани зашевелилась на своем кресле и стала выглядеть, как будто сменила наряд. Мгновенно помолодела, глаза засияли глубоким светом.

— Эндрюс? Как он узнал, что я здесь?

Сэдверборг решительным голосом сказал в трубку:

— Попросите джентльмена некоторое время обождать, но пусть не уходит.

Он решительным движением положил трубку и вопросительно посмотрел на Стэфани.

— Не расскажете ли мне о нем поподробнее, миссис Фархшем? Он, кажется, глава издательства «Карманная книга»?

Молча и долго Стэфани смотрела на адвоката, понимая, что скажет только правду, которую ей не хотелось говорить перед «этой женщиной».

— Нет, глава издательства — его отец, который основал его. Эндрюс — член правления, но у него совершенно нет деловых качеств, способностей к этому делу. Благодаря прекрасной репутации его отца он состоит членом пятнадцати правлений, но, насколько я знаю, еще ни одно из них не слышало его деловых предложений и хотя бы одной дельной мысли.

Теперь улыбнулся Джон Фархшем.

— Ты несправедлива к нему, Стэфи. Никто в Сиднее не умеет заказать обед лучше его: этому он обязан и своим положением в обществе.

Джулиус, внимательно выслушав обоих, попросил прекратить обсуждение Эндрюса Блэкфорда:

— Благодарю вас. Теперь я составил достаточное представление о нем. Можно его пригласить сюда?

— Разумеется. Я хочу знать, зачем он пожаловал сюда к моему поверенному.

— Не возражаю, сказал Джон. — Вы, конечно, понимаете, что я ничего не знаю о его отношениях с моей женой, каковы бы они ни были.

— А что ты хочешь знать?

— В общем-то…

— Что «в общем то…»? Они совершенно невинны… пока что. Я не совсем убеждена, что люблю Эндрюса. Он просто ухаживает за мной, вот и все.

— У тебя много друзей-мужчин, дорогая Стэфи, но я никогда тебя не упрекал за них.

— Деловые партнеры в компании это не друзья-мужчины, как ты изволишь выразиться.

— Хорошо, хорошо.

Джулиус Сэдверборг аккуратно поднял трубку, как будто она могла рассыпаться, как поддельный Чипендейл.

— Попросите мистера Эндрюса Блэкфорда, — сказал он в трубку и опять тем же аккуратным движением водрузил ее на место.

Джон наклонился к Стэфани, чтобы через нее взглянуть на Патрицию.

— Сейчас, дорогая, ты увидишь субъекта, который вытеснил меня из сердца Стэфи.

Патриция склонила головку на бок, как курочка, которая рассматривает зернышко, перед тем, как его склюнуть, и ласково проворковала:

— Не могу представить себе мужчину, который мог бы вытеснить тебя из сердца женщины, дорогой Джонни.

Стэфани, выпрямившись, постаралась отгородить эту парочку друг от друга.

— Не будете так любезны воздержаться от нежностей в присутствии мистера Блэкфорда? — твердо приказала она и повернулась к двери, в которую уже входил Эндрюс Блэкфорд.

Внушительный, цветущий мужчина с викторианской бородкой. Он красив, элегантен, с холеным очень тщательно выбритым лицом, а бородка подстрижена, очевидно, у лучших парикмахеров Сиднея. Одежда на нем так отглажена и элегантна, что кажется отлитой по его фигуре. Немыслимой красоты галстук может быть привезенным только из Парижа.

Эндрюс Блэкфорд только на одно мгновение смутился, а потом быстро приобрел свой несокрушимый апломб и с доброжелательной улыбкой стал приближаться к ним.

— Хэлло! Каким ветром вас всех сюда занесло? — голос его звучал красивым мягким тембром, как хорошо настроенный инструмент в руках талантливого музыканта. — Доброе утро миссис Фархшем. Привет, Джон. Мистер Сэдверборг, я полагаю? Я не знал, что у вас посетители.

— Вы пришли очень кстати, господин Блэкфорд. Пожалуйста, присядьте.

Джулиус поставил еще одно кресло слева от Патриции и справа от себя. Эндрюс аккуратно, как делал он все, уселся на стул и вежливо повернулся к Патриции.

— Благодарю. Надеюсь, я не прервал вашу беседу с этой дамой?

— Нет, нет, пустяки, — вежливо откланялась Патриция.

Адвокат поспешил представить Патрицию Блэкфорду.

— Мисс Смат, близкий друг мистера Фархшема.

Патриция опять вежливо кланяется Блэкфорду и с любопытством рассматривает его.

— Очень рада познакомиться.

Блэкфорд, без интереса взглянув на Патрицию, поворачивается к Сэдверборгу.

— Дело в том, что миссис Фархшем в разговоре со мной упомянула, что у нее новый поверенный, и я решил, что мне тоже не стоит искать другого.

Адвокат, который в это время вежливо рассматривал Блэкфорда, не удержался от вопроса:

— Я вам очень признателен, но разве у вас нет своего поверенного?

— В общем, есть.

— Вы им недовольны?

— Видите ли, дорогой мистер Сэдверборг, никогда не следует удовлетворяться мнением одного человека. Заболев, я обращаюсь, по меньшей мере к шести врачам: противоречивость их мнений и рецептов убеждают меня, что лечиться лучше всего самому. Когда у меня возникает юридический казус, я советуюсь с шестью адвокатами примерно с тем же…

Стэфани с напряжением слушала инсинуации Эндрюса Блэкфорда, и, наконец, ее терпению пришел конец.

— Эндрюс, вы хорошо знаете, что у меня нет чувства юмора, и вам хорошо известно, что я не люблю, когда вы несете чушь, которая, по-видимому, должна казаться смешной.

— А это не смешно?

— Уверена, что нет.

— Я должен сказать, почему я пришел?

— Да, Эндрюс, ведь вы пришли посоветоваться с мистером Сэдверборгом относительно меня?

— Верно.

— Так и посоветуйтесь.

— Но ведь я рассчитывал застать его одного.

— А здесь, оказывается собралась вся шайка.

— Что значит — шайка?

— Я хотела…

— Я говорю с мистером Блэкфордом, и меня не интересует, чего вы там хотели. Кроме того, я не принадлежу к вашей так называемой, простите, «шайке».

— Прошу прощения, дорогая. Я только хотела показать, что я тоже слушаю.

Эту словесную перепалку вовремя прервал Джулиус Сэдверборг, обратившись с вопросом к Эндрюсу Блэкфорду:

— Имеет ли ваш вопрос, с которым вы пришли ко мне посоветоваться, отношение к семейным делам миссис Фархшем?

— Видите ли…

— Отвечайте конкретно.

— Да.

— И этот вопрос носит такой характер, что его придется обсудить со всеми взрослыми членами ее семьи?

— Только ее семьи.

— Я здесь не чужая, — пискнула Патриция.

— Не волнуйся, милая Полли.

— Вот видите, уважаемый мистер Сэдверборг, нам, очевидно, лучше поговорить сначала приватно.

Стэфани, которая не могла долго выносить присутствия стольких раздражителей сразу, как-то очень вяло возразила, собираясь, однако, сломать еще одно кресло своим, весьма вальяжным движением. Все посмотрели в ее сторону.

— Я не желаю, чтобы мои дела обсуждались ни публично, ни приватно.

— Почему, Стэфани?

— Они касаются меня одной.

— Но…

— Никаких но!

— Но разве я не вправе поговорить о моих личных делах с господином Сэдверборгом?

— Только не с моим поверенным.

— Почему?

— Я этого не потерплю!

— Но мы…

— Я все сказала.

Адвокат с любопытством и загадочной улыбкой рассматривал этот удивительный альянс, пытаясь разобраться еще в некоторых нюансах, хотя ему уже и так все было ясно. Немая сцена помогала как нельзя лучше увидеть и прочитать все на лицах. Он сам, с удивлением для себя, заметил, что ему хочется больше всего смотреть и слушать только Стэфани Харпер, то есть Фархшем. Сила и энергия, которая исходила от нее, подавляла всю эту троицу. Джулиус пытался разобраться, Зачем нужна такая компания этой, без сомнения, умной женщине. Но любовь зла. И у Стэфани Харпер, к сожалению, это не первая ошибка такого плана.

Это затянувшееся молчание прервал Джон Фархшем, горестно проворчав:

— Ну вот, опять поссорились, разошлись. Надо, значит, отправляться домой.

Стэфани поднялась первая. Еле заметное раздражение на ее прекрасном загорелом лице угнетало всех присутствующих. Было ясно всем, что последнее слово всегда останется за ней и бороться с ней почти бесполезно — она справится даже с кулаками Джона, если ей это будет нужно.

Проходя мимо Джона, она взъерошила ему волосы, довольно больно потянув их на себя.

— Не надо, — попытался отстраниться Джон Фархшем.

— Разошлись, разошлись! — с некоторым раздражением сказала Стэфани.

— Куда расходимся? — с тревогой в голосе спросил Джон, с опаской посматривая на Стэфани и притаптывая волосы.

— Стоит ли жить, если даже разойтись толком нельзя, — почти мирно сказала Стэфани и еще раз взъерошила Джону волосы.

— Джонни, ты сущий головастик.

— Стэфи… — пытается протестовать Джон, и на лице его — смятение и досада.

— Вы, домашний ангел, пригладьте ему волосы, видите он с ними не справится, — с неприкрытым сарказмом засмеялась Стэфани, с откровенным презрением глядя на Патрицию и возвышаясь над ними не только своим ростом, но и всей своей духовной недосягаемостью, дерзкой независимостью.

Подхватившись с места, Патриция старается встать между Джоном и Стэфани, чтобы своей тщедушной миловидной фигуркой прикрыть Джона Фархшема от Стэфани Харпер, и двумя ладошками тщательно стала приглаживать его непокорные волосы.

— Зачем вы делаете из него посмешище? Почему вы не жалеете его? — всхлипнула она.

Оценив сцену, Джулиус Сэдверборг нашел нужным вмешаться, чтобы предотвратить еще какие-нибудь неожиданности со стороны Стэфани и не разбудить зверя в своем друге Джоне Фархшеме, который мирно позволял ухаживать за собой с виду кроткой Патриции Смат, «ангелу хранителю».

— Скажите, мистер Фархшем?

— Я? Что?

— Почему вы женились на мисс Фархшем?

— Не надо ему вопросов, — быстро ответила Стэфани.

— Я хотел бы знать…

— Разве это нужно объяснять? — Стэфани наклонилась над столом и улыбнулась.

— Мистер Фархшем…

— Но ведь я все объяснила вам, почему я вышла замуж за этого человека, — Стэфани всем своим видом показывала, что слова Джона Фархшема ничего не прибавят к сказанному ей и не будут иметь никакого значения.

Но Джон Фархшем, приосанившись, расправив свои плечи, все же решил сказать свое слово:

— Вы вряд ли поверите мне, — он посмотрел на адвоката, а потом на всех остальных по очереди, — но она, когда всерьез захочет, умеет быть чертовски обворожительной и неотразимо милой и доброй.

Сверху вниз посмотрев на присмиревшего мужа, Стэфани все же придерживалась оппозиционных намерений, хотя в голосе ее промелькнула почти ласка:

— Почему не поверят?

— Ты себя не видишь сейчас.

— Что ты имеешь в виду?

— Он знает, что я имею в виду.

Стэфани вопросительно посмотрела на адвоката.

— Наверное, опять какая-нибудь глупая шутка, что вы называете юмором?

Вальяжный, с вернувшимся к нему апломбом Эндрюс Блэкфорд, решил все же напомнить о себе:

— Вы несете чушь, Фархшем.

— Чушь?!

— Да, да. Ваша жена — самая очаровательная женщина на свете.

Окончательно успокоившись, Стэфани уже стояла за спиной у Эндрюса Блэкфорда, но волосы ему не ворошила, там была такая идеальная прическа, что разрушить ее было бы кощунством, и даже Стэфани, видимо, не решалась на это.

— Не говорите так при них, Эндрюс.

— Я скажу это всему свету, уважаемая Стэфани.

— Не надо, не надо. Лучше увезите меня в такое место, где мы будем одни и повторите все в том же духе. Если хотите сказать всему свету, то лучше мне одной, наедине.

Улыбка, засиявшая на лице Джона Фархшема, сделала его лицо значимым и привлекательным. Он наклонился над столом и обратился к Эндрюсу Блэкфорду с надеждой:

— Уважаемый мистер Блэкфорд, ради всего святого, увезите ее, увезите подальше и в хорошее место.

— Ты этого хочешь, Джон? — как бы между прочим спросила Стэфани, но не придавая этому вопросу уже никакого значения и внимания.

— Увезите, увезите, пока она не свела всех нас с ума. Я прошу вас.

Адвокат заволновался — вся работа ускользала от него, все в этом кабинете, похоже, решили свои проблемы без него и собирались покинуть этот кабинет без его помощи и совета.

— Спокойствие, спокойствие, — поспешно сказал он.

Все с удивлением повернули к нему головы и за всех ответила Патриция:

— А мы все спокойны.

— Я уже сам не понимаю, где я, — признался адвокат и посмотрел на всех по очереди. — Вы все пришли ко мне за советом, но не говорите, что же вы хотите.

— Но я рассказала вам почти все, — с удивлением и некоторым возмущением прозвучал голос Стэфани.

— Вот я и считаю, уважаемая мисс Фархшем, — строго сказал адвокат. — Не лучше ли вам развестись?

— Что?!

— Как?!

— Зачем?!

Три вопроса обрушились на адвоката, и он не мог сразу сообразить, кто что сказал.

После того, как все опять смолкли, голос Стэфани зазвучал, подавляя попытки всех остальных вставить хотя бы слово:

— А на что будет жить этот несчастный? — она кивнула в сторону Фархшема — и стала с расстановкой объяснять адвокату: — У него за душой ни цента. Ведь если бы дядя не пристроил его в страховую контору, он стал бы боксером и теннисистом-профессионалом. Впрочем в конторе от него все равно никакого толку. — Она махнула рукой и опять спокойно присела, с подозрением прислушавшись, как тихо крякнул хорошо подделанный Чипендейл.

— Послушай, Стэфи, Сэдверборгу и всем остальным все это совершенно не интересно, — вяло возразил Фархшем и провел рукой по своей все еще топорщащейся шевелюре.

Но успокоить Стэфани Харпер, если она сама этого не хотела, было не просто.

— Не интересно!

— Стэфи…

— Должно быть интересно!

— Я прошу…

— Не надо меня просить. Я так решила и расскажу всем. Замолчи, Джон!

— Молчу.

— Вот так! Когда Джон сделал мне предложение, он был слишком глуп, чтобы понимать, какая это наглость!

— Вот видите!

— Я сдержала слово, данное отцу. Я вручила ему чек на сто пятьдесят марок и попросила его: «Превратите их за полгода в пятьдесят тысяч, и я ваша!»

Эндрюс посмотрел на Стэфани и заметил, между прочим:

— Вы мне этого никогда не рассказывали.

— А зачем? Возмутительная история.

— Что тут возмутительного, Стэфи?

— Все.

— Нет. Разве я не добился своего? Разве я не прошел через ад, чтобы добыть эти чертовы деньги и завоевать тебя, дорогая? Разве это не так? Даже невозмутимый Эндрюс Блэкфорд остолбенело уставился на Джона Фархшема — куда подевался его апломб и вальяжное спокойствие.

— Вы сделали пятьдесят тысяч за полгода? Я правильно вас понял?

— А почему вы думаете, что я не смогу?

— Верьте-не-верьте, Эндрюс, но он действительно их сделал. Да, этот дурак, увалень за полгода их сделал, заработал, и я вынуждена была сдержать свое слово, и он получил в жены Стэфани Харпер. Более того, обладание этими деньгами и мысль, что он сделал их сам, придало ему — вы не поверите! — известное величие. Я игрок. Я импульсивная женщина.

— Какая?

Стэфани посмотрела на Патрицию, как бы удивившись, что она еще здесь, но ответила, почти раздельно повторила незнакомое для нее слово:

— Импульсивная! Я сдержала слово. — Продолжала она, обращаясь только к адвокату. — Я вышла за него замуж. И лишь потом узнала, каким образом он заработал эти деньги или сделал их, как он выражается. Но было уже слишком поздно.

— Ну и каким же? — Фархшем, можно сказать, лез на рожон. — Собственным умом.

— Умом!?

— Да, только умом.

— Скажи лучше, только благодаря своей глупости, невежеству, преступным наклонностям и удаче, которая, к моему большому удивлению, часто сопутствует дуракам.

— Ты так не думаешь обо мне, Стэфи?

— Именно так. Но не мешай мне рассказывать адвокату. И вот, ты получил мою руку, которой добивалось столько достойных мужчин. А на самом деле ты должен был получить и заслуживал совсем другого — пяти или больше лет каторги.

— Пяти? Ты сама знаешь, что, возможно, и пятнадцати, но жизнь с тобой…

— Что, жизнь со мной?!

— Сказать?!

— Скажи, скажи!

— Жизнь с тобой оказалась пострашнее всякой каторги.

— Вот и вся благодарность!

— Прости…

— Она была бы для тебя раем, если бы природа создала тебя достойным такой спутницы, как я. А чем она стала для меня?

— Ты сама…

— Сама, сама, Джони, виновата. Когда-то ни один мужчина не был для меня достаточно хорош. Как принцесса из сказки, после всех своих ошибок и побед, предлагала руку любому, кто выполнит мое условие. Но женихи из хороших семей или были слишком горды, или не уверены в себе.

— А я был уверен! Потому, что был дураком и очень хотел иметь такую, нет именно тебя своей женой!

— Лучше бы не хотел! Я только позже поняла, что люди из хороших семей были слишком честны для такой безумной сделки. А этот выдержал, и я оказалась связанной с этим огромным жалким насекомым.

— Стэфи, дорогая, ты можешь говорить, что хочешь, как всегда, но тогда ты была влюблена в меня не меньше, чем я в тебя. Ведь, это чистая правда.

— Нет, не правда!

— Вспомни…

— Да ладно. Ну и что? Ты был молод, хорошо сложен, прекрасно выглядел на теннисных кортах и на ринге. И общение с тобой возбуждало меня.

Джулиус Сэдверборг опять испугался пикантных подробностей в отношениях этой супружеской пары. Он протестующе, как в суде, поднял руку:

— Миссис Фархшем, не надо углубляться в такие интимные подробности! Может обойдемся без них?

— Не думаю.

— Я прошу…

— Хорошо. Вы, Джулиус Сэдверборг, может и набиты старой соломой, а я человек из плоти и крови. Джон физически безупречно сложен и привлекателен, и это единственное оправдание моего замужества.

— Я молчу.

— Молчите, молчите, мой поверенный! У вас ведь не хватит наглости заявить, несмотря на то, что он ваш друг, что он наделен интеллектуальным обаянием?

Джулиус что-то внимательно рассматривал на своем столе. Никто не смотрел на Стэфани Харпер, испытывая некоторую неловкость, только Патриция улыбалась, довольная происходящим и, очевидно, еще каким-то своим мыслям.

Первым опомнился, чтобы вставить интересующий его вопрос Эндрюс Блэкфорд:

— Но как он все-таки сумел сделать эти пятьдесят тысяч?

— Вот сумел!

— Играл на бирже?

— Вздор! Этот человек не сумел бы отличить плюральной акции от просроченной, от обыкновенной с просроченным дивидендом. Он не способен даже сообразить, с чего начинают на бирже.

— При чем ту биржа?

— Так как все-таки? — не отступал Эндрюс Блэкфорд. — На моем счету в банке сейчас как раз такая сумма, и мне хотелось бы ее превратить в пятьдесят тысяч. Мне страшно хочется этого. — И он с надеждой посмотрел на Джона Фархшема. А Фархшем почти дремал, он всегда страшно уставал, когда много говорила Стэфани.

— Вы так богаты, Стэфани, — Эндрюс Блэкфорд, не получив ответа у Фархшема, опять обратился к Стэфани, — что каждый порядочный человек, приближаясь к вам, чувствует себя авантюристом.

— Авантюристом?

— Именно, авантюристом. Вы не понимаете, что испытывает мужчина, который обнимает вас, имея на счету какие-то жалкие полторы сотни, а женщина в его объятиях — три четверти миллиона только на булавки. Миллион для нее — это мелочь, с которой она чувствует себя нищей.

Стэфани засмеялась своим каким-то особенным грудным смехом, как смеются, когда хотят кого-нибудь унизить и оскорбить:

— Но вы также, не способны понять, что чувствует женщина в объятиях мужчины, которого, как ей известно, она может купить хоть десять раз, не переплатив при этом лишнего.

— Я думала продаются только женщины, — с интересом вступила в разговор Патриция, чтобы напомнить, что и она здесь находится.

Стэфани посмотрела на нее, как бы вспоминая: а это кто такая и повернулась опять к адвокату, но Патриция ответила:

— Мужчины продаются гораздо чаще, милочка, но не за колготки.

Эндрюс Блэкфорд заинтригованный и заинтересованный, не отставал от Стэфани:

— Вы поможете мне поместить мои полторы сотни, если я их вам дам?

— Не стоит труда, Эндрюс. Человек, который делает операций меньше, чем на семьсот тысяч в неделю…

— Семьсот тысяч?!

— Да, меньше чем семьсот тысяч в неделю, на бирже ничего не заработает. Не суйтесь в денежные дела. Эндрюс, вы ничего не понимаете в них. Я предоставляю вам все, что нужно.

— Как вы сказали?

— Я этим займусь сама.

— Нет, увольте. Это не про меня!

— Не понимаю?

— Что тут понимать: я перестал бы себя уважать. Предпочитаю позволить себе роскошь бедняка — платить за ваши билеты в театр, за обед в «Рице» и одалживать вам те небольшие суммы, которые вам необходимы, когда мы бываем вместе.

Все с заинтересованным вниманием поворачиваются к Стэфани, как будто увидели другую женщину. Она предстала перед ними с новой, присутствующим неизвестной стороны.

— Ты берешь у него деньги, Стэфи? — Джон Фархшем даже попробовал привстать на стуле, но тот подозрительно скрипнул, и он тихонько опять сел, но продолжал смотреть на Стэфани каким-то новым взглядом, как будто перед ним была другая женщина. — Этого не может быть!

— А что тут такого?

— Ты?!

— Да, я. Все правильно. У меня никогда не бывает карманных денег. Я, вероятно, дорогой Эндрюс, вытянула у вас целые миллионы небольшими банкнотами. Я распоряжусь, чтобы мои банкиры открыли вам счет на каких-нибудь пару тысяч.

Эндрюс Блэкфорд с некоторым снобизмом поклонился в сторону Стэфани и слабо возразил:

— Нет, нет, что вы. Мне нравится одолжать вам пятерки из моих небольших ресурсов. Но так как это быстро, даже угрожающе быстро, истощает мои скромные доходы, то честно сознаюсь, что хотел бы научиться у Джона искусству превращать сотни в десятки тысяч.

Стэфани походила по кабинету и остановилась около Эндрюса Блэкфорда. Она с сожалением посмотрела на него и решила открыть всем карты мужа.

— Его пример, дорогой Эндрюс, вам ничего не даст, к сожалению. Джон — одно из удивительных чудес природы, а в вас нет ничего чудесного, кроме вашего отменного аппетита.

— Вы всегда так считали?

— Без сомнения.

— А я вот сомневаюсь.

— Не надо, Эндрюс.

— Сядь, Стэфи, а то у всех болит голова, когда ты ходишь, как маятник.

— Потерпите. А я все же расскажу о тебе, Джонни.

— Твое дело.

— Так вот, слушайте. Случилось так, что каждый год в день рождения бабушка дарила ему пластинку с записями знаменитого тенора Энрико Карузо. А природа в минуту одного из своих великих капризов наделила Джона по совершенно необъяснимым причинам звучным голосом, почти сверхъестественного диапазона. Он берет такие высокие ноты, которые не может взять ни один смертный. Он обнаружил, что может без труда имитировать самые высокие ноты и все записи на пластинках и решил, что составит себе состояние как оперный тенор. Первое, что он сделал, дал половину денег директору какой-то захудалой труппы, который совсем разорился и был при последнем издыхании, а тот позволил ему выступать в одной из самых последних ролей Карузо. Он даже взял меня на этот спектакль.

— И что?

— А ничего!

— Я пел…

— Как ты пел, Джонни?

— Это не моя вина. Я могу перепеть Карузо.

— Что же случилось?

— Все это была интрига, — со спокойствием сфинкса, сказал Джон Фархшем. — Постоянный тенор этой труппы — свинья. Сам он не может взять си бемоль, не вывихнув себе при этом шею. Но он нанял кучу разных мерзавцев, а те забрались на галерку и освистали меня.

— Бедный Джонни.

— Молчите, «ангел хранитель»!

— Стэфи…

— Я Стэфи, и я расскажу, как было в самом деле. Суть в том, что природа одарила тебя потрясающим голосом, но нечаянно забыла одарить хотя бы минимальным слухом. Реветь ты можешь громче, чем стадо в несколько тысяч голов, а вот поешь, по меньшей мере, на четверть выше или ниже, чем надо.

— Говорю тебе, это была интрига.

— Не дури, милый!

— Стэфи, ты несправедлива.

— У себя в ложе я хохотала так, что свалилась на пол в форменной истерике. Зрители свистели и шикали, но их не было слышно из-за твоего рева.

— Ты сегодня так груба, Стэфи.

— Груба? Это что-то новое. Вспомни, как хористы утащили тебя со сцены, а местный тенор закончил спектакль, после чего выяснилось что директор труппы сбежал, прихватив мои деньги и оставив труппу без гроша. Примадонна оглохла на левое ухо — ты ревел в него изо всей силы.

— И что?

— Очень грустно. Мне пришлось уплатить актерам жалованье и распустить их.

— Говорю тебе, это была интрига.

— Опять — интрига.

— Почему людям не нравится мое пение? Я пою громче любого тенора и могу брать более высокие ноты.

— Джонни, нельзя противостоять интриге, если в ней участвует весь мир.

— Ладно, пусть будет по-твоему.

— Вот и молодец.

— И все же, — настаивал, Фархшем, — у меня есть голос и сильнее, чем у того плюгавенького тенора.

— А каким образом вы сделали свои пятьдесят тысяч!

Этот вопрос больше всего волновал Эндрюса Блэкфорда, и он продолжал настаивать, чтобы Фархшем или Стэфани обнародовали свой секрет.

Стэфани с презрительной миной отворачивается от Фархшема, но царственно разрешает ему изложить эту постыдную историю.

— Я не могу рассказывать об этом, но Джон, по-моему, гордится этим поступком. Пусть сам и расскажет.

— И расскажу.

— Пусть все услышат, что есть ты.

— А что, я не такой уж и дурак.

— Слушаем вас, господин Фархшем, — поторопил его Джулиус Сэдверборг.

— А вышло все очень здорово. Но, доложу вам, дело было рискованное. А сделал я вот что. После номера с оперой у меня осталась всего сотня. Тут я встречаю одного американца. Рассказываю ему, что схожу с ума по женщине, которая согласна выйти за меня лишь на том условии, что я за полгода заработаю пятьдесят тысяч, а сейчас у меня в кармане всего сотня. Он так и подскочил:

— «Милейший, если у вас есть сотня, то вы можете открыть в банке счет и получить чековую книжку».

«А какая мне от нее польза?» — спрашиваю я.

«Возьмите меня в дело на равных долях» — отвечает он.

Я, конечно, согласился, что мне оставалось делать. В тот же день мы и начали. Положили деньги в банк и получили чековую книжку на сто бланков. Сняли театр, набрали первоклассную труппу, нашли пьесу. Постановка получилась отличная: декорации дивные, девушки роскошные, а уж героиня такая, каких любит публика — глаза злые, голос какой-то непривычный, заморский акцент, голливудский, похоже. За ценой мы не стояли, а просто все дальше и дальше, лезли в тысячные долги, — Джон Фархшем умолк на минутку, чтобы передохнуть.

В это время Эндрюс, его это очень интересовало, задал следующий вопрос:

— А чем же вы расплачивались?

— Чеками, само собой.

— Какими чеками?

— Я же сказал — у нас была чековая книжка.

— Но как только ваша сотня иссякла, чеки ваши стали недействительны.

— Разумеется. Но мы их все разменяли.

— Разменяли?!

— Да, адская была работа.

— Ничего не понимаю? Как можно разменять пустые, ничем не обеспеченные чеки?

Джулиус Сэдверборг как юрист, который знает, как обращаться с законом, решил объяснить:

— Все это очень просто.

— Не думаю.

— Попробуйте.

— Как это.

— Вы расплачиваетесь за что-нибудь чеком, после того, как банк уже закрылся, а еще лучше — в субботу или в канун праздника. Предположим, чек вами выписан на сотню, а в банке у вас ни гроша. Тогда вам приходится упросить кого-то из приятелей или управляющего отелем, разменять вам новый чек на сто марок. Этого достаточно для уплаты по первому чеку, но это же обязывает вас, если вам не подходит полтора года каторги, упросить еще одного приятеля разменять вам следующий чек уже на двести марок. И так, оперируя этими чеками, вы рискуете получить уже не полтора года каторги, а пять, десять, пятнадцать, в зависимости от суммы чека.

Джон Фархшем вздохнул, как будто сбросил с плеч пережитое, но продолжал рассказ:

— Если вы воображаете, что это легко, то можете попробовать, я передам опыт.

— Не надо так шутить, сказал адвокат и посмотрел на всех присутствующих. Все, кроме Стэфани, слушали заинтересованно. Патриция с нескрываемым обожанием, а Эндрюс Блэкфорд с большой заинтригованностью.

— Мне часто снятся те дни — и это мои самые тяжкие кошмары. Господи! Прости мою душу грешную! Ведь ни я, ни мой компаньон до самой премьеры ни разу не были ни в театре, ни на репетициях: платили мы исправно, а значит занимались только тем, что разменивали чеки. Но так как все знали о наших выплатах, то со временем и кредиторов нам находить стало проще. Но самые большие расходы пошли тогда, когда состоялась премьера, и в кассу потекли деньги. Я бы уложился в полцены, но американец считал своим долгом платить за все вдвое и раздавать людям паи за одну лишь болтовню — он уверял, что без этого он охладеет к делу.

— Как это?

— Он любил риск.

— Бедный Джонни.

— Продолжайте, прошу вас.

— Впрочем все это потеряло всякое значение, как только стали поступать деньги. Боже, как они на нас сыпались! Героиня со злыми глазами свела весь город с ума. Мы гребли деньги мешками. Они, как вино, ударили нам в голову. Они ударили в голову и американским друзьям американца. Они купили у нас все права — на экранизацию, на гастроли, на перевод и еще на многое другое, о существовании чего я даже не подозревал. А потом они принялись перепродавать их друг другу, покуда каждый толстосум в Лондоне, Нью-Йорке, Голливуде не приобрел в них долю. В конце концов мой американец выкупил все эти права обратно за полмиллиона долларов и продал их какому-то американскому синдикату за миллион.

— Минуточку, минуточку, милейший Фархшем, — остановил его Блэкфорд. — Кто занимался всей этой куплей, продажей, перепродажей?

— Мы.

— А театром?

— Мы.

— Репертуаром?

— Мы.

— А что вы, простите, понимаете в искусстве?

— В общем ничего, но американец нанял…

— Ясно, ясно, продолжайте.

— В общем, чтобы провернуть это дельце, понадобилось еще полдюжины американцев, каждому из которых понадобилось зачем-то дать долю. Мне же нужно было всего пятьдесят тысяч. Поэтому я вышел из игры, победоносно вернулся к Стэфи и потребовал ее руки. Она решила, что я великий человек. Я им и был: деньги сделали меня великим. Скажу честно: я был пьян ими и стал совсем другим человеком. Хотите верьте, хотите нет, но я даже ростом стал выше.

Джон Фархшем с достоинством замолчал, но все продолжали смотреть на него, ожидая не то продолжения этой трогательной сказки, не то каких-то выводов. Рассказ казался незавершенным. Первой поняла это Стэфани:

— Все это истинная правда, — завершила она.

— Ты же знаешь, врать я не умею.

— И это правда.

— Что же еще?

— А то, что ты, несчастный, не привык к деньгам и они переродили тебя. А я, несчастная, даже не подозревала, что деньги способны творить такие чудеса. Ведь я с колыбели владела миллионами и обращала на них столько же внимания, сколько на воздух, которым дышу.

— Вам хорошо, мадам.

— В этом плане да.

— Чего же вам не хватает?

— Очень многого.

Их пикировку прервал Джулиус Сэдверборг, обратившись к Стэфани:

— Тем не менее десять минут назад, когда я предложил развод, вы спросили, на что ваш муж будет жить. Что стало с этими пятьюдесятью тысячами?

— Их нет.

— Где же они?

— Он спустил их в три недели. Он купил на них цирк, — с какой-то безнадежностью ответила Стэфани.

— Почему цирк?

— Ему так захотелось.

— И что же?

— А ничего. Он воображал, что все, к чему он ни прикоснется будет превращено в золото. Через месяц мне пришлось продавать его цирк с торгов. Он готов уже был выпустить хищников на волю и сбежать, но я успела вмешаться. Это обошлось мне в четыреста тридцать фунтов, шестнадцать шиллингов и пять пенсов.

— Я не виноват.

— Как всегда.

— А что было делать? Слон заболел гриппом. Министерство здравоохранения запретило представления и не разрешило мне переехать в другой город, потому что животные могли стать переносчиками ящура.

— И это все?

— Все, — грустно заключила Стэфани. — Как бы там ни было, а его пятьдесят тысяч принесли моему капиталу не прибыль, а четыреста фунтов убытка.

— А вы ждали доходов?

— Да. Достойных принца и героя, а мне пришлось содержать червяка. А теперь вот вдобавок имеет наглость требовать развода.

— Ничего подобного, — возразил Фархшем. — Я ничего не требовал. Это предложил господин поверенный. Разве я могу позволить тебе развестись со мной?

— И почему ты не хочешь разводиться?

— Пока я твой муж, у меня солидное положение в обществе, и торговцы предоставляют мне солидный кредит.

— В том числе на колготки.

Патриция расплакалась, захлюпала носом и с мольбой посмотрела на свое божество:

— О! Так это она за них платит?

— Не огорчайся, дорогая, — ласково подался в ее сторону Джон Фархшем. — Я доказал, что умею делать деньги, когда нужно. Я опять сделаю их и на собственные деньги куплю тебе столько колготок, сколько ты захочешь. Не плачь, дорогая, не плачь, вот увидишь, вот увидишь.

Смех Стэфани заставил Джона отпрянуть от Патриции.

— Ого! Они полагают, что уже поженились?

Джон посмотрел в сторону поверенного и тот поспешно стал ему объяснять:

— Вопрос о разводе решать не вам, господин Фархшем. Миссис Фархшем может развестись с вами, не взирая на ваше согласие или несогласие: ваша жена может доказать, что недавно вы покинули ее и нашли себе прибежище в объятиях мисс Смат. Суд, несомненно, выскажется в пользу мисс Фархшем.

Встрепенувшись и собравшись с духом, Патриция Смат приготовилась серьезно заявить о своем присутствии, но обращалась только к адвокату:

— Ну и пусть разводится. Я сумею содержать Джона, пока он снова не разбогатеет. Мне просто противно и больно смотреть, как вы все на него нападаете. Это так немилосердно. А жена с ним обращается, как будто он грязь у нее под ногами, как вредное насекомое. Интересно, кем бы стала она сама, если бы отец не оставил ей денег?

Все присутствующие по-разному смотрели на Патрицию: Джон Фархшем — с обожанием, Джулиус Сэдверборг — с любопытством, Эндрюс Блэкфорд — с удивлением, а Стэфани решила все же ей ответить. Она помолчала, улыбнулась, но заговорила вполне серьезно:

— Милейшая Бесколготочек, без денег любой из нас ничто. Этому научил меня мой дорогой старик миллионер, папочка. «Держись за деньги, — говорил он, — остальное приложится.»

— Только за деньги.

— Да, он утверждал, что так сказано даже в Библии. Я не проверяла эту цитату по Библии, но я верила своему отцу, и всегда придерживалась его советов. Он всегда был прав, даже когда ошибался. Я держалась за деньги, могла их умножить, рисковала, но разумно, десять раз взвесив свои поступки в отношении своего состояния и состояния своих детей. И собираюсь впредь этого придерживаться, держаться своих денег, этому учу и, надеюсь, не безуспешно, своих детей и близких.

— Богатство, богатство, а как же простой человек, у которого его нет и не будет? — Патриция с нескрываемым раздражением смотрела на свою соперницу, собираясь все же с ней вступить в неравную борьбу.

— Каждому по его возможностям. Что умеешь в этой жизни, тем и живи. И как я ни богата, я не могу простить Джону убыток в четыреста тридцать марок.

— Я тебе их верну, ты просто жадная тварь, — рассвирепел Джон Фархшем.

Патриция с обожанием взглянула опять на своего Джонни и всхлипнула:

— Конечно вернешь, милый, я продам свой страховой полис и дам тебе деньги.

— И вы готовы подтвердить это письменно, мисс Смат? — Стэфани была всегда очень серьезной, когда дело касалось денежных отношений.

— Готова.

— При поверенном?

— Хоть сейчас.

— А он согласен?

— Джон Фархшем уже готов был принять боксерскую стойку, но присутствие Патриции его сдерживало и как-то умиротворяло, но слова были злыми:

— Да постыдись хоть людей, свинья ненасытная! Ты сама во всем виновата!

— Я?!

— Ты, ты!

— В чем же?

— Кто заставил тебя продавать льва за тридцать долларов, он же стоил двести!

Адвокат всех слушал внимательно, но как только перепалка становилась угрожающей, старался ее остановить, усмирить и разговор направить в другое русло. Вот и сейчас, он постучал карандашиком по столу:

— Не будем уклоняться в сторону, господа!

— В сторону от чего? — настороженно обратилась к нему Стэфани, изучая своего поверенного любопытным взглядом — кого же он поддерживает — ее или своего друга? Чью сторону он собирается поддержать?

— От того, что вы можете, если захотите получить развод без проблем.

— Нет, я не хочу.

— Не хотите?!

— Не хочешь?!

— Да, не хочу! Вы думаете я позволю трепать свое имя по судам и печатать в газетах свой портрет рядом с портретом этой твари? Позволю, чтобы каждая паршивая газетка перепевала историю о том, как я опять потеряла голову и влюбилась? Мне стыдно даже своих детей, но они меня понимают.

— Всегда?

— Теперь.

— Почему теперь?

— Просто они уже достаточно взрослые, и у них тоже наступает пора испытаний и ошибок. Я много делала ошибок, но я умела работать над ними и хорошо их исправлять, никогда не падая духом. Я всегда руководствовалась чувством собственного достоинства, умом — это мне помогало. Ошибалась я только там, где был зов пола.

— Мы опять ушли от темы.

— Хорошо, хорошо! Кроме того, замужем быть почтенно, удобно, и есть какая-то защищенность. Это отпугивает ненужных мужчин. Это дает мне свободу, которой не было бы, будь я одинока. Я привыкла быть замужем, иметь мужа. Нет, я решительно не намерена разводиться с Джоном Фархшемом. Во всяком случае, до тех пор, пока не найду ему замену, которая мне подойдет.

— Это ваше твердое слово?

— Да.

— На сегодняшний день?

— Возможно.

Патриция, выдержав этот диалог, окрепла, приосанилась и не собиралась молчать.

— Вы все равно не можете с ним развестись без его согласия, мадам. Джонни слишком джентльмен, чтобы напоминать вам об этом.

— В вашем понимании, милочка.

— Не только. Но вы отлично знаете, что ваше собственное поведение не таково, что суд и огласка были бы вам на пользу.

— За меня вам не надо беспокоиться, я о себе позабочусь сама.

— Я и не беспокоюсь.

— Помолчите!

— Молчу.

— Джон был не первый мужчина, которого я полюбила, надеюсь и не последний. К сожалению, я всегда в мужчинах искала не только деловые достоинства, а влюблялась еще и в мужские достоинства.

— Мадам Фархшем…

— Понимаю. Перехожу к деловым вопросам. Юридических сложностей для людей с деньгами не существует. Впрочем, все это не имеет существенного значения для меня. Поскольку Фархшем не может позволить себе развестись со мной, а я не намерена разводиться с ним, вопрос о разводе не стоит. Который час?

— Честное слово, Стэфи, ты могла бы купить себе наручные часики. Сколько раз я тебе говорил об этом, не жадничай даже по таким мелочам.

— Зачем мне тратиться на часы, когда они есть у каждого и я всегда могу спросить, который час. Я не ношу часов с тех пор, как потеряла ключик от отцовских часов. Они от Буре, а теперь это очень большая ценность.

— Сейчас десять минут первого, — быстро взглянув на наручные часики, ответила Патриция, потом спрятала руку с часиками, которые были явно подарком Джона Фархшема.

— Боже мой, я опоздала на урок! Какая досада! — забеспокоилась Стэфани.

— Да, урок!

— Чему ты еще можешь учиться? — по лицу Джона было видно, что он неподдельно удивлен, эта женщина его удивляла чем-нибудь каждый день, и привыкнуть к этому было невозможно, так и чувства к ней не могли перейти в привычку, как это бывает с большинством супружеских пар.

— Японской борьбе.

— Борьбе… японской?

— Вот так, милый, когда ты в следующий раз решишь позабавиться любимым спортом, избивая жену, остерегайся сюрприза.

— Ты вечный сюрприз, Стэфи.

— Господин поверенный, зачем это я приходила к вам? — беззаботно обратилась Стэфани к Джулиусу Сэдверборгу.

— Вы собирались…

— Ах, да-да, что-то связанное с этим типом, — она без злобы взглянула на Джона.

— Вы хотели дать мне инструкции по составлению завещания и еще…

Джон Фархшем, все еще не скрывая удивления, смотрел на Стэфани, отвечая Джулиусу Сэдверборгу:

— Она составляет новые завещания всякий раз, как только выйдет из себя. Дорогой друг, это для вас выгодное дельце.

— Замолчи, Джон!

— Я только это и делаю!

— Ты забываешь…

— Ничего я не забываю!

— Ты забываешь, что положение моего супруга обязывает тебя держаться с достоинством!

— Ты знаешь, что это такое?

— Полагаю! Господин Сэдверборг, я переменила решение относительно завещания.

— Вот и хорошо, — Джулиус опять постарался скрыть промелькнувшую у него в глазах улыбку Джоконды.

Стэфани, естественно, ее заметила и не преминула поставить его на место:

— Я постараюсь забыть о вашей попытке отравить меня.

— Отравить?!

— Вы забыли о рецепте?

— Нет, благодарю вас.

— Сколько я должна вам за эту бесплодную консультацию?

— Тридцать шиллингов, четыре пенса, с вашего позволения, миссис Фархшем.

— Я никогда не ношу с собой денег…

— Все это знают, дорогая…

— Я же сказала тебе, Джонни, помолчи. Эндрюс, ты не одолжишь мне этот мизер?

— Разумеется, уважаемая…

— Нет, погодите, уважаемый Блэкфорд. Мистер Сэдверборг, будьте лучше нашим семейным поверенным в делах и пришлите счет в конце года.

— Разумеется, мадам.

Но Джон Фархшем не собирался замолчать, он как раз разговорился, к нему вернулось чувство юмора, и он не собирался его подавлять.

— Не забудьте, уважаемый господин поверенный, семейный поверенный, приложить к счету судебную повестку, иначе плакали ваши денежки.

— Я согласен, миссис Фархшем.

— А насчет повестки — это просто мера предосторожности, чтобы не уплатить по одному счету дважды.

— Превосходное правило, — тускло и как-то вяло согласился Сэдверборг.

Стэфани стала опять собранной, деловой, собираясь покинуть этот кабинет как всегда на коне, решила оставить последнее слово за собой:

— Вы здравомыслящий человек, мистер Сэдверборг, я в этом убедилась. А теперь мне пора на воздух: из-за всей этой семейной оргии здесь страшная духота. Идемте, Эндрюс.

— Я…

— Идемте, идемте. Свезите меня куда-нибудь за город позавтракать. Я знаю одно прелестное местечко у реки.

— Мы не к вам?

— Нет. До свидания, мистер Сэдверборг. До свидания, мисс Бесколготочек. Позаботьтесь о Джоне вместо меня, ангел-хранитель.

— Постараюсь.

— Его приятная внешность еще доставит вам много приятных ощущений — от нее у вас мурашки по спине побегут.

Стэфани встряхнула своими ухоженными волосами (ее короткая стрижка очень ее молодила) и с величайшим достоинством покинула кабинет адвоката.

С облегчением вздохнув, Джулиус Сэдверборг обратился к Эндрюсу Блэкфорду:

— Господин Блэкфорд, кстати, а вы по какому вопросу хотели посоветоваться со мной? Какое дело привело вас в мой скромный офис?

— Оно совершенно вылетело у меня из головы. Сегодня я уже ничего не могу решать, я уже больше ни на что не годен, к великому сожалению.

Он приосанился, и, ни с кем не попрощавшись, поспешил к закрытой за Стэфани двери.

Сэдверборг, чтобы разрядить обстановку неловкости, после того, как за Блэкфордом закрылась дверь, обратился по-дружески к Джону Фархшему:

— Ваша жена — поразительная женщина.

Джон Фархшем тяжело вздохнул и тоже посмотрел на дверь, как бы успокаиваясь и убеждаясь, что она действительно закрылась за его женой, и та не вернулась, но рта не раскрыл.

— Бедняжка! — за него сказала Патриция. — Он даже слов для нее не может найти!

Не обратив внимания на реплику Патриции, Сэдверборг опять обратился к Фархшему:

— А теперь, мистер Фархшем, я хотел бы знать, о чем хотели посоветоваться со мной вы? Вы ведь тоже пришли ко мне по делу?

Джон Фархшем тяжко вздохнул, как будто выпустил пар и попробовал, твердо ли он стоит на рельсах, отсутствующим взглядом посмотрел на Патрицию Смат, потом на Сэдверборга, и голос его зазвучал так устало, как после встречи на ринге с сильным противником:

— Не знаю.

— Не знаете?!

— Джонни…

— Стоит мне побыть десять минут со Стэфи, и я уже не помню, стою я на ногах или на голове.

— Возьми себя в руки, дорогой Джонни!

— Хорошо, хорошо!

— Ты пришел посоветоваться насчет жены! — голос Патриции обрел неожиданную твердость.

— Но ты же знаешь, дорогая…

— Ты обещал!

— Я знаю. Но уйти от Стэфи — это то же самое, что убежать от урагана.

— Соберись с силами, милый.

— Дорогой Джулиус, — голос Джона зазвучал даже нравоучительно, — послушайте, я один из тех несчастных…

— Смелее, мой друг!

— Вы наверное знаете очень много таких людей? Я уверен, немало их сидело в этом кресле и говорило с вами, как я сейчас…

Не дождавшись пространного конца объяснения, Сэдверборг поторопил Джона:

— Так вы говорите…

— Не отвлекайся, дорогой, расскажи мистеру Сэдверборгу, каких людей ты имел в виду.

— Сейчас, сейчас!

— Вот и молодец.

— Я имел в виду людей, откусивших больше, чем они могут проглотить.

— Что это значит?

— А это значит, обыкновенных мужчин, женившихся на необыкновенных женщинах, и обыкновенных женщин, вышедших замуж за необыкновенных мужчин.

— Ну и что?

— Все они тоже считали, что им необыкновенно повезло. Вот вам мой совет, дорогой Джулиус, ищите себе женщину в своем кругу. Не поймите меня превратно, дорогой друг, я говорю о… о…

— О положении?

— О, нет!

— О деньгах?

— Нет, нет, я говорю о…

Патриция храбро бросилась на помощь вмиг онемевшему Фархшему:

— Он говорит, что люди, вступающие в брак, должны быть равными не только по положению, но и одинаково смотреть на жизнь, иметь общие интересы и очень уважительно относиться друг к другу, ни один не должен быть выше другого, не унижать друг друга своими привычками и наклонностями. Вы, надеюсь, меня понимаете?

— Понимаю, понимаю.

— Я еще не все сказала!

— Хватит, Полли, ты и так сказала так много, я бы так не смог объяснить.

— Могу ли я считать, что Джон Фархшем совершил подобную ошибку?

Фархшем задвигался на стуле — было непонятно, хочет он возразить или согласиться — адвокат опять решил обратиться к Патриции:

— Скажем так и лишь позднее, может даже слишком поздно, нашел в вас родственную душу?

— Минуточку, Джулиус!

— Слушаю?!

— Это звучит как-то слишком литературно, а может быть и глупо.

— Так, а что вы предлагаете?

Патриция ближе наклонилась к Фархшему и сказала, как ей казалось, задушевным голосом:

— Скажем лучше так — единомышленницу.

— Вот именно — единомышленницу. Благодарю вас.

— Вам понятно?

— Разумеется. Единомышленницу, с которой ему хорошо, уютно и удобно.

Фархшем встал и протянул руку Сэдверборгу, с большой признательностью пожимая ее, не переставал благодарить:

— Спасибо… друг. Сэдверборг, вы настоящий друг. Вы все поняли.

— Понял, понял.

— Подумайте за нас о нашем деле. Полли, дорогая, пойдем, не будем отнимать время у занятого человека. Идем, милая, мы все сказали. Ты же понимаешь, Джулиус очень занят, он нам поможет, он человек слова.

С этими словами Джон Фархшем пошел к двери, а Патриция Смат не двинулась с места.

Как только за Джоном Фархшемом закрылась дверь, Патриция встала и подошла к столу адвоката, наклонившись над ним, как бы подчеркивая интимность разговора, сказала:

— Уважаемый мистер Сэдверборг, вы поможете Джонни, правда, не откажете?

— В чем?

— Вы спасете его от этой ужасной женщины?

— Для чего?

— Для меня? Хорошо?

— Боюсь, что мне не справиться с ней, мисс Смат.

— Вы боитесь?

— Да, боюсь, что она справиться со мной.

— Вы боитесь поссориться с ней?

— Дело не в том, что я боюсь поссориться с богатой клиенткой, хотя это тоже аргумент.

— А что же тогда?

— А то, что ее воля парализует мою — это редкий дар. Она сильнее меня морально, возможно, даже физически, от нее исходит какая-то необыкновенная сила, силовое поле, и попав в него, очень трудно вырваться. Вы этого не ощущаете, мисс Смат?

— Нет. Ничего страшного.

— Но Джон Фархшем, Эндрюс Блэкфорд и многие до них были и есть ее жертвы. Я боюсь тоже стать ее жертвой. Простите за откровенность.

— Вы боитесь?

— Да.

— Не бойтесь ее, мистер Сэдверборг. У нее только один дар — делать деньги.

— Разве это малый дар?

— Это у них фамильное.

— Но с этим надо считаться.

— Согласна, деньги идут к деньгам.

— Если ими распоряжается умная голова.

— Когда муки полные закрома, то и свинья хозяйка.

— Свинья превратит все в грязь.

Патриция вздохнула и решила выложить свой главный козырь, видно, что она давно и хорошо готовилась к тому, чтобы бросить его на стол:

— Уважаемый мистер Сэдверборг, не бойтесь Стэфани Харпер Фархшем и еще как там ее. Я согласна, у нее много талантов, но я тоже имею свой маленький талант, который очень нужен Джонни, и она меня не парализует, как бы ни старалась: мы с ней двигаемся на разных уровнях и не можем наехать друг на друга.

— Ох, она может вас растоптать.

— Нет.

— Вы уверены?

— Без сомнения.

— И что же у вас за талант такой, мисс Смат?

— Сейчас скажу, я не говорю о воле…

— Не думаю, что воля у вас сильнее, мисс Смат.

— Воли у меня вообще нет. У меня талант делать людей счастливыми. К ней идут деньги, а ко мне идут люди со своими несчастьями, несчастные в своем роде, и я помогаю им обрести себя и быть счастливыми даже с очень маленькими деньгами, но если деньги есть, то это не мешает, во всяком случае мне.

Сэдверборг смотрел на Патрицию, на ее вкрадчиво отвердевшее лицо, на взгляд, который был уже не просящим, а скорее мягко-требовательным, внушающим, и начинал что-то понимать об этой женщине, но сформулировать еще не мог.

— Так вы считаете, что у вас нет воли?

— Да, у меня ее нет, но я всегда добиваюсь чего хочу.

— Вы уверены?

— Да, добиваюсь, и вы еще в этом убедитесь.

Сэдверборг с некоторым удивлением рассматривал стоящую перед ним женщину. Она, казалось, даже подросла с тех пор, как ушла из кабинета ее соперница, обрела некоторую значительность и властность. Ему даже померещилось, что неизвестно, от которой женщины ему надо спасать Джона Фархшема, но эта мысль, как мелькнула так и ушла от него. Голос Джона Фархшема из-за приоткрытой двери звучал таким неподдельным ласковым зовом, что зачеркнул все подозрения у Джулиуса Сэдверборга.

— Полли, идем! Не задерживай занятого человека, мы и так отняли у него много времени. Идем, милая.

Патриция еще раз посмотрела на адвоката твердым взглядом, который выражал такую уверенность и ласку, настойчивость и убежденность в своей немудрящей простоте желаний, что адвокат опустил глаза на стол, выражая всем видом, что ему надо начинать работать и аудиенция окончена.

— До свидания, мистер Сэдверборг, будьте здоровы. — Она протянула ладошку для рукопожатия, и Сэдверборг с удивлением ее пожал.

— До свидания, мисс Смат.

— Вы еще убедитесь в моих словах, — бросила Патриция уже от двери.

— Поживем — увидим, — буркнул Сэдверборг, удобно устроился в своем хорошо подделанном Чипендейле и открыл папку с документами, которую он хотел еще вчера вечером подготовить к работе, тоже по сложным семейным отношениям с запутанным наследством.

Но работать ему не хотелось или, вернее сказать, не было сил. Сосредоточиться не давала тень Стэфани Фархшем, мелькавшая по кабинету. В воздухе был ощутим еле заметный запах ее дорогих духов и, как какое-то наваждение, слышен ее воспитанный, но довлеющий над всеми голос: «Законы буду диктовать вам я. Юристы не знают законов». А что, если это правда, то что я делаю в этом кабинете?

— Фу, наваждение, не больше, не меньше, — вслух сам себе сказал Сэдверборг и встал из-за стола.

Он подошел к окну, подставил лицо солнечным лучам с надеждой, что они просветлят его голову и переключат мысли на другую работу. Ослепнув от яркого солнца, он стал полубоком к окну и постарался посмотреть вниз, на улицу.

Картина, увиденная им из окна привела его в хорошее расположение духа и даже рассмешила: встав на цыпочки, Патриция Смат прямо на улице расчесывала непокорную шевелюру Джона Фархшема, а он, наклонив голову, в какой-то бычьей позе покорно стоял, напрягшись всеми своими могучими мускулами.

Неизвестно сколько времени продолжался бы этот немой спектакль, но в дверь кабинета тихонько, но настойчиво постучали.

— Прошу! — весело сказал адвокат, поворачиваясь к двери и заранее зная, что идет его секретарша и несет ему кофе.

— Вот ваш кофе, господин адвокат. У вас сегодня было тяжелое утро.

— Не в первый раз, — засмеялся он.

Глава 2

Стэфани Фархшем и Эндрюс Блэкфорд стояли на крыльце офиса адвоката Сэдверборга и решали задачу довольно странной сложности: где проведет свое «драгоценное» время Блэкфорд, пока Стэфани будет заниматься японской борьбой, а потом они пойдут обедать в какой-то тихий ресторанчик на берегу реки, где очень хорошая и недорогая кухня.

— И как долго будут длиться твои занятия? — поинтересовался Эндрюс Блэкфорд, усаживаясь в машину Стэфани на заднее сиденье и с комфортом устраиваясь на нем.

— Час.

— Хорошо, будь по твоему, я подожду в кофейне и через час мы с твоим водителем заберем тебя из этого страшного спортивного заведения.

— Хорошо.

— Может ты устала и не пойдешь сегодня на занятия?

— Пойду.

Эндрюс Блэкфорд понимал, что буря или, точнее сказать, ураган в душе Стэфани продолжал бушевать, и там созревает новый фейерверк мыслей, поступков, планов и решений, но был уверен, что его отношения с этой женщиной не могут подвергаться большим испытаниям. Он спокойно сидел, но прислушивался к необычной тревоге, которая исходила неизвестно откуда.

Стэфи!

— Да?

— Ты уверена, что нам надо ехать именно в тот ресторанчик, который я не знаю? Может мы пообедаем где-нибудь поблизости? Я не люблю незнакомых мест.

— Полюбишь.

— Я, как всегда, доверяю твоему вкусу. Мне главное — быть с тобой, а все остальное не имеет значения. Ты освещаешь все вокруг таким божественным светом, что все уродливое становится прекрасным, а все прекрасное становится еще лучшим — это не заметит только слепой.

— Убедил.

Шофер ехал не спеша — Стэфани любила быструю езду только на лошади, когда она сливалась с ней и становилась почти одним целым, и это уже не человек и лошадь, а живая, выпущенная из пращи стрела.

Машина остановилась около высокого подъезда фешенебельного спортивного клуба, и Стэфани, даже не взглянув на Блэкфорда, вышла из машины. Он выглянул из своей открытой дверцы и крикнул ей вдогонку:

— Я жду.

— Жди, — не повернувшись бросила она.

«Что с ней происходит? — вяло подумал Блэкфорд, — нельзя же всерьез воспринимать все те события, что произошли сегодня в кабинете поверенного. Все в ее власти: любить, миловать, казнить, награждать, делать деньги, тратить их и вновь приобретать в немыслимых количествах. Когда так много всего имеешь, разве можно волноваться по мелочам? Ведь жизнь одна, и надо думать об удовольствиях, а не проблемах наследников, детей, внуков, как лучше поместить капитал, где его надо разделить, а где объединить — это все так изматывает. Надо жить проще, но с достоинством…»

— Куда едем, сэр? — уже не в первый раз спросил водитель.

— Что?

— Куда едем, сэр?

— Прямо, а там подумаем.

— О-кэй!

Каждый раз, когда Эндрюсу Блэкфорду приходилось ждать Стэфани, а ему приходилось делать это очень часто, и ее машина была в его распоряжении, он всегда делал несколько кругов по главным улицам Сиднея и за это угощал чашкой кофе шофера — оба были довольны.

Так он распорядился и теперь, но сегодня ему надо было обдумать еще несколько вопросов, которые его взволновали в кабинете адвоката. Эндрюс Блэкфорд был человеком ленивым, вальяжным снобом, но не настолько глупым, чтобы не понимать, что такая женщина, как Стэфани Харпер или теперь Фархшем держит его около себя как некий антураж, оправу хорошей работы, в которой она, как драгоценный камень, может сверкать в обществе. Долго ли это может продолжаться — он не знал, и это его беспокоило. Вращаться в обществе Стэфани ему тоже импонировало, но он стал волноваться, что скоро ей это наскучит, и фиаско, которое он потерпит, больно ранит его самолюбие. Что можно предпринять в этой ситуации, он не знал. Этот и другие вопросы привели его в кабинет молодого адвоката, имя которого начало входить в моду среди богачей Сиднея.

Мысли Блэкфорда, которые толпились у него, нестройно выстраиваясь в неведомый ему кошмар, прервал голос водителя:

— Простите, сэр!

— Слушаю?

— Ваше любимое кафе, сэр.

— Останови.

— Как будет угодно, сэр.

Дорогая машина Стэфани, зашуршав хорошими шинами (Стэфани во всем любила надежность), остановилась у подъезда старинного кафе, куда Блэкфорд ходил еще со своей бабушкой есть фирменные пирожные в далёком детстве. Всю свою сознательную жизнь он утренний кофе любил пить только здесь, у него тут было даже свое место, стол, салфетки, сервировка.

Водитель Стэфани знал, кого везет, и поэтому не спеша обошел машину и открыл перед Блэкфордом дверцы. Вальяжно и с большим достоинством он вышел из машины и пошел по ступенькам к двери кафе, где ему уже улыбался швейцар, широким жестом, как всегда, приглашая войти.

В это время в проеме двери появился элегантный молодой человек, подвижный, быстрый, с искристыми и очень знакомыми глазами. Его сопровождали такие же молодые веселые леди, высокий ранг Блэкфорд определял безошибочно. В следующее мгновение Эндрюс узнал в молодом человеке сына Стэфани Дэниса.

— Дэнис! — воскликнул он, забыв о своем респектабельном поведении, потому что обедать в обществе этого веселого, остроумного молодого человека ему приходилось не раз.

— Эндрюс?

— Я!

— А мама тоже здесь?

— Нет, я один.

— Но она где-нибудь поблизости?

— Нет, она в спортивном клубе.

— Чем она там занимается?

— Японской борьбой на этот раз.

— Узнаю свою мамочку, она не может без острых ощущений.

— А почему вы о ней спрашиваете, Дэнис? Я…

— Она запретила нам бывать в тех местах, где теперь бывает она. У нее отдых от компании, и она не хочет, чтобы мы ей мешали.

— И как долго она будет отдыхать от компании Харперов?

— Еще год.

— Вы разделили город?

— Да — пополам.

— И вы никогда не общаетесь?

— Изредка.

— Кто инициатор этого общения?

— Разрешено только маме, когда она сочтет нужным.

— Лично?

— Нет, по телефону.

Пикантные девушки не хотели отходить от Дэниса, они нежно теребили его за рукава немыслимо элегантного пиджака, над которым явно трудился кутюрье высокого класса. Это нервировало Эндрюса Блэкфорда — ему, безусловно, очень хотелось еще выяснить много вопросов, связанных со Стэфани Фархшем. Дэнис отвечал на все вопросы неохотно, очень кратко, но, похоже, правдиво. Вся информация, которая обрушилась сегодня на этого по-своему очаровательного и изысканно воспитанного бесхарактерного человека нарушала его спокойствие. Он этого не любил, потому что еще не понимал, как это отразится на их отношениях со Стэфани Фархшем.

— Дэнис! Мы больше…

— Минуточку, мои прекрасные леди. Господин Блэкфорд, простите, но я должен…

— Разумеется, Дэнис, но у меня еще один вопрос. Почему ваша мать так поступает?

— Вас это удивляет? — Безмерно.

— Вы просто плохо знаете нашу маму — она человек непредсказуемый, и если она что-то решила, то так оно и будет.

Веселое лицо Дэниса стало серьезным, а глаза, в которых искрился огонь Стэфани Харпер, изучающе смотрели на Блэкфорда:

— У вас все, сэр?

— Нет, — с несвойственной ему быстротой, ответил Эндрюс Блэкфорд, он явно испугался, что Дэнис сейчас попрощается и уйдет.

— Что же еще?

— Кто сейчас руководит компанией Харперов?

— Я.

— А ваша мама?

— Наблюдатель.

— А ее средства?

— Выделены в другой банк, она занимается ими сама.

— Она вернется в компанию?

— Да, но через год, я же вам сказал — она устала и пользуется свободой от всех дел, набирается сил. Потом решит, что ей делать дальше. Простите, сэр Блэкфорд, но я должен идти. Это серьезный разговор, и мне не подобает вести его в таком месте. Я уступил вам — вы мне чем-то симпатичны. Мамой интересуются очень многие, но я ни с кем не обсуждаю наши семейные дела. Почему здесь стоит мамина машина?

— Я сейчас отправлюсь за ней, только выпью чашечку кофе, — смущенно сказал Блэкфорд и оглянулся на машину.

Дэнис вежливо попрощался с Блэкфордом, подхватил под руки своих спутниц, и они направились с веселым, оживленным гомоном к машине Дэниса Харпера. Блэкфорд продолжал стоять на том месте, где его оставил Дэнис, продолжая смотреть на него, пока за ним не захлопнулась дверца машины. Смутило его больше всего то, что он вдруг увидел в этом парне молоденькую Стэфани Харпер, веселую, остроумную, с очаровательной дурнинкой в глазах, но которая в один миг может стать абсолютно серьезной, готовой к принятию важнейших решений.

Мысли в его голове двигались лениво, он был тугодумом, и острая смена событий его утомляла, на голодный желудок, правда, они приходили к нему гораздо чаще. Он понял, что Харперы, а Стэфани в особенности, всегда и над всеми, кто их окружает, узурпируют власть — это их суть, данная им свыше.

С несвойственной ему энергией Эндрюс Блэкфорд повернулся и пошел к машине — он сегодня для себя тоже должен принять решение, ему казалось, он даже понял, что он должен сделать, как поступить.

Водитель с удивлением посмотрел на красавца Блэкфорда, которого хорошо изучил за последнее время: сегодня он его не понял — этот человек никогда не отказывался вкусно полакомиться, если предоставлялась такая возможность.

— Вы не пили кофе, сэр?

— Вы что-то сказали, милейший? — Блэкфорд смотрел на водителя так, будто перед ним выросла гора, которой до этого не было и в помине.

— Я спросил — вы будете пить кофе в другом месте? — голос шофера на этот раз был не уверенным.

— Ах, кофе! Не хочется.

— Не хотите? Вы уверены?

— Милейший, поезжайте!

Когда Эндрюс Блэкфорд привел немножко свои мысли в соответствующий своей осанке порядок, он обнаружил, что машина стоит на том же месте.

— Почему мы стоим?

— Вы не сказали, куда едем.

Это было неслыханной дерзостью — все вели себя сегодня не так, как всегда. Этот плебей, который всегда знал без слов, куда везти свою госпожу, старался и для него всегда быть полезным, уважительным, выказывал всегда знаки внимания. Сейчас он сидел, спина его казалась выбитой из камня, и ожидал приказаний.

— Поедем к спортивному клубу, там подождем, мадам, прошу вас.

Уютно устроившись в роскошной машине Стэфани Фархшем, Блэкфорд почувствовал себя несколько более уверенно, чем несколько минут назад. Комфортабельность машины придавала ему самому перед собой всегда большую значимость, так было всегда, так случилось и теперь. Успокоившись, он решил все же задать несколько вопросов водителю — его любопытство сегодня властвовало над ним, и он ему не сопротивлялся, начиная еще с кабинета поверенного Стэфани, адвоката Джулиуса Сэдверборга.

— Вы видели, милейший, как бесподобно выглядел молодой Харпер?

— Кто?

— Дэнис Харпер.

— Где я его мог видеть, сэр?

— Вы не видели, разве, как я беседовал на крыльце кафе с молодым человеком, рядом с которым были две несравненно прекрасные леди?

— Видел.

— И вы не узнали его?

— Я его не знаю.

— Вы так давно работаете у миссис Фархшем, как я знаю, и разве не знаете ее семьи?

— Знаю.

— Кого же?

— Мистера Фархшема.

— А ее сыновей, дочь?

— Знаю.

— Вы разве не узнали ее младшего сына, с которым я беседовал возле кафе?

— Это не он.

— Вы шутите, милейший?!

— Я этого себе никогда не позволяю с господами.

— Но я его узнал. Это был он!

— Не думаю.

— Но почему, почему?

— Младший сын моей госпожи в данное время далеко от нашего континента, так сказала она, и это правда, я всегда доверяю своей госпоже.

Эндрюс Блэкфорд на минуточку решил, что машину, в которой он так комфортно себя чувствует, ведет ненормальный человек, и неизвестно, почему у него есть права водителя.

Чтобы отвлечь себя от этих утруждающих его мыслей, Эндрюс Блэкфорд стал смотреть в окно. Он любил свой город, и фешенебельный район Сиднея всегда успокаивал его. Чувствовать себя частью всей этой роскоши было его сутью, неотделимой частью, было очень приятно и надежно.

Когда машина плавно остановилась возле монументального здания роскошного клуба, куда были допущены заниматься спортом, укреплять свое здоровье только очень состоятельные люди, дорожившие своим состоянием, принадлежностью к элите. Блэкфорд решил подождать Стэфани в машине, оставалось всего несколько минут. За эти несколько минут он еще раз попробовал поговорить с водителем, хотя его отвердевшая, застывшая в монументальной несокрушимости спина не предвещала ему ничего интересного.

В данном случае он решил приступить к беседе издалека, а уж потом задать несколько интересующих его вопросов:

— Не правда ли, что ездить по Сиднею в такой роскошной машине — это что ходить по райскому саду? Вы тоже так думаете, милейший?

— Я никогда не был в райском саду, сэр.

— Там никто не был, но все знают, что райский сад — это Божественное создание, — несколько смутился Блэкфорд.

— Простите, сэр, а кто создал гадов?

— Каких гадов?

— Ну тех, что там ползают.

— В райском саду не могут ползать гады.

— Еще раз простите, сэр, но мне…

— Я сказал…

— …казалось, они…

— …в райском саду нет гадов.

Оба они умолкли, видя как стремительно и широко раскрылись двери клуба. Оттуда быстро в подобострастной позе вышел швейцар. Было ощущение, что его оттуда вытолкнули. Не успел он посторониться, как за ним вышла Стэфани Фархшем, оставляя без малейшего внимания открывшего для нее дверь и пропустившего ее швейцара. Это было в ее духе — хочу вижу, хочу нет — все в ее власти.

— Счастливо, мадам, — сказал он ей уже в спину.

— Благодарю! — это было сказано уже возле машины.

Разговор Эндрюса Блэкфорда с водителем явно не удался — все внимание было переключено на Стэфани, она властвовала всюду и над всеми.

— Ну, и где вы сегодня пили кофе?

— Кофе ммм…

— Не слышу…

— Мы сегодня не пили кофе.

— У тебя не было денег на чаевые моему шоферу?

— Я…

Стэфани уютно, расслабленно устраивалась на сиденье машины, давая отдохнуть уставшим мышцам. Водитель ожидал указаний, положив руки на баранку машины.

— Так почему же вы сегодня остались без кофе, пока я занималась японской борьбой, чем занимались вы?

Блэкфорд выпалил неожиданно даже для самого себя:

— Я встретил твоего младшего сына…

— Что-о-о?

— Дэниса Харпера.

Стэфани Фархшем медленно повернулась к Сэдверборгу и стала смотреть на него, будто перед ней сидел болван из снега, которых она насмотрелась в чужой, далекой, прекрасной, но очень холодной Канаде. Все лицо ее на мгновение расслабилось и возраст ее на мгновение мелькнул и наложился на лицо, но только на одно мгновение. В следующую минуту она громко, молодо и весело смеялась, приложив руку ко лбу Эндрюса Блэкфорда:

— Вы нездоровы, мой друг!

— Я совершенно здоров.

— Тогда вы спали в машине, пока я усваивала приемы японской борьбы. Ах, вот почему вы остались без кофе — вы просто элементарно вздремнули.

— При чем тут сон?

— И во сне вы увидели моего сына.

— Не надо надо мной смеяться, прошу вас.

— У меня нет чувства юмора, я это вам давно объяснила и даже рассказала, почему я от него избавилась.

— Но я воочию видел Дэниса Харпера и…

— Не надо Эндрюс. Дэнис Харпер давно уехал на другой континент.

— Но кто же со мной беседовал?

— Даже беседовал — это еще хуже, — она опять повернулась к Блэкфорду и стала изучать его лицо всерьез.

— Вот, даже водитель видел.

— Неужели? Ты видел…?

— Нет, госпожа, я не видел.

Совершенно растерянный, Эндрюс Блэкфорд выразил желание прекратить этот разговор коротким взмахом руки, но не удержался еще от одного вопроса:

— Так с кем же я все-таки разговаривал?

— Это ваши проблемы, уважаемый мой друг. Мало ли кто захочет выдать себя за моего сына.

Стэфани Фархшем смотрела с удивлением и легким пренебрежением к этому красивому, холеному, ухоженному и совершенно бесполезному на этом свете человеку.

— Поедем, — обратилась она к водителю, — ты помнишь маленькое кафе на берегу реки, откуда мы однажды звонили, возвращаясь в город. Это…

— Я хорошо помню, госпожа, — спокойно ответил водитель, но брови его стремительно взлетели вверх, обратившись в знак вопроса.

Стэфани поняла вопрос, но ответила на него только маленькой искоркой в своих неповторимых, очаровательных глазах:

— Правда, там прекрасно, спокойно.

— Очевидно.

— Душа мистера Блэкфорда сегодня нуждается в отдыхе. Он явно чем-то переутомился. Вот и поедем туда, где чистый воздух и тишина. Вам несомненно, дорогой Эндрюс, там понравится, вы будете меня благодарить за это, — говорила Стэфани, но шум мотора и шум улицы Сиднея, слегка заглушал ее голос. Машина, как всегда, двигалась с умеренной скоростью, и Блэкфорд раскачивался даже при каждом малейшем повороте.

— Милейшая моя.

— Слушаю, — быстро откликнулась Стэфани на слабый голос Эндрюса Блэкфорда.

— А вы уверены…

— В чем?

— Что там хорошая кухня?

— Безусловно. Вы выйдете оттуда успокоенным, как из молельной.

Эндрюс Блэкфорд редко позволял себе волноваться из-за чужих проблем. Сегодня были особые, непредвиденные обстоятельства в первом и во втором случае. Это привело его нервную систему не то чтобы к некоторому расстройству, а просто в непривычное для него состояние духа. Но плохая кухня — это могло его расстроить по-настоящему. Дискомфортное состояние в его желудке было самым большим огорчением в его жизни в последние годы.

— Благодарю вас, моя несравненная. — И ему вдруг захотелось отблагодарить Стэфани за трогательную заботу интеллектуальной беседой. — Я думаю, что если вы там давно не были, то все может измениться, ибо ничто не находится в покое и одной минуты, и десяти секунд. Мы можем судить об этом в каждый момент относительно, однако большинство людей умеют мыслить только абсолютно, не относительно, не с вариантами. Все для них либо черное, либо белое. Полутонов, создающих особую прелесть бытия, они не видят. Им это hp дано.

— Господи, почему?

— Я не о том, что это может касаться людей нашего круга…

— Я спрашиваю, почему вы сегодня не от мира сего?

В голове Блэкфорда произошло короткое замыкание, на сей раз улучшившее его настроение, и он ответил Стэфани почти весело:

— Надо мной сегодня совершили насилие.

— О, это уже что-то. Посмотрим, что будет дальше.

В это время шины машины зашуршали по гравию, и водитель затормозил около обшарпанного здания с облупленной краской. Это старинная, обветшалая, унылая гостиница на берегу реки.

Глава 3

Блэкфорд оторопело смотрел на это обшарпанное здание старой унылой гостиницы, название которой почти уничтожили солнце, дожди и годы. Присмотревшись, Блэкфорд все же разобрал название: «Кофейня «Свинья и дудка». Под названием было изображение, видимо, некогда розовой свиньи, стоящей на задних ножках, к пятачку которой была прикреплена не то дудка, не то старинный флажолет. В открытую дверь кофейни можно было заглянуть прямо с улицы. Прямо перед дверью просматривался старинный буфет, главным украшением стеклянной витрины которого было чучело колоссальной рыбы не менее чем вековой давности.

Уныло двигаясь за Стэфани, Эндрюс Блэкфорд с нескрываемым отвращением рассматривал интерьер кофейни.

— Как мило.

— Что вы сказали?

Не услышав ответа, пораженный Эндрюс Блэкфорд, остолбенев, продолжал пристально изучать интерьер: два длинных стола, накрытых каждый человек на двенадцать, жесткие из некрашеного дерева стулья массивны и неудобны. Столовые наборы дешевые, между ними вкраплены рахитичные серебряные солонки и горчичницы, уксусницы из дешевого бутылочного стекла. Грубые холщовые скатерти давно не знали, что такое свежесть и утюг. Самое удручающее впечатление производили стены, оклеенные некогда викторианскими обоями, раскрашенными бледно-лиловыми гирляндами по желтому фону. В настоящее время — это были грязные пятна на еще более грязном фоне, загаженном мушиными следами.

Немного опомнившись, Блэкфорд увидел Стэфани в углу за дверью возле старомодной вешалки, которую она рассматривала с целью, как лучше повесить на нее свой легкий плащ. Оказавшись на этой вешалке, плащ выглядел драгоценностью в лавке старьевщика.

— Раздевайтесь, дорогой Эндрюс. Не правда ли, здесь так спокойно, и мы мило проведем время.

— Вы уверены?

— А вы сомневаетесь?

— Какие могут быть сомнения, — монотонно ответил он, осторожно ступая по сомнительной чистоты половым доскам без ковра и давно не знавшим метлы.

Устроив свой плащ и шляпу на вешалку, Эндрюс с отвратительным настроением двинулся к дальнему от двери концу стола, где Стэфани уже распорядилась насчет обеда.

— Что вы так двигаетесь, дорогой? Садитесь. Обед будет подан через несколько минут, а пока мы можем насладиться обществом друг друга, нам здесь никто и ничто не помешает. У нас сегодня был нелегкий день.

— Он, к сожалению, еще не кончился.

— Кто?

— День.

— Вы ожидаете еще сюрпризов?

— Дорогая Стэфи, находясь рядом с вами, их можно получить каждую минуту, вы непредсказуемая, полная очарования, огня и блеска. Даже в аду с вами будет интересно.

— Но нельзя об этом говорить так уныло, дорогой. Вы расточаете комплименты даме, а слова вылетают у вас, как у плохого ученика на нелюбимом уроке.

Эндрюса выручила хозяйка кофейни, появившись с подносом, уставленным тарелками и салатницами. Пока она сервировала стол, Эндрюс и Стэфани молча наблюдали за ней. Стэфани очень оживленно, а Эндрюс с неприкрытым ужасом от мысли, что ему придется пообедать тем, что поставлено перед ним.

Когда хозяйка удалилась, Эндрюс вздохнул и развернул салфетку, стараясь на нее не смотреть. Онеметь около этого стола ему было мало, он почему-то и оглох: слышал оживленный голос Стэфани, которая долго не умолкала, очевидно, даже с пищей во рту, так ему казалось. Что ел, что пил, что жевал, что просто передвигал по тарелке, переворачивал и рассматривал. Вот уж когда он действительно был глух и нем.

Подняв глаза и увидев веселую, счастливую Стэфани с кусочком сыру на страшной вилке, он подальше отодвинулся от стола и стал уже смотреть только на нее.

— Что-то с вами произошло — вы производили с пищей удивительные операции. Я ела с аппетитом, но никогда еще не видела, чтобы вы с пищей играли в кошки мышки.

— Что значит мышки?

— Это когда горько съесть, и жаль покинуть.

— Было бы жаль, если бы это была пища.

Стэфани весело засмеялась, не обращая внимания на занудство своего спутника, и опять упорно повторила:

— Не правда ли, здесь так мило?

Продолжая гневаться, Эндрюс с пренебрежением оглядел все вокруг, потом посмотрел на Стэфани и после довольно значительной паузы спокойно сказал:

— Я, должно быть, очень привлекательный мужчина.

Стэфани широко раскрыла глаза, которые перестали улыбаться:

— Серьезно?

— Да.

— Я, конечно, не спорю.

— Разумеется.

— Но какое это имеет отношение к нашему обеду?

— Вы сказали: «Как мило!» — и еще раз взглянули на этот старый, грязный трактир, который стараются безуспешно выдать за старинную гостиницу.

— Вас это шокировало?

— Несомненно.

— Не надо быть таким снобом, уважаемый.

— Мы с вами только что съели отвратительный не то завтрак, не то обед — томатную бурду, под громким названием суп, остатки воскресного окорока, погнившую и дурно пахнущую брюссельскую капусту и засохший консервированный сыр.

— Не драматизируйте, милейший.

— Драматизировать потом будет наш организм.

— В смысле…

— Во всех смыслах. А теперь вы смогли вытерпеть все это и еще иметь радостное настроение, что бы воскликнуть: «Как мило!» — значит здесь есть нечто неотразимо привлекательное для вас.

— Вы сказали наш организм, но у нас с вами разные организмы, вы не находите?

— Простите. Так вот, тут все отвратительно, все может только отталкивать, за исключением меня. Вот почему я считаю, что я, должно быть, очень привлекательный мужчина, раз вы можете иметь хорошее настроение среди этой отвратительно грязной рухляди.

— Неужели вам не нравятся такие трогательно милые старомодные места? Я их бесконечно обожаю.

— А я — нет!

— Не верю.

Блэкфорд не позволял себе нервничать, но голос его звучал с некоторым напряжением:

— Вы, женщина с изысканным вкусом, хотите убедить меня в том, что в этом есть нечто привлекательное? Милое? Ценное? Эстетичное?

— Не распаляйтесь, дорогой.

— Всю эту рухлядь надо искоренить, сметя с лица земли, сжечь дотла. Одна обстановка вашей гостиной стоит в несколько раз дороже чем весь этот дом с его подвалами и пристройками, с его берегом так называемой реки.

— У вас претензии даже к реке?

— В этом месте даже река похожа на сточную канаву — так грязно вокруг.

— Вы сегодня очень мрачны, Эндрюс.

Но Блэкфорда не могли остановить миротворческие реплики Стэфани — он намерен был высказать все, что пережил сегодня и освободить свою душу от унижения и отвращения к окружающему его сегодня дискомфорту:

— У себя дома…

— А мой дом в чем виноват?

— У себя дома вам достаточно только снять телефонную трубку, и вы получите вполне приличный завтрак или обед с прекрасной сервировкой.

— Но я не хотела сегодня обедать дома.

— Ваш роскошный, комфортабельный, надежный автомобиль может мгновенно доставить вас в любой первоклассный отель, расположенный в действительно живописной местности, не то что здесь. А вы приезжаете к этой отвратительной свалке, в этот мерзкий, запущенный трактир и еще восклицаете: «Как мило!» Стоит ли для этого быть миллионершей?

— Ах, вот в чем дело?

— Именно.

— Чушь!

— Что чушь?

— Ваш вопрос. Когда-то я, впервые получив неограниченные деньги, со стремительной радостью окунулась в светскую жизнь. И как вы думаете, сколько мне потребовалось времени, чтобы устать от беготни по магазинам и почувствовать отвратительную тошноту от всей этой роскоши и бесполезной суеты, которая вам так по душе?

— А вам нет?

— В некотором смысле.

— И все же?

Не отвечая на последний вопрос, Стэфани продолжала начатую раньше мысль:

— Я устала раньше чем через две недели от бесполезной светской жизни со всеми ее прелестями. Мой отец…

— Но мы говорим о нас с вами.

— А что мы без своих родителей? Без того, что они заложили в нас и построили для нас?

— Не всегда.

— Очевидно, — примирительно сказала Стэфани и все же настойчиво продолжала: — Мой отец, имея сто миллионов, всегда ездил в третьем классе и тратил на себя только разумный минимум, кроме тех случаев, когда ему приходилось принимать нужных людей. Для чего ему было тратить лишнее? Ел и пил он столько же, сколько обычный человек на этой земле, одежды носил тоже не больше, только с большей аккуратностью. Я стараюсь поступать так же, как он.

— Тогда почему же вы любите деньги и терпеть не можете тратить их?

— Приходится все же тратить.

— Не без того, но для вас это наказание господне — расстаться даже с мелкой монетой.

Сказав это, Эндрюс Блэкфорд почти с испугом посмотрел на Стэфани, удивляясь своей смелости — этого он себе ни разу не позволял, общаясь с этой неординарной женщиной.

— Потому что деньги — это сила. Деньги — это свобода. Деньги — это уверенность. Деньги — это значимость, не напускная, а настоящая.

— В этом я с вами согласен.

— Еще бы вы не согласились!

— Но…

— Знаю, знаю, что вы хотите сказать: у нас с вами разное отношение к деньгам, дорогой Эндрюс.

Стэфани Харпер, а теперь она выглядела истинной дочерью своего отца. Ох, и порадовался бы он, взглянув на нее в эту минуту. Разговор о капитале, о деньгах делал ее возвышенной, недосягаемой и даже монументально-прекрасной той особенной красотой, непонятной многим. Эта красота не только притягивала, но и пугала, как водопад, как гейзер, в общем, как разбушевавшаяся стихия. Отвести от нее взгляд было невозможно.

— Превратить один миллион в два мне легче, чем какой-то бедной женщине сделать десять из пяти, даже если она сумеет раздобыть эти первые пять.

— Надо иметь особые способности.

— Это талант. Способности плюс трудолюбие, бережливость, ум и чувство радости видеть, как деньги делают деньги. По существу говоря, они потом оборачиваются сами собой, надо только разумно их направить.

— Конечно, дорогая Стэфани, у вас столько талантов, но самый главный из них — делать деньги: все это знают. Я же умею их только тратить.

— Это я хорошо знаю.

— Обратили внимание?

— И на это тоже.

— На что же еще?

— Но мы говорили о деньгах.

— Ах да! Для меня деньги — это вульгарная проза, растлевающая душу забота.

— Когда их нет?

— И когда есть тоже. Конечно, они мне нужны, но я их не люблю.

— Не любите? Странно?

— Ничего странного. Когда это возможно, я стараюсь о них не думать.

— Не думаете?

— Именно, не думаю.

— О чем же вы тогда думаете, если не о деньгах? О женщинах?

— Да, но не только прекрасный пол занимает мои мысли, есть еще интерес.

— Думаете о еде?

— Тоже не всегда, хотя я к ней довольно привередлив. Сознаюсь, не ожидал такого, — он обвел взглядом стол и вздрогнул от отвращения.

— Чревоугодие — один из сакраментальных грехов.

— Не надо о грехах, дорогая.

— Так вот отчего у вас плохое настроение?

— Не только.

— Согласитесь!

— Вовсе нет.

— И все же?!

— Вы обещали мне изысканное развлечение.

— Вы не получили его?

— Нет.

— Почему?

— Вы сказали мне, что нашли прелестное местечко на берегу реки, где мы можем съесть восхитительный завтрак, приготовленный по-деревенски, на лоне природы.

— И что?

— Разве эту грязную дыру можно назвать восхитительным местом?

— Вы раздражительны.

— Скажите честно, приходилось ли вам хоть раз в жизни завтракать более отвратительно, чем сегодня?

— Что здесь так отвратительно?

— Здесь нет даже отдельного кабинета, и сюда в любую минуту может войти кто угодно.

— И что?

— Мне это, мягко скажем, неприятно. Я хочу наслаждаться вашим обществом там, где нам никто не помешает.

— Нам и здесь никто не мешает.

— Мне мешает грязь, дискомфорт, плохая, даже отвратительная, обстановка…

— Не продолжайте в том же духе. Перестаньте киснуть, а то можете сквасить и меня. Я тогда вам не завидую.

— Сегодня я и сам себе не завидую. В городе, в хорошем ресторане нам было бы куда лучше. К тому же, по-моему, пошел противный дождь.

— Это тоже моя вина?

— И даже это.

— Я что, позвонила в небесную контору и заказала на сегодня дождь?

— Не смейтесь. Это дополняет ваше представление о прекрасном дне, проведенном за городом.

— Загородная прогулка так вас утомила, дорогой Эндрюс, что вы стали не похожи сами на себя.

— А я, как раз, хотел обратить ваше внимание на себя, больше здесь не на что.

— А вы кто или что?

— Вот видите, ваша ирония дополняет весь антураж нашего завтрака.

— У меня нет чувства юмора.

— Есть, и еще какое, на него натыкаешься, как на подводный риф, когда совершенно не подозреваешь об этом. Но меня сегодня мучает еще один вопрос.

— Спрашивайте.

— Почему у людей, умеющих наслаждаться жизнью, никогда не бывает денег, а люди, у которых они есть, не умеют пользоваться ими?

— Вы не слишком любезны, Эндрюс.

— А вы не слишком щедрая хозяйка.

— Что же вы хотите, дорогой мой гость, если считаете меня здесь хозяйкой?

— Умоляю вас, Стэфани, сядем в машину и прокатимся куда-нибудь.

— Для чего?

— В вашем автомобиле гораздо уютнее, чем в этом грязном трактире.

— Мне надоел мой автомобиль.

— В нем мы найдем гораздо больше уединения, чем в этой дыре.

— Я же сказала, мне надоела моя машина.

— А мне нет, я бы хотел иметь такую.

— Я думала, что вам будет приятно посидеть и поболтать со мной в этом старинном, немножко удаленном от шумного города ресторанчике. Но теперь я вижу, что вы капризный старый холостяк.

— Кто-о?!

— Вы думаете только о еде и своих мелких удобствах.

— Не скажите!

— Скажу, скажу. Вы еще хуже, чем Джон: с тем, по крайней мере, можно поговорить о боксе и теннисе. А с вами…

— О чем со мной?!

— Только о деньгах.

— И что же?

— Это меня, скажем так, утомляет.

— Неужели вам это не интересно?

— Нет… О если бы вы знали моего отца!

Эндрюс Блэкфорд, в порыве откровенности, забыл, кто находится рядом с ним и ответил на это восклицание совершенно не подумав о последствиях:

— Очень рад, что не знал его.

Стэфани выпрямилась на стуле, как пораженная током, стала даже намного выше ростом, чем была, все вокруг нее засверкало непредвиденной опасностью. Она, как рыба скат, приготовилась поразить все вокруг себя электрическими разрядами необычайной силы:

— Что-о?!

— Я говорю…

— Что вы сказали?!

— Милая, моя очаровательная Стэфани, раз мы друзья, я имею право быть откровенным.

— Откровенным!

— Да, откровенным. То, что вы рассказали мне о вашем отце, убеждает меня в том…

— В чем?

— …несмотря на всю его родительскую нежность и трогательную заботливость, которые извиняют и прощают чрезвычайно развитую в вас черту эдипова комплекса.

— Какого комплекса?

— Эдипова. Эта ваша черта страшно утомительна. Как выразился бы доктор Фрейд, который был, видимо, страшной занудой, способным обездолить и вывести из равновесия самый высокопоставленный клуб в Сиднее.

— Мой отец?!

— Успокойтесь, дорогая Стэфани, я ведь с полной откровенностью как друг…

— Как вы смеете так говорить о моем отце!

— Я…

— Не смейте, вы — полное и беспредельное ничтожество!

— Стэфи, выбирайте выражения!

— Вы спрут, который только заглатывает пищу. Мой отец сделал сто пятьдесят миллионов, а вы за всю жизнь не сделали и тысячи! Вы…

Но Эндрюса Блэкфорда не остановили электрические разряды, которых только он мог не заметить, и он пошел дальше, как вода в открытый шлюз:

— Милое дитя, ваш отец не сделал ровным счетом ничего. Он только ухитрился на законном основании присвоить то, что сделали другие.

— Вы это знаете?

— Нет, я об этом не имею ни малейшего понятия.

— Так зачем вы это говорите?

— Но я знаю другое. Знаю, что он потерял три четвертых своего состояния на том, что очень отстал от жизни и скупал земли, поскупившись на геологические исследования, и они не принесли ему ожидаемых доходов, а только погубили его состояние. Можно ли впасть в такую идиотскую, примитивную ошибку. Надо быть последним дураком в бизнесе.

— Кем?!

— Простите! Такую непростительную ошибку не совершу даже я, хоть вы и считаете меня дураком, снобом, чревоугодником и еще кем-то.

— Кем же?

— Вам нужны еще мои уничижения?

— Разумеется.

— Для чего?

— Сейчас узнаете!

— И все же, я скажу, что намерен был сказать. Одним словом, Стэфания, мир ровным счетом ничего не потерял бы, если бы ваш отец вовсе не посетил сей мир. Он не облагородил его своим рождением. Вы умная женщина и сами это прекрасно понимаете, не правда ли?

Утомленный такой длинной речью, умной речью, искренностью, которую он себе редко позволял, Эндрюс Блэкфорд, занятый только своими чувствами, почти не наблюдал, что происходило со Стэфани. Услышав ее на этот раз резкий голос, он посмотрел в ее сторону и оторопел.

Она стояла в позе профессионального боксера, и ее взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Вот, теперь я вышла из себя!

— Не понимаю, дорогая…

— Поднимайся, жалкий трус!

— Что происходит?

— Сейчас поймешь!

— Успокойтесь…

— Встань в позицию! Кому говорю!

Эндрюс Блэкфорд медленно, как на замедленной пленке, поднялся с места, еще не осознавая до конца опасности, уставился на Стэфани.

— Чего вы хотите?

— Закройся руками.

— Для чего?

— Сейчас увидишь!

— Ей Богу, Стэфани, вы зря выходите из себя. Такой божественной женщине это не к лицу.

— Я не знаю, для чего Бог создал вас, но я сейчас вам объясню, как разговаривать с такой женщиной как я.

Она молниеносно наносит ему прямой справа в челюсть и, чтобы он не упал, сделав стремительный выпад, наносит удар слева, при этом объясняя каждый удар:

— Это тебе за то, что мой отец нудный человек, а это за то, что он ничего не сделал.

Оторопев от боли, Эндрюс Блэкфорд, как тюфяк, валится на грязный замызганный пол, где в первое мгновение не может даже пошевелиться.

— Еще добавить, мозгляк? — наклонилась над ним Стэфани, рассматривая то, что валялось перед ней на полу, а перед этим было респектабельным мужчиной, или это только он сам так думал.

Не в силах встать, а может он боялся еще получить удар, надеясь, что лежачего не бьют, Эндрюс Блэкфорд, стал, перекатываясь, ползти к двери. Наконец, у него прорезался голос и он сипло и вульгарно заорал:

— Полиция! На помощь! Убивают!

Как только он попытался встать на четвереньки, оглядываясь на свою мучительницу, Стэфани пинком под неавторитетное место выбрасывает его за дверь.

— Дрянь! Невежда! Поползень вонючий! — приговаривала она, срывая с вешалки его плащ и шляпу и с остервенением выбрасывая их туда, где было слышно падение грузного тела.

Прошла длинная минута, прежде чем, расхаживая по кофейне, Стэфани услышала жалобное: «Помогите! Помогите!»

— Я тебе помогу, падаль несчастная, довести меня до такой ярости! Не проходи даже мимо меня, я тебе так помогу!

— Помогите! — слышится еще более слабый голос Эндрюса Блэкфорда.

Но Стэфани и не думает выходить во двор. Она, отбросив с грохотом в дальний угол два стула, энергично усаживается на третий. Хорошо, что это не поддельный Чипендейл — этот даже под ней не скрипнул.

— Вот так! — громко произнесла она вслух и положила сжатые кулаки себе на колени.

Глава 4

Но побыть одной и обдумать происшедший инцидент Стэфани не пришлось.

Видимо, привлеченный грохотом упавших стульев, а может быть еще чем-нибудь, в кофейню стремительно входит джентльмен египетского или еще какого-нибудь происхождения в этом роде. Голос его был воспитанным и властным, а речь очень правильной, чтобы быть местной. Он был средних лет, в поношенном, но очень опрятном костюме и феске.

— Что случилось? Что здесь происходит? — спросил он и уставился требовательно на Стэфани.

Она медленно повернулась в его сторону и не отвечая, успокаиваясь, смотрела на него.

Требовательный взгляд и решительный вид незнакомца, явно иностранного происхождения, заставил все же Стэфани заговорить:

— Кто вы такой, черт побери? — вопросом на вопрос ответила Стэфани.

От удивления, что женщина такого утонченного вида может так резко и грубо ответить, лицо его приняло еще более решительный вид, но ответил он очень вежливо:

— Я врач из Египта.

— И что?

— Я услышал шум. Он мне показался подозрительным. Я поспешил сюда.

— Для чего?

— Чтобы выяснить, в чем дело.

— Для чего это вам?

— Я же сказал, я врач. Может быть кому-нибудь нужна моя помощь.

— Я умираю, — вдруг заунывным голосом сказала Стэфани. — Помогите!

Врач внимательно и профессионально смотрел на Стэфани, сделав еще один короткий шаг в ее сторону. Но ответил твердо:

— Глупости.

— Моя жизнь вам глупости?

— Да, очевидно, у вас был припадок, но сейчас вы в состоянии ругаться. Припадок прошел.

— Откуда вы знаете про припадок?

— Вижу по вас.

— Это заметно?

— Я же сказал — я врач.

Мгновенная перемена промелькнула в глазах Стэфани, азарт удачливого игрока взыграл в ней.

— Осмотрите меня, мне дурно.

Доктор подошел к ней, попросил сесть прямо, взял за руку, немножко подержал в том месте, где прощупывается пульс и осторожно положил руку на колени.

— Вы совершенно здоровы. До свидания!

Он решительно направился к двери, с достоинством незаслуженно обиженного человека.

— Постойте, сэр! Мне действительно плохо. Мне нужен врач. Я уплачу, я богата! Пусть вас это не беспокоит, я умею быть благодарной за услуги.

— В таком случае вы без труда найдете себе местного врача. Есть тут еще кто-нибудь, кому нужна моя помощь?

— Мне.

— Вам нет.

— А кому вы ее хотите оказать?

— Я был наверху. Я слышал, как кто-то упал с лестницы. У пострадавшего возможен перелом.

Доктор сказал все это уже возле двери, торопясь покинуть кофейню, не желая тратить время на здоровую женщину, которая стремилась его задержать.

Но от Стэфани не просто было отделаться, если она этого не желала. Устремившись за доктором, она артистично поставленным голосом взывала о внимании к своей особе:

— Бросьте его, даже если у него переломаны все кости, так ему и надо. Он это заслужил. Сейчас же вернитесь — вы мне нужны! Вернитесь! Вернитесь!

Она продолжала взывать к врачебной помощи до тех пор, пока не открылась дверь, и доктор не появился с озабоченным видом опять в кофейне.

— Я знала, что вы вернетесь.

— Я вернулся сказать…

— Это я вам скажу!

Но доктор, не обращая внимания на слова Стэфани, продолжал свое сообщение:

— Хозяин повез джентльмена в местную больницу на вашей машине.

— На моей?

— Да.

— Не разрешаю! Пусть вызывает «скорую помощь».

— Но машина уже ушла.

— Без моего разрешения?

— Вам надо бы радоваться, что вы были полезны человеку пострадавшему.

Понимая необратимость случившегося, Стэфани быстро сменила тему, опять пошла в атаку на доктора. Такое уж у нее атакующее настроение было сегодня:

— Ваше дело лечить меня, а не читать ваши дурацкие, бесплодные нотации.

— Что такое дурацкие?

— Простите.

— Прощаю и ухожу.

Но отделаться от этой дамы было так же не просто, как не просто попасть к ней на прием, если это было не нужно ей.

— Врач не может так уйти от больного человека.

— Больного увезли. А я не ваш домашний врач — я не занимаюсь частной практикой.

— А чем же вы занимаетесь?

— Я содержу клинику для неимущих эммигрантов-магометан, а также служу в больнице. Я не могу взять на себя ваше лечение.

— Нет, можете.

— Не могу.

— Должны.

— Ничего я вам не должен.

— Или вы намерены оставить меня здесь умирать? Какой же вы доктор?

— Вы не умираете!

— Мне лучше знать!

— Во всяком случае, пока что, — смягчился доктор и стал опять заинтересованно рассматривать эту воинственную женщину, которая требовала внимания к себе.

— Потом будет поздно.

— У вас еще много времени, чтобы обратиться к своему домашнему врачу.

— Моим домашним врачом будете вы. Во всяком случае с сегодняшнего дня.

— Я этого не хочу.

— Напрасно. Я повторяю — я богатая женщина. Расходы на врача для меня не имеют значения — вы получите большой гонорар. Но вы обязаны заняться мною.

— И не подумаю.

— Займетесь!

— Будьте здоровы!

— Стойте, вы, отвратительный грубиян, холодный и вредный, но как врач вы внушаете мне доверие. Это самое главное в отношениях пациента и врача. Вы не находите?

Выиграть битву, если ей это было нужно, у Стэфани хватало не только авантюрного азарта, но и дипломатической аргументации, логики.

Доктор, это было видно по лицу, хотя это и было лицо сфинкса, на котором поблескивали живые глаза, был польщен:

— Если я начну лечить всех подряд, кому внушаю доверие, то меня не надолго хватит. Я должен беречь себя, свое время для людей бедных, трудолюбивых и полезных. Они забирают у меня все время и нуждаются постоянно в моей помощи.

Стэфани оторопело смотрела на доктора взглядом, который не предвещал доктору ничего хорошего, но он уже смирился и покорно ожидал следующего выпада. Он не замедлил произойти:

— Значит, вы или дурак, или большевик.

— Я всего лишь слуга аллаха.

— Так вы еще и верующий в Бога?

— Без сомнения.

— Так вот! Вы мой домашний врач. Я очень больна, и вы не имеете права оставлять меня без врачебной помощи в этой Богом забытой дыре. Если вы мне не окажете Помощи — я умру. Это будет на вашей совести и перед Богом, и перед людьми. Вы так не считаете?

Доктор вновь решил приблизиться к Стэфани, сделал несколько маленьких шажков, остановился, потом подошел еще ближе и остановился все еще на приличном расстоянии.

— Все же я не вижу у вас никаких болезненных симптомов. Вам больно?

— Да. Ужасно!

— Где?

— На руке.

— На какой?

Стэфани опять рассердилась, но не настолько, чтобы испугать доктора:

— Не допрашивайте меня с таким видом, словно не верите мне. Я покалечила себе все суставы на руке о подбородок этого мерзавца.

— На какой руке?

— На этой, разумеется, — сказала Стэфани и протянула ему руку, как для приветствия.

Доктор деловито взял ее руку, мягко потрогал все суставы, потянул за каждый палец, перевернул, осмотрел ладонь, как бы заглядывая, нет ли там травмы, потянул за кисть и отпустил руку.

— Рука в полном порядке.

— Откуда вы знаете?

— Я вижу.

— Это моя рука, а не ваша.

— Но я врач и знаю, что вы вопили бы на весь дом, будь у вас вывихнута рука.

— Я терпелива.

— Вы притворяетесь, вы лжете.

— Не лгу.

— Для чего вы это делаете? Чтобы казаться интересной, очаровательной?

Стэфани отступилась от доктора на полшага, посмотрела на него с высоты своего недосягаемого положения, приблизилась опять на полшага и сказала так, будто ввинчивала в него каждое свое слово:

— Казаться интересной! Запомните хорошенько: я и так интересная.

Но доктору было слов не занимать, он привык к общению с людьми, больными и здоровыми:

— С медицинской стороны — нисколько. А чем интересны вы с других точек зрения, осмелюсь спросить, уважаемая?

Рассматривая доктора, как ископаемое, что появилось неожиданно в поле зрения, Стэфани опять стала объяснять доктору:

— Я — самая интересная женщина Австралии. Я — Стэфани Харпер Фархшем.

— Первый раз слышу. Вы, вероятно, австралийская аристократка, как я подозреваю?

— Он подозревает! Аристократка? Уж не за сентиментальную ли дуру вы меня принимаете?

— Я бы так не сказал.

— Хватит того, что сказали. Доложу вам, мои предки еще пятьсот лет назад ссужали деньги не только всему нашему континенту, но и Европе. А сейчас мы банкиры высшего класса. Нас знают во всем мире.

— Значит, вы еврейка?

— Почему вы так решили?

— Всемирно известные банкиры — все евреи.

— Не обязательно.

— Все так считают.

— Пусть считают. Я христианка до последней капли крови. Евреи бросают чуть не половину своих денег на благотворительность и разные фантастические затеи вроде международного сионизма. Но это их право. Но хочу вам, по секрету, сказать, что там, где дело касается денег, любой из Харперов обведет вокруг пальца самого умного еврея. Мы — единственная подлинная аристократия в мире. Денежная аристократия.

Когда дело касалось денег, а теперь Стэфани разглагольствовала на самую свою любимую тему, красноречию ее не было пределов, если ее не остановить, то она могла говорить часами увлекательно и с блеском. Но доктор прервал ее красноречие неожиданным замечанием:

— Денежная аристократия? Вернее, плутократия.

На минуточку задумавшись, Стэфани решила не возражать, не мелочиться:

— Пусть так.

— Вы согласны?

— Да. Еще скажу вам, что я — плутократка из плутократов, в нескольких степенях.

— Так вот, уважаемая, это болезнь, от которой я не лечу. Я думаю…

— Подумайте, подумайте.

— Я хочу вам сказать, что единственное лекарство от вашей болезни — это революция. Но его применение сопряжено с большой смертностью людей; кроме того, когда революция получается не такая, как надо, она только усугубляет недуг. Я ничем не могу вам помочь. Мне пора на работу. До свидания!

Стэфани не собиралась отпускать доктора. Это противоречило каким-то только ей известным планам, и она была настойчива, неукротима:

— Но это и есть ваша работа. Что вам еще делать, как не лечить меня?

Доктор защищался мягко, но настойчиво и даже немножко агрессивно:

— В жизни так много дел кроме лечения мнимо больных, я уверен.

— Я больна по-настоящему.

— Не заметил.

— Но вам за это хорошо заплатят. Деньги нужны всем, не отказывайтесь.

— Те небольшие деньги, к которым я привык и которые мне нужны, я зарабатываю трудом, который считаю более важным. Я привык уважать себя, свой труд.

Оттолкнув доктора, Стэфани пантерой промелькнула мимо него к двери, вернулась обратно, обошла вокруг стола, собираясь излить на голову этого человека волну нового гнева, закипавшего в ней, как лава в старом вулкане:

— Вы свинья, скотина и большевик!

— Кто?!

— Все что я сказала. Вы хотите бросить меня в минуту несчастья; вы поступаете отвратительно и бессердечно. Моя машина ушла. Денег у меня нет — я никогда не ношу их с собой.

— А вот мне и носить нечего. Машина ваша вернется, и вы сможете одолжить деньги у своего шофера. Больше ничем не могу вам помочь. Прощайте!

Остановившись у двери, Стэфани загородила проем двери собой и начала осыпать доктора бранными словами, многие из которых он не понимал. Он был интеллигентным иностранцем, хорошо знал язык, но к изучению слэнга еще не приступал. Когда он сосредоточился, то услышал следующее:

— Вы форменный бегемот, тюлень и пресмыкающееся. Вы башибузук. Я должна была догадаться раньше по вашей смехотворной феске. Снимите ее — вы находитесь в моем присутствии.

Приблизившись к доктору, Стэфани схватила феску и спрятала ее за спину.

Доктор прикрыл голову двумя руками, но на Стэфани не рассердился.

— Перестаньте шалить, больная.

— Кто?

— Это я профессионально выразился, у нас в больнице так обращаются к больным.

— Вы признали меня больной!

— Нет, нет, что вы!

— Ладно, но побудьте со мной, пока не вернется моя машина, пока не поднимется сюда мой шофер.

— Посмотрите в окно, ваша машина, очевидно, уже вернулась, я слышал гудок и шум мотора.

Стэфани и не подумала подойти к окну. Ей по каким-то ее планам было необходимо задержать доктора, и она старалась всеми своими средствами.

Врач подошел к окну, приподняв занавеску, посмотрел вниз и радостно сообщил:

— Ваша машина стоит внизу.

— Ах черт, неужели вы не можете подождать, пока он не выпьет чаю и не выкурит сигарету?

Но доктор был решительным. Он подошел к Стэфани, остановился перед ней и назидательно, как и положено врачу, сказал:

— Нет, не могу. Потрудитесь вернуть мне феску. Будьте так добры.

Опомнившись, Стэфани деликатно и осторожно водрузила феску на голову доктора, проговорив почти смущенно:

— Я только хотела посмотреть, как вы без нее выглядите. Не обижайтесь.

— Постараюсь.

Доктор повернулся к двери, но не успел сделать и одного шага, как Стэфани воскликнула самым очаровательным своим голосом:

— Послушайте! Ведь это же приключение. Неужели вы, эскулап, совершенно чужды романтики? Просто любопытства, наконец. Разве вам не интересно узнать, за что я спустила этого мерзавца и скота с лестницы?

— Нет.

— Неужели вам не хочется хотя бы раз в жизни отказаться от своих принципов, наплевать на всех больных, на их стоны и жалобы, на их омерзительные раны и провести вечер за городом с очаровательной женщиной?

— Вы имеете в виду себя?

— А разве здесь присутствует еще кто-нибудь?

Доктор хотел возмутиться умением этой женщины отвечать вопросом на вопрос и получать от тебя гораздо больше сведений, чем ты хотел бы сказать, но отделаться от нее он не мог и отвечал ей более искренне, чем было нужно.

— Женщины, — мягко сказал он, — за исключением тех, которые становятся моими пациентками, не интересуют меня.

— Вы что, интересуетесь другим полом?

— О, аллах, что позволяет себе эта дама!? Просто я очень много знаю о женщинах, как снаружи так и внутри.

— И это так мерзко? — не отставала Стэфани. — Я же прошу вас быть моим лечащим врачом.

— Но вы совершенно здоровы, как снаружи так и внутри, я надеюсь.

Стэфани кокетливо надулась, превратившись в мгновение ока в очаровательную обольстительницу, засверкала своими лучистыми, как коричневые агаты в хорошую погоду, глазами и голосом нежным, как летний ветер, почти прошептала:

— Милый лгун! Совершенно здорового человека нет, не было и не будет.

Что-то произошло, промелькнуло в глазах восточного доктора, он подошел к этому страшному, некрашеному и, очевидно, давно немытому столу и сел напротив Стэфани. В голосе его уже было меньше холодности и пренебрежения и, похоже, он начал терять сопротивляемость:

— Это правда!

— Умница.

— Я?

— Вы, вы, начали меня понимать.

— Наоборот, я перестаю понимать себя.

— И не надо.

— Как?

— Главное, чтобы вы понимали меня, и все у нас с вами будет прекрасно.

— Погодите, мадам. Я должен вас предупредить…

— Значит будет у нас будущее?

— Возможно и нет.

— Но это не вам решать.

— Хорошо, послушайте, — доктор поправил на голове свою феску, поднял глаза к небу, как будто спросил разрешения у аллаха рассказать этой женщине свою врачебную тайну:

— Помнится, еще молодым, в начале своей карьеры, я убил несколько больных, — доктор вопросительно посмотрел на Стэфани, ожидая реакции, но услышал одно слово:

— Дальше.

— Меня учили, что при операции я должен резать до тех пор, пока не останутся только здоровые ткани. А так как подобных тканей у больных людей не существует, то я исполосовал бы больных на куски, если бы меня не остановила медсестра.

— И что?

— Они умерли, но не на операционном столе, а после того, как вышли из больницы.

— Вас судили?

— Нет.

— Почему?

— Потому что их унесли с операционного стола живыми, я был вправе утверждать, что это послеоперационный недосмотр, что операция удалась. — Доктор без перерыва вдруг выстрелил в Стэфани неожиданным вопросом:

— Вы замужем?

— Да.

— Я так и подозревал.

— Но…

— И это я подозревал, и еще я выяснил, что вы не глупы, можно сказать…

— Спасибо.

— …умная женщина.

— Поздравляю вас!

— С чем?

— Что вы, наконец, начинаете прозревать.

— А ваш муж, мадам?

— Вам нечего опасаться — муж открыто изменяет мне и не сможет подать на вас в суд.

— За что?

— Если вы начнете ухаживать за мной. Если понадобится, я просто с ним разведусь.

Доктор обдумывал сказанную ему версию, обдумывал серьезно, как делал он все — обстоятельно и серьезно, часто испросив у Аллаха разрешения на свои мысли, а мысли у него сейчас роились и путались — это было видно по тому, как менялся блеск его глаз.

— Я должен все же проявить не свойственное мне любопытство, уважаемая леди.

— Слушаю.

— А кого вы спустили с лестницы?

— О, это уже что-то!

— Кто он такой? Он что, ухаживал за вами, — спросил доктор и это было уже не праздное любопытство, все мужчины одинаковы и восточные и западные — сильная женщина для них — опасность, тревога.

— Нет.

— Так что же?

— Он оскорбил память моего отца.

— Почему?

— Потому, что еда в этой кофейне разочаровала его желудок и аппетит.

— И этого было достаточно, для таких действий Дианы?

— Видите ли, когда я думаю об отце, обыкновенные люди кажутся мне меньшими нашими братьями, если не просто мусором на дороге. Вы — необыкновенный человек, я это увидела и почувствовала сразу.

— Благодарю вас, — вежливо прервал Стэфани доктор, но сказать что-нибудь еще она ему не позволила, продолжая высказываться по своей цели:

— Я хотела бы продолжить наше так необычно начавшееся знакомство. Теперь, когда вы задали такие, можно сказать, очень интимные вопросы о моей семейной жизни, а я ответила на них со всей искренностью и откровенностью, вы не сможете отказаться быть моим лечащим семейным доктором.

— Вы так решили?

— Вы знаете.

— Я еще нет.

— Все решено.

— Ладно. Вы что-то говорили об Эдиповом комплексе?

— Не без того.

— Об избытке денег?

— Избыток? Вы ненормальный?

— Но я что-то слышал о миллионах? — настойчиво уточнял доктор, и в голосе его появилось что-то от восточного Эскулапа.

— Миллионы! Ну и что, всего каких-то жалких тридцать миллионов на сегодняшний день.

Доктор изучающе посмотрел на руки Стэфани, потом перевел взгляд на грудь, подбородок и остановил свое исследование, пристально вглядываясь ей в глаза:

— Психологически любопытный случай, я уделю ему внимание! Это интересно!

— Уделите внимание?

— Несомненно.

— Вы должны были сказать: благодарю за честь, я восхищен, я польщен и поблагодарить своего Аллаха, что сегодня встретили меня.

— Все ясно.

— Что вам ясно?

— Безграничная самоуверенность, безграничная наглость, патологическая самовлюбленность, сексуальная холодность, за исключением некоторых мгновений.

— Это что — диагноз?

— Да, я же ваш лечащий доктор, семейный доктор, и должен вас диагностировать, прежде чем приступать к лечению. Вы так добивались этого.

— Холодность?! У меня?!

— Да.

— С чего это вы взяли?

— Вы разговариваете со мной, как мужчина. Требовательный, настойчивый представитель мужского пола.

— Вот это интересно!

— В мужчинах для вас нет ничего загадочного, особого, святого. Мужчина для вас той же породы, что и вы. Или вам никогда не приходилось встречать мужчину более сильного в моральном, физическом смысле слова?

— Это сущий вздор!

— Это истина, в отношении вас.

— У меня другая истина, смею вас заверить!

— Хотел бы услышать вас, для полной картины при диагностике.

Стэфани была уверена, что она все и всегда знает и обо всем судит только правильно, и ей надо убедить этого доктора мыслить как она, хотя его мысли ее интересовали, и она чувствовала в нем серьезного оппонента. Она любила спорить, надеясь, что всегда аргументировано и безупречно добьется своего:

— Мужчина совершенно другой, я согласна, и более низшей породы, в этом вы убедитесь после пятиминутного разговора с моим мужем, Джонам Фархшемом.

— Это единственный экземпляр, которым вы хотите убедить меня в правоте своих слов, суждений и мыслей.

— Нет, я должна согласиться с вами только в одном.

— В чем же?

— Что на свете бывают и другие мужчины: они просто великие люди, как мой отец; хорошие врачи, я таких уже встречала и вот теперь вы.

— Благодарю вас.

Вежливый поклон и блеск восточных глаз, далеко спрятанных, но не настолько, чтобы Стэфани этого не заметила, успокоил ее, но не настолько, чтобы она почувствовала, что одержала победу — приручила этого человека, который чем-то интриговал, притягивал ее, как будто он вертелся перед ней в каком-то кольце, в которое ей просто необходимо было попасть. Она знала это свое чувство и всегда радовалась, когда оно возникало — это всегда был азарт, битва, игра сильного с сильным, и победа была ей просто необходима — это была ее суть, ее жизнь.

Энергетика Стэфани Харпер, а она была сейчас именно ей и только ей, время от времени нуждалась в такой мощной подпитке рядом с достойным противником.

— А что говорит о вас ваш постоянный врач? — после короткой паузы, сказал доктор.

— У меня нет постоянного врача.

— Простите, почему?

— Вас это сильно интересует?

— Несомненно.

— А если я не отвечу?

— Придется.

— А если буду упорствовать?

— Не советую.

— Хорошо, уважаемый доктор, — она провела рукой перед глазами, как-будто обещала говорить правду и только правду и, посмотрев на доктора внимательно, сказала: — Обзаведись я домашним доктором, он оперировал бы меня каждую неделю.

— Почему?

— Пока от меня и моего счета в банке ничего бы не осталось. Не бойтесь: я не позволю и не потребую, чтобы вы терзали меня своими трубками. Лёгкие у меня, смею вас уведомить, как у кита, желудок и все сопутствующее ему в полнейшем порядке и гармонии между собой. Внутри меня все работает, вы убедитесь, как хорошо сработанный часовой механизм. Я сплю по восемь часов в сутки, и сон у меня мертвецкий, иначе не скажешь.

— Прекрасно.

— И еще я вам должна сказать, что если я чего-нибудь хочу, я настолько бываю настойчива, что почти теряю голову, всегда добиваюсь своего.

— И как часто вы теряете ее?

— Что теряю?

— Голову.

— Чью?

— Ясно, не мою же.

Стэфани очумело посмотрела на доктора, явно отгоняя свои, только ей ведомые мысли, и возвращаясь взглядом и мыслями к доктору:

— Вы что-то спросили?

— Да, уважаемая, и чего же вы хотите особенно часто?

— Всего, чего угодно.

— Желать всего значит не получить ничего.

— Не обобщайте.

— И как возникают у вас желания, что-нибудь служит импульсом?

— Желания возникают у меня, как вспышка молнии, и тут уже меня никто и ничто не остановит.

— Например, что же вас тревожит сейчас?

— Несколько минут назад я пожелала вас. Теперь, как видите, я вас получила.

— Оставьте! Не пытайтесь обмануть врача.

— Я не обманываю, я говорю, как есть.

— Что если вы пожелаете луну с неба, звезды, солнце, вам их все равно не получить.

— Именно поэтому, мой дорогой доктор, я стараюсь желать только того, что смогу получить, если приложу к этому должные усилия, ум, смекалку.

— Отлично.

— Что отлично?

— У вас практический ум.

— Не сомневаюсь.

— Хорошо, милая леди, вот вы считаете, что получили меня, а чего же вы опять хотите в данную минуту? Такая женщина не может остаться без желаний, она от этого умрет.

Стэфани с несвойственным ей огорчением, не то пожаловалась, не то просто сказала с досадой:

— В том-то и горе, черт возьми. Мне нечего больше желать, кроме новых денег.

— А как насчет новых мужчин?

— Кого?

— Мужчин?

— Я не люблю юмор. Еще одного Фархшема или Блэкфорда? Нет уж, увольте, это мелкие нищенские желания.

— Подумайте.

— Думаю, сэр!

— И что?

— Сейчас мне хочется катер.

Доктор посмотрел на Стэфани, как будто она выстрелила из петарды — оно вроде и не страшно, но выстрел состоялся и, без сомнения, заставил обратить на себя внимание.

— В этом захолустье его купить невозможно — вот вам ваш практический ум.

— Еще как можно!

— Каким же образом?

— Скажите хозяину, чтобы остановил первый, который будет идти здесь по реке, а я его непременно куплю.

— Чепуха!

— Не спорьте!

— Люди не расстаются так вдруг со своим имуществом, простые люди берегут его.

— Я согласна, но…

— Что, но?

— А вы пробовали покупать что-нибудь прямо на дороге?

— Нет.

— А я пробовала и с успехом.

— Что вы покупали?

— Автомобиль.

— Каким образом?

— Когда мне нужен автомобиль, катер, или моторная лодка, я покупаю их прямо на шоссе, на реке или в порту.

— Расскажите ваш принцип?

— Когда покупаешь их новыми, они стоят тысячи, но купите их, и через день-два за них не выручишь и сотни. Предложите за любую такую штуку триста, и владелец не рискнет отказаться: он знает, что подобные предложения очень редки, и оно может больше никогда не повториться.

— Да?!

— Так оно и есть.

— А вы психолог, мадам.

— Как это понимать?

— Это очень интересно, вы понимаете психологию того, кто хочет продать.

— Чепуха! Я просто умею покупать и продавать, если вы это имели в виду. И, естественно, я еще понимаю, или стараюсь понять человека, который передо мной, что можно от него ожидать, и какие струны в его душе могут отозваться.

— А вы говорите…

— Что?

— А то, я хочу сказать, что вот такие хорошие психологи и делают деньги. Это тоже наука.

— Но этому нигде не обучают.

— Есть же экономические факультеты у нас в стране и за рубежом. Там бизнесу обучают чуть ли не с дошкольного возраста.

— Уважаемый доктор, осмелюсь вам возразить, что невозможно научить человека петь, если у него нет голоса и слуха. Так и в бизнесе: если у вас нет психологического чутья, любви к деньгам, к тому обороту, который вы можете совершить, когда вы не можете предвидеть, где те дрожжи, которые дадут рост вашим деньгам — бизнесом заниматься не стоит.

— И даже не стоит пробовать?

— Пробовать обязательно стоит.

— Для чего?

— Бездарям бывает везет.

— Может мне попробовать?

— Давайте.

— Нет, меня интересуют не деньги, а наука.

— Без денег и наука бесполезна. Особенно медицина.

— Я вот работаю.

— Работаете. А своя клиника, а лаборатории, а хорошее оборудование, хорошие кадры, для развития той же медицины, да и не только это. Разве все это возможно без денег?

— Но не говорите мне, что отдавая больным людям свои знания, я занимаюсь бесполезным делом.

— Я не хочу этого сказать, но вы сделали бы во сто крат больше, будь у вас деньги.

— Но большие деньги и вообще какие-нибудь деньги требуют внимания к себе, с ними надо работать, а когда же заниматься наукой, лечить больных?

Стэфани, улыбаясь, смотрела на доктора, которого она заставила говорить о деньгах — теме ему чуждой и непонятной, он уже уделил столько внимания. Она чувствовала, что ее великолепное чутье на этот раз ее не подвело — перед нею человек неординарный, и они были бы очень интересной парой, возможно, несколько экзотической, но это ее не пугало.

— Вы женаты? — вдруг выпалила она.

— Нет.

— Почему?

— Моя жена — наука, она отнимает у меня все свободное время. Мне хватает ее. Хотя…

— Что хотя…

— Моя религия разрешает мне иметь четырех.

— Как это четырех. Сразу?

— Можно и сразу.

— Почему?

Я так называемый магометанин.

Для Стэфани, если она что-то задумала, преград нет, ни в вероисповедании, ни в месте жительства и месте рождения: все вопросы она решала сама, в необходимом для себя ракурсе. Так и на этот раз — она уже все решила.

— Вам придется довольствоваться двумя, если вы намерены жениться на мне.

— Что-о?

— Никаких, «что»!

— Разве между нами уже стоит вопрос о браке?

— Да, я хочу быть вашей женой.

— А вторая кто?

— Вы же говорили — наука!

— Хорошо хотя бы науке разрешили быть, но…

— Какое еще «но»?

— Мне достаточно только науки.

— Она останется при вас, милейший доктор, к ней я не буду испытывать ни капли ревности. Мы будем мирно сосуществовать, я на это надеюсь.

Занятые своим диалогом, Стэфани и доктор подошли к самому главному. Оба приподнялись над столом — было видно, как то, что предстояло сказать, должно оказать на партнера по диалогу необходимое действие.

— Но теперь я должна сказать, что я торжественно поклялась отцу…

— Погодите!

— Нет, это вы погодите!

— И не подумаю! Это очень важно!

— У меня тоже!

Доктор помахал у Стэфани перед глазами своей изящной, утонченной и очень чистой до особой прозрачности рукой, и она на мгновение умолкла.

— Я должен сказать, что торжественно поклялся матери, когда она лежала на смертном одре…

— Что-о?!

— Моя мать была мудрая женщина. Она взяла с меня клятву, что, если женщина захочет выйти за меня замуж, а я почувствую искушение жениться на ней, я вручу ей двести пиастров и предупрежу, что она должна, имея при себе только то, что на ней надето, и эти деньги, прожить своим трудом, без малейшей посторонней помощи, не менее полугода. Если она сможет — мы поженимся. Если нет — мы больше никогда не встретимся.

— А если она сможет?

— То так тому и быть!

— Чему быть?

— Я буду обязан жениться на ней, даже если эта женщина уродлива, и я уже потеряю к ней влечение.

— И что?

— Я дал клятву!

— И вы смеете подвергать меня, Стэфанию Харпер Фархшем, такому гнусному испытанию? Да и вообще какому бы то ни было малейшему испытанию?!

— Я дал клятву!

— Это значит?

— Да, да — у меня тоже Эдипов комплекс — такова воля всемогущего Аллаха, и я ничего не могу поделать.

Стэфани смягчилась — воля покойных уважаемых родителей для ее самой тоже была свята.

— Кто была ваша мать?

Благостное выражение на лице доктора явно свидетельствовало о неподдельных чувствах к матери и воле покойной.

— Моя мать была прачка и вдова.

— И она смогла дать вам медицинское образование?

— Она вырастила одиннадцать человек детей. Я был самым младшим и ее любимцем. Остальных десять она научила простому рабочему ремеслу. С их помощью она сделала из меня ученого. Ее заветной мечтой было иметь сына, который бы умел читать и писать и еще умел врачевать людей. Она учила меня, молилась Аллаху, и он услышал ее молитвы, помог мне найти в себе силы для учебы и открыть дарованные Аллахом таланты.

Стэфани со спокойной, привычной для нее воинственностью посмотрела на доктора, понимая его требования, но не собираясь соступить в сторону, испугаться трудностей. Малейшие преграды для нее были очередной приятной вспышкой ее жизненной энергии.

— И вы думаете, что я спасую перед какой-то прачкой? Вы надеетесь?

— Боюсь, что да.

— Не надо бояться.

— Вам не выдержать испытания.

— Вы меня не знаете.

— Вот постепенно познаю.

— Будете познавать очень долго.

— Это, видимо, интересно.

— В самом деле? А как насчет испытания, которое выбрал мой отец для супруга, достойного меня?

— Ого!

— А как же!

— Значит мужчина тоже должен подвергнуться испытанию?

— Да.

— Мне это не приходило в голову. Что же это такое, позвольте узнать?

— Ваша матушка, видимо, тоже не думала, что вы встретите такую женщину, как я. Поэтому лучше предупредить вас сразу.

— Слушаю, мадам.

— Я должна вручить вам полторы сотни марок, и за полгода вы должны сделать из них пятьдесят тысяч.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч!

— Немыслимо! Колоссально!

— И что вы скажете о таком испытании?

Доктор развеселился, с улыбкой, осветившей неожиданно приятно его лицо, ответил без промедления:

— Вполне определенно отвечу, что к исходу шести месяцев, а может быть и намного раньше, у меня не будет ни одной монетки. Я в этом абсолютно уверен, как в том, что вы передо мной сидите и околдовываете меня.

— Последнее ко мне не относится.

— Еще как относится, только чары ваши исходят не из сердца, а имеют происхождение только от вашего мозга.

— Это плохо.

— Я бы так не сказал.

— Тогда признаете себя побежденным?

Доктор поднял две руки, как бы призывая Аллаха в свидетели, весело произнес:

— Целиком и полностью.

— А что вы думаете обо мне?

— Думаю вам не следует браться за это испытание. Вы не знаете, что…

— Напрасно вы так думаете. Я не потерплю поражение. Не может быть, чтобы я не смогла выполнить такое испытание. Не надо меня пугать. Мне приходилось встречаться с крокодилом, и вот я перед вами. А то нищета. Это все меня не пугает. Я закаленная, и на свете так много людей, они помогут мне, воспользовавшись моим умом.

— Вы оптимистка.

— Разумеется.

— На чем основан ваш оптимизм?

— На вере в свои силы и разум.

— О, это уже немало.

— Для меня будет достаточно.

— Но, уважаемая мадам, вы не знаете, что такое жизнь бездомной нищей, и, я надеюсь, что милосердный Аллах позаботится, чтобы вы никогда не узнали.

Стэфани не стала до конца слушать этот панегирик по собственной жизни и пожелала перейти к финансовым вопросам:

— Двести пиастров — это сколько наших денег по сегодняшнему курсу?

— Нет, надо посчитать по курсу времен, когда была жива моя мама.

— Считайте.

Доктор был как все люди, у которых с математикой все в порядке, пока это не касается денег. С деньгами у них всегда сложности, потому что суммы мелкие у них вызывают такое же уважение, как и те, о которых они не имеют представления, что можно с ними сделать.

— Ну что, вы посчитали?

— Да.

— Не могу.

— Почему?

— Так.

— Что так?

— К сожалению, моя мать забыла дать мне такую сумму.

— И что?

— Не знаю.

— Что вы не знаете?

— Я не знаю, где можно взять эти деньги.

— А сколько у вас есть?

— Нисколько, только долг.

— И что вы думаете делать?

— Я думаю у вас их одолжить.

— У меня?

— Да.

Стэфани смотрела на доктора и не верила своим ушам. Еще ни разу, сколько она себя помнит, никто не смел попросить у нее денег — это было невозможно. Доктору она простила такую оплошность: он ее мало знал. Пришлось ему объяснить:

— У меня с собой ни гроша.

— Нисколько?

— Да, я никогда не ношу с собой мелких денег — это мое кредо. Когда их нет в кармане, их невозможно потратить. Кто не умеет беречь мелкие деньги, тот никогда не будет иметь крупных сумм. Этому меня тоже учил мой отец.

— И что же нам теперь делать?

— Подумаю.

Стэфани встала и стала быстро ходить вокруг стола, поднимая своими изящными туфлями пыль на грязном полу. Пыль поднималась от быстрых, энергичных движений туфель Стэфани Фархшем, казалось, она не ходит, а быстро летает по этой кофейне, и ее легкая обувь не касается пола. Также мгновенно она остановилась возле окна и посмотрела вниз. С коротким возгласом «Эврика!», она повернулась к Доктору.

— Что случилось, уважаемая?

— Деньги можно занять у моего водителя. Вам он, возможно, тоже одолжит под мое ручательство, полторы сотни.

— Вы уверены?

— Как всегда, пойдемте.

Но доктор, поднявшись, нерешительно топтался возле стола, не решаясь следовать за Стэфани.

Остановившись возле двери, она оглянулась и с вызовом посмотрела на доктора:

— Ну что, струсили?

— Видите ли…

— Да вижу, что ваша мудрая мама, смогла дать вам образование, а с мужеством у вас сложности? Ну как?

— Мне жаль…

— Не жалейте себя!

— Я не себя.

— А кого же?

— Вас!

— Матерь Божья! Я такого еще не встречала. Вы просто не верите в меня и боитесь, что я выиграю это немудрящее пари и вам придется сдержать свое слово. Скажите, это так? Отвечайте, прошу.

— Я сказал правду.

— Или вы боитесь сами?

— Мне бояться нечего, я вас предупредил, что пятьдесят тысяч вы не получите. Посмотрим, на что способны вы?

Доктор решительным движением поправил феску, пригладил волосы и направился к двери, где его ждала Стэфани.

— Итак, — сказала она, — деньги мы одолжаем у нашего шофера и встречаемся в этой кофейне через полгода.

Стэфани и доктор минутку постояли в дверях кофейни, потом оба по какому-то внутреннему импульсу оглянулись: унылое зрелище кофейни со стертым временем названием «Свинья и дудка» уходило в прошлое. Они вступали в состязание, которое должно что-то изменить в их жизни, еще неизвестно в какую сторону — к лучшему или худшему, но это был приход чего-то нового, неожиданного для обоих.

— Да поможет нам Аллах, — тихо сказал доктор, выходя вслед за Стэфани.

Глава 5

Стэфани Фархшем Харпер, не долго думая, в старой лавочке продала за хорошую цену свой роскошный, от Тары, плащ и почти за условную цену купила другой, который много лет служил уже и, видимо, не одной женщине. У него было два достоинства: не смотря на преклонный возраст, он был чистым, не рваным и подходил ей по размеру. Шляпу покупать у старьевщика она не решилась: во-первых, она брезговала, не могла надеть на свою голову чужой головной убор; во-вторых, расстаться с лишней монетой было не в ее правилах. То, что можно было оставить в своем кошельке, там должно и остаться — этому своему правилу она следовала неукоснительно и всегда была в выигрыше.

Осмотрев себя в зеркало, в лавочке старьевщика зеркало, как и все вещи было старым и мутным, но Стэфани увидела достаточно: надо к этому плащу привести в соответствующий вид свою шляпу. Для этого она попросту на нее присела, пока снимала с лица остатки умелого, почти незаметного для окружающих макияжа. Возраст ее несколько нескромно выглянул, прорезался на лице, но это не было важной деталью. Молодость ее была в безупречной, спортивной фигуре, гибкости, легкой решительной походке и прекрасных глазах, в которых в настоящее время пылал азарт игрока.

Пришлось еще расстаться со всеми украшениями, которые составляли имидж уже не одного поколения женщин семьи Харперов. Их Стэфани бережно уложила в потайное отделение своей изящной сумочки.

На преобразования Стэфани с интересом смотрел хозяин лавочки, который много видел на своем веку людских судеб, торгуя старыми вещами. Люди приходили и уходили, покупали и продавали, опускаясь до его лавочки, и заглядывали иногда в нее после вернувшейся к ним удачи. Эта женщина заинтересовала его — он уже тоже был психологом. Было не похоже, что плащ она свой продала от бедности: у нее было еще что продать и без этого плаща. Наблюдая, как она поступила со своей шляпой, он понял: готовится маскарад. Он знал, что маскарад необходим людям не только для развлечения, он помогает иногда людям решать какие-то свои проблемы. Еще он понял, что эту женщину ее проблема не угнетает, а приводит в трепетный, почти спортивный восторг.

— Разрешите вам сказать, мадам, — вежливо обратился он к Стэфани, — вам еще понадобится вот такая сумочка.

Он протянул Стэфани старую, видавшую виды сумочку хорошего в прошлом дизайна и кожи, но теперь это было нечто бесформенное и ветхое.

Взглянув на старьевщика и на то, что он держал в руках, она приветливо улыбнулась хозяину магазина:

— Благодарю, вы умный человек.

— Так вы возьмете?

— Наверное, возьму, но на время.

— Что значит, на время?

— На несколько дней, а потом принесу.

— Хорошо. Это будет вам недорого стоить, я решил продать ее вам…

— Я ее не покупаю.

— Как не покупаете?

— Я ее одолжу на время, а потом верну.

— Но, мадам…

— Никаких «но», мой плащ принесет вам доход, а этот старый мешок, который был когда-то сумочкой — ничего. Не надо мелочиться.

Хозяин лавочки, посмотрев со всех сторон на сумочку, протянул ее Стэфани — бедные люди поистине не бывают мелочными — это прерогатива богатых.

Покидая лавочку, Стэфани попрощалась со стариком хозяином, который с надеждой сказал ей вслед:

— Увидимся, мадам! Счастливо!

— Я приду.

— Надеюсь.

Куда идти дальше, она уже знала, присмотрев по дороге сюда незапатентованную мастерскую, где шили рабочую одежду. Мастерская была подпольная, она не вносила в фонд государства налогов, и работу там можно было найти, приложив некоторые усилия, в чем Стэфани не сомневалась.

А вот и мастерская.

Стэфани некоторое время меряет шагами выщербленный тротуар на окраинной улочке и наблюдает за входом в полуподвал, куда спустились поочередно шесть бедно одетых работниц, оглянувшись, прежде чем спуститься на несколько ступенек по довольно грязной лестнице, которая просматривалась прямо с улицы. Очевидно, выждав нужное ей время, Стэфани решительным шагом направилась к входу в полуподвал. Не обратив внимания на резкое амбре, которое всегда сопутствует бедности и беспросветному труду, она стала спускаться по грязной лестнице.

Попав в полутемное помещение почти подвала, Стэфани остановилась у двери и стала рассматривать сначала оторопелую женщину, возраст которой было трудно определить — до того изможденным и усталым было ее лицо. Женщина быстро спрятала одежду, на которую она сноровисто пришивала пуговицы. Спрятала она ее под стол, за которым сидела. Стол был покрыт темной старенькой скатертью, доходившей до пола.

Мужчина довольно солидного возраста, но совершенно несолидного вида, подняв голову от счетных книг, с испугом и раздражением на крысином личике смотрел на Стэфани, как на видение, с надеждой, что это видение как появилось, так и исчезнет.

Но видение не исчезло, а решительным шагом направилось к занавеске, закрывавшей вход в другое помещение и, отдернув ее, заглянуло в другое помещение, устроив там переполох.

Мужчина, опомнившись, бросился к Стэфани, вырвал у нее из рук край занавески, пытаясь загородить вход.

Немая сцена продолжалась еще несколько мгновений, как будто все в этой комнате были глухонемые. Происходили только действия, без слов. Немая сцена прервалась хриплым, осипшим от волнения голосом мужчины, явно хозяина этого неуютного помещения, который загораживал вход от Стэфани:

— Чего вам тут нужно?

— Сейчас узнаете, — спокойно сказала Стэфани, пытаясь все же заглянуть еще раз за спину мужчины.

— Зачем вы пришли?

— Мне нужна работа, — требовательным, а не просящим тоном сказала Стэфани.

— Так работу не ищут!

— А как?

— Что же вы суете нос, куда не положено?

— Я очень нуждаюсь!

— Многие нуждаются, но так не ведут себя. Убирайтесь! — Голос у мужчины стал менее сиплым и приобрел большую уверенность.

— Одна женщина сказала мне, что здесь мне ее дадут.

— Женщины у нас не работают!

— Врете!

— С чего это вы взяли?

— Здесь их работает целых шесть, кроме вас и вашей жены, я это знаю точно. И они работают на вас, а вы не платите налогов.

— Ишь как заговорили!

— Да, они работают на вас! — требовательный и решительный тон Стэфани не смутил хозяина, он, повысив голос, продолжал защищать вход в другое помещение.

— Больно много вы о себе воображаете!

— Я знаю, что говорю!

— За кого вы меня принимаете?

— За червяка!

— Что?! — мужчина двинулся на Стэфани, но она, даже не моргнув глазом, решительно смотрела на мужчину, собираясь не отступать, а добиться желаемого.

— Полегче!

— Я сейчас!

— Учтите, я сама умею пускать в ход кулаки, а если понадобится, то…

— Что, то…

— То и стреляю без промаха.

В следующую минуту между ними уже стояла хозяйка, вцепившись в поношенный рукав куртки мужчины и взмолившись голосом дрожащим от ужаса:

— Осторожно, Джек!

— Что осторожно? Я сейчас…

— Не надо милый, она, похоже, инспекторша!

— Почему ты так решила?

— Посмотри, какие на ней туфли!

Хозяин, присмирев, стал рассматривать туфли Стэфани, медленно обдумывая ситуацию.

Стэфани, должным образом оценив наблюдательность женщины, с малой толикой уважения посмотрела на нее.

— Я не инспекторша.

— Не пудрите нам мозги, мадам, — еще не остыв от баталии, сказала хозяйка, стараясь оттеснить Стэфани от еще не пришедшего в себя мужа.

— Причем здесь мои туфли?

Отступив немного, чтобы всем видом выразить почтение и примирение, хозяйка заговорила почти ласковым голосом:

— Ну подумайте сами, мадам, может ли женщина, которая ищет грошовой работы, позволить себе на каждый день носить такие шикарные туфли? В нашем доме в такой обуви еще никогда не ступала ни одна нога со времен его основания, смею вас уверить. Уж я-то знаю.

— Не надо меня уверять!

— Я хочу вас все же уверить, что никакие женщины у нас не работают.

— А что вы…

— Мы только присматриваем за помещением и проживаем здесь с мужем.

— Но я же видела шесть женщин!

— Не может этого быть, мадам. Вас кто-то неправильно направил к нам.

Мужчина, который наблюдал за словесной баталией своей жены и этой пришелицы, чутко прислушивался, что происходит у него за спиной, очевидно, решил, что уже можно вступать и ему в бой на защиту своего немудрящего заработка. Он решительно отдернул занавеску:

— Ну, смотрите, где они, эти шесть женщин? Где, я вас спрашиваю?

Стэфани и не думает заглядывать в помещение, понимая, что там есть еще выход, и все где-то спрятались. Она переводит взгляд с мужчины на женщину, соображая, обдумывая следующий ход. Она знала точно, что без заработка она отсюда не уйдет — отступать было не в ее правилах.

Мужчина еще больше отодвинул занавеску, требуя, чтобы Стэфани все же туда зашла:

— Ну смотрите. Там ни души, хоть с огнем этот вонючий подвал обыщите! Ну!

Хозяйка, испуг на лице которой все еще подергивал под глазом маленькую, но глубокую морщинку, придвинулась к мужу, стараясь его успокоить:

— Не волнуйся, успокойся, Джек!

— А что мне волноваться?!

— Не говори так с леди.

— Нашла леди!

— Простите его, мадам. Вы сами видите, что здесь никого нет. Сами убедитесь.

Стэфани, отойдя от этой жалкой парочки, оглядевшись вокруг, пошла в следующую атаку:

— Я носом чую, что есть!

— Но где они?! — хором выкрикнули оба защитника своего подвального заработка.

— Вы просто подали им знак спрятаться.

— Почему вы так считаете?

— Потому, что вы нарушаете закон.

— Побойтесь Бога, мадам, — просительно сказала женщина. — Мы живем в согласии с законом.

— Дайте мне работу, или я пошлю на вас заявление в полицию — это мое последнее слово, — решительности Стэфани было не занимать.

Мужчина почесал за ухом — было видно, что он собирается отступать, обдумывая, как бы это лучше сделать.

— Послушайте, леди, — спокойно сказал он, — а не поладить ли нам по-доброму, по-хорошему?

— Как?

— Ну что вам за расчет делать мне неприятности?

— Это зависит от вас.

— Что вы получите, если мою мастерскую закроют?

— А что я получу, если не сообщу в полицию?

Мужчина поднял глаза к грязному потолку, как бы посчитывая что-то в уме, как бы торгуясь сам с собою, и потом нерешительным голосом предложил:

— Как вы посмотрите, если я буду давать вам полмарки в неделю?

— На такую сумму неделю не проживешь.

— А вы посмотрите хорошенько, что делается вокруг?

— И что с того?

— Не понимаете?

— Нет.

— Но мы не одни такие.

— И что?

— Подумайте хорошенько.

— Говорите конкретнее.

Хозяин мастерской оглянулся вокруг, подозревая, что их может кто-то подслушать — всякая опасность наводила на него муки страха, но все же решился сказать:

— Мы в этом месте не одни такие.

Стэфани сообразила, что этот человек решил тонуть не один, а прихватить с собой и своих соперников по грошовым заработкам.

— Вы предлагаете мне жить шантажом?

— Если уж придется платить мне, почему не платить такую же сумму и другим.

— Что ж, давайте адреса других — мне нужна широкая клиентура.

— Я не сомневаюсь, что вы возьмете денежки и с них — это у вас получится.

Стэфани посмотрела на его крысиную физиономию, на напряженно ожидающую ее решения женщину, еще раз оглядела помещение. Мужчина уже достал из кармана полмарки и подбрасывал ее в руке, уверенный, что быстро соблазнит видом монеты эту пришелицу.

— Берете полмарки?

Стэфани молчала. Она изучала эту пару, их мастерскую, и ее экономические планы им были недоступны, как никогда они не смогли бы понять ее, знай эти люди, кто перед ними.

— Берете? — Видите — я даю! — он бросает монету на стол. — Слышите звон настоящих денег?

— Не мельтешите!

— Что? Так вот — это мое последнее слово! — осмелел хозяин заведения. — И каждую пятницу будете приходить за новой монетой, если избавите меня от инспектора. Я хочу тоже поставить вам условие.

— Вы мне?!

— Я же не буду вам платить просто так.

— Какое же?

— Я сказал — избавьте меня от инспектора.

Очевидно мужчина уже сильно раздражал Стэфани и решение она приняла независимо от его слов и поступков. Внешние раздражители, естественно, действовали на нее, но решения всех своих дел она принимала только по своей инициативе, руководствуясь своим даром финансового воротилы.

— Нечего передо мной звенеть этой жалкой монетой, — властно сказала она.

— Почему это она жалкая?

— Я их видала!

— Видала? Видеть — это еще не иметь!

Стэфани улыбнулась, но сочувствия в этой улыбке не было. В денежном вопросе у нее никто не вызывал сочувствия, если он не умел делать деньги, не умел их беречь и умножать, не умел их превращать в разумные и радостные дела.

— Я отлично знаю, — ее властный голос, который отдавался эхом в этом подвале, пугал хозяйку все больше и больше; она подалась к Стэфани, но та отстранилась и продолжала: — что, если я захочу, вы дадите и пять марок!

Женщина, уже готовая упасть на колени, взмолилась, почти согнувшись в поклоне:

— О, мадам, будьте подобрей!

— Помолчите!

— Вы даже не знаете, уважаемая, как нам приходится трудно заработать эти полкроны.

Но хозяину уже не терпелось побыстрей избавиться от Стэфани. Рассердившись, он решил уступить. Видеть свою жену униженно просящей о милости у этой хищницы ему было невыносимо.

— Ну хватит!

— Что хватит? Мы еще ни о чем не договорились, и запомните, последнее слово будет за мной!

— Мы не такие уже и нищие, — грубо сказал мужчина. — Я заплачу столько, сколько будет нужно, сколько это будет стоить и не больше.

— Все понятно!

— А раз понятно, раз вы все знаете, то знаете, что больше с нас не возьмешь, то берите свои пять марок и оставьте нас, ради всего святого.

Окончательно рассвирепев, хозяин бросает на стол еще несколько монет, которые со звоном покатились на край стола. Хозяйка бросилась к деньгам, подобрала их. С трепетом сложила в одну маленькую стопку в центре стола, но убрать побоялась, только с испугом обратилась к мужу:

— Джек, милый, да не спеши ты. Мы еще все обговорим с леди, она…

— Заткнись!

— Не могу.

— Ты ничего не можешь.

— А кто трудится тут по восемнадцать часов в сутки? Разве не я?

— Ты, ты! Ну и что!

— Как, ну и что?

— Думаешь выканючить у нее какую-нибудь монету?

— Возможно.

— Не возможно!

— Почему же?

— Не выйдет! Я и не глядя на туфли, сразу догадался, что это страшная хапуга.

— Хапуга? — это уже с возмущением вставила слово Стэфани, до этого спокойно наблюдавшая за семейной ссорой усталой от беспросветного труда пары.

— Без сомнения. Она застукала нас и знает, что застукала. Вот и вымогает дармовые денежки. Я уже не раз встречал таких людей. Мы с тобой знаем, моя дорогая, что так просто от людей такого сорта не отделаешься — им надо платить, или будет еще хуже.

— Должна вас предупредить, что хотя вы и говорите, что встречали подобных мне людей, за свою долгую трудовую жизнь подобных мне людей вы еще не встречали, и вы в этом убедитесь, если сможете понять.

— Не надо меня страшить, — воинственно сказал мужчина, и его крысиное личико постаралось принять гордый вид.

— Джек, прошу тебя, давай…

— Я и даю!

— Не то, давай договоримся спокойно и мирно, я думаю леди смягчится.

Эти люди не знали леди, что стояла перед ними. Сентиментальность у нее совершенно отсутствовала, особенно в связи с экономическими проблемами. Эта леди, когда надо было посчитать финансовую проблему, становилась просто компьютером и могла просчитать несколько ходов вперед. Когда она слушала эту перепалку, то изучала проблему и теперь приступила к ее осуществлению.

— Я решила, что мне не нравится заниматься шантажом.

— Неужели?

— Что?

— Именно.

— И что же, в конце концов, вы хотите? — мужчина уже ничего не понимая смотрел на Стэфани.

— Работу.

— Какую?

— Настоящую.

— А если у нас ее нет?

— То буду заниматься шантажом.

— Это, видимо, вам больше подходит!

— Не надо, Джек.

— Что ты все дрожишь тут, как осиновый лист, — с раздражением прикрикнул он на жену. — А работы вам я не дам, даже если бы она у меня и была.

— Что это значит?

— А то, что вы хотите поглубже влезть в наши дела, а потом с нами расправиться.

Было видно, что Стэфани хотелось рассмеяться, но она этого не сделала, а с серьезным видом стала объяснять им обоим:

— Мне совершенно не надо влезать глубже в ваши мелкие делишки — мне и так все ясно.

— Что все?

— А то, что у вас тут работают шесть женщин. Вон та штука в углу — это электрическая машина. Это значит, что вы нарушаете закон. Добавим ко всему, что у вас ужасные антисанитарные условия — узнавать мне больше ничего не надо. Вы у меня в руках. Дайте мне работу, на которую я смогла бы прожить, или я вас уничтожу, как отвратительное осиное гнездо. Я вам объяснила все понятно, или надо к этому еще что-нибудь добавить?

Муж и жена, оторопев, смотрели на Стэфани. Женщина готова была вот-вот расплакаться, а крысиное личико мужчины опять начинало приобретать вид мелкого неразумного хищника. Подняв руку, он вновь хотел почесать свой запущенный затылок, но передумал и объявил.

— У меня есть выход!

— У вас его нет.

— Джек…

— Не вмешивайся, слюнтяйка.

— Не кричите на жену! Ваше решение?

— Оно не в вашу пользу.

— Какое же?

— Мне, пожалуй, лучше смотаться в такое местечко, где вы меня не найдете или разыщете очень не скоро: адреса менять мне уже приходилось не раз, я это умею делать.

— Может быть, но вы не умеете главного в жизни.

— Чего же?

— Это позже скажу, если понадобится.

— Так скажите…

— А теперь скажу. Ваш главный козырь — смена места — на сегодняшний день никчемный, потому что я от вас не отстану. Я еще должна вам сказать, что вы не лишены деловой сообразительности, даже способностей.

— Вот видишь, Джек, леди…

— Помолчи!

— Но я хочу знать, почему вы не хотите взять меня на работу за ту же плату, что и тех шесть женщин?

— Каких женщин?

— Не будем начинать все сначала. Я их видела!

— Ладно, видели так видели. Не хочу и все.

— Объясните!

Мужчина смотрел на Стэфани, как бы изучая ее заново: способна ли эта леди, а что она была леди, хотя, возможно, и в прошлом, он не сомневался. Потрепанный плащ и измятая, но явно дорогая шляпа не могли обмануть даже его. Он сразу определил эту птицу правильно, но ему хотелось, чтобы она его оценила правильно — ему надо было избавиться от нее, и он намерен был это сделать. Мысли его путались, и он решил быть честным.

— Не люблю, — сказал он, — когда мои работницы знают больше, чем им положено.

— Понятно.

— Что вам понятно?

— Они могут вызвать инспектора.

— Инспектора? Ну что за дура!

— Дура?

— А кто же? Они его боятся больше, чем я.

— Боятся?

— Само собой.

— Разве они не хотят, чтобы их защитили?

Теперь крысиное личико хозяина мастерской сконструировало нечто, что, очевидно, изображало улыбку, таким наивным для него был вопрос Стэфани.

— Инспектор не станет их защищать, — с расстановкой сказал он прямо в лицо Стэфани.

— Не станет?

— Да. Он просто закроет мастерскую.

— Закроет?

— Обязательно. Они тогда лишаться работы.

— И что?

— Знай они, что у вас хватит глупости и жестокости вызвать полицию, они на коленях молили бы вас не делать этого, а пощадить их и не лишать даже такого заработка — это все, что у них есть на сегодняшний день. Я думаю, уважаемая леди, что это вам понятно. — Голос женщины становился все тише, такая длинная речь утомила ее.

Стэфани почти с сочувствием смотрела на нее, но отступать не собиралась.

— Вот теперь вы все знаете.

— Но я не изменила своего решения.

— Какого?

— Мне нужна работа.

— И еще я должен вам сказать, что на таком месте роскоши не жди. Здесь работают по дешевке. Пока я нахожу дешевую рабочую силу, я еще могу как-то существовать, сводить концы с концами. Но о роскоши думать никому у нас не приходится. Никто из нас не получает платы по профсоюзным расценкам. Налоги, профсоюзные расценки, санитарные условия, техника безопасности, нормированный рабочий день и прочие радости нам не под силу. Комнаты отдыха, комнаты, чтобы они съели бутерброды во время короткого перерыва у нас, само собой, тоже нет. Влажной уборки ежедневно сколько там раз ее делать положено, мы не делаем — некогда. Моя жена, как и все работницы, трудится весь длинный рабочий день. У меня только одна электрическая машина, но она, как правильно вы позволили себе заметить, подводит меня под проклятый закон о мастерских. Но конкуренцию с настоящими мастерскими я выдержать не могу.

— И что?

— Как что? Я же…

— Я спрашиваю…

— Подождите спрашивать, я должен вам все объяснить. Чтобы меня не съели мастерские с хорошим оборудованием, я продаю свою продукцию по дешевке.

— Вы плохо шьете?

— Мы шьем лучше многих, но так как все знают, что мы не в ладах с законом, продукцию нашу берут за бесценок.

— А вы?

— А что мы?

— Надо подумать.

— Ничего придумать нельзя. Если нас заставить выполнять все требования, чтобы увеличить расценки, то мы вылетим в трубу раньше, чем набавят за наши изделия хотя бы одну монету.

Стэфани готовилась к следующей серии вопросов — изучение мастерской шло полным ходом.

— И сколько же вы платите своим работницам?

— Меньше того, что предлагал вам.

— Рабство.

— Не возражаю, — тихо сказал хозяин и посмотрел на жену, которая мяла в руках клубочек ниток неопределенного в тусклом свете подвала цвета.

— Не надо так жестоко с нами, леди, — просящим голосом вновь обратилась она к Стэфани. — А я знаю много девушек, которые устраиваются работать в хорошую семью, и там им платят больше, чем у нас, и очень хорошо платят, и условия нормальные. Если подумать, то и для вас можно найти такую семью.

Хозяин с одобрением воспринял идею своей жены, что он делал крайне редко.

— Вот, вот. Давайте оставим нашу мастерскую. Я найду вам такую семью, несмотря на эти все проклятые пособия по безработице и специальные комиссии по зарплате и всякие прочие законы. Закон — это для богатых, а для бедных — только беспросветный труд.

— Я хочу вам сказать, что закон в умных головах превращается в помощника, а не кандалы. И давайте прекратим этот бесполезный разговор, я не за тем сюда пришла.

— Что вы скажете…

— Я могу вам рассказать одну притчу: у одного умного человека спросили, почему бедный человек беден, он ответил — потому, что глуп, а почему же он глупый? Потому, что беден.

Муж и жена смотрели на Стэфани с поистине глупыми выражениями лица. Первый опомнился мужчина:

— Я сразу подозревал, что вы так о нас думаете, но мы не позволим над нами издеваться!

— Ладно. Прекратим бесполезный спор.

— А кто его начал? Вы или я?

— Я.

— Согласны?

— Да. И благодарю за сведения, которые вы мне дали: они поучительны и полезны. А теперь давайте мне работу, я согласна за такую же плату, как ваши работницы, мы договорились.

— Нам некуда деваться — вы вырвали у нас это согласие своей настойчивостью.

— За работу, — не сказала, а приказала Стэфани.

— А что вы умеете делать? — спросил хозяин и решил вернуться к своим конторским книгам.

Хозяйка тоже направилась к своему рабочему месту и стала доставать и выкладывать на стол одежду, к которой она пришивала пуговицы.

— Шить можете? — спросила она.

— Конечно, нет.

— А пришивать пуговицы? Метать петли?

— Нет, разумеется.

— А что же?

— То что вы спрашиваете, я не считаю для себя работой.

— А какая вам нужна работа?

— Умственная.

— Какая?

Хозяева смотрели на Стэфани расширенными от неподдельного удивления глазами, соображая, что она имеет в виду. Потом посмотрели друг на друга, и женщина тихо сказала:

— Джек, она ненормальная.

Люди часто приходили в негодование или их хватал элементарный столбняк от слов и действий Стэфани, и она не обращала на это внимания. Не обратила она и на этот раз ни малейшего внимания на реакцию женщины, а решительно направилась к столу хозяина и требовательно посмотрела на его конторские книги.

— Мне нужна та работа, которую делаете вы, — сказала она и протянула руку, чтобы взять папку со счетами.

— Я? — он быстро прикрыл книгу рукой.

— Да.

— Ни за что.

— Не будьте дураком.

— Осторожнее!

— И не подумаю.

Стэфани еще раз медленно решила объяснить хозяину все по порядку:

— Мне необходима руководящая работа.

— Кем вы будете руководить?

— Вами.

— Мной?!

— А я?

— Ими.

— Кем?

— Теми, кто непосредственно производит изделия.

Мужчина убрал руки со стола, посмотрел на Стэфани, потом на жену и прикрикнул на свою хозяйку:

— Работай! Что сидишь!

Женщина быстро взяла нитки, иголку и стала сноровисто обметывать петли на каком-то рабочем блузоне. Стэфани даже не посмотрела в ту сторону. Она взяла табурет и стала устраиваться около хозяина, поторопив его:

— Рассказывайте: что вы тут производите, где сбываете продукцию. Я буду двигать ваше производство. Посмотрим, что из этого можно сделать.

— И не подумаю.

— Сколько вам надо говорить!

— А вам?

— Разве вы не хотите улучшить производство?

— Без вас!

— Не получится!

Хозяин подгреб все книги к себе, сложил их стопкой и еще раз обратился к жене:

— Покажи ей, как у нас зарабатывают деньги, может она испугается и уйдет с Богом, взяв предложенные нами деньги.

— Подойдите сюда, мэм.

— Я и не подумаю уходить. С какой это стати? Вы должны считать счастливой случайностью и радостным событием, что я пришла именно к вам искать работу. Ваша трущобная жизнь получит новый импульс благодаря мне.

— Ну и нахалка!

— Не хамите!

— Джек, не надо.

Стэфани поняла, что лучше поговорить с хозяйкой, словоохотливость женщин бывает тоже кстати. Показав на груду одежды, которая лежала перед женщиной, Стэфани спросила:

— А что вы с ней делаете, когда она готова?

Не переставая работать та, как и ожидала Стэфани, откровенно ответила:

— Сдаем одному человеку.

— А он?

— Увозит ее на грузовике.

— Он за нее платит?

— Нет.

— А кто?

— Он дает только квитанцию.

— А кто же платит?

— Мистер Сюф.

— Когда?

— В конце недели.

— Каким образом?

— По квитанции.

— А что делает Сюф с одеждой?

— Он отвозит ее оптовику.

— А кто доставляет материю?

— Тот же грузовик.

— А где он ее берет?

— У оптовика.

Стэфани выпрямилась на своем табурете, как после тяжелой смены, и посмотрела на мужчину, который, углубившись в свои книги, похоже, тоже отдыхал от Стэфани, перебирая какие-то квитанции и счета. Он был доволен, что эта женщина отстала от него хотя бы на несколько минут. Он был рад передышке, и надежда блуждала на его маленьком усталом личике. Но он ошибался — отделаться от Стэфани ему было не суждено.

Женщина, не подозревая, что это далеко не праздные вопросы, отвечала коротко и продолжала старательно заниматься своим делом, и руки ее мелькали, как хороший автомат. Она делала свое дело быстро, уверенно и даже красиво.

Минуточку передохнув, Стэфани приступила опять с вопросами:

— А почему бы вам не вести самим дело прямо с оптовиками? А?

— Не получится.

— Почему?

— Мы их не знаем.

— А кто знает?

— Мистер Сюф.

— У него можно узнать.

— Он не скажет.

— А если скажет?

— Есть еще причины.

— Какие?

— У нас нет грузовика.

— Можно приобрести.

— Нам не под силу.

— Почему?

— У нас нет таких денег.

— Это грузовик мистера Сюфа?

— Нет.

— А чей?

— Блюка. Ему он не нужен.

— А кто такой Блюк?

— Это его грузовик, и мистер Сюф нанимает его и платит ему за километраж и время.

— Понятно.

— Что, мэм?

— Все.

Стэфани положила руки на стол, потом взяла верхнюю законченную одежку, не то брюки, не то комбинезон и постаралась определить качество работы, но это была не ее компетенция, и она положила ее на место, приступив с вопросом опять к хозяйке:

— А шофер всегда один и тот же?

— Всегда.

— Вы его знаете?

— Да.

— Кто это?

— Это младший Гудинас.

— А что есть и старший?

— Да, и мы давно их знаем.

Стэфани повернулась к хозяину, и он вздрогнул даже от ее взгляда. Ему была необходима эта передышка, но она показалась ему слишком короткой. Неукротимая энергия этой женщины вымотала его сильнее, чем разгрузка грузовика с материей.

— Запишите мне эти фамилии, — сказала она хозяину тоном небрежного приказа. — Сюф, Блюк, Гудинас.

— Еще чего?!

— Не поняла?

— Я к вам в конторщики не нанимался.

— Скоро найметесь.

— Я?

— Я еще подумаю и посмотрю — годитесь ли вы на эту должность, а пока делайте, что говорю.

— Ну и нахалка!

— Я что сказала?!

Мужчина отыскал листок среди беспорядка на столе и быстро записал все три фамилии и, можно считать, почтительно подал листок Стэфани. Она взяла его, прочла вслух, потом пошевелила губами, решая что-то свое, что можно было и не говорить двум присутствующим тут людям и повернулась к хозяину опять:

— А теперь слушайте внимательно мои указания.

— Указания?! Даже так, уже?

— Не шумите!

— Кто здесь…

— Кто есть кто, разберемся потом, а теперь…

— Мы не позволим…

Стэфани встала и с высоты своего роста посмотрела на хозяев, давая им выпустить пары и успокоиться, а так же понять, что командовать ими отныне будет она, и надо принимать это как должное, и что им от этого будет только польза. Хозяева еще что-то выкрикивали, а она прошлась несколько раз от стола к машине и обратно, а потом спокойно уселась опять на свой табурет.

— Замолчали! А теперь слушайте и не перебивайте. Когда Гудинас приедет в следующий раз, велите ему, пусть скажет Блюку, что нашли человека, который хочет купить у него грузовик, если он хочет продать его за разумную цену. Добавьте, что если он уговорит Блюка продать грузовик немного дешевле, то получит небольшое вознаграждение.

— Езус и Мария! — Тихо!

— Молчу.

— Вот так-то лучше! Теперь дальше: пообещайте Гудинасу, что возьмете его на работу и дадите ему небольшую прибавку в жаловании. Это надо сделать — он знает оптовиков. А пойдет он к вам обязательно: всем не мешает прибавка. Мистер Сюф — лишний. То, что он зарабатывает на вас, останется у вас. Мы сами будем отвозить свою продукцию, получать материю и все необходимое, а заодно и продукцию всех остальных потогонщиков.

— Потогонщиков?! — удивился мужчина-хозяин.

— Да.

— Это кого же вы так величаете?

— Человек, если ты человек, познай самого себя.

— Себя?

— А то нет. Вы потеете сами, выжимаете пот из жены-хозяйки и несчастных работниц. Вы живете за счет пота — это давно известно всему миру, а вы удивляетесь.

— Так дело не пойдет. Не надо мне грубить!

— Это не грубость, а чистая правда, и вы должны ее понять и принять.

Мужчина потряс давно не стриженой головой, в знак возмущения и несогласия.

— Послушайте, — заявил он. — Я плачу всем правильно. Я даю людям работу. Они мне за нее благодарны, потому что без нее пропадут.

— Вы, мне кажется, чувствительны к таким вещам? Я — нет. Я намерена покончить с мистером Сюфом — это конкуренция в мире бизнеса: выживает умнейший и сильнейший. Теперь выжимать пот из этого мистера Гудинаса будет не Сюф, а я.

— Кто?

— Я.

— Вы?!

— А что такое? Что непонятно?

— Погодите! Мастерская-то чья — моя или уже ваша?

— Потом разберёмся. Ну как, купите грузовик?

Мужчина-хозяин, ничего не понимая, но все же с нескрываемым интересом смотрит на Стэфани. Страх и некая даже азартная заинтересованность делает его лицо осмысленным и почти не похожим на крысиную мордочку. Опомнившись, спрашивает:

— А откуда возьмутся деньги на грузовик и все остальное? Интересно.

— А вы что, не знаете откуда берутся деньги для умных людей? Из банка.

— Но их сперва надо туда положить. Верно?

— Вовсе нет.

— А как же?

— Кладут их другие, а банк ссужает их вам, если находит, что вы сумеете расширить свое предприятие, вернуть ссуду и уплатить проценты.

Хозяйка с ужасом смотрит то на Стэфани, то на мужа. Она давно перестала работать и готова вцепиться в волосы этой страшной женщины, которая подбивает ее мужа на непонятные афёры.

— Джек, не слушай эту женщину.

— Тихо!

— Не кричи на меня, Джек, прошу тебя. Не клади деньги в банк. От банков таким, как мы, ничего хорошего не дождаться. У нас отберут и то малое, что есть.

— Я кому сказал!

— Не поддавайся, Джек!

— Молчи!

Стэфани смотрела, но уже не слушала, как эта пара уставших, запуганных людей, пыталась криком доказать друг другу каждый свою правоту, но, похоже, безуспешно. Когда, накричавшись, оба обиженно умолкли, она задала им совершенно неожиданный для них вопрос:

— Скажите, когда в последний раз у вас был день отдыха? Я не говорю неделя.

Похоже, Стэфани, уже в который раз пришлось заставить этих людей оторопеть. Оба молча смотрели на нее. Первой опомнилась женщина, она что-то подсчитала в уме и ответила, как плохая ученица на экзамене:

— Последний день отдыха был у меня девятнадцать лет назад, когда было приказано всем…

— Девятнадцать лет назад? — перебила ее Стэфани, очевидно, тоже удивившись не менее их.

— День отдыха?! Мы не можем себе этого позволить. Если мы остановим свое производство хоть на день, то можем потерять заработок за неделю. А потом поди наверстай упущенное. Еще мы однажды отдыхали, когда была окончена Вторая мировая война, и мы на несколько часов ходили на площадь ликовать вместе со всеми, но потом работали всю ночь.

Женщина опять быстро-быстро стала орудовать иглой и говорила в такт взмаха руки. Стэфани и на этот раз пришлось ее перебить.

— Значит, чтобы дать вам день отдыха, нужна мировая война и смерть двадцати миллионов людей, ваших собратьев. Я могу это устроить без потерь и очень просто!

— Мы таких разговоров не понимаем.

— Каких это?

— Про отдых и миллионы погибших.

— Они вам не интересны?

— Нам просто некогда ими заниматься.

— Вы просто не умеете ни работать, ни отдыхать.

Но женщина не сдавалась. Она не сбавляла темпа работы и продолжала настойчиво возражать Стэфани, взяв инициативу в свои руки.

— Отдыхать, ничего не делать — это удел богатых бездельников, а мы труженики. Нам и Богом предначертано всю жизнь трудиться не покладая рук.

— А богатые по-вашему бездельники?

— Конечно.

— Все подряд?

— Наверное.

— А как насчет умственного труда?

Стэфани уже не хотела ничего доказывать этой женщине и полемизировала только по инерции, обдумывая следующий ход или психологическую атаку на сидящих перед ней людей, чтобы научить их, как сделать больше денег из того, что у них есть и показать им новые возможности.

— Умственный труд? Вот и занимайтесь им, но не у нас. Будьте добры, возьмите от нас подарочек, коли вас уж нам Бог послал, и уходите с миром.

Причитаниям хозяйки еще долго, очевидно, не было бы конца, и Стэфани была уже намерена остановить их, но резкий звонок, раздавшийся где-то наверху, мгновенно заставил ее замолчать и уставиться на мужа.

— Что это? — спросила Стэфани у обоих сразу.

Они молчали.

Звонок трескучим, резким звоном опять напомнил о себе.

— Ну, так что это значит?

Это Том Гудинас приехал забрать у нас изделия, — вяло сказал хозяин.

Стэфани энергично подхватилась и направилась к открытой двери, что вела к выходу из подвала, а хозяевам властно приказала:

— Сидите! Я сама с ним поговорю!

Она с легкостью юной спортсменки затопала своими изящными каблуками по грязной лестнице, поднимаясь наверх из подвала. Казалось, что буран, который забросил ее в это забытое Богом помещение, так же и выбросил ее обратно, наделав здесь столько переломов в душах этих темных тружеников.

Глава 6

Хозяин, как подхватился с места, так и безнадёжно плюхнулся обратно на свое место. В помещении стояла тишина и легкий, здесь никогда не слышанный, запах дорогих французских духов.

Супруги смотрели в открытый выход из подвала, и на лицах было написано: может это нам приснился страшный сон, а вот теперь мы проснулись, и все будет по-прежнему. Эта женщина ушла и все, что здесь происходило, испарится, как запах ее духов, забудется; и работа, работа, работа сотрет из памяти это стихийное бедствие, и привычная жизнь расставит все на свои места.

А наверху вдруг послышались возбужденные голоса, особенно уверенный голос Стэфани, который доминировал над глухим мужским. Но слышалась не ссора, не спор, а мирная, но возбужденная беседа деловых людей, обсуждающих что-то очень заинтересованно и по-деловому.

Эти голоса вернули, пробудили из оцепенения хозяйку и хозяина. Они посмотрели друг на друга, потом на выход из подвала и женщина, закрыв лицо руками, тихо, но с трагическим надрывом заплакала, размазывая по морщинистому лицу слезы. Было видно, что плакать ее заставляет не горе, а страх, страх перед будущим, горьким и беспросветным.

Муж смотрел на нее с сожалением, которое боролось с каким-то еще чувством. Эти два чувства делали его лицо по-человечески печальным и строгим, задумчивым и даже симпатичным.

— Не плачь, Клари, — мягко попросил он.

Услышав его голос, женщина замерла: она давно не слышала, чтобы он так называл ее, и голос его звучал так нежно. Отняв руки от лица, по которому еще бежали слезы, она прислушалась: не повторится ли еще этот звук, который пришел к ней из далекой ее молодости. Звук голоса и нежные слова не повторились. Она решила, что это ей пригрезилось, так как она уже почти никогда не вспоминала, что была молодой и довольно милой девушкой, работящей и привлекательной для парней из их квартала.

По подсохшим дорожкам на ее щеках опять побежали слезы и она наклонилась всем корпусом в сторону мужа:

— Ах, Джек, не слушай ее! — запричитала она, пытаясь остановить надвигающиеся события.

— Почему?

— Не слушай ее, — продолжала она, не обращая внимания на вопрос мужа.

— Почему?

— Не давай ей соваться в наши дела!

— Почему?! — голос его окреп и набрал силу и твердость.

Женщина выпрямилась, на своей примитивной лавочке, которая, казалось, истончилась и износилась от постоянного трудолюбия хозяйки, и продолжала увещевать мужа:

— Эта женщина за несколько дней спустит все наши сбережения, которые мы годами копили на черный день. И нам придется опять годами корпеть, чтобы собрать их снова.

— И что?!

— А я уже не могу так работать, как раньше. У меня уже нет тех сил!

— И что?!

Прогони ее!

— И что?!

— Посмотри на меня и на себя — мы уже не молоды и мы уже не сможем как раньше содержать мастерскую!

— Эту?

— Конечно! Подумай!

— Ты считаешь, это мастерская?!

Рот у хозяйки открылся для возражения, и она на некоторое время забыла его закрыть — так и сидела, стараясь узнать в человеке напротив нее своего мужа. Потом тихо спросила:

— Что ты хочешь сказать, Джек?

— А то!

Она продолжала смотреть на него, но объяснений не было, и немногословие его пугало ее больше, чем резкие слова, которых она наслушалась за свою немудрящую, но такую понятную жизнь. Теперь, сегодня и в данную минуту, происходило нечто, что готово было изменить, разрушить все, повернуть куда-то в непонятную ей сторону, и она пыталась остановить это, оставить все на прежних местах. Остановить надвигающуюся катастрофу должен был ее муж, и она хотела убедить его в этом.

Для нее было неким чудом резкая перемена в муже от нежной ласки до резкой грубости — это не предвещало ничего хорошего.

— Джек, я хочу…

— Я уже знаю твое хотение!

— Джек, но…

— Замолчи!

— Не могу.

— Сможешь!

— Я твоя жена.

— Что ты за жена?

— Я?!

— Да, Клари, ты! Вечно ты лишаешь меня мужества!

— Чего?

— Что, чего?

— Чего я тебя лишаю?

— Мужества!

— Как?

— А так! Посмотри, кругом полно людей, которые шикарят и разбрасывают направо и налево деньги, полученные от банка.

— Из банка?

— Именно из банка. Они только и делают, что бегают в банк и обратно, да знай себе вкусно едят, надевают красивую одежду, покуривают дорогие сигары и пьют шампанское.

— Но, Джек…

— Вечно твое «но»!

— Мы не можем…

— Вот так всю жизнь!

— Я не…

— Всегда с твоим «я» стояло рядом «не».

— Работа…

— Работа, работа, работа! Я уже не знаю, где в этом подвале ты, а где машина. Мне надоело думать только о завтра, я хочу иметь жизнь сегодня!

— Джек, риск…

— Именно, — я хочу рискнуть. Я хочу сыграть в эту игру, которая называется бизнес!

— Бизнес не для таких людей, как мы.

— А я хочу сыграть!

Оба устали от тяжелой, изнурительной перепалки-единоборства или вернее, противоборства, потому что они боролись не только друг с другом, но еще и каждый сам с собой. Эти усилия вконец измотали их. Молчаливая напряженная пауза давала каждому из них слабую возможность найти аргументы для дальнейшей борьбы.

Борьба должна была вот-вот возобновиться с новой силой, но они уже где-то подспудно неосознанно чувствовали, что там, наверху, в данную минуту решается дальнейшая судьба их мастерской и их самих не ими, а этой женщиной-стихией, упавшей на них, как снег на голову, и они будут только исполнителями в ее руках.

— Джек, — тихо и мягко сказала женщина, — игра не для нас. Для нас только работа.

— Я это уже много раз от тебя слышал и больше не желаю тебя слушаться.

— Ты взбунтовался.

— Да.

— Она, эта женщина взбунтовала тебя.

— Возможно, это провидение.

— Не гневи Бога, Джек! Это провидение не может быть от святости, а только от дьявола. Мы жили по-христиански, по-божески, а теперь ты хочешь все повернуть в другую сторону.

— Не причитай, как на похоронах, еще ничего не случилось. Но я действительно хочу изменить нашу жизнь. Это мы сможем сделать только сегодня, сейчас — другого такого случая может не быть.

— Не надо…

— Надо!

— Я не согласна!

— Я хозяин!

— А я?

— Ты просто работница, а не хозяйка!

— Почему?

— Ты можешь только махать иглой, а помочь умом сделать мне нашу мастерскую процветающей не только не можешь, а даже не хочешь.

— Может и хочу.

— Так что же ты?

— Боюсь!

— Страх не помощник в делах.

— Я боюсь риска.

— Риск должен быть.

— Мы потеряем все.

— А может приобретем!

— Джек, милый, прошу тебя, помолчи минуточку и выслушай меня до конца, а потом делай, что хочешь. Ты не умеешь играть в игру, которая называется «бизнес». Мы идем своей дорогой, по которой шли наши родители и нам завещали. Пока мы идем по ней, не погибнем, несмотря на всю нашу бедность. Как только мы свернем с нее, нам никто не поможет.

— Не надо, Клари, чтобы впереди тебя бежал страх — он плохой помощник, — мудро заметил хозяин.

— Ах, Джек, с нами никто не будет разговаривать. Кто нас знает? Кто нам поможет?

— А она?!

— Она не нашего поля ягода. Кто протянет нам руку помощи в трудную минуту, если мы начнем делать то, чего не делают все вокруг нас? Что ты будешь делать, если выйдешь на нашу улицу и увидишь, что все твои знакомые смотрят на тебя волком и не дают в долг даже на несколько дней? А все лавочники смотрят на тебя зверем, как на предателя.

— Я не боюсь!

— А зря!

— Может быть, но…

— Ладно. Все же послушай, я еще не все сказала. Джек, все наши совместные годы я шла за тобой — это была наша привычная дорога. Я не жаловалась и не просила о помощи. И я готова еще долго идти по ней, сколько Богу будет угодно, чтобы спокойно пожить под старость, когда уже не смогу шить, а ты подсчитывать каждую копейку.

— Мне это надоело!

— Что?

— Ждать старости!

— Но, милый…

— В старости не живут, а доживают, а это уже не жизнь!

— Боже, Боже! Кто и когда внушил тебе такие греховные мысли. Жизнь — всегда жизнь и в молодости, и в старости. Надо благодарить Бога за каждый прожитый день, а не злиться, что у тебя нет столько, сколько у богатых — это один из тяжких грехов, и Бог за него наказывает.

— Далеко не всех.

— Что кому дано.

— А почему не дано нам?

— У нас тоже кое-что есть. Но если ты рискнешь всем, вложишь наши деньги в банк и свернешь со знакомой дороги, мне этого не выдержать!

— Выдержишь!

— Нет!

— Не желаешь?

— Не смогу. Это убьет меня. Иди, прошу тебя, останови ее, Джек!

— Не смогу!

— Почему?

— Она меня убедит.

— Не давай ей спорить. Просто выставь ее вон. Будь мужчиной. Не бойся ее! Не разбивай мне сердце, не губи себя. Ну!

— Что, ну?

— Не сиди, сложа руки, как в храме. Надо действовать, а то будет поздно. Что молчишь?

— Думаю.

— Делай, что я прошу.

— Не кричи.

— Ах, Джек…

— Хватит, хватит!

— Ты даже не представляешь себе, что она может наделать! — со страшными рыданиями женщина зарывает голову в готовые изделия, как будто хочет спрятаться там от надвигающихся событий. Плечи ее вздрагивают.

Это зрелище доконало его — убило зарождающееся сопротивление ее мольбам и сломило желание прорваться в новую жизнь: ему так хотелось изредка иметь день отдыха, посидеть с мужчинами в трактире и узнать вкус хорошего пива. Вид трагически рыдающей жены заставил его забыть об этом и вернуться в свое повседневное житие, неизменное и серое, как осеннее небо.

Он встал, подошел к жене, наклонился над ней и сказал опять с лаской в голосе:

— Не плачь, Клари!

— Ты сделаешь, как я прошу?

— Конечно, я сейчас.

— Что сейчас, милый?

— Я не дам ей соваться в наши дела.

— И…

— Выставлю ее за дверь!

— Точно?

— Вот увидишь.

— Я знала…

— Что ты знала?

— Что ты так поступишь.

— Почему?

— Ты умный.

— Но так считаешь только ты.

— Это немало.

А вот я так уже не думаю.

Испуганно взглянув на мужа, хозяйка покачала головой, но уверенности у нее не прибавилось: мысль, что на сей раз битва выиграна не до конца, заставила ее быстро подняться и потребовать действий:

— Давай, милый, иди наверх.

— Иду, — сказал он, но не двинулся с места.

— Иди, иди, — она легонько подтолкнула его к проему лестницы, что вела наверх из подвала.

Мужчина-хозяин сделал несколько неуверенных шагов и замер, услышав уверенные лёгкие шаги на лестнице. Оба, хозяин и хозяйка, узнали шаги Стэфани.

Как только она появилась в проеме дверей, мужчина, надо отдать ему должное, шагнул ей навстречу, пытаясь не пустить в комнату. Стэфани, даже не заметив его намерения, направилась к столу, чтобы присесть.

Повернувшись и двинувшись за ней к столу, он обратился к ней с уверенностью хозяина:

— Вот что, мадам, давайте договоримся…

— Договариваться уже не о чем — я обо всем договорилась. Том…

Стэфани посмотрела на женщину, которая зажав рот, чтобы не плакать в голос, как сомнамбула, двигалась к своему не то табуретику, не то лавочке, на которой было ее рабочее место. Слезы беспрестанно катились по ее щекам. Это зрелище не вызвало ни капельки сочувствия у Стэфани: ее натура в трудную минуту требовала действия, а не слез. Считается, что сила женщины — в слабости и слезах — к Стэфани это не относилось.

— Так вот: Том уверен, что Блюк отдаст грузовик за половину той цены, что я предполагала. Так что это не просто недорого, а почти даром. Тому можно будет набавить немножко больше жалования, но это мы обсудим позже. Теперь Том — мой преданный и верноподданный раб.

Стэфани с раздражением посмотрела на хныкающую женщину, потом перевела взгляд на ошалело глазеющего на нее мужчину и приказала:

— Успокойте ее!

— Не могу.

— Сочетания этих двух слов я от вас двоих больше никогда не должна слышать. Тихо, — бросила она в сторону женщины. Та быстро вытерла лицо рукой и вежливо ответила:

— Хорошо.

— А теперь слушайте дальше: мне больше делать у вас нечего — слишком мало работы. Я пройдусь по адресам оптовиков и договорюсь, что мы будем доставлять им товар сами, как это делал господин Сюф. Я должна познакомиться с ними сама и выяснить все на местах, что мы от них будем иметь. Мастерские я посмотрю немного позже, может даже завтра. Сегодня у меня есть еще чем заняться. Когда вернусь, то устрою ваши дела как надо, с юридической обоснованностью всех документов.

— А теперь… — что-то хотела сказать женщина, но поперхнулась воздухом и замолчала.

— А теперь, — продолжила ее мысль Стэфани, — трудитесь, как раньше, как вчера и позавчера.

— Я хотел сказать, — начал мужчина, но и его Стэфани перебила, направляясь к выходу:

— Я вам все сказала. Мне надо наняться еще в одно место. Для меня у вас очень мало работы. Я справлюсь здесь за один день в неделю, а может даже и за полдня. Остальное время я буду тратить по своему усмотрению.

— Отдыхать?

— Нет, работать.

— Простите, мне интересно…

— Удовлетворю ваше праздное любопытство. Я уже присмотрела один ресторанчик.

— И что вы там будете делать?

— Наймусь посудомойкой.

— Кем?

— Буду мыть посуду.

— Не понимаю?

— Это для начала.

— Как у нас?

— А вы не глупы.

Стэфани вернулась от двери назад. Села на табурет и весело посмотрела на мужчину и женщину. Они оба просыпались как от тяжелого сна.

— А не пора ли нам отметить события сегодняшнего дня? — весело и радостно сказала она.

— Что сделать? — в два голоса сказали мужчина и женщина.

— Отпраздновать.

— Как это?

— Пойти в кафе.

— Не надо над нами смеяться.

— Я серьезно хочу есть.

— Ах, милая госпожа, вы не будете с нами завтракать за этим столом, — женщина обеспокоенно взглянула на корзинку, что стояла в углу.

Корзинка была старой и унылой, и хотя Стэфани не была гурманкой, но вид корзинки предполагал и вид пищи в ней.

Она опять встала, обошла вокруг стола. В душе у нее было полное равновесие. А почему бы ему и не быть, такое удачное начало. За это надо Богам платить.

Мужчина решил подать голос:

— Мне кажется, что я во сне.

— Мы как дети, теперь будем слушаться вас, — подтвердила его слова женщина. Она уже с надеждой наблюдала за женщиной, что легко кружила вокруг стола. Запах ее духов вгонял ее в эйфорию.

— У вас есть чистая скатерть? — вдруг спросила она.

— Что?

— Скатерть.

— Какая?

— На которой едят.

— За обедом?

— И за завтраком тоже.

— Мэм, нам некогда…

— Ладно. Но я хочу сегодня устроить вам час отдыха перед настоящей работой.

Стэфани осмотрелась вокруг. Подошла к женщине и сказала вежливо, но требовательно:

— Уберите все со стола. Застелите чистую скатерть. Я решила устроить вам час праздника. Один час. — Она направилась к выходу.

Когда Стэфани была уже у самого выхода, она услышала слабый голос:

— Куда же вы, мэм?

— Я сейчас вернусь.

— А мы?

— Что вы?

— Что нам делать?

Повернувшись всем корпусом к ним, Стэфани смотрела на этих постаревших детей. Решила им еще раз объяснить:

— Вы что не слышали, что я вам сказала?

— А это не шутка?

— Мне не знакомо чувство юмора. Да и не до него сейчас. Готовьтесь отдыхать.

На этот раз она ушла совсем.

Глава 7

Мужчина и женщина еще мгновение смотрели ей вслед. Первой, как всегда, опомнилась женщина:

— Джек, делай, что она сказала.

— Как ты думаешь, что значит у нее праздник?

— Некогда рассуждать, убирай все со стола, а я принесу скатерть, что мне подарила мама на нашу свадьбу.

— Но мы ее ни разу не застилали.

— Я всегда ее содержу в порядке.

Женщина побежала за занавеску. Мужчина быстро убрал в ящик свои конторские книги. Посмотрев на ворох одежды, стал складывать ее в ящик под столом.

Когда, запыхавшись, из-за занавески появилась женщина, мужчина уже убирал длинную рабочую скатерть, что свисала до пола и имела особое назначение.

— Клари!

— Что, Джек?

— Ты знаешь, что с нами произошло?

— Еще не знаю. Но помоги мне застелить аккуратно эту драгоценную реликвию.

Они осторожно расправляют на столе большую чистую скатерть.

— Вот видишь и пригодилась.

— Я уже не надеялась.

— Бывают же вот такие случаи.

— Мне кажется, это не с нами.

— Пойдем, милый, вымоем руки. У меня даже есть кусочек хорошего мыла. Тоже от давних времен.

Дружно и застенчиво эта пара, как не на своих ногах удалилась в угол к умывальнику. Оттуда были слышны их встревоженные голоса:

— Джек?

— Да?

— А она все по правде?

— Надеюсь.

— Нам теперь некуда деваться.

И опять все сначала.

— Джек!

— Да?

— Где твой гребешок?

— Вот.

— Спасибо, дорогой.

Умытые, причесанные и приглаженные, они возвращаются к столу и любуются скатертью.

— Вот видишь, Джек, она такая красивая.

— Только вот складочки.

— Это ничего, это всегда, когда скатерть долго сложена. Но отсутствующий взгляд мужа встревожил ее.

— Джек?

— Да.

— Теперь боишься ты?

— Чего?

— Ну того, что у нас произошло.

— А ты успокоилась?

— Примирилась.

— Вот так всегда.

— Что всегда?

— Сначала бунтуешь, а потом первая успокаиваешься.

— Я поняла.

— Что?

— Ничего особенно не изменится.

— Как это?

— Нам, как и раньше, надо будет много трудиться.

— А все остальное?

— Посмотрим.

Женщина собиралась присесть к столу с чистой скатертью, но по лестнице опять застучали изящные каблучки.

Оба посмотрели в открытый проем двери. Стэфани решительная и веселая энергично и радостно вошла в подвал. За нею появился мужчина, который нес большой короб.

— Проходите к столу, пожалуйста, — сказала ему Стэфани.

— Хорошо, мэм.

— Сервируйте стол, как я заказывала, на три персоны. Быстро.

— Разумеется, мэм.

— У меня очень мало времени.

Поставив короб, на котором было написано «Обеды на дом, на табурет, мужчина быстро и сноровисто, стал сервировать стол.

Стэфани, чтобы не мешать, отошла в сторону, взяла свой табурет и присела. Только теперь она обратила внимание, как прихорошились ее компаньоны. Умытые, причесанные — они помолодели.

— Ну как вам?

Стэфани не успела толком закончить фразу, как они откликнулись оба:

— Что?

— Быстро я обернулась?

— Где вы это все взяли?

— По телефону из ближайшего кафе.

Женщина радостно наблюдала, как сервируется стол. В глазах ее вспыхивали любопытные огоньки.

Мужчина хмурился, что-то медленно соображая.

Стэфани поторапливала доставщика:

— Вы еще долго?

— Вот только открою оранж и разложу бисквиты.

— Фрукты не забыли?

— Все как вы продиктовали, мэм.

— Салфеток оставьте побольше, уважаемый.

— Слушаюсь, мэм.

— Сок разлейте в бокалы.

— Уже сделано, мэм.

— Теперь вы свободны, — сказала она доставщику.

Но он продолжал стоять, надеясь на чаевые. Это было не в правилах Стэфани, и она небрежным движением руки показала ему на дверь.

— Через сорок минут приедете за посудой, и я подпишу счет. Счастливо.

Она встала со своего места, подошла поближе к столу и внимательно осмотрела все.

— Прошу, господа, садитесь!

— Мы?

— А то кто же?

— И это все нам?

— Вам и мне.

— Зачем столько всего?

— Праздник начался.

Стэфани первой уселась за стол, развернула салфетку и устроилась поудобней.

— Садитесь же — не будете же вы есть стоя?

Первой села Клари. Она с восхищением смотрела на все на столе, боясь притронуться. А вдруг это шутка, розыгрыш.

Джек, основательно все осмотрев, уставился на бокал с соком.

Стэфани, уже с набитым ртом, тоже подвинула к себе бокал с соком.

— Когда у нас будет первая прибыль, тогда мы пойдем в ресторан, и там будет шампанское, — весело сказала она.

— Мы никогда не были в ресторане, — отозвался мужчина, поднося к губам бокал с соком и обнюхивая его.

Это совсем рассмешило Стэфани, но она сдержалась.

Женщина с осторожностью ребенка дегустировала по-деревенски приготовленный антрекот.

Стэфани знала толк в еде. Энергию ее надо было хорошо питать, и она это не забывала делать.

— Ну как наш первый совместный обед, компаньоны?

— Кто мы?

— Компаньоны.

Пережевывая мясо, мужчина молчал. Женщина, облизнув жирные губы, комментировала:

— Я думала иначе.

— Что иначе? — не поняла Стэфани.

Женщина прожевала кусочек и уточнила:

— Я думала вы назовете нас уже иначе.

Стэфани, закинув ногу на ногу, искала что-то в своей сумке.

— У нас с вами еще будет много времени.

— Для работы?

— И для названий.

Наконец она нашла портсигар. Щелкнув серебряной крышкой, она достала длинную коричневую сигаретку.

— Прошу прощения, — вежливо обратилась она к мужчине и женщине, — но я позволю себе после еды сигарету. У меня сегодня был тоже довольно напряженный день.

Но мужчина и женщина были заняты яствами. Они себе такого не могли позволить. Это радовало, смущало и тревожило.

Щелкнув еще раз, но теперь уже зажигалкой, Стэфани закурила.

Сегодня уже в который раз в этом подвале разносятся небывалые запахи: духов, еды, сигаретного дыма.

— Вы ешьте, ешьте, — скоро придет рассыльный за посудой, — напомнила она хозяевам подвала. Расслабляться она не позволяла ни себе, ни другим.

Запив сигаретный дым глоточком сока, Стэфани властно и деловито спросила:

— Ну как?

— Что, как?

— Как наш час отдыха?

— Это не отдых, — сказала женщина, облизывая пальцы от бисквита.

— А что же это?

— Это праздничная трапеза.

— А вы не глупы, — медленно, с расстановкой сказала Стэфани и обратилась к мужчине:

— А как вы?

— Что я?

— Относитесь к свершившемуся?

— Цыплят по осени считают, — заметил он и заинтересованно посмотрел на оставшийся кусочек сыру.

— А вы мне все больше нравитесь.

— Привыкаем.

— К чему?

— К общению.

— Какому?

— Взаимному.

Женщина аккуратно складывала в салфетку остатки хлеба. Взгляд Стэфани ее не смутил.

— Быть бы такому в работе.

— Чему?

— Чтобы вы нравились нам.

— А вы мне.

— Поживем — увидим. — Умиротворенность не мешала мужчине быть немножко скептичным.

За такой взаимодовольной беседой застал их разносчик обедов на дом. Он быстро и ловко стал укладывать посуду в короб и убирать все со стола.

— Можно я заберу оставшиеся фрукты и хлеб? — спросила застенчиво женщина.

— Это все ваше, — недовольно буркнул разносчик и положил счет перед Стэфани.

Она внимательно изучила каждую цифру, достала из сумочки ручку и подписала.

Мужчина наблюдал за ней. Она, еще раз взглянув на последнюю цифру, протянула через стол ему счет:

— Подпишите и вы.

— Что это?

— Счет.

— За что?

— За обед.

— За этот? — мужчина кивнул на уже убранный стол.

— А то какой же?

— Я должен платить?

— Мы.

— Как это понять?

— Обед я взяла в кредит за счет нашей мастерской.

Мужчина молча взял счет, ручку, медленно подписал и подал разносчику. Тот положил его в карман форменной куртки и удалился. Он уже понял — чаевых здесь не будет.

Спокойствие мужчины было напряженным.

Женщина складывала скатерть, аккуратно распрямляя края.

Стэфани встала и решила быстро раскланяться, но мужчина остановил ее вопросом:

— Чья это мастерская?

— Хотите точность?

— Да.

— Наша.

— Так. Ясно, — он потрогал заскорузлым пальцем нос.

— Есть еще вопросы?

— Конечно.

— Давайте.

— У нас уже есть счет в банке?

— Нет.

— Есть кредит?

— Нет.

— А как же с машиной, праздничной трапезой?

— Я сказала: работайте, как работали и еще лучше, а финансовыми вопросами я займусь сама.

— А мы…

— Работайте! До свидания.

Стэфани удалилась так быстро, будто не ушла, а растаяла, как дым.

— Может я сейчас проснусь? — сам себе сказал мужчина.

— Нет, Джек, давай работать.

Глава 8

Стэфани стояла на крыльце гостиницы «Свинья и дудка» и рассматривала здание с вниманием искушенного покупателя. Она уже обдумала, что и как можно с ней сделать, но еще решала в уме некоторые вопросы. Обошла здание со всех сторон. Всюду неухоженность и мерзость запустения. Природные условия: река, запущенный сад, запущенное побережье — требовали вложения денег и разумного управления. Она еще раз посмотрела на вывеску и решительно вошла в помещение.

Ничего не изменилось в кофейне с того дня, когда она спустила с лестницы в этой гостинице Эндрюса Блэкфорда. Изменилась она гама, и хозяин, который появился из внутренней двери, естественно, не узнал ее.

— Чего изволите, мадам? — вежливо спросил он.

— Я ищу работу.

— У нас работы нет.

— А я думаю, что есть.

— Мало ли что вы думаете, — старик стал нервничать.

— Хорошо. Я хочу выпить чашечку кофе.

— Это можно, — вежливо сказал он и удалился.

Кофе Стэфани, спустя минут двадцать, принесла седая старушка. Платье на ней было покроя тридцатилетней давности и пахло тленом и плохим мылом.

— Ваш кофей, мадам, — сказала она и поставила на стол немного выщербленную чашку.

— Благодарю вас.

— Не стоит, сказала старушка и стала удаляться, как-то боком проходя между столами.

Когда старушка уже почти дошла до двери, она услышала у себя за спиной звон разбитой чашки.

Она с испугом повернулась, не смея сдвинуться с места.

— Простите, — сказала Стэфани. — У меня упала чашка и разбилась.

Старушка приблизилась к столу, где сидела Стэфани, и трясущимися губами сказала:

— Эту посуду покупал еще мой папа.

— Оно и видно.

— Что видно?

— Что посетители за долгие годы обглодали ее края.

— Не надо смеяться, мадам. Мы с мужем гордимся своей гостиницей и посудой — она такая старинная.

— Она не старинная, а просто старая.

— Это одно и тоже.

— Нет.

— Я не хочу с вами спорить, но вы должны уплатить за кофе и чашку.

— И не подумаю.

Старушка с испугом посмотрела на Стэфани, но продолжала настаивать:

— Но вы разбили…

Стэфани была женщиной без сантиментов, когда дело касалось денег.

— Она сама разбилась. От ветхости.

— От чего, простите?

— От старости.

— Не поняла. Посуда бьется от неправильного обращения с ней, а не, как вы изволили заметить, от ветхости. Вы уронили…

— У нее отломалась ручка, и она упала.

— А блюдечко, мадам?

— Все это просто рассыпалось в моих руках, я даже не попробовала того, что вы считаете «кофеем».

— Но вам придется платить за все.

— Я же сказала — нет.

— Так не поступают порядочные люди.

— Вот видите, вы уже меня оскорбляете!

Стэфани сидела, удобно устроившись в весьма громоздком, старом и неудобном кресле. Старушка же, приблизившись на почтительное расстояние, стояла перед ней.

— Боже, упаси! Мы с мужем всегда очень вежливы с нашими посетителями.

— А много их у вас?

— Вас это не должно интересовать, — вежливо, но настойчиво отвергла старушка-хозяйка-барменша, посягательства Стэфани на коммерческие тайны ресторана-кафе-гостиницы.

— Простите.

— Вот так-то лучше. Но надо платить, мадам.

— Не могу.

— Почему?

— Я не пила кофе.

Старушка задумалась. Она некоторое время соображала, что, возможно, посетительница и права.

— Хорошо, — поклонилась она и удалилась.

Стэфани с улыбкой смотрела ей вслед. Цель, которую она преследовала, была намечена еще тогда, когда она дала пинка под неприличное место и спустила с лестницы в этой кофейне Эндрюса. Тогда это было еще неосознанное желание. А потом появился и повод. Даже, можно сказать, азарт игры — это Стэфани любила. Игра, которая приносила деньги, была их фамильной чертой, а что можно сделать против генетики?

Стэфани внимательно осматривала помещение кофейни: окна узковаты, но ставни из хорошего дерева и неплохо сделаны; потолки на хорошей высоте — это большой плюс; мебель вся не годится, но ее можно продать мастерам, как хорошую старую древесину; шпалеры сменить, полы…

— Ваш кофей, мадам, — услышала Стэфани, не заметив, как старушка вплыла в помещение.

— Вы на этот раз так быстро?

— Это остаток от того, что я варила вам.

— Что?

— Я сказала…

— Никому такого не говорите.

Стэфани посмотрела на бурду в такой же, не то выщербленной, не то обкусанной чашке.

— Я всегда вежлива с посетителями.

— Я это заметила.

— Так почему…

— Что, почему?

— Не должна говорить чего?

У старушки уже вздрагивал подбородок. Но это вызывало у Стэфани не сочувствие, а досаду.

— Вы считаете, что это кофе?

— А что же?

Стэфани не стала отвечать на наивный вопрос старушки. Она резко повернулась, задев локтем чашку, и та полетела на пол вместе с блюдечком и содержимым, рассыпавшись на мелкие части, может быть, еще не долетев до пола.

— Ой, ой! — вскрикнула старушка, подняв руки вверх. — Что вы за женщина?! Вы это нарочно!

— Не кричите так громко!

— Ой, ой! — продолжала вопить старушка, уже не в силах вымолвить ни слова.

— Да успокойтесь же!

— Ой, ой!

Очевидно, услышав вопли жены и посетительницы, в кофейню встревоженно заглянул, а потом и как-то впучился старичок-хозяин.

— Что здесь происходит?

— Ой, ой, — все вопила старушка, показывая скрюченным пальцем в сторону Стэфани.

— Успокойся, милая, — ласково сказал старик.

— Она, она!

— Я сейчас во всем разберусь. Присядь!

Он осторожно усадил старушку на стул и мелкими шажками удалился за дверь.

Старушка как-то свяла и уже молча с ужасом смотрела на Стэфани.

Стэфани, закинув ногу на ногу спокойно наблюдала за этой трогательной сценой.

Старичок вернулся со стаканом воды и протянул его жене.

— На, выпей воды, дорогая!

— Благодарю, милый.

Она трясущимися руками взяла стакан и, обливаясь, стала пить воду.

Стэфани смотрела на стакан, который был таким поцарапанным и старым, что стал уже даже не прозрачным.

Попив воды, старушка протянула мужу стакан и с ужасом посмотрела на Стэфани.

— Она разбила две чашки, — скрюченным пальчиком старушка показала на Стэфани.

— Для чего вы это сделали, мадам?

— Нечаянно.

— Не слушай ее, милый!

— Почему?

— Я же видела сама, как…

— Я нечаянно, — настаивала Стэфани.

— Бывает.

— Вы разумный человек, — сделала комплимент старику Стэфани. Было заметно, что эта мелкая лесть попала в цель — морщинистое лицо старичка подобрело.

А старушка опять всплеснула ручками:

— Не слушай ее!

— Хорошо, хорошо, дорогая. Мадам сейчас за все заплатит, и мы расстанемся.

— Но она, она…

— Что она?

— Не собирается платить!

Старичок вопросительно посмотрел на Стэфани:

— Как это понимать?

— А очень просто.

— Что значит, просто?

— Эта посуда рассыпалась сама.

— Не говорите глупостей. — Теперь у старичка начинал дрожать подбородок.

— Это не глупость.

— А что же?

Стэфани поправила на голове свою измятую шляпу. Она не собиралась вступать в пространные объяснения.

— Факт.

Старик погладил усохшее плечико своей жены, чтобы она успокоилась, и продолжал выяснять происшествие:

— И что же дальше?

— А вы что думаете?

— Я думаю, мадам, что вы сейчас за все заплатите и уйдете подобру-поздорову.

— И не подумаю.

— Почему?

Стэфани поняла, что пора приступать к главной цели своего прихода:

— Потому, что у меня нет денег.

— Что?

— Как? — воскликнули оба старика.

— Нет и все!

— Как это, все?

Стэфани посмотрела на стариков, удивляясь, что они еще чем-то занимаются в этой гостинице.

— Я пришла наниматься к вам на работу.

— Какую?

— Любую.

Старик со страхом посмотрел на нее.

— А что же вы можете делать?

Это уже было теплее. Стэфани быстро ответила:

— Что скажете.

— Но у нас нет денег платить вам, — это вступила в разговор старушка — она уже начала отходить от происшествия.

— Мне нужен прожиточный минимум.

— И этого нет. Мы еле сводим концы с концами сами. У нас так мало посетителей, — старик удрученно опустил голову.

— Удивительно!

— И мы удивляемся, мадам.

— Я не о том.

— А о чем же вы? — спросил старичок.

— Я о том, что сюда еще кто-нибудь заходит.

Старушка мечтательно воздела глаза к небу.

— Помнишь, милый, сколько у нас жило людей, когда мы были молодыми! Столько иностранных гостей из Европы, Англии, Америки!

— Не надо, милая, это тебя опять взволнует. Так что же мне с вами делать? — повернул он голову к Стэфани.

— Взять на работу.

Он посмотрел на Стэфани и повернулся к жене.

— Я присяду, дорогая. Сейчас мы все обдумаем.

— Не бери ее, милый!

— Почему?

— Я ее боюсь!

Старик медленно, со сдерживаемым кряхтением уселся на неудобный высокий стул и посмотрел на Стэфани. Она улыбнулась ему своей самой милой улыбкой.

— Не надо меня бояться.

— Я не уверена.

— Вы еще будете радоваться, что взяли меня.

— Дай Бог!

Старичок посмотрел на жену — он явно принял решение:

— Мы возьмем ее посудомойкой.

— Но она перебьет всю посуду.

— Я буду стараться, — весело заметила Стэфани и еще удобнее устроилась в своем кресле.

— Мы возьмем ее, чтобы она отработала за разбитые чашки и кофе.

— Это на какое время?

— На два дня.

— Немало, — сказала Стэфани и улыбнулась.

— Что вы сказали? — переспросила хозяйка.

— Я сказала, что дорогой у вас кофе.

— Теперь все дорого.

Старичок успокоился, довольный своим разумным решением, потом спросил:

— А когда вы приступите к работе?

— Сейчас, — с готовностью ответила Стэфани.

— Уже?

— Да.

Старики посмотрели друг на друга. Поморгав глазками, старушка осмелилась спросить:

— А где вы будете жить или вы устроены?

— В вашей гостинице.

— А плата?

Стэфани не замедлила с ответом:

— В долг.

— Что?

— Чего?

— Я отработаю у вас и гостиницу, и питание. Не пожалеете. — Сказала она, поднимаясь с кресла и направляясь к внутренней двери.

Старички продолжали сидеть.

— Минуточку, — крикнул ей вслед старик.

— Что еще? — оглянулась Стэфани.

— Но мы же договорились на два дня, а это все будет значительно дороже.

— Кому?

— Вам разумеется.

— Разумеется, разумеется. Вставайте, покажите, где тут что делать. Сейчас разберемся, — она нетерпеливо посмотрела на с трудом поднявшегося на ноги старика. Он встал и помогал подняться жене.

— Ты проведи ее, дорогая, а я здесь немножко приберу, — он указал на разбитые чашки.

— Хорошо, милый.

Старушка посеменила вслед за Стэфани и обе скрылись за внутренней дверью.

Старичок открыл за вешалкой плохо замаскированную дверцу, достал совок и метлу и с кряхтением, уже нескрываемым, наклонился подметать. Осколки чашек зашаркали под метлой.

В это время где-то в глубине помещения раздался страшный грохот. Старик выпрямился и стал смотреть на дверь. Он не двигался, очевидно, на время отнялись ноги.

Он смотрел на дверь не зря. Оттуда сначала послышалось: «Ой, ой!», потом показалась старушка, которая медленно вплывала в кофейню. Грохот еще продолжался.

— Ой, ой! — причитала старушка, взмахивая ручками.

— Что еще случилось?

— Случилось! Случилось!

— Что же?

— Ой!

— Ну успокойся, — старик взял со стола стакан с водой и поспешил к жене.

— Ой!

— На, попей, дорогая, и тогда скажешь.

Старушка отпила немножко из стакана и потрясла головой:

— Она еще разбила посуду!

— Много?

— Да!

— Сколько?

— Похоже, на целый месяц работы.

— Ужас!

— Что же будет?

— Она разломает нашу гостиницу, если проработает месяц. Надо что-то делать.

— А что?

— Не знаю.

— И я не знаю.

Старички посмотрели друг на друга. Старик взял жену под руку, и они направились к внутренней двери.

— Это стихийное бедствие, — сказал старичок уже около дверей.

— Стихия уносит годы и жизни, — в тон ему сказала жена еле слышным голосом, и они скрылись за дверью.

Глава 9

Джон Фархшем сидел на скамейке в парке, который был недалеко от спортивного клуба, и отдыхал после партии в теннис. Партнер был хороший, и он был доволен своим результатом. Тело его слушалось, не то что мысли. А мысли его занимала Стэфани. Он не видел ее уже несколько месяцев, и это было не только любопытством.

На скамейку рядом с ним присела очаровательная молодая особа, которую он заметил в спортклубе.

Она кивнула ему в знак приветствия и расслабленно отдыхала от партии в гольф.

Джон Фархшем приободрился и решил заговорить с очаровательной соседкой:

— Вы тоже любите спорт?

— Вы правильно заметили, сэр.

— Я тоже, — не нашелся что еще сказать Джон.

Но незнакомка, видимо, решила сама продолжить разговор:

— А что еще вы любите, кроме спорта?

Фархшему не хотелось говорить о творчестве, которое он забросил, — творческий застой — так он себя успокаивал.

— Читать книги.

— Это все любят.

— Не скажите. Есть люди, которые и в доме не имеют ни одной книги, кроме молитвенника.

— Молитвенник — это неплохо.

— Но, уважаемая госпожа, мысли в молитвеннике известны всем с детства.

— А вы берете мысли только из книг?

— А где же их берут еще?

Расслабленность у женщины прошла, она выпрямилась и уже с усмешкой спросила:

— А как насчет собственных?

— Чего, мэм?

— Мыслей.

Джон понял, что над ним начинает издеваться эта респектабельная красавица, решил перейти к любимой теме:

— Я люблю спорт.

— Но вы, кажется, занимались литературой? А теперь?

— Нет, конечно.

— Почему, конечно?

— Я сейчас занимаюсь тренировкой тела, мышц, совершенствую себя физически.

Фархшем отодвинулся немного от женщины, уже начиная себя проклинать за то, что заговорил с ней.

Но она не собиралась оставлять его в покое:

— А физические упражнения не тренируют ум?

Фархшем еще немножко отодвинулся, как ему казалось, незаметно, собираясь попрощаться, но решил еще спросить:

— А почему вас это интересует?

— Интересоваться людьми — моя профессия.

— Это интересно.

— Да.

Фархшем не понял, на что она ответила «да», но переспросить не решился и настороженно смотрел на женщину. Она пришла ему на помощь:

— Я интересуюсь людьми, которые занимаются спортом.

— Почему?

— Это тема моей диссертации.

Джон Фархшем хотел подняться и убежать: его страшили теперь слишком умные, слишком образованные дамы. Но мужское достоинство не позволило ему.

— И что же вы знаете про спорт?

— О, очень много.

Эта тема всегда интересовала Джона, и он решил, что убегать еще не надо.

— Расскажите.

— Что?

— О спорте.

— Что именно?

— Меня интересует все.

— Но вы меня немножко неправильно поняли.

— В чем?

— Ладно. Я сейчас вам расскажу, что спорт существует для людей, которые не умеют ни читать, ни думать.

— Однако.

— Мужчины легкомысленно относятся к своему делу и к политике, но очень серьезно относятся к спорту.

— Не все.

— Не конкретизируйте. Гольф позволяет мужчинам хотя бы в воскресенье собраться с мыслями. Через него они познают истинный порядок вещей.

— Интересно.

— Хорошо, если интересно. Нельзя сделать вид, что ты выиграл, если ты проиграл, или, что ты сделал хороший удар, если ты промазал.

— Это точно!

— Англичане, например, выгоднее всего выглядят на поле для гольфа и хуже всего — в кабинете министров.

— Ну и что?

— Но страна нуждается не в вашем теле, а в вашем разуме. И я вас предупреждаю самым серьезным образом: если вы не будете развивать свой ум — вы не вернетесь к творчеству.

— Не надо.

— Надо. Я не случайно села возле вас.

— Ах, так!

— Сидите, я сейчас сама уйду. Но я продолжу: плохо упражняемый ум куда пагубнее для здоровья, чем нехватка физических упражнений для мышц и тела.

— Никогда не думал.

— Вы должны знать, что тело дрябнет от недостатка физических упражнений.

— Знаю.

— Так вот. Мозг тоже дряхлеет от недостатка умственной активности, а если природа создала вас мыслящим существом, последствия этого просто трагические.

— Какие же?

— От вяло работающего мозга проистекают самые различные заболевания и телесные недуги, ибо мозг формирует наш организм.

— Не понял.

— Я так и думала. Это непонятно многим.

— Почему?

— Потому, что это мое открытие при работе над диссертацией. Я подтверждаю это многими примерами из собственных наблюдений и опытов.

Джон Фархшем хотел попрощаться и уйти, но леди уже поднялась сама и приготовилась уходить.

— Прощайте, — усталым голосом сказала она.

— Простите, — не утерпел Фархшем, — а кто же вы по профессии и почему так пространно говорили со мной? Это не просто…

— Да — это не просто, — поспешно сказала она, явно спеша куда-то к определенному времени. — Я врач-психолог. А за вами в клубе наблюдала несколько месяцев. Прощайте.

Она повернулась и широким шагом спортсменки быстро удалилась от Фархшема.

Джон потряс головою, как будто хотел стряхнуть с себя неожиданно свалившуюся на его лекцию. Он давно не любил неожиданностей, которые его бесконечно поджидали, пока он жил со Стэфани. Умные женщины его утомляли. Он и теперь почувствовал большую усталость, чем когда садился на скамейку.

Он встал, оглянулся кругом, и не спеша, но еще красивым спортивным шагом направился к воротам — выходу из парка. Он не смог обдумать один вопрос, который собирался, присев на скамейку. Эта женщина спутала все его мысли и направила их совсем в другую сторону.

«Пойду к Полленьке», — сам себе пробормотал он.

Глава 10

Небольшой сквер возле здания больницы. В коляске сидит Эндрюс Блэкфорд. Перед ним столик, на котором лежит в беспорядке несколько журналов, и стоит стакан с каким-то напитком. Но все это не интересует больного. Он сидит без движения и смотрит в одну точку.

Блэкфорд постарел, обрюзг, и на лице его нет привычного самодовольного выражения. Привычное раздражение и брюзгливасть — это все, что можно прочитать на его лице.

К нему приближается сиделка с подносом, накрытым салфеткой:

— Будем завтракать, сэр, — мягко, но властно, говорит она и смотрит на столик.

— А что вы принесли? — заинтересованно посмотрел в ее сторону Блэкфорд.

— Уберите журналы, и я поставлю поднос, — не отвечая на его вопрос, сказала сиделка.

Блэкфорд с неохотой отодвинул в сторону журналы, проворчав:

— Надо готовить меня к завтраку.

— Я и подготовила — вывезла вас на воздух, поставила около вас столик.

Она аккуратно поставила поднос, сняла салфетку и заправила ее Блэкфорду за воротник, расправила ее и поближе подвинула поднос:

— Прошу вас, сэр.

— Я не заказывал яиц, — с раздражением сказал Блэкфорд, рассматривая поднос.

— Не знаю, сэр.

— Как это вы не знаете?

— Что мне подали, то я и принесла, сэр.

— Отнесите назад!

— Не могу, сэр. Мне велено вас накормить.

— Но не этим.

— Не капризничайте, сэр, — привычно присела рядом с ним сиделка. — Сейчас я вам почищу яйцо, и вы прекрасно позавтракаете.

— Не буду.

— Тогда пейте сок.

— А какой сок?

— Томатный.

— Опять!

— Успокойтесь, сэр, — она сыплет капельку соли в стакан с томатным соком, размешивает ложечкой и подает Блэкфорду.

Он убрал руки со стола и смотрит в сторону.

— Прошу вас, сэр.

Сиделка не реагирует на его каприз, а ставит стакан перед ним и принимается чистить яйцо, поставив перед собой подставочку. Делает это аккуратно и быстро.

Блэкфорд поворачивается лицом к ней, смотрит, как она чистит яйцо, берет стакан и принюхивается:

— Сок плохо пахнет.

— Не думаю, сэр.

— Мне лучше знать.

— Я тоже знаю.

— Откуда?

— Я уже завтракала.

— Раньше меня?

— Да.

— Почему вы завтракаете раньше больных?

Сиделка посыпала яйцо солью и поставила подставочку перед Блэкфордом:

— Прошу, вас, сэр.

Блэкфорд сделал глоток сока, посмаковал его на языке и, очевидно, остался доволен.

— Я спросил вас.

— О чем?

Блэкфорд над стаканом уставился на сиделку, как будто перед ним появилось привидение. Потом он поставил стакан на стол и придвинул к себе подставку с яйцом, ожидая, пока сиделка намажет ему хлеб маслом.

Взяв хлеб из рук сиделки, Блэкфорд повторил свой вопрос:

— Почему вы завтракаете раньше больных?

Сиделка стала чистить второе яйцо и улыбнулась.

— Потому что, пока вас накормишь, надо много физических сил.

Блэкфорд стал с аппетитом есть, наблюдая, как сиделка стала чистить для него банан. Почистив и положив на тарелочку, она встала.

— Приятного аппетита, сэр, — сказала она и намерилась уйти.

— Куда вы? — прожевывая хлеб, успел сказать Блэкфорд, намереваясь задержать сиделку.

— У меня еще много дел.

— Посидите.

— Не могу.

Миловидная сиделка лет сорока говорила с легким акцентом английского происхождения. Очевидно, общение с ней было Блэкфорду приятным.

— Посидите со мной, — отставив в сторону одну подставку, Блэкфорд придвинул к себе второе яйцо.

— Но вы принимаете пищу.

— Я не принимаю пищу, а завтракаю.

— Это одно и тоже.

— Нет, — прошамкал Блэкфорд. — Садитесь же.

Сиделка присела на край скамейки в напряженной позе человека, которому надо сорваться и бежать.

— Принимают лекарство, ванну и так далее. А пища это еще и наслаждение.

— Возможно.

Миловидное, немолодое лицо сиделки осветилось благостной улыбкой.

— А я подумал…

— Что же вы подумали, сэр?

Блэкфорд приступил к фруктам и не спешил с ответом, но глаз с сиделки не сводил.

— Что вы…

— Что я?

— Очаровательны.

Сиделка опустила глаза, и щеки ее залились краской. От этого она помолодела и похорошела. Но губы поджались в обиженную гримасу:

— Не надо смеяться над бедной вдовой.

— Вы вдова?

— Да.

Блэкфорд посмотрел на нее опять поверх стакана с соком и продолжал допрос:

— Давно?

Сиделка заволновалась, выразив нетерпение, потом сказала тихо и с расстановкой:

— Я уже несколько месяцев ухаживаю за вами, почему вы спрашиваете об этом сегодня?

— Не знаю.

— Но…

— Вот вдруг увидел вас.

Сиделка тоже смотрела на Блэкфорда, как будто увидела его только сейчас. Губы ее были изломаны в трагическую складку.

— Так я спросил.

— Что?

— Вы давно вдова?

— Да.

Эндрюс Блэкфорд ответом был не удовлетворен, но настаивать не стал. Он посмотрел на поднос, потом на сиделку. Она быстро подхватилась, понимая, что от нее хочет ее подопечный:

— Сей момент. Я не принесла сразу кофе — хотела принести свежий и горячий.

Блэкфорд удивился и уже не в первый раз — эта женщина понимала его без слов. Редкий случай.

Сиделка трусцой отправилась за кофе, а Блэкфорд остался опять со своим одиночеством, беспомощностью и грустью. Он смотрел в ту сторону, куда ушла женщина, и тупо доедал банан. Мгновенное просветление сошло с его лица.

Мысли Блэкфорда теперь вертелись около одной темы: как ему компенсировать свою инвалидность и заставить это стихийное бедствие, Стэфани Фархшем Харпер уплатить ему за нанесенные увечья. Она ни разу не навестила его в этой больнице, которая скоро разорит его отца. Кстати, отец сегодня обещал навестить его. Но на дорожке появилась сиделка с кофейником, сахарницей и чашечкой на подносе.

Она поставила новый подносик на столик, а старый, с грязной посудой, убрала. Налила кофе в чашку:

— Прошу, вас, сэр.

— Благодарю, мадам.

Сиделка собрала посуду от завтрака, закрыла ее салфеткой и намерилась уходить.

— Посидите со мной, — очень грустным голосом попросил Эндрюс Блэкфорд.

Она поставила поднос на место и присела на краешек скамейки. Взглянула вопросительно, но не сказала ни слова.

Отпив глоточек кофе, Блэкфорд смотрел на женщину и тоже молчал.

Эта пауза нервировала сиделку. Она обтянула форменное платье и подвинулась немножко глубже на скамейке.

— Вас не шокирует, что я попросил уделить мне немножко больше внимания? — спросил он.

— Что вы спросили?

— Вас не смущает, что я прошу посидеть со мной?

— Вы всегда привыкли к вниманию, но…

— Что, но?

— Но сегодня…

Женщина замолчала, не решаясь быть откровенной, лгать, видимо, не привыкла.

— Так что же?

— Но сегодня вы менее раздражительны и обратили внимание… — она опять умолкла, сломав губы в трагической мине.

— Простите, мадам, но вы всегда беседуете со мной, а сегодня не хотите?

— Не совсем так.

— А как?

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Он увидел, что глаза у нее зеленые, и удивился, что никогда этого не замечал. Заговорила она медленно, и голос был без обычной холодности и деловитости, что тоже удивило Блэкфорда:

— Мы всегда говорили только о вас, сэр. А сегодня вы, вдруг, увидели, что я тоже человек, а не робот, и к тому же женщина — это меня удивило.

Блэкфорду казалось, что ему заменили сиделку.

— Я думаю, сэр, что вы начали поправляться, слава Богу.

— Вы так думаете?

— Да. А то я думала…

Блэкфорд допил кофе и поставил чашечку на стол.

— Что же вы думали?

— Я думала, — она поерзала на скамейке, но все же решила сказать, — что добра у вас в душе уже нет.

Блэкфорд расширил глаза от удивления, взглянул на женщину, потом на кофейник и тихо спросил:

— А что же там?

Она подхватилась, налила ему еще кофе и тоже тихо ответила, как будто сказала сама себе:

— Озлобление, раздражение, обида и боль.

Чашечка кофе дрогнула в его руке, и кофе пролился на блюдце, но Блэкфорд не обратил на это внимания. Его лицо прояснилось, и он опять захотел увидеть зелено-серые глаза, устремленные на него.

Но сиделка уже взяла поднос и сделала шаг к отступлению — она сама испугалась своих слов — с больным так разговаривать не положено, и он может рассердиться.

— Мне надо уходить, сэр.

— Вы не можете еще побыть?

— Нет, сэр.

— Почему?

— Очень много работы, сэр.

Блэкфорд вдруг увидел ее всю, в форменном платье, в белом головном уборе, белые брюки и парусиновые туфли — все сидело на ней гладко, ровно и удобно. Он мягко попросил:

— Приходите, когда будет время.

Удивлению женщины не было предела — рот приоткрылся, глаза стали большими, а брови спрятались под белой шапочкой.

— Хо-ро-шо, — медленно сказала она и быстро ушла.

Блэкфорд достал портсигар, закурил сигарету. Ему очень хотелось спросить самого себя: «Что с тобой, Эндрюс?» Но ответить он себе ничего не мог, потому что до сих пор не знал, что сердце может сильно-сильно стучать не только от боли, удовольствия, собственных внутренних ощущений, а от вида серо-зеленых глаз, которые просто смотрят на тебя. Этот стук ни с чем не сравним. Его-то Эндрюс Блэкфорд еще никогда не знал. Ему показалось, что это, наверное, смерть, а она сказала — «вы поправляетесь, сэр».

Откинувшись в коляске, Блэкфорд курил уже вторую сигарету подряд — этого он себе никогда не позволял — когда на дорожке появился седой ухоженный старик, в котором он не сразу узнал отца — так занят был своими мыслями.

Старик довольно бодрой походкой приблизился к коляске и протянул руку:

— Здравствуй, Эндрюс!

— Здравствуй, папа! Присядь. Я очень рад тебя видеть. — Эндрюс вяло пожал руку отца и показал на скамейку, рядом с собой.

Блэкфорд-старший присел на скамейку, положил ногу на ногу и посмотрел на сына очень внимательно.

— Как ты себя чувствуешь, сын? — спросил он и достал золотой портсигар, но не открыл его.

— Не знаю, отец. Вот уже столько месяцев прошло, а все еще не могу ходить.

— Но хирург уверял, что ты будешь ходить и забудешь об этой коляске. — Он опять повертел портсигар — видно боролся с лишней сигаретой.

Эндрюс знал, что отец курит мало, но бросить окончательно не может.

— А как ты, отец? Как твои дела?

— Как всегда — много работы.

— Благодарю, что нашел время зайти ко мне. Я рад.

Эндрюс смотрел на отца с видом тревоги провинившегося мальчишки — это было трогательно и смешно: в его-то годы.

— Мне показалось, что выглядишь ты сегодня неплохо.

— Да?

— У тебя оживленное лицо, и в глазах живой блеск. — Меня это радует.

Эндрюс Блэкфорд с удивлением смотрел на отца: они давно были почти чужими. Отец не интересовался им. Выделял содержание, оплачивал счета и все. В больницу приходил очень редко, только платил по счетам.

— У тебя что-нибудь случилось, папа?

— Почему ты спрашиваешь, Эндрюс? — Старший Блэкфорд внимательно посмотрел на сына.

Эндрюс Блэкфорд опустил глаза, решая как это лучше объяснить отцу.

— Ты изменился, папа.

— В чем? — вяло спросил Блэкфорд старший и стал рассматривать свои туфли.

— Мне трудно объяснить, папа.

— А ты постарайся, сын.

Эндрюс Блэкфорд вздрогнул — сегодня отец уже в который раз сказал ему «сын», чего он не делал уже много лет. В лучшем случае он обращался к нему по имени, а в основном просто пренебрежительно — «ты».

— Это сложно, папа.

Блэкфорд-старший выпрямился, открыл портсигар и посмотрел на сына.

— А ты, как всегда, боишься сложных вопросов, даже когда разговариваешь со мной, — с грустью сказал он.

— Мне показалось, папа…

— Что?

— Прости меня, что ты нездоров.

— Ошибаешься, — резко сказал отец и достал сигарету, но не собирался прикуривать.

— Возможно, папа, но в тебе сегодня что-то необычное для меня.

— Что же?

Эндрюс Блэкфорд опять опустил глаза: он хотел сказать правду и боялся разрушить ту капельку близости, что возникла между ними. Он не знал отцовской ласки уже много лет, только молчаливое страдальческое презрение.

— Папа, — тихо, как сквозь сон, сказал или даже пробормотал он, — мне показалось, что ты меня жалеешь.

Старый Блэкфорд удивленно посмотрел на своего инвалида-сына и отвернулся. Эндрюсу показалось, что глаза у отца заблестели от влаги — этого он не видел никогда.

Эндрюс даже испугался.

Они молчали несколько мгновений. Потом отец достал зажигалку и прикурил сигарету, которую все время вертел в руках.

— Прости, папа, если я что-то не так сказал, — извинился сын.

Отец молчал. Сигаретный дым заклубился около его лица, и он взмахнул рукой, отгоняя его.

— Попроси, чтобы нам принесли кофе, если можно, — не отвечая на вопрос, попросил отец.

— Разумеется, можно, — поспешно сказал Эндрюс и взялся за колокольчик, который стоял тут же на столике.

— Ты лучше себя чувствуешь? — поспешно, чтобы сын опять не вернулся к взволновавшей его теме, спросил отец.

— Да, папа.

— Скоро будешь ходить?

— Надеюсь, папа.

— Может уже можно будет забрать тебя домой? — стряхивая пепел с сигареты за скамейку, спросил отец.

— Что?

— Может тебе уже лучше быть дома? — повторил отец, не глядя на сына.

— Что? — опять оторопело повторил Эндрюс.

Старик, не отвечая на удивление сына, смотрел, как к ним по дорожке поспешно приближалась сиделка.

— Здравствуйте, сэр! — поклонилась она в сторону старшего Блэкфорда и повернулась к Эндрюсу: — Слушаю вас, сэр.

— Папа, это Маргарет, моя сиделка и ангел-хранитель в этой больнице. Мой отец, — снизу вверх взглянул на сиделку Эндрюс Блэкфорд.

Отец кивком приветствовал женщину, даже не поднял глаз взглянуть на ее лицо, а повернулся почти всем корпусом к сыну: что-то в его голосе удивило отца. Снобизм, доходящий до абсурда, в его сыне, всегда раздражал его. Здесь было что-то не так.

— Прошу вас, Маргарет, принесите нам с отцом кофе, — услышал старый Блэкфорд. На слова: «Очень приятно, сэр», — что сказала женщина, он не обратил внимания.

— Сейчас принесу, сэр, — сказала она и быстро удалилась.

Отец докурил сигарету и поискал глазами, куда можно выбросить окурок. Он встал и прошелся по аллее сквера. Вернулся назад и присел на скамейку.

— У тебя все в порядке, папа?

— Разумеется.

— Ты уверен?

— Разумеется.

— Папа…

— Разумеется.

Эндрюс замолчал. Он смотрел на отца, который не слышал его вопросов — явно обдумывал что-то свое.

Они молчали некоторое время — сын не привык вторгаться в мысли отца, если он этого не хотел. Сегодня же это его почему-то беспокоило.

— Папа, — опять обратился он к отцу, — ты чем-то сильно обеспокоен?

Отец как бы очнулся от своих мыслей, взглянул на сына и тяжело вздохнул.

— Что ты сказал?

— Я беспокоюсь, папа, что тебе нездоровится, — тихо сказал он.

— Почему?

— Трудно сказать.

— Ну что ты, сын, — уже немножко с вызовом сказал Блэкфорд-старший, — говорить ты всегда умел, даже разумно и красиво.

— Ты рассердился, отец?

— Нет, прости.

В это время они оба, занятые этой тревогой, которая была только где-то внутри их, а не высказана словами, не заметили, что подошла сиделка и держала в руках поднос с кофе, накрытый салфеткой.

— Позвольте, господа, — вежливо сказала она, пытаясь одной рукой поставить столик удобнее.

Блэкфорд-старший посмотрел на женщину безучастно и вяло, как на привычный антураж его жизни. Потом он увидел руки сына, которые старались помочь сиделке так старательно и поспешно, что старый Блэкфорд очнулся окончательно. За свою долгую жизнь он не привык сильно чему-нибудь удивляться, а сына своего знал хорошо и давно привык к его снобизму, лени, вялости и бесплодию, как творческому, так и физическому. Теперь эти руки были живыми и трепетными, взволнованными и хотели для кого-то быть полезными. Это его потрясло.

Поднос с кофе уже стоял на столике, женщина разливала дымящийся кофе в чашки.

— Прошу вас, сэр, — она протянула несмело чашечку старшему Блэкфорду.

— Приятного аппетита, сэр, — сказала она, ставя чашку перед Эндрюсом.

— Благодарю, — буркнул отец.

— Я вам очень признателен, мадам, — сказал Эндрюс и посмотрел на женщину, пытаясь поймать ее зеленый взгляд, но она смотрела на столик.

— Простите, — сказала она, повернулась и быстро пошла по аллее к зданию больницы.

Мужчины молча наслаждались ароматным напитком. Отец поставил чашечку на стол и повернулся к сыну.

— Скажи, Эндрюс, — сказал он тихо, но продолжать почему-то не стал.

— Что, папа?

— Да, так.

— Что так?

— Не знаю, как тебя лучше спросить? — немного смущенно сказал отец и потянулся опять за чашечкой кофе.

— Ты раньше не выбирал выражения, папа, — Эндрюс решительно поставил чашечку на стол и посмотрел на отца.

— То было раньше.

— А что теперь?

— Теперь все изменилось, сын.

Эндрюс Блэкфорд не любил перемен, особенно тех, которые могли взволновать его отца. Он решил не торопить события и протянул руку за чашечкой кофе.

Блэкфорд старший налил себе еще из кофейника горячего напитка и предложил сделать то же самое сыну. Эндрюс не отказался.

— Благодарю, папа.

— Не стоит благодарности, сын.

Обменявшись любезностями, они продолжали наслаждаться напитком, но общество друг друга их уже начинало тяготить, и это было заметно.

Заложив ногу на ногу и от этого даже помолодев, Блэкфорд-отец посмотрел на кофейник. Но кофе еще налить, видимо, передумал, а только поставил чашечку на стол.

— Эндрюс, я хочу тебя спросить.

— О чем, папа?

— О Стэфани Харпер.

— О ней?

— Да.

— Почему, папа?

— Так, мне хотелось знать.

— Что?

— Видишь ли, сынок… — Блэкфорд-старший опять замялся.

Эндрюс Блэкфорд приготовился к неприятностям; отец часто его чем-нибудь тревожил.

— Слушаю, отец.

— Я хотел бы знать, она так ни разу не приходила тебя проведать? Не звонила?

— Нет. А тебе?

— Нет.

— И ты ее ни разу не видел, папа?

— Нет.

— Ни в обществе, ни в клубе?

— Ни в ресторане, — раздраженно добавил или закончил список отец.

— Куда же она подевалась?

— Никто не знает, сын.

— Исчезла?

— Похоже.

— Что ж — это в ее характере.

— Да, сын. Она умеет исчезать и возвращаться победительницей.

— Очевидно, где-нибудь опять делает деньги.

Отец грустно улыбнулся и посмотрел на сына.

— Она это умеет, как никто другой, — сказал отец и вздохнул.

— Я не оправдал твои надежды, папа. А теперь вот еще и инвалид.

— Это, конечно, очень грустно, сын, но что поделаешь. Ты поправляйся.

Блэкфорд-старший смотрел на сына, ощупывая карман, где лежал портсигар, но не достал его, а убрал руку на колени. Эндрюс вопросительно смотрел на отца.

— А почему ты спросил о ней. Ты ею никогда не интересовался, мне казалось?

Отец достал портсигар из кармана и вертел его в руках.

— Знаешь, сын, это была единственная женщина из твоего окружения, достойная моего внимания. Я молил Бога…

— О чем?

— Что она станет моей невесткой.

— Да?

— Именно.

— Почему она?

— Ты не понимаешь, сын?

— Не совсем.

— Не стоит тогда и говорить.

— И все же, папа, скажи.

— Но я сделаю тебе больно.

— Потерплю — терпел не раз. Я знаю у меня было столько интересных, богатых, молоденьких поклонниц, на которых я мог жениться, если поднимусь, то еще и сейчас могу быть интересной партией, а тебя интересовала только эта женщина. Почему?

— А ты не понимаешь?

— Нет.

— Тогда не надо и говорить.

— И все же, папа, скажи.

Блэкфорд-отец все же достал сигарету из портсигара и собрался прикурить. Зажигалка лежала на столе, и Эндрюс поспешливо дал отцу прикурить.

Глубоко и с наслаждением затянувшись сигаретным дымом, отец молчал.

Эндрюс вертел в руках золотую, хорошей ювелирной работы зажигалку. Щелкнул и посмотрел на синее красивое пламя. Выключил и положил ее на стол.

— Пришли мне моих сигарет, папа. У меня кончились, а другие я курить не могу. Я передавал тебе мою просьбу.

— Разумеется. Я уже распорядился. Тебе разве не передали? — отец с удивлением пожал плечами.

— Нет, пока.

— Прости.

— За что, папа?

— Что я волную лишний раз тебя, сын.

Эндрюс Блэкфорд, уже в который раз за сегодняшнюю встречу с отцом с удивлением посмотрел на него.

— Ты несколько недель не давал о себе знать, отец: был сильно занят?

— Не совсем, — между двумя сигаретными затяжками ответил отец.

— Куда-нибудь уезжал?

— Нет.

— Можно я закурю твою сигарету?

— Разумеется, прошу, — протянул он портсигар сыну.

— Благодарю, — сказал Эндрюс, доставая длинную сигарету и рассматривая золотой ободок вокруг фильтра.

— А я думал, ты уже не будешь курить, столько месяцев не курил, — сказал отец, чтобы поддержать разговор.

— После операции не курил, а потом опять захотелось.

Эндрюс прикурил от отцовской зажигалки, затянулся дымом и прислушался к своим ощущениям.

— Я думал, что ты что-нибудь знаешь о Стэфани Харпер, — вдруг сказал отец, — несмотря на то, что случилось.

— А почему она тебя интересует?

— Есть причина, сын.

— Как только выйду из больницы, поднимусь на ноги, она мне за все заплатит, — неуверенно сказал Эндрюс.

— Не думаю.

— Почему?

— За что она должна платить?

— Но ты же знаешь, что со мной случилось, папа. Это нельзя так оставить!

Блэкфорд-старший встал и пошел вокруг коляски сына, чтобы выбросить окурок. Он прошелся с удовольствием и остановился напротив сына.

— И что же ты намерен делать?

— Я подам на нее в суд!

— Куда?

— В суд!

— И что?

— Как что? Она мне за все заплатит!

— За что?

— Компенсацию за лечение, потом…

— Что потом?

Эндрюс Блэкфорд замолчал, тяжело дыша, как после сильного напряжения или быстрого бега.

Отец отошел от него и присел опять на скамейку, положил ногу на ногу и посмотрел вдаль.

— Я надеялся на другое, — сказал он тихо.

— На что, папа?

Отец молчал. Его неподвижность сфинкса опять встревожила Эндрюса. Он всматривался в бледно-серое лицо отца, и тревога подступала к нему, как темная туча.

— Я думал, что она соблазниться красивым мужчиной, каким ты был. Но этого не произошло, к сожалению.

— Может, к счастью, папа?

— Нет, к сожалению.

— Ты о ней сожалеешь, папа?

— Да!

— Даже после того, что произошло?

— Да!

— И не питаешь к ней ненависти?

— Чего?

— Но ты не понимаешь, что это она…

— Не надо, сынок, никому говорить об этом. И так уже много людей знают об этом. Джентльмену должно быть не очень приятно, что женщина спустила его с лестницы.

— Ты ее оправдываешь?

— Нет, конечно. Но когда женщина доведена до такого состояния, что вышвыривает из ресторана мужчину, который ее туда пригласил — на это могут быть особые причины, — сказал Блэкфорд-отец и с сожалением посмотрел на сына.

— Я тебя не понимаю, отец.

— А что тут понимать?

— Как что? Разве это женщина?

— А разве нет?

— Ты мало ее знаешь.

— К сожалению, — как будто сам себе сказал Блэкфорд-старший.

— Почему, к сожалению, отец? Я сожалею, что познакомился с ней и уделял ей столько внимания.

— Да, сын, эта женщина не для таких как ты. А мне в свое время такая не встретилась. Вот об этом я и сожалею. Я надеялся, что ей понадобиться просто красивый и элегантный мужчина, она делала уже такие ошибки.

— И что?

— Она стала бы моей невесткой.

Эндрюс задвигался в своем инвалидском кресле-каталке и с возмущением сказал отцу:

— Ты ее не знаешь, папа. Зачем она нам?

— Нам с тобой как раз и была нужна такая женщина. Это ты ее не знал.

Отец тоже с сожалением посмотрел на сына.

— Для чего?

— Тебе этого не понять, к сожалению.

— Видишь ли, папа, я бы не смог…

— Именно, не смог завоевать и удержать такую женщину. Ты знаешь, где я был три недели? — Вдруг спросил он, тяжело вставая и с усилием выпрямляясь.

— Я тебя спрашивал об этом, папа.

— Я лежал в кардиологии профессора Кацнельсона, — сказал он и приложил левую руку к лацкану своего элегантного светлого костюма.

— Ты уже несколько раз лечился у него, папа, на протяжении последних десяти лет. Он тебе всегда хорошо помогал. Ты выходил от него бодрым и здоровым и на этот раз… — как-то слишком скороговоркой заговорил Эндрюс, сжав руки в кулаки и всматриваясь в лицо отца.

Блэкфорд-старший прошелся немного по аллее и вернулся обратно. Опять остановился напротив сына и сверху вниз посмотрел на него.

— На этот раз он меня не обнадежил.

— Что-о?

— Не пугайся, сын. Я вот еще стою перед тобой, и голова моя работает хорошо. Надо побыстрее решить некоторые наши с тобой проблемы, в общем, они уже только твои.

— Не пугай меня, папа, — руки Эндрюса разжались и стали вялыми на подлокотниках кресла.

— Я тебя не пугаю, сын. Но мне много лет, и это все естественно, — он опять присел на скамейку. — Я думал, если Стэфани Харпер придет в нашу семью, то деньги нашей семьи не пропадут, а буду приумножены и сохранятся еще на несколько поколений, а так… — он махнул рукой и опять потрогал то место, где, очевидно, чувствовал боли.

Эндрюс удрученно молчал, опустив голову. «Так вот, что случилось с моим отцом», — думал он, и глаза его стали сильно покалывать, как будто в них попала мыльная вода.

— Я подам на нее в суд, — пробормотал он.

— Что ты сказал?

— Я так.

— Какой суд?

— Я про Стэфани Фархшем, отец. Я так этого не оставлю. Она мне…

— Не надо судов сын. Я тебе этого не советую.

— Простить ей?

— Ты никогда не слушал моих советов, но это может и не только твоя беда. А теперь мне пора уходить, сын. — Он встал, обтянул и без того ровно, гладко сидящий легкий пиджак и посмотрел на сына долгим прощальным взглядом.

— Ты спешишь?

— Я и так у тебя задержался.

— Спасибо, что пришел. Я тронут, как никогда. Но ты меня напугал, отец.

— Я этого не хотел, — Блэкфорд-старший наклонился над столом и взял свою зажигалку. — Я расплатился с клиникой и хочу спросить тебя.

— Что, папа?

Лицо Блэкфорда-младшего было бледным и усталым, как после тяжелого рабочего дня в офисе.

— Когда за тобой прислать машину?

— Машину?

— Да.

— Зачем?

— Как, зачем?

— Но мне здесь не нужна машина, я обхожусь коляской, как видишь.

Эндрюс почти с испугом смотрел снизу вверх на отца, сжимая подлокотники своего кресла-коляски.

Отец, уже почти повернувшись уходить, оглянулся на сына:

— Разве я тебе не сказал?

— Что?

— Я рассчитался по счетам клиники и забираю тебя домой, когда ты пожелаешь.

— Домой?

— Да. А в чем дело?

— А лечение, массаж?

— Но, Эндрюс, это можно делать и дома. Потом ты давно хотел домой. Не понимаю, — старик стал приближаться опять к креслу сына.

— Ты знаешь, папа… — замялся Эндрюс, смутившись, ибо перед ним вновь вспыхнули зеленые глаза его сиделки.

— Не понимаю, тебя сын. Ты плохо себя чувствуешь?

— Но…

— Тебе стало хуже? Я спрошу у доктора.

— Не надо, — быстро сказал Эндрюс и стал теребить край пледа, который прикрывал его ноги.

— Ты думаешь дома не будет за тобой должного ухода, или есть еще причины? — допрашивал его отец, наклонившись над коляской.

— А куда ты так спешишь, папа? Может мы поговорили бы еще немного.

Блэкфорд-старший выпрямился.

— Не могу. Я сегодня уезжаю.

— Куда?

— В санаторий.

— В санаторий?

— Да. Мой доктор считает, что это необходимо сделать и срочно. — Он отошел от коляски и продолжал рассматривать поникшего, с опущенными плечами сына.

— Ты уезжаешь надолго?

— Не знаю — это решит медицина. Мое состояние им не нравится. Мне тоже. Так какие еще проблемы? — Нетерпеливо спросил он.

— А ты не рассердишься?

— Что за ребячество! Ты забываешь, сколько тебе лет, а пора бы помнить.

Эндрюс с испугом посмотрел на отца, но желание получить необходимую игрушку у этого старого мальчика было сильнее страха перед отцом.

— Я хочу, чтобы у меня была сиделка.

— Что за страдания! У тебя есть дома горничная и прочие слуги. Я тебя не понимаю.

Блэкфорд-старший отошел немного по аллее к воротам, потом вернулся и остановился, не подходя слишком близко и проявляя нетерпение.

— Я хочу, чтобы ты нанял для меня сиделку, которая обслуживала меня здесь, — выпалил Эндрюс, готовый врасти в свое кресло и спрятаться там с головой.

— Ах, вот в чем дело! Ты уже дошел до такого?

— Так получилось, папа.

— А где же всем известный непревзойденный снобизм и достоинство? Да, ты изменился, сын. У тебя были принципы в этом, а теперь?

— Не надо, папа. Я согласен — мне много лет, я ничего не стою как деловой человек, но я встречал много женщин хороших, красивых, богатых и разных, но мне никогда не было с ними спокойно, радостно и уверенно. Ты это можешь понять?

— Да-а!

Блэкфорд старший положил руку на сердце, помассажировал легонько это место и улыбнулся.

— Не надо смеяться, папа. Ты всегда убивал меня своими насмешками. Ты не представляешь, как это больно, как унижает и парализует остатки воли.

Отец глубоко вдохнул, задержал дыхание и кивнул головой в знак согласия, а сказал совсем другое:

— Пока, сын, я пошел! — и зашагал по аллее.

Эндрюс Блэкфорд смотрел ему вслед со смешанным чувством жалости и обиды. Так было всегда: проси не проси, а как он поступит, ты никогда не знаешь, но сегодня он был так добр и внимателен, хотя и ранил его много раз. Он сидел так неизвестно сколько времени — не привык сам следить даже за этим: все делала сиделка. Наверное он даже задремал.

Услышал, что кто-то очень поспешно идет, почти бежит к нему по аллее.

Подняв глаза, он увидел, что к нему спешит его сиделка в радостном возбуждении. Запыхавшись, она остановилась напротив него. Глаза ее сверкали, как два огромных изумруда, и она не в силах была вымолвить ни слова.

— Садитесь, мадам, — вежливо предложил Эндрюс.

— Сэр, ваш отец…

— Что мой отец?

— Он сказал…

— Что он сказал?!

— Он предложил…

— Что, я спрашиваю?!

— Успокойтесь, сэр. Ваш отец предложил мне работать у вас сиделкой дома.

— А вы?

— Что, я?

— Вы согласились?

— Конечно. Он назначил плату в два раза больше чем здесь в больнице.

Радость заставила Эндрюса выпрямиться в коляске, от чего даже помолодело его лицо.

— Вы согласились только из-за оплаты? — уже весело спросил он и посмотрел на сиделку по-хозяйски.

— Не только, — серьезно ответила она.

— А почему еще? — с надеждой спросил Эндрюс, предвкушая нечто приятное.

— Он обещал распорядиться насчет учебы моего сына в хорошем лицее и оплатить расходы на учебу. — Женщина не спускала своих серо-зеленых глаз с Эндрюса, желая сдерживать свою радость, управлять своими чувствами.

— Сына? — только и сумел произнести он это короткое и такое значимое слово.

— Да, моего сына.

— У вас есть сын?

— Да.

— Сколько ему лет?

— Двенадцать.

— Уже большой мальчик.

— Он уже ростом такой, как я. И все говорят, что это мой портрет в улучшенном варианте… — она говорила, говорила, радостно возбужденная, а Эндрюс смотрел на нее и думал об отце, и о ней, и о неизвестном мальчике, и о том, какие перемены вдруг в его жизни нечаянно произошли. Опомнившись, он дождался паузы и спросил:

— О чем спрашивал вас мой отец, Маргарет?

— О, сэр, о многом. Но удивительно, как только узнал, что у меня есть сын, стал спрашивать только о нем, даже фотографию посмотрел и сказал: «Я о нем хорошо позабочусь. Он должен вырасти образованным, воспитанным человеком». Он у вас удивительный человек.

— Не надо, Маргарет, я знаю своего отца — он удивлял в жизни многих людей, а меня всю жизнь.

— Ваш отец, сэр…

— Я же сказал, не надо о моем отце. Поговорим…

— Да, да, я и забыла, машина придет за нами через час и я должна все подготовить и оформить к отъезду.

Она подхватилась, энергично поправила плед на ногах у Эндрюса Блэкфорда и вывезла коляску на аллею.

— Вы мой ангел-хранитель, — нежно сказал он, и коляска удалилась в сторону здания больницы.

Глава 11

Скромная машина остановилась около входа в гостиницу под названием «Олимпия». Никто бы не поверил, что еще полгода назад она называлась «Свинья и дудка». Здание было отремонтировано, почищено, покрашено. Вокруг пострижены газоны, и в три яруса полыхали цветами клумбы. Цветы были роскошны по расцветке, форме и удивительно сочетались по цвету. Чувствовалось, что садовник знал и любил свое дело.

Из машины вышли Джон Фархшем и Патриция Смат. Они осмотрелись вокруг и направились к входу в гостиницу.

— Вот это то, что нам надо. Здесь мы прекрасно проведем воскресенье, дорогая Полли.

— Да, дорогой, и река рядом. Ты будешь заниматься греблей. Тебе так идет этот новый костюм гребца.

Голос Полли Смат заливался и маслился от удовольствия.

Они зашли в гостиницу.

Бывшая старая и грязная кофейня превратилась в фешенебельный холл роскошной гостиницы.

Остолбенев, Джон Фархшем осматривался по сторонам. Вид роскошного холла удивил его еще больше, чем ухоженный внешний вид. Он, потрясенный, рассматривал легкие чайные столики, покрытые скатертями из тончайшего льна. На столиках стояли живые цветы в красивых вазах. Сверкала дорогая сервизная посуда со знаком ресторана. Восточные ковры устилали сверкающий паркет. Стулья возле столиков были изящны, удобны и красивы. В конце холла у окна стояли три кресла, которые вместе с диваном окружали полукольцом мраморный камин. На каминной полке стояли огромные часы, сверкая лаком деревянной отделки и позолотой маятника и циферблата.

У противоположной стены стоит полукруглый диван на три человека с мягкими подушками. Рядом стол, на нем всевозможные журналы и газеты. Нет старого полубуфета, а вместо него стоит элегантное двухместное бюро, разделенное перегородкой и освещенное электрическими лампами под изящными абажурами.

Стены заново оклеены красивой расцветки шпалерами.

Окна украшает голубая дымка дедерона или чего-то еще.

— Вот это да! — Воскликнул Джон и проследовал прямо к дивану с подушками.

Патриция Смат посеменила следом, не снимая с руки довольно большую сумку.

Джон Фархшем сразу повалился на диван, а Патриция уселась на кресло и достала вязанье. Сидеть напротив Фархшема и вертеть спицами — было ее любимым занятием. Что-то ярко-розовое и пушистое заклубилось у нее на коленях.

Вторая половина погожего летнего воскресного дня в этой уютной, чистой, ухоженной гостинице обещала быть блаженным днем, проведенным за городом.

Джон Фархшем посмотрел на столик с журналами и газетами. Патриция подхватилась, роняя клубок с нитками, и принесла ему несколько журналов на спортивную тему.

— Благодарю, дорогая.

— Не за что, милый.

Патриция вновь уселась и мягко устроилась с вязаньем в удобном кресле.

— Знаешь, Полли, здесь так прекрасно!

— Да, дорогой, здесь просто красота.

Фархшем развернул журнал, полистал, но читать не собирался, а опять посмотрел на Патрицию.

— Провести конец недели на реке — что может быть лучше? Ты согласна, дорогая?

— Конечно, милый.

— Утром погребешь, чтобы размяться и нагулять аппетит, потом хорошенько позавтракал и лоботрясничай сколько влезет.

— Конечно, милый.

— Чего еще в жизни надо?

— Ты так прекрасно гребешь, милый.

— Тебе нравится, дорогая?

— Люблю, когда ты сидишь на веслах, Джонни! И когда шестом орудуешь тоже.

Фархшем, положив журнал рядом с собой на диван, смотрел, как Патриция орудует спицами. Созерцание вязания, всего его процесса — было одним из его любимых занятий.

— Шест не так интересен.

— Ты такой красивый, когда стоишь в лодке. Глаз невозможно отвести.

— Самое лучшее на реке — это ее покой.

— И мне нравится река.

— Ты тоже очень спокойная: я никогда не боюсь, что ты ни с того ни с сего поднимешь скандал.

— Ну что ты, милый, не бойся.

— И река такая же тихая.

— Как я?

— Да, дорогая.

— А ты такой добрый.

— Не знаю, что меня больше успокаивает — ты или река.

— Успокойся, дорогой.

— А дома мне кажется, что я три раза на дню перебираюсь через Ниагарский водопад.

— Успокойся, дорогой.

— Сейчас я спокоен.

— Вот и хорошо. Не думай о том доме. Твой не там, а здесь, где я.

Фархшем с обожанием, как теленок, смотрит на Патрицию, на розовое облако у нее на коленях.

— Ты, как всегда, права, дорогая: дом и должен быть таким, хотя здесь всего-навсего отель.

— Ну и что? Да разве на свете бывает что-нибудь лучше отеля? А тем более хорошего отеля?

— Да?!

— Да, милый, да. Здесь отдыхаешь от всех домашних забот: никаких осложнений с кухней, с прислугой, никаких налогов и платежей.

— Да, кроме…

— Ну, уплатил и все.

— И все, дорогая.

Фархшем опять потянулся к журналу, раскрыл сразу на середине и стал смотреть.

— Мне нигде не бывает так спокойно, как в гостинице.

— Да, дорогая.

— Впрочем, для мужчин это наверное не так?

Услышав легкие шаги, Патриция и Джон Фархшем повернули головы и увидели молодого человека, который нес книгу регистрации. Он положил ее на газетно-журнальный столик и подобострастно стал приближаться к приезжим постояльцам. Он остановился между Патрицией и Джоном Фархшемом и вежливо поздоровался:

— Добрый день, сэр! Добрый день, госпожа! Надеюсь, вам у нас понравилось?

— Благодарю вас, да. Но меня интересует один вопрос? — Джон с любопытством смотрел на элегантного управляющего гостиницей, который с милым подобострастием стоял перед ними.

— Слушаю вас, сэр.

— Что вы сделали с бывшей гостиницей?

— Что вы имеете в виду, сэр? — весело спросил управляющий и улыбнулся.

— Год тому назад, когда я был здесь, тут стоял обыкновенный трактир под вывеской «Свинья и дудка».

— Так было до самого последнего времени, сэр.

— Так что же произошло, уважаемый? — Джон Фархшем отодвинул журналы в сторону и приготовился слушать.

Патриция стала медленнее вертеть спицами, но головы не подняла от вязанья.

— Мой отец держал «Свинью и дудку» несколько десятков лет, получив его в наследство от своего отца, — охотно стал рассказывать молодой управляющий.

— Так вы хозяин этого всего? — заинтересованно спросила Патриция.

— Теперь нет.

— Почему?

— Но я расскажу все по порядку, если вас это интересует, сэр?

Было видно, что ему и самому хочется рассказать, что же произошло со «Свиньей и дудкой», и каким образом она превратилась в «Олимпию».

— Мои родители очень гордились своей гостиницей, рестораном и всем рассказывали, что стоит она уже не первую сотню лет и что в ней даже останавливался кардинал, имя которого стерлось из памяти, переходя из поколения в поколение, как обветшала и сама гостиница.

— Это я видел.

— Да, мы были здесь раньше.

Управляющий посмотрел на обоих поочередно и обратился опять к Фархшему:

— Уверяю вас, мои предки очень гордились своей гостиницей и кофейней.

— Мы и это заметили, — кивнул в знак согласия Джон Фархшем.

— Но как люди необразованные, — продолжал управляющий, — они погубили гостиницу, всячески стараясь улучшить ее и выбрасывая поэтому по-настоящему старинную утварь и заменяя на новую, но дешевую и грубую, без вкуса и умения. В последнее ваше посещение гостиница была при последнем издыхании.

— Мы это видели, правда, Полли?

— Да, милый.

— Мне было стыдно за нее.

Фархшем хотел что-то сказать, но только подвинулся ближе на край удобного дивана.

Патриция подняла глаза от вязанья и внимательно посмотрела на управляющего.

— Стыдиться бедности грешно, — назидательно сказала она и опустила глаза к вязанью.

— Но, мадам… — хотел возразить управляющий, но в это время Фархшем опять обратился к нему:

— Ну, сейчас-то она у вас первоклассная — это видно еще со двора.

— Но это не моя заслуга, сэр.

— А чья же? Ваших родителей?

— Что вы?!

— Рассказывайте, — поторопил его Фархшем.

— Я должен вам сказать, что я не хозяин гостиницы. — Он на мгновение замолчал, чтобы перевести дух, а гости оба посмотрели опять на него вопросительно.

— Так кто же вы теперь? — спросил Фархшем.

— Гостиница уже не ваша? — полюбопытствовала и Патриция Смат.

— Да, не моя — я только управляющий.

— Любопытно.

— Да, да.

— На мой взгляд, это куда романтичнее, чем старая басня о кардинале, который переночевал здесь или даже просто останавливался на пару часов.

Управляющий, видя, что заинтриговал своих гостей, решил быть вежливым и удалиться, а может ему очень хотелось, чтобы его попросили рассказать историю заново родившейся гостиницы и ресторана. Он вежливо поклонился в сторону Патриции Смат, потом Джона Фархшема и сделал шаг к выходу из холла.

— Не буду вам надоедать и мешать вам отдыхать своей болтовней. Не угодно ли вам еще чего-нибудь для полного вашего удобства, уважаемые господа?

Патриция свернула вязание, повернулась к управляющему всем корпусом и елейным своим голосом попросила:

— Мне хотелось бы узнать…

— Что, мадам? — управляющий согнулся в вежливом поклоне в сторону Патриции.

— Что же произошло с вашей престарелой «Свиньёй», и как она переродилась в «Олимпию»?

— К вашим услугам, мадам.

— Если вы, конечно, располагаете временем, уважаемый, — решила тоже быть вежливой Патриция.

— А это будет вам интересно? — сделал поклон в сторону Фархшема управляющий, — сэр?

— Давайте, валяйте, старина, — махнул рукой Джон Фархшем и приготовился слушать.

Управляющий подошел чуть ближе к дивану и вновь радостно улыбнулся — было видно, что рассказывать эту чудесную историю ему самому интересно, и что это для него самого еще как сон, в который он уже поверил.

— Так вот, в один прекрасный день к нам явилась наниматься в посудомойки какая-то немного странная женщина.

— В посудомойки?

— Именно — в посудомойки. Нам работницы были не нужны, но у моего бедного отца не хватило духу выставить ее за дверь, и он согласился взять ее на пробу на день-другой.

Управляющий сделал коротенькую паузу, чтобы набрать в легкие воздуху, но Патриция его поторопила:

— И что же эта женщина?

— Валяй дальше, милок! — Фархшему тоже не терпелось — он однажды тоже был бизнесменом.

— Она приступила к работе. Вымыла две тарелки, а разбила десяток. Моя старушка-мама была потрясена — она очень дорожила своей посудой.

— Так что же?

— Мама, бедняжка, и не подозревала, — продолжал управляющий уже немного с сентиментальной грустинкой в голосе, — что посуда у нее дешевая, старомодная и уродливая. Уродливая вещь от старости не станет лучше. Не так ли, господа?

— Разумеется, — ответил один Фархшем.

— Продолжайте, — поторопила Патриция Смат.

— Мама сказала, что раз посудомойка разбила посуду, то ей надо уплатить: пусть остается на месяц, а там стоимость посуды вычтут из ее жалованья.

— И она мыла посуду месяц? — Патриция Смат уже совершенно забыла о своем вязании.

— И не подумала. Она тут же отправилась в город или еще куда-то и привезла несколько ящиков посуды; мать, как увидела, — разразилась горючими слезами: говорит, что мы навеки опозорим себя, если станем подавать гостям в такой старомодной посуде, ибо в такой посуде, якобы, подавали гостям еще сто лет назад, а теперь — это позор!

— И что?

— Ее выгнали тут же?

Решительные меры предположила, конечно, Патриция Смат. Она сопереживала старикам.

— Нет.

— Почему?

— Потому что на другой же день одна американка, которая путешествуя, случайно забрела в нашу гостиницу — приплыла на лодке с целой компанией — купила эту посуду прямо со стола и уплатила в пять раз больше. Она благодарила моих родителей, что они сохранили такой ценный фарфор, и в своей Америке она будет ее показывать на выставке. Кроме денег, родители получили американские подарки, но обед, поданный мамой, гости есть не стали, а уплыли на своей лодке дальше.

— Интересно, — растягивая это слово, сказал Джон Фархшем и, заложив ногу за ногу, приготовился слушать дальше.

— Да, милый, — сказала Патриция — она всегда реагировала на любое его замечание. — Продолжайте, — потребовала она от управляющего. — Что же сделали ваши родители дальше с этой женщиной?

— А что можно было с ней сделать? — управляющий обратился с интригующим вопросом к сидящей паре.

— Не знаю, — признался Фархшем.

— Говорите, рассказывайте, что сделали ваши родители — это важно, — не стала говорить своего мнения Патриция Смат и предложила управляющему говорить самому.

Управляющий, видя, что заинтриговал эту пару, продолжал с грустной радостью:

— После этого моя бедная матушка не смела даже пикнуть, чтобы возразить в чем-нибудь посудомойке. А та взяла дело в свои руки, да так, как нам, мне и родителям, никогда бы не суметь. Это было очень жестоко по отношению к моим родителям и даже ко мне, но она всегда была права — этого у нее не отнимешь, и тут ничего не поделаешь. Ни мои родители, ни я, не получив должного образования для ведения гостиничного дела, не умели так вести хозяйство.

— Почему вы говорите, что она поступала жестоко по отношению к вашим родителям? Разве достать для ресторана хорошую посуду и на этом заработать — это жестоко? Не понимаю вас, уважаемый.

Патриция высказала свое мнение и взглянула на Джона Фархшема с видом победительницы.

— Да, дорогая, — быстренько подтвердил он и опять обратился к управляющему: — Продолжайте вашу историю, уважаемый, нас это заинтересовало.

— Очень приятно, господа. Если вас интересует, то я расскажу с удовольствием. Дело, конечно, не в посуде, как вы понимаете.

— А в чем еще? — не унималась Патриция.

— Посуда — это пустяк, легкий и мило-приятный эпизод для начала. Старая посуда давно заслуживала того, чтобы ее перебили и выбросили в мусорный ящик, что и сделала наша новая работница. Главное не в этих толстенных тарелках, что отбивали у гостей аппетит. — Управляющий вздохнул, радостное возбуждение сошло с его лица — что-то тревожило его, и говорить ему стало труднее, и голос его стал тише.

— Что она сделала дальше? — Патриция, вся подавшись в сторону управляющего, не сводила с него глаз.

— Продолжайте, — опять попросил Фархшем.

— А дело в том, что «Свинья и дудка» была единственным пристанищем у моих родителей. Они уже сделали все, что могли в этой жизни, их время прошло, а к новому они не могли приспособиться, как большинство старых людей, такова жизнь. Без гостиницы им оставалось одно: неделю-другую побродить по улицам под ногами у спешащей вечно молодежи и… — управляющий тяжело вздохнул и посмотрел куда-то в даль, где клубилась дымка окна.

— И что?

— Да, и что?

— И отправиться в дом престарелых на государственное содержание.

— Почему в этот дом? — Патриция содрогнулась всем телом — это не приходило ей в голову и, видимо, она этого страшилась, как все малоимущие люди.

— Денег у нас не было. Гостиница давно не могла рассчитаться с долгами.

— Боже милосердный, и вы позволили? — Патриция всплеснула руками.

Фархшем молчал, но слушал напряженно с неослабевающим вниманием.

— А что было делать? Оставаться им здесь было еще хуже, чем в том доме, — управляющий явно страдал уже, рассказывая о своих родителях.

— Вы думаете, здесь им было бы хуже?

— Вам так показалось?

— Не показалось — я это видел. У нас был бар, который мои родители обслуживали сами; мама всегда с незапамятных времен работала в нем, прифрантившись, как ей казалось: бедная моя мама, она даже не подозревала, что мир не только повзрослел со дня ее свадьбы, а и больше чем на полвека постарел.

— Бедняжки, — вздохнула Патриция.

— Слушаю вас, — кивнул головою Фархшем.

— Так вот — эта посудомойка раскрыла моим родителям глаза на самих себя. Это их совершенно убило, потому что они поняли, что она была права, этого не могли отрицать даже мои бедные старики. Старику пришлось сдаться: он жил только на закладную с маленького клочка земли, что был у нас, и совсем зашел в тупик с уплатой процентов.

— А вы? — спросила Патриция.

— Что я? — удивился управляющий.

— Вы не могли им помочь?

— Чем?

— Не знаю, но вы молоды и понимали больше их, — не сдавалась Патриция.

Управляющий тяжело вздохнул и посмотрел на Патрицию пустыми задумчивыми глазами — было видно, что отвечать ему не так просто.

— Продолжайте, уважаемый, — поторопил его опять Джон Фархшем.

— Видите ли — я сын своих родителей, и поступать с ними жестоко у меня не было сил. Да и… — он опять умолк, задумавшись.

— Что и…?

— Да и не только это. У меня нет такого коммерческого мышления, как у новой нашей работницы. Она полностью расплатилась по закладной, и мы окончательно и бесповоротно попали ей в руки. В один прекрасный день она заявила моим родителям: «Вам пора продать землю и отправиться на покой». Это было жестоко, но иного выхода не было.

— Ужасно! — опять всплеснула руками Патриция — клубок ниток упал и покатился на ковер, но она даже не обратила на него внимания.

— Ты права, дорогая, — подтвердил Джон Фархшем — он на минутку вышел из оцепенения.

— Что ужасно, мадам? — раздраженно спросил управляющий только у Патриции.

— Ужасно! — повторила Патриция. — Как она могла вот так взять и выбросить стариков на улицу?

— Да, — согласился управляющий. — Нам пришлось нелегко, но все было правильно.

— Пра-виль-но? — растянула с ужасом это слово Патриция Смат.

— Без сомнения, мадам. — Твердо ответил управляющий. Сентиментальности его как не бывало. — Продолжай мы хозяйничать сами, наше имущество все равно бы в один прекрасный день описали — это случилось бы рано или поздно. Дело есть дело: сантименты здесь ни при чем.

— Боже милостивый!

— Да мадам, милосердие — это дело Господне, а мы грешные люди. Кроме того, подумайте, сколько она сделала нам добра. Мать с отцом никогда бы не выручили за свою землю столько, сколько смогла взять и дать нам она.

— Она все вам отдала, что выручила за вашу землю? — вдруг по-хозяйски спросил Джон Фархшем.

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Как?

Управляющий поднял руку, успокаивая приезжих господ, которые стали проявлять такой живой интерес.

— Возьмите хотя бы меня, — не отвечая на вопросы, продолжал управляющий. — Я стеснялся своей гостиницы, но из сентиментальной любви к родителям все же держался за развалюху, которой была уже давно «Свинья и дудка». Я уже давно понимал, что это безнадежное дело, и я не смогу ничего улучшить или изменить.

— Да-а, — протянул Фархшем, сочувствуя управляющему и понимая его.

Патриция изменила позу, подняла свой клубок, уложила его у себя на коленях и сказала одно слово:

— Ясно.

— Теперь же наш отель делает честь всей округе: посетителей у нас хоть отбавляй. Кухня наша после замены всего персонала стала не только хорошей, но даже изысканной при небольших затратах. Я надеюсь, вы в этом убедитесь и будете довольны.

— Посмотрим.

— Оценим.

Управляющий посмотрел на эту пару и улыбнулся — он был уверен в том, что говорил, и сомнения новых постояльцев его не встревожили.

— Кроме того, — продолжал он, — теперь наш отель дает работу большему количеству людей, чем старая «Свинья и дудка» в свои лучшие времена. Получив у нас место, все им очень дорожат.

— А вы?

— Да, а вы, милейший?

— Что я?

— Вы довольны? — уточнила Патриция, испытующе глядя на управляющего.

— А вы в этом сомневаетесь? — вопросом на вопрос ответил управляющий и посмотрел на Патрицию вопросительно.

— Не знаю, — замялась она и опять уронила клубок, взглядом ища защиты у Фархшема.

— Трудно сказать однозначно, — промямлил тот и неловко пошевелился на уютном диване.

— Говорить тут нечего. Я, безусловно, доволен.

— Довольны?

— Да. Я управляющий с таким жалованьем и процентами, что о таком и мечтать не мог. Такое мне не могло присниться даже в лучших моих снах. Такое могла сделать только необыкновенная женщина.

— Значит, вас она не выставила, старина? — спросил для проформы Фархшем.

— Нет, сэр.

— Вы ей подошли или…

— Что, или? — насторожился управляющий.

— Или она вас пожалела? — уточнила Патриция, сматывая распустившуюся пряжу.

— Что такое жалость этой женщине неведомо. У нее практический ум бизнесмена без малейших сантиментов. И это правильно: я в этом убедился. О себе скажу, что я был достаточно умен, чтобы понять умом, а не сердцем ее правоту, потому что сам не сумел бы ничего предпринять. Ведь я уже несколько лет видел и понимал, что наша гостиница катится в бездну.

— А как вы восприняли ее действия, старина? — Фархшем встал, разминая спину.

Управляющий не думал останавливать свой рассказ, коль были такие заинтересованные слушатели.

— Я, впрочем, с самого начала поддержал ее. Я до такой степени верю в эту женщину, что прикажи она мне сегодня поджечь отель, я без малейшего колебания сделаю это.

— Она молода? — приступила с вопросами опять Патриция Смат.

— Что? — спросил управляющий, занятый только своими мыслями.

— Я спросила — она молода?

— Нет.

— Старуха?

— Ну что вы! Она прекрасна.

— Ого! — воскликнул Джон Фархшем, стоя у окна и, выпрямившись, массажируя поясницу.

— Прекрасна? В чем?

— Я должен вам сказать без прикрас, что способности у этой женщины необыкновенные. До чего бы она ни дотронулась — все превращается в золото.

— Как вы сказали? — приближаясь к управляющему, спросил Фархшем.

— У нее особая способность из всего делать деньги — это редчайший дар. Раньше стоило моему отцу сделать малейший перерасход, как банк тут же посылал ему предупреждение; теперь директор банка сам толкает ее на перерасход больших сумм — он чувствует себя несчастным, если у нее на счету остается малейшая сумма.

— Удивительно, — протянула Патриция, следя взглядом за продвижением по холлу Джона Фархшема.

— Да, мадам. Это удивительная женщина, сэр! — повернулся управляющий к Фархшему. — Еще вчера была посудомойкой, а сегодня уже владелица такого первоклассного отеля. Это особый дар, талант от Бога.

Патриция не любила, когда в присутствии ее Джонни хвалили другую женщину, а не ее саму. Она тихонько кашлянула, чтобы остановить управляющего, и спросила:

— А ваши старики довольны?

— Что вы сказали? — не дослышал управляющий и наклонился в сторону Патриции.

— Ваши родители счастливы?

— Вы о моих стариках?

— Именно.

Управляющий выпрямился и посмотрел в сторону Фархшема, который любовался букетом цветов на столике, казалось, он искал единомышленника. Не найдя его, он решил честно ответить:

— Пожалуй, нет!

— Почему же? — круто повернулся от столика и направился к управляющему Дон Фархшем.

— Для их возраста поворот оказался слишком крутым, — тихо сказал управляющий и легонько прислонился к креслу.

— Как они это пережили?

Теперь вопросы задавал только Джон Фархшем, и они стояли с управляющим друг напротив друга.

— Очень грустно, но отца хватил удар и, боюсь, он долго не протянет.

— А мать?

— Мама стала немного не в себе.

— Да-а?

Управляющий не хотел свернуть с оптимистической направленности своего рассказа. Правота его была очевидна, и он продолжал на высокой ноте:

— И все же так для них лучше. У них есть все удобства, которые им нужны, и они там досмотрены и накормлены, и я их навещаю, хотя… — он немного помолчал, потом заключил: — старость — это грустное зрелище.

Фархшем сочувственно посмотрел на управляющего и мечтательно сказал:

— Это очень трогательно, старина.

— Всех это трогает и удивляет.

— Меня особенно.

Патриция уже давно с тревогой наблюдала за Джоном Фархшемом — что-то тревожило ее в его поведении.

— Только не волнуйся, дорогой, — проворковала она, не поднимаясь с уютного кресла.

— Не надо, дорогая, — сказал он Патриции и опять обратился к управляющему: — Все это волнует меня гораздо больше, чем вы можете предположить, милейший.

— Почему? — управляющий недоуменно и внимательно смотрел на Фархшема.

— Видите ли, я ведь тоже знавал одну такую женщину, такого сорта, — тихо, как будто только управляющему, сказал Фархшем.

— Не может быть?!

— Это почему же?

— Она неповторима. Ее послал нам Бог!

— Джонни, только не волнуйся, милый!

— Хорошо, дорогая.

Фархшем уже устал от рассказа управляющего, который, увлекшись, готов был бесконечно восхвалять достоинства женщины, вытянувшей его из нищеты. Он резко переменил тему:

— Кстати, я послал своему другу телеграмму с приглашением провести с нами конец недели. Это мистер Джулиус Сэдверборг — адвокат.

— Слушаюсь, вас, сэр.

— Надеюсь, у вас найдется для него номер? — Фархшем вопросительно смотрел на управляющего, а Патриция опять стала разбираться со своей пряжей.

— Все будет в лучшем виде, сэр. Благодарю вас.

— У вас сейчас много гостей? — поинтересовалась Патриция Смат.

— Меньше, чем обычно, сударыня, — вежливо ответил ей управляющий и намерился обратиться к Фархшему, но Патриция решила еще удовлетворить свое любопытство:

— И кто же это?

— Здесь живет уже давно один египетский врач — он столуется у нас еще со времен моих родителей. Очень ученый человек, занимается наукой и лечит бедных. Он очень тихий: ни с кем не общается в отеле, не разговаривает. Незаметно приходит и уходит. Недавно поселился еще один джентльмен. Он инвалид. Решил пожить за городом. Ему очень нравится наш повар. Рядом с ним в номере живет его медсестра. Она ухаживает за ним и досматривает его. Ему рекомендовал врач пожить у нас. Они тоже постоянно столуются у нас, никуда не выезжая. Он не так давно выписался из больницы. Это постоянные наши постояльцы, которые живут у нас долго. Могут появиться и новые. А на день-два приезжает много людей, особенно в конце недели.

— Благодарю за информацию, уважаемый, — несколько церемонно сказала Патриция.

— Был рад ответить вам, сударыня.

— Что ж, придется с ними примириться, — сказал Фархшем и хотел пойти к выходу.

Но управляющий остановил его:

— Минуточку, сэр?

— Слушаю, старина.

— Прошу прощения за беспокойство, но я принес книгу регистрации.

— Ах, да!

— Прошу вас, зарегистрируйтесь в нашей книге и вашу даму зарегистрируйте тоже.

— Разумеется, разумеется, — поспешил к нему Фархшем.

— Будьте так любезны, сэр.

— Сейчас, сейчас.

— Вот книга, — управляющий взял книгу со столика и подал ее Фархшему вместе с ручкой изящной работы. — Прошу вас.

— Благодарю вас.

— Можете присесть вот к этому столику.

— Вы очень любезны.

Фархшем садится за столик, полистав книгу, медленно делает запись в ней и подает, не закрывая управляющему.

— Вот, пожалуйста.

Управляющий берет книгу, внимательно просматривает запись, а потом оторопело смотрит на Фархшема, широко раскрыв глаза и изгибаясь в поклоне.

— О, мистер Фархшем!?

— Я что-нибудь не так написал?

— Это такая большая честь для нас!

— Да?

— Вы не беспокойтесь, вы все правильно написали. Все в порядке!

— Не понимаю?

— Для нас такая честь!

— Милейший, объясни!

— У вас такая необычная, редкая фамилия — Фархшем. Вы, очевидно…

— Да, да, я чемпион по теннису и боксу и так далее, но я приехал…

Управляющий изгибался около Фархшема, а тот, довольный произведенным впечатлением, расслабленно улыбался.

— Я имею честь беседовать со знаменитым…

Но Фархшем, в порыве скромности, не дал ему договорить и, помахав рукою, как на стадионе, остановил его.

— Я прошу вас не упоминать моих спортивных заслуг. Я приехал отдыхать и не хочу слышать об этом.

Управляющий стал вдруг серьезным, захлопнул книгу регистрации и посмотрел в глаза Фархшему.

— Вполне понимаю вас, сэр.

— Вот и хорошо.

— Но…

— Что еще?

— Я никогда бы не заговорил на эту тему, если бы не одно обстоятельство, сэр.

— Что же это?

— Когда я увидел в книге регистрации: «Мистер и миссис Фархшем», меня это очень заинтересовало и даже взволновало, сэр.

— Взволновало?

— Да, сэр.

— Почему?

Управляющий сказал таким тоном и сделал такой жест, как будто выбросил на стол четыре туза:

— Владелица нашего отеля, та женщина, о которой я вам рассказывал, тоже миссис Фархшем.

Джон Фархшем завертелся на месте, как будто рядом с ним разорвалась граната и оглушила, и контузила его.

Управляющий отпрянул от него, ничего не понимая, и оглянулся на даму.

Патриция подхватилась, уронила клубок, хотела броситься к Фархшему, но запуталась в нитках и, встав на колени, стала доставать клубок из-под дивана.

— Что случилось, сэр? — первым прервал словом суматоху управляющий.

— Повторите! — крикнул Фархшем.

— Что, сэр?

— Повторите, фамилию!

— Чью?

— Вы что, не слышите?

— Простите, сэр!

— Фамилию этой женщины!

— Ах, да! Фархшем, сэр, как и ваша.

Управляющий, наконец, сообразил, где разорвалась бомба, и с удивлением наблюдал, как из-под дивана с клубком ниток вылезла Патриция Смат.

— Скорее прочь отсюда! Скорее! — кричал Джон Фархшем и подбежал к дивану, где возилась Патриция.

— Успокойся, Джонни, успокойся, — уговаривала его Патриция, засовывая нитки в сумку.

— Полли, собирай вещи! Быстро! — бегая от дивана к креслу, кричал Фархшем.

— Что случилось, сэр? — вставил слово управляющий. Он поворачивался, отыскивая причину в холле и ничего не понимая.

— Не спрашивайте!

— Но почему?!

— Мы не остановимся в отеле этой женщины. Быстро нам счет, и мы уезжаем! — Фархшем направился к двери.

— Не кипятись, милый!

— Я не кипячусь!

Управляющий, поняв наконец, в чем дело, холодно заметил, тоже направляясь к двери:

— Как вам будет угодно, сэр!

— Мне угодно уехать!

— Успокойся, милый! За свои деньги мы имеем право отдыхать, где нам захочется, — Патриция не собиралась уходить. Похоже, ей здесь понравилось.

— Хочу вам сказать, сэр, — управляющий остановился около Джона Фархшема, — что моей хозяйки сейчас нет в отеле, и я сегодня ее не жду.

— Не имеет значения! — Фархшем был по-прежнему взъерошен и напуган.

— Послушай, Джонни! Мы можем жить в отеле, как и все другие гости, ведь мы, как и все, заплатим деньги, — Патриция нацепила сумку на руку, но с места не двигалась.

— Ну, так как вы решили, сэр? — стоял около Фархшема управляющий.

— Я не хочу…

— Джонни, тебе так понравилась река…

— Река?

— Да, мы собирались…

— Но…

— Джонни, не нервничай, успокойся. Где мы еще найдем такое место? — Патриция приблизилась к Фархшему и гладила рукав его спортивной куртки гребца.

— Хорошо, Полли, пусть будет по-твоему.

— Спасибо, милый!

— Но мой отдых испорчен, — Фархшем стоял с видом незаслуженно обиженного школьника.

Управляющий сочувственно посмотрел на Фархшема и постарался успокоить его:

— Не волнуйтесь, сэр. Она не приедет.

— Вы уверены?

— Она уже перестала наносить нам неожиданные визиты, — с гордостью сказал управляющий.

— С чем это связано? — Патриция все поглаживала рукав куртки.

— Она убедилась, что на меня можно положиться, я не подведу.

Управляющий поклонился и направился к двери.

Когда за ним закрылась дверь, Патриция погладила по лицу Фархшема, приговаривая;

— Бедненький мой Джонни, так разволновался.

— Я не хочу ее видеть!

— А кто хочет?

— Но вот видишь, что говорит этот управляющий?

— Нам с тобой это не надо.

— Разумеется, дорогая.

— Нам с тобой нужен покой.

— Ты, моя радость, все мне устроишь.

— Конечно, милый, сейчас пойдем к реке.

— Идем, Полли.

Лаская друг друга, они направляются к двери, за которой скрылся управляющий. Но не успели они открыть дверь, как дверь сама открылась, и на пороге появился управляющий. Патриция и Джон Фархшем расступились, но он доложил им с порога:

— Сюда идет ваш друг мистер Сэдверборг с джентльменом-инвалидом, — он поклонился и ушел, не закрывая дверь.

Патриция и Фархшем отошли от двери и остановились, в ожидании глядя на дверь.

Первым зашел Эндрюс Блэкфорд, опираясь на две трости, — он сильно хромает, и на лице написаны страдание и боль. При виде Патриции и Джона Фархшема, он приятно поражен:

— О, Джон! Патриция! Что это значит, Джулиус Сэдверборг? Вы даже не заикнулись о том, к кому вы меня ведете, а просто сказали: «К двум друзьям!» Честное слово, Джон, я не знал, что вы здесь. Сэдверборг уверил меня, что его ждут друзья, которые будут рады и мне. Это так?

— Мы действительно рады вас видеть, мистер Блэкфорд. Не хотите ли присесть?

Она хлопотала уже около Блэкфорда, помогая ему сесть в одно из удобных кресел.

Фархшем, расширив глаза от удивления, шел за ними, забыв толком поздороваться со своим другом Джулиусом Сэдверборгом.

— Что с вами, старина? — остановился он перед креслом Блэкфорда.

— Вот такие дела!

— Что вы с собой сделали?

Эндрюс Блэкфорд вдруг вспылил и со злостью взглянул на Джона Фархшема.

— Каждый лезет ко мне с этим вопросом!

— Извини, старина!

— Ничего я с собой не сделал!

— Но…

— Вы, вероятно, говорите об этом и об этом! он со злостью показывал на свои увечья. — Так я могу сказать вам, кто это сделал!

— Скажи, старина!

— Скажите, сэр!

— Так вот, все это сделала со мной ваша жена, уважаемый Фархшем!

— Моя жена?

— Да, ваша жена. Поэтому Сэдверборгу не следовало звать меня сюда. — Он откинулся на спинку удобного кресла и, рассерженный, вытянул вперед больную ногу.

Джон Фархшем подошел к креслу, где с трудом устраивался Эндрюс Блэкфорд и с растерянным удивлением рассматривал его, как будто перед ним был совершенно другой человек, а не тот самоуверенный и респектабельный Блэкфорд, которого он знал раньше.

— Поверьте, старина, мне искренне вас жаль!

Патриция хлопотала около Эндрюса Блэкфорда — это была ее суть.

— Боже милый, Боже правый, что же это! — приговаривала она, помогая Эндрюсу Блэкфорду, забирая у него трости и усаживая его на кресло с осторожностью и заботливостью уверенной сиделки.

— Не беспокойтесь, мисс, благодарю, вас.

— Как не беспокоиться, — щебетала она. — Садитесь же, мистер Блэкфорд.

— Сейчас, сейчас!

— Устраивайтесь поудобней, я помогу вам.

— Очень вам признателен, мисс.

— Вот так, потихоньку, мистер Блэкфорд.

— Вы так добры, мисс Смат.

Фархшем и Сэдверборг наблюдали эту трогательную заботу и молча с сочувствием смотрели на Эндрюса Блэкфорда. Первым прервал молчание Джон Фархшем:

— Знаете, старина, Стэфи уж так устроена, — тихо сказал он, как о неизбежном.

— Теперь знаю, все еще с раздражением сказал он, превозмогая боль в раненой и покалеченной ноге.

— Мы вам сочувствуем, — сказала Патриция Смат, отходя от кресла Блэкфорда.

— Это мне не поможет.

— Все же…

— Мне не надо было приезжать сюда. Мне не следовало соглашаться с Джулиусом Сэдверборгом.

— Почему же? — Сэдверборг осматривал холл, выбирая место, где смог бы уютно устроиться сам, и удивляясь прекрасному интерьеру.

— Вы зря позвали меня, Сэдверборг, — твердил свое Эндрюс Блэкфорд.

— Не надо так нервничать, сэр, — Патриция Смат устраивалась на диване.

— Не нервничать?

— Именно, сэр. Надо беречь нервы. — Она поставила себе на колени сумку, намереваясь достать свое вязанье.

— Мне не место среди вас!

— Поверьте, сэр. Нам нет дела до миссис Фархшем.

Блэкфорд погладил колено, видимо, сдерживая боль, и посмотрел на Фархшема.

— Я совершил ошибку.

Фархшем, усаживаясь рядом с Патрицией на диване, заинтересованно спросил:

— Какую?

— Если вам нет дела до Стэфани Фархшем Харпер, то мне есть! — Он опять погладил больную ногу.

— И что же?

— Вы очень любезны, что рады общению со мной. Но я не могу считаться вашим другом.

— Почему же, старина?

— Я вчиню иск вашей жене об оскорблении действием — вот почему не могу считаться вашим другом.

Джулиус Сэдверборг устроился в удобном кресле и с интересом наблюдал за происходящим.

— Можете, старина, — мягко сказал Джон Фархшем и придвинулся поближе к Патриции.

— Могу?

— Да.

— А вы не обидитесь?

— Нет.

— Почему же?

— Видите ли, старина, ситуация для нас не новая: жертвы всегда обращаются к нам за сочувствием, — он ласково посмотрел на Патрицию.

— Даже так?

— Именно. Устраивайтесь поудобнее, старина.

— Это очень мило с вашей стороны, — Блэкфорд выпрямил покалеченные ноги и глубже устроился в кресле.

Патриция усиленно завертела спицами, разворачивая на коленях свое ярко-розовое вязанье.

Сэдверборг, уютно устроившись в кресле, положил ногу на ногу и заинтересованно рассматривал на стене напротив пейзаж, явно подлинник, довольно известного молодого художника.

— Но я все же не понимаю, — опять вернулся к своей теме Блэкфорд.

— Чего?

— Зачем Сэдверборг сыграл со мной такую шутку?

— Какую, Эндрюс?

— Да и с вами тоже, Джон.

Сэдверборг теперь уже рассматривал работу Патриции, которая молча и сосредоточенно занималась вязанием.

— По правде говоря, — спокойно начал он, — дело в том, что ты не хочешь, Эндрюс, внять здравому смыслу.

— По поводу? — заинтересованно посмотрел на Сэдверборга Джон Фархшем.

— Я надеюсь, что вы поможете мне урезонить его, объяснить ему, что… — Сэдверборг замялся.

— Что?

— Пусть он сам скажет.

— Бесполезно. Не старайся, Джулиус! — Блэкфорд рассерженно отвернулся от Сэдверборга.

— О чем это вы? — Фархшем не уловил смысл спора и смотрел то на одного, то на другого.

— Блэкфорд, я думаю, вы должны хорошенько подумать, прежде чем вчинять иск, — уверенно сказал Сэдверборг.

— Я подумал!

— Плохо подумали!

— Поймите меня!

— Я понимаю, но…

— Никаких но, уважаемый адвокат! Две с половиной тысячи плюс лечение и судебные издержки — и ни копейки меньше! — Блэкфорд упрямо наклонил голову.

— Это слишком много!

— Нет!

— До смешного много!

Патриция не вмешивалась в спор, но заинтересованность ее проявлялась в том, что спицы почти не двигались.

— Погодите, господа! — пожелал прервать спор Джон Фархшем и поднял обе руки.

Но обе стороны были настолько возбуждены, что и не думали успокаиваться.

— Я пострадал!

— Без сомнения! Но суд не присудит вам и половины названной вами суммы!

— Почему?!

— Постарайтесь понять: если бы вы полностью потеряли трудоспособность…

— Этого еще не хватало!

— …или же обвиняемая совершила по отношению к вам какой-то чисто женский поступок, например облила вас кислотой. Но вы же не зарабатываете себе на жизнь своим трудом, поскольку являетесь пассивным компаньоном в фирме отца.

— И что же!

— Наконец, подумайте о том, черт побери…

— О чем же еще?!

— Мужчина обвиняет женщину в оскорблении действием! Это просто…

Фархшем принял вид бойцовского петуха и воскликнул:

— Надо было двинуть ее в солнечное сплетение! — и показал, как это надо было сделать.

Эндрюс Блэкфорд вздрогнул и с нескрываемым ужасом посмотрел на жест Фархшема.

— Ударить женщину?!

— Вздор!

— Немыслимо!

— Женщина, которая затевает драку, должна получить по заслугам, — резюмировал Фархшем.

Патриция с обожанием посмотрела на Джона Фархшема и, оторвавшись от вязания, сказала:

— Дорогой мистер Блэкфорд, посмотрите, как она разукрасила вас, разве это женщина?

— И что же?

— Такое нельзя было терпеть — это ее только подзадорило на дальнейшие подвиги.

В голосе Патриции Смат звучал страх не только за Эндрюса Блэкфорда.

Взглянув на Патрицию Смат, Джон Фархшем, желая ее как-то успокоить, выпятил грудь и похвастался:

— А вот на мне вы не найдете шрамов.

— Но ты всегда под угрозой, милый.

— Не волнуйся, дорогая.

— Эта женщина — стихийное бедствие, а его никогда нельзя предсказать, дорогой.

— Вы знаете, что в первый раз, когда она попробовала свои штучки со мной… — Фархшем замялся.

— И что же? — спросил его Блэкфорд.

— Я сам так ее разукрасил.

— Да?

— Да. И второго раза уже не было.

Вся компания смотрела на Фархшема, только у всех было разное выражение лица: Эндрюс Блэкфорд — с ужасом, Джулиус Сэдверборг — с удивлением, а Патриция Смат, естественно, — с обожанием и умилением.

Эндрюс Блэкфорд перевел свой взгляд на Патрицию Смат, погладил колено, глубоко вздохнул, прежде чем собрался с мыслями, видимо, на душе у него было плохо.

— К сожалению, уважаемый Джон, — сказал он с грустью, — у меня нет ни ваших мускулов, ни ваших познаний в боксе, ни вашей решительности.

— Боксировать можно научиться, старина.

— Даже в моем возрасте?

— В любом.

— Вы не шутите, Джон?

— Нет.

— Хорошо. Как только поправлюсь, я начну заниматься боксом. Я буду брать уроки, и за уроки заплатит мне она. Две тысячи пятьсот. И за лечение тоже заплатит. И за судебные издержки. — Эндрюс Блэкфорд так распалился, что на лбу у него выступила испарина, а руки стали дрожать.

Патриция с тревогой подняла на него глаза, Фархшем намеревался что-то сказать, но передумал и только Сэдверборг прервал его тираду едким замечанием:

— Не забудьте доставку в больницу включить в счет, а то просчитаетесь.

— Не надо этого включать.

— Почему же?

— В больницу меня доставили на ее машине, — серьезно ответил Блэкфорд, не поняв иронии Сэдверборга.

— Может за это вы ей должны? — Опять усмехнулся Сэдверборг и посмотрел на Фархшема.

— Еще что! Но вы мне напомнили, что я дал на чай ее шоферу в тот день.

— И как много?

— Не поймите меня превратно.

— В смысле?

— Дело не в деньгах.

— А в чем же, старина?

— Я просто не желаю быть побитым женщиной.

— Но это уже случилось!

— И теперь мне надо отстоять свою честь и достоинство, и она должна понести должное наказание и порицание. Правосудие должно разобраться.

Фархшему эта тирада, видимо, надоела, и он взял журнал, который раньше оставил на диване, и стал его листать, предоставив Сэдверборгу, своему другу, вести дебаты с разъяренным и обиженным Эндрюсом Блэкфордом.

Патриция, когда ничто не угрожало ее Джонни, сосредоточенно занялась узором на вязании, а Сэдверборг как поверенный Стэфани Фархшем старался отстаивать интересы своей клиентки, ненавязчиво, но настойчиво.

— Понимаю вас, Блэкфорд, но хочу знать…

— Вы меня не хотите понимать, уважаемый сэр Сэдверборг, я это хорошо вижу, — с раздражением и болезненно морщась сказал Блэкфорд.

— Нет, я вас понимаю, но хочу сказать…

— Что?

— Почему вы остановились на двух с половиной тысячах, а не на другой сумме?

— Я все подсчитал!

— А почему ваша честь и мужское достоинство стоят именно две с половиной тысячи, а не, например, два с половиной миллиона? Объясните!

— И объясню!

— Слушаю вас!

— Господа, прошу вас, не нервничайте, — попыталась вмешаться Патриция Смат, но на нее никто не обратил внимания.

Блэкфорд достал тончайший большой носовой платок, вытер лоб и руки, которые, наверное, тоже вспотели и опять повернулся к Сэдверборгу.

— Один мой знакомый, попав под электрокар на железнодорожном вокзале, получил с железнодорожной компании две с половиной тысячи.

— И что?

— Меньшей суммой Стэфани от меня не отделается. Я не уступлю ни копейки!

— Подумайте, Блэкфорд!

— Я подумал!

— За что же такая сумма?

— Это было грубое, зверское, ничем не спровоцированное нападение!

— Так-таки ничем не спровоцированное?

— Безусловно!

— Вряд ли, сэр Блэкфорд, вы заставите проглотить суд такую пресную пилюлю, если дело дойдет до суда.

— Дойдет, не сомневайтесь!

Сэдверборг говорил довольно спокойно, уверенно сидя в мягком кресле, а Блэкфорд нервничал, мял в руках носовой платок и поправлял на голове плотную повязку.

— Я бы вам не советовал подавать в суд, уважаемый.

— Я это уже слышал!

— Но ваши аргументы не обоснованы.

— Я снова повторяю, что это было зверское, ничем не обоснованное нападение, ничем не спровоцированное. Правда, в результате полученного мною сотрясения мозга, я начисто забыл все обстоятельства, непосредственно предшествующие нападению.

— И что же у вас сохранилось в памяти?

— Последнее, что сохранилось у меня в памяти, был совершенно безобидный разговор.

— О чем же?

— Кажется, о деньгах ее отца.

Сэдверборг, как истинный юрист, ухватился за мысль о частичной потере памяти.

— Это плохо, что у вас потеря памяти.

— Но я же не совсем ее потерял?

— Разумеется.

— Что разумеется? — насторожился Блэкфорд.

— Она может вас обвинить в чем угодно.

— В чем же это?

— Трудно предсказать, но обвинения у такой женщины могут быть очень даже непредсказуемы.

— Какими же они могут быть? — насторожился Блэкфорд, но агрессия его не уменьшалась.

— У нас в суде присяжных возмещения убытков добивается только тот… — Сэдверборг замолчал, видимо, обдумывая, как сказать Блэкфорду свою мысль, чтобы его не очень обидеть.

— Кто же?

— …кого суд считает высоконравственным человеком во всех отношениях.

Фархшем и Патриция незаметно переглянулись, и легкая улыбка скользнула по губам женщины. Она опять усиленно завертела спицами, а Фархшем ниже наклонился над журналом.

— Что вы имеете в виду, сэр? — требовательно спросил Блэкфорд и даже потянулся к своей трости.

— Только то, что сказал, сэр! — Сэдверборг на всякий случай отодвинулся дальше от Блэкфорда.

— Вы хотите сказать, что я безнравственный человек?! Я правильно вас понял, сэр?

Сэдверборг, видимо, решил взять другую тактику. Он посмотрел на стену, где висела картина, которая его заинтересовала, потом на Блэкфорда и тоном примирения сказал:

— Я — нет.

— А кто же скажет, я хочу знать? Кого вы имеете в виду, уважаемый?

— Тот, кто будет ее адвокатом в суде, если вы, конечно, подадите в суд — сделаете такую глупость.

— Даже глупость! Я сделаю глупость! Меня изувечили, и я не смею жаловаться! — Блэкфорд постучал своей тростью по ковру, потом тихонько поставил ее рядом с собой.

— Успокойтесь, сэр! Мне очень жаль, что вы так волнуетесь. Пожалейте себя, — Патриция Смат, не отрываясь от вязания, попыталась успокоить Блэкфорда.

— Благодарю за сочувствие, сударыня! Но я все равно подам в суд на эту гиену!

— Вы будете выглядеть не очень хорошо, смею вас уверить, уважаемый Эндрюс, — оторвался от журнала и решил поддержать Сэдверборга Фархшем.

— Глупости!

— Не думаю.

— Неужели на основании моей вывихнутой ступни, переломанного ребра, сломанного колена и дырки в черепе, по величине равной гусиному яйцу, присяжные поверят в то, что мы со Стэфани Фархшем были любовниками?

— А вы не были? — быстренько спросила Патриция Смат и сверкнула хитрым взглядом в сторону Блэкфорда.

— Вы, однако, любопытны, сударыня, — огрызнулся в сторону Патриции Блэкфорд.

— Не надо, Полли, — решился возразить Патриции Джон Фархшем.

— Ваши увечья — лучшие свидетельства против вас, Блэкфорд, и не возражайте, — не сходил со своей линии поведения Джулиус Сэдверборг.

— Почему же?

— Такие бурные сцены бывают только у любовников.

— Разве это любовная сцена — это же полнейший зверский разбой, вы не находите?

— А допустите, что она заявит, будто защищалась от преступного посягательства! Такое тоже возможно — мы с вами знаем эту женщину.

— Это не женщина — цунами! — Фархшем не переставал придумывать прозвища для своей жены.

— Она не посмеет так нагло лгать под присягой, — уже довольно вяло защищался Блэкфорд.

— Уважаемый Эндрюс, вот вы хотите, чтобы я был вашим поверенным, и я должен проработать все версии, чтобы мы с вами потом не выглядели плохо.

— А почему мы должны плохо выглядеть?

— Видите ли, откуда вы знаете, что вы не нападали на Стэфани Фархшем, если у вас было сотрясение мозга и вы многое не помните, что было в тот день.

— Я не помню, что было после нападения.

— Верно, но вы не помните, что произошло до него! Откуда вы знаете, что вы делали в эти минуты?

— В какие минуты?

— В минуты нападения, и кто первый на кого напал?

Блэкфорд страшно занервничал, опять ухватился за трость и стал вертеть ее в руках. Сэдверборг полез в карман, но потом передумал и достал пустую руку из кармана. Патриция покрутила головой, но вступать в спор больше не решалась.

— Послушайте, Сэдверборг, я хочу знать, вы чей поверенный — мой или ее? — заорал Блэкфорд и пристукнул тростью по ковру — трость согнулась, но не сломалась.

— Я должен честно сказать вам, Блэкфорд, по-видимому, судьбе было угодно сделать меня поверенным всех, кто связан с этой женщиной.

— И что же вы?

— Если мне придется выбирать между нею и вами… — Сэдверборг поджал губы, как будто он действительно выбирал.

— И вы?..

— Я вынужден буду отказаться от вас.

— Он меня?!

— Да, от вас.

— Почему?

— Не могу же я потерять клиентку с такими доходами и с таким характером, как миссис Фархшем!

— Но почему, почему?

— А очень просто. Ее вспышки — верные две-три тысячи в год для любого поверенного.

— Да-а.

— Что поделаешь, Эндрюс.

— Хорошо, хорошо!

— Не могу сказать, хорошо это для вас или плохо, но так оно есть, и я честно об этом вам сказал. — Сэдверборг, упиваясь своей честностью, встал и, разминая ноги, которые, видимо, затекли от долгого напряженного сидения, пошел по мягкому ковру к окну.

— Прекрасно, Сэдверборг, прекрасно, — в спину ему ворчливо сказал Блэкфорд, — я вам этого не забуду.

— Не надо меня страшить, Блэкфорд, — круто повернулся к нему адвокат. — Я вам сказал все как есть, а вы на меня сердитесь.

— Но вы же отлично понимаете ситуацию, как никто другой, вы знаете эту женщину, знаете, что право и справедливость на моей стороне.

— Право, справедливость — это все слова, Блэкфорд, — Сэдверборг остановился на расстоянии недосягаемости трости и сверху вниз смотрел на Эндрюса Блэкфорда.

— А что же главное, если вы не можете понять меня, мою правоту, вы, адвокат?

— Адвокату тоже необходим заработок…

В это время с озабоченным видом вошел управляющий. Он посмотрел на всех по очереди, увидел, что здесь происходит очень напряженная беседа. Остановился, и было видно, что его самое большое желание — развернуться и уйти.

Глава 12

Все посмотрели на управляющего, разом умолкнув и переключив все внимание на вошедшего.

Управляющий, услышав голоса за своей спиной на лестнице, быстро направился к Фархшему, остановился возле его кресла и взволнованно заговорил:

— Я очень сожалею, сэр, но…

— Что случилось, старина?

— …но, миссис Фархшем внизу с египетским врачом. — Промямлил управляющий, оглядываясь на дверь.

— Что-о?!

— Она?!

Фархшем растерянно смотрел на управляющего. Патриция стала сворачивать свое вязание. Блэкфорд согнулся в своем кресле и стал усиленно поглаживать больную ногу. Один Сэдверборг с интересом смотрел в проем двери, ожидая нового представления.

— Поверьте, я не ожидал ее сегодня, — извиняющимся тоном сказал управляющий.

Как ураган, влетает в холл Стэфани Фархшем. Глаза ее сверкают возмущением и яростью. Она фантастически нарядна: чувствуется, что наряд ее продуман хорошим модельером до последней строчки. Она принесла сюда столько энергии, запаха ветра и какой-то дикой красоты, которая готова испепелить всех, кто здесь находится — так велико ее возмущение, с которым она ворвалась в это помещение. Все бурные споры, которые здесь происходили, в один миг могли показаться тихой заводью, по сравнению с бурной рекой, водопадом.

Все в холле в один миг стали похожими на сереньких мышек рядом с прекрасной пантерой.

Она остановилась рядом с управляющим, и первый ее гнев был излит на него:

— Вы позволили моему мужу привести в мой отель постороннюю женщину и зарегистрировать ее под моей фамилией!

— Я…

— Молчите!

— Но…

— Вы уволены!

Первым опомнился и поднялся навстречу Стэфани Фархшем Джулиус Сэдверборг.

Управляющий, готовый провалиться сквозь землю, стал подобострастно оправдываться.

— Простите, сударыня, но я не знал, что этот человек ваш муж. Я…

— И не думаю прощать!

— Тем не менее, вы всегда правы.

— Это уже немного лучше. — Стэфани оглянулась на управляющего, который двигался за ней по пятам и пытался вставить свои извинения между ее обвинительными фразами.

— Вам угодно, чтобы я ушел сегодня?

— Что-о?!

— Или подождал, пока вы найдете мне замену?

Стэфани остановилась напротив Фархшема, но смотрела поверх его головы. Она оглянулась на управляющего и бросила ему через плечо:

— Мне угодно, чтобы вы не уходили.

— Слушаюсь, госпожа.

— А мне угодно взять вас на работу снова, но немедленно вышвырните эту пару вон отсюда!

Фархшем громко рассмеялся, но даже это не заставило Стэфани взглянуть на него.

Управляющий, как кролик к удаву, стал приближаться к креслу, где сидел Фархшем.

В это время, как и положено адвокату, Сэдверборг решил разрядить обстановку. Он уже стоял возле Стэфани и вежливо поклонился ей:

— Во-первых, добрый день, сударыня!

— Ах, это вы? Да, здравствуйте! Но, как видите, разве я могу быть спокойной, когда в моем отеле такое делается! Я требую, чтобы немедленно…

— Не надо так требовать.

— Разве не я здесь хозяйка?

— Очевидно, вы. Но…

— Никаких «но»!

Сэдверборг поднял руку с просьбой к Стэфани замолчать на минуточку.

— Я хочу вам сказать, уважаемая, что ваш управляющий не в силах вышвырнуть Фархшема.

— Я сейчас…

Никто не обращал внимания на Эндрюса Блэкфорда, который с расширенными от ужаса глазами наблюдал за этой сценой и сам готов был испариться, чтобы не попасть под гнев этой женщины.

Патриция, сложив свое вязанье в сумку и поставив ее на колени, с независимым, как ей казалось, видом сидела на диване. Сэдверборг пытался взять огонь на себя.

— Если дело дойдет до принудительного вышвыривания, Фархшем сам вышвырнет нас всех. Что же касается мисс Смат, то поскольку ваш отель официально зарегистрирован, она имеет право находиться здесь, как вы и я.

Стэфани успокоить было непросто. Она повернулась, чтобы обойти Сэдверборга: стоять на месте не позволяла ей бурлившая в ней энергия.

— Если понадобится, я сожгу эту гостиницу, чтобы выкурить их отсюда, — с диковатой веселостью сказала она и вдруг увидела Блэкфорда, который молча наблюдал за этой сценой, весь сжавшись в глубоком кресле.

Она остановилась перед креслом Эндрюса Блэкфорда и с видимым удивлением воскликнула:

— Ого! Это еще что?!

— Не что, а кто, мадам. — Блэкфорд старался держаться с достоинством.

— Эндрюс Блэкфорд тоже здесь?

— А почему бы и нет?

Управляющий, обрадовавшись, что для него все хорошо окончилось, тихонько пробрался к двери, там еще постоял немного, наблюдая за бурными разборками своей хозяйки, решил на всякий случай ретироваться — от беды подальше.

Стэфани некоторое время молча рассматривала Блэкфорда, потом, почти с сочувствием, воскликнула:

— Что у вас с головой, Эндрюс?

— Вы спрашиваете?

— Почему возле вас эти палки? Что с вами?

— Не знаете?

— Вы расшиблись? Где мой управляющий?

— Я здесь, госпожа, — как джин из бутылки, появился управляющий.

— Позовите сюда врача, — приказала Стэфани, даже не повернувшись к управляющему.

— Сию минуту, — сказал управляющий и выбежал из холла, радуясь, что громы и молнии уже метались не в его сторону.

— Эндрюс, так вы серьезно разбились? Где?

— Я расшибся? Я?

— Вы что, попали под машину?

— И вы спрашиваете?

— А что же я делаю?

— Как вас понимать?

— Эндрюс, я что непонятно задаю вопросы?

— Вы посмотрите! Эта женщина чуть не убила меня, а теперь спрашивает, не расшибся ли я!

— Что-о?

— Именно то! Я пересчитал на лестнице все ступеньки, вывихнул себе ступню, разбил колено, сломал голень, повредил спину.

— И это все за один раз?

— Не надо ваших шуточек!

— Я не умею шутить.

— Это мне известно. В местной больнице, куда меня привезли на вашей машине, мне пришлось сделать взнос. Оттуда меня направили в частную клинику. Знаете сколько там стоит один день лечения?

— И знать не хочу.

— Придется узнать!

— Почему же?

— Мне пришлось обратиться к трем хирургам и ни один из них не мог мне поставить коленную чашечку на место.

— И что? — Стэфани посмотрела на ноги Эндрюса Блэкфорда с некоторым вниманием.

— Тогда мне пришлось вызвать костоправа. Это мне все стоило очень дорого.

— Милый Эндрюс, почему же вы не спустились с лестницы, как все люди? — наивно спросила Стэфани.

— Я…

— Вы были пьяны, Эндрюс?

Блэкфорд чуть не задохнулся от возмущения. Он прижал руки к груди и умоляюще посмотрел на Сэдверборга. Патриция Смат и Джон Фархшем напряженно молчали, а Сэдверборг поспешил на помощь:

— Он утверждает, миссис Фархшем, что эти увечья были нанесены ему вами во время вашей последней встречи.

— Мною?

— Да, вами.

— Разве я призовой борец? Или портовый грузчик? Или чемпион по боксу? — Стэфани с издевкой посмотрела на Блэкфорда, а потом на Фархшема.

— Вы все это вместе взятое, — простонал Эндрюс Блэкфорд и, на всякий случай, потянулся к своей трости.

— Чудовищно!

— Не вам возмущаться чем-либо, можно возмущаться только вами, — Блэкфорд, поставил трость между ног и, опираясь на нее, снизу вверх смотрел на Стэфани, которая ходила по проходу между столиками. Она легко и энергично делала несколько шагов по ковру то в одну, то в другую сторону и все следили за ней взглядом. Только Патриция рассматривала узор на восточном ковре.

Сэдверборг, поймав момент, когда Стэфани повернулась к нему лицом, успел задать ей вопрос:

— Вы отрицаете, что напали на него?

— Я напала?

— Блэкфорд так считает.

— Мало ли что он так считает! Конечно я отрицаю! Никогда не слышала более беспардонной лжи!

— Это не ложь! — вскрикнул Блэкфорд не своим голосом и сильнее прислонился к трости.

— Ладно, я расскажу. Дело было так. Он грубо и безо всякого повода оскорбил моего отца в тот момент, когда я имела все основания ожидать всяческих проявлений нежности. Кровь бросилась мне в голову. Я помню только, как я лежала, упав грудью на стол и почти что умирая. Врач, подоспевший в эту минуту, может подтвердить, в каком я была состоянии.

— Мне не интересно в каком состоянии были вы! — Блэкфорд агрессивно взирал на Стэфани. Он считал, что только к нему должны все проникнуться сочувствием и ни к кому больше.

— Да-а!

— А известно вам, в каком состоянии подобрал меня ваш шофер? Вы спросили у него?

— Мне было некогда…

— Словом, — резюмировал Сэдверборг, — ни один из вас не знает, чем кончилось дело.

— У меня есть медицинское свидетельство, — победоносно заявил Блэкфорд.

— Не только у вас, — отпарировала Стэфани и уселась у одного из столиков, положив ногу на ногу, и поправила букет цветов на столе.

Фархшем листал свой журнал, время от времени бросая взгляды на Патрицию — ему очень хотелось уйти на реку, но та сидела неподвижно, не желая уходить — ее явно интересовала война между Стэфани Фархшем и Эндрюсом Блэкфордом.

— Посмотрим, — тихо и устало сказал Блэкфорд и положил подбородок на скрещенные руки на своей трости.

— Что тут смотреть — все ясно!

— Кому ясно, а кому и нет. Вы меня не уговорите. — Блэкфорд был даже доволен, что Стэфани проявляет признаки беспокойства и нетерпения.

— А в чем это я вас уговариваю? — с ее стороны уже не было той горячности, с которой она пришла.

— Вам не уговорить меня прекратить дело.

— Дело? Что вы имеете в виду под этим словом — извольте мне объяснить.

Сэдверборг, который внимательно следил за перепалкой этих двоих, как говорят, в прошлом довольно близких людей и решил, что ему пора вмешаться:

— Он подает на вас в суд, сударыня, — объяснил Сэдверборг Стэфани.

— В суд?

— Да.

— Именно.

— Так, говорите, в суд!

— Вы правильно поняли, мадам, — Блэкфорд оторвался от своей трости и откинулся на спинку кресла, стараясь выпрямить спину. Лицо его слегка исказилось страданием.

— Прекрасно! — Она встала, поставила стул на место и подошла к креслу, где сидел Сэдверборг. Остановилась напротив него и заключила: — Вам известно мое неизменное правило, Сэдверборг?

— Какое?

— Оберите его до последней нитки, чего бы это ни стоило, уважаемый поверенный.

— А если…

— А если понадобится, то дойдите до правительства. Посмотрим, чей кошелек выдержит дольше.

— Пугаете?

— Нет, предупреждаю. Я не позволю себя шантажировать, запомните.

Она подошла к Блэкфорду, остановилась напротив его кресла, едва не касаясь его вытянутых ног, рассматривая его, как нечто невиданное.

— Это я шантажирую?!

— Без сомнения!

— Не бросайтесь словами. — Вы забываетесь!

— Вы думаете, отцовские деньги ставят вас выше закона?! — выкрикнул Блэкфорд и, похоже, сам испугался своих слов.

Стэфани вспыхнула, как будто по ней проскочило пламя, и закричала:

— Что, опять!

Если бы не молниеносно подскочивший Джон Фархшем, который по дороге отшвырнул в сторону Сэдверборга и схватил за руку Стэфани, то лежать бы инвалиду Эндрюсу Блэкфорду опять под креслом, а может быть и дальше.

В следующее мгновение Фархшем уже стоял между креслом, в котором сидел Блэкфорд, и Стэфани и принял боксерскую стойку. Помахивая правой рукой у Стэфани перед глазами, он приговаривал:

— Легче, легче! Без фокусов! Токо, девочка, токо!

Стэфани, опустив руки, отступала все дальше и дальше, пока не наткнулась на стул. Она остановилась, но не присела.

Сэдверборг, оправившись от падения, наблюдал эту сцену, проявляя необходимое любопытство.

— Токо? Что такое «токо»?

— Она знает, — Фархшем махнул рукой в сторону Стэфани, но продолжал стоять около кресла Блэкфорда.

— Что же это?

— Удар в солнечное сплетение и денек на отдыхе в постельке — вот что такое «токо», — радостно объяснил всем Джон Фархшем.

Сэдверборг пожал плечами, непонятно что этим движением выражая: то ли свое неведение, то ли возмущение. Стэфани же опять стала апеллировать к нему:

— Вот видите, вот видите, сэр Джулиус!

— Что вы имеете в виду?

— Вы свидетель?

— Чего?

— Как, чего? Того, как мой муж угрожает мне грубым избиением, насилием.

Сэдверборг не хотел обидеть друга и ничего не ответил, а прошел к столику с намерением там присесть.

Но Стэфани не успокаивалась.

— Вы же видите, он сильнее меня. Он может избить, замучить, умертвить меня. Это…

— Что это, дорогая? — Фархшем по-прежнему стоял в боксерской стойке — возможно и сам побаивался.

— Это последний довод низшей натуры в ее борьбе против высшей.

Она с презрением взглянула в сторону Фархшема, прошла к уютному креслу и устроилась там с вальяжным удобством и достоинством коронованной особы.

— Я невиновна, но беспомощна. Делай, что хочешь, — спокойно сказала она и стала рассматривать маникюр, который еще еле заметно пах лаком.

Фархшем оставил свой пост около Блэкфорда, но сел с ним рядом, а не возле Патриции.

Блэкфорд, довольный такой защитой и успокоившись от испуга, опять не удержался от замечания:

— Теперь вы поймете, что перечувствовал я, — бросил он в сторону Стэфани взгляд — не поднимается ли она опять.

— Сравнили меня с ним!

— Мне вас не жалко. Так вам и надо.

Стэфани сидела с видом обиженной девочки и говорила не то Блэкфорду, не то Фархшему:

— Продолжайте! Продолжайте!

— Что продолжать?

— Оскорбляйте меня.

— Кто вас оскорбляет?

— Запугивайте. Шантажируйте.

— Этим здесь никто не занимается, кроме…

— Сейчас вы все это можете проделывать безнаказанно.

Сэдверборгу надоела эта монотонная перепалка между Блэкфордом и Стэфани Фархшем, и он подошел и встал возле ее кресла с намерением вести деловой разговор.

— Не воспринимайте вещи в таком мрачном свете, миссис Фархшем. Никто вас не шантажирует и не оскорбляет.

— И вы против меня?

— Упаси Боже! Я только хочу, прежде, чем мы перейдем к вашим супружеским делам, уладить вопрос об увечьях, причиненных господину Эндрюсу Блэкфорду.

— Не надо!

— Миссис Фархшем, я прошу вас быть благоразумной.

— Я не желаю слышать ни о каких увечьях, ни о нем больше никогда.

— Вы должны понять, что нельзя обсуждать вопрос о возмещении, причитающемся мистеру Блэкфорду, не упоминая о его увечьях, какие бы, по вашему мнению, они ни были.

— Я по этому поводу уже все сказала.

— Что?

— Мистеру Эндрюсу Блэкфорду не причитается никакого возмещения. Все, что он получил, им заслужено.

— Но он вчиняет вам иск.

Стэфани посмотрела на Сэдверборга, как на малое дитя, и опять занялась своими ногтями.

Патриция, не решаясь достать свое вязание и не зная, чем занять руки, теребила рукав своего платья, украдкой поглядывая на Фархшема. Джон Фархшем, довольный продемонстрированной победой, развалясь, сидел в кресле, аккуратно обтянув курточку костюма гребца.

Выяснив все со своими ногтями, Стэфани посмотрела на Сэдверборга и спросила его:

— Вы чей поверенный, я интересуюсь?

— Разве вы сомневаетесь, сударыня?

— Так в чем дело?

— Не понял?

— А что тут понимать. Кто из нас юрист? Вчините ему встречный иск раньше, чем он подаст в суд.

— Встречный иск за что? — Сэдверборг искренне удивился. Он даже зашел немного с другой стороны кресла, чтобы лучше видеть лицо Стэфани.

Она даже не посмотрела на поверенного, а только махнула рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, которая надоедала ей и мешала заниматься собой.

— За что хотите, только перестаньте мне надоедать, прошу вас. Потребуйте двадцать тысяч убытков.

— Но за что?

— Повторяю: я не дам себя шантажировать. Мне уже порядком надоел этот разговор.

Блэкфорд, удовлетворенно молчавший под надежной защитой Фархшема, вдруг встрепенулся и резко ответил:

— Мне тоже. Мне причитается возмещение, и я его получу, смею вас заверить, сударыня.

Сэдверборг, видя что Стэфани Фархшем опять подозрительно покраснела, быстро встал между ее креслом и креслом Блэкфорда, надеясь, что и он будет чем-нибудь полезен при горячей вспышке этой женщины.

— Тише, тише! — выставил он перед собой руки и, как экстрасенс, посылал ей успокаивающие импульсы. — Тише, пожалуйста! Я никому из вас не советую обращаться в суд.

— Не надо на меня махать руками, сэр Сэдверборг.

— Но если серьезно, миссис Фархшем, мистер Блэкфорд имеет право на известное возмещение.

— И не подумаю!

— Вы можете себе это позволить.

— Не позволю!

— Но…

— Никаких «но», мистер Сэдверборг. Даже будучи очень богатой, а я такая и есть, я не могу себе ничего позволить.

— Почему?

— А очень просто. Я должна бороться за каждую копейку, которая у меня есть. Каждый нищий шантажист, жулик, каждое благотворительное общество, рекомендательное письмо, политическая организация, лига и братство, каждая церковь, часовня и учреждение с утра до вечера заняты одним — как бы высосать из меня последнюю каплю крови. Сами они ничего не могут, кроме как попрошайничать. Если я дрогну хотя бы на минуту и выпущу из рук хотя бы копейку, не пройдет и месяца, как я буду разорена. Я вношу десятку в год в Лигу защиты налогоплательщиков, и это все, да, все. Моя неизменная инструкция вам как моему поверенному — опротестовать любой иск и пресекать любую попытку взыскать с меня возмещение путем встречного иска на сумму в десять раз большую. Вот единственное для меня средство начертать в небесах: «Руки прочь от моих денег!»

Весь этот монолог Стэфани Фархшем высказала в назидательно-внушительной манере разговора старшего с младшим и в заключение помахала пальцем перед носом у Сэдверборга.

Сэдверборг, несколько смущенный, отошел от Стэфани Фархшем Харпер и направился поближе к Эндрюсу Блэкфорду и остановился напротив него.

Эндрюс Блэкфорд, упрямо наклонив голову, смотрел сверху на свои покалеченные ноги, потом поднял голову, внимательно посмотрел на всех поочередно: Сэдверборг стоял перед ним, разводя беспомощно руками; Фархшем уже потерял к нему интерес и переглядывался с Патрицией; Стэфани, вся изящество, красота и уверенность в себе, сверлила его своими прекрасными глазами, в которых играла неприкрытая насмешка.

Первым прервал эту немую сцену Джулиус Сэдверборг.

— Как видите, мистер Блэкфорд, спорить бесполезно. Я вас предупреждал.

— И не подумаю, — уже менее уверенно, но еще настойчиво сказал Блэкфорд.

— Вы должны отказаться от мысли об иске, — продолжал поверенный.

— Не откажусь!

— Откажетесь. Должны отказаться.

— Нет!

— Миссис Фархшем, — повернулся Сэдверборг к Стэфани, которая уже не обращала ни на кого внимания и исследовала свою дорогую изящную сумочку, что-то разыскивая в ней, — он ничем не может вам повредить. Разрешите мне обратиться к вам и настойчиво воззвать к вашим…

Стэфани так ничего и не извлекла из сумочки, резко защелкнула изящный замочек и, как удав на кролика, посмотрела своими прекрасными глазами на Сэдверборга.

— Ах не тратьте вы время попусту, уважаемый Джулиус. У меня так много дел более важных. — Она с легким пренебрежением взглянула на Блэкфорда. — Дайте ему сотню, и покончим с этим делом. Не стоит так много тратить времени на него.

Все оторопело посмотрели на Стэфани, Джон Фархшем засмеялся — он знал эту женщину немного лучше Блэкфорда, и ее заявление не вызвало у него шока.

— Думайте, что говорите, мадам! — вскрикнул Блэкфорд и с усилием пошевелился в своем кресле.

— Видите, как я щедра.

— Да уж!

— Миссис Фархшем, — Сэдверборг замахал руками, протестуя против «щедрости» ответчицы, — он просит…

— Меня не интересует, сколько он просит. Я и так необычно расточительна.

— Возмутительно! — опять хрипло вскрикнул Блэкфорд.

— Да, сотню и не больше! Ни один человек не откажется от сотенной бумажки, если похрустеть ею у него перед жадным носом. Уверяю вас.

— Но он требует две с половиной тысячи! — выкрикнул теперь Сэдверборг и, на всякий случай, сделал несколько шагов подальше от Стэфани.

Вальяжное спокойствие в мгновение ока покинуло Стэфани. Она подхватилась, но потом присела опять на свое кресло и даже заинтересованно взглянула на Блэкфорда.

— Две с пол… — перехваченное дыхание не дало ей договорить фразу.

— И не меньше! — набрался мужества опять уже было совсем поникший Блэкфорд.

Стэфани опять, но уже совершенно спокойно поднялась со своего стула, обошла Джулиуса Сэдверборга и, как кошка к мышке, мягкими шагами пошла к Эндрюсу Блэкфорду.

Фархшем настороженно уставился на нее, но с места пока не двинулся: он понял, что уничтожать Блэкфорда будут не физически, а морально — здесь он был не помощник.

Стэфани остановилась около кресла Блэкфорда, почти касаясь своими роскошными туфлями ручной работы ног Блэкфорда, наклонилась к нему и заговорила чарующим голосом:

— Эндрюс, мальчик мой, я недооценила вас.

— Я уверен…

— Не надо никогда вам быть уверенным рядом со мной.

— Это точно.

— Помолчите, Эндрюс! Это вам будет полезней, смею вас заверить в этом.

— Молчу.

— Вот и молодец. А я хочу вам сказать, дорогой мой Эндрюс, что ваша наглость, пронырливость и упрямство в вымогательстве внушают мне уважение.

— Не надо…

— Надо дослушать, мальчик, надо. — Стэфани выпрямилась, сделала несколько шагов в сторону Сэдверборга, потом вернулась назад. — Я спустила с лестницы недопеченного джентльмена, а мой шофер подобрал внизу великолепный в своем совершенстве экземпляр… — Стэфани сделала эффектную паузу, оглядев все общество в холле.

— Чего же? — не удержалась Патриция Смат, с любопытством наблюдавшая за Стэфани — видеть такую женщину и слышать ее для нее было великим представлением.

— Вонючки!

— Что?!

— Ха-ха-ха! — весело смеялся Фархшем — он ожидал подобного от Стэфани.

Лицо Эндрюса Блэкфорда исказилось бешенством и болью, он приподнял свою трость, но в следующую секунду она летела уже в дальний угол холла. Никто не понял: швырнул ли ее сам Блэкфорд или ее вырвала и бросила Стэфани — так молниеносно все получилось.

— Теперь пять, пять тысяч, — охрипшим голосом сипел Блэкфорд, вскидывая беспомощные руки.

Сэдверборг уже стоял между Стэфани и Блэкфордом, растопырив руки и успокаивая их:

— Прошу вас, прошу вас! Сдерживайтесь! Спокойнее, мадам! Будьте спокойнее…

— Слышите Сэдверборг! Пять тысяч…

— Нельзя так несдержанно поступать, сэр Блэкфорд, — уже повернулся только к Блэкфорду адвокат.

— Сами сдерживайтесь!

— Я сама сдержанность, — оглянулся на Стэфани Джулиус Сэдверборг.

— Но разве это вас она покалечила на всю жизнь?

— Это пройдет! Вы поправитесь!

— Украсила голову вам шишкой?

— Шишка отвалится!

— Обозвала вас вонючкой?

— Еще нет пока, сэр Блэкфорд, но может это сделать в любую минуту!

Стэфани с восхищением и ядовитым смехом приближается к Сэдверборгу. Ее прекрасный наряд, неизвестно для присутствующих из чего сшитый, струился на ней, как легкий дым, просвеченный закатным солнцем. Она пытается обнять Сэдверборга, но, похоже боится этих объятий.

— Ха-ха-ха! Ну, Сэдверборг! Сокровище вы мое! Ну радость лучшая моя! — Она обнимает его, снисходительно похлопывая его по спине.

Все наблюдают эту сцену напряженно и внимательно — никто не может предсказать дальнейших действий этой прекрасной владычицы не только материальных ценностей, но и в какой-то мере, душ, пока они ей нужны. А как только она перестанет в них нуждаться — не обессудьте — расстанется с ними, ни на минуту не задумываясь.

Правда, никто из присутствующих не знает, какой заботливой она бывает матерью, не оставляя даже на время своих детей, если дело касается денег.

Сэдверборг очень деликатно, но решительно высвобождается из ее объятий, делает шаг в сторону и вопросительно смотрит на Стэфани Фархшем, пока Фархшем.

— Послушайте, Сэдверборг! Не дать ли ему две с половиной тысячи?

— Что вы сказали?

— Не дать ли ему сумму, которую он просит, но с условием…

— Никаких условий! — возразил Блэкфорд.

— …что он за полгода должен превратить их в миллион? Как вы на это смотрите?

— Я сделаю с ними, что захочу!

— Тогда…

— Я получу их безо всяких условий!

Сэдверборг, отойдя от всех на приличное расстояние, осмотрел всю компанию, выпрямился, поднял предупреждающе руки, чтобы его не перебивали, и приготовился к длинной речи, как и подобает адвокату. Он понимал, что быть поверенным у такой женщины — большая честь, пусть даже его не допустят ко всем ее делам.

— Мистер Блэкфорд, — сухо и деловито обратился он к усталому и побледневшему Эндрюсу Блэкфорду. — Будет большой ошибкой с вашей стороны, — обращаться в суд в качестве человека, которого обозвали вонючкой.

— Почему же?

— А потому, что присяжные с самого начала будут рассматривать вас именно в этом свете и не иначе.

— Не может быть!

— Я знаю суд. Не менее сложно завоевать их сочувствие истцу, которого побила женщина.

— Но это факт.

— Если бы миссис Фархшем ударила вас ножом, выстрелила в вас или дала вам яд, все было бы в порядке вещей — ваша честь не пострадала бы.

— А так разве нет?

— Но миссис Фархшем знает, что делает.

— Что же?

— Ей в точности известны привилегии слабого пола, и она никогда ни на йоту не перейдет границ дозволенного.

— А то, что она сделала — дозволено? Это называется — слабый пол? — Блэкфорд уже совершенно устал от нажима Сэдверборга, но еще, хоть и слабо, сопротивлялся.

— Представьте сами. Посмотрите на нее и вам будет это очень легко представить. Она предстанет пред судом в великолепном туалете, в самом респектабельном и авантажном виде. Все присяжные будут очарованы.

— Сомневаюсь. Когда…

— Не сомневайтесь, Блэкфорд. Мы с вами знаем, и не только мы, — он оглянулся на Фархшема, — что эта женщина умеет быть и женственной и обаятельной, когда ей нужно выглядеть настоящей леди — в этом никто не усомнится ни на минуту.

— Несомненно, — тихо подтвердил Фархшем, не взглянув в сторону Патриции Смат.

— И что же? — хотел понять, к чему клонит поверенный, Эндрюс Блэкфорд.

— А то, что задолго до того, как нам удастся внести ваш иск в список дел, назначенных к рассмотрению, шишка у вас на голове спадет, сломанная кость срастется, на щеках заиграет румянец, об этом, по-моему, у вас теперь есть кому позаботиться.

— Причем здесь это! — возмутился Блэкфорд, понимая на что или на кого намекает Сэдверборг.

— Простите, я просто к слову. И если вам не удастся спровоцировать миссис Фархшем еще раз напасть на вас накануне суда…

— Упаси, Боже!

— Не волнуйтесь, Блэкфорд. Для этого она слишком умна. Вам теперь понятно, что шансов выиграть процесс у вас один из тысячи и не больше.

Джон Фархшем, явно уставший от этой тяжбы, встал, беспардонно потянулся в своем костюме гребца и, поставив руки на талию, подошел к Блэкфорду и с сочувствием, но очень спокойно посмотрел на него.

— Именно так, Блэкфорд. Шансов у вас никаких. — Уверенно сказал он, даже с долей сочувствия.

— Не думаю!

— А напрасно. Поверьте мне.

— Не верю!

— Ваше дело. Но…

— Что же вы мне посоветуете, если вы так хорошо знаете эту женщину?

— А совет мой очень прост.

— Ну же, Джонни, ты уже даже можешь кому-то советовать, — насмешливо и спокойно заметила Стэфани с видом человека, отдыхающего от трудов праведных.

— Я посоветую, — не оглянувшись на Стэфани, — продолжал Джон Фархшем, — в следующий раз, когда она замахнется на вас, увертывайтесь и парируйте.

— Как?!

— Если не сумеете получить удовлетворение таким путем…

— То?

— …не получите никаким. Это точно, как белый день.

Джон Фархшем постоял еще минутку над Эндрюсом Блэкфордом — хотел, видимо, что-то добавить, но вмешалась Патриция Смат, с напряженным обожанием наблюдавшая за Фархшемом.

— Да, мистер Блэкфорд, Джонни прав, — уверенно и мягко сказала она. Потом, очевидно, передумав, добавила: — Попросите ее по-хорошему — может она и оплатит ваши расходы.

Фархшем повернулся и пошел к Патриции Смат. Сел рядом с ней и, никого не стесняясь, обнял ее за плечи. Патриция приосанилась, но опустила глазки.

Стэфани опять занялась своей сумочкой, очевидно, считая, что она решила уже здесь все главные вопросы. Она достала какую-то бумагу, похоже, счет и стала внимательно ее изучать, что-то просчитывая в уме.

Эндрюс Блэкфорд, как будто проснувшись от тяжелого сна, обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону. Хорошо видно, что он потрясен и готов расплакаться.

— Господи! Господи! На все твоя воля, но существует ли где-нибудь справедливость для мужчины, когда его противник — женщина? Что мне делать?

— Быть мужчиной, для начала, — бросила Стэфани, не поднимая глаз от бумаги, которую она изучала.

— Не издевайтесь надо мной, хватит! Хватит!

Стэфани сложила бумагу вчетверо и опять спрятала ее в изящное сооружение, которое считалось дамской сумочкой, но только для избранных женщин.

Сэдверборг, очевидно, из жалости, приблизился к Эндрюсу Блэкфорду и присел рядом с ним, чтобы немного успокоить и подбодрить его.

— Трудно найти справедливость, дорогой Блэкфорд. Особенно если женщина — миллионерша.

Стэфани, закончив какое-то свое дело и, наверное, оставшись им довольной, решила не оставлять без внимания замечания своего поверенного.

— Скажите Сэдверборг, а где искать справедливость женщине-миллионерше?

Сэдверборг опешил и не нашел ничего лучшего, как выпалить:

— В суде…

— Где?

— Я…

— Ладно, не надо. Я говорю не о суде: там ни для кого нет справедливости. Я имею в виду справедливость высшую, скажем так, небесную.

Фархшем демонстративно обнимает Патрицию Смат за талию и легонько прижимает к себе, с насмешливой тревогой замечая:

— О, Боже! — и поднял глаза к небу, то бишь к потолку в этом прекрасном холле.

Все посмотрели в его сторону. Патриция теснее прижалась к своему кумиру. Лицо Стэфани осталось спокойным, но в глазах блеснуло отвращение и презрение. Блэкфорд, подавленный и расстроенный, только откинул голову и поднял свой неуверенный подбородок.

— Что вы хотите сказать, Фархшем? — требовательно спросил Сэдверборг.

— Я ничего не хочу сказать. Я только знаю, что теперь мы все пропали.

Стэфани встала, прошлась по красивому ковру, постояла у окна и повернулась, направив свой взгляд в сторону Фархшема.

— Джон, как тебе не стыдно насмехаться надо мной?

— Я же сказал.

— Неужели только потому, что я миллионерша, я не могу быть счастливой женщиной?

— Но, мадам…

Сэдверборг хотел вмешаться, но Стэфани махнула в его сторону рукой, с просьбой или приказом замолчать.

— Я не могу удержать ни мужа, ни поклонника — ничего кроме моих денег?

— Это тоже искусство, мадам. — Сэдверборг опять попытался остановить Стэфани, дабы не вспыхнул снова пожар страстей и буря возмущения.

Но Стэфани не обратила внимания на Сэдверборга, а обратилась к Джону Фархшему:

— Вот ты сидишь и у меня на глазах прижимаешься к этому жалкому ничтожеству, которому не на что купить даже колготок. И вы оба счастливы. — Она резко отвернулась, чтобы не видеть их лица, и повернулась к Эндрю-су Блэкфорду. — Вот сидит костюм на двух палках. Что в нем осталось?

Блэкфорд, совершенно сломленный, слабо взмахнул руками и не закричал, не зашумел, а просто довольно униженно попросил:

— Оставьте меня в покое, пожалуйста.

Она не обратила ни малейшего внимания на его просьбу, а продолжала с жестокостью женщины, у которой давно не было достойного противника-мужчины. Никто в этом холле, возможно, кроме Сэдверборга, не понимал ее, а ей хотелось ясности.

— Что в нем осталось от того, кому нравилось ссужать мне пятёрки, которых он не требовал обратно? Почему не требовал?

— Да замолчите вы!

— И не подумаю.

— Прошу вас.

— Я должна вам все про вас рассказать, а может и себе тоже. Не требовал думаете из внимательности? От доброты? Из любви ко мне?

— А почему же? — это опять выскочила со своим вопросом Патриция.

— Из элементарного бахвальства. Ну как же! Все знают, что он не так богат, как я, и одалживает деньги миллионерше!

— И вы за это…

— Не за это, а в своем божественном гневе я сломала его, как ребенок ломает надоевшую игрушку.

— Вот видите! — слабо ткнул в нее пальцем обессиленный Эндрюс Блэкфорд.

— И, разломав его до истинной сущности, я увидела, что была для него не женщиной, а банковским счетом с хорошим поваром.

Стэфани остановилась около окна и стала смотреть на реку. Все смотрели ей в спину. Стэфани была счастлива, что в данную минуту никто не видит ее глаз. Вдруг перед ее глазами возникло лицо отца, как всегда в тяжелую минуту, и она, как будто опять услышала его слова, сказанные ей после первого развода с маленьким Дэнисом на руках: «Ты слишком умна, богата и красива, Стэфи, чтобы быть счастливой женщиной». Стэфани встряхнула головой, чтоб избавиться от видения, и повернулась ко всем лицом, совершенно уверенной в себе и спокойной.

В это время, совершенно осмелев, но по-женски правильно оценив ситуацию, Патриция подала свой слабый голос:

— Все это очень тонко замечено, уважаемая леди, но ведь с вами и вправду невозможно ужиться.

Стэфани посмотрела на нее, как на неодушевленный предмет, но все же ответила:

— Зато любой, кто пожелает, по-видимому, может ужиться с вами, а вы — с любым.

Патриция не смогла ничего ответить на этот выпад и только обиженно посмотрела на Джона Фархшема, который тут же решил поддержать Патрицию.

— Полли говорит истинную правду. С тобой никто не в силах ужиться. — Почти мягко и с сочувствием сказал Фархшем, и еще сильнее прижал к себе Патрицию.

Стэфани остановилась около этой парочки и без раздражения, но довольно требовательно воскликнула:

— Но почему? Почему?

Сэдверборг заволновался и попытался отвлечь внимание Стэфани на себя:

— Будьте благоразумны, миссис Фархшем!

— Я совершенно благоразумна, но я хочу знать — почему со мной нельзя ужиться? — Она повернулась к Сэдверборгу, и вопрос уже относился к нему.

— Видите ли…

— Ничего не вижу!

— Объяснить вам?

— Разумеется.

— Если смогу.

— Постарайтесь!

— Я хочу сказать…

— Что же?

— Можно ли ужиться с ураганом, с землетрясением, вулканом, с лавиной?

— И это все я?

— Да.

— Колоссально!

— Без сомнения.

Стэфани отвернулась от Сэдверборга и решительно направилась к окну, но, видимо, вспомнив о видении, круто развернулась и пошла в другой угол холла, обдумывая услышанное. Платье на ней издавало легкий и какой-то неземной шорох, запах ее духов наполнял ветром и еле заметной свежестью весь холл, но никто этого не замечал, кроме Патриции. Женщины никогда не упускали этих прелестей, особенно на сопернице.

Немного успокоившись и обдумав услышанное, она остановилась напротив Сэдверборга, решив поставить его на соответствующее место.

— А вы знаете, Джулиус Сэдверборг, что ужиться можно. Тысячи людей живут на склонах вулканов, на пути лавин, на суше, которую землетрясение вчера подняло из воды.

— Несчастные!

— Они так не думают. Там много очень счастливых людей. Рождаются дети от любви.

— Это ужасно!

— Нет, мадемуазель Бесколготочек, они уживаются со стихией. А вот с миллионершей, которая способна возвыситься до назначенного ей удела и распорядиться той властью, какую дают ей деньги, почему-то жить нельзя.

— Дело не в этом.

— А в чем же, Донни? — Видишь ли…

— Не юли — отвечай.

— Не приказывай!

— Хорошо — я прошу.

— Во так бы всегда!

— Не поняла?

— А что тут понимать, Стэфи? Дело в характере, в потребности властвовать, а мужчины…

— Не продолжай — я это уже слышала. Что ж, путь так. Я останусь в своем одиноком доме, останусь сама собой и буду копить миллионы, пока не найду человека, достойного быть для меня тем же, чем Джон для Бесколготочек.

Патриция подняла глазки, пошевелила пальчиками на рукаве курточки гребца Фархшема и елейным голоском высказала свое «добро»:

— Надеюсь, вам не придется ждать долго.

Стэфани встряхнула хорошо организованной копной светлых волос, над которыми явно поработал настоящий мастер и ответила Патриции:

— Я никогда не жду!

— Не сомневаюсь.

— И правильно делаете. Я иду вперед, а когда натыкаюсь на то, что мне нужно в данную минуту, беру это. Так я захватила Джона. Теперь я нахожу, что он мне не подходит: он бьет меня… — Она с вызовом посмотрела на Фархшема уже с другого угла холла и направилась к камину.

— Только в порядке самозащиты.

— И ты, бедный, защищался от меня!

— Я никогда не нападал на тебя первым, Стэфи.

— Да, да!

— Вот, видишь, ты согласна.

— Да, Джонни, ты похож на великие державы: ты всегда дерешься только в целях самозащиты.

— Вот ты какая!

— Такая, Джонни, такая. Ты смотри на себя. Ты на шестнадцать килограммов тяжелее меня, и в ближнем бою мне против тебя не выстоять. Ты мне не подходишь. Я бросаю тебя. Можешь уходить к этой мелкой хищнице Бесколготочек и лупить ее сколько хочешь, сколько тебе надо.

Она прошлась еще немного, потом вернулась и остановилась напротив Сэдверборга, не обращая ни малейшего внимания на Блэкфорда, который сидел, опустив голову, и ни на что не реагировал.

— Мистер Сэдверборг, устройте нам развод — это мое решение. Повод — жестокое обращение со мной и супружеская измена.

Патриция встрепенулась, приосанилась и с уверенностью возразила:

— Мне это не нравится.

— Что это? Развод?

— Это нечестно по отношению к Джонни. Почему это вы разводитесь с Джонни, а не он с вами?

— Даже так?

— Именно!

Стэфани повернулась вокруг своей оси и опять стала удаляться в дальний угол, бросив через плечо:

— Мистер Сэдверборг, вчините Патриции Смат иск за похищение сердца моего мужа.

Сэдверборг выпрямился на кресле, как будто его кольнули шилом в неприличное место.

— Что-о?

— То что я сказала!

— И на сколько?

— Требуйте возмещения в двадцать тысяч!

— Сколько?

— Вы что, не слышите, господин Сэдверборг?!

Патриция, потрясенная, сначала взглянула на Фархшема, но тот только пожал плечами. Тогда она подступилась к Сэдверборгу с вопросом:

— Да разве такое возможно, мистер Сэдверборг? Это же, это же… — она не нашла нужного слова и махнула рукой.

Сэдверборг с сочувствием взглянул на Патрицию Смат и развел руками:

— Боюсь, что да, мисс Смат.

— Не может быть!

— Вполне возможно.

Патриция опустила голову, на минутку замерла, как бы собираясь с мыслями и высоко вскинула голову, готовая к отпору.

Стэфани вальяжно и спокойно уселась в отдалении, но совсем не сверкая огнями салюта победительницы.

— Ну что ж, — Патриция Смат на равных взглянула на Стэфани и собралась с духом. — Мой милый старый папа говаривал, что единственный способ выиграть в суде тяжбу с человеком у которого много денег…

— Какой же? — похоже, проснулся Эндрюс Блэкфорд.

— Ну?

— Говорите же!

— Не надо меня торопить — раз намерилась, то скажу. Это вовсе не иметь денег.

— И что?

— А ничего. Вам не получить с меня двадцати тысяч. Называйте это тщеславием, если угодно, но мне даже хочется, чтобы весь мир узнал, что я сумела отнять самого лучшего и самого прекрасного мужчину у самой богатой женщины нашей страны.

В этот раз Стэфани подхватилась с быстротой петарды, но с места не двинулась, а потихоньку опустилась обратно, проворчав:

— Будь он проклят, ваш отец.

— Один ноль в нашу пользу, Стэфи! — выкрикнул Джон Фархшем, как на стадионе, громко захохотал и стал целовать Патрицию Смат.

Развеселился и Сэдверборг, даже толкнул нечаянно Эндрюса Блэкфорда и радостно обратился к Стэфани:

— Боюсь, мисс Фархшем, что последним смеялся старый мистер Смат: где ничего нет, там ничего и не возьмешь.

Вся компания радостно зашевелилась. Даже Блэкфорд изобразил на своем некогда красивом лице подобие улыбки. Фархшем похлопывал по руке Патрицию, как победительницу-рекордсменку. Рука Патриции гладила колено Фархшема, обтянутое эластиком костюмных брюк гребца.

Стэфани откинулась на спинку стула, положила ногу на ногу и устало сказала:

— Нет, я больше так не могу. Я не дам извести себя в болото вульгарности, где я захлебнусь. Я буду жить в полном одиночестве и останусь целомудренна до тех пор, пока не найду подходящего мужчину, спутника жизни, созданного только для меня небом, человека, способного стоять рядом со мной на вершинах и не терять при этом голову. Где-то же должен быть такой.

Она замолчала, глядя всем поверх голов, видимо, унеслась на небеса, просить послать ей такого человека.

Патриция теснее прижалась к Джону Фархшему, уцепившись за рукав его спортивной курточки.

Мужчины униженно молчали. Очевидно все они в какой-то мере понимали, что неспособны подняться до нужных ей вершин, а тем более там удержаться. Мужчина переставал быть сильным полом рядом с этой женщиной, а это его унижало, и он растоптанный уползал к «ангелу-хранителю», где было спокойно и безопасно. Но скажи каждому из них это в открытую, как это сделала Стэфани, и они сразу становятся ей врагом.

Стэфани остановила взгляд на картине молодого художника, которую она приобрела на выставке только потому, что от нее исходило необычайное человеческое тепло и спокойствие, благостное влияние которого Стэфани испытывала всегда.

Глава 13

Все наслаждались минуткой тишины и покоя в этом холле. Каждому было над чем подумать. У всех были проблемы и они решались сегодня здесь.

Сэдверборг, самой большой проблемой которого было не потерять богатую, престижную и с очень сложным характером клиентку, знал, что если Стэфани Фархшем Харпер остается его клиенткой, то и другие богатые люди будут его клиентами. Он сидел и, довольный, поглаживал несуществующие усы.

Джон Фархшем и Патриция Смат молча наслаждались почти выигранной битвой, ощущая тепло друг друга. Патриция была на седьмом небе от счастья.

Только Блэкфорд, униженный и оскорбленный, усталый и больной, хотел побыстрее удалиться из этого места.

Никто не услышал, как тихо и бесшумно вошел врач. Он осмотрел присутствующих, каждый из которых был занят своими мыслями, и на его появление не отреагировали.

Врач сделал несколько шагов к камину и громко, отчетливо, как и положено иностранцу, хорошо овладевшему чужим языком, произнес:

— Управляющий сказал, что я здесь нужен. Кому именно нужен врач?

Стэфани поворачивается в его сторону и протягивает ему руку:

— Мне нужен доктор. Идите сюда.

Доктор мягко к ней приближается и изучающе смотрит ей в лицо, пытаясь поставить диагноз. Он берет ее руку и начинает слушать пульс.

— Что-нибудь не в порядке с кровяным давлением, а? — потом широко открывает темные глаза с восклицанием: — Ого! В жизни не слышал такого пульса.

— Какой же он, док?

— Как кузнечный молот.

— Это тоже моя вина? — Стэфани пытается вырвать руку, но доктор сильнее сжимает запястье.

— Нет, воля Аллаха.

— Чья?

— Аллаха. Наш пульс тоже в его воле.

Доктор отпустил руку Стэфани, предварительно незаметно погладив ладонь.

Джон Фархшем внимательно смотрел на манипуляции доктора и это, видимо, ему не понравилось.

— Послушайте, док, — грубовато сказал он, — в нашей стране так говорить не годится — мы в Аллаха не верим.

Доктор повернулся и посмотрел внимательными карими глазами на Фархшема и ответил так вежливо, что это смутило Фархшема:

— Это нисколько Аллаха не смущает, мой друг. Пульс все же бьется: медленный, наполненный. Вы ужасная женщина, — обратился доктор к Стэфани, — но я влюблен в ваш пульс, я никогда не встречал ничего подобного. — Он опять погладил запястье и ладонь Стэфани и заглянул ей в глаза.

Патриция вся вытянулась на своем кресле — она как бы почувствовала те токи, которые исходили от этого экзотического вида доктора к Стэфани. Ей еще очень хотелось определить обратную реакцию, но из-за спины доктора ей было плохо видно.

— Подумать только! — тихо выдохнула она и оглянулась на Джона Фархшема.

— Что, дорогая?

— Ты заметил, милый?

— Что?

— Он влюбился в ее пульс!

Джон Фархшем пожал плечами — это было для него непонятно, и он не собирался вникать в такие тонкости.

Доктор наклонился ближе к Стэфани и стал объяснять ей свою концепцию, с сожалением расставаясь с ее рукой:

— Я врач.

— Это мы все заметили, — почему-то с раздражением заметил Джон Фархшем.

Доктор даже не повернулся в их сторону, как бы и не услышал ни громкого шепота за своей спиной, ни раздражительной реплики Фархшема.

Стэфани вся засияла женственностью и обаянием, как будто горячая и ласковая рука доктора влила в нее какую-то новую добрую энергию, которой она давно была лишена. Глаза ее засияли, излучая свет тепла и ласки.

— Женщина, в вашем смысле этого слова, для меня лишь ходячая куча недугов, — продолжал доктор. — Но жизнь! Пульс! Это же биение сердца аллаха, единого, великого, всемогущего!

— Ого! — Фархшем очень заинтересовался развивающимися событиями.

— Тихо, милый!

Сэдверборг хотел подняться и подойти к ним, но Патриция взмахом руки приказала ему пока сидеть.

Эндрюс Блэкфорд зачарованно смотрел на Стэфани — он никогда не видел у нее такого потрясающе прекрасного выражения лица — казалось, с ней разговаривают Боги. Можно было всю жизнь пробыть рядом с ней и не постичь, не понять и даже не увидеть эту женщину.

— Потрясающе, — сам себе прошептал он и, казалось, погрузился в летаргический сон.

— Что вы сказали? — повернулся к нему Сэдверборг, но увидел его состояние и опять обратил внимание на свою клиентку и доктора.

— Так вам по-прежнему нравится мой пульс? — каким-то удивительно мелодичным голосом переспросила Стэфани.

— Да, мадам.

— Так я вам должна сказать…

— Что, мадам?

— Так я вам должна сказать…

— Что, мадам?

— Что он никогда не изменится, если вы будете его слушать.

— Я?

— Да, вы.

— Почему же?

— Потому, что я дождалась любви, которой уже давно жажду, милый доктор.

— К кому же?

— К вам, разумеется.

— Ко мне?!

— А вы сомневаетесь?

— О, Аллах всемогущий! — доктор поднял руки к небу, а потом приложил к своему сердцу. Он выпрямился, и все заметили, что он по-своему даже красив: глаза сверкали неземным блеском, на смуглых щеках играл радостный румянец, а вся фигура излучала достоинство и восточную страсть.

Стэфани была во всем блеске красоты, страсти и женской покорности, почти как восточная женщина, но только пока смотрела на доктора.

— Все, все…

— Что, все? — уважаемая леди, спросил доктор. — А то, что я выхожу за вас замуж.

— За меня? — теперь доктор прижал к груди две руки и не обратился к Аллаху.

— Да.

— Невозможно.

— Для меня нет невозможного, — Стэфани повернулась к Сэдверборгу — это уже не была та женщина, которая только что разговаривала с доктором — здесь была клиентка со своим поверенным, — Сэдверборг, исхлопочите специальное разрешение, как только разделаетесь с Джоном Фархшемом.

Сэдверборг покорно кивнул головой, видимо подсчитывая в уме, сколько он на этом заработает — что поделаешь: такова жизнь!

— Но это невозможно! — воскликнул вдруг доктор, выходя из юношеских грез.

— Это еще почему?

— Разве вы не помните?

— Что?

Даже Фархшем и Патриция Смат насторожились, а Патриция чуть-чуть приподнялась, чтобы лучше расслышать и понять.

Доктор поднял глаза к небу и покачал головою в знак несогласия, но решил напомнить:

— Мы связаны нашими клятвами — разве вы этого не помните, уважаемая?

Стэфани весело рассмеялась и радостно посмотрела на доктора, не отвечая на его вопрос.

— Боже, — прошептала Патриция, — у них уже есть даже какие-то клятвы!

— Она без этого не может, — тоже тихонько прошептал ей Джон Фархшем.

— Клятва — это дело серьезное, — резюмировал невозмутимый Сэдверборг.

Стэфани не обращала никакого внимания на эти перешептывания и замечания — это был для нее пройденный этап.

— Вы разве не знаете?

— Чего?

— Что я с блеском выдержала испытания, назначенные вашей матерью.

Но доктор не обрадовался, медленно обошел столик и присел с другой стороны, молитвенно сложил руки, и лицо его отвердело от только ему известных мыслей — на лице его ничего прочесть было нельзя.

— Но…

— Какие еще могут быть «но?»

— Я должен сказать, что…

— Вы сомневаетесь, мой милый доктор?

— В некоторых ваших действиях.

— В каких это?

— В финансовых.

Стэфани уже эти разборки не очень волновали: главное для нее была горячая и трепетная рука, которая держала ее за пульс, но надо было выяснить все до конца.

— Вы получите бухгалтерское подтверждение. Я предоставлю вам все бухгалтерские книги по мастерских и по ресторану. Вы во всем разберетесь, и вам помогут мои финансисты.

— Вы мне об этом уже немного говорили, но есть еще один аспект, который меня волнует.

— Никаких волнений — все законно. За первые же полчаса поисков работы, я выяснила, какой минимум необходим женщине, чтобы прожить один день.

— Но это только минимум.

— Таково было условие нашего с вами договора и требование вашей матушки: чтобы женщина прожила такое-то время самостоятельно. Да?

— Да.

— Так это вас волнует?

— Это уже мое мнение.

— Ваше мнение — это прекрасно, но мы говорим об условиях вашей матушки. Так вот, еще до конца первой недели, я заработала достаточно, чтобы просуществовать сто лет.

— Ого! — проснулся Блэкфорд и ясными не сонными глазами заинтересованно стал рассматривать доктора: ему было удивительно, что этот чужестранец мог выдвинуть условия такой женщине, и она ринулась их выполнять.

Фархшем только теперь понял, почему последние несколько месяцев ему была предоставлена полная свобода, а она куда-то исчезала на целый день, и они не встречались неделями, а может быть и реже.

— Так вот ты где пропадала! — прошептал довольно громко Джон.

— А ты думал, где?

— Я просто не думал.

— Это на тебя похоже.

— Не задирайся, Стэфани!

— Ну что, Джонни? Ты для меня уже не существуешь! — она, как от назойливого насекомого, отмахнулась от Фархшема и опять посмотрела на доктора.

Джон Фархшем покраснел, но это даже не то слово, он стал багровым, приподнимаясь с кресла медленно, как в замедленной съемке.

Патриция Смат повисла у него на руке, усаживая его на место и приговаривая:

— Успокойся, дорогой, успокойся! Нас это уже не касается. Мы сами будем решать свои проблемы, она не должна тебя больше нервировать.

Фархшем медленно опустился на диван, и багровость на его лице сменилась смертельной бледностью. Патриция продолжала крепко держать его, прижимая к себе его локоть.

— Спасибо тебе, Полли.

— Ничего милый, ничего.

Но Стэфани на эту сцену не обратила ни малейшего внимания. Перед ней сидел доктор, и это было самое важное, а она умела отличить важное от менее важного и быстро отбросить совсем ненужное.

— И заработала эти деньги честным путем. Я уже объясняла вам, каким, — мягко, но очень убедительно объясняла она доктору, который как бы воспарил в другие миры.

Доктор, возвращаясь на грешную землю, с грустью посмотрел на Стэфани и отрицательно покачал головой, как бы не соглашаясь со своими мыслями.

— Это не путь Аллаха, — тихо проговорил он, комментируя свое грустное выражение лица.

— А что же надо вашему Аллаху? — вдруг спросил Блэкфорд, опять загораясь злобой.

— Аллах не мой, а для всего человечества, уважаемый, — обратился к нему доктор.

— Я христианин, и мне плевать на вашего Аллаха.

— Прости его, Аллах, — молитвенно сложил руки доктор и поднял вверх глаза. — Не наказывай его больше, он сам себя накажет и еще не один раз.

— Что он бормочет? — Эндрюс Блэкфорд обратился уже к Сэдверборгу.

Сэдверборг нетерпеливо повернулся к Блэкфорду, и ему изменило его терпение и дипломатия.

— Помолчите, сэр! — резко сказал он.

— Это еще почему?

— Надо любить свою веру, — уже спокойнее сказал он, — но и уважительно относиться к чужой.

— Не понимаю?

— К сожалению, вы много не понимаете в этой жизни, — тихо сказал Сэдверборг и опять обратил свое внимание на доктора и Стэфани.

— Аллах милосердный и сострадательный, и мы должны на земле стараться быть похожими на него и выполнять его заповеди, — спокойно, только одной Стэфани говорил доктор.

Все смотрели на доктора внимательно, как на новое явление, вдруг неожиданно появившееся неизвестно откуда, и хотели понять, найти каждый свою выгоду в этом явлении.

Стэфани с удивительным вниманием слушала доктора — все удивлялись ее спокойствию, терпению и сдержанности.

— Что я не так сделала, выполняя ваши условия, или, вернее, условия вашей матушки? — спросила она.

— А вы не догадываетесь?

— Нет.

— Подумайте!

— Я только этим и занимаюсь в данную минуту, дорогой доктор.

— Мне очень жаль.

— Чего же?

— Хорошо. Я сейчас все объясню вам.

— Слушаю вас очень внимательно, — Стэфани даже подалась вперед, в сторону доктора, дабы не упустить ни одного слова.

Доктор внимательно посмотрел на нее и сделал движение взять ее за руку, но потом передумал и положил руки себе на колени.

— Я не экономист, но постараюсь объяснить вам, как я понял ваше предприятие, о котором вы мне рассказывали. Если бы вы сделали хоть малейшую прибавку своим работницам, из которых выжимают все соки, все это грязное предприятие пошло бы прахом.

— Но я улучшила им условия труда.

— Это мизер.

— Я купила новые машины!

— Чтобы повысить производительность труда?

— Разумеется.

— А что работницам?

— Это немало.

— Вы просто продали это предприятие из одних рук в другие, повысив заработок одного владельца, разорив другого.

— Выживает тот, кто умнее и сильнее — это закон не только экономики, а и…

— Не надо, уважаемая, мы уже говорим о другом, о чисто человеческом милосердии и…

— Вы не понимаете, дорогой доктор, что такое мир бизнеса. Рыночную цену рабочей силы изменить невозможно — это не удастся даже вашему Аллаху.

— Аллах всемогущ…

— Это хорошо, если он хорошо к вам относится. Но я должна сказать, а вы должны понять, что я пришла в здешнюю гостиницу посудомойкой — самой неумелой из всех посудомоек, когда-нибудь бивших обеденные сервизы. Сейчас я владелица этого отеля, который воспрял из пепла, и плачу я своим сотрудникам отнюдь не гроши.

Доктор согласно кивал головою, пока Стэфани произносила эту убедительную речь, но было видно, что у него есть возражения даже на эту совершенно ясную картину.

Все общество, которое как завороженное наблюдало и слушало единоборство этих двоих, тихо и с замиранием сердца ожидало конца спора. О, это было прекрасное и экзотическое зрелище: вальяжная, роскошно одетая, сверкая бриллиантами в ушах и на шее, которые носило уже не одно поколение женщин ее рода, и с которыми, казалось, она родилась. А под стать бриллиантам удивительно и непредсказуемо сверкали ее глаза, ухоженные руки вертели нечто необыкновенное, что называлось женской сумочкой. А ее статную фигуру облегало и клубилось вокруг нечто, что состояло из нескольких цветов и было просто облаком, но такого прекрасного облака не было даже на небесах. Надо было обладать немалым мужеством, чтобы спокойно приблизиться к этому и увидеть настоящую, живую женщину из плоти и крови. Не многие мужчины имели это мужество.

Вот и доктор, который по пульсу определил живую, трепетную и темпераментную женщину, пока сопротивлялся своему желанию приблизиться к ней.

— Я хочу сказать, что на открытках и в натуре отель выглядит великолепно.

— Благодарю.

— Это правда. Правда и то, что заработная плата всех сотрудников отеля удовлетворяет всех: вы платите лучше, чем в других подобных заведениях.

— Но по вашему виду я понимаю, что вы хотите все же меня за что-то упрекнуть.

— Конечно.

— И за что же?

— А вы сами себя ни за что не упрекаете в связи с этим старинным заведением?

— А за что мне себя упрекать? Я превратила руины в прекрасный отель, который сделает честь любому иностранному туристу. Так за что же мне себя упрекать?

— Я задаю вам столько вопросов, чтобы докопаться до всех глубин вашей души.

— И что вы там ищете?

— Милосердие.

Стэфани откинулась на спинку стула и издала легкий вздох, открыла рот, чтобы ответить, но ее опередил Блэкфорд.

— Не копайтесь, доктор, этого там не найдете даже на больших глубинах.

Доктор оглянулся на Эндрюса Блэкфорда, не оставив его слова без внимания, но всем видом показал, что его вмешательство было неуместным.

— А я все же поищу, — сказал он для всех и опять обратился к Стэфани: — Я хочу узнать, как насчет стариков, для которых гостиница была родным домом?

У Стэфани лицо напряглось, и она готова была ринуться в бой, но промолчала, задав только незначительный вопрос:

— Что вы имеете в виду?

— А то, что старика хватил удар, а старуха тронулась умом, потеряла рассудок. О всех, кто угодил в дом престарелых. Вы грабили нищих!

— Вы не справедливы ко мне! Я…

— Погодите сударыня. Я не все сказал.

— Но вы сказали достаточно, чтобы обидеть меня.

— Я этого не хотел, видит Аллах. Но я хочу, чтобы все было по справедливости, и вы знали, что я думаю, и каково мое мнение.

Фархшем усмехнулся довольно нагло и не удержался от реплики:

— Ты не будешь его иметь, если свяжешься с нею — это я тебе гарантирую.

— Простите, сэр, — посмотрел в его сторону доктор и неодобрительно сверкнул глазами, — я не нуждаюсь в гарантах. А мое мнение будет всегда моим, видит Аллах.

— Разве что Аллах поможет.

— Надеюсь, — кивнул ему доктор.

Стэфани уже давно не обращала ни на кого, кроме доктора, своего внимания. Вот и теперь, она никак не отреагировала на реплику Фархшема, а обратилась только к доктору:

— И какое же оно?

— Вы грабили нищих!

— Я?

— Да.

— Я так не думаю, вы ошибаетесь. Надо смотреть на это с другой стороны.

— С вашей?

— Да.

— А вот с моей стороны это выглядит так, как я сказал. Потому мне ли, слуге Аллаха, жить на такие доходы? Мне ли, целителю, помощнику, стражу здоровья и советнику жизни, связывать свою судьбу с той, кто наживается на нищете?

— О, Боже, он отказывается от нее! — воскликнула Патриция со страхом в голосе.

— Тише, Полли!

У Стэфани опять отвердело лицо, и она ответила доктору с полным достоинством:

— Я вынуждена принимать мир таким, каков он есть, а не усовершенствовать его.

— Вы не смеете так говорить!

— Почему же — это мое мнение.

— Гнев Аллаха да поразит того, кто оставляет мир таким, каким он его принял.

— Мне кажется, что Аллах любит тех, кто умеет делать деньги.

Сэдверборг пошевелился на своем кресле, чтобы освободить затекшую ногу и подтвердил слова Стэфани:

— Все с полной очевидностью подтверждает ваши слова, мадам Фархшем.

— Я смотрю на вещи по-другому, — вступил опять в спокойную дискуссию доктор.

— Каким образом, доктор? — заинтересованно спросил Блэкфорд, потрогав повязку на своей голове.

— Я полагаю, что богатство — это проклятье, нищета — тоже проклятье, а справедливость, правда и счастье — лишь в служении Аллаху.

— Это все праздные разговоры, — заметила Стэфани, немного задетая за живое.

— С этим я согласен.

— И что дальше?

— А дальше я должен всем сказать, что вы, моя дорогая леди, без труда выполнили условие, поставленное моей матерью.

— Сошлась парочка! — с желчью заметил Фархшем.

— Так что же дальше, мой дорогой доктор? Какое вы еще придумали препятствие?

— Но я не выполнил условие, поставленное вашим отцом, — сказал доктор и с вызовом посмотрел Стэфани в глаза.

Стэфани ласково улыбнулась на этот вызов и поспешила успокоить доктора:

— На этот счет не беспокойтесь — полгода еще не истекли. У вас еще есть время.

— Для чего?

— Я научу вас, как превратить ваши полторы сотни в пятьдесят тысяч.

— Не научите.

— Почему же?

— Просто их уже нет.

Стэфани оживилась и приступила к допросу с пристрастием:

— Но вы же не могли их истратить полностью: вы живете скудно, как церковная мышь. Что-то должно остаться.

— Ни сколько. О, Аллах, …

— Черт бы взял вашего Аллаха, — со сдержанным раздражением сказала Стэфани, — куда вы дели деньги?

— Черт не может взять Аллаха.

— Ладно, пускай разбираются сами. Меня интересуют ваши расходы на такую приличную сумму.

— Хорошо, хорошо, я все сейчас расскажу.

— Тебе это придется сделать, дружище. Никуда не денешься, — опять бросил едкую реплику Фархшем, беззастенчиво поглаживая руку у Патриции.

— В тот день, — начал доктор, движением руки останавливая реплики Фархшема, — когда вы расстались со мной и отправились зарабатывать себе на жизнь, я воззвал к милосердному и сострадательному, чтобы он открыл мне, не есть ли вы одна из его бесконечных шуток.

— О! Аллах еще и шутит!

— Помолчи, Джонни!

— После молитвы я сел и развернул газету. И подумайте! — поднял указательный палец и подержал его некоторое время доктор, заостряя внимание всех. — Взор мой упал на колонку, озаглавленную: «Завещания и посмертные дарения». Я прочел в ней имя, которое уже забыл. Миссис такая-то, по такому-то адресу проживающая, оставила сто двадцать тысяч одному из знаменитых парков. Вот так взяла и подарила. А следующим шло имя моего учителя, который изменил всю мою жизнь и дал мне новую душу, открыв передо мною мир науки. Я четыре года был его ассистентом. Он своими руками делал приборы для экспериментов, и однажды ему понадобилась металлическая нить, способная выдержать температуру, при которой платина плавится, как сургуч.

Стэфани, которая слушала с интересом, но довольно вяло, вдруг встрепенулась и подняла руку, заставляя на минутку замолчать доктора.

— Купите для меня у него патент, если только кто-нибудь не опередил нас.

— Он не брал патента.

— Почему?

— Он считал, что наука не может быть ничьей собственностью. И у него не было ни времени, ни денег на беготню по патентным бюро. Люди, для которых наука ничего не стоит, а деньги — все, сделали на его открытии миллионы. Он же оставил своей вдове, доброй женщине, заменившей мне мать, четыре сотни, что обрекало ее на полную нищету.

Доктор вздохнул и, очевидно, опять вспомнил Аллаха, потому что пауза затягивалась, и Стэфани не замедлила сделать замечание в своем духе:

— Вот к чему приводит брак с ни на что не годным мечтателем.

Доктор встрепенулся и с высоких высот взглянул на нее, как на нищую духом.

Стэфани поняла взгляд по-другому и решила дальше продолжить свою мысль:

— Если вы собираетесь просить, чтобы я помогала ей, то запомните: мне надоели неимущие, ни на что не способные вдовы. Я сама превращусь в нищую, если взвалю их всех себе на плечи.

— Не бойтесь. Аллах милосердный и сострадательный внял мольбам вдовы.

— Каким образом?

— Слушайте!

— Я вся внимание.

— Однажды мне пришлось лечить премьер-министра, который возомнил, что он болен. И вот теперь я отправился к нему и объявил, что Аллаху угодно, чтобы вдове была назначена пенсия за счет цивильного листа. Она получила ее — это несколько тысяч в год. Затем я пошел в большой металлургический трест, эксплуатирующий изобретение моего учителя, и сказал директорам, что бедность его вдовы позорит их перед ликом Аллаха. Они были богаты и щедры: они выпустили для нее специальные учредительные акции, приносящие довольно большую сумму в год. Они полагали, что тем самым она вступает в дело на самых выгодных для нее условиях. Да внемлет ее молитвам и будет к ним милостив тот, в ком единый источник власти и силы. Но все это потребовало времени. На уход за мужем, сиделку, похороны, передачу лаборатории и переезд на более дешевую квартиру вдова истратила все, что у нее было, хотя ни врач, ни адвокат не взяли с нее ни копейки, а лавочники не торопили с уплатой долгов: воля Аллаха воздействовала на всех их сильнее, чем на государственное казначейство, взыскавшее с вдовы налог за ее крошечное наследство. Между кончиной моего учителя и назначением пенсии образовался как раз разрыв в полторы сотни. Но господь, который справедлив и точен, соизволил, чтобы руки вашего шофера и мои заполнили этот разрыв известной вам суммой.

— И вы все их отдали вдове?

— А вы как думаете?

— Но это же немалые деньги!

— Да, у меня таких никогда не было, и они преисполнили сердце мое такой радостью, какой никогда мне еще не доставляли деньги.

— Отдавая деньги вдове, вы испытывали такую радость? — с удивлением спросила Стэфани.

— Несравненную.

— О, Боже!

— И вот, вместо того, чтобы явиться к вам с пятьюдесятью тысячами, я задолжал за свое пропитание в вашем отеле и со дня на день жду, что ваш управляющий потеряет терпение и потребует немедленной уплаты.

Доктор, однако, не чувствовал себя угнетенным, а даже имел вид счастливого человека.

— Ничего, старина, — первым бросился с сочувствием к доктору Джон Фархшем. — Свои дела вы не устроили, зато чертовски благородно поступили с вдовой. А заодно, я вас поздравляю, вы ускользнули от Стэфи.

— Благодарю вас, сэр, — повернулся доктор в сторону Фархшема. — Но я не думал ускользать от нее.

— Она не выйдет за вас, пока у вас в кармане пусто, и гуляет ветер, — Фархшема обрадовало это обстоятельство, что не понравилось Патриции.

— Может, еще все образуется, — с надеждой сказала она и прижала к себе локоть Фархшема.

Но Стэфани пошевелила красивой туфелькой и оценивающе посмотрела на доктора. У нее перед глазами возник Амаль, грустно улыбнулся и исчез.

— А почему бы и не выйти мне замуж за доктора? — вдруг как бы сама себе сказала Стэфани.

Доктор сидел, занятый своими мыслями, как будто не его решалась сейчас судьба. Потом что-то сообразил и уставился на Стэфани:

— Вы что-то сказали, леди?

— Я решила выйти за вас замуж.

— Но я не выполнил ваши условия.

— Это не совсем так.

— А как?

— Из этого изобретения, вероятно, уже сделано десять раз по пятьдесят тысяч. Доктор, покрыв моими деньгами неотложные расходы вдовы, косвенным образом вложил их в изобретение. И проявил при этом исключительные деловые способности. Верно, мистер Сэдверборг? Стэфани улыбнулась Сэдверборгу.

— Безусловно, — быстро согласился Сэдверборг и с уважением посмотрел на доктора.

— Вы так считаете? — удивился доктор.

— Да.

— Объясните, почему?

— Вы выжали деньги из премьер-министра, а это ох как не просто, даже если вы ставили ему клистиры. Вы выжали деньги из императорского металлургического концерна. Вы устроили как нельзя лучше дела вдовы — разве этого мало, чтобы быть деловым человеком? Вы не согласны со мной?

— Это было непросто, но… — А что вас смущает?

— Я не устроил свои собственные дела.

— Что вы имеете в виду?

— Никому не секрет, уважаемый Сэдверборг, что я задолжал за стол, — грустно сказал доктор.

Стэфани улыбнулась, как улыбается мать, глядя на провинившегося ребенка.

— Что вы смеетесь, сударыня? Это очень грустно.

— А мне смешно.

— Над чем вы смеетесь?

— Над вашей проблемой.

— Разве долги это не проблема?

— Проблема, конечно, но не такая, чтобы опускать голову ниже плеч.

— Вы не знаете, что такое долги, вот вам и смешно, — доктор озабоченно почесал затылок.

— Ну, дружище, вы и насмешили меня, — громко захохотал и положил ногу на ногу вконец развеселившийся Фархшем, поправляя на себе курточку гребца.

— Не понимаю, чем я так вас насмешил?

— Пусть скажет Стэфи.

— Ладно, Джонни, я скажу, что задолжала своим поставщикам продуктов за два года.

— За сколько?

— За два года.

— И что?

— Поставщики меня уведомляют, что вынуждены прибегнуть к вмешательству властей, чтобы стребовать с меня деньги.

— И что будет?

— А ничего. Когда власти проверят все счета, и я удостоверюсь, что там нет ничего лишнего, вот тогда и разберемся.

— А почему вы не платите сразу?

— Потому, что когда деньги у меня на счету, то они приносят доход мне, а не кому-нибудь другому.

— Вот видите, — вдруг вмешался Блэкфорд, — это самая скаредная женщина в нашей стране.

— И потому, самая богатая, — весело добавила Стэфани. — Мистер Сэдверборг, я решила выйти замуж за этого врача, установите его имя и подготовьте все, что полагается.

Блэкфорд пошевелился в своем кресле и решил быть милосердным. Он обратился к доктору с сочувствием.

— Смотрите, доктор, — брюзгливо сказал он. — Выходя за вас замуж, она нарушает супружескую верность. До вас она флиртовала со мной, возила меня за город и подавала надежду, что я заменю ей Джона Фархшема.

— И что же?

— Посмотрите, что она со мной сделала! Она и с вами сделает то же самое, когда ей понравится очередной мужчина.

Врач в первый раз внимательно посмотрел на Эндрюса Блэкфорда и повернулся к Стэфани. Его карие глаза заблестели, в них хитринка мешалась с лукавинкой.

— Что вы на это скажете, мадам?

Стэфани уловила лукавый блеск в глазах доктора и ответила в том же духе:

— Что вы должны научиться не упускать удачу.

— А кто этому может обучить?

— Я.

— А как насчет измены?

— Я не позволю вам мне изменять. Я потерплю и, видимо, мне придется примириться, что у меня будет постоянная соперница, — весело журчал голос Стэфани.

— Боже, она уже предполагает соперницу, — с удивлением сказала Патриция, обращаясь к Фархшему.

— Хотел бы я на нее взглянуть, — тихо хихикнул Фархшем.

Стэфани оттолкнула ногой высокий стул, чтобы лучше видеть лицо Фархшема и спросила, взглянув через плечо доктора:

— Кого ты хочешь увидеть, Джон?

— Твою соперницу, когда ты выйдешь замуж за доктора.

— Вы ее предполагаете уже? — осмелев подала голос и Патриция.

— Она у меня уже есть, — весело подтвердила Стэфани и взглянула на доктора, который радостно прищурился на любопытных.

— Давайте им не скажем, — засмеялся и доктор, — пусть догадаются сами.

— Она все равно вас бросит, а тем более не потерпит никаких соперниц. Вы в ней жестоко разочаруетесь, доктор. Я вас предупреждаю. Блэкфорд приподнял свой безвольный подбородок и с вызовом посмотрел на доктора.

Стэфани с презрением взглянула на Эндрюса Блэкфорда, и в ее глазах мелькнуло неприкрытое отвращение, но, возможно, и не к нему, а к себе, что позволяла этому ничтожеству волочиться за собой.

— Этот разочарованный старый волокита пытается запугать вас моей неверностью. Но он никогда не был женат, а я была замужем и говорю вам: ни в одном, даже самом счастливом браке не бывает так, чтобы супруги не изменяли друг другу в мелочах тысячу раз на дню. Начинается с того, что вам, кажется, будто у вас всего один муж, а у вас, как выясняется, их целая дюжина, в одном лице. Рядом с вами оказывается человек, которого вы ненавидите и презираете, хотя связаны с ним на всю жизнь; однако, еще до конца завтрака этот дурак говорит вам что-нибудь приятное и снова становится мужчиной, которым вы восхищаетесь, которого вы любите. А между двумя этими полюсами, вы проходите тысячи этапов — с другим мужчиной или с другой женщиной на каждом из них.

— А вы философ!

— Это не философия, доктор, а жизнь.

— Жизненный опыт в семейной жизни не пригодится. Вы знаете женщин, а мужчина — это особое мышление и…

— Для мужчины все женщины воплощены в его жене: она дьявол во плоти, она заноза в его теле, ревнивое чудовище, нуда, неотступный сыщик, скандалистка, мучительница.

— О, ты так, оказывается, все правильно понимаешь, а я и не знал! — опять захохотал Джон Фархшем.

— Это было мое место в твоей жизни, и я его передаю той, которая станет твоей женой, а не любовницей.

— У него больше не будет любовниц! — привстала и опять села на то же место Патриция.

— Не будет, Поленька, не волнуйся.

— Я знаю, милый.

Стэфани прекратила перепалку взмахом руки и опять приступила к философствованию:

— Но жены так наивны. Стоит мужу сказать ей любую утешительную ложь, как она становится его отрадой, помощницей, бесценным сокровищем — в худшем случае его беспокойным, но любимым ребенком. В каждой из жен заключены все женщины сразу, а в каждом муже — все мужчины. Что знает холостяк об этой бесконечно опасной, надрывающей сердце, непременно изменчивой и полной приключений жизни, которую именуют браком? Дорогой доктор, смотрите на это, как на любую рискованную операцию, которых вы делали сотни.

Доктор, слушавший внимательно, каждое слово Стэфани, удовлетворенно поднял брови и махнул головой в знак согласия.

— Поистине, — медленно, даже немножко с акцентом, сказал он, — кто мудрей и лукавей женщины, когда она пытается уловить в свои сети мужчину, избранного для нее Аллахом.

— Так вы согласны?

— Нет.

— Как, нет?

— А мне хорошо и без жены.

— Но вы не знаете, как хорошо вам будет с женой.

— Зачем мне ломать свою жизнь?

— Но это только к лучшему.

— А где гарантия?

— Никаких гарантий.

— Я буду счастлив, оставаясь старым холостяком со своей единственной женой.

Патриция поднялась, и вся подавшись в сторону, где сидели доктор и Стэфани, с удивлением спросила:

— Так вы уже тоже женаты?

— Да, с ранней юности.

— И где же ваша жена?

— Она всегда со мной.

— О, Боже, Стэфи, что ты себе позволяешь, зачем ты разрушаешь семью этого иностранца, — возмущался Фархшем, усаживая Патрицию рядом с собой.

Стэфани невозмутимо и с издевкой посмотрела на Фархшема и, вытянув шею, засмеялась:

— Его религия разрешает ему иметь четыре жены, а я буду только вторая — я согласна!

— Ты с ума сошла!

— Она всегда была сумасшедшей, — проворчал Блэкфорд и потянулся достать трость, которая валялась на полу.

— Только вы, Эндрюс, не всегда меня считали сумасшедшей — вспомните!

— Я ошибался.

— И сейчас ошибаетесь, — холодно заметил доктор.

— Он никогда не знал никаких правил, кроме этикета, потому его жизнь — сплошная ошибка, — резюмировала Стэфани и протянула руку к доктору.

— Что вы хотите сказать, милая леди? — галантно спросил доктор, сжимая запястье Стэфани.

— Я хочу узнать, сумеете ли вы проверять мой пульс, оставаясь старым холостяком?

— Стэфи, он женат, ты подумай!

— Может у него жена — иностранка?

— У меня жена интернациональна и зовут ее НАУКА, уважаемая, и леди согласна на вторые роли после нее.

— О, Боже, Стэфани и на вторых ролях, потрясающе!

— Бывает и так, Джонни. Ну, как мой пульс, доктор?

— Ах, про него-то я и забыл. Раз, два, три… Нет, он неотразим. Такой пульс один на тысячу, нет-нет на сто тысяч. Я люблю его! Я не могу расстаться с ним!

Фархшем подхватывается и поднимает Патрицию Смат, направляется к двери.

— Пойдем, дорогая, к реке. А вам доктор, я должен сказать, что вы будете раскаиваться в этом до последнего дня своей жизни, поверьте.

— Мне поможет Аллах!

— Сомневаюсь.

— Мистер Сэдверборг, вы получили мои указания?

— Разумеется.

— Завтра приступайте.

— Разумеется.

Фархшем и Патриция, направляясь к двери, немного задержались, проходя мимо Стэфани и доктора. Фархшем был бледен и раздражен, а Патриция плыла, как курочка, довольная, настороженная, но не удержалась, скользнула взглядом на сплетенные пальцы доктора и Стэфани. Колючий блеск бриллианта в несколько каратов пронзил сердце Патриции и она, сделав намек на книксен, прошипела:

— Поздравляю, дорогая.

В дверях они столкнулись с управляющим, который спешил с каким-то сообщением к Стэфани Харпер.

Глава 14

Прошло несколько месяцев.

Палуба туристского парохода. В кресле-качалке, лёгком и удобном сидит Стэфани. Она в купальном костюме, огромной шляпе, и на пальчике одной ноги болтается изящная прогулочная туфелька. На коленях у нее альбом, в котором она что-то рисует, похоже, разрабатывает новые комбинации костюмов для морских прогулок и пляжей.

На некотором расстоянии от нее в таком же кресле-качалке удобно устраивается бледного вида джентльмен лет под сорок. На нем тропический костюм из белого шелка, зеленые красивой формы очки с цейсовскими стеклами. Удобно устроившись, закинув ногу на ногу и положив на колени толстый блокнот, он немного отворачивается от Стэфани, явно показывая этим, что ему не надо мешать, приглаживает аристократическую бородку и начинает что-то писать медленно, явно обдумывая каждое слово, а может правильно формулирует мысль.

Стэфани быстро делает набросок его костюма, тропических мужских туфель и захлопывает свой альбом. Явно видно, что путешествие, однообразие морского пейзажа в период штиля, ей надоели, и она жаждет новых знакомств. Кроме того, морское купание ежедневно и спокойствие от жизненных бурь накопило в ней очень много энергии, которой требуется выход.

Бросив альбом рядом с креслом, она обращается к мужчине, предварительно постучав туфелькой по палубе, чтобы обратить на себя внимание:

— Не скажете, который час?

— Одиннадцать, — недовольно буркнул мужчина, даже не взглянув в ее сторону.

— А на моих еще только половина одиннадцатого, — наивно сказала Стэфани, явно играя простушку.

— Сегодня ночью часы на полчаса перевели вперед. Ведь мы плывем на восток.

— Мне кажется, когда то и дело переводят часы, путешествовать интереснее.

— Я рад, что вам даже такая мелочь интересна, — буркнул мужчина и демонстративно углубился в свою работу. Рука его стала двигаться по блокноту более нервно.

— Через полчаса стюард будет разносить бульон. А я думала, ждать еще целый час, — наивно болтала Стэфани, явно нарочно мешая работать заинтересовавшему ее мужчине.

— Я никогда не пью бульон.

— Почему же?

— Не хочу прерывать работу.

— Почему вы все время работаете? Не для работы же люди пускаются в путешествие, а для удовольствия, верно? — Стэфани явно флиртовала на уровне своей горничной и это, видимо, доставляло ей удовольствие.

— Работа — мое единственное удовольствие.

— Ну какой в этом смысл?

— Очень большой.

— Прямо тоска берет смотреть, как вы все пишете и пишете безо всяких развлечений и даже без бульона.

— А вы не смотрите на меня, — очень даже невежливо ответил мужчина, но он не подозревал, что за женщина рядом с ним, и что таким образом от нее не избавишься.

— Вы бы встали, размялись, побросали кольца, поплавали. Сразу ожили бы.

— Спасибо, я и так чувствую себя превосходно. Терпеть не могу палубных развлечений, — мужчина поднял наконец глаза и с неодобрением взглянул на Стэфани. Он ничего не заметил, кроме двух огромных глаз, которые блеснули на него из-под огромных полей шляпы.

— Вот как, теперь понятно, почему вы облюбовали себе этот уголок. А я-то удивляюсь: что это вы все время здесь сидите.

Мужчина опять немного отвернулся с недовольным видом, но решил посоветовать незнакомке, чем себя занять, чтобы не мешала ему работать.

— За последние две недели вы осмотрели бесценные памятники старины Неаполя, Афин, Египта и Святой Земли. Почему бы вам не поразмыслить над этим, пока не принесут бульон, — сказал он и опять углубился в свою работу.

— Я никогда не увлекалась географией, — сказала ему в спину Стэфани, и легкая улыбка пробежала по ее губам. — А сейчас мы где?

— Плывем по Красному морю.

— Не шутите, сэр!

— Какие шутки? — резко повернулся к ней мужчина.

— Но оно же синее!

— А каким оно должно быть по-вашему?

— Ну конечно же, красным.

— Как видите, это не так.

— А что Черное море тоже не черное?

— Оно точно такого же цвета, как море у берегов нашей страны.

— Так почему вы пишете книгу об этом море?

Мужчина весь передергивается, вздыхает и делает вид опять, что пишет.

— Все же, простите, почему это море называют Красным?

— Так назвали его предки. Почему называют Америку Америкой?

— Потому что она и есть Америка, как же ее еще называть? Правда?

— Ох, называйте ее, как угодно, дорогая леди, но не мешайте мне работать.

Стэфани улыбнулась, взглянув на склоненную спину красивого джентльмена, и опять с наивным видом обратилась к нему:

— Это ужасно, когда мешают разговорами, не правда ли, уважаемый?

— Правда.

— Некоторые женщины так назойливы.

— Без сомнения.

— Вы слышали, что мужчина из соседней каюты со мной, по-моему поколачивает свою жену?

Мужчина оторопело смотрит на Стэфани и замечает под полями шляпы два прекрасных глаза, которые явно смеются над ним, уже не скрывая этого. Это его ужасно удивило, и он начинает рассматривать ее более внимательно.

— Некоторые женщины так и напрашиваются на то, чтобы их поколотили.

— Я тоже так думаю.

— Я слышал, что начинает всегда она.

— Несомненно.

— Я не люблю таких любительниц ворчать и пилить, а вы как на это смотрите?

— Я тоже.

— Да?

Мужчина закрывает свой блокнот, прячет ручку в карман легкого шелкового белого пиджака, встает и поворачивает свое кресло-качалку в сторону Стэфани.

Она поправляет свою шляпу, немного больше приоткрывая лицо и весело улыбается.

— Ого, моя дорогая Стэфи, похоже, у тебя опять новый поклонник вырисовывается, но я должен тебе объяснить, что я очень ревнив.

Стэфани оглядывается на голос и весело смеется:

— Я это еще заметила у тебя на родине, дорогой.

Мужчина, слегка смущенный молчит.

— Стэфи, я предлагаю тебе сегодня попробовать этот бульон, он очень неплох.

Стэфани поднимается, набрасывает на себя прелестную накидку и берет под руку доктора, элегантно одетого в белые одежды и намерена уходить, потом поворачивается и кланяется в сторону своего собеседника:

— Работайте, работайте, — весело махнула она ему рукой.

Доктор властно поворачивает ее к себе, и мужчина слышит начало фразы:

— Лаборатория, которую ты мне оборудовала на этом теплоходе, дорогая…

Часть вторая

Глава 1

Южная Австралия — самое засушливое место на самом засушливом континенте Земли. Аделаида — столица самого знойного штата на самом засушливом континенте Земли. Аделаида-Хиллз — самое приятное для жизни место в столице знойного штата на самом засушливом континенте Земли. Миссис Паркинсон — жительница Аделаида-Хиллз.

Путешественники, бывающие в Австралии, редко сходятся во мнениях относительно красоты и привлекательности этого континента — самого необычного континента Земли. Те, кому посчастливилось отдыхать в Куинсленде, уверены, что ничего прекраснее Большого Барьерного Рифа природа на Земле создать не могла. Великолепные коралловые островки и атоллы, переполненные невиданными моллюсками и рыбами, оставляют впечатление неземного рая. Перед глазами попавшего сюда человека вставала картина сказочной тропической страны, где переливавшиеся на солнце всеми цветами радуги рыбки лениво плавали в прозрачной голубой воде, где земля была полна даров природы и все говорило о неслыханном изобилии.

Серебристый песок на ошеломляющей красоты пляжах превращался в золотой, когда волны, одна за другой, накатывали на берег, словно повинуясь медленным движениям руки создателя. Великолепные зеленые склоны, переходившие в пляжи, были усеяны выстроившимися плавными дугами пышными пальмами. Позади них клубилась густая тропическая растительность, устилавшая фантастическим ковром холмы. На горизонте вставали остроносые вершины Большого Скалистого Хребта. Извилистый берег был усыпан перламутровыми ракушками и яркими обломками кораллов, разбросанными вокруг щедрой природой.

Когда солнце садилось, на землю опускались яркие тропические сумерки. Небо над застывшим морем окрашивалось красными, лиловыми и золотистыми полосами. В последних отсветах заката морская гладь блестела словно сапфир. По мере угасания дневного света море становилось густо-лиловым, переходя в свинцовое с последними отблесками заката. Небо тем временем менялось, как в калейдоскопе — от почти белого до пунцового, превращаясь в непроницаемое черное покрывало. Невыносимая дневная жара спадала и в буйных зарослях тысячелетнего папоротника оживали ящерицы, крабы и райские птицы.

Чтобы увидеть это, люди тратили сумасшедшие деньги, приезжая на Большой Барьерный Риф с другого конца света.

Те, кого в Австралии больше интересовали прозаические, но не менее увлекательные вопросы бизнеса, направляли свои стопы в Сидней или Мельбурн.

Штаты Новый Южный Уэльс и Виктория были средоточием деловой жизни самого отдаленного и самого засушливого континента Земли. Именно здесь располагались штаб-квартиры крупнейших корпораций, банков и адвокатских контор. «Харпер майнинг» была одной из таких компаний. Деловые традиции и жизненный стиль в Новом Южном Уэльсе и Виктории почти ничем не отличались от бывшей метрополии — старой доброй Англии.

Этого нельзя было сказать о штате Южная Австралия, почти половину которого занимает Большая Пустыня Виктория. Географические справочники называют Южную Австралию самым засушливым штатом на самом засушливом материке. Однако к столице штата — городу с романтическим названием Аделаида — это определение не имеет никакого отношения.

Расположенный на берегу залива Святого Винсента, омываемый теплыми водами Индийского океана, город окружен покрытыми прекрасным зеленым ковром холмами. Тихие пригороды в южной части Аделаиды постепенно переходят в живописнейшую долину Барроза. Долина Барроза — место столь необычное и богатое достопримечательностями, что стоит сказать о нем отдельно.

Когда-то, в середине прошлого века, здесь не было ровным счетом ничего, кроме покрытой редкими жухлыми кустиками земли. Появившиеся в долине переселенцы из Германии распахали долину и превратили ее в один из самых больших и известных виноградников южного полушария. Белые и красные вина, производимые здесь, считаются равными лучшим испанским и мозельским сортам. Главной достопримечательностью долины по праву считается великолепное имение Зеппельцфельд-Йстэйт — один из самых крупных в мире семейных виноградников.

Поскольку большинство жителей долины изначально составляли немецкие иммигранты, вся Барроза носит на себе отпечаток немецкой сельской общины. Переселенцы из Германии селились вокруг построенных в традиционном стиле лютеранских церквей, которые сейчас являются заметными элементами пейзажа. Как ни странно, однако название свое долина получила от горного хребта в южной Испании. Однако на старых картах по ошибке писали «Баросса», и лишь позднее долину стали называть в соответствии с испанским оригиналом.

Позднее долину Барроза заселили выходцы из Франции и Италии, поэтому сейчас здесь можно встретить и построенные в традициях французского средневековья шато, и каменные селения, словно перенесенные из сицилийских степей. Рядом с ними стоят имения, будто сошедшие с картинок, рассказывающих о доброй старой Англии, и аккуратные немецкие домики из голубого камня. То же самое можно увидеть в фешенебельных пригородах не по-столичному тихого и спокойного города — в районе Аделаида-Хиллз.

Саму Аделаиду окружает расположенная по всему периметру широкая зеленая терраса. Каждая ее часть получила свое название от стороны света — Северная терраса, Южная и т. д. Этот великолепный парковый пояс служит излюбленным местом отдыха и прогулок жителей столицы Южной Австралии.

Аделаида-Хиллз — не просто большой жилой пригород столицы. Это живописнейшее место, окруженное яблочными и персиковыми садами, среди которых уютно чувствуют себя и традиционные поселения в сугубо национальном духе — например, Хандорф — немецкая деревня, и маленькие ресторанчики, постоялые дворы, галереи, пивные погребки.

Раз в два года эти тихие заведения наполняются шумно веселящимися толпами — Знаменитый Винный фестиваль долины Барроза приглашает на праздник окончания сбора винограда всех желающих. В такие теплые майские дни — сбор урожая заканчивается в начале мая — тысячи людей со всей Австралии и со многих концов света собираются в Аделаиду, чтобы попробовать молодого и уже выдержанного вина, поплясать у майских столбов, принять участие в соревнованиях по выжимке ногами сока из свежесобранного винограда и, конечно, спеть традиционные сельские песни. Улицы Аделаида-Хиллз заполняются тысячами веселящихся, поющих и пляшущих людей.

Собственно, Аделаида-Хиллз — это часть невысокого горного хребта Маунт-Лофти, своим краем проходящего по южным окраинам города. Отсюда открываются прекрасные виды на расположенную внизу столицу штата Южная Австралия.

Река Торренс широкой сверкающей лентой разрезает город на две части, образуя в центре Аделаиды небольшое озеро, где любят отдыхать горожане. Неподалеку от озера Торренс-Лейк располагается самая большая и деловая улица Аделаиды — Рандл-Молл. Здесь размещены представительства банков, конторы и офисы многочисленных компаний. Здесь же, в центре города, находится Хиндли-Стрит, которую в Аделаиде называют «маленькой Европой». Причиной тому стало огромное количество ресторанчиков и пабов, где можно встретить людей с любым цветом кожи и любым паспортом.

Миссис Паркинсон любила проводить время в одном из таких открытых кафе, где подавали отличные вина и готовили первоклассный яблочный пирог. Что еще нужно женщине на склоне лет, не славящейся пышным здоровьем?

Сегодня вечером она сидела у столика вместе со своей старой приятельницей, по-английски сухощавой и подтянутой миссис Джеймс.

Миссис Джеймс жила в Сиднее, но регулярно, раз в полгода, приезжала к миссис Паркинсон отдохнуть от шумной суеты своего родного города. Почему-то она всегда любила этот тихий чистый город и именно здесь находила покой, которого ей так не хватало в Сиднее.

Миссис Паркинсон встретила подругу тепло и приветливо, как всегда. Она запрещала миссис Джеймс останавливаться в гостинице. Поэтому подруга прямо из аэропорта, который располагался к западу от Аделаида-Хиллз, в районе Вест-Торренс, ехала к миссис Паркинсон.

Глава 2

Миссис Паркинсон начинает рассказ.

Теплый ноябрьский вечер спустился над Аделаидой. В кафе «Джинджерс» почти не было свободных мест. Миссис Паркинсон задумчиво теребила краешек белоснежной скатерти, чуть наклонив голову набок. Ее выразительные карие глаза были спокойны, но это не могло обмануть миссис Джеймс. Она давно знала свою подругу и ее глаза, по которым можно было читать.

Миссис Джеймс поняла, что произошло нечто необычное. За ужином миссис Паркинсон расспрашивала подругу о ее делах. Та рассказала последние новости о своей жизни, сиднейские сплетни, просто долго болтала, но потом заметила: миссис Паркинсон сидела как-то неподвижно, устремив взгляд на витрину противоположного ресторанчика.

— Миссис Паркинсон, вы не слушаете меня?

— Что? — она дернулась, как бы очнувшись. — О, простите, дорогая…

Она снова замолчала на некоторое время, словно собираясь с мыслями.

— Знаешь, — наконец, произнесла она, — я хочу рассказать тебе одну историю… Это случилось здесь, в Аделаиде…

Глава 3

Джейк Сандерс возвращается домой. Новые соседи. Знакомство с мистером Мейганом и его женой.

Джейк остановил свой «мерседес» возле дома на тихой зеленой улочке района Аделаида-Хиллз. В небольшой песочнице перед крыльцом возился его маленький сынишка Том.

— Привет, малыш!

Джейк вышел из машины и подошел к мальчику. Он поднял его на руки и поцеловал. Возле соседнего дома из белого мрамора, который в то время пустовал, он увидел незнакомого молодого человека с озабоченным лицом. Висевший на невысоком столбике плакат перед особняком напоминал, что дом сдается внаем.

Молодой человек медленно прошел мимо Джейка и остановился рядом со стоявшим у соседского особняка потрепанным «астон-мартином». Сандерс заинтересованно посмотрел на незнакомца.

— Здравствуйте, сэр, — приветливо сказал он. — Вы, случайно, не наши новые соседи?

Молодой человек отрицательно мотнул головой.

— Нет, я из агентства по найму и продаже недвижимости.

Из дома вышел еще один человек и направился к ним. Он был невысокого роста. Чуть поседевшие волосы и не слишком свежая кожа говорили о том, что ему исполнилось не меньше сорока.

— Уилфред Мейган, — представился он, протягивая Джейку холеную, чуть вяловатую ладонь.

— Джейк Сандерс. Будем знакомы.

Мейган огляделся по сторонам и озабоченно посмотрел на Сандерса.

— Э-э… Здесь есть телефон? — спросил он молодого человека.

Тот поморщился.

— Нет, пока нет…

Клерк из агентства хотел сказать еще что-то, но Джейк прервал его.

— Вы можете позвонить из моего дома, — сказал он, обращаясь к Мейгану.

Тот учтиво поклонился.

— Это очень любезно с вашей стороны.

У Джейка был большой уютный дом в английском стиле. Любой, кто заходил сюда, чувствовал себя удобно и легко. Хозяева особняка были милы и гостеприимны. Окружающие считали их образцовой семьей. Из кухни, вытирая руки полотенцем, вышла Ребекка.

Когда Мейган вышел из дома Сандерса, сделав короткий звонок, Ребекка спросила:

— Он будет снимать дом?

Джейк кивнул.

— Да.

— Он с женой?

Джейк пожал плечами.

— Не знаю. Может быть, он не женат…

Ребекка улыбнулась.

— Женат! Ты что, не заметил — у него на руке обручальное кольцо.

Джейк провел рукой по густой шевелюре темно-каштановых волос, словно в задумчивости.

— Нет, не заметил. Теперь надо быть настороже — в саду больше не будем заниматься любовью.

Оба рассмеялись. Джейк приблизился к Ребекке и крепко обнял за талию, шепча на ухо:

— Это наверняка к лучшему. На траве я в последнее время стал часто простуживаться.

Они снова расхохотались.

Спустя несколько дней у соседнего особняка остановился новенький, сверкающий лаком, «хорнет». Том играл в песочнице. День близился к концу, и родители мальчика были дома. Увидев нового соседа, который подъехал на темно-вишневой машине, Том забыл об игрушках и поспешил навстречу мистеру Мейгану.

Тому было четыре года. Каждое новое лицо в окрестностях Аделаида-Хиллз вызывало у него живой интерес и, конечно, появление мистера Мейгана он не мог оставить без внимания. Лицо этого человека нельзя было назвать красивым, но от него веяло какой-то по-английски сдержанной порядочностью и добротой. Он невольно вызывал симпатию. Мистер Мейган выгружал из багажника автомобиля чемоданы, а Том, который не мог оставаться безучастным, стал, пыхтя и обливаясь потом, подносить их к крыльцу.

Дом, который намеревался снять Мейган, выглядел довольно уныло. И дело тут было вовсе не в строгой архитектуре особняка — в нем царила присущая любому необжитому месту угрюмость. В большом пустынном холле на полу лежала груда свертков и чемоданов. Среди этого беспорядка стояло старое деревянное пианино. Мальчик подошел к инструменту и осторожно поднял крышку.

— Принести еще что-нибудь, сэр? — спросил он, нажимая на клавиши.

Мейган улыбнулся.

— Нет, спасибо. Отдыхай.

Том закрыл крышку пианино и стал с любопытством разглядывать пока еще необжитые комнаты особняка. Вскоре с улицы послышался голос Ребекки, которая не могла найти куда-то запропастившегося сына.

— Том! Где ты?

Мейган вышел на крыльцо.

— Добрый вечер, миссис Сандерс!

Ребекка подошла к соседнему дому и приветливо поздоровалась:

— Добрый вечер!

Мейган жестом пригласил ее в дом.

— Вы бывали здесь?

Ребекка покачала головой.

— Нет.

Она поднялась по ступенькам и вошла в неприбранный холл. Увидев, как жена направляется к дому по соседству, Джейк зашагал следом. Мейган, немного смущаясь, показал рукой на груду вещей в холле и сказал:

— Здесь скоро не будет всего этого…

Потом, словно вспомнив о чем-то важном, он хлопнул себя по лбу и спросил:

— Вы, наверное, еще не знакомы с моей женой..?

Джейк улыбнулся и покачал головой.

— Джилли! — крикнул он. — Спускайся сюда!

Сандерс внутренне напрягся и, стараясь скрыть волнение, которое вызвало у него это имя, отвернулся к окну.

Ребекка внимательно смотрела на широкую лестницу, которая вела из холла на второй этаж. Среди окружающего беспорядка она выглядела как-то громоздко и неуютно. Джейк по-прежнему смотрел в окно, выходившее во внутренний двор. Отсюда открывался прекрасный вид на пышный сад, в котором среди кустарников роз и цветочных клумб возвышались аккуратно обрезанные еще прежними хозяевами плодовые деревья.

На лестнице показалась высокая стройная женщина с короткой стрижкой. Она относилась к тому типу дам, возраст которых было трудно определить. Аккуратно стриженые волосы темно-каштанового цвета и чуть холодноватые карие глаза прекрасно гармонировали с загорелой золотистой кожей. Идеальной формы нос и великолепно очерченные брови делали ее лицо открытым и привлекательным. Пухлые полуоткрытые губы и сверкавшие белизной зубы придавали их обладательнице пленительность и неотразимость. Она улыбалась. Ребекка не могла не отметить — эта улыбка была просто ослепительна!

Уилфред Мейган очарованно смотрел на жену. По его взгляду нетрудно было догадаться, что этот человек влюблен. Когда женщина неторопливо спустилась по лестнице, Уилфред приподнял руку, показывая на Ребекку.

— Джилли, познакомься. Это мистер и миссис Сандерс, наши новые соседи.

Джилли протянула руку Ребекке.

— Очень приятно.

Ребекка не почувствовала несколько сдержанного тона Джилли. Она с невинным энтузиазмом приветствовала соседку.

— Добро пожаловать в Аделаида-Хиллз!

— Благодарю.

Джейк, который все еще стоял у окна спиной к Джилли, повернулся и пристально посмотрел на нее.

— Мистер Сандерс, — представил его Мейган.

Джилли обернулась к нему и… О, боже… Ее и без того большие глаза, казалось, стали размером с яблоко. Губы невольно задрожали.

Самого Джейка прошиб холодный пот. Он почувствовал, как лицо его покрывается предательскими бисеринками и начинает пылать.

Неожиданность? Нет, скорее это была какая-то обреченность… Она сквозила во взглядах Джейка и Джилли. Сандерс почувствовал внутри, под самым сердцем, могильный холод и чисто физическое чувство опасности. Появление этой женщины могло обещать только одно…

— Джилли… Мейган, — выдавила из себя новая соседка.

— Джейк Сандерс, — стараясь скрыть дрожь в голосе, произнес он и взял ее руку.

Рука была холодной, словно лед.

Глава 4

Ребекка не чувствует беспокойства мужа. Джилли звонит Джейку. О вреде воспоминаний для пищеварения. Ребекка приглашает новых соседей на ужин. Джейк в растерянности.

Ребекка встала с кровати и, глубоко потянувшись, подошла к окну спальни. Окна соседского особняка выходили во двор прямо напротив.

— Они уже выключили свет. Наши новые соседи рано ложатся спать, — сквозь зевок сказала она.

Джейк что-то пробурчал.

— А, правда, красивая жена у этого летчика? — продолжала Ребекка.

Джейк приподнялся на постели и, стараясь изо всех сил казаться безразличным, произнес:

— Он не летчик, а старший менеджер в авиакомпании «Фрейт Эйрлайнз». Работает в аэропорту.

Ребекка пожала плечами.

— Какая разница? Ты все-таки не ответил на мой вопрос, — не отставала она.

Джейк нахмурился и опустил глаза. Хорошо, что жена стояла к нему спиной и не видела его озабоченного лица.

— Не знаю. Мне кажется, ничем не лучше других, — все так же изображая равнодушие, ответил он. — По-моему, она плохо вписывается в пейзаж Аделаида-Хиллз.

Ребекка удивленно повернулась к мужу.

— Это как?

Джейк спустил ноги с кровати и прикрыл лицо рукой, словно вытирая лоб.

— В ней есть что-то беспокойное, — ответил он уклончиво. — Вокруг покой. В деревьях, в воздухе, в самой земле…

Он снова улегся и смотрел в потолок.

— …Нам было так хорошо вдвоем… — грустно сказал он и погасил настольную лампу.

Утром Ребекка едва не опоздала на работу. Поспешно вскочив, она побежала в ванную.

— Ну, кажется, все. Последний штрих.

Ребекка подкрасила губы и провела щеткой по волосам. Худенькая и невысокая, она не была красавицей и даже не относилась к числу броских заметных женщин. Наоборот, в ней все было просто. Почти бесцветные, пепельные волосы, серые глаза, худощавое лицо… Вместе с тем на этом лице отражалось столько благородства и внутренней чистоты, что Джейк при первой же их встрече решил: эта женщина достойна быть его женой. Весь опыт его предыдущих любовных связей говорил ему о том, что тихую семейную гавань нужно создавать именно с такой, внешне неброской, но надежной и верной женщиной. Конечно, его внутренним идеалом целиком и полностью соответствовала лишь одна — Стэфани Харпер, однако, как ни странно, лишь Джилли могла удовлетворять его ненасытный сексуальный темперамент. Прошло уже больше пяти лет с тех пор, как он покинул Сидней, но старое не забывалось… Пребывание в Нью-Йорке было лишь кратковременным эпизодом в его жизни. Несмотря на риск от пребывания в Австралии, Джейк все-таки вернулся сюда, не в силах порвать с родиной. Здесь ему хотелось обрести покой и тихое семейное счастье. Ребекка впервые внесла в его душу это состояние…

Как обычно, он проводил ее до дверей и нежно поцеловал в щеку.

— Пока, дорогой, — она чмокнула его в губы.

В это время Джилли стояла у прикрытого занавеской окна. Когда Ребекка села в машину, Джилли принялась поспешно листать телефонную книгу.

— Сандерс… — бормотала она. — Ага, есть!

Джилли сняла телефонную трубку и набрала номер.

Джейк допивал кофе, когда телефон на кухне как-то вызывающе зазвонил. Он догадывался, от кого звонок. Что-то внутри говорило ему: «Не подходи», однако Джейк протянул руку и снял трубку.

— Я слушаю.

— Джейк, я знаю, что ты один, — услышал он жаркий шепот. — Мы можем поговорить?

Хотя Джейка нельзя было отнести к когорте мужчин, теряющих рассудок от любви, внутри у него что-то екнуло. Пауза затягивалась. Сандерс почувствовал, как у него начинают холодеть ноги.

Стараясь сохранять спокойствие, Джейк ответил:

— Мы можем говорить когда угодно.

Внутри у него все переворачивалось.

— Да, конечно, — промурлыкала она. — Ты ведь не сказал ей?

Джейк почувствовал, что самообладание покидает его. Он бессмысленно тер лоб, не зная, что ответить.

— Твоя жена знает, что мы знакомы? — Джилли была настойчива, как и прежде.

Ее голос был столь обворожителен, что Джейка бросало в дрожь. Как и шесть лет назад.

— Нет, — холодно ответил он. — А что насчет твоего мужа?

Джилли беззаботно ответила:

— Я скажу ему. Он все поймет. Уилфред — прекрасный человек. Скоро ты и сам узнаешь об этом.

Джейк почувствовал, что разговор начинает утомлять его.

— Что ж, я очень рад за тебя, — он хотел положить трубку и поэтому перешел к прощанию. — Ну пока.

— Нет, подожди! — воскликнула Джилли умоляющим тоном. — Ведь я изменилась, правда?

Джейк вдруг ощутил прилив необъяснимой для себя самого нежности. Может быть, воспоминания сыграли свою роль? А, может быть, она действительно изменилась, и Джейк подсознательно почувствовал это?

Он сказал неуверенным тоном:

— Нет. По-моему, ты осталась такой же, как всегда…

Джилли почувствовала перемену в его голосе.

— А по-моему, ты говоришь это мне назло, — устало сказала она. — Я действительно изменилась, и думаю, что к лучшему. Я не думала, что встречу тебя здесь. Этот дом — чистая случайность. Его нашел Уилфред. Если бы я знала… я бы отговорила его.

Джилли попыталась оправдаться. Ей так не хотелось, чтобы Джейк положил трубку … Она жаждала слышать его голос.

Но Сандерс вновь начал нервничать. Он понял, что потерял самообладание, и стал злиться на самого себя.

— Прости, мне пора на работу, — пробормотал он.

Джейку не терпелось закончить этот разговор, абсолютно бессмысленный.

Но Джилли не сдавалась.

— Постой, Джейк, — тихо сказала она. — Ты ведь не сказал мне, как у тебя дела…

Сандерс молчал.

— Хорошо, — добавила она. — Может быть, ты позвонишь мне? Запиши номер. У тебя есть под рукой что-нибудь?

Джейк вдруг почувствовал приступ раздражения.

— У меня нет ничего под рукой, — мрачно сказал он, — и я не буду звонить тебе.

Он бросил трубку.

Что за женщина?! Настоящий дьявол! Ну, что ей надо?

Господи!

За что же судьба так наградила его? После стольких лет напряжения, растрат энергии, борьбы и поражений он наконец-то обрел покой… Ведь все было так хорошо. У него наконец-то появилась прекрасная жена, чудесный малыш … Они были так счастливы вместе … Стоп! Были? Почему были? Джейк Сандерс еще семейный человек, и не намеревается разводиться…

Ему не потребовалось много времени, чтобы честно признаться себе во всем. Он никогда не сможет спать спокойно, пока эта женщина рядом … Он будет постоянно чувствовать ее присутствие, ее взгляд — насмешливый и вызывающий, холодный и невыносимо горячий, испепеляющий … О, этот взгляд! Только от него одного, такого страстного и коварного, он сходил с ума несколько лет назад.

Джейк боялся. Боялся, что она опять принесет ему несчастье. Такие женщины не сулят покоя, они ненасытны и коварны… Не довольствуясь малым, они пытаются поглотить тебя целиком — твой ум, твою душу и тело…

Ночью Джейк не мог уснуть. Долго ворочаясь с боку на бок, он пытался забыться. Но мысли… они будоражили ум, не давали покоя…

Бекки мирно спала, слегка откинув голову. Ее тихое посапывание не могло успокоить Джейка. Ей сейчас хорошо. Она ни о чем не догадывалась и продолжала жить в том чистом, светлом, беззаботном мире, в котором до недавнего времени существовал и он, Джейк Сандерс. А теперь в его жизни что-то пошатнулось, нарушилась привычная жизненная колея. А самое главное, он чувствовал, что уже не сможет быть искренним с женой, этой замечательной женщиной, подарившей ему столько счастья и покоя. Не может, потому что прекрасно сознавал вновь проснувшееся непреодолимое желание к Джилли… Джилли Стюарт … Разум пытался сдержать эти нелепые, столько раз пережитые чувства, но душа и тело не слушались, требовали своего …

Он встал и подошел к окну. Была уже глубокая ночь. Окна соседнего особняка были плотно зашторены. Конечно, она спит. В обнимку со своим царственно уравновешенным мужем… Ей нет дела до страданий Джейка. Появилась, разбередила душу и спокойно смотрит радужные сны!

Хотя… нет. Он знал Джилли. Она не может сейчас спокойно спать. Наверняка лежит и думает, и наверняка о нем…

Тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить Ребекку, он вышел из спальни и спустился вниз. В животе урчало. Сегодня весь день после этого злополучного звонка он не мог есть. Джейк почувствовал, что проголодался.

Открыв холодильник, он достал лежавшие на тарелке и аппетитно пахнувшие кусочки копченой лососины.

Поставив тарелку на столе перед собой, он сел. Взяв маленький кусочек рыбы, Джейк положил его в рот. Однако, несмотря на голод, ощутив вкус пищи, он почувствовал тошноту. Нет. Есть он сейчас не может.

Ребекке снился дурной сон. Как будто чьи-то руки… да, женские руки… руки с тонкими длинными пальцами и огромными красными ногтями душили ее мужа, ее Джейка. Они как бы захватывали его, вбирали в себя…

Ребекка проснулась. По привычке не открывая глаз, она протянула руку к Джейку. Но подушка рядом была пуста. Ребекка приподнялась и открыла глаза. Одеяло сдвинуто в сторону. Джейка рядом не было.

Ребекка поднялась с постели, накинула свой белый шелковый халат, нащупала босыми ногами мягкие шлепанцы.

Она нашла Джейка на кухне, за столом, перед тарелкой копченой лососины. Увидев жену, он принялся жевать. Бекки облегченно вздохнула.

— Я так испугалась, — тихо произнесла она. — Что ты здесь делаешь?

Джейк виновато взглянул на жену.

— Просто захотелось есть.

Он взял с тарелки еще один кусочек рыбы и положил в рот. Ребекка подошла к мужу и нежно обняла его за плечи.

— Плохо поужинал?

Он беззаботно махнул рукой и обхватил ее за ноги.

— Проголодался.

— И поэтому ужинаешь в темноте? — насмешливо спросила Ребекка.

Она аккуратно освободилась от объятий и, направившись к противоположной стене, включила свет. Потом, слегка прижмурившись, подошла к Джейку и обняла за голову.

Он уткнулся в ее живот, теплый и родной. Джейк часто любил стоять вот так с Ребеккой, когда что-то не ладилось на фирме или просто настроение было неважным. В такие минуты он ощущал себя маленьким беспомощным ребенком, а Ребекка казалась ему доброй и заботливой матерью, которая всегда поможет и никогда не предаст.

И теперь в глубине души он просил спасти его. Но в то же время Джейк понимал, что это уже не в ее власти.

— Что-то произошло?

В голосе Ребекки была привычная нежность.

— Нет, ничего, — вздохнул Джейк. — Просто мне пришло в голову…

Его вдруг посетила стоящая мысль.

— Да? — внимательно спросила Бекки.

— Давай уедем куда-нибудь. На пару недель… И возьмем с собой Тома.

Ребекка мотнула головой.

— Но это невозможно…

Она была удивлена. Какие-то странные мысли посетили ее мужа. Ведь была еще только весна. Обычно они отдыхали в конце лета, в бархатный сезон.

— Я не смогу сейчас, — непонимающе сказала она. — У меня скоро конференция, будут слушать мой доклад…

Она аккуратно убрала его руку, подошла к столику в углу и взяла из вазы два огромных яблока, больше похожих на небольшие мячики.

— Не мучайся ты с этой лососиной, — сказала Ребекка. — Съешь-ка лучше вот это. Оставь лососину для гостей.

Джейк удивленно взглянул на жену.

— Каких гостей?

Все те годы, которые Джейк провел в Аделаиде, он жил довольно уединенной и даже немного одинокой жизнью. Отчасти в этом было повинно прошлое… Поэтому сообщение Ребекки было для него неожиданностью.

Она удивленно пожала плечами.

— Разве я не говорила тебе? Я пригласила завтра на ужин наших соседей.

Джейк резко встал из-за стола.

— Погоди-ка…

Как ни в чем ни бывало, Ребекка убрала рыбу в холодильник и сказала:

— А что? Они вполне симпатичные люди. И, тем более — наши новые соседи. Надо же налаживать дружеские контакты.

Она была совершенно невозмутима.

Черт побери! Только этого еще не хватало! Вот сейчас он действительно разозлился не на шутку.

Джейк стал быстро ходить по кухне взад-вперед. Надо же! Он изо всех сил, как только может, избегает этой женщины, а его жена… Ну, какой-то злой рок, честное слово!

Ребекка поняла, что мужу не понравилась ее идея.

— Может быть, пригласим их в другой раз? — робко спросила она.

Джейк махнул рукой.

— Уже поздно что-то менять.

Ладно, будь что будет! Он положил ладонь на талию Ребекки и легонько провел рукой вниз.

— Пошли спать, — сказал он с улыбкой.

Супруги не успели сделать нескольких шагов, как за окном раздались странные вопли. Джейк и Ребекка удивленно переглянулись.

— Коты дерутся, что ли? — сказал Джейк.

Ребекка улыбнулась.

— Нет, — сказала она, покачав головой, — они не дерутся. Это весна.

Бекки игриво посмотрела на мужа.

В спальне было темно. Джейк сбросил ночной халат, обнажив крепкое, атлетически сложенное тело с четко очерченными мускулами. Сегодня он решил отвлечься от мрачных мыслей, забыться в сексе. Ребекка, милая славная Ребекка была рядом. Она тоже желала близости. С непривычной торопливостью стащив с нее шелковый халат, Джейк в порыве страсти швырнул Ребекку на постель и бросился сверху. Осыпая ее тело поцелуями, Джейк пытался заглушить в себе неприятные тяжелые воспоминания о Джилли, о ее податливом и в то же время гибком теле, о ее похотливом языке, который приводил его в экстаз… Ребекка была верной, преданной женой, но в постели она не могла сравниться даже с одной рукой опытной и ненасытной Джилли Стюарт… В своей интимной жизни Джейк ощущал себя обделенным. После сексуальных буйств, которые были для него столь же привычными и незаметными, как воздух, он явственно почувствовал необходимость этого — как необходимость воздуха.

Джейк понимал, что он потерял, но до поры пытался смириться с этим. Конечно, она не так хороша в постели, как его прежние возлюбленные, но нужно было чем-то жертвовать. И так он слишком долго предавался чувственным наслаждениям. Джейк постоянно пытался приучить себя к мысли, что не все еще потеряно, и Ребекка когда-нибудь сможет стать настоящей страстной любовницей. Именно поэтому он старался приучить ее к сексу, именно поэтому он старался заниматься с ней этим везде. Но… полного удовлетворения не было. И вот появилась Джилли. Инстинкты, которые так долго подавлял в себе Джейк, выплеснулись наружу. Эта греховная сила была столь неодолима, что Сандерс ощущал презрение и ненависть к самому себе, но… ничего не мог с собой поделать. Джилли манила и влекла к себе. Джейк помнил ее прекрасное округлое тело, ее набухшие от возбуждения и трепетно дрожащие в его руках соски, влажное, раскрытое, словно бутон, лоно. Он готов был при одних этих воспоминаниях броситься на Джилли, сорвать с нее одежду, впиться губами в округлые сладкие груди, изгрызть набухший возбужденный клитор, довести ее до оргазма десять, двадцать, … сто раз и снова ненасытно и жадно обладать ею…

Близость с Бекки, при помощи которой он пытался отогнать эти жуткие видения, не принесла ему ничего, кроме страшной усталости и разочарования. Жена была сегодня в постели такой же, как всегда. Именно — такой же… Она отнюдь не была холоднее или ленивее. В том-то и дело — все было как всегда. Но, пытаясь довести жену до оргазма, он молил бога о том, чтобы все это поскорее кончилось. Ребекка, разумеется, ничего не заметила. Получив удовлетворение, она чмокнула Джейка в щеку и отвернулась набок. Вспотевший и усталый супруг, проклиная себя и судьбу, еще долго лежал, закрыв глаза рукой. Не нужно было сегодня этого делать… Ведь он знал, что наверняка не сможет заглушить свои чувства, но все-таки сделал неверный шаг. Тревога и страх только усилились…

Наутро кружилась голова. Джейку так и не удалось уснуть ни на минуту. Он боялся и ненавидел, презирал себя за свой страх, но ничего не мог с собой поделать. Джейк был расстроен предстоящим визитом непрошеных гостей.

Поспешно перекусив и выпив чашку кофе, он быстро оделся, взглянул на часы.

— О, черт! Уже поздно.

Выскочив из дома, он стал торопливо открывать свою машину…

Утро в Аделаида-Хиллз было серое и прохладное. Стоял туман, от чего окружающие каменные дома казались еще более скучными и угрюмыми. Особенно этот — напротив. Его стены выглядели неприветливыми и зловещими. Голубой мрамор словно посерел.

Ребекка выглянула из-за двери вслед мужу.

— Во сколько вернешься? — спросила она.

— Как всегда, в восемь, — бросил Джейк, садясь в «мерседес».

Он услышал скрип открывающихся окон — это Уилфред Мейган, конечно же с женой. Они смотрели из окон своей спальни. Джейк даже заметил, что Джилли была в одной ночной рубашке, ее волосы не расчесаны и в беспорядке разбросаны по плечам…

— Доброе утро, — сказал Джейк с невеселой улыбкой. — Вы встаете так рано?

Вдруг он вспомнил, что забыл кошелек. Ему пришлось выйти из машины.

— Черт! Только этого не хватало!

Вернувшись, он старался смотреть не поднимая головы, но чувствовал, что она смотрит. От этого сердце бешено заколотилось.

— Не задерживайся, — сказала Ребекка.

Джейк подошел к «мерседесу» и дернул за ручку.

— Тьфу ты, черт! — дверца в машине захлопнулась… Это же надо. Только этого не хватало. Притом в такой момент.

Джейк замешкался, он понимал, что выглядит сейчас смешным. Еще как назло чета Мейганов застряла в окне. От замешательства у него запылали щеки. Увидев, что Джейк беспомощно дергает за ручку машины, Ребекка вышла следом за ним. Дверца не открывалась.

— Нужно открыть багажник, — сказала Ребекка.

Она знала — если у мужа горят щеки, он очень зол. Джейк кивнул и открыл багажник. Подбежал маленький Том. Он проворно залез в багажник, а оттуда в салон.

— Нажми белую кнопку, — сказал ему Джейк. — И скорее вылезай.

Через минуту Сандерс уже сидел в своем «мерседесе».

— Фу, слава Богу, — от волнения он весь вспотел.

Никогда прежде с ним не случалось ничего подобного. Джейк знал, отчего все произошло. Джилли смотрит на него.

Ребекка подошла к мужу и ласково потрепала по голове.

— Не забудь зайти в магазин, — сказала она.

— Не забуду, зайду.

Джейк мрачно захлопнул дверцу и резко включил зажигание. Машина, взвизгнув от резкой подачи газа, быстро уехала со двора.

Сейчас Джейк Сандерс был владельцем и президентом небольшой грузовой компании. В ее состав входило несколько танкеров. Компания занималась перевозками грузов, дела ее шли хорошо. Позади остались времена, когда Джейк отчаянно боролся за свое место под деловым солнцем Австралии. Когда-то и в бизнесе, и в любви Джейк жаждал власти. Легкие победы не льстили самолюбию Джейка, порой ему казалось, что он обречен вечно искать и не находить. Когда погиб его брат Грег Марсден, Джейк вернулся в Австралию с намерением отомстить… Он мстил Стэфани Харпер, поскольку считал ее виновной в смерти брата. Джейк был решителен и целеустремлен. Когда компания «Харпер-Майнинг» целиком перешла под его контроль, он неожиданно расслабился и дал волю чувствам. Стэфани Харпер покорила его. Джейк всегда мечтал встретить женщину, обладавшую такой же внутренней силой, как и он сам. Но ни одна из них не отвечала его требованиям. Он мог сломить любое сопротивление. Встретив Стэфани, он понял, что жизнь его круто изменилась. Он влюбился, он страстно желал Стэфани, и он знал, что Стэфани желает того же. Он не раз убеждался в том, что Стэфани испытывала такое же сильное влечение, которое владело им… Но… Он овладел этой женщиной лишь тогда, когда его борьба за «Харпер-Майнинг» была начисто проиграна.

Джилли не занимала в его жизни столько места. Однако это была женщина, к которой он испытывал самую животную и самую яростную страсть. Даже когда ему пришлось уехать из Австралии, он долго не мог забыть страстных объятий Джилли. Потом Джейк поселился в Аделаиде, женился, попытался забыть обо всем, что было раньше в его жизни. В этом ему помогала Ребекка. Вскоре у них появился маленький сын Томас, Томми, как ласково звали его дома. Прекрасное образование, опыт и деловая хватка помогли Джейку вернуться к бизнесу. Он любил свою работу, она даже подходила его внешнему облику. Широкоплечий, крепкий, хорошо развитый физически, он подходил как для шикарных офисов, чистых кабинетов, так и для работы на воздухе. Правда, то, что он делал нельзя назвать тяжелой физической работой. От него исходила какая-то сдержанная сила. Круглое лицо, широкие плечи и крепкие мужественные руки придавали его облику впечатление уверенного в себе и знающего себе цену настоящего мужчины. И только самые близкие люди — Ребекка и Томас — видели в нем обаятельного доброго человека. Эта сила когда-то покорила Джилли. Когда он сжимал ее в своих объятиях, она чувствовала в себе дикое желание принадлежать ему всем телом, целиком.

Туман не проходил, погода наводила на Джейка тоску и он все больше погружался в свои мучительные раздумья. То, что случилось, вызывало у него страх перед каждой будущей минутой. Джилли снова возникла в его жизни. Что это может означать? Джейк не знал. Он, всегда такой уверенный и предусмотрительный, сейчас чувствовал себя абсолютно беспомощным ребенком перед лицом неумолимо надвигающегося рока.

Было уже восемь часов вечера. Но место Джейка за торжественным столом в доме Сандерсов пустовало. Ребекка с подносом, на котором стояли тщательно приготовленные ею блюда, подошла к Уилфреду. Тот поставил перед собой тарелку.

— Очень вкусно, спасибо, — сказал он.

Ребекка волновалась. Что могло случиться? Почему опаздывает Джейк? Это на него совсем не похоже. Он всегда был пунктуален до минуты, а тут… Стараясь скрыть волнение, Ребекка поправила волосы.

— Извините, я на минутку оставлю вас. Не пойму, почему Джейк задерживается.

Она отправилась на кухню, подошла к холодильнику и достала шампанское. В это время Джейк обычно был уже дома. Правда, иногда бывало, что он задерживался из-за неотложных дел, но сегодня он знал, что придут гости… Может быть, что-то произошло?

Когда Ребекка вернулась, Уилфред стоял у стойки, где располагались напитки.

— Клерк из бюро по найму и продажи домов сказал, что ваш муж работает в порту, — произнес он, рассеянно листая лежавший на стойке журнал.

— Да, у него небольшая грузовая компания, пара танкеров.

— Вот как? — хмыкнула Джилли. Она сидела в кресле, листая альбом, а маленький Томми рассказывал ей о каждой фотографии.

Вот они всей семьей на пляже. Джейк стоит по колено в воде, обняв жену. Они смеются. А вот — возле дома, и тоже обнимает жену, и тоже смеются.

Каждая фотография — счастливые лица. Им хорошо. Да, Джейку действительно повезло. Ребекка — очаровательная женщина, хорошая хозяйка. А главное — родила ему ребенка, и к тому же — Томми. Он такая прелесть.

Ребекка разлила по фужерам шампанское.

— Дела в фирме Джейка идут хорошо, но ему приходится много работать, — сказала она. — Иногда дел так много, что приходится задерживаться допоздна. Может быть, сегодня у него внезапно возникло такое неотложное дело?

Джилли старалась скрыть свое беспокойство.

— Возможно, — стараясь не демонстрировать явной заинтересованности, сказала она.

Джилли с нетерпением ждала Джейка. Ей хотелось увидеть его. Она весьма тщательно готовилась к этому вечеру. Она одела свой лучший костюм, который особенно подчеркивал ее фигуру, выделял ее достоинства.

Возможно, это могло бы помочь ей напомнить Джейку о прошлом. Как бы то ни было, ей снова хотелось соблазнить его.

Ее мысли нарушила Ребекка.

— Может быть, пройдем к столу? — предложила она, увидев, что гости начинают скучать.

Их прервал телефонный звонок. Ребекка подошла к аппарату и сняла трубку.

— Алло?

Джилли заметила, как лицо ее внезапно изменилось.

— Ты еще на работе? — растерянно произнесла миссис Сандерс, поворачиваясь лицом к гостям. — Он просит не ждать. Он извиняется.

Ребекка почувствовала неловкость за Джейка. Новые люди — что они могут подумать о них? Это так неприлично. Да и что случилось с Джейком? Почему он ведет себя так?

— Постарайся придти пораньше, — упавшим голосом сказала она в трубку.

Закончив разговор, она вернулась к гостям.

— Придется начинать ужин без него, — без особого энтузиазма сказала Ребекка.

На лице Джилли нетрудно было прочесть волнение. Ее глаза округлились, щеки побледнели. Внутри она почувствовала какую-то необъяснимую боль.

Он не придет. Он не хочет видеть ее. Все ее мечты, все, чего она так ждала все эти дни, к чему так готовилась, оказались тщетными. Он больше не принадлежит ей…

Нет, она вовсе не злилась на Ребекку, даже наоборот. Те времена, когда она ревновала Джейка ко всем женщинам, давно прошли. Она стала старше и спокойнее.

Но сейчас она ничего не может с собой поделать. В конце концов, она встретила его раньше. Джилли, которая никогда не чувствовала за собой сентиментальных наклонностей, почувствовала — еще минута, и она заплачет. Тугой комок словно застрял в ее горле, к глазам подступили слезы.

Опустив голову, чтобы не заметили Уилфред и Ребекка, она сглотнула и еще сильнее прижалась к сиденью кресла. Нет, она не должна.

Томми перевернул страницу альбома и стал рассказывать о своих бабушке и дедушке, с которыми он там был изображен.

Джилли словно пришла в себя. Ах, да, Томми… На несколько минут она совсем забыла о мальчике. Томми был таким милым и смешным. Джилли поняла, что должна набраться сил и взять себя в руки. Она подняла голову.

Уилфред увлеченно беседовал о чем-то с Ребеккой.

— Да, да, я постараюсь, — без особой убежденности сказал Джейк и повесил трубку.

Он стоял за стойкой в небольшом кафе миссис Паркинсон. Здесь было тепло и уютно. Посетители отсутствовали, отчего стояла тишина и было слышно, как за окном моросит мелкий дождь.

— Послушайте, Джейк, раз уж вы собрались врать жене, то хоть бы меня предупредили, — с невеселой улыбкой произнесла миссис Паркинсон. — Я бы вышла.

Пожилая леди готовила коктейль. Джейк смущенно опустил глаза.

— Да, с некоторых пор я не люблю врать, — признался он. — Но так уж вышло. Я пытался разучиться делать это, но выходит как-то бездарно.

— Да нет, вовсе неплохо, — засмеялась миссис Паркинсон. — При желании я, конечно, смогу шантажировать вас. Но этого не произойдет, если вы угостите меня виски.

Джейк также засмеялся.

— Охотно, леди, охотно.

Он достал с полки бутылку «Джека Дэниэлса». Джейк давно знал миссис Паркинсон. Она содержала небольшой теннисный клуб в Аделаида-Хиллз.

Ее знали все в округе и очень любили. Эта изящная хрупкая пожилая женщина была как бы оплотом или центром, на котором держалось все местное общество. Жила она одна, семьи у нее не было.

Говорили, что судьба ее была не совсем удачной, и ей пришлось пережить в своей жизни немало. Но миссис Паркинсон была всегда неизменно общительна, никогда ни на что не жаловалась и оставалась добрым другом и мудрым советчиком для тех, у кого в жизни не хватало простого человеческого тепла или что-то не ладилось.

Всем своим обликом миссис Паркинсон напоминала персонажей английской литературы двадцатого столетия.

— Наливайте, милый лжец, — с улыбкой сказала она.

Джейку захотелось рассказать ей обо всем. В душе накопилось так много тяжелого, что стало просто невыносимо держать все в себе. Он не мог поделиться с женой, с сотрудниками фирмы, которые наверняка где-нибудь проболтаются, и миссис Паркинсон была самым подходящим человеком, которому можно было раскрыть душу.

Ни секунды не колеблясь, он рассказал пожилой леди о новых соседях и о том, как жена, не спросив его мнения, пригласила их в гости.

— У них что — противные рожи? — участливо спросила миссис Паркинсон.

— Да нет, мне не понравилось другое, — уклончиво ответил Сандерс. — Кому нужна такая поспешность? Вот теперь и начнется — на будущей неделе мы пойдем к ним в гости, потом они к нам, и так до бесконечности…

Нет, он не мог сказать ей правду. Что-то внутри крепко сдерживало его.

Миссис Паркинсон кивнула.

— Принцип сцепления, — со знанием дела сказала она. — Все понятно.

Пожилая леди взяла стакан виски.

— Они хоть симпатичные?

Джейк пожал плечами.

— Ну… — замялся он. — Уилфред Мейган — старший администратор. Работает в какой-то авиакомпании, в аэропорту. Подчеркнуто спокоен. Этакий флегматичный британец…

Джейк умолк, не договорив. Миссис Паркинсон, не расставаясь со стаканом виски, сама продолжила тему.

— А она?

Джейку не хотелось говорить о ней.

— Мне она не слишком нравится, — неохотно сказал он. — И… пожалуй, она принадлежит к тому типу женщин, которые вечно ищут вчерашний день…

Миссис Паркинсон удивленно опустила стакан и посмотрела на Джейка.

Она сразу поняла, что он чего-то не договаривает. Пожилая дама видела, что Сандерсу тяжело, он что-то скрывает… Но лезть в душу было не в ее привычках.

— Раз вы не пошли домой, — вздохнув, сказала она, — разрешите предложить вам мою стряпню.

— О, нет, миссис Паркинсон, — торопливо возразил Сандерс, поднимаясь из-за стола.

Она пожала плечами.

— Но клиентов все равно нет.

— Тогда, если не трудно, сделайте мне, пожалуйста, пару бутербродов.

Джейк почувствовал, как у него засосало под ложечкой от долгого голодания. Миссис Паркинсон вышла из-за стола и направилась к стойке.

— Да вы голодны, — сказала она. — Я ведь вижу, как у вас проснулся аппетит.

Она обернулась.

— Только вам придется минуточку обождать. Сначала я покормлю Бенни.

Опираясь на палку (она хромала на одну ногу), миссис Паркинсон подошла к черному пуделю, сидевшему в углу кафе у запотевшего от дождя окна.

Как всякая пожилая женщина, миссис Паркинсон обожала животных. Она наклонилась, чтобы поставить перед собакой маленькую миску с едой, но тут ее трость выскользнула и пожилая женщина упала на пол.

Джейк бросился к ней.

— О, миссис Паркинсон! — воскликнул он, подбегая к упавшей даме. — Вы сильно ушиблись?

Аккуратно придерживая ее за плечи, Сандерс помог женщине подняться.

— Нет, нет, ничего, — тяжело дыша, ответила она. — Спасибо за то, что помогли мне.

Оправив платье, миссис Паркинсон направилась к стойке кафе.

— Это все мои костыли виноваты, — со вздохом произнесла она.

Джейк расстилал на столе скатерть. Она была свежей, аккуратно выглаженной, накрахмаленной до голубизны, чистенькой, как и все остальное у миссис Паркинсон.

В ее маленьком кафе веяло теплотой и домашним уютом. Джейк почувствовал, как что-то ледяное внутри у него постепенно начинает таять. Все-таки хорошо, подумал он, что еще существуют на белом свете такие люди, как миссис Паркинсон.

Джейк сидел за столом, мрачно разжевывая бутерброд. Невеселые размышления снова овладели им. Миссис Паркинсон прервала его мысли.

— Однажды, — сказала она, — уже здесь, в Аделаиде, один тип ходил за мной по пятам. Я очень долгое время не могла от него отделаться. В конце концов он все-таки подошел ко мне и заговорил…

Она умолкла и широко улыбнулась. Джейк прожевал бутерброд и спросил:

— И что?

Миссис Паркинсон ответила:

— Это был фетишист.

Джейк тоже улыбнулся.

— Меня это не удивляет, — сказал он. — Когда-то я видел фильм про одну женщину. Так вот, она не выносила, когда до нее дотрагивались руками. А один парень влюбился в нее и отрубил себе руки.

Миссис Паркинсон улыбнулась.

— Обе?

Джейк пожал плечами.

— Ну… не помню. Одно могу сказать совершенно точно — все ради любви.

Миссис Паркинсон тяжело вздохнула.

— И я сделала это ради любви, — тихо произнесла она, опустив голову.

Джейк растерялся. Миссис Паркинсон хромала, насколько ему было известно, уже давно. Точнее, ровно столько, сколько он ее помнил. Однако все считали, что это был несчастный случай. Да.

Он попытался вспомнить. Ага… Говорили, что в молодости миссис Паркинсон упала с восьмого этажа (вероятно, когда мыла окна). Но, к счастью, она упала на газон и это смягчило удар. Именно тогда она сильно повредила ногу.

Но врачи не смогли чем-то помочь ей. Да, именно так толковали в Аделаида-Хиллз ее историю.

Пока Джейк вспоминал об этом, миссис Паркинсон сходила за приборами.

— Несчастный случай в кавычках, — с горькой усмешкой произнесла она. — Никогда не забывайте, пожалуйста, о кавычках, мой друг.

Да, если бы тогда она упала на асфальт, здесь бы ее уже не было. Миссис Паркинсон часто думала об этом.

С тех пор прошло уже двадцать лет, долгие двадцать лет. За это время многое изменилось. Изменилась и сама миссис Паркинсон. Куда-то исчезли молодая прыть, страстность, отчаянность. Порой она даже не верила, что это произошло именно с ней.

Седины покрыли некогда прекрасные каштановые волосы. Хромота сделала некогда изящную тонкую фигуру какой-то угловатой и несколько сутулой, хотя даже теперь миссис Паркинсон строго следила за своей осанкой и походкой.

Джейк Сандерс был симпатичен ей. Неизвестно почему, но ей захотелось открыть ему свою тайну, которую за все эти долгие двадцать лет она так никому и не доверила.

У нее было много прекрасных близких знакомых, были хорошие верные друзья… Но… Джейк… В нем было что-то такое… Пожалуй, ему можно рассказать. Он поймет.

И за ужином миссис Паркинсон призналась ему, что это была не случайность.

Она любила. Даже в молодости ее нельзя было назвать влюбчивой, но этот человек… Когда он появился, ей уже было тридцать два года.

Он перевернул ее душу. Он вошел в ее жизнь внезапно и небрежно. Нет, не так. Он ворвался без стука, ни о чем не спросив.

Вскоре Элизабет Смайли поняла, что не может жить без него. Он должен быть рядом, его присутствие она хотела ощущать постоянно. Окружающий мир перестал существовать. Были только он и она.

В ту весну Элизабет была необыкновенно счастлива. Она не замечала дождя, не ощущала холода, когда бежала на Южную Террасу, где ожидал ее любимый. Они целовались на улицах, и Аделаида, казалось, замирала в эти минуты наслаждения.

Но счастье не может длиться вечно, вскоре ее возлюбленный сказал, что уезжает в Новую Каледонию и, конечно, не сможет взять ее с собой. Потом он писал. Его письма были теплыми и нежными. Она все время ждала, когда он позовет ее.

Но вскоре послания стали приходить все реже и реже, и становились все холоднее и холоднее. Элизабет чувствовала как он отдалялся. А потом он совсем замолчал.

Трудно передать, то, что она испытывала тогда. Отчаяние, боль, желание умереть. А когда узнала о его женитьбе, окончательно упала духом.

Сознание того, что любимое тело принадлежит другой, его руки, которые она так любила, от прикосновения которых по телу пробегала дрожь, ласкают другую, чужую незнакомую женщину, заставляло ее невыносимо страдать… Вынести это было выше ее сил, еще тяжелее было то, что все его слова и обещания, заверения и клятвы оказались ложью.

Она была обманута, покинута, никому не нужна. И в то мгновение весь мир показался ей гнусным и фальшивым.

Эти люди на улицах, идущие куда-то по своим делам… Они не настоящие. И дома, и магазины, и даже деревья в один миг все стало отвратительным и пошлым.

— Жизнь — бессмысленна, — сказала она себе. И в один прекрасный день решила выброситься из окна.

Но судьба не позволила ей умереть. Элизабет упала на газон и просто чудом осталась жива.

Долгое время пришлось пролежать в больнице. В память о случившейся трагедии осталась хромота.

Рассказ миссис Паркинсон потряс Джейка до глубины души. Он никогда не мог предположить, что в этой милой хрупкой женщине было столько мужества и страсти. Невероятно, что когда-то она могла так любить.

В эту минуту он даже позавидовал тому типу. Его Джейка Сандерса, когда-то тоже любили и, может быть, не менее сильно. Ради него женщины шли на преступления, мошенничества, обман. Они изворачивались и лгали, лгали всем: окружающим, друзьям, мужьям. Но затем…

Проходило время и они забывали его, они влюблялись в других, оставляя Джейку его собственную мужскую жизнь.

Он не был уверен даже в Ребекке, этой верной, преданной супружескому долгу женщине.

— Он знал, что вы пытались покончить с собой? — спросил Джейк.

Миссис Паркинсон пожала плечами.

— Нет. Зачем ему об этом знать?

Джейк испытующе смотрел на нее.

Она взглянула на него и спросила:

— Разве я не права?

Джейк не смог выдержать взгляда ее проницательных глаз и опустил голову.

— Верно, — тихо сказал он. — Мужчины не любят узнавать про такие истории.

Миссис Паркинсон поднялась, чтобы убрать посуду.

— Безусловно, я поступила глупо, — спокойно произнесла она. — Да, что теперь жалеть? Помните песню «Я не жалею ни о чем»?

Джейк снова посмотрел на пожилую даму. Все-таки удивительная это женщина — миссис Паркинсон. Такая уравновешенная, спокойная, всегда доброжелательная к людям. И вот, надо же… Неожиданные штуки иногда преподносит жизнь.

Он на минуту задумался. Миссис Паркинсон что-то сказала, но Джейк не расслышал ее. Она остановилась перед ним и помахала рукой перед его глазами.

— О, друг мой, да вы не слышите меня, — улыбнувшись, сказала она.

Джейк поднялся из-за стола и нежно взял ее за руку, покрытую морщинами.

— Нет. Что вы…

Был уже поздний вечер, когда Ребекка провожала гостей. Ужин не получился таким, каким она его задумала. Весь вечер она испытывала неловкость из-за отсутствия Джейка.

Почему он так поступил? Ребекка пыталась искать причины и строила догадки, но все мысли казались ей нелепыми и бестолковыми. Нет, она ничего не понимала.

Правда, вечер нельзя было назвать совсем скучным. Мистер и миссис Мейган были милы и непринужденны. Особенно Уилфред.

В первый день их знакомства он показался Ребекке чересчур серьезным, этаким занудой, как любил выражаться Джейк. Но в компании этот сухопарый, непривлекательный господин в очках, внешне выглядевший обычным британским снобом, оказался живым и интересным собеседником, даже не лишенным чувства юмора.

Тем не менее нельзя было не заметить его какой-то излишней умеренности: он не позволял себе лишнего в выражениях, не употреблял крепких словечек и даже не смеялся громко. Он смеялся не так естественно как Джейк, а как-то приглушенно и сдержанно.

Уилфред был уравновешен. И, казалось, ничто не могло поколебать его спокойствия.

Такие люди, как Уилфред Мейган не умели кричать, вернее не позволяли себе этого даже в самых критических ситуациях. Хотя замечено, что обычно в их жизни такие вещи происходят не часто. С рождения такие люди словно ограждены от несчастий, потрясений, скандалов. Они создают свой мир: чистый, порядочный, может быть даже излишне, где нет места пошлости, разврату, грязи.

А что же Джилли? Ведь она не такая. Ребекка все пыталась понять, почему они поженились, ведь они так противоположны, так не похожи. Красивая, яркая, чувственная, живая Джилли и этот сухой флегматичный британец… Но вместе с тем они прекрасно ладили. Уилфред обожал ее. Но любила ли его Джилли? Ребекке было безумно интересно узнать об этом.

Миссис Мейган сдержанная и как будто немного холодная, словно скрывала что-то, прятала глубоко внутри… Она была какой-то уж слишком загадочной и, в то же время, в общении очень приятной и простой.

Ребекка заметила, что она часто позволяла себе вставить в разговор крепкое словцо. Интересно, что же такое было в прошлом у этой женщины? Ребекка никак не могла разобраться в этом.

Хотя, в целом, ее соседи внушали ей симпатию, и она собиралась продолжить знакомство.

Мистер и миссис Мейган поблагодарили за прекрасный вечер и, конечно, сочли своим долгом пригласить соседей на ужин к себе на следующей неделе.

Распрощавшись, Уилфред обнял жену и они направились к своему дому.

Этот весенний вечер был довольно прохладным. У Джейка замерзли ноги, пока он прятался в кустах жимолости. Он не хотел встречаться с соседями и, притаившись за густыми ветками, наблюдал, когда же гости покинут его дом.

Ему пришлось простоять так возле своего дома около часа. Джейк только тогда почувствовал облегчение, когда, наконец, увидел своих соседей на пороге их дома. И только после того как дверь захлопнулась, Джейк вышел из своего укрытия и бесшумно крадучись отворил дверь своего дома.

Глава 5

Поход за покупками, как средство общения. Приглашение на ответный ужин. Джейк теряет контроль над собой. Встреча на теннисном корте. Джозеф Вернон. Встреча старых друзей. Неприятные известия для пожилой леди…

Ребекка почему-то не любила магазины, все покупки в их семье обычно делал Джейк. Ему же, напротив, казалось забавным прохаживаться между пестреющими рядами, разглядывая разноцветные коробки, пакеты со всевозможными продуктами…

— Сыр. Какой лучше взять? Острый? Нет, лучше этот, здесь меньше жира…

Джейк уже после тридцати стал ощущать, что брюшко появилось и даже начинает расти. Джейк был склонен к полноте, но обычно ни в чем себя не ограничивал, а боролся с ней, усиленно занимаясь гимнастикой. Он старался не запускать фигуру. Ребекка иногда похлопывала его по животу и смеялась. Нет, он не допустит этого, он будет держать себя в форме.

Так, печенье… шоколадное, нет, не возможно… Хотя… Один пакетик для Томми.

Что еще просила Ребекка? Ах да, молоко… Джейк направился к молочным рядам, держа перед собой доверху набитый пакет.

— Привет, дружок!

Чья-то рука коснулась его плеча.

Джейк невольно вздрогнул. Рядом с ним стояла Джилли, державшая перед собой тележку. Она уже давно наблюдала за ним, не решаясь подойти.

— Ничего, если я пройдусь рядом с тобой? — спросила она.

— Ничего.

Джейк нахмурился, его пробрала дрожь, когда он увидел Джилли.

Несколько минут они шли молча вдоль молочных рядов. Джейк остановился, чтобы взять пакет.

— Жаль, что тебя не было вчера вечером. Твоя жена прекрасно готовит. И, разумеется, мы говорили о… тебе, — промурлыкала Джилли.

Она бросила на Джейка испытующий взгляд. Несмотря на его ожидания, взгляд был полон нежности.

— А как у тебя дела? — спросила она.

Джейк честно признался, что ужин Ребекка устроила без его согласия, поэтому-то он и не спешил домой.

Джилли вздохнула.

— Но мы все же соседи, — вздохнула она. — И вынуждены общаться — хотим мы этого или нет. В конце концов прошлое пора давным-давно забыть, Джейк.

Джилли остановилась, заглянув ему в глаза, она сказала последние слова многозначительно, поставив ударение на слове «Джейк». А потом она добавила.

— У тебя славный малыш. И похож на тебя.

Сандерс хмуро кивнул.

— Да, все хорошо. Вернее, все шло хорошо до твоего приезда, — буркнул он через плечо.

Они продолжали путь. Джейк нес пакет с продуктами, а она катила тележку.

Джилли остановилась.

— Как ты можешь так говорить, Джейк?

Глаза ее наполнились слезами, в них была обида и боль.

— Ведь это невыносимо жестоко…

Когда-то они пылали страстью друг к другу, но это не могло продолжаться вечно. И они расстались.

Обстоятельства, при которых пришлось это сделать, до сих пор вызывали в каждом из них боль и горечь. Потом они оба устроили свою жизнь и упрекать друг друга в чем-либо было просто нелепо.

Внезапно Джейк и сам почувствовал это. Прежняя холодность в его голосе пропала.

— Да, извини, — тихо сказал он…

Джейк почувствовал необыкновенную нежность к Джилли. Ему хотелось коснуться ее. В сущности, они оба вели себя глупо и мучали друг друга не известно для чего.

— Но теперь все хорошо, — сказал он. — И я рад за тебя.

— А я за тебя.

Джилли обрадовалась, увидев прежнего Джейка.

Они вышли из магазина и направились к машине. Джейк взял у нее ключи от «хорнета» и открыл дверцу. Джилли стояла рядом.

— Мы хотели бы пригласить вас на ужин в воскресенье. Как ты относишься к этому? — спросила она.

Джейк пожал плечами.

— Хорошо.

Джилли улыбнулась.

— Только не вздумай улизнуть как вчера, пообещай, — сказала она.

Джейк поднял на нее взгляд.

— Непременно. Я приду минута в минуту.

Затем он стал выкладывать покупки из тележки в багажник.

Джилли подошла ближе и положила руку ему на грудь. Джейку был знаком этот жест. Джилли всегда делала так, когда просила о чем-нибудь. Он почувствовал в душе трепет.

— И еще я прошу вот о чем, — проникновенно сказала она. — Называй меня по имени, хорошо.

Ее глаза большие и темные смотрели на Джейка с нескрываемой любовью.

— Я давно заметила, когда ты злишься, ты избегаешь называть меня Джилли.

Прежняя неприязнь словно куда-то исчезла. Джейк больше не злился. Былая страсть вспыхнула в его душе. Как он мог? Как он мог забыть об этой женщине? Его руки невольно потянулись к ней.

— Джилли…

Он коснулся ее волос, щеки, погладил шею.

Это она! Та самая пленительная и влекущая! Он даже помнил ее запах…

Его рука скользнула ниже. Джейк крепко прижал ее к себе, так как умел делать только он…

Их губы встретились. Поцелуй был глубоким и долгим.

Джилли почувствовала головокружение, она давно не испытывала этого и давно забыла, что такое наслаждение.

Вспомнив, что здесь они не одни, Джейк опустил руки… У Джилли потемнело в глазах. Она резко пошатнулась и упала.

Джейк едва успел подхватить ее. Взял на руки. Боже, как она чувствительна… Он уже ни минуты не сомневался: Джилли по-прежнему любит его и страдает…

Она открыла глаза. Лицо ее выглядело измученным, а в глазах была печать долгих страданий и боль.

Вдруг Джилли резко высвободилась из объятий и села в машину.

— Ты сможешь доехать одна? — спросил Джейк, когда дверца «хорнета» уже захлопнулась.

Но машина резко дернулась. Заскрипели колеса. Джейк едва успел отскочить в сторону.

Проводить воскресения на теннисных кортах стало давней традицией жителей Аделаида-Хиллз. Раньше Джейк ходил туда один, Ребекка не любила теннис, да и Томми был маленький. Но как только ему исполнилось два года, она стала посещать теннисный клуб.

Но не для игры, а чтобы поболтать с соседями, обсудить последние сплетни или просто выйти в свет. Сидеть дома в воскресенье — согласитесь занятие скучное.

А теперь Томми вырос и Джейк стал обучать его игре. Малыш очень старался, но был по-детски неуклюж и часто пропускал даже простые мячи.

— Вот так, — Джейк поправил Томми, мальчик неправильно держал ракетку.

— Томми… — Они обернулись и увидели Ребекку.

— А вот и мама, — с улыбкой сказал Джейк. Томми бросил ракетку на корт и побежал к ней. Как всякий ребенок он был сильно привязан к матери.

Джейк остался на поле, в руке он сжимал теннисный мячик. Чувства вновь нахлынули на него, и причиной этого была Джилли, которую он увидел в нескольких десятках метров от себя.

Она сидела в маленьком летнем кафе, за одним из белых столиков и о чем-то увлеченно беседовала с миссис Паркинсон.

Солнце слепило глаза. Это весенний день был необычно теплым. Джилли была в широкой спортивной майке белого цвета и легких шортах.

Джейку, привыкшему к ее дорогим костюмам и женственным, подчеркивающим ее сексуальность платьям, этот наряд показался непривычным. И все равно белый цвет чудесно импонировал ее каштановым волосам, а короткие шорты открывали ее соблазнительные стройные ноги.

Миссис Паркинсон внимательно изучала свою собеседницу.

— У вас красивые волосы, — сказала пожилая леди. — Мне всегда хотелось иметь такие же.

Джилли пожала плечами.

— Но вы можете покрасить свои.

Миссис Паркинсон покачала головой.

— Нет. Это было бы вульгарно, уверяю вас, — сказала она. — Тем более в моем возрасте, когда трудно менять что-либо.

У их столика остановились двое молодых людей. Миссис Паркинсон подняла голову и широко улыбнулась.

— А вот и Джозеф, — радостно сказала она.

Один из молодых людей был в очках, с бородой и копной взлохмаченных густых волос на голове. Он церемонно поклонился и поцеловал руку миссис Паркинсон.

— Вы надолго к нам? — спросила она.

— Пробуду весь уикенд. Я уже заказал номера в гостинице, — ответил он.

Миссис Паркинсон отчаянно замотала головой.

— Глупости! Вы оба остановитесь у меня. Ни о каком отеле не может быть и речи.

Ей нельзя было перечить. Тем более Джозеф знал, что у миссис Паркинсон ему будет куда удобнее. Она относилась к нему как мать.

Джозеф улыбнулся.

— Хорошо, я позвоню в отель и все отменю.

Миссис Паркинсон одобрительно кивнула и молодые люди ушли.

— Этот парень — настоящее сокровище, — сказала пожилая дама. — Он мне очень помог. Извините, я вас не представила, потому что забыла ваше имя.

— Джилли Мейган. Мы с Уилфредом теперь соседи Джейка Сандерса.

Миссис Паркинсон с нескрываемым интересом посмотрела на Джилли…

— Ах, вот как? — сказала она, наклонив голову. — Мне говорили о вас, но, по-моему, вы не очень похожи на тех, кто ищет вчерашний день…

Джилли побледнела.

— Я не поняла…

Но тут их разговор прервал голос Уилфреда…

Уилфред Мейган обожал теннис. Игра была для него хорошей разгрузкой после не слишком подвижной работы. К тому же он считал, что теннис помогает ему сохранить себя в форме. Ему было уже за сорок и опасность располнеть нависала над ним все больше и больше. Уилфред не любил полных людей. Они казались ему ленивыми и отчасти недалекими (хотя такие мысли он никому не высказывал).

В голубой майке и свободных спортивных шортах-брюках он чувствовал себя непринужденно и легко. В руке он держал пакетик с ракеткой. Вдруг кто-то схватил его за руку. Уилфред видел плохо и часто не узнавал знакомых, даже когда находился рядом с ними.

— Джозеф! — удивленно воскликнул он, увидев старого приятеля.

Они не виделись несколько лет. Джозефа трудно было узнать. Борода, непривычно небрежная прическа. Уилфред хлопнул Джозефа по плечу.

— Сколько же мы не виделись? Года четыре? — Джозеф широко улыбнулся.

— Нет, уже пять.

Уилфред обнял друга за плечи.

— Чертовски рад тебя видеть. Джилли, — позвал он, — иди сюда.

Джилли подошла. В этом спортивном наряде она выглядела юной и романтичной. Уилфред представил приятеля.

— Это Джозеф Вернон. Я тебе уже говорил о нем.

Когда-то давно они вместе были автогонщиками и принимали участие в ралли по Западной Австралии. Уилфред вел свою машину, уверенно прокладывая себе путь среди широких песчаных холмов и каменных глыб. Скорость была слишком высокой и произошло столкновение со скалой. В этот момент откуда-то появился Джозеф на своем «уильямсе». В считанные секунды он успел вытащить его, оглушенного и истекающего кровью, из исковерканного «форда». Едва они успели сделать несколько шагов, как машина Уилфреда взлетела в воздух. Оба просто чудом остались живы. После этого зрение у Уилфреда ухудшилось. Так Джозеф спас ему жизнь. Уилфред никогда не забывал об этом.

— А это Джилли, — представил он жену.

Джозеф протянул руку.

— Очень рад.

Она улыбнулась.

— Миссис Мейган.

— Представь себе, — похвастался Уилфред, — Джилли моя жена.

— Я не знал, что ты женат, — сказал Джозеф.

В это время миссис Паркинсон смотрела на них, вынимая из корзины прохладительные напитки. Уилфред немного виновато посмотрел на Джозефа.

— Извини, — сказал он, — я обещал Джилли поиграть с ней.

Но Джилли возразила:

— Я могу поиграть и с Баркером. А ты поговори со своим другом.

Оставив их вдвоем, Джилли, направилась к теннисным кортам с ракеткой в руках.

Старые приятели присели за столик. Им было о чем поговорить. За те годы, что они не виделись, у каждого из них произошло в жизни так много. Джозеф работал в небольшом издательстве. Кроме того, он и сам немного писал. Услышав об этом от друга, Уилфред понимающе покачал головой.

— Трудно быть издателем в провинции? — спросил он.

Джозеф кивнул.

— Да, конечно, есть проблемы. Но ведь их не больше, чем везде.

Джозеф любил свою работу. Уилфред задумчиво посмотрел на Джилли, которая пригласила партнера на корт.

— А мне надоел Сидней, — задумчиво произнес Уилфред. Там они познакомились с Джилли и намеревались жить. Но она сказала, что устала от шума городской суеты. Тогда они решили уехать в провинцию, которой считалась Аделаида.

— Я помню, ты писал стихи, — сказал Джозеф. Уилфред махнул рукой.

— Это было давно.

Он не отрываясь смотрел на Джилли. Она была прелестна. Когда Уилфред впервые увидел ее, он понял — это судьба. Вообще-то он никогда не намеревался жениться. Был доволен работой, а женщины его интересовали мало. Но, увидев Джилли, он вдруг подумал и сказал себе: «Это твой последний шанс, не упусти его». Его размышления прервал прошедший мимо почтальон с какой-то бумагой в руке. Он проходил от столика к столику, спрашивая миссис Паркинсон. В это время пожилая леди вышла из кафе, опираясь на трость.

— Добрый день, миссис Паркинсон, — сказал почтальон. — Вот ваша телеграмма.

Он протянул ей голубой листок. Джейк Сандерс, который находился на кортах неподалеку, внимательно наблюдал за миссис Паркинсон. Он заметил, как поникло ее лицо, когда она прочитала содержимое послания. Резко повернувшись, миссис Паркинсон зашагала прочь, сгорбившись и хромая, сильнее обычного. Джейк побежал за ней. Она вошла в дом.

— Что случилось, миссис Паркинсон? — обеспокоенно спросил Джейк, нагнав ее. — Мне показалось, что вы очень расстроены.

Она устало и как-то обреченно покачала головой.

— Нет. Это просто чертова телеграмма. Сделаю вид, что ничего не получала.

Она тяжело опустилась на плетеное соломенное кресло. Джейк остановился рядом с ней.

— Может быть, вам помочь?

Она отрицательно замотала головой.

— Нет. Спасибо, Джейк, идите.

Уходя, Сандерс сказал:

— Вы всегда можете рассчитывать на меня.

Томми катался с горки, а Ребекка ловила его внизу. Оба громко смеялись.

Джилли стояла на теннисной площадке и издали с улыбкой наблюдала эту счастливую картину. Иногда она жалела, что не завела детей. Бурная молодость, наполненная интригами, борьбой и любовными переживаниями, не позволила ей сделать это. Сейчас она была одинока. Все-таки с детьми жизнь приобретает смысл, даже если в ней нет любви. Джилли не могла любить потому, что теперь ее любимый человек принадлежал другой женщине и принадлежал по праву. А ей так хотелось… У нее не было ребенка, которому она могла бы подарить свою любовь и которому она была бы нужной. Она завидовала Ребекке. Ребекка была нужна Томми и даже Джейку, как ни тяжело было это осознавать. Он был очень привязан к своей супруге. Возможно он любил ее. А она, Джилли, была одна. Настоящая жизнь — это любовь, а у нее сейчас этого не было. Раньше была, но тогда она не придала этому значения. Она была увлечена совсем другим. Она хотела отомстить сестре, но не понимала, что всякая месть бесплодна. Джейк, похоже, был ее единственной любовью, и она любила его. После него к ней так и не пришла больше любовь, которую так жаждало сердце. Джилли была устроена так, что секс без любви не приносил ей удовлетворения.

Уилфред был прекрасным человеком, но это было уже что-то совсем другое. Может быть, он и любил ее, но их отношения нельзя было назвать любовью.

Она едва не вздрогнула, услышав рядом голос.

— Уилфред сказал, что вы неплохо фотографируете. Она обернулась и увидела Джозефа Вернона.

— Он преувеличивает, — улыбнулась Джилли.

— Уилфред считает, что вы талантливы, но вам не хватает уверенности.

Джилли лишь недавно взяла в руки фотоаппарат. В душе она была трезвой материалисткой и никогда не предполагала за собой дара романтической фотосъемки. Но с каждым разом у нее получалось все лучше и лучше. Сама Джилли считала это все не более чем любительством. Кроме Уилфреда, никто не знал о ее увлечении.

Джилли и Джозеф медленно прогуливались по зеленой аллее недалеко от теннисных кортов. Вернон рассказывал ей о своих планах.

— Я собираюсь издавать альбомы. Хочу выпустить хорошую книгу черно-белой фотографии…

Джилли смутилась.

— Мои снимки совершенно непрофессиональны, ведь я работаю только со светом.

Джозеф расхохотался.

— Ничего себе любительство…

— Что вы, я — дилетант, — сказала Джилли.

— О! — воскликнул Джозеф. — Среди дилетантов встречаются замечательные художники. Я думаю, нам нужно вместе посмотреть ваши работы.

Солнце припекало, становилось душно. Вдруг Джилли увидела Джейка. Он прошел мимо, отвернувшись в сторону, как бы делая вид, что не знаком с ней. Джилли остановилась и внимательно посмотрела ему вслед. Извинившись перед Джозефом, она направилась за Джейком, стараясь догнать его.

Сандерс вошел на площадку и, нагнувшись, стал выкладывать ракетки из сумки… Позади него раздался звонкий голос Джилли.

— Привет, Джейк! Я буду без партнера. Может быть сыграем…

Он был не в духе. После их встречи в магазине Джейк не находил себе места, чувствуя, что прошлое возвращается вновь, он испытывал тревогу и даже страх. Но он хотел ее. Это было хуже всего. Джейк знал себя и понимал, что в один прекрасный день не выдержит и… Нет, он не хотел думать об этом, он решил стать честным семьянином, но прекрасно знал, чем кончаются такие вещи. Однако ради ребенка он не должен поддаваться своей слабости. И в тоже время это была не слабость, а нечто большее, перед этой женщиной он не мог устоять… Единственное спасение — не видеть ее… Но как?

И вот теперь она стояла перед ним, такая величественно прекрасная и донельзя соблазнительная.

— Ты не меняешься, — с натянутой улыбкой сказала она.

Уходи! Уходи скорей! Иначе произойдет непоправимое! Так говорил Джейку его внутренний голос.

Ничего не сказав, Сандерс быстро собрался и ушел.

Глава 6

Телефонный звонок Джилли. Маленькая гостиница в Хандорфе. Встреча Джейка и Джилли. Воспоминания.

У Томми появилась новая игрушка — большой зеленый грузовик. Его подарил мальчику отец. Нагрузив машину, Томми катал ее по полу. Он так увлекся этим занятием, что не заметил, как с работы вернулся отец.

Джейк, осторожно закрыв за собой дверь, поспешил к окну. В соседнем доме ничего не было видно. Может быть, сейчас она находится у себя.

Целый день на работе Джейк был страшно рассеян. Такого за ним раньше не замечали. Он все время думал о чем-то, нервничал, невпопад отвечал на вопросы секретарши.

Он страдал. Чувствуя сильное, почти безумное влечение к Джилли, Джейк испытывал в душе некую раздвоенность. Он понял, что уже не мог любить Бекки. Как женщина она вдруг перестала интересовать его.

Это случилось именно тогда, когда появилась Джилли. Хуже всего было то, что Джейк прекрасно осознал — он больше уже никогда не полюбит свою Ребекку. А он не мог, не хотел жить без любви, без страсти. Несмотря ни на что, она была неотъемлемой частью его жизни.

Джейк не мог сказать, что он не любит. Он любил. Но любил другую женщину. Ту, которая принесла ему в жизни столько несчастий, но которая всегда вызывала в нем неукротимые желания. Может быть, для него было бы лучше навсегда отказаться от нее, не возвращаться к прошлому, не ворошить давно сожженный пепел.

Но чувства не желали повиноваться разуму. Джейк пытался убедить себя в том, что все происходящее столь же нелепо, как купание в фонтане посреди города. Однако его усилия не приводили ни к чему. Джилли по-прежнему манила и пленяла его. Прошедшие годы нисколько не угасили его порывов. Нужно было что-то предпринять, иначе эта неопределенность может привести к печальным результатам. Джейк понимал, что он может просто сойти с ума. Нужно либо навсегда порвать с ней, либо решиться на что-то… Что?

Поговорить с ней, встретиться. Нужно хотя бы расставить все на свои места, определиться. Иначе нельзя. Невозможно. Он не в силах больше терпеть эту муку.

Джейк направился к телефону и набрал номер. У Мейганов было занято.

У Джилли на душе скребли кошки. Она понимала, что Джейком овладели те же чувства, что и ею. Она уже больше не могла сдерживать себя. Нужно увидеться с ним наедине. Нужна встреча. Хоть одна! Хоть на час, хоть на минуту. Хотя бы один миг почувствовать себя счастливой… Только Джейк мог доставить ей это наслаждение… Только Джейк…

В то время, как он пытался позвонить ей, Джилли усердно набирала его номер. Да что же это такое… Наверное, Ребекка болтает с какой-то подругой… Нет, Джилли знала, что жена Сандерса еще не вернулась с работы. Тогда, может быть, это балуется с телефоном Томми? Нет, он еще слишком мал…

Наконец, Джилли услышала в трубке длинные гудки.

— Слава богу! — устало выдохнула она.

Вот он, этот долгожданный голос!

— Я слушаю…

— Джейк, это я! Встретимся завтра в отеле «Старый лев» на Пэйнхем-Роуд. В шесть! Не забудь! — выпалила она на одном дыханий.

Разве он мог забыть об этом? Джилли! Желанная, обожаемая, самая горячая на свете! Осознание того, что он вскоре снова будет ласкать ее тело, такое страстное и возбудимое, едва не сводило его с ума. Голова у Джейка кружилась и земля, казалось, уходила из-под ног. Когда он думал о тех минутах, которые они проведут вместе, у него по телу пробегала дрожь, глаза невольно закрывались и Джейк воочию представлял себе эти минуты безумной жгучей близости. Ее лицо, руки, плечи, великолепная грудь… Все в ней сейчас сводило его с ума.

Джейк провел еще одну бессонную ночь.

Сказав секретарше, что отправляется в Северную Аделаиду улаживать дела с одним из грузоотправителей, Джейк погнал свой «мерседес» по не слишком многолюдным улочкам в «немецкую слободу», как иногда жители города называли район Хандорф. Весь уставленный невысокими домиками в южногерманском стиле, Хандорф был полон небольших кафе, ресторанчиков, пивных и гостиниц. «Старый лев» был одним из уютных маленьких отелей, внешне стилизованных под старинный постоялый двор.

Джейк оставил машину на улице и поспешно вошел в гостиницу, потянув на себя массивную дубовую дверь, обитую толстыми кусками кованого железа.

Его встретила пожилая дама в нарядном немецком платье и с чепцом на голове.

— Слушаю вас, сэр, — сказала она с птичьим немецким акцентом.

— Добрый вечер, фрау, — вежливо приветствовал ее Сандерс. — Я заказывал номер по телефону…

Он взглянул на полочку, над которой висели ключи от номеров.

— Третий номер, — со сдержанной улыбкой сказала служащая отеля. — Ключа уже нет. Вас ждут.

Джейк поспешно направился к неширокой лестнице. Его сердце замирало. С ним давно такого не бывало. Всегда такой спокойный, уравновешенный, знающий себе цену и не растрачивающийся по пустякам, какими он считал любовные интрижки, сейчас Джейк Сандерс не узнавал себя. И ему даже не верилось, что все это происходит наяву, и происходит именно с ним.

Дверь была не заперта. Немного поколебавшись, Джейк толкнул дверь и вошел в комнату. Номер, казалось, был пуст. Постель нетронута.

Вдруг знакомый голос окликнул его. Джейк слегка вздрогнул и обернулся, вытирая вспотевший от напряжения лоб.

Джилли была одета в прекрасного покроя платье с неглубоким, но эффектным вырезом, которое придавало ее фигуре подчеркнутую стройность. Статная и по-кошачьи грациозная Джилли держалась с уверенностью красавицы, которая знает, как прекрасно ее тело, скрытое под складками платья. Вишнёво-красная помада делала ее лицо еще более выразительным и чарующим. Приторный запах духов напомнил Джейку об их первой встрече. Как и тогда, он почувствовал, что к паху его приливает кровь.

Весь ее облик был обворожителен, что еще больше подчеркивало недоступность этой женщины. Нет, только не для него, не для Джейка Сандерса! Он смутился лишь в первые несколько мгновений, но затем быстро бросился навстречу Джилли и заключил ее в свои объятия.

— Джилли!

Она лукаво улыбнулась.

— Наконец-то мы одни, — промурлыкала Джилли, прижимаясь к стене.

Джейк мгновенно позабыл обо всем на свете. Он стал осыпать желанное тело страстными поцелуями. Положение в обществе, совесть, чувство долга, страх, ненависть… Все это умерло для него…

Сейчас единственной реальностью для Джейка Сандерса была заключенная в его объятия женщина, которая, будто удав кролика, гипнотизировала его одним своим присутствием, своим неотразимым платьем, изгибами и округлостями непреодолимо соблазнительного тела.

Никого не боясь и не стесняясь, они давали волю своим чувствам. Мгновенно сорвав с нее платье, он стал жадно целовать ее груди. Как прекрасны были эти упругие соски, это тело… Джейк спускался все ниже и ниже…

Только потом, вспомнив, что они стоят в коридоре наполовину раздетые и вспотевшие от возбуждения, Джейк и Джилли поспешили в номер. К счастью, гостиница была почти пуста и страстная встреча любовников осталась незамеченной.

Два часа, которые они провели вместе, были незабываемо прекрасны. От наслаждения Джилли едва не теряла сознания. Впервые за несколько последних лет она ощущала себя на вершине блаженства. От пьянящих поцелуев, прикосновений Джейка, от его ласк она приходила в экстаз. Джилли вновь чувствовала силу — его силу, которая имела полную власть над ней еще тогда, в прошлом. Джилли, которая всегда была независимой и гордой до мстительности натурой, хотелось подчиняться только этой силе, быть собственностью Сандерса, его рабой.

В эти прекрасные мгновения они накрепко забыли, что на самом деле вовсе не принадлежат друг другу целиком и полностью. Их больше не мучили сомнения. Весь мир вокруг для них в этот вечер перестал существовать.

Необузданная энергия и страсть, безумные желания, накопившиеся внутри за, казалось, бесконечные годы, вырвались наружу. Все, что пряталось глубоко в душе, все самые греховные и непристойные с точки зрения общественной морали проявления похоти излились вместе со спермой Джейка.

Он торопливо и жадно, словно боясь, что его вот-вот лишат этой возможности, целовал алые распухшие от страсти губы Джилли, а та извивалась в его объятиях. Джейк обнял ее и перенес на руках в большое, покрытое мохнатой шкурой кресло. Потом он резко перевернул ее на живот и стащил платье, едва не разорвав его. Когда он расстегнул застежку лифчика и стал стаскивать его и трусики, она помогла ему, приподняв тело. Ее все еще нежная кожа в сочетании с пушистым мехом на кресле выглядела невероятно эротично.

Возбужденный Джейк начал с силой массировать ей спину, постепенно поднимаясь все выше. Он знал, как обращаться с женщинами. Дойдя до плеч, Джейк размял напрягшиеся мускулы, и Джилли сладострастно застонала. Тогда Джейк перевернул ее на бок и немного полюбовался открывшимся зрелищем. Тело Джилли, как всегда, было прекрасным. Она распростерлась перед ним, словно наложница, покорная воле господина и испытывающая от этого величайшее наслаждение. Глаза ее были полуприкрыты, будто одурманены телесным наркотиком.

— Ну, давай же! — выдохнула она. — Чего ты ждешь? Я — твоя, возьми меня!

Вместо ответа он обхватил ее груди и, вспомнив о том, что когда-то он был искушенным любовником, принялся дразнить Джилли, поглаживая чувствительную кожу вокруг сосков и сами соски. Джилли дышала глубоко и прерывисто. Тогда Джейк, сильно надавив, провел ногтями пальцев по ее телу, прочертив невидимые линии, ведущие вниз, к шелковистому треугольнику между ног. Он проделал это несколько раз подряд, всякий раз останавливаясь в нескольких миллиметрах до заветного места. Джилли стонала и извивалась, изнемогая от желания. Наконец Джейк опустил руку чуть пониже и надавил на разбухший клитор, причем довольно сильно.

Готовая к этому Джилли ахнула и, отдернувшись, сильно изогнулась, но мгновенно после этого снова прижалась к любовнику. Джейк продолжал ласкать ее, пока не почувствовал по ее исступленным стенаниям, что она готова кончить. Поняв это, он вдруг остановился.

Джилли потрясенно открыла глаза.

— Джейк, — едва слышно прошептала она. — Что случилось? Тебе нужно что-то еще?

— Нет, ничего, — ответил он. — Просто я хочу присоединиться к тебе.

Все еще одетый, он приподнял ее в кресле и поставил на пол. Джилли едва не упала, сильно пошатнувшись. После прошедших нескольких минут она была на седьмом небе от блаженства, и ноги уже почти не слушались ее. Джейк удержал ее.

— Раздень меня, — любуясь ее несравненным телом, попросил он.

Джилли стала медленно расстегивать одну за другой пуговицы на его рубашке и распахнула ее, обнажив грудь, густо поросшую темными волосами. Ее умелые руки нащупали его соски и начали ласкать их. Зажав их между указательным и большим пальцами, она массировала маленькие темные кружочки до тех пор, пока те не отвердели, словно камешки. Затем она провела ногтями по его телу сверху вниз, вызывая в Джейке непреодолимое желание закричать от удовольствия. Но он сдержался и лишь глубоко застонал.

Джилли стала жадно целовать его грудь и живот, проводя пальцами по застегнутой пока ширинке брюк. Почувствовав спрятанную там невероятную мужскую силу, она впилась рукой в скованный тесными плавками половой орган. Джейк едва не потерял сознание от восторга.

Резко рванув рукой замок, она высвободила из оков возбужденный фаллос Джейка.

— Он такой же, как и прежде, — с улыбкой прошептала Джилли, теребя крайнюю плоть. — Я хочу поласкать его губами…

Она наклонилась и потянулась ртом к члену Джека. Она делала это так нежно и умело, что Джейк едва сдерживал себя, чтобы мгновенно не кончить.

Рывком оторвав Джилли от невероятно приятного для себя занятия, он прошептал:

— Не сейчас…

Едва сдерживая свою страсть, Джейк встал на колени и принялся покрывать поцелуями ее податливое нежное тело. Он хватал губами то одну, то другую грудь, с силой впиваясь в соски. Джилли едва помнила себя от блаженства. Одновременно он ласкал рукой ее влажный орган, доводя партнершу до полуобморочного наслаждения. Но в тот момент, когда она была готова содрогнуться от неимоверно желанного оргазма, Джейк откинулся назад. Несколько мгновений любовники приходили в себя, чтобы с новыми силами ринуться в необъятный океан наслаждения.

Немного отдышавшись, Джилли взяла его голову в руки и резко прижала лицом к набухшим округлостям своего тела, ощущая твердость подбородка на гладкой, тонкой, почти прозрачной коже. При этом она громко стонала от неимоверного наслаждения.

Снова целуя и массируя ее тело, он постепенно спустился вниз, достигнув в конце концов сильно увлажнившегося кустика между ног. Он нежно раздвинул руками малые губы вульвы и поцеловал клитор. Умело кусая и облизывая его, Джейк довел партнершу до такого состояния, когда она, отдавшись страсти, стала извиваться в кресле, широко раскинув ноги на его ручках.

— Еще, — стонала она, — еще… Ты делаешь это так хорошо… Я умираю от блаженства…

Все чувства Джейка обострились до предела. Сейчас он страстно желал только одного — доставить ей как можно больше удовольствия. Джейк чувствовал — она вот-вот изойдёт. Этот момент был близок. О себе Джейк не думал. Он сейчас лишь хотел увидеть, как она кончает. В решающий момент Джилли вдруг оттолкнула его от себя.

— Что, родная? — непонимающе прошептал он, отрываясь от ласкания возлюбленной.

Она нежно улыбнулась, гладя его волосы, и едва заметно покачала головой.

— Ты не хочешь…?

Джилли ответила, закончив за него фразу:

— Кончать одна.

Джейк удовлетворенно засмеялся.

— Но именно этого я и хотел в первый раз — доставить тебе то удовольствие, которое я способен… — попытался возразить он.

— Не выйдет, дружочек, — коварно улыбаясь, сказала Джилли и схватила рукой его член.

Джейк едва совладал с собой, чтобы тут же не броситься на нее.

— Может быть, ты все же уступишь мне? — продолжал настаивать он на своем.

Но Джилли была неумолима.

— Я соскучилась по тебе не меньше, — произнесла она, массируя его детородный орган. — И не меньше твоего хочу доставить моему любимому наслаждение, которое я способна доставить.

Джейк склонил голову, демонстрируя свое полное повиновение ее воле.

— К тому же… — добавила она.

— Что? — попытался Джейк опередить ее пожелание. — Тебе здесь неудобно?

Джилли, ничего не стесняясь, еще шире раскинула ноги в большом удобном кресле. Джейк задрожал всем телом, увидев, как раскрывается, словно свежий бутон розы, ее очаровательное розовое лоно. Не отпуская одной рукой члена Джейка, она сунула пальцы другой во влагалище, демонстрируя залитое влагой возбужденное место.

— Джилли… — едва вымолвил Джейк.

— Вспоминаешь? — с улыбкой спросила она.

Джейк рванулся навстречу предмету своих греховных желаний, но Джилли, решительно выставив вперед руку, уперлась ею в его грудь.

— Хочу напомнить тебе, милый, — с хитрой улыбкой сказала она, — что на тебе имеются еще кое-какие предметы, которые не позволяют полностью насладиться этим прекрасным телом, которое я не видела уже столько лет.

Только сейчас Джейк обратил внимание на то, что на нем до сих пор одеты брюки и плавки. Он стащил с себя остатки одежды и остался перед возлюбленной в костюме Адама.

— Теперь позволь мне, — с дьявольской улыбкой прошептала она.

Джейк опустился на колени, немного отодвинувшись от кресла. Джилли мягко скользнула вниз. Склонившись над ним, она припала к его крепким бедрам, взяв член обеими руками и нежно проводя пальчиками по всей его длине. Джилли наклонилась еще ниже и захватила губами крайнюю плоть, поводя по ней языком. Она делала это до тех пор, пока он не вскрикнул от удовольствия. Смеясь, она повторяла и повторяла свои ласки, вызывая у Джейка острые приступы экстатического наслаждения.

Почти не контролируя себя, он снова схватил руками ее груди и стал грубо и торопливо мять пальцами ее возбужденные соски.

— Еще… Сделай так еще, — на мгновение оторвавшись от его плоти, прошептала она.

Чувствуя, как переполняет его желание, она стала делать более энергичные и резкие движения. Затем она незаметно соскользнула с него и, перевернувшись над ним, развернула тело. Наслаждаясь его плотью, она целовала и лизала его содрогающийся член, зарывалась лицом в волосы на лобке, сжимая руками попеременно то его бедра, то напрягшиеся ягодицы. Потом она стала дразняще теребить и целовать его мошонку.

Джейк ворочался на полу, улегшись на спину. Ее губы то смыкались, то раскрывались, одновременно и возбуждая, и успокаивая его. Закрыв глаза, он массировал руками ягодицы. Джилли слегка придвинулась к нему, еще шире разведя ноги.

Когда Джейк разомкнул веки, он увидел над собой сочащуюся влагой вульву, которая дразняще покачивалась взад-вперед. Едва владея собой, он потянулся к ней языком, но в первый раз промахнулся, лизнув мокрую от сладострастного пота внутреннюю поверхность бедра.

В следующий раз ему повезло больше. Он чуть приподняв голову и стал нежно и мягко ласкать раскрытый половой орган по всей длине. Проводя языком от клитора до промежности, Джейк заставлял Джилли исступленно стонать. Оба уже едва не задыхались от возбуждения.

В конце концов терпеть стало невозможно. Приподняв Джилли, он обхватил ее бедра, перевернул ее на спину и изо всех сил впился в ее губы. Она выскользнула из-под него, будто рыбка, и легла рядом.

— Джейк, — пробормотала Джилли, — я сейчас кончаю…

Ее глаза горели ненасытным желанием.

— Пожалуйста, милый, возьми меня скорее…

Он почувствовал, как все его тело и душа наполняются восторгом обладания. Тихо, как настоящий опытный любовник, он лег сверху и раздвинул ей ноги. Поначалу он не испытывал никакого желания начинать ритмические движения — настолько он был полон ею. Но Джилли уже подняла ноги, и совершая активные круговые движения тазом, все глубже и глубже принимала его в свое лоно.

Ее настойчивость передалась и ему. Он стал двигаться, долгими равномерными движениями проникая вглубь, пока, наконец, она, то постанывая, то вскрикивая от восторга, колотя его по плечам сжатыми кулаками, не кончила.

И еще, и еще — раз за разом. Он был нежным, но и безжалостным, не знающим снисхождения любовником, достаточно умелым, чтобы задержать собственный оргазм.

Она отдавалась ему на подоконнике, на столе, у камина… Они качались по полу в порывах бешеной страсти… Естественно предаваясь своим чувствам, они совершали то, чего каждый из них никогда не мог бы себе позволить со своим мужем или женой, считая это неприличным.

А здесь не существовало приличий, а были только сильные до непреодолимости порывы и настоящие чувства. После стольких лет притворства в постели и дома они стали — пусть пока только на время — сами собой. И Джейк, который не осознавал этого раньше, вдруг почувствовал, что последние несколько лет он жил как-то не так, был счастлив, но не по-настоящему. Лишь Джилли возбуждала в нем настоящие чувства, заставляла трепетать от одного прикосновения…

Туфли, нижнее белье, платье, небрежно брошенные, лежали на полу.

— Все так же, как прежде… — задумчиво произнес Джейк, глядя на вещи.

Он нагнулся и поднял платье Джилли, затем аккуратно расправил его и разложил на коленях.

— Я помню, у тебя было когда-то такое же…

Приятно уставшая, Джилли лежала на кровати, лишь едва прикрывшись белым шелковым халатиком.

— Нет, — ласково сказала она. — То было сшито по прежней моде.

— Значит, прошло…

Он не успел закончить фразу, — Джилли с улыбкой, в которой можно было заметить грусть, сказала:

— Не надо. Не вспоминай, сколько лет мы не виделись.

Джейк молча кивнул головой. Он положил платье на спинку кресла и сел рядом с Джилли на кровать.

Она поднялась на постели и уселась рядом с ним, по-турецки скрестив ноги. На лице ее была написана глубокая удовлетворенность.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросила она.

Он помнил все. Он ничего не забывал. Просто жизнь складывалась так, что ему приходилось бороться с самим собой, заставляя себя не обращаться к воспоминаниям.

Тогда Джейк вел непримиримую борьбу с компанией «Харпер майнинг» и, в особенности, с ее главой — Стэфани Харпер. В этой борьбе он руководствовался только одним — чувством мести за своего погибшего брата, Грега Марсдена. Тогда он еще не знал, чем все это может закончиться.

В тот день Джейк сидел в своем офисе в Сиднее, пытаясь успокоить Касси Джонс — женщину, которая работала в «Харпер Майнинг» и была безумно влюблена в него. Когда в дверь позвонили, он поднялся из-за стола и выпроводил Касси.

Джейк ожидал увидеть своего адвоката, но в дверях показалась незнакомая женщина. Сандерс мгновенно оценил ее взглядом. Прекрасно сшитое платье с низким вырезом подчеркивало достоинства фигуры. Джилли держалась с небрежной уверенностью красавицы, знающей себе цену. Джейк даже не смог определить с первого взгляда, сколько ей лет. Необычной формы карие глаза вспыхнули едва заметным пламенем при виде элегантно одетого, атлетически сложенного мужчины. Ее духи пахли сильно и приторно. Джейк пытался что-то сказать, но затем понял, кто находится перед ним.

— Джилли Стюарт?

Она кивнула.

— Стэфани неспроста так тревожится из-за вас, мистер Сандерс. Вы превосходно информированы.

Он улыбнулся.

— Скажем так: я очень догадлив. И зовите меня Джейк, пожалуйста.

Обменявшись несколькими фразами, которые касались главным образом финансовых дел, они расстались. У Джейка осталось впечатление, что перед ним была тигрица в человеческом обличье. Эта женщина знала, чего хотела, и с кошачьей грациозностью подбиралась к своей цели. Правда, этой целью, как и в случае с Сандерсом, была Стэфани Харпер.

Джилли хотелось видеть Стэфани поверженной и раздавленной. Так она говорила Джейку. Она начала ненавидеть Стэфани еще в детстве, когда все, о чем Джилли только мечтала, у соперницы уже было — в двойном количестве и в самом дорогом варианте. С возрастом ее зависть становилась все сильнее и сильнее, пока не настало такое время, когда она была уже не в силах сдерживать ее. И тогда появился человек по имени Грег Марсден — муж Стэфани и единственный до Джейка Сандерса мужчина, который отвечал безумным сексуальным потребностям и фантазиям Джилли.

Она не могла понять, какие таинственные силы помогли Стэфани найти и выйти замуж за того, кто по праву должен был принадлежать Джилли. Грег отверг ее любовь. Тогда она в порыве безумной страсти лишила его жизни.

Последовавшие за этим семь лет тюремного заключения лишь усилили ненависть к Стэфани. Это чувство переросло во всепоглощающую навязчивую идею. Лишь маниакальная одержимость выйти на свободу и отомстить женщине, которая, по ее мнению, была виновата во всех несчастьях Джилли, помогла ей пережить тюремный ад. Проводя дни и ночи в заточении с женщинами, которые не выдерживали и ломались, калечили себя, впадали в безумие, Джилли находила силы лишь в своей тайной цели, сохранявшей в ее жизни смысл.

Когда Джейк столкнул Стэфани с президентского кресла компании «Харпер майнинг», Джилли еще не была удовлетворена. Она не могла успокоиться до тех пор, пока соперница не оказалась бы раздавленной, как сама Джилли. То, что Стэфани оказалась ее сестрой, хотя и не кровной, ничуть не меняло положения.

Джилли вместе с Джейком наносили Стэфани удар за ударом до тех пор, пока на кон не было поставлено само существование Эдема. Но в этой борьбе они проиграли. Стэфани рискнула всем, но с помощью друзей и близких ей удалось выкупить контрольный пакет акций «Харпер майнинг» и восстановить свой контроль над компанией.

То, что Грег Марсден был братом Джейка Сандерса, было невероятной неожиданностью для Джилли. Она долго не могла осознать этот факт. Вместе с чувствительным ударом, который нанесла по ее планам и мечтам Стэфани, это оказалось моментом перелома в сознании Джилли.

Она словно освободилась от гнетущего сердце и разум груза ненависти и злобы. После нескольких месяцев мучительных размышлений наконец в душе Джилли Стюарт наступило просветление. В немалой степени они были связаны с крушением планов мести, но не меньшую роль сыграло то, что Джейк Сандерс разочаровался в ней и отверг ее любовь…

Джилли встала с кровати и подошла к Джейку, который стоял у камина, задумчиво глядя в очаг. Даже здесь была видна немецкая педантичность — несмотря на наступившую весну, в камине аккуратно лежали гладкие березовые поленья.

Джилли обняла его за плечи и прижалась виском к его спине.

— Не уходи, — прошептала она.

— Я не ухожу.

Она погладила его волосы, лицо, шею. От прикосновения ее рук он почувствовал легкую дрожь — ему было очень приятно чувствовать ее рядом.

Джейк закрыл глаза. Потом он взял ее руки и начал целовать их. Вдруг на запястье он почувствовал шрам.

— Что это?

Джилли промолчала, но он догадался.

— Как это глупо, Джилли…

Она неохотно ответила:

— Это мое дело. Нечего спрашивать, приятель.

Она резко выдернула руку и хотела вернуться на кровать, но он обернулся, сильно схватил ее за локоть и еще крепче прижал к себе.

— А я буду. Я тебе не приятель, а любимый, — он немного помолчал и добавил. — Пусть даже и бывший.

Она грустно покачала головой.

— У моего любимого было не сердце, а крепость. Я хотела взять эту крепость. И он меня возненавидел. Как видишь, все очень просто.

Да, тогда он ее ненавидел. Ненавидел, потому что боялся. Будучи тщеславным и самонадеянным, он не мог разобраться в своих чувствах. В глубине души он знал, что любит Джилли, но сознаться самому себе в этом считал делом постыдным и унизительным.

Он был ревнив, но не показывал этого. Он желал, чтобы все женщины принадлежали только ему, поэтому предпочитал просто бросать своих возлюбленных, если видел, что они уходят к другим мужчинам. Он никогда не боролся за чувства. Так было потому, что иначе он жить не мог.

Но теперь он изменился. Спесь и самоуверенность исчезли. Он стал зрелым мужчиной и мог уже не сомневаться в своих чувствах.

— Жаль, что мы встретились только сейчас, — сказала Джилли.

Он грустно улыбнулся.

— Но теперь мы встретились, и все хорошо.

Нет, больше не может быть хорошо. Прекрасные минуты забвения прошли и пришло время вернуться к жестокой реальности.

Да, они любили друг друга. Но как? Украдкой, спрятавшись от всех… Через полчаса они выйдут из гостиницы и расстанутся.

Он будет врать жене. Она будет продолжать жить с мужем, делая вид, что ничего не произошло. А если так, то ничего не может быть хорошо.

— По-моему, ты стала еще красивее.

Раньше Джейк никогда не говорил ей комплиментов. Ему не позволяла делать этого его мужская гордость. Он был уверен, что для сильного мужчины комплименты столь же неестественны, как искусственные алмазы вместо бриллиантов.

— Конечно, раньше мы не щадили себя, — продолжил он, — но теперь мы поумнели.

Выражение лица Джилли стало грустным и поникшим. Она опустила голову.

— Не все ли равно, — едва слышно вымолвила она. — Что это меняет?

Джейк остановился рядом с ней. Она сидела на краешке кровати, свесив ноги. Он опустился на пол, обняв ее за колени. Джилли меланхолично теребила краешек простыни.

— Но мы любили, — сказал он.

Ему не хотелось признаваться самому себе в том, что скорее его любили, но не он…

— Нет, — решительно сказала она, словно читая его мысли. — Это я любила тебя, а ты, кажется, был лишь влюблен… Может быть, даже это слово слишком сильно для того чувства, которое ты испытывал ко мне. Это было совсем другое. Ты не верил мне и боялся меня. Боялся потерять свое достоинство или еще что-нибудь… Может быть, ты боялся за свое самолюбие? Ведь оно и вправду могло пострадать…

— Ты думала о себе не меньше, — возразил он.

— А ты был готов бежать за любой юбкой.

Джейк встал и прошелся по комнате. Она права. Он действительно был ненасытен и искал все новых и новых увлечений и развлечений.

Джейк усмехнулся.

— Мне всегда казалось, что под обычной женской юбкой скрывается невероятная тайна.

Джилли подняла голову.

— А сейчас?

Сандерс уселся рядом с ней на кровати.

— Нет, — покачал он головой.

Джилли помолчала несколько мгновений.

— Ты был со мной нежен… — наконец, промолвила она.

Джейк снова улыбнулся и заключил ее в свои объятия.

— Я и сейчас так же нежен, как и раньше.

— Как и раньше… — словно эхо, повторила она.

Они снова приникли к губам друг друга. Это были долгие нежные поцелуи, от которых они замирали в блаженстве. В эти минуты забывались все обиды и боль, разочарования и муки.

Это были мгновения простого человеческого счастья, которого волей судьбы они были лишены в обычной жизни…

Было уже поздно. Уходя из номера, Джилли еще раз посмотрелась в зеркало, поправляя волосы. Джейк стоял рядом. Его пышные волосы рассыпались.

— Пригладь волосы, — сказала ему Джилли с улыбкой.

Он легко взмахнул рукой.

— Раньше я не замечала у тебя этого жеста, — сказала она.

Джейк виновато пожал плечами.

— Времена меняются.

Он поцеловал ее в губы. Обнявшись, они вышли из номера. Джейк закрыл дверь.

— Я сниму этот номер на месяц, — сказал Джейк, вслед за Джилли спускаясь по лестнице.

— Зачем?

— Не хочу, чтобы другие бывали в нем.

Глава 7

Джозеф Вернон. Встреча Джилли и Джозефа. Незнакомец из Новой Каледонии. Ужин у Мейганов. Неожиданный подарок Уилфреда.

Шум самолётов в аэропорту не отвлекал Уилфреда от работы.

— Фанни! — крикнул он секретарше. — Принеси мне, пожалуйста, бумаги, касающиеся наших взаимоотношений с «Дойче Фрейт».

Секретарша сунула голову в дверь и сказала.

— Мистер Мейган, вас ждут внизу.

Кто бы это мог быть? Дав еще несколько указаний секретарше, он поспешил вниз.

В просторном, чистом, залитом солнцем фойе он увидел Джозефа. Когда приятели поздоровались, Вернон сказал.

— Я должен проводить миссис Паркинсон. А это…

В руке он держал большой сверток.

— Передай своей жене. Она в курсе. Скажи ей, что на этой неделе меня легче будет застать на кортах, чем в типографии.

Они вышли из офиса. Солнце слепило глаза. От нагретого асфальта стояла невыносимая духота. И лишь легкий ветерок приносил струю свежего воздуха.

Весна начинала постепенно переходить в лето.

Уилфред щурился, он не любил жару.

У машины стояла миссис Паркинсон в синем дорожном костюме, готовая к отъезду. Она поглаживала своего пуделя Бенни, сидевшего на капоте.

— К великой скорби для своих поклонников миссис Паркинсон покидает Аделаиду на неделю, — торжественно произнес Джозеф.

С миссис Паркинсон у него были теплые дружеские отношения, он знал ее давно и любил как родную мать, может быть потому, что совсем не помнил своей.

Его воспитал отец. Их мать оставила семью, когда Джозефу был год. С тех пор они ничего не слышали о ней. Джозеф даже не знал жива ли она.

Одни говорили будто она уехала в Америку, а кто-то, вроде бы, встречал ее в Лондоне. Но отец всегда запрещал ему интересоваться этим и, в конце концов, Джозеф решил, что так будет лучше. Хотя иногда он думал об этом. И на душе становилось до боли обидно…

Имея тридцать пять лет от роду, он даже не представлял себе, как выглядела его мать. После ее ухода отец сжег все ее фотографии, письма, одежду, даже ее книги. Словом все, что каким-то образом было связано с ней и могло о ней напоминать.

Маленький Джозеф считал, что мама умерла, так говорил ему отец. Но потом, когда ему уже было семь лет и он пошел в школу, его тетка, сестра отца, как-то невзначай проговорилась. Отец был тогда страшно зол. Джозеф даже боялся, что он выгонит из дома тетю Кери. Но потом все как-то утряслось.

Отец успокоился и рассказал сыну всю правду, взяв с него слово о том, что он больше никогда не будет расспрашивать его об этом.

Джозеф не мог обвинять отца. Да, тот был вспыльчив, часто занудлив и необычайно строг. Но в то же время, больше всего на свете он любил Джозефа. Много работал, чтобы дать ему все то, что необходимо юноше из приличной семьи.

Отец Джозефа был врач. Ему приходилось сутками пропадать в клинике, чтобы содержать дом (они жили в хорошем двухэтажном особняке в окрестностях Сиднея), машину и даже прислугу.

Теперь отец был болен и стар. Накопив приличное состояние, он безбедно проводил остаток жизни в своем особняке. Дом был слишком большим и часть его отец Джозефа сдавал внаем. К старости он становился скуповат и прижимист.

Джозеф старался чаще навещать отца, но долго находиться там не мог, как ни старался. Конечно, он был очень благодарен отцу за все, что для него было сделано, но тяжелый, а с годами все более невыносимый характер старика, часто раздражал его. Забывая, что сын уже давно взрослый, он часто вмешивался в его дела, что-то запрещал, требовал полного отчета во всем.

Понимая, что обязан отцу всем, Джозеф не мог обижаться, но покидая стены родительского дома, испытывал чувство огромного облегчения и чувство свободы во всем.

С момента их первой встречи, Джозефа всегда невольно тянуло к миссис Паркинсон. В ней он находил то, чего так не хватало в родительском доме. Ее внимательность, живое участие в его жизни, ее мудрость и доброта были так необходимы Джозефу.

Чтобы тот не делал, будучи в Сиднее или еще где-нибудь, принимая решения, спрашивал: «А чтобы сказала миссис Паркинсон?» Припоминая при этом ее выражение лица, ее взгляд, он говорил: «Нет, ей не понравилось бы это, она сочла бы это вульгарным». И отказывался от предложений, впоследствии благодаря судьбу за то, что она послала ему эту замечательную женщину.

— Большой привет вашей жене, — сказала Уилфреду миссис Паркинсон и коснулась его руки. — Не забудьте, это не ради приличия. Большой привет.

Джозеф открыл дверцу своего автомобиля, миссис Паркинсон ласково трепала своего лохматого любимца.

— Остаешься один, Беннито.

Она не волновалась. Джозеф обещал присмотреть за ее «курятником».

Последние дни последнего месяца весны были на редкость жаркими и сухими. Жители Аделаиды опасались долго бывать на свежем воздухе без головного убора. И парк вокруг теннисного клуба пестрел разноцветными шляпками и панамами.

Более пожилые дамы сидели под летними зонтиками, считая что загар способствует еще более быстрому старению кожи.

Последнее время Джилли, опасаясь за свою кожу, также предпочитала не появляться на солнце без головного убора.

Когда вместе с Уилфредом они пришли в теннисный клуб, на ней была изящная летняя шляпка.

Уилфред отправился играть в теннис, а Джилли с Джозефом укрылись в тени за одним из отдаленных столиков в кафе.

Джозеф рассматривал ее фотографии.

— Я и не знал, что у вас такое замечательное видение мира. Такой тонкий юмор, — сказал он.

— Мне с вами, можно сказать, повезло. Люди любят смешное.

— И еще вот посмотрите, что я выдумала.

Джилли показала свою последнюю работу.

Их беседу прервал подошедший официант, он наклонился к Джозефу.

— Простите пожалуйста. Вы видите того господина в баре? Он спрашивает миссис Паркинсон. Я сказал, что ее нет, но он не верит мне. Он пришел еще утром и с тех пор сидит здесь.

Джозеф и Джилли посмотрели в сторону бара. Там за стойкой сидел пожилой господин в черном костюме с рыжеватой бородкой на лице. В руке он держал маленький чемоданчик.

Джозеф поднялся.

— Я узнаю в чем дело. Извините, Джилли.

Она продолжала наблюдать за незнакомцем.

Джозеф поспешил к бару. Официант остался рядом с Джилли.

— Какой-то странный человек пришел, — сказал он. — Все рассматривает, расспрашивает о миссис Паркинсон.

Джилли еще раз посмотрела в сторону бара. Джозеф что-то говорил странному человеку. Через несколько минут Вернон вернулся. Джозеф был очень удивлен. — Миссис Паркинсон никогда не рассказывала, что в Новой Коледонии у нее есть друзья. А этот тип приехал прямо оттуда, чтобы повидать ее. И даже говорит, что дал телеграмму, предупреждая о приезде. Странная история… Видимо она ничего не получила, иначе она бы не уехала, уж он-то знает миссис Паркинсон.

Спустя несколько минут они увидели, как незнакомец быстро вышел из бара, поспешил к машине, стоявшей за кустами, и уехал прочь.

— Чудесная клубника! — воскликнула Ребекка, раскусывая большую красную ягоду.

В тот день они с Джейком были приглашены на ужин к Мейганам.

— Я положу еще, — сказала Джилли. — Скоро будет и кофе.

Она направилась на кухню.

— Нет, я кофе вечером не пью, — сказала Ребекка. — Лучше чай.

— А мне кофе, Джилли, — Уилфред был страшным кофеманом.

Он страдал от низкого давления, и кофе придавал тонус его организму.

Джейк вызвался помочь хозяйке. На кухне они были вдвоем. Джейк варил кофе, а Джилли нарезала овощи. Он поднес к ней кипящий кофейник.

— Ты будешь кофе? — спросила она, разливая кофе по чашкам.

Джейк не ответил. Вместо этого он схватил ее за руку и потащил в угол, откуда Ребекка и Уилфред не могли их видеть.

— Завтра в пять я жду тебя в гостинице.

Он коснулся губами ее уха. От его горячего дыхания по телу Джилли пробежала дрожь.

— Нет… нет…

Она волновалась. Джейк хотел поцеловать ее, но она испуганно отмахнулась и спросила:

— Джейк, вы принесете кофе?

Он взял поднос. Она несла сахарницу и сыр.

— Вы неплохо обставили комнату, — заметила Ребекка.

Действительно, из серой и необжитой получилась уютная гостиная. Бордово-красная обивка дивана и кресел прекрасно гармонировала с розовыми обоями и красным абажуром лампы. Красный интерьер дополняли тяжелые бордовые шторы.

— Да, по-моему, неплохо, — сказал Мейган. — Камин такой большой… Вот только пианино не на месте.

В самом деле, пианино было громоздким и старомодным. Оно плохо сочеталось с современной обстановкой комнаты. Джилли принесла бутерброды и пригласила всех к столу.

— Сахар, пожалуйста.

На диване, где сидел Джейк, она увидела небольшой сверток, перевязанный ленточкой.

— Что это такое? — спросила она.

Уилфред улыбнулся.

— Это подарок тебе, — ответил он.

Джилли взяла в руки сверток.

— У вас сегодня праздник? — с любопытством спросила Ребекка.

— Нет, — сказала Джилли.

От неожиданности она немного растерялась. Обычно Уилфред не любил делать подарки, вернее, не умел. Поэтому все вещи она покупала себе сама.

— Это подарок перед разлукой, — сказал Уилфред.

Не сообразив сразу, Джилли бросила на него недоуменный взгляд. Джейк тоже посмотрел на него.

— Я уезжаю на три дня, — спокойно пояснил Уилфред. — Джилли не хочет ехать со мной. Она намерена что-то переставить в доме. Я не удивлюсь, если к моему приезду пианино будет на крыше.

Уилфред и Ребекка рассмеялись, а Джейк и Джилли загадочно переглянулись.

— Сейчас посмотрим, — Джилли разворачивала пакет. — Кажется, я догадываюсь.

Она разорвала бумагу.

— В прошлое воскресенье мы гуляли по городу и зашли в магазин на Маккинон-Стрит, — сказал Уилфред. — Это платье ей очень понравилось, и она его даже примерила.

Джилли улыбалась. Уилфред обожал ее за такую улыбку.

— А потом? — спросила Ребекка, отвлекая его внимание от жены.

Тот перевел взгляд на Ребекку.

— Потом она заметила, что его нельзя одевать. Оно слишком экстравагантно.

Джилли достала платье из красного шифона с прозрачной каймой внизу. Ее глаза радостно светились. Джейк не мог оторвать от нее взгляда. Она прелесть! Он хотел ее. И ревновал. Ему хотелось самому дарить ей подарки, любоваться ее красотой. Он завидовал Уилфреду, и в то же время знал, что сердце Джилли сейчас принадлежит только ему, Джейку.

— Отличное платье! — сказала Ребекка. — Теперь именно такие и носят.

Джилли засмеялась.

— Но ведь вы еще не видели его на мне.

— А ты примерь, — сказали в один голос Ребекка и Уилфред.

Она посмотрела на Джейка. Он сидел, молча нахмурив брови. Ему все это было неприятно. Он хотел быть с ней вдвоем, только вдвоем. И чтобы не было никакого Уилфреда, никакой Ребекки. Они были лишними, они мешали. Ему так хотелось взять ее на руки, целовать до потери рассудка.

Джилли стояла в нерешительности, поглядывая на Джейка, который был чем-то недоволен.

— Можно я посмотрю?

Ребекка встала с кресла, и, весело щебеча, женщины пошли наверх. Из спальни доносился их возбужденный лепет. Женщины всегда остаются женщинами…

Джейк и Уилфред остались вдвоем. Они пили холодный коктейль.

— Вы не представляете себе, что для меня означает ее смех, — прервал их короткое молчание Уилфред.

Джейк удивленно посмотрел на него.

— Когда мы познакомились, она была такой же красивой, но не смеялась. Ей тогда было очень плохо. Она развелась с мужем.

Джейка передернуло, как будто кто-то хлестнул его по лицу. Он ничего не знал об этом. Она никогда ни о каком замужестве ничего не говорила.

— Развелась?

— Да. После молниеносного брака.

Оказывается, Джейк ничего не знал о ней. Почему она скрыла? Значит, в ее жизни было что-то или кто-то еще.

Его мысли прервал громкий свист за окном. Уилфред встал.

— Это на улице, — сказал Джейк.

На улице никого не было.

— И часто здесь такое бывает?

— Да нет, но когда уходите, не оставляйте в доме включенный свет.

Их прервали оживленные голоса Джилли и Ребекки. Женщины спускались по лестнице. Мейган поспешил им навстречу. Растерявшийся Джейк немного промедлил и пошел следом за ним.

В тот вечер Джилли была хороша, как никогда. Платье подчеркивало ее стройную фигуру. Декольте придавало особый шик и сексуальность.

Джейк застыл от изумления. Такой он давно уже ее не видел. Нет, божественно хороша! Она сокровище! Джейк взглянул на жену. Она так же восхищенно смотрела на Джилли и искренне радовалась ее новому платью. Но она была серой мышкой в сравнении с обворожительной красавицей Джилли.

Уилфред счастливо улыбался и любовался красавицей женой.

— Декольте сейчас в моде, а разрез совсем небольшой, — комментировала Ребекка. — Я едва уговорила Джилли выйти сюда. Это платье она будет надевать только при нас.

— Нет, — возразил Уилфред, — когда хочет. Я отнюдь не ревнивец.

Джилли кружилась, поднимая подол платья. Вдруг Джейк увидел, что одна нога полностью оголилась. Сбоку был глубокий разрез чуть ли не до самого бедра.

Это было уже выше его сил. Кровь закипала у него внутри. От возбуждения он не знал, куда деть руки, что сделать… Сандерс отвернулся и сделал вид, что рассматривает картины на стене.

— Вы поможете убрать мне чашки, Джейк? — вдруг услышал он голос Джилли.

— Да-да.

Он стал поспешно собирать чашки. Руки его дрожали. Черт, хотя бы не разбить…

Джилли направилась на кухню. Он с подносом поплелся за ней. Как только они остались вдвоем, она взяла его за руку.

— Я приду завтра в шесть, — шепнула она.

Джейк хотел обнять ее, но она ловко вывернулась и подошла к умывальнику.

А в гостиной Уилфред мирно беседовал с Ребеккой. На кухне были слышны их голоса. Они ни о чем не догадывались, ни о чем не подозревали. Ребекка считала себя счастливой женой. А Уилфреду было приятно видеть Джилли снова цветущей, улыбающейся, с блеском в глазах.

Но почему-то он хотел спросить, что же произошло, в чем причина таких перемен. Раньше он не задавал таких вопросов. Но природная уверенность в том, что у него все должно быть в порядке, не позволяло ему сделать это.

Они смеялись и пили холодный лимонный коктейль, когда Джейк вернулся в гостиную.

Как же они глупы! Они не знают настоящей жизни, не видели настоящего счастья. А он был счастлив. Джилли любила его! Завтра вновь наступят сладкие минуты блаженства. Они будут заниматься любовью, несмотря ни на что. В душе его все ликовало.

Глава 8

Встреча в отеле. История Джилли. Автомобиль, как идеальное место для проявления страсти. Возвращение домой. Джилли исчезла.

День был пасмурным и серым, по небу плыли тучи. Казалось, вот-вот пойдет дождь.

В душе Джилли ощущала тревогу и пустоту. Предвкушение предстоящей встречи больше не радовало. Она сама виновата во всем. Не надо было трогать Джейка. У него своя жизнь, у нее — своя. Пусть ей тяжело, но то ее беда. Зачем же ломать чужие судьбы? Ребекка — замечательная женщина. Она заслужила счастье.

И все же — Джейк любит ее, а этого нельзя вычеркнуть. Конечно, ему сейчас тяжело. Она знала, что, когда он влюблен, он влюблен страстно и самозабвенно. До поры до времени он будет делать это втихую, врать жене, прятаться. Но в один прекрасный день он не выдержит, взорвется, и тогда произойдет непоправимое. Еще не поздно, надо решать.

Она не заметила, как оказалась около гостиницы. На стенде их ключа не оказалось.

— Фрау, я заказывала третий номер.

— Вас уже ждут.

Быстрыми шагами Джилли поднималась по крутой лестнице. Фрау Марта подозрительно посмотрела ей вслед. Гостиница была старой, но ремонта не требовала.

«Надо все решить. Покончить, раз и навсегда», — твердила она себе. Ее сердце замерло, когда она подошла к двери. Постучав еле слышно, она прижалась к стене.

Дверь открылась, вышел Джейк. Похоже, он ждал ее уже давно. Ее бледное лицо и поникший безжизненный взгляд пугали его.

— Что с тобой? Тебе плохо? Проходи.

Он обнял ее за талию, коснулся щекой ее волос. Как он соскучился! Какими мучительными были эти дни! Запах ее духов действовал на Джейка одурманивающе.

Он повел ее в комнату, но вдруг, в дверях, Джилли остановилась. Покачав головой, она сказала:

— Нет, Джейк. Ты хотел поговорить. Пойдем поговорим.

После этого она попятилась назад. Джейк непонимающе пожал плечами.

— Но мы можем поговорить и здесь.

Ведь он ждал ее целую вечность, так мечтал о близости. Что-то произошло?

— Нет, — она снова отступила на шаг. — И потом — Уилфред в отъезде…

Она не шутила, она была серьезна, как никогда. Джейк знал ее — она что-то надумала. Спорить было бесполезно, и они спустились вниз, в кафе.

По пути оба молчали. Джейк пытался в мыслях объяснить столь странное поведение Джилли, но ответа найти не мог.

В кафе было почти пусто. Они заняли столик у окна. Несмотря на пасмурный день, было довольно душно. Подошла официантка. Джилли заказала кофе. Молчание было длительным.

— Что это за история с замужеством?

Джейк решил начать разговор первым.

— Я говорю о том, кто был до Уилфреда?

Джилли сидела спокойно, ничуть не смутившись. Только глаза говорили о том, что эта тема ей неприятна. Да, ей не хотелось ворошить прошлое. От воспоминаний о пережитых страданиях у нее разболелась голова.

Когда они расстались с Джейком, когда все ее планы полетели в тартарары, Джилли была на грани нервного срыва. Жизнь казалась бессмысленной и пустой. Она тяжело переживала все это — разлуку с Джейком, поражение в борьбе со Стэфани. Ей хотелось поскорее все забыть, избавиться от прошлого, начать новую жизнь.

Буквально через месяц после того, как она уехала из Сиднея, она познакомилась с Родни Коксом. Он держал небольшой ресторан в Мельбурне. Джилли забрела туда случайно. В душе было так пусто и тоскливо, что ей хотелось непременно выпить. Зал был пуст. Она заказала двойной мартини.

Большой почитатель женской красоты, сорокадвухлетний Кокс не мог не заметить очаровательной незнакомки. Он подошел к ней. Они познакомились. В то время Джилли жила на те деньги, которые остались ей от Филипа Стюарта. Кокс мгновенно увлекся ею. Он никогда не был женат и предпочитал свободный образ жизни. Джилли очаровала его. Буквально через месяц после их знакомства он предложил ей руку и сердце.

Джилли жила как в тумане. Она никак не могла пережить нервное потрясение. Не задумываясь, она приняла предложение. Еще тогда она понимала, что совершает непростительную глупость, но должна ее совершить. Как в той детской сказке, где женятся на первых встречных.

Развод — первое, что пришло в голову Джилли сразу после венчания. Уже тогда, в церкви, стоя прямо перед алтарем, она как бы очнулась, но было поздно. Не прошло и недели их совместной жизни, как она возненавидела своего мужа. Ограниченный и похотливый Кокс был противен натуре Джилли. Она страдала еще больше, каждую минуту вспоминала Эдем, Джейка, засыпала лишь под утро…

Ей потребовалось полгода, чтобы получить развод. Кокс долго упирался, но в конце концов даже отделил ей часть состояния, хотя Джилли никогда ни на что не рассчитывала.

Потом пару лет она жила одна. Одиночество было невыносимо, но разочарованная, отрешенная от всего, она боялась снова совершить ошибки. Она старалась все забыть. А потом в ее жизни появился Мейган. Он был не такой, как все. Он умел ждать, он был внимателен и терпелив. Она могла опереться на него. Но на повторный брак она долго не решалась.

— И ты пала перед такой британской флегмой? Кстати, он вчера вспоминал о вашей первой встрече и между прочим заметил, что ты вышла замуж сгоряча, чтобы забыть свою связь с одним крайне неуравновешенным типом. Я тогда чуть не упал со стула. Так вот как ты обо мне думаешь? Ты же меня имела в виду?

Джилли грустно улыбнулась и опустила голову. Он, конечно, все перепутал и упростил.

— Джилли!

Сандерс вдруг вскочил с места.

— Лучше забыть все это.

— Послушай, а почему бы нам сейчас не уехать? — настаивал он. Вдвоем, все бросить и уехать?

— А разве ты любил меня тогда?

— Безумно!

Джейк схватил ее за руку.

— Я обожал тебя, но даже под дулом пистолета не показал бы этого.

— Но почему?

Ей показалось, что она теряет силы. Джейк молчал.

— Поверь мне — нам больше не стоит встречаться, — сказала она. — Отвези меня домой.

— Нет, Джилли!

Он схватил ее за руку. Она вырвалась и выбежала на улицу, забыв о кофе.

Джейк вел машину. Джилли мрачно сидела рядом.

— У тебя есть платок? — спросила она. — Я забыла свой дома. У меня промок нос.

Джейк пошарил в кармане.

— По-моему, он не очень свежий.

— Ничего, давай.

За городом Джейк остановил машину.

— Тебе лучше?

Джилли ответила уклончиво:

— А платок у тебя действительно грязный.

Она протянула его Джейку.

— Спасибо, милая.

Он произнес это с небывалой нежностью. Джилли усмехнулась.

— О, непривычные слова…

— Да, можно так. Моя любимая, единственная, милая, иди ко мне.

Порывисто дыша, Джейк протянул ей руки. Страсть закипала в нем. Джилли пыталась отвернуться, освободиться от объятий, но он становился все настойчивее. Он сжимал ее все крепче, целовал ее руки, шею.

— Нет, нет! — восклицала она.

Уже обессиленная, она пыталась сопротивляться, но… От его поцелуев она теряла рассудок. Силы покинули ее, и она сдалась. Они вновь забыли обо всем. Окунувшись в океан пылких страстей, они вновь обрели блаженство…

— Понимаешь, Джейк, — сказала Джилли, когда они возвращались домой, — это было прекрасно, но больше не повторится.

Испытывая физическое удовлетворение, она понимала, что на душе ее становится все тревожнее и мучительнее. Джилли еще раз убеждалась в том, что разорвать эту связь невыносимо трудно. Прежние чувства остались и вновь запылали. Задушить их в себе она была бессильна.

Но так продолжаться больше не может. Нет, это была их последняя встреча. И ни за что, никогда больше!

От этих мыслей становилось еще больнее. Но она не должна показывать своих страданий. Джейк порывист и может наделать глупостей.

Они сами решили свою судьбу. Ничего не получилось еще тогда, шесть лет назад, а ведь тогда им никто не мешал. Они не смогли быть тогда вместе. Почему? Кто сейчас может ответить на этот вопрос…

Было уже около восьми, когда Джейк вернулся домой. Не успев раздеться, он быстро подошел к окну. Черный «астон мартин» Джилли стоял во дворе, значит она была дома. Одна! От этой мысли сердце Джейка мучительно защемило.

Он услышал из кухни громкий голос Бекки.

— Джейк, Томми, ужинать!

Славные домашние мелочи больше не интересовали влюбленного Джейка. Они ели бульон с гусиными потрохами. Джейк автоматически перебирал ложкой, ничего не замечая вокруг. Он прислушивался к звукам на улице.

— Не шумите, — вдруг сказал он. — Ничего не слышно.

— А что ты хочешь услышать? — удивленно спросила жена.

За окном раздался шум отъезжающей машины. Джейк вздрогнул. Куда же уехала Джилли? Ведь уже поздно. Может быть, у нее еще кто-то есть? И она вела себя так странно именно поэтому? Зачем она настаивала на разрыве?

Он нервничал. Джейк вдруг вскочил из-за стола.

— Что-то стало прохладно, — сказал он. — Я поднимусь наверх, одену свой свитер.

Джейк выскочил из столовой, как ужаленный. Спустя несколько секунд Ребекка услышала его голос.

— Здесь нет моего свитера!

Он побежал в спальню. Ребекка ничего не понимала. Несомненно, с Джейком что-то происходило. Возможно, неприятности на работе… Но тогда почему он это скрывает? Ведь он всегда делился с ней. Нет, очень уж тут все странно…

Окно спальни выходило прямо во двор. Оттуда Джейк отчетливо увидел, что машина Джилли исчезла.

Неужели она обманывает? Это так похоже на нее. Он вспоминал ее стоны в минуты близости, ее объятия… Нет, она не могла изменять ему, но… В ее окнах нет света. Она куда-то уехала, но куда?

Глава 9

Джейк в отеле. Телефонный разговор с Джилли. Влюбленные решаются на разрыв.

Весь день на работе он уже не мог скрывать волнения. При каждом звуке вскакивал, как ужаленный, хватал телефон, когда раздавался звонок. Он был страшно рассеян, отвечал невпопад, когда его о чем-то спрашивали.

Все заметили его странное поведение, но спросить не решались. Они хорошо знали характер Джейка. Лучше его не трогать, когда он не в духе.

— Я отлучусь на пару часов.

Он выскочил из своего офиса так, как будто его укусила змея. Секретарша удивленно посмотрела вслед Джейку.

— Что ответить, когда будут спрашивать?

— Скажите, что у меня срочное дело.

Не дождавшись ответа, он побежал к машине. Через четверть часа он уже был в гостинице «Старый лев».

— Здравствуйте, фрау!

— Здравствуйте, мистер Сандерс.

Фрау Марта уже знала его как постоянного клиента.

— Вы не заказывали на сегодня. Ваш номер занят. Я могу предложить вам другой.

— Да, пожалуйста, — рассеянно кивнул он.

Теперь это уже не имело значения. Он посмотрел на телефон.

— Сначала мне надо позвонить.

— Да, конечно.

Джейк стал набирать номер дрожащей рукой.

Джилли наводила порядок на полках. После переезда они в спешке поставили вещи кое-как, и там накопилось много пыли. Она протирала книги влажной тряпкой и аккуратно ставила их на полку.

Джилли всегда хотела иметь свой дом, такой же, как имела Стэфани — Эдем. Но почему после того, как они приобрели этот дом, она относилась к нему с таким равнодушием? Несомненно, она знала причину… Нет, с этим кончено раз и навсегда…

Ее мысли прервал телефонный звонок.

— Алло, это я.

Она услышала голос Джейка и сердце ее заколотилось.

— Я звоню из отеля.

Безусловно, ей было приятно услышать голос Джейка, знать, что он не забыл ее. Но желание покончить с этим брало верх. По крайней мере, ей так казалось.

— Из отеля? — удивленно спросила она. — Что ты там делаешь?

Он попытался изобразить равнодушие в голосе.

— Да так, проезжал мимо, решил заглянуть.

Наступило короткое молчание. Но Джейк был настроен решительно.

— Я жду тебя, — сказал он.

— Но я уже сказала тебе. Ты помнишь?

— Но я прошу.

— Не могу, Джейк.

Ее голос был тверд и непреклонен. Это начинало его злить.

— Слушай, выходит какой-то глупый спор…

— Какой спор?

— Я хочу тебя видеть! — он сорвался на крик, потом успокоился.

— Я не могу.

— Твой муж приехал?

— Нет, а что?

— А где ты была вчера?

Джилли не ожидала такого вопроса. Она отвозила Джозефу новые фотографии для своей книги. Вернон был в восторге и сказал, что она талантлива. Джейк был в ярости.

— Вы с Джозефом занимались своей работой всю ночь напролет?

Незаслуженная подозрительность Джейка раздражала ее.

— Я тебе не верю! — заорал он.

— А мне все равно. Я не собираюсь больше встречаться с тобой, — отрезала она.

Джейк швырнул трубку и выскочил на улицу, громко хлопнув тяжелыми дубовыми дверями.

Джилли готовилась к приезду Уилфреда. Она даже забросила фотографии и посвятила себя дому. Поменяла шторы в библиотеке: вместо старых зеленых она купила светло-коричневые с золотистым узором. До блеска натерла паркет во всех комнатах, убрала пыль, полила цветы. Кроме того, сделала кое-какие новшества в спальне…

Спальный гарнитур они купили совсем недавно. Белый с большими зеркалами, вставленными в позолоченную узорную оправу. Джилли давно мечтала о такой спальне.

На широкой кровати лежало голубое атласное покрывало с кружевами, а на окнах такие же шторы. Вчера, совершая прогулку по магазинам, она увидела пару изящных бра с матово-голубыми плафонами. Сейчас они чудесно висели над кроватью, создавая таинственную бело-голубую гармонию…

Джилли смотрела на свое «творение», а на душе становилось грустно и горько. Если бы это было для нее и Джейка… Какие прекрасные ночи они могли проводить здесь… Она засыпала бы у него на плече под самое утро и просыпалась от ярких лучей солнца, заливающих спальню, в его объятиях…

Безусловно, здесь все было создано для любви пылкой и страстной, но ее не было в этом доме. И с этим Джилли надо было смириться.

С утра пораньше она успела сходить за покупками. Уилфред всегда отдавал предпочтение овощам и блюдам из них. Она рассортировала по тарелкам помидоры, перец, капусту.

Сегодня она решила приготовить рагу, которое очень любил Уилфред. Чувствуя перед ним свою вину, ей хотелось сделать для Мейгана что-то приятное.

Глубоко в душе ей было жаль его. Этот честный, порядочный человек, который столько для нее сделал, находился в неприятном неведении.

Нет, все должно быть хорошо. Они скоро уедут. Все забудется, утрясется…

Но мысли о Джейке все равно не давали покоя. Их вчерашний разговор… Джейк был так резок…

День был чудесный. Джилли широко открыла окно. Да, нужно смолоть кофе. Они не покупали растворимый, Уилфред считал его недостаточно крепким. Джилли включила кофемолку.

В этот момент она услышала за спиной голос.

— Объясни мне, пожалуйста, почему ты боишься меня…

Джилли обернулась и увидела стоявшего рядом с открытым окном Джейка.

— Не сердись, — ласково сказала Джилли. Как бы там ни было, она рада была видеть его. — Я была немного расстроена.

Джейк спросил, хмурясь:

— И поэтому ты повесила трубку?

Она покачала головой.

— Вспомни, как ты разговаривал со мной: будто ты полицейский, а я простая воровка. Джейк, так разговаривать нельзя. Войди.

Он вошел в дом.

На кухне стоял ароматный запах кофе, но Джейк не заметил этого.

— Ну, почему? Почему у нас с тобой все так складывается? — расстроенно сказал он.

Джейк подошел ближе и обнял ее за плечи. Он давно думал над этим и не мог найти ответа. Раньше они не могли друг без друга, но и вместе тоже не могли. Ну, ладно, можно многое списать на годы и прошлое, но сейчас… Ничуть не сомневаясь в своей любви, они, тем не менее, не могли найти гармонию. Да просто нормально ладить, понять друг друга.

Почему она медлит? Зачем им рвать свои отношения, когда они могут быть так счастливы вместе?

— Садись, — сказала Джилли.

Он покачал головой.

— Нет, я на минуту. Так устал, что больше не могу.

Джейк закрыл лицо руками.

Она подошла к окну.

— Я тебе вот что скажу, Джейк.

— Ну, что еще?

Он нервничал.

Казалось, за всю свою предыдущую жизнь она должна была привыкнуть ко лжи, но сейчас это было не так. После встречи с Джейком она все время лгала Уилфреду. От этого становилось все противнее. Возникло даже какое-то отвращение к самой себе.

Несколько раз она пыталась все рассказать Уилфреду. Но не смогла. Он был так добр к ней. И какой же низкой была бы ее отплата.

Во что бы то ни стало она должна исправить свою вину. Хотя понимала, что это невозможно. Такие вещи трудно прощать.

— Да, я тоже хотел сказать Ребекке, но не смог.

Джейк произнес эти слова, но тут же почувствовал, что лжет…

На самом деле он никогда не думал об этом, вернее, он чувствовал свою вину, но признаться… Нет! Нет! На это никогда не хватило бы смелости.

Она обернулась.

— Это не может больше продолжаться так, — ее голос звучал уверенно и твердо. — Через пару недель мы уедем. У Уилфреда отпуск. И вся эта история сама собой закончится.

Джейк опустил голову.

Возможно, она была права, так не может продолжаться долго. В один прекрасный день надо было все равно что-то решать.

К сожалению, быть вместе они не могли. Теперь у каждого была семья и перед ней особые обязанности. Тем более Томми…

Уж его-то он не мог вычеркнуть так просто…

— Когда-то ты мне сказал одну фразу, — продолжала Джилли. — Как она мучала меня тогда.

Джейк непонимающе смотрел на нее.

— Я ничего такого не помню.

Джилли усмехнулась.

— Вспомни: «Всякая любовь — пьеса. В ней есть свое начало, кульминация и финал.»

Она вопросительно посмотрела на него.

— Это верно, совершенно верно, — кивнул он головой.

Джейк подошел к ней и коснулся ее талии.

— Я возьму себя в руки. У тебя больше не будет причин обижаться на меня.

Он посмотрел ей в глаза.

— Мы станем такими же друзьями, как были прежде… Я обещаю тебе.

Джилли грустно улыбнулась.

— Прежде чего?

Джейк опустил руки.

— Смешно…

Джейк был совсем мрачный.

— Ну все. Я, пожалуй, пойду. Надо идти.

Он погладил ее плечо. Джилли молчала.

Как ему не хотелось уходить. Однако, все уже решено… Возвращаться к старому было бы просто глупо.

Джейк вышел на улицу. Джилли выглянула в окно.

— А что ты скажешь Ребекке, если она увидит тебя? — поинтересовалась она у Джейка.

Сандерс пожал плечами, он как-то не подумал об этом.

Джилли пришла ему на помощь.

— Скажи, что помог починить мне холодильник.

Он облегченно вздохнул.

— Хорошо, так и скажу.

Все хорошо. Наконец-то я могу вздохнуть спокойно. Наконец.

Он поспешил к дому. Душа ликовала. Все. Кончено. Он теперь опять будет жить, как и жил, вновь обретя покой и семью. Ему не надо больше врать, а потом мучаться, не спать, нервничать. Ребекка! Только она! И никого больше. И вновь все будет чудесно!

Во дворе дома Томми качался на качелях.

— А вот и мой Томми!

Джейк подхватил его на руки и закружил в воздухе.

— О чем задумался, малыш?

Его ребенок, его сын! Разве он мог оставить его ради какой-то любви? К черту! Все к черту! Теперь он будет любить только его, только своего сына.

Он купит ему велосипед. Томми уже давно просил, а ему все не было времени заняться этим. Все, теперь все свое время он будет думать, заботиться только о нем, этом маленьком милом создании.

Он посадил ребенка на качели и поспешил домой.

Ребекка хозяйничала на кухне, на столе лежали вымытые овощи для салата, а на маленьком блюдце мелко нарезанная зелень. Ребекка готовила фарш для котлет. Джейк подошел сзади и поцеловал жену в щеку.

— Чем ты занимаешься?

— Готовлю обед на завтра.

— О, нет, нет!

Он был непривычно оживлен.

— Займемся этим потом. Позвони Мими, чтобы она посидела с Томми.

Ребекка улыбнулась, но была несколько удивлена. Последнее время Джейк был вспыльчив, рассеян, постоянно нервничал. Произошедшая с ним внезапно перемена показалась еще более странной.

— Мы едем в Северную Аделаиду, — сказал Джейк. — У меня сегодня праздник: кино, ресторан…

Нет, он всегда был непредсказуем. Она знала его шесть лет. Пять с половиной они были женаты… И каждый раз она заново открывала своего мужа.

Он мог сидеть хмурым и злым, дуясь и не разговаривая, а потом вдруг вскакивал, хватал Ребекку и они занимались любовью прямо в гостиной, на диване, под звуки информационной программы или… Они могли уехать, внезапно бросив все, куда-нибудь на пляж и провести там целый вечер и ночь.

Он мог схватить ее как разъяренный тигр в свои объятия и целовать, не замечая ни холодного песка, ни наступившей ночи…

Довольные и веселые, крепко обнявшись они выходили из кинотеатра. Фильм был потрясающий. Ребекка обожала детективы.

Они долго решали в какой ресторан пойти и, в конце концов, отдали предпочтение «Кальберу». Там была прекрасная французская кухня, а в их желудках давно урчало.

Впервые за последнее время Джейк почувствовал настоящий аппетит.

— Очень занятно, но мне больше нравятся костюмированные исторические мелодрамы.

Джейк весело рассмеялся.

— И я этого не стыжусь.

За столиком они все еще продолжали обсуждать картину.

Подошел официант. Они заказали устрицы, говядину, запеченную с сыром, и еще кучу всяких разных блюд.

Изрядно проголодавшись, они с аппетитом принялись за еду. Говядина была просто великолепной, а салат из крабов был очень нежен.

Здесь на Мельбурн-стрит было множество маленьких уютных ресторанчиков, в которых готовили прекрасную пищу. Рядом с «Кальбером» находились рестораны немецкой, китайской, итальянской кухни и везде кормили так же здорово, как и здесь.

Но сегодня Джейку хотелось чего-то необычного, острого. Ребекка с удовлетворением смотрела на мужа.

— Милый, сегодня ты немного успокоился.

Она бережно поправила ему галстук.

— А я всегда спокоен…

Джейку и в голову не приходило, что она могла что-то заметить. Хотя действительно он вел себя странно. А Ребекка была не настолько глупой, чтобы ничего не видеть. Его сердце заколотилось.

Господи, только бы она не узнала правду!

Чтобы не выдать своих переживаний, он стал торопливо есть.

— Ты напрасно волнуешься, — сказала Ребекка. — Но ты изменился. У тебя что-то случилось?

Джейк взял жену за руку, ему нечего было сказать.

Снова оправдываться, врать, придумывать небылицы… Нет, ничего не надо. Скоро и так все забудется и станет на свои места.

Ребекка вдруг оживилась.

— Послушай, хочешь, мы с Томми уедем к матери в Кадли Крик. По-моему, тебе надо побыть одному…

Она нежно провела рукой по его волосам.

— Да и мама давно просит привести Томми… Поживешь один.

Боже! Откуда у нее такие мысли? Может быть, она обо всем догадывается? Может быть, кто-то видел их с Джилли и все рассказал ей? Нет! Исключено, Ребекка не смогла бы молчать, просто она еще ничего не знает. Не знает правды.

— Нет, нет. Это ни к чему. Как только появится возможность, мы поедем куда-нибудь вместе, в небольшое путешествие, в Африку. Возьмем Томми.

Вдруг они увидели миссис Паркинсон. Опираясь на трость, она спускалась по небольшой лестнице в сопровождении Джозефа и Бенни. Пудель весело скакал у ее ног.

Джейк и Ребекка поспешили им навстречу.

— Здравствуйте, миссис Паркинсон.

Они поздоровались. Джейк погладил лохматого Бенни.

— Должна сказать вам, что Сидней — сущий ад, — сказала миссис Паркинсон, усаживаясь за соседний столик.

— Там все словно с ума сошли.

Подошел официант.

— Два салата, пожалуйста.

Бенни забрался под стол, он что-то вынюхивал.

— Посмотрите, что с Бенни, — заметил Джейк.

— Он сердится на меня, — ответила миссис Паркинсон. — Он не любит, когда его бросают одного.

Джейк заказал бутылку молодого белого вина из долины Барроза. Он обожал сухие вина, а уж сегодня стоило выпить. Ведь приехала миссис Паркинсон и ему не придется больше скучать.

Миссис Паркинсон повернулась к Джейку и Ребекке.

— Вы сбежали из дома на вечер?

Она мягко улыбнулась.

— Да, сначала мы посмотрели фильм.

— Какой? — с любопытством спросила миссис Паркинсон.

Ребекка была очень веселой и оживленной.

— Картина называлась «Бегущая смерть». Это про одно преступление.

Сюжет показался миссис Паркинсон знакомым.

— Фильм про ревнивого мужа: он подозревает ее, а она — ангел во плоти…

Джейк немного задумался.

— Не знаю, не знаю, но этот влюбленный убивает мужа.

Ребекка удивленно посмотрела на Джейка.

— Да нет, ты ошибаешься, — сказала она. — Он покончил с собой, да так, что все думают об убийстве.

Джейк не ожидал, что окажется в столь глупом положении.

Мысли о Джилли, о пережитом в последнее время не давали покоя. Весь фильм он думал, что-то вспоминая, но так и не смог сосредоточиться. Даже не понял смысла картины.

Он почувствовал неловкость и слегка покраснел.

— Точно. Я его видела, — вспомнила миссис Паркинсон. — Очень странный фильм. Муж закрепил нож на двери…

— А нож, — добавил Джозеф, — оказался в гостиной. Он отлично знал, что обвинят жену.

Джейк совсем растерялся, он ничего не помнил и не понял. Как глупо: нож в одной комнате, труп в другой комнате и все верят в убийство.

Джозеф заметил, что Сандерс смотрит куда-то в сторону, о чем-то задумавшись.

— Ты не слушаешь? — спросил он.

— Да. Да, — Джейк как будто очнулся.

— Задумались о ваших судах? — спросила миссис Паркинсон.

Все весело рассмеялись.

Джилли увлеченно работала. В творчестве она находила удовлетворение и обретала покой. Оно отвлекало от переживаний, тем более, что фотографии понравились Джозефу. Это придавало еще больший энтузиазм и желание создать что-нибудь оригинальное.

Она любила снимать детей и для детей. Наверное она была бы хорошей матерью.

— Мы купим хорошую аппаратуру, ведь ты становишься профессионалом прямо на глазах, — сказал Уилфред.

— Джозеф говорит, что фотобумагу лучше всего выписывать из Сиднея. Я займусь этим сама.

Джилли перебирала снимки. Она сидела за столом.

Горела настольная лампа. В библиотеке, которая стала рабочим кабинетом Джилли, было уютно и тепло. Уилфред подошел к жене и посмотрел на фотографии.

— Посмотри, Джилли, если бы у этого мальчика были светлые волосы, он был бы очень похож на Томми, — заметил Уилфред.

— Да, у этого — темные волосы… Действительно, — согласилась она.

Мальчик на снимке был очень похож на Томми. Джилли смутилась. В лице Томми наблюдалось явное сходство со своим отцом. Наверное, образ Джейка теперь будет преследовать ее всю жизнь.

Уилфред сидел в кресле, перебирая фотоальбомы.

— Странная вещь эти фотографии, — вскоре сказал он. — Я бы оставил твои, а свои выбросил.

Уилфреду было неприятно смотреть на фотоснимки двадцатилетней давности. Он чувствовал, как стремительно стареет, а воспоминания навевали тоску.

У них было не так уж много фотографий, особенно таких, которые были сделаны раньше, до их женитьбы. У Джилли сохранилось лишь несколько снимков.

Вот она в школе — худенькая угловатая девочка-подросток с огромными темными глазами на бледном лице. А вот — уже взрослая женщина, но глаза уже не те. В них больше грусти.

Эти фотографии сближали Уилфреда с Джилли. Он видел очень плохо и самые мелкие групповые снимки рассматривал через лупу. На одном из них его взгляд задержался.

— Ведь это Джейк! — удивленно воскликнул Уилфред. — А я и не знал, что вы были знакомы.

Он посмотрел еще раз, внимательно разглядывая фотографию. Ну, конечно, это был Джейк Сандерс. Он не мог ошибиться.

Уилфред показал снимок жене. Это была групповая фотография. Джейк стоял сбоку, в стороне от нескольких человек с бокалами в руках. Это был один из приемов у Стэфани Харпер в Эдеме. Так он и попал на это фото — случайно. Оно было единственной памятью Джилли Стюарт, затем Мейган, о Джейке Сандерсе. Вместе они никогда не фотографировались.

— И вправду — Джейк, — стараясь не выдавать смущения, сказала Джилли. — Да-да, теперь я вспоминаю. Я видела его один раз, кажется.

Она чувствовала, что начинает заметно нервничать. Тогда Джилли встала, прошлась по комнате, остановилась возле старого пианино, в отсутствие Уилфреда она перенесла инструмент на новое место.

— В него была влюблена моя кузина, — стараясь говорить как можно естественнее, произнесла она.

— А он любил ее?

— Да.

Она стала нажимать на клавиши, пытаясь изобразить какую-нибудь мелодию.

— Так почему же они не поженились, — продолжал допытываться Уилфред.

Она играла, потом остановилась.

— Кузина объяснила мне случившееся так: ее отговорили знакомые. Они навели справки о Джейке и сказали ей — не торопись. Он один из тех мужчин, которых легко заполучить, но удержать невозможно.

Она сама не знала, как сумела сочинить эту нелепую историю. Хотя… в ней была доля правды.

Джилли перестала играть, закрыла крышку пианино и подошла к Уилфреду. Остановившись рядом с ним, она положила голову ему на плечо. Чувство вины перед ним угнетало ее. В душе она ощутила страх.

— Ты любишь меня? — спросила она. — Ведь ты сможешь защитить меня.

Джилли еще крепче прильнула к нему, обхватив руками. Уилфред ласково гладил ей волосы.

Глава 10

Спокойствие, только спокойствие. Семейство Мейганов приглашает гостей. Уилфред и Джилли намерены отправиться в свадебное путешествие. Джейк срывается с тормозов. Отъезд Мейганов.

Прошло несколько недель, и Джилли окончательно успокоилась. Вычеркнув прошлое, она решила начать новую жизнь. С Уилфредом. Она много работала, много снимала, и многие работы уже были опубликованы в нескольких известных фотожурналах. Джозеф Вернон даже предложил ей подписать контракт с известной издательской фирмой.

Это внесло в ее жизнь ощущение нужности и самостоятельности. Она больше не была никчемной домоседкой, вечно вздыхающей об утраченной любви. Она внезапно поняла, что, кроме этого, в жизни есть много интересного и важного.

Работа — вот что могло спасти ее, вылечить от воспоминаний, вывести в новую жизнь.

Она стала внимательнее к Уилфреду, больше интересовалась его работой. Получив гонорары за опубликованные снимки, она купила ему подарки: серебряную булавку для галстука, красивый домашний халат и теплые тапочки. Потом она заметила, что его туфли уже вышли из моды и изрядно износились. Она купила ему сразу три пары новых.

Раньше Уилфред сам занимался своим гардеробом. Он долго жил холостяком и привык заботиться о себе. Да и Джилли всегда была как-то равнодушна к этому.

Он поразился окончательно, когда увидел на своем туалетном столике новый, причем очень дорогой одеколон, крем для бритья и даже новый бритвенный станок.

Безусловно, он был крайне польщен, но такие резкие перемены даже испугали его. Из угрюмой и полубольной, холодноватой и ко всему безразличной Джилли вдруг превратилась в заботливую жену и замечательную хозяйку.

В доме многое изменилось. Она даже поменяла обои в библиотеке и спальне, накупила кучу очаровательных деревянных безделушек для кухни.

Уилфред взял отпуск, и они усиленно готовились к отъезду. Перебирая свой гардероб, Джилли отметила, что уже изрядно пообносилась. Многие вещи уже вышли из моды, а ее летние платья вообще стали вчерашним днём. У неё не было даже приличного купальника, потому что уже несколько лет она нигде не отдыхала. Нужно было срочно заняться собой.

Потом она пересмотрела вещи Уилфреда, хотя тот упорно сопротивлялся, уверяя, что все сможет сделать сам. Ну уж нет! Теперь-то она его жена, и это ее прямая обязанность.

Тогда она составила список, который оказался очень обширным, и двинулась за покупками. На обратном пути весь багажник автомобиля был завален майками, шляпками, мылом, шампунями, зубной пастой.

Она купила себе новый полупрозрачный голубой халат, несколько новых платьев, два купальных костюма, несколько флакончиков новых духов и дезодорантов.

И только дома, посмотрев на чековую книжку, она увидела, что истратила немалую сумму денег. Ну и пусть!

В новую жизнь она войдёт со всем новым. Все старое нужно выбросить, напрочь забыть, чтобы ничего не напоминало больше о прошлом.

С Джейком они виделись редко. Как добрые соседи, они иногда мило здоровались и мгновенно расходились по домам.

Конечно, было бы не совсем честно сказать, что она полностью и навсегда выбросила его из своей души. То, что довелось им пережить вместе, не может пройти так быстро. Но, во всяком случае, она пыталась сделать и делала для этого все возможное.

По случаю отъезда на курорт чета Мейганов давала банкет. Они пригласили своих друзей, знакомых, даже нескольких сотрудников с работы Уилфреда. Словом, гостей собралось довольно приличное количество, и в доме стояла непривычная оживленность.

Был чудесный летний день. Хозяева расставили во дворе столики, и гости потихоньку собирались там.

Кузина Уилфреда, Лори, которая тоже жила в Аделаиде, попросила у Джилли фотоаппарат, а маленький Томми со своим приятелем Эндрю с удовольствием позировали.

— А теперь снимаемся втроем!

Лори позвала Джейка. Он подхватил сынишку на руки и посадил его себе на шею.

В это время Джилли подносила гостям прохладительные напитки. Она была в открытом белом платье со шлейфом и лакированных белых туфлях. В этом наряде она выглядела великолепно, и была похожа на невесту.

— Джилли! — позвала Лори. — Присоединяйся! Стань поближе к Джейку.

Джилли поставила поднос и подошла.

— Внимание!

Они стояли рядом, как будто счастливая семья.

— Вот видишь, — сказала Джилли, — мы — друзья, хоть ты и не верил, что такое возможно.

Джейк промолчал.

— Снимаю! — крикнула Лори.

Щелкнул затвор фотоаппарата. В этот же момент все обернулись на голос Уилфреда.

— Друзья мои!

Он постучал серебряной ложечкой по бокалу. Уилфред стоял на ступеньках дома.

— Я прошу у всех минутку внимания. Позвольте сказать мне несколько слов.

В легком светлом костюме он выглядел торжественно и элегантно. Его глаза светились от счастья. Перемены, происходившие с женой, радовали его. Теперь у них все будет прекрасно. Джилли — ангел, а главное — она смеется! Мрачное прошлое исчезло, и жизнь вновь приобретает свое очарование.

Стало тихо. Присутствующие внимательно смотрели на хозяина.

— Я хочу объяснить, почему мы сегодня собрались здесь. Все вы знаете, что через два часа мы с Джилли улетаем в погоню за солнцем. Но немногие знают, что это наше… — на секунду он замолчал, подбирая нужное слово, — … свадебное путешествие.

Гости радостно стали аплодировать. Опустив голову, Джейк подошел к столику, где стояли напитки. В горле першило. Страшно захотелось выпить.

Он налил себе виски. Джейк понимал, что теряет ее, а от этого становилось горько. Как ни пытался, он все равно ничего не мог забыть. Горячо любя свою семью, он в то же время испытывал неудержимое, страстное влечение к Джилли. Сегодня она была хороша, как никогда.

— Дело в том, — продолжал свою торжественную речь Уилфред, — что вскоре после свадьбы мы переехали сюда и, пока устраивались, это положенное по ритуалу мероприятие пришлось отложить. Теперь мы едем в свадебное путешествие и имеем полное право считаться настоящими супругами.

Джилли, улыбающаяся и прелестная, стояла рядом с ним. Он держал ее рукой за талию.

Снова раздались громкие аплодисменты. Джилли и Уилфред поцеловались.

От этого Джейк раздражался еще больше. Вдруг он почувствовал себя одиноким и покинутым. Любимая женщина принадлежала другому. И они счастливы.

От горя он налил себе еще неразбавленного виски.

К нему подошел Джозеф Вернон. В руках он держал бокал с вином.

— По-моему, это великолепно, — сказал он Джейку. — Они выглядят, словно юные влюбленные. Просто счастливы. Я отвезу их в аэропорт.

Его слова окончательно добили Джейка. Судорожный комок сдавил его горло. Он знал, что все происходящее — ложь. Хотелось кричать, чтобы все окружающие услыхали, что это неправда. Она любит только его — Джейка. И никакая они не влюбленная пара, а этот лысый флегматик и вовсе не имеет на нее никаких прав. Джейк первым встретил Джилли, первым испытал к ней страстное влечение, она должна принадлежать только ему. И никто не должен прикасаться к ней, никто!

И в то же время он чувствовал свое бессилие, невозможность что-то исправить.

От виски закружилась голова, разум помутился. Джейк покинул Джозефа и отошел в сторону.

Все веселились. Играла громкая музыка. Оживленная болтовня и смех раздражали Джейка. Он стал искать глазами Джилли.

Джозеф поднес бокал с водой миссис Паркинсон.

— Это вам.

— Спасибо.

Из дома вышла Джилли. Она подошла к Джозефу и миссис Паркинсон.

— Чуточку устала, — произнесла она.

Джейку показалось, что Джилли немного пьяна.

— Садитесь на мое место.

Джозеф хотел было встать, но Джилли легким движением руки усадила его обратно.

— Нет, нет, не нужно, Джозеф.

Она взяла его за руку и широко улыбнулась.

— Позвольте, я присяду к вам на колени?

Она рассмеялась и села к нему на колени, обняв его за шею.

Мерзавка! Джейк был страшно зол. Как она себя ведет? Ведь она знает, что он здесь. Она нарочно хочет сделать ему больно.

К ней подошла Ребекка. В руке она держала снимок.

— Уже готово. Посмотрите.

Она протянула фотографию Джилли.

— Вы на снимке красавица, а Джейк сам на себя не похож.

Джилли взяла фотографию и стала внимательно рассматривать ее.

— Я бы сфотографировала вас с Уилфредом вдвоем, но что-то не вижу его, — сказала Лори.

Джилли кивнула в сторону кухни.

— По-моему, он где-то там.

Все обернулись, разыскивая глазами Уилфреда. Он выходил из кухни, держа в руках поднос с бутербродами.

Джилли встала, но платье нечаянно зацепилось. Не прошло и секунды, как оно упало на землю. Джилли осталась в одной комбинации.

На минуту вокруг воцарилась тишина. От неожиданности все открыли рты, не в состоянии проронить ни звука.

Сначала Джилли стояла в растерянности, но потом засмеялась, и все стали смеяться следом за ней. Она даже подняла руку, изображая жест манекенщицы.

Миссис Паркинсон хохотала. Уилфред тоже.

Джилли обратилась к кузине Уилфреда:

— Отложи камеру, Лори. И помоги мне зашить платье.

Джилли подняла платье, и они побежали в дом.

— Тебе помочь? — спросил Уилфред.

— Нет, нет, Лори поможет.

Они поспешно поднялись в спальню, плотно закрыв за собой дверь.

— Надо было обернуться им как фартуком, а я и не сообразила, — засмеялась Джилли.

Бешеная ярость овладела Джейком. Он неистовствовал. Гнев от того, что все видели его возлюбленную почти голой, заставил его потерять самообладание.

В то же время увиденное возбудило его чувства еще сильнее.

Выпитый виски и обнаженная Джилли привели его в состояние разъяренного зверя. Он уже не мог совладать с собой.

Джейк бросился за ними. Как коршун, он влетел наверх, хотел было открыть дверь спальни, но на секунду остановился.

— А, телефон…

Он снял трубку и положил рядом с телефоном, затем подошел к двери спальни. На комоде Джейк увидел открытый чемодан, сверху лежало порванное платье. Джейк остановился и коснулся его рукой.

Немного помедлив, он постучал в дверь.

— Джилли, тебя к телефону.

Она вышла уже переодетая. Удивленно глядя на Джейка, взяла телефонную трубку. Там раздавались короткие гудки.

— Ничего не понимаю…

В недоумении Джилли остановилась. Джейк выхватил трубку из ее рук.

— Хватит. Повесь. Поехали в отель…

Джилли отшатнулась от него.

— Это невозможно…

Джилли испугалась. Глаза Джейка дико блестели, он прерывисто и громко дышал.

Однажды она уже видела его таким разъяренным… Это было страшно…

Испугавшись, что он наделает глупостей, она пыталась успокоить его, но Джейк уже не хотел ничего слушать.

— Прошу тебя! Слышишь? — настаивал он.

Джейк надвигался на Джилли.

— Идем в мою машину. Нам надо поговорить.

Джилли отрицательно покачала головой.

— Все эти разговоры я уже знаю наизусть.

От ярости Джейк был вне себя.

— Я не прошу от тебя многого! — кричал Джейк. — Всего на два слова.

— Оставь меня в покое, — прошептала Джилли.

— Нет! — закричал он.

Джейк схватил ее за руку и больно сжал запястье.

— Не оставлю! — выкрикнул он.

Джейк тряхнул ее так, что Джилли едва не упала.

— Ты поедешь со мной или нет? Отвечай!

Больше он не мог справляться со своими чувствами. Надоело мучаться, страдать. Почему, живя всего один раз, они должны отказываться от своего счастья?

Он хотел ее. Он страдал. И ничто уже не могло его остановить.

От страха Джилли потеряла дар речи. Увидев, что она вся дрожит, Джейк немного опомнился.

— Ну, прости. Нам нужно поговорить. Попроси Уилфреда перенести ваш отъезд, — произнес он. — Хоть на сутки. Я должен тебе что-то сказать. Слышишь?

Он уже не приказывал, а умолял.

— Ты сошел с ума!..

Джилли вырвалась и хотела убежать. Но он снова схватил ее за руку.

Она чувствовала, как его пальцы впились в ее тело. От боли она пошатнулась. Джейк тряс ее. Она пыталась вырваться.

На шум выбежала Лори. От неожиданности она вздрогнула, увидев, как какой-то мужчина тряс ее родственницу.

Она подбежала к ним, пытаясь защитить Джилли.

— Почему вы к ней пристаете?

— Убирайся к чертовой матери! — заорал Джейк.

Он резко оттолкнул Лори, так, что она едва не ударилась об стену.

Джилли уже бежала по лестнице. Обессиленная, она упала на кресло в гостиной.

Джейк догнал ее, поднял и снова начал трясти. Его лицо наливалось краской. Волосы торчали в разные стороны. А глаза… Он был похож на страшного зверя в своем гневе.

— Ты сошел с ума, Джейк.

По ее щекам катились слезы.

— Что ты хочешь?

— Тебя… — прорычал он. — Иди ко мне.

Он сжал ее крепко, пытаясь поцеловать.

Изо всех сил Джилли оттолкнула его и опять упала в кресло, вспотевшая и взъерошенная.

— Нет! — кричала она. — Уйди!

Но он снова поднял ее — резко и грубо.

От страха Джилли трясло и она стала задыхаться.

Он сжал ее в объятиях.

— Я поцелую тебя.

Джилли отворачивалась, но Джейк был неумолим. Он искусал ей губы.

Почувствовав кровь, Джилли ударила его в живот. На секунду Джейк отпустил ее. Она выскочила на улицу. Он бежал следом за ней.

— Помогите! — в отчаянии кричала Джилли, задыхаясь от слез. — Оставь меня!

Джейк бежал за ней, хватая за руки. Она вырывалась.

От неожиданности гости застыли в изумлении. Все были в недоумении, ничего не понимали.

Наконец Джейк догнал ее, свою жертву, и схватил ее так, что обессиленная Джилли лишилась чувств и опустилась на землю.

Мужчины повскакивали со своих мест. Заломав разъяренному Джейку руки, они пытались урезонить его пыл.

Он вырывался, но они крепко держали его.

Сильно побледневшая и изможденная Джилли лежала на траве. Женщины, шокированные случившимся, сгрудились вокруг нее.

— Пропустите! — миссис Паркинсон осторожно протиснулась среди собравшейся вокруг лежавшей на траве Джилли толпы.

— Какой ужас! — вздыхали дамы.

— Да это, просто кошмар!

— Несчастная Джилли!

— Он просто ненормальный!

Возмущенные вздохи долго не стихали. Таких инцидентов в Аделаида-Хиллз еще не видели.

Собравшиеся строили догадки, пытаясь понять, что же все-таки произошло. Почему так взбесился Сандерс? И что у него общего с миссис Мейган? Она ведь раньше никогда не жила здесь.

Словом, местному обществу было о чем поразмыслить и поговорить.

Джилли перенесли в спальню. Миссис Паркинсон с трудом удалось привести ее в чувства. До самолета оставались считанные минуты, и нужно было спешить.

Уилфред, для которого случившееся стало ударом, очень беспокоился за здоровье жены и старался как можно быстрее уехать. Уберечь ее от этого типа.

Джозеф и Лори сопровождали их до аэропорта. Они опаздывали. Уилфред вел Джилли, ничего не видевшую, к самолету. Они поспешно поднялись по трапу.

Лори и Джозеф еще долго стояли, провожая глазами растворяющийся в небе самолет.

Глава 11

Джейк Сандерс, кто он? Признание. В семействе Сандерс ожидается пополнение. Джилли и Джейк на отдыхе. Возвращение в Аделаиду. Ссора с Уилфредом. Память — худший спутник жизни.

Еще никогда в жизни Джейк не был так противен и отвратителен сам себе. Он уже никого не винил, он ненавидел себя.

Чудовище! Сумасшедший! Как он мог позволить себе такое выкинуть? Чего он добился? Позора! Причинил страдания Ребекке. Разрушил покой Джилли. Да и Уилфред… Можно представить, что он переживает сейчас. Так искренне любит жену, и вот на тебе такое…

Сколько раз он давал себе слово ограничивать себя со спиртным. Не позволять себе лишнего…

В последнее время он был особенно буйным, когда выпивал лишнего.

Но на этот раз чувства обострились чересчур…

Он лежал один в спальне, даже не замечая, как прошла ночь.

Внутренняя пустота и одиночество угнетали. Джейк не знал, как будет жить дальше. Одной неосторожной глупой выходкой, в один миг он все разрушил и все потерял.

Ведь все уже было решено: они разошлись тихо и мирно, как порядочные люди. Почему бы не смириться с судьбой? Ведь жил же он без нее шесть лет? И был счастлив. Зачем пытаться вернуть то, что давно потеряно?

Как он посмотрит в глаза Ребекке? И вообще, как теперь все будет?

А что, если она уедет и заберет Томми? От этой мысли бросало в жар… Еще больше он становился зол на самого себя.

Зато вечно страдающим от скуки жителям Аделаида-Хиллз теперь будет о чем поговорить. Возможно, об этом скандале упомянут в газетах… И конечно, все узнают на работе.

Нет, не об этом он теперь должен думать. Ребекка! Как сделать, чтобы она поняла? Он не переживет ее уход! Теперь она нужна ему как никогда!

Ребекка была замечательной женой. Они чудесно подходили друг другу по характеру. Темпераментный, горячий Джейк и кроткая уступчивая Ребекка. Они были прекрасной парой. И редко ссорились.

Конечно, Ребекку нельзя было назвать робкой овечкой. Она была отнюдь не глупа, с ней было интересно в компании. Она всегда сглаживала острые углы не только в их отношениях с Джейком, но и в любом общении.

Она была очень доброжелательна к людям и всегда умела понять, а такие качества очень редки в современном человеке…

Она могла работать, причем зарабатывала очень прилично, и заботиться о семье. И все получалось у нее гладко.

Когда они познакомились, она заканчивала колледж. Ее специальностью было корпоративное право.

У них все получалось бы гладко, если бы не внезапно вернувшееся прошлое….

Джилли! Даже сейчас Джейк не мог признаться самому себе, что любит ее.

В нем как будто жили две любви: любовь-привязанность к Ребекке и любовь-страсть к Джилли.

Он мучался, а воспоминания… О! Как бы он хотел избавиться от них! Но не мог.

Он пытался перелистать по страницам свою жизнь, чтобы хорошенечко разобраться, почему так все сложилось. Почему все так произошло? Где и когда он совершил ошибку? Может быть, все-таки нужно было остаться в Америке и не возвращаться в эту треклятую Австралию?

От воспоминаний заныло сердце, на душе стало еще тоскливей. Появилась опустошенность, хотелось плакать, но не было слез.

Скрипнула дверь. В комнату вошла Ребекка.

Она молча подошла к туалетному столику и начала листать журнал. Это молчание было убийственным для Джейка.

Наконец он набрался храбрости и решил заговорить первым.

— Почему ты молчишь? Ты на меня злишься?

Как недалеки и наивны бывают мужчины!

— Не выдумывай, Джейк. Я не злюсь на тебя. Я понимаю, ты много страдал, если дошел до такого. Я понимаю и, тем не менее, ревную… Да, я ревную к ней… Но куда больше я ревную к твоему горю…

Она посмотрела на него.

— Ты мог бы чуть-чуть больше доверять мне. По-моему, так было бы лучше.

Бедная Ребекка… как тяжело и горько ей было сейчас. Любая женщина не пожелала бы оказаться на ее месте…

Случившееся было ударом в самое сердце. Лучшие чувства, надежды, мечты, то, в чем она была уверена, в чем никогда не сомневалась… Все рухнуло…

Ей казалось, что они любили друг друга.

Да, Джейк когда-то очень давно, в минуты откровений, рассказывал ей о своих увлечениях. Но кто бы мог подумать, что прошлое так серьезно! И что давно забытая любовь когда-нибудь встретится снова…

Она считала, что все давно забыто и стало вчерашним днем. За шесть лет их совместной жизни у них не произошло ни одного серьезного конфликта.

Джейк так хорошо относился к ней. Она бы никогда не подумала усомниться в его чувствах.

Но почему же он так быстро все забыл, как только появилась эта женщина? Значит, он никогда серьезно не любил, а лишь использовал ее как удачную замену.

И все же Ребекка не могла в это поверить.

Джейк внезапно вскочил с кровати.

— Что, по-твоему, я должен был сказать? И для чего?

Он метался по комнате.

— Ну, я сказал бы: «Имей в виду, что Джилли и есть та самая женщина, в которую я был страстно влюблен еще восемь лет назад…»

— Я поняла бы…

Джейк остановился у окна спальни.

— Я не мог ожидать этого, — тихо вымолвил он.

Джейк не смел поднять глаза на Ребекку.

— Когда они появились здесь, я как мог избегал встреч. Ты же знаешь сама.

Ребекка тяжело вздохнула.

— Любовь никогда не проходит бесследно…

Джейк мрачно потер лоб.

— Я много в ней не любил, она меня всегда раздражала… Не понимаю, не понимаю, ничего не понимаю…

Он схватился за голову.

Джейк действительно ничего не понимал и совсем запутался.

— Ребекка, подойди ко мне, пожалуйста, — тихо прошептал он.

Ему хотелось просить ее о помощи. Помощи в избавлении от этого кошмара. Ему хотелось умолять ее о прощении, но, чтобы она поняла, он должен ей все-все объяснить…

Ребекка подошла к нему. Он обнял ее за бедра, положив голову на живот, но Ребекка больше не обнимала его шею.

— Да, восемь лет назад я любил Джилли, но мы с ней не смогли быть вместе… Понимаешь?

Джейк ненадолго замолчал.

— Тогда это было по-другому.

— По-другому?

Ребекке было неприятно и больно это слушать. Ее тяготила ревность, избавиться от которой она была не в силах.

— Ну да, по-другому. Поверь мне, — сказал он. — Теперь я тебе во всем признался. Все кончено. Навеки. Забыто.

Он еще крепче прижался к ее животу.

Она провела рукой по его волосам.

О, Джейк, у тебя всегда все было просто, но ты должен знать, что выбросить такие вещи из памяти, искоренить не так уж легко. Все слишком серьезно. Разочарования, тревоги, надломленность в душе не проходят так быстро.

Но, конечно, ты прав. Как бы там ни было, они должны быть вместе, слишком многое их связывало. Порвать отношения просто, а вот соединить нелегко. А главное — твоя Ребекка, несмотря ни на что, любит тебя, Джейк…

Ночью Джейк долго не мог заснуть. Разные мысли мучали и не давали покоя. Потом стали сниться кошмары.

Сначала он видел море. Он входит в воду голубую и чистую, и плывет все дальше, качаясь на теплых волнах. Потом вдруг вода стала мутной. Он увидел, что купается в грязи. Он повернул обратно, стал грести быстрее к берегу, а вода становилась все отвратительнее и все больше засасывала его. Вдруг она стала красной… Он понял, что плывет в крови… Кровавое море бушевало и накрывало его алой волной. Он даже почувствовал едкий кровяной запах.

В холодном поту Джейк проснулся. Облегченно вздохнув, что это был всего лишь сон, он повернулся к Ребекке. Но ее не оказалось на месте.

Джейк вскочил. Накинув халат, он босиком выскочил из спальни.

— Ребекка! Ребекка!

Он искал ее. Заглянул к Томми. Ребенок мирно спал, тихо посапывая и обнимая любимого друга — плюшевого медвежонка Тедди.

Осторожно, не включая свет, Джейк спустился по лестнице вниз. Он нашел Ребекку в ванной, склонившуюся над раковиной. Ее тошнило.

— Что с тобой, Ребекка? Тебе нехорошо? Что-то случилось?

— Угадай… — едва вымолвила она.

Бледное лицо Ребекки казалось совсем бесцветным. На глазах выступили слезы.

Ребекка ждала ребенка и в этом она теперь уже не сомневалась. Еще неделю назад это бы стало радостным семейным событием. Они давно хотели второго ребенка. Но теперь…

Джейк еще острее и мучительнее почувствовал свою вину перед Ребеккой. Боже! Как он мог? Если бы он знал это раньше! Никогда и ни за что он не совершил бы этого.

Теперь он понял, что навсегда останется только с Ребеккой. Он исправится, он будет слушать ее и станет самым образцовым мужем.

Он никогда не заставит ее больше страдать, не причинит боль, сделает все, чтобы случившееся поскорее забылось.

Их связывал не только Томми, но и крохотное существо внутри Ребекки. Это будет девочка.

На лице Джейка появилась блаженная улыбка. Да, Ребекка никогда больше не будет страдать…

Чета Мейганов остановилась неподалеку от Таунсвиля, живописнейшего места, центра отдыха на Большом Барьерном Рифе.

Кристально чистая вода, ослепительное солнце, горячий серебристый песок, стройные пальмы создавали великолепную экзотику и неповторимую идиллию.

Как и на всех приличных курортах, недалеко от пляжа раскинулся тенистый парк с фонтанами, прудами, широкими аллеями.

Здесь же размещались массажные, душевые, сауны, где располневшие дамы со всей Австралии проводили часы в надежде похудеть.

Джилли и Уилфред сняли небольшой домик с террасой на самом берегу залива. Домик окружали роскошные разноцветные клумбы южных цветов и замечательный сад.

Было очень приятно после жары очутиться в тени высоких кедров и тюльпанных деревьев.

Уилфред не любил загорать и после утреннего купания обычно лежал в гамаке в тени тюльпанных деревьев. А Джилли обожала солнце.

Подолгу плескаясь в море, разомлевшая от жары, она часами лежала на прибрежном песке.

Не прошло и нескольких дней, как ее кожа покрылась шоколадным загаром. И только ослепительные белые зубы ярко выделялись на ее лице.

По вечерам они гуляли по парку и ходили ужинать в ресторан.

Джилли заметила, что становится до неприличия черной, и решила прервать свои солнечные ванны на несколько дней.

После утреннего купания она, как обычно, сходила за минеральной водой, приняла душ и, расположившись за большим круглым столом на террасе, принялась обдумывать темы своих будущих фоторабот.

Окружающий пейзаж был полон вдохновения.

Уилфред подошел к ней.

— Я видел снимки, которые ты намерена разместить в своем альбоме. Замечательная книга получится, — сказал он.

Джилли пожала плечами.

— Не знаю. По-моему, ты мне говоришь о моих работах, а сам думаешь о другом.

Уилфред отложил газету, сел в кресло.

После того злополучного дня они так и не успели поговорить. Целую неделю в Таунсвиле они вели себя так, как будто ничего не произошло.

Конечно, настроение у обоих было уже другим. Его нельзя было скрыть. Но Джилли ждала, что Уилфред сам начнет разговор. Однако тот молчал. И это молчание угнетало Джилли. Хотелось ясности.

— Да, я думаю о том, как мы будем жить дальше, — сказал он, но в его голосе не было прежней мягкости и ласки.

— Я договорился с миссис Паркинсон. Она подыщет нам квартиру где-нибудь в Северной Аделаиде. Она наш добрый гений. Недавно я узнал про нее вот что: ее прежний любовник (он живет где-то в Новой Каледонии) вроде приехал ее повидать и, представляешь, она специально уехала в Сидней, чтобы его не видеть. Она понимала, что прошлого не вернуть, и поэтому избежала встречи.

От этих слов Джилли словно передернуло.

— Неправда, — вскрикнула она, подскакивая со стула.

Уж она-то знала настоящую правду. Джейк рассказал ей это однажды во время их встречи в гостинице. Поверхностность суждений Уилфреда разозлила Джилли.

— Ты говоришь просто чушь, — сама того не замечая, она стала кричать. — Этот человек был ее единственной любовью. Из-за него она пыталась покончить собой. А он до сих пор не знает этого. Она пощадила его, поэтому и уехала. Миссис Паркинсон необыкновенная женщина.

Джилли трясло. Она не терпела, когда оскорбляли любовь, это святое для нее чувство.

Не каждый способен любить, а тем более так самозабвенно.

История миссис Паркинсон глубоко взволновала ее еще тогда. Она была глубоко близка ей.

Джилли знала, что такое любовь. Она тяжело вздохнула и села в кресло.

— Ему этого никогда не понять.

— Еще бы, — усмехнулся Уилфред. — И мне этого не понять. Вы, женщины умнее нас в любви.

Всегда спокойный и уравновешенный Уилфред взорвался. Никогда еще ему не было так обидно и горько. Он принимал Джилли такой, какая она есть, но теперь уже во многом не мог разобраться. Возможно, он холоден и недалек, не понимает каких-то тонкостей женской души, но он жил всю жизнь никого не обманывая и не терпел лжи. Он всегда был открыт и прям.

И вот в один прекрасный день он узнает, что жена, которую он обожал, считая святыней, обманывает его, лжет.

Все это время он жил с лгуньей. Значит, все ее слова, все, что она когда-нибудь делала, говорила, ее поцелуи — все фальшь.

Она только жила с ним под одной крышей, а ее душа, ее чувства всегда принадлежали другому.

От этих мыслей Уилфреду становилось совсем не по себе.

Но еще больнее было видеть страдания Джилли. Он видел, какое впечатление на нее произвели его слова. Но он должен был произнести их. Больше он, пожалуй, не будет возвращаться к этой болезненной теме.

Он должен помочь ей. Отдых пойдет Джилли на пользу. Они постараются пробыть здесь как можно больше. А по приезде он сразу же займется поисками нового жилья. Нужно все уладить. Он не может потерять ее.

Поздней летней ночью такси подъехало к дому Мейганов. Из машины поспешно вылез Уилфред и стал носить чемоданы в дом. Немного помедлив, вышла Джилли. У крыльца она остановилась.

В окнах соседского дома горел свет. Уже поздно. Почему же они не спят?

— Пойдем, Джилли.

Уилфред взял ее под руку и повел в дом.

Они включили свет. Здесь все было как прежде, но появилась какая-то угрюмость. Стены и мебель как будто говорили: «Уезжайте отсюда, уезжайте…»

Уилфреду не хотелось возвращаться в этот дом. Не хотелось встречаться с соседями. Он знал, что Джейк Сандерс, будучи рядом, вновь нарушит душевный покой Джилли…

Но другого выхода пока не было.

Уилфред как ни в чем ни бывало принял душ. Затем приготовил чай.

Джилли, очень уставшая с дороги, сразу после ванны прилегла в постель.

Он предложил ей чаю.

— Выпей, дорогая.

— Спасибо, милый.

Она поставила поднос на колени.

И все-таки это был их дом. Они успели привыкнуть к нему. И эта спальня, так тщательно обставленная Джилли, стала до боли родной. Так не хотелось все это разрушить…

Шансы на это были. Ведь они с Джейком расстались… Неважно, что это произошло не совсем так, как хотелось. Но ведь уже все закончено. Все позади. Ничего уже не вернуть.

У них ничего не получается и не получится, также как не получилось в прошлом.

Уилфред прекрасный человек. Она должна заботиться о нем, а не жить воспоминаниями.

С этими мыслями она уснула.

Джилли проснулась от шума бритвы. Было воскресенье, но Уилфред почему-то решил встать рано.

Джилли поднялась и подошла к окну. Она отодвинула штору. Утренние лучи озаряли комнату…

В этом году лето было на редкость удачным. Дни стояли теплые и сухие.

Чета Сандерсов, вероятно, еще спала. Окна их спальни были плотно зашторены.

В одной ночной рубашке, босиком Джилли спустилась вниз. Уилфред тщательно брился, стоя перед зеркалом в ванной. Вокруг разносился терпкий запах одеколона.

Она приблизилась к нему сзади, обняла, хотела поцеловать. Уилфред резко оттолкнул ее.

— Что с тобой, Уилфред?

— Скажи, как меня зовут! — прокричал он и больно схватил ее за руку.

— Уилфред…

От неожиданности Джилли открыла рот.

— Так почему же во сне ты называешь другое имя?.. — воскликнул он. — Если ты не помнишь, я могу назвать его.

— Нет… — Джилли в слезах выбежала из ванной комнаты.

За завтраком Уилфред не проронил ни слова. Молча, с каменным лицом он выпил кофе и ушел, даже не прикоснувшись к бутербродам, которые так усердно запекала Джилли.

Весь день она была одна. Занялась уборкой, но все падало из рук.

Она рыдала. Ей было невыносимо жаль себя. Хорошо, что Уилфред ушел и не увидит ее страданий. Эти слезы явно не понравились бы ему.

Она не могла понять, почему судьба была к ней так жестока. За какие грехи? В чем она провинилась перед Богом?

Ей не повезло с местом рождения. Не повезло с отцом, с матерью. Ей во всем не везло.

В любви ее всегда опережали. Все, что другим падало в руки, приходило к ней только через страдания и борьбу.

Любовь не приносила удовлетворения, желания не исполнялись, месть была бесплодной.

Теперь, когда ей уже… В ее жизни все еще не было определенности, четкости, ясности. Она постоянно колеблется, ищет и не может найти. Не может найти покоя.

А может, ей дано такое предначертание? Вечно страдать. Ну уж нет! Она будет счастлива, и не позволит судьбе так обращаться с ней.

Джилли побежала в библиотеку, открыла ящик рабочего стола… Вот. Она взяла в руку маленькую пластмассовую коробку.

Здесь она хранила свое прошлое, которого было совсем немного. Дневники, фотографии, письма…

Все! Раз и навсегда она покончит с этим! Навсегда! Чтобы больше никогда к этому не возвращаться!

— Уничтожить, забыть, уничтожить, забыть… — повторяла сама себе Джилли, унося коробку в гостиную.

А слезы душили, подкатывая к самому горлу.

Сама не замечая того, она уже не плакала, а истерически кричала, нервно всхлипывая и задыхаясь от слез.

Воспользовавшись отсутствием Уилфреда, она дала волю своим чувствам.

Она села у камина, открыла коробку. Дрожащей рукой стала доставать фотографии.

Вот Джейк, совсем еще молодой, самодовольный, рядом с машиной… Он подарил ей этот снимок вскоре после того, как они познакомились.

От воспоминаний стало больно щемить сердце. Она разрыдалась еще больше и швырнула фотографию в огонь.

Яркое пламя пожирало ее концы, и в миг она превратилась в черный пепел.

Джилли больше не рассматривала фотографии и письма, а все бросала и бросала в огонь без разбора.

Каждый снимок напоминал о какой-то страничке жизни. Восемь лет она бережно хранила их. Прикасаться еще раз к прошлому было невообразимо больно.

Во всех этих бумагах отражались чувства, мысли, переживания прошедшего. Некоторые были нежны и прекрасны.

Тогда Джейк принадлежал ей. Все было просто и прекрасно. Они не думали о том, что будет завтра.

Только чувства и желания руководили ими. Ах, если бы она могла предположить, что будет завтра…

Но уже ничего нельзя исправить, все потеряно, все исчезло навсегда.

— Будь все проклято, проклято, — в истерике кричала она, и бросала в пламя фотографии и листы бумаги.

Пламя жадно пожирало их.

Ее волосы растрепались, от слез глаза опухли и покраснели, лицо покрылось пятнами, губы нервно дрожали… Рот казался неестественно большим. Если бы в этот момент кто-нибудь увидел Джилли, то принял бы ее за сумасшедшую. Она вся тряслась и судорожно хватала воздух.

Внезапно ей показалось, что она сходит с ума, теряет рассудок.

Опомнившись, она вскочила с кресла и побежала на кухню. С минуты на минуту вернется Уилфред. Не дай Бог, он увидит ее такой… Нет, нет, он не должен ни о чем догадываться.

Она нервно рылась в кухонном шкафчике, где лежало лекарство. Налив в стакан холодной воды, она быстро проглотила таблетки. Это была большая доза снотворного.

Уилфред вернулся домой поздно. Везде горел свет, в камине бушевало пламя.

Он нашел Джилли в спальне. Она крепко спала, укутавшись в одеяло.

Уилфред принял ванну, налил горячего чаю и вернулся в спальню. Он увидел, что Джилли спала одетой. Ей стало жарко и она сбросила с себя одеяло.

Ничего не понимая, он бережно раздел ее, стараясь не разбудить. Обычно Джилли спала чутко, но на сей раз она даже не шелохнулась.

Все это показалось ему очень странным. Возможно, она выпила лишнего, хотя на нее это было не похоже. А может, приходили гости…

Теряясь в догадках, Уилфред надел пижаму и погасил свет.

Глава 12

Старый лев. Джозеф Вернон слишком любит работу: Пресс-конференция в теннисном клубе. Пожар не состоялся. Джилли на грани нервного срыва.

— Здравствуйте, фрау. Вы меня помните?

Хозяйка гостиницы не могла забыть столь запоминающееся лицо Джилли.

К ним, конечно, приходило много парочек со всей Аделаиды и не только из нее.

Маленькая гостиница в Хандорфе, как и многие другие, была обычным местом для тайных свиданий.

Ее хозяйке фрау Марте шел шестьдесят седьмой год. И на своем веку она повидала немало влюбленных. На протяжении долгих лет она была свидетелем разных любовных связей, знала чуть ли не все сердечные тайны почтенных жителей Аделаиды.

Эта пара вроде бы ничем не отличалась от других. Фрау Марте было известно, что оба любовника имеют семьи и что встречаются здесь в тайне от всех.

Но в этой паре было что-то особенное, какая-то трагичность…

Фрау Марта не знала истории их романа, но чувствовала, что эта связь не кончится добром. Уж слишком глубокой была их страсть.

Фрау Марта имела большой опыт в сердечных делах. Ей достаточно было несколько раз поглядеть в глаза клиентов, и она уже знала, привязанность это или легкий флирт.

Здесь все было гораздо сложнее.

— Здравствуйте, миссис Мейган. Конечно я вас помню, — любезно ответила фрау Марта.

Она посмотрела в книгу.

— Третий номер.

Джилли кивнула.

— Я хотела бы снять его на месяц.

Фрау Марта не могла не заметить, что с момента их последней встречи миссис Мейган сильно изменилась.

Под глазами Джилли появились отеки, исхудавшее лицо казалось бледнее обычного, куда-то исчез живой блеск ее глаз. Вся она казалась какой-то несчастной и изможденной…

— О, миссис Мейган, это невозможно, — любезно ответила фрау Марта. — Мы сдаем теперь только на сутки.

Она помолчала и добавила:

— Очень сожалею.

Джилли кивнула.

— Понимаю, понимаю…

Ее голос звучал еле слышно, казалось ей не хватало сил говорить громче.

— Извините, до свидания…

Она повернулась и поспешила к дверям. У самого выхода Джилли остановилась.

По лестнице, весело щебеча, спускалась парочка. Счастливые и довольные, они прошли мимо нее. Он что-то шептал ей на ухо, а она заразительно смеялась. Они были еще совсем молоды.

Джилли с завистью посмотрела им вслед.

Джилли нашла Джозефа в мастерской. Они еще не виделись после приезда Мейганов с отдыха.

Джилли не терпелось узнать судьбу ее книги. К тому же, она приготовила новые работы.

Они сидели за столом. Джозеф показывал ей уже готовый макет книги.

— А что с этим снимком? — спросила Джилли.

— Я сделал это специально, перенес на другую страницу. Так будет лучше.

— Хорошо, хорошо, — кивала Джилли. — Я что-то устала.

Она встала, прошлась по комнате.

— Знаете, мне очень нравится этот альбом, — сказал Джозеф. — Буду рад, если мы сможем издать еще что-нибудь.

Джозеф положил фотографии на стол…

В те минуты, сама не зная, почему, Джилли думала о нем.

Приятный, симпатичный мальчик, но чересчур занят работой, делами. Любил ли он когда-нибудь? Он любезен, обходителен с Джилли, но… не замечает в ней женщину. А может, она ошибается?

Джозеф смотрел на ее новые снимки. Она подошла к нему сзади, наклонилась и как бы невзначай коснулась его руки.

— Ой, извините, — пробормотала она, сразу смутилась и резко убрала свою руку.

— Ничего, ничего. Это вы извините меня.

Джозеф продолжал рассматривать ее работы.

— Посмотрите, я не знаю, как быть с этим пятном.

Джозеф не понял ее жеста. Он был спокоен и непринужден.

Он протянул ей снимок.

— Мне кажется, что здесь нужно сделать потемнее.

— Вы ошибаетесь, — Джилли начала нервничать. — Я сделала снимок только ради этого пятна, в нем весь смысл.

Дура! Дура! Говорила она себе самой, что ты вообразила. Ты давно уже не примадонна, ты действительно не интересуешь мужчин и никому не нужна.

Ее тело пробирала дрожь.

— Взгляните на этот.

Джозеф показал ей похожий снимок, но без резкого светового перехода.

— Чем он плох?

— Плох! Я устала.

Джилли стала нервно ходить по комнате, ее трясло, она уже раздражала сама себя.

И все-таки Джозеф — бесчувственный тип! Она схватила свою сумочку и выбежала на улицу.

Томми сидел во дворе и возился с велосипедом. Наконец отец сдержал свое обещание. Уже несколько дней ребенок не мог оторваться от долгожданного приобретения.

Джилли наблюдала эту картину из своего окна. Убедившись, что мальчик один, она вышла из дома.

— Здравствуй, Томми, — поздоровалась она.

— Привет.

— Ты разрешишь попросить у тебя воды? Можно войти?

Томми оставил свой велосипед и пошел в дом, Джилли последовала за ним.

Он привел ее на кухню. Джилли взяла стакан, налила воды.

— Я выпью, — сказала она. — А ты хочешь?

Томми покачал головой.

— Нет.

— Не хочешь пить? — Джилли огляделась вокруг.

Белые шкафчики, белый умывальник, белая плита… Все аккуратно и просто…

— Прекрасный дом, — сказала она. — Красивая кухня. А можно посмотреть твою спальню? Проводи меня.

Маленький Томми скучал и был рад неожиданной и странной гостье. Он побежал вперед, она поднималась за ним.

— Какая красивая.

Томми стал показывать игрушки, что-то усердно рассказывая о них, но Джилли не интересовала его комната.

Она украдкой открыла соседнюю дверь. Здесь спал ее возлюбленный со своей женой.

Джилли обвела взглядом спальню: мебель красного дерева, бордовые ночные шторы. В целом ничего особенного. Ее спальня гораздо романтичней.

В комнате царил беспорядок. На полу валялась разобранная постель, розовая ночная рубашка, халат, пижама… Как после бурной любовной ночи…

Сердце Джилли заныло. Она поняла, что была в этом доме абсолютно лишней. Здесь была своя жизнь и никто не собирался менять ее.

— Что ты там делаешь? — она услышала голос Томми и поспешно вышла…

На стенах у лестницы висели картины.

Ее взгляд упал на рисунок, изображающий плачущего птенца. Отличный рисунок! Что это?

Томми остановился рядом с ней.

— Он плачет, — ответил мальчик. — От горя.

Джилли грустно посмотрела в глаза ребенку. Милое, беззащитное, доверчивое детское личико. Не успев родиться, он уже знал, что такое горе…

В тот день в летнем кафе теннисного клуба было особенно оживленно.

За одним из столиков сидела Джилли в элегантном белом костюме и изящной белой шляпке. Вишневая помада придавала ее лицу особый шарм.

Ее окружали репортеры. Недавно состоялась презентация ее книги, которая, надо сказать, имела успех и очень быстро сделала Джилли знаменитой.

Целыми днями телефон в доме разрывался. Звонили поклонники, знакомые, журналисты, просили о встрече.

В прекрасный летний день в кафе она устроила маленькую пресс-конференцию. Собралась толпа зевак, щелкали фотоаппараты.

— Я давно фотографирую, но книгу выпустила только сейчас.

— Это ваш дебют?

— Да.

— Вы делали все снимки сама?

— Да, конечно.

— Фотографии — профессиональны…

— Я не предполагала этого.

— У вас оригинальное видение мира. Вы очень талантливы.

— Спасибо.

— Надеемся, что мы скоро снова увидим ваше творчество.

— Возможно.

Подошла Лори.

— Подпиши одну для меня, — она протянула книгу.

Джилли поставила свою размашистую подпись.

Вдруг она услышала запах гари. Джилли вскочила, тревожно оглядываясь по сторонам.

Что это? Что-то горит на кухне? Увидев клубы дыма, она побежала туда.

Миссис Паркинсон снимала со стены огнетушитель, задыхаясь от дыма. Джилли вырвала его из ее рук, поспешно нажала на рычаг, полился фонтан жидкой пены.

— О, Боже! Что творится! Настоящий пожар, — воскликнула миссис Паркинсон. — Джилли, нажимайте сильнее.

Спустя несколько секунд все было закончено.

— Ну, кажется, все, — облегченно вздохнула миссис Паркинсон.

— Испугались? — спросила Джилли.

— Не очень.

Их лица покрылись сажей. Белый наряд Джилли стал черным. В горле першило, чувствовалась горечь.

— Ой, вы вся черная! — воскликнула миссис Паркинсон.

Джилли поспешила в ванную. Стоя перед зеркалом, она тщательно протирала лицо.

Вошли двое незнакомцев. Они мыли виноград.

— Ты не слышал ту историю с Майком? — спросил один.

— Нет, я уже целый месяц его не видел.

— А он тебе никогда не рассказывал о блондинке, которая живет в его доме?

Джилли внимательно прислушалась.

— А, да, да, да! — воскликнул один из них. — Кажется, у них был роман. По-моему, они прекрасно ладили и все шло очень хорошо.

— Но теперь все плохо, — сообщил его собеседник. — Он не может избавиться от нее. Каждый день она подкарауливает его на лестнице, и он переезжает. Теперь-то он понял, что самое опасное в этой жизни — роман с соседкой.

Они расхохотались. Эта история показалась им даже забавной.

Зато Джилли как будто кто-то хлестнул по лицу. Ей показалось, что говорили о ней. Ей показалось, что говорили о ней, и не о ком ином, о ее чувствах. Они вызывали только иронию и смех у окружающих.

Джейк тоже избегает ее. Окружающие смеются за ее спиной, а она ничего не замечает.

Как жестоко! Жестоко, подло и бестактно… Судорожный комок опять сдавил ее горло, слезы наворачивались на глаза. Только бы ее никто не увидел… Уйти, уйти подальше от всех…

Она выскочила на улицу, тревожно оглядываясь по сторонам. Куда, куда ей убежать?

Вдруг ее остановил пожилой англичанин.

— Извините, вы автор этого альбома? — протягивая ей ручку, спросил он.

Она остановилась.

— Да.

— Вы не могли бы подписать мне его? — просящим тоном произнес англичанин.

Джилли нетерпеливо махнула рукой.

— Попозже.

Она побежала по аллее. Слезы текли по ее щекам. Джилли нервно глотала их и бежала все дальше.

Обессиленная, она упала на траву рядом с густыми зарослями шиповника. Нервы сдали окончательно, и больше она не могла контролировать себя. Она долго рыдала, громко всхлипывая и задыхаясь от собственных слез. В истерике она кусала губы, рвала на себе волосы, разрывала ногтями траву.

Ей хотелось умереть. Только смерть могла решить все проблемы и подарить покой, вечный покой… Жизнь слишком несправедлива и жестока. Одним она дарит счастье, а других обрекает на вечное страдание и муки.

Она больше не хотела жить.

Джилли не было больше часа, и Уилфред начал серьезно беспокоиться.

— Где же она? — спросил он кузину.

— Да, странно, — сказала Лори. — На кортах я ее тоже не видела.

— Она сегодня не собиралась играть, — сказал Уилфред. — Она даже не одета для этого.

Он ходил возле соседних столиков, расспрашивая, не видел ли кто-нибудь его жену. Но все присутствующие только недоуменно пожимали плечами.

— В доме ее нет, — сказал Джозеф. — Пойдемте поищем в парке.

По дороге они встретили миссис Паркинсон.

— Я ищу Джилли, — сказала Мейган.

— Джилли! Джилли!

Все четверо испуганно и встревоженно искали ее.

— Что же могло случиться? — спросила обеспокоенная миссис Паркинсон.

— Не знаю, — ответил Уилфред. — Она была в отличном настроении…

Они нашли ее в кустах шиповника, истерично рыдающую, с опухшим от слез лицом.

Уилфред попытался поднять ее.

— Джилли, что с тобой? — растерянно бормотал он. — Ну, успокойся, пожалуйста… Да что же это?

Он гладил ее по голове, крепко держа в объятиях. Лори и миссис Паркинсон молча стояли рядом, с ужасом наблюдая эту грустную картину.

Все было очень серьезно. В этой семье происходило что-то страшное, болезненное.

Миссис Паркинсон только молча кивала головой. Она поняла все и предчувствовала недоброе.

Глава 13

Психиатрическая клиника доктора Каммингза. Воскресный день в теннисном клубе. Встреча с миссис Паркинсон. Уилфред Мейган выясняет отношения.

Джилли очнулась уже в больнице. Она помнила только, как приехала машина «скорой помощи». Ей сделали укол и положили на носилки.

Джилли дали большую дозу успокоительного, которое сразу же подействовало на ее обессиленный, нервно истощенный организм.

Она открыла глаза. Белый потолок, белые стены, белая кровать, белые тумбочки… Даже шторы были белыми. Обычная больничная атмосфера. Джилли чувствовала слабость и торможение в мозгах. Она не понимала, зачем она находится здесь, но думать об этом была не в состоянии, как будто кто-то ударил ее по голове чем-то тяжелым.

Подошла медсестра — молоденькая девушка в белом халате.

— Ваш муж скоро придет, — сказала она.

— Нет, нет…

Джилли никого не хотела видеть. Ей уже никто не в силах помочь.

— Это больше не может продолжаться, — произнесла Джилли слабым голосом.

Медсестра улыбнулась.

— Конечно, не может. Сначала вам обязательно нужно поесть. Вы сильно похудели.

Есть… Она не помнила, когда ела в последний раз, но при напоминании об этом почувствовала отвращение и тошноту.

— Мне надо умереть, — прошептала она. — Я — такая дрянь… Да, умереть…

Слезы катились по щекам. Она вновь пришла в себя и вновь вспомнила о своем несчастье.

Нет, уже никто не мог спасти ее. Она не может измениться, она безнадежна. Врачи не в силах сделать ее счастливой, а, значит, все бесполезно и ненужно.

— Боже мой… Мне так плохо… — снова прошептала она, словно в бреду.

Медсестра наклонилась над ней.

— Вы увидите мужа, и вам станет легче, — успокаивающе произнесла она.

Голос медсестры был мягкий и тихий. А Джилли все плакала и плакала. Она вытирала слезы, пыталась успокоиться, но не могла.

— Нет… Что же со мной… Я хочу понять…

Двадцатидвухлетняя Мадлен Сноу совсем недавно закончила учебу и работала в клинике только месяц. Она не имела опыта и еще не приобрела той душевной твердости, этакой непробиваемости, свойственной обычно медикам, особенно тем, кто работает в психиатрических заведениях.

Она еще не видела в жизни горя, и окружающий мир рисовался в ее воображении в розовых тонах. Но ей было ужасно жаль свою новую пациентку. Она не знала, что же произошло на самом деде, не знала истинной причины ее страданий. Мадлен от всего сердца сочувствовала новой пациентке, переживая в душе ее боль.

Медперсоналу в этой клинике не разрешалось раскрывать свои эмоции, задавать больным лишние вопросы, так как это могло еще больше нарушить их душевное равновесие.

Она принесла лекарства. Джилли послушно приняла таблетки и вскоре закрыла глаза.

Доктор Каммингз был лучшим психиатром в городе и держал в пригороде Аделаиды большую психиатрическую клинику. О нем отзывались как о человеке серьезном и прекрасно знающем свое дело. Поэтому лечение Джилли Уилфред решил доверить именно Каммингзу.

Сам он был страшно подавлен случившимся. Ведь он изо всех сил пытался спасти жену. Сам он этого сделать не мог. Доктор Каммингз был его последней надеждой, хотя в глубине души Уилфред сознавал, что дело совершенно в другом. И все же…

Они сидели в просторном светлом кабинете с невероятным количеством цветов и вазонов. Доктор Каммингз закурил сигарету.

— Вопреки широко распространенному мнению депрессия — очень тяжелая болезнь, — выпустив струю дыма, произнес он. — И ее бывает очень трудно лечить, особенно в тех случаях, когда этому противится сам пациент.

Он встал, прошелся по комнате, открыл окно.

— Я буду вполне откровенен с вами, мистер Мейган, — сказал доктор, — если бы ваша жена хотела выздороветь, она бы выздоровела. Но она не хочет этого.

— Что вы намерены делать?

Слова доктора Каммингза отнюдь не успокаивали Уилфреда Мейгана. Напротив, они заставляли его страдать еще больше.

Доктор остановился у окна.

— Прежде всего я хочу убедить ее в том, что выздоровление во многом зависит от нее, — сказал он. — А раньше, до этого случая, у вашей жены были странности подобного рода?

Уилфред задумался, пожал плечами. Он знал Джилли не более четырех лет. В первое время после их знакомства она была очень грустной, много страдала. Она считала, что ее жизнь не удалась, и это постоянно мучило ее. Но странностью это было назвать нельзя.

Как и всякая женщина, она переживала из-за неудавшейся жизни, распавшейся любви, неудачного брака. А потом все шло только к лучшему. Она успокаивалась, постепенно приходила в себя. Уилфред ни на минуту не сомневался в успехе и прочности их брака.

— Нет, не замечал, — ответил он после некоторой паузы. — Она сломалась как-то вдруг, мгновенно. Правда, за несколько дней до этого мы с Джилли гуляли по городу. На улицах было очень сильное движение. Она все время повторяла: куда несутся эти машины?

Уилфред закрыл руками лицо. Он был в отчаяньи. Он не знал, что ему делать и как жить. В прошедшие два дня он еще не ложился спать, ни разу не ел как следует. Он чувствовал дикую усталость и шум в голове.

Доктор Каммингз сел за стол.

— Не стоит так волноваться, мистер Мейган. Сейчас мы даем вашей жене успокоительное. Это очень хорошее новое лекарство. Как только она почувствует себя лучше, мы проведем с ней откровенную беседу. Я думаю, что нам удастся найти с ней общий язык.

Уилфред рассеянно поднялся.

— Да, да, конечно.

— Мы сделаем все возможное, мистер Мейган, — доверительно сказал Каммингз. — Это не первая наша пациентка такого рода, поверьте мне. Я не хочу вас излишне обнадеживать, что-то обещать…

Тут он встал из-за стола, чтобы проводить посетителя.

— Повторяю, — снова сказал он, — все зависит от нее самой. Что касается нас, то мы имеем собственные методики лечения и будем применять их.

— Да, спасибо, доктор.

— Всего доброго, мистер Мейган.

Каммингз оказался человеком неглупым, но это отнюдь не облегчало положения. Как и полагалось врачу-психиатру, он задавал обычные вопросы, явно не придавая им никакого особенного значения. Если бы это был бронхит или воспаление легких… В таком случае Уилфред ни на минуту бы не позволил себе усомниться в успехе. Но эта специфическая болезнь…

Раньше ему приходилось читать в газете рассуждения о нервной депрессии, но он считал это больше капризом, чем болезнью. Поскольку он всегда был человеком уравновешенным, ему были чужды всякие там истерики и стрессы. Для него это было не более, чем слабостью характера, этаким слюнтяйством, свойственным некоторым слабовольным людям.

Человек всегда в состоянии и способен держать себя в руках, что бы ни происходило — всегда считал он. Ну разве мог он когда-нибудь предположить, что сам столкнется с этим слюнтяйством лицом к лицу.

Все-таки успокаивающий тон доктора Каммингза указывал лишь на его бессилие в деле исцеления пациентов. От этих мыслей Уилфред пришел в окончательно подавленное состояние.

И все же слабая надежда теплилась в его душе. А вдруг и на самом деле существует этакая маленькая беленькая таблеточка, излечивающая от отвращения к жизни, полной растерянности и апатии?

Ведь в мире случается столько неприятных вещей.

Вдруг Джилли выдумывает все насчет своей несвободы, несчастной любви, а на самом деле ее организму не хватает каких-то витаминов, химических элементов для нормальной его жизнедеятельности?

Доктор Каммингз прав — нужно себе внушить, убедить себя в этом. Если бы Джилли могла понять это…

Дело шло к осени, но все еще стояли по-летнему теплые и мягкие дни. Как обычно, в воскресенье на теннисных кортах было многолюдно и стояла привычная оживленность.

Возле парка Джейк остановил машину. Открыв дверцу, из автомобиля проворно выскочил Томми. Ему не терпелось поиграть в теннис. В прошлое воскресенье нездоровилось маме, и они никуда не пошли. А сидеть дома в такие дни было невообразимо скучно, и всю неделю он с нетерпением ждал нового воскресенья. Мама к этому времени обещала поправиться, и она сдержала слово.

Ребекка была уже на шестом месяце беременности. Она заметно покруглела, но лицо ее выглядело бледнее обычного. С помощью косметики и румян она старалась скрыть свою немного подурневшую кожу, но постоянно выступавшие пятна все равно портили ее внешность, и выдавали положение, в котором она находилась.

Ребекка легко перенесла свою первую беременность и легко рожала, но на этот раз все шло по-другому. Возможно, на это повлияли произошедшие за последнее время неприятные события, о которых она до сих пор никак не могла забыть.

После того разговора они больше ни разу не возвращались к этой теме. Джейк вел себя так, словно ничего не произошло. Он даже стал нежнее и внимательнее к ней и к мальчику. Он взял на себя почти все домашние заботы, больше времени стал уделять ребенку, накупил кучу всяких детских книжек и вечерами читал их Томми. А ночью, ложась спать, гладил ее живот и говорил о их дочери, которая должна появиться на свет примерно к Рождеству. Она должна быть необыкновенно красивой и он назовет ее Амандой.

Ребекка с улыбкой слушала его мечтательные речи, а перед ее глазами стояла эта дикая сцена: он, как разбушевавшийся зверь, бежал за Джилли, хватал ее за руки… И на душе ее вдруг становилось горько и грустно.

Она уже не могла быть той веселой и беззаботной Бекки, всегда улыбающейся и доброжелательной. Жизнь сломала ее, доказав, что в мире много фальши и лжи. Она больше не могла, как это было прежде, искренно и нежно любить Джейка. Его связь с другой женщиной убила ее лучшие чувства и заставила почерстветь.

В первые дни после той безумной выходки Джейка она не могла появляться в обществе и, на месяц взяв с собой Томми, уехала к матери в небольшой городишко в семидесяти милях от Аделаиды — Кадди-Крик. Там у ее родителей был небольшой особняк.

Правда, теперь, после недавней смерти отца, в нем осталась одна мать. Единственная сестра Ребекки — Натали — вышла замуж. Вместе с мужем они снимали меблированную квартиру неподалеку от центра, здесь же, в Кадли-Крик. У них еще не было детей и Томми был единственным внуком миссис Николс.

Она обожала его и постоянно скучала, приглашая приехать в каждом письме. Мать Ребекки была еще довольно молодой и очень подвижной, живой женщиной. Недавно ей исполнилось пятьдесят три года. К тому же, она тщательно следила за собой, соблюдала диету, регулярно посещала косметолога и массажиста. Каждую осень она проводила на курорте. Она обожала Большой Барьерный Риф. Климат Восточной Австралии особенно благоприятно влиял на ее здоровье и самочувствие.

У миссис Николс были очень теплые доверительные отношения с дочерьми, особенно со старшей, Ребеккой. С детства она была ласковой и какой-то очень покладистой девочкой.

У Ребекки никогда не было секретов от матери, которая оставалась для нее лучшим советчиком и другом. Уехав из дому, она очень скучала по матери и часто писала ей письма, которые миссис Николе бережно хранила до сих пор.

В свой последний приезд Ребекка просила мать показать ей их. Читая собственные письма, она улыбалась, удивляясь их юношеской наивности. С тех пор прошло всего лишь десять лет, а как все изменилось, как многое за все это время она увидела и поняла. Точнее было бы сказать, что она увидела и поняла многое за последние месяцы.

Она перечитывала свои письма, где она писала о Джейке Сандерсе. В ее сознании он был просто сказочный принц. Даже его недостатки и странности она боготворила. Как же она была глупа!

Она нашла то памятное письмо, в котором сообщала матери, что выходит замуж, и просила родительского благословения на брак.

Миссис Николе и не думала перечить Ребекке, а только просила дочь прежде познакомить ее с будущим зятем. В душе ее беспокоила поспешность дочери.

Но, к счастью, жизнь Ребекки сложилась благополучно. Вместе с Джейком они часто навещали ее. А потом появился Томми… Словом, миссис Николе была довольна судьбой дочери и считала их замечательной парой.

Но в последний раз Ребекка приехала очень скучной. Как она ни пыталась, но от матери трудно было что-нибудь скрыть. Ей хотелось все рассказать, но… как ни собиралась, она не смогла этого сделать. В результате Ребекка сослалась на свою беременность и на недомогания, с ней связанные.

Она чудесно провела там месяц. Особенно был доволен Томми. Бабушка баловала его без меры. В Кадли-Крик был замечательный детский парк со всевозможными качелями и аттракционами. Они чуть ли не каждый день водили туда ребенка. Мороженое и шоколад бабушка покупала ему в таких количествах, какие он только желал. Все возражения Ребекки о порче зубов миссис Николе не хотела слушать и каждый день устраивала праздник обожаемому внуку.

Они часто навещали Натали. Она тоже не чаяла души в племяннике и без конца дарила подарки. Их багаж увеличился вдвое, когда они возвращались домой.

Ребекке ужасно не хотелось уезжать. Джейк звонил каждый день и говорил, что скучает и ждет с нетерпением.

Но воспоминания давили и угнетали. Там, в Кадли-Крик она была далека от них и отдыхала душой. Она чувствовала себя легко и непринужденно в обществе матери и сестры.

Возвращение в Аделаиду означало возвращение к действительности. Ребекка вновь почувствовала себя хуже. Вместе с неприятными мыслями ее часто мучали головокружения и тошнота. Ей не хотелось никуда выходить. Но Томми скучал, и она жалела его. В конце концов, ребенок ни в чем не был виноват.

Погода стояла чудесная и, в конце концов, Ребекка согласилась сводить его на теннисные корты. Джейк в этот день был занят на работе.

— Я заеду за вами часов в шесть, — сказал он.

— Мы надеемся.

Ребекка взяла Томми за руку. Джейк подал им сумку с теннисными принадлежностями.

— Слушайся маму, Томми.

Он поцеловал ребенка и подошел к жене. Она похлопала его по плечу, но уже не отвечала на его поцелуи.

— Идем, Томми, — позвала она малыша.

Джейк давал им указания вслед.

— Сынок, не убегай от мамы, слышишь? Веди себя хорошо.

Немного постояв, он проводил их взглядом и направился было к машине, но знакомый голос заставил его остановиться.

Он увидел миссис Паркинсон. Опираясь на свою неизменную трость, она спешила ему навстречу. Выражение ее лица было встревоженным и серьезным.

— Добрый день, Джейк!

— Здравствуйте, миссис Паркинсон! — радостно воскликнул он. — Рад видеть вас.

Но ей было не до любезностей, и она быстро перевела разговор на другую тему.

— Я терпеть не могу вмешиваться в чужие дела, — сказала она, взяв под руку и отводя в сторону. — Но мне нужно поговорить с вами о Джилли.

Сандерс замахал руками.

— О, нет, миссис Паркинсон!

Он только что стал приходить в себя от всего этого. С большим трудом удалось наладить отношения с женой. Все вроде бы образовалось, а тут опять…

— Я больше ничего не желаю слышать об этой женщине! — воскликнул он.

— И, тем не менее, я скажу вам!

Миссис Паркинсон была настроена решительно и отступать не собиралась.

— Сегодня я была в больнице. Ей совсем плохо, — сказала она.

Это было новостью для Джейка. Он ничего не знал ни о ее болезни, ни о больнице. Да, уже примерно неделю ее не было видно во дворе. Но Джейк не думал, что произошло нечто. Утром он видел Мейгана. Они поздоровались. Уилфред уезжал куда-то на машине, но ничего особенного Джейк не заметил.

— Может быть, вы навестите Джилли, немного успокоите ее, а?

В голосе миссис Паркинсон была настойчивость. Джейк также с удивлением почувствовал в ее тоне холодок. Вероятно, она несколько разочаровалась в Сандерсе. Он оказался таким же, как и все мужчины — сначала вскружил голову несчастной женщине, а потом струсил и спрятался в кусты.

— Послушайте, — сказал он, — я знаю Джилли немного больше, чем вы все. Наверное, я — единственный в мире, кто ничем не может помочь ей.

Миссис Паркинсон тяжело вздохнула.

— Вы не правы. Вы из этой истории выбрались, а Джилли — нет.

Где-то в глубине души миссис Паркинсон понимала Джейка. Как-никак, у него была семья, его жена ждала второго ребенка… Оставить их в этот момент было бы неслыханной жестокостью. Но и поступать так с Джилли не менее жестоко и подло.

Эта женщина была почему-то очень симпатична миссис Паркинсон. Возможно, как никто другой, она понимала ее чувства, потому что сама перенесла в прошлом похожую трагедию. Миссис Паркинсон знала, что такое любовь и какой безрассудной она бывает. Поэтому пожилая леди глубоко сочувствовала Джилли и не могла не защищать ее.

Но Джейк ничего не хотел слышать. Он не любил, когда посторонние люди вмешиваются в его жизнь. При всем уважении к миссис Паркинсон этот разговор был ему неприятен и раздражал его.

— Не настаивайте! — отрезал он. — Хватит с меня!

Джейк поспешил к машине. Миссис Паркинсон с неприязнью посмотрела ему вслед. Нет, он ни в чем не отличался от других мужчин. Она в нем глубоко ошиблась, хотя считала, что видит людей насквозь. Век живи, век учись — сказала она себе. Ни в чем и ни в ком нельзя быть уверенной абсолютно, а она всю жизнь доверяла людям.

И вместе с тем она не винила его. Жизнь слишком сложна, и порой не так просто во всем разобраться.

Миссис Паркинсон, припадая на больную ногу, медленно похромала к кортам.

Всю дорогу Джейка не оставляли тревожные мысли. Он чувствовал, что говорил с миссис Паркинсон очень сухо. Она не заслуживала этого. Да и по отношению к Джилли…

Он неправ. В конце концов, в случившемся — его вина. Как ни тяжело, но он должен признать это. Ему с самого начала нужно было вести себя иначе — взять себя в руки, быть мужчиной, наконец, а не слюнтяем. Он знал, что вся эта история не закончится добром. К тому же, ему была хорошо известна натура Джилли, и он должен был предвидеть все, что произошло.

Безусловно, его поведение теперь выглядело как предательство. Он не знал, что ему теперь нужно делать, как быть. Джейк был твердо уверен только в том, что ему нужно что-то предпринять.

Джейк сидел в своем офисе, склонившись над бумагами. В последнее время он много работал. Беременность ли Бекки была тому причиной или последние события, но домой возвращаться ему не хотелось.

Был уже поздний вечер, когда в дверь неожиданно постучали. Джейк поднял голову. Внутри он почувствовал какое-то нехорошее ощущение.

Это был Уилфред. После того злополучного банкета они так ни разу не разговаривали. Его прихода Джейк не ожидал и чувствовал себя очень неловко. Он даже не знал, как ему себя вести.

Уилфред подошел к рабочему столу Сандерса и остановился рядом с ним. Джейк заметил, что Мейган как-то внезапно осунулся и постарел. Переживания, очевидно, наложили свой отпечаток.

После короткого замешательства он произнес:

— Джилли в больнице.

— Я знаю, — сказал Джейк. — Мне об этом говорила миссис Паркинсон.

Они снова замолчали — обманутый муж и любовник его жены… Оба чувствовали неловкость и подавленность.

Этот тяжелый для обоих разговор Джейк решил начать сам. Когда-нибудь они должны были объясниться. В конце концов, Уилфред — мужчина, и должен его понять.

Джейк рассказывал все, ничего не скрывая и ничего не утаивая — всю сложную историю своей жизни и взаимоотношений с Джилли. Он говорил энергично, страстно жестикулируя, даже иногда повышая тон. Он начал с самого первого дня их знакомства, совершенно откровенно рассказывая про свои переживания и чувства. Ни с кем еще он не был так открыт. Он хотел, чтобы Уилфред понял его и простил, если это, конечно, возможно.

Во всех подробностях он описывал историю их связи с Джилли, сам удивляясь собственной памяти. Он пытался объяснить, почему у них все сложилось именно так, рассказывал о том, что переживал, когда встретил ее снова.

Уилфреду эта исповедь не доставляла ни малейшего удовольствия. Ему было крайне неприятно слышать, что любимая им женщина никогда не любила его. Оказывается, ее сердце всегда принадлежало другому. При первой же возможности она изменила ему без малейшего зазрения совести.

В этой истории он чувствовал себя абсолютно лишним, чужим и ненужным. И, хотя Джейк говорил только о своих чувствах к Джилли, Уилфреду было горько и неприятно. Она — его жена, и, когда о ней говорил другой мужчина…

Уилфред ревновал. Джилли была его единственной любовью. Никого и никогда он больше не любил. Во всех отношениях перед ней он был чист и безгрешен. Почему же судьба так наказала его?

— Теперь я все вам рассказал. Вы знаете столько же, сколько и я.

Джейк облегченно вздохнул. Тяжелый груз будто упал с его плеч.

— Поступайте, как считаете нужным, — добавил он после некоторой паузы.

— Джилли очень дорога мне. Поверьте, мне нелегко было придти сюда.

Мейган встал с кресла и подошел к окну.

— Я здесь не для того, чтобы слушать исповедь. Теперь все это уже не имеет значения.

Он замолчал.

— Каждый раз, когда я прихожу к ней в больницу, по ее лицу, по ее взгляду я понимаю, что ждет она не меня…

Глава 14

Разговор Джейка и Ребекки. Джилли в психиатрической лечебнице. Сандерс в гостях у Джилли. Ссора с Джейком.

Джейк медленно поднимался по белой больничной лестнице, заранее обдумывая предстоящую встречу. Он волновался. Он не знал, что скажет Джилли, как она его встретит.

Белые стены до блеска вымытого коридора наводили на Сандерса глубокую тоску. Джейк никогда в жизни не лежал в больнице, и она представлялась ему чем-то ужасным.

Он подошел к нужной палате, немного постоял у входа и, собравшись с духом, открыл дверь.

Джилли лежала, до подбородка укрывшись одеялом. Услышав, как скрипнула дверь, она открыла глаза.

— Здравствуй, Джилли.

Выражение ее лица абсолютно не изменилось. На лице ее не дрогнул ни один мускул. Она окинула его ничего не выражающим, равнодушным взглядом. После этого она снова закрыла глаза.

— Мне остаться или уйти? — спросил он.

Она лежала неподвижно, словно ничего не слышала. Джейк заметил, как сильно похудело и осунулось ее лицо. Высохшие губы казались бесцветными. Только сильно потемневшие глаза выделялись на этом мертвенно-бледном лице. От физического и нервного истощения оно приобрело болезненный зеленоватый цвет.

Который день Джилли отказывалась от пищи. Она принимала только таблетки и стакан воды.

Она не шевелилась.

Джейк подошел, коснулся ее волос. Она вновь открыла глаза, но взгляд ее был невидящим и стеклянным. Этот взгляд даже испугал Джейка. Она действительно была больна, и больна очень опасно.

Постояв несколько минут, Джейк вышел из палаты с тяжелым чувством вины на сердце.

В это же время Уилфред нервно прохаживался по улице под окнами палаты, где лежала Джилли. Мейган ждал Сандерса. Он знал, что сейчас они наедине.

По дороге домой Джейк заехал в магазин. Он купил молоко, теплые булочки с изюмом для Томми, помидоры и консервированный зеленый перец, который просила Ребекка. Ей все время хотелось чего-то острого, и каждый день Джейк покупал что-нибудь такое по ее заказу.

Мысли о Джилли все время мучили и не давали покоя. Раздвоенность в душе истязала.

Дома горел свет. Ребекка и Томми ждали его. Услышав во дворе скрип тормозов, малыш выбежал навстречу.

— Здравствуй, папа!

Томми бросился ему на шею.

— Привет, мой мальчик!

Джейк поднял его на руки.

— Как ты вел себя сегодня? — ласково спросил Джейк малыша. — Слушался маму?

— Да.

Джейк опустил ребенка на землю.

— В таком случае, у меня есть для тебя кое-что, — обрадовал его отец.

Томми уже рылся в большой папиной сумке.

Ребекка сидела в кресле, немного откинувшись назад. С каждым днем увеличивавшийся живот мешал ей, поэтому она предпочитала лежать.

Джейк вошел в дом и сказал:

— Спроси меня, почему я сегодня опоздал?

Он поцеловал жену и ласково погладил ее по все увеличивавшемуся животу.

— Почему ты опоздал?

В ее голосе не было прежней заинтересованности. Она казалась совсем безразличной.

— Ко мне на работу приезжал Уилфред Мейган, — ответил Джейк. — Он попросил меня, чтобы я навестил Джилли. У нее был тяжелый нервный стресс.

Ребекку отнюдь не обрадовало его сообщение. Оно было неприятно ей, как и все остальное, связанное с этой женщиной.

— И что теперь? — равнодушно спросила она. — Надеюсь, ей лучше?

Джейк пожал плечами.

— По-моему, нет. Сперва ее хотели лечить электрошоком, но муж запретил.

— И правильно, — сказала Ребекка.

В ее голосе чувствовалось раздражение.

— Шок помогает забыть неприятные вещи, но оставляет след. Твой визит явно пошел ей на пользу.

Она отложила в сторону вязание и встала с кресла. Ей был противен этот лицемерный разговор. Муж навестил больную любовницу и делился впечатлениями с женой. Великолепно! Просто замечательно! И еще он вел себя так, словно говорил о старом приятеле, как ни в чем ни бывало. Все-таки Джейку всегда не хватало душевной тонкости и такта.

— Я пробовал поговорить, но она молчит, и все, — продолжал он. — Я обещал Уилфреду зайти к ней еще раз, но едва ли из этого выйдет какой-нибудь толк.

— Я считаю, — с ядовитой иронией сказала Ребекка, — что тебе обязательно нужно сходить к ней еще раз, особенно, если Уилфред считает, что это может помочь ей.

Она ушла на кухню, чтобы скрыть свое раздражение и гнев. Ребекка разогревала бифштекс, а у самой градом текли слезы. От обиды, от ревности, от собственного бессилия…

Окна в кабинете доктора Каммингза были открыты настежь. Легкий ветерок гулял по комнате, шевеля листья цветов и бумаги на столе. Доктор сидел в своем круглом кресле, повернувшись спиной к Джилли и подперев рукой подбородок. Он смотрел в окно.

С улицы доносились голоса санитаров и шелест деревьев. Окна кабинета выходили в больничный сад. Аромат созревших каштанов наполнял комнату, напоминая об уходящем лете.

Джилли сидела в кресле напротив и видела лишь спину и затылок доктора Каммингза. Его своеобразная манера работы с пациентами удивляла его. Их беседа продолжалась уже более часа.

— Она страстно любила этого человека…

Джилли рассказывала историю миссис Паркинсон. Ей было интересно узнать мнение врача о поступке этой решительной женщины.

— И когда она узнала, что он уехал в Новую Каледонию, решила про себя — я буду его ждать. Именно в этот момент я и решила, что убью свою мать…

— Что-что?

Доктор резко повернулся к Джилли в своем кресле.

— А я думала, что вы меня не слушаете, — усмехнувшись, сказала она.

Джилли ошибалась. Разговаривать с пациентом, повернувшись к нему спиной, было специальной методикой доктора Каммингза. Беседа лицом к лицу смущала бы пациента. Как-никак, доктор имел дело с душевнобольными людьми. Любой неосторожный взгляд мог бы привести к растерянности.

Делая вид, что думает о чем-то постороннем, он был абсолютно сосредоточен и полон внимания. Убедившись в этом, Джилли продолжала свой рассказ.

— Она бросилась вниз с восьмого этажа, но упала на полотняный тент и только поэтому осталась в живых. С тех пор ее правая нога в протезе. Она хромает. Ну, что вы на это скажете?

Доктор покачал головой.

— Я думаю, этой даме здорово повезло.

Джилли вскинула подбородок.

— Вы называете это везением? — вызывающе спросила она.

— Конечно. Она осталась жить. Могла встретить другого человека и просто забыть о прошлом. Ведь вы согласитесь со мной, что жизнь полна неожиданных поворотов. Можно любить, и быть любимой, и не один раз.

Да, он был всего лишь медик, холодный и практичный. Для него главное — жить, а как — неважно. И, раз он так говорил о любви, значит, просто никогда не любил и понятия не имел, что это такое на самом деле. Он трактовал все чисто теоретически. Они с Джилли говорили на разных языках.

— Мне не удалось быть любимой, — произнесла она с грустью. — Во мне есть что-то такое, что отталкивает людей.

— Но вас любит муж, — возразил доктор.

— Муж меня любит, — уныло подтвердила она. — Он, как и вы, говорит мне: переверни страницу. А мне, к сожалению или к счастью, это не под силу.

Нет, он действительно абсолютно ничего не понимал и был бесконечно далек от ее чувств и переживаний. Холодный и сухой флегматик, Уилфред Мейган напоминал удачно сконструированную машину, у которой все заранее запрограммировано, вся жизнь разбита по полочкам и пунктикам. В ней все абсолютно просто: завтрак, работа, обед, прогулка, ужин и сон. Близость с женой — не проявление чувств, а обычное удовлетворение желаний, заложенных природой, которые тоже запрограммированы и которые должны в определенное время выполняться. А если вдруг жена умирает, об этом не стоит беспокоиться. Можно заменить другой. Ведь у нее такие же органы, как и у прежней. Какая разница…

— Никто не интересуется мной, — с раздражением произнесла Джилли.

Лицо ее вспыхнуло, впалые бледные щеки залились краской.

— И вы, доктор, занимаетесь мной потому, что вам за это платят. Оставим все эти разговоры!

Джилли резко встала с кресла. Внутри ее все переворачивалось. Теперь она была уверена в абсолютной бесполезности лечения.

Этот человек, хоть он и доктор, оказался беспомощным и недалеким. Возможно, она в чем-то ошибалась — ведь вылечил же он десятки людей. Но не ее…

И никакие порошки и таблетки, никакие уколы ей не помогут, потому что бессильны сделать ее счастливой, вернуть любовь. А без этого она никогда не придет в себя, никогда не станет жить нормальной жизнью. Она вновь почувствовала себя брошенной и одинокой.

— Вы думаете, что можете управлять мною? — резко выпалила она.

Джилли стояла уже у двери.

— Попробуйте заставить меня влюбиться, произвести на меня впечатление!

Она хотела говорить еще, высказать этому твердолобому доктору все, что она думает, но судорожный комок сдавил ей горло. Чтобы не разрыдаться здесь, она выскочила из кабинета.

Проклятье! Проклятье! Никто не понимал ее! Она была одна со своими переживаниями и чувствами.

Джилли бежала по свежевымытым коридорам больницы. Слезы градом сыпались из ее глаз. Теперь она ужасно сожалела, что согласилась на эту беседу. Разговор ни к чему не привел, а только еще больше разбередил душу.

Медсестры и санитарки только удивленно провожали ее взглядами и качали головами. Совсем безнадежна, а так молода и так хороша собой.

Наконец, Джилли открыла дверь своей палаты. На стуле у подоконника сидел Джейк. Он уже давно ждал ее.

В руках он держал большой букет ярко-красных гладиолусов. Увидев ее, Джейк хотел что-то сказать, дернувшись с места, но Джилли сделала знак, приложив ладони к губам.

— Молчи, ничего не говори!

Почему-то ее абсолютно не удивил его приход. Она легла на кровать, накинув на ноги розовый плед. Лицо и даже волосы на ее висках были мокрыми от слез.

Джейк положил цветы на тумбочку, подошел к ней, наклонился. Она осторожно отвела его руку. Он достал носовой платок, который на этот раз был накрахмаленным и свежим, и протянул ей. Она взяла, вытерла лицо, тихонько высморкалась.

— Если хочешь что-нибудь сделать, — она указала рукой на приемник, стоявший на подоконнике, — вставь батарейки. Они вон там, за твоей спиной.

Джейк обернулся, взял батарейки с полки, снял приемник. Вошла медсестра, молоденькая Мадлен.

— Миссис Мейган, вот ваше лекарство.

Она протянула Джилли белый пластмассовый поднос, на котором в таких же белых пластмассовых тарелочках лежали таблетки.

— Спасибо.

Джилли высыпала их в руку, взяла стакан с водой. Медсестра бесшумно удалилась.

Джейк смотрел на Джилли. В черном приталенном, с глубоким вырезом платье она казалась донельзя худой, даже дистрофичной. Ее шея еще больше удлинилась, ключицы выделялись так, что по ним можно даже было изучать строение грудной клетки.

Она повернулась, чтобы достать что-то из тумбочки, и Джейк ужаснулся, увидев ее спину. Лопатки торчали, будто крылья. И еще это черное платье. Оно ужасно не подходило ей, еще больше подчеркивая ее болезненный облик. К тому же, она никогда не носила таких платьев, считая, что они нагоняют тоску. С ней определенно что-то произошло. В этом Джейк уже не сомневался.

— Таблетки — первый сорт! — сказала Джилли неестественно радостным тоном и улыбнулась. — Просто чудо!

От худобы ее рот казался неимоверно большим. Некогда ослепительная улыбка вдруг превратилась в ужасный оскал, от которого Джейку стало не по себе.

— Вот от этой — спишь двое суток напролет, — сказала она все с той же неестественной улыбкой. В голосе ее была ирония. Она пыталась подражать доктору Каммингзу. — Очень рекомендую. А вот эта повышает аппетит.

Джилли показала два шарика в твердой оболочке. Затем она взяла с тарелки другую таблетку.

— А эта — для веселья. Проглотишь — и хохочешь в одиночестве. Тебе не нужны такие?

Джейк старался не обращать внимания на ее издевательские фразы и терпеливо вертел в руках приемник.

— Мне и так неплохо. Спасибо, — сказал он.

— Ты уверен?

Наступила короткая пауза. Джейку не хотелось с ней спорить. Он видел ее состояние и понимал, что задевать ее сейчас небезопасно.

Она взяла стакан и положила в рот одну таблетку, отпила глоток.

— Как поживает миссис Паркинсон?

Джейк вертел в руках приемник, не поднимая головы. Он боялся ее взгляда. В нем была видна какая-то сумасшедшинка.

— Как обычно, — вяло ответил он. — Без перемен.

Джилли продолжала глотать таблетки, запивая их водой. Оба молчали.

Джейк не знал, о чем говорить с бывшей любовницей. Совсем растерявшись, он не находил нужных слов. Он видел, что Джилли не в себе. Одним неосторожным словом, жестом, взглядом он боялся вывести ее из равновесия. Да и вообще — все разговоры уже были пусты и напрасны. Прошлого не вернуть, настоящее не поправить. Джейк тяжело вздохнул.

— Ты исполняешь свой долг, изнывая от скуки?

Джилли бросила на него такой взгляд, от которого у Джейка по коже мурашки забегали.

— Ну, что ты, Джилли! Вовсе нет!

Он встал и поставил на тумбочку рядом с ней приемник.

— Все готово. Можешь слушать новости, интересные передачи.

— Нет, я слушаю только песни, — вызывающе сказала она. — В них правда. Чем глупее — тем правдивее. В этом есть свой смысл.

Она привстала, взбила подушку, приставила ее к спинке кровати и села, опершись на подушку спиной.

— Знаешь эту песню? «Не покидай меня, я пустой дом без тебя»? Там такие строчки:

Ты бросил меня

И вот я умираю

Я буду твоей тенью, любовь моя

Он ушел

Я ничто без него

Я ничто без любви

Она тихо напевала, все время глядя на Джейка. Ей было интересно наблюдать за его реакцией.

Но Джейк сидел, потупив голову. Взгляд его был устремлен в пол. Ему действительно не следовало приходить. Его визиты раздражали ее еще больше. Джилли злится, и у нее есть повод для этого.

Но, к сожалению, исправить ничего нельзя. Надо воспринимать действительность такой, как она есть.

— Ну, что же, Джилли… — тихо сказал он.

Джейк поднялся со своего стула, подошел к ней и наклонился, чтобы поцеловать. Но она резко отвернула голову. Тогда он погладил ее волосы. Они были блестящими и мягкими и пахли по-прежнему. Джилли в последнее время предпочитала травяные шампуни. Наверное, это была единственная из привычек, которой она еще не изменила.

— Я приду еще, — тихо сказал он.

Джейк коснулся ее руки и, опустив голову, поспешил к двери. Она проводила его долгим пристальным взглядом.

— Не утруждай себя, Джейк, — бросила она ему в спину. — Больше не приходи. Можешь сказать всем, что твоя миссия выполнена. Сумасшедшая становится нормальной.

Последние слова она произнесла подчеркнуто презрительно и резко. Она ненавидела его и была права. Джейк сам ненавидел и презирал себя — за то, что пришел сюда, за то, что совершил непоправимую ошибку, которую нельзя простить никогда. В душе он ругал себя, называя самого себя твердолобым остолопом, ненасытным кобелем и негодяем.

Он не нашел слов, чтобы ответить Джилли и, едва заметно кивнув, вышел из палаты.

Глаза Джилли снова наполнились слезами. Уткнувшись в подушку, она лежала около двух часов, пока медсестра не принесла ужин. Мадлен была совершенно уверена в том, что унесет все назад нетронутым.

Запах бифштекса и жареного картофеля заставил Джилли подняться. Обычно то же самое вызывало у нее тошноту и головокружение, но сейчас она явно ощущала, как внутри у нее урчал пустой желудок, давно уже прилипший к спине.

Нет уж, хватит! Она будет есть! Все развлекаются, пьют, гуляют, веселятся. Даже Джейк. Выхоленный жирный мешок. Даже он живет припеваючи, делая вид, что никогда нигде ничего не происходило.

Она взяла вилку и стала есть салат. Проглотив несколько мелко нарезанных долек помидора, Джилли почувствовала острую боль в желудке. Ссохшиеся за несколько дней голодания стенки желудка отвыкли от приема пищи. Джилли скорчилась, зажмурив глаза.

— Что с вами, миссис Мейган? — озабоченно спросила медсестра.

— Больно. Желудок.

— Все это потому, что вы долго не ели. Ведь так нельзя, — наставительно сказала Мадлен.

Она села поближе к пациентке.

— Выпейте молока.

Джилли послушно взяла стакан с молоком и сделала несколько глотков. Молоко было свежее и приятное. Ей стало легче, и она выпила целый стакан.

— Вот и хорошо, — радостно сказала Мадлен. — А теперь попробуйте поесть.

Внезапно проснувшийся аппетит удивил саму Джилли. Она жадно ела бифштекс, закусывая его картофелем и салатом.

— Как вкусно!

Она и не подозревала, что пища может приносить такое удовольствие.

— Не торопитесь, миссис Мейган. Может быть, на сегодня даже достаточно, — осторожно прервала ее медсестра. — Желудок может не выдержать такого обилия пищи. Он должен привыкнуть.

— Он может лопнуть? — с насмешкой спросила Джилли.

— Нет, — Мадлен улыбнулась.

Эта взрослая женщина на кровати показалась ей наивным трогательным ребенком.

— Просто может произойти несварение.

— Ясно.

Джилли отставила поднос. Медсестра удалилась.

И вновь она осталась одна в четырех стенах. Начинало темнеть. Джилли включила настольную лампу.

Она не знала, чем заняться. Одиночество и тишина наводили ее на грустные мысли. Она хотела освободиться от них.

Джилли включила приемник, но не успела настроить его на нужную волну, как в дверь постучали. Вошла Лори.

Стояло пасмурное осеннее утро. Хотя на улице было еще тепло, пожелтевшие листья и серое небо наводили тоску о прошедшем лете.

Ребекка возилась на кухне. Сегодня вечером к ним должна была зайти Мими со своим мужем. Она приходилась Ребекке дальней родственницей по линии отца, и, раз уж судьба свела их жить в одном городе, они поддерживали теплые родственные отношения.

Мими было тридцать четыре года. Милая добродушная толстушка, она часто навещала Ребекку. А когда Ребекка с Джейком куда-нибудь уезжали, она с удовольствием забирала Томми к себе. У нее самой росло двое замечательных малышей. Один из них, Дэнни, был ровесником Тома, и они прекрасно ладили.

При всей своей кругленькой конституции Мими любила поесть, и к ее приезду Ребекка всегда готовила что-нибудь вкусненькое. На сей раз она решила приготовить гусиный паштет.

Мерно гудела электромясорубка, перетирая мясо. Ребекка нарезала лук. От запаха пищи она почувствовала легкую тошноту и выключила мясорубку.

На улице стоял какой-то шум. Постоянно хлопала дверь машины, раздавались незнакомые голоса.

Ребекка выглянула из окна. Из соседнего дома выносили мебель. Грузчики сновали взад-вперед, таская тяжелые громоздкие ящики и закидывая их в огромный специальный контейнер для перевозок.

Значит, Уилфред нашел новую квартиру. Они переезжают. В душе Ребекка ощутила облегчение и легкую грусть. Как бы там ни было, они неплохие люди, эти Мейганы. И если бы не… Но об этом ей не хотелось вспоминать. И все-таки ей было жаль, как будто она что-то теряла.

Но, в конце концов, все это к лучшему. Ведь жить бок о бок, зная, что твой муж и твоя соседка когда-то были любовниками… Нет, так лучше. Они перестанут видеться с Джейком и ему будет легче. Да и ей тоже. На расстоянии они смогут быстрее забыть друг друга.

А смогут ли?..

Из дома вынесли пианино. Томми тут же выбежал на улицу и стал стучать по его клавишам. Ребекка крикнула ему в окно:

— Томми!

Но мальчик продолжал барабанить. Ребекка обула туфли, набросила теплую кофточку и вышла на улицу.

— Том! Разве ты не слышишь? Беги домой! — снова крикнула она.

Немного постояв у пианино и окончательно убедившись, что мама не отстанет, мальчик закрыл крышку. Тяжело вздохнув, он медленно поплелся домой.

Ему было жаль уезжавших соседей. Тетя Джилли часто фотографировала его, и по дяде Уилфреду он будет скучать. Почему они уезжают? Неужели здесь так плохо?

Уилфред увидел Ребекку и поспешил ей навстречу.

— Добрый день, — он протянул руку.

— Здравствуйте, Уилфред. Уезжаете?

— Да.

Уилфред замялся. Они с Ребеккой находились в похожем положении и без слов понимали друг друга. Оба испытывали неловкость. Он — из-за жены, она — из-за мужа.

— Вы нашли квартиру? — спросила Ребекка, пытаясь рассеять возникшее у обоих замешательство.

Уилфред оживился.

— Да, в самом центре. Очень большая удобная квартира. Правда, немного шумновато. Но это ничего.

— А как Джилли? Ей лучше? — поинтересовалась Ребекка.

Уилфред кивнул.

— Да, намного лучше. Она уже поправляется. Как только улажу с переездом, сразу же заберу ее из больницы.

Грузчики из агентства перевозок уже заканчивали работу. Они выносили последнюю часть интерьера семьи Мейганов — громоздкий дубовый комод. В нем Джилли хранила свои вещи — разные бумаги и фотографии. Дверь контейнера захлопнулась.

— Мы уезжаем, мистер Мейган, — сказал один из грузчиков. — В доме больше ничего не осталось.

— Да-да, конечно, — поспешно ответил тот. — Спасибо.

Грузчики сели в машину. Уилфред повернулся к Ребекке.

— Ну что ж, пора ехать и мне.

Немного постояв, будто намереваясь что-то сказать, он, наконец, протянул ей руку.

— Ну что ж, прощайте, Ребекка. Думаю, что расстаемся друзьями.

— Конечно, Уилфред. Пусть у вас все будет хорошо.

Ребекка протянула ему руку.

— До свидания.

На несколько секунд он задержал ее ладонь.

— И вам я желаю счастья. Прощайте.

Он поспешил к машине. Ребекка долго смотрела ему вслед, пока автомобиль не скрылся из виду. На душе было горько, как будто в чем-то она чувствовала свою вину. Ребекка медленно пошла в дом — готовить паштет для гостей.

Глава 15

Возвращение Джилли из психиатрической лечебницы. Мейганы переезжают на новую квартиру. Джилли намерена начать новую жизнь.

Уилфред быстро шагал по больничным коридорам с большим чемоданом в руке. Наконец, все проблемы с переездом закончились. Все улажено и готово к приезду Джилли. Он открыл дверь палаты.

— Здравствуй, Джилли.

— Здравствуй.

— Сегодня у нас большой день, — радостно сказал он.

Она сидела на кровати, настраивая приемник. Уилфред подошел к ней и чмокнул в щеку. Она обвила руками его шею.

— Я очень рад тебя видеть, Джилли.

Он положил чемодан на кровать и открыл его.

— Сколько ты всего принес! — воскликнула Джилли. — Умница!

Увидев собственные вещи, она оживилась, глаза ее заблестели. За два месяца заточения она соскучилась даже по собственной одежде. Она бережно взяла в руки рубашку.

— Моя любимая рубашка!

— Посмотри поглубже, — сказал Уилфред. — Я привез еще и голубую.

Джилли покрутила блузку в руках, автоматически отметив, что на груди не хватало двух пуговиц. Их вырвал Джейк в порыве страсти во время их встречи в гостинице. Она нежно прижала рубашку к себе.

— Она мне очень нравится.

Затем Джилли стала перебирать вещи дальше — чулки, юбки, белье.

— Ты привез даже мой плащ! — радостно воскликнула она.

Они покупали его вместе перед самой больницей. Тогда она еще не знала, что попадет сюда.

Джилли встала с кровати и прошла в ванную комнату.

— Какую юбку мне одеть — прямую или плиссированную? — спросила она.

— Одень плиссированную.

Пока она переодевалась, Уилфред прохаживался по комнате взад-вперед. Он думал о том, как они будут жить на новом месте и сможет ли оно спасти от бед, смогут ли они вообще начать новую жизнь сначала. Он, конечно, готов все забыть, но Джилли… Вряд ли.

Но самое главное — она поправилась. Как она оживилась, когда увидела одежду. Это хороший признак. Джилли очень любит наряды. А ведь как долго она лежала со стеклянными глазами, безразличная ко всему и ко всем. Сколько он пережил тогда… Теперь он молил бога, чтобы этот кошмар больше никогда не повторился. Никогда. Пусть все останется в прошлом. А оно не вернется.

Джилли вышла из ванной. В голубой шелковой блузке и серой юбке, она снова стала той красивой жизнерадостной женщиной, которую он любил.

Она бросилась в его объятия.

— Увези меня, — шептала она, прижимаясь к его груди. — Увези.

Уилфред вел машину по оживленным улицам центральной части Аделаиды.

Они проехали мимо огромного фонтана на площади Виктории. Джилли сидела рядом и смотрела на спешащих куда-то пешеходов, несущиеся с бешеной скоростью автомобили, городскую суету.

Она отвыкла от такого скопления народа, от шумной сутолоки большого города.

Уилфред без умолку болтал о новом доме, как они будут там жить. Новое место всегда меняло образ жизни, но Джилли не слушала его.

Они проезжали по оживленным улицам, минуя вереницу аптек, кафе, маленьких магазинчиков и пивных. Здесь все было небольшим и уютным, как и та гостиница «Старый лев» в районе Хандорф, в которой они часто бывали с Джейком.

У Джилли при воспоминании об этом невольно защемило сердце.

В этом небольшом здании с прелестно скрипящей старой лестницей, ведущей на второй этаж, несколько месяцев назад она предавалась сладким минутам любви, воруя у судьбы крохотные кусочки счастья.

Тело вновь стала пробирать дрожь. Она еще раз съежилась, прижимая к груди сумочку, в которой лежали предписанные доктором Каммингзом лекарства.

Уилфред повернул налево. Это уже была более современная улица с густой тенью деревьев и зеленых газонов. Возле высокого дома из красного кирпича он остановил машину.

— Прошу.

Уилфред открыл дверцу и подал руку Джилли.

— Это наш новый дом. Но, разумеется, не весь, наша квартира на четвертом этаже.

Джилли взглянула наверх. Широкие окна, занавешенные белыми шторами, показались ей отталкивающими и чужими. Здесь все было по-другому, все было не так.

Это чисто городское жилье не шло ни в какое сравнение с милым серым особнячком в тихом пригороде. Но, так как все произошло по ее вине, не оставалось ничего другого, как тяжело вздохнуть и войти в подъезд.

Уилфред заметил, что жена не в большом восторге от его находки. Но не подал виду. Взяв ее под руку, он повел Джилли в дом.

Новая квартира выходила окнами на солнечную сторону. Две спальни, гостиная, библиотека и даже рабочий кабинет для Джилли. Он был небольшой, оклеенный нежно-голубыми обоями в мелкую крапинку.

В углу стоял стол, на котором возвышалось новое фотографическое оборудование, купленное Уилфредом специально к приезду Джилли. На стенах размещались аккуратные белые полочки, на которых лежали пачки фотобумаги.

— Ну как? Нравится? — спросил он.

Джилли поцеловала мужа.

— Ты просто гений, Уилфред. Спасибо тебе за все.

На глазах у нее выступили слезы.

— Ну что ты, что ты, Джилли…

Уилфред нежно обнял жену и прижал к себе.

— Не надо… Теперь все будет хорошо. Идем, я покажу тебе, как я обставил нашу спальню.

Комната, действительно, получилась великолепной. Она была побольше, чем в доме в пригороде. И белый гарнитур выглядел здесь особенно шикарно.

— Обои здесь я переклеил, тут были какие-то песочного цвета и не очень хорошего качества.

Джилли провела рукой по стене. Белые, с выпуклым рисунком и нежно-голубоватыми разводами обои были просто прелестными. Наверное, Уилфреду пришлось солидно потратиться на ремонт. Все это стоило приличную сумму.

— Твои вещи я сложил в шкаф, — сказал он. — Если хочешь, конечно, можешь все переложить.

Она кивнула.

— Да, да, конечно. Все замечательно, Уилфред. Тебе пришлось здорово потрудиться, чтобы сделать все так.

Уилфред подошел к Джилли, нежно коснулся ее щеки, провел рукой по волосам.

— Ты мне очень дорога, — ласково сказал он. — И я хочу, чтобы мы были счастливы.

Они обнялись и долго стояли так. Но каждый размышлял о своем.

В глубине души Уилфред не верил своим словам. Надежды на счастье, после того, что произошло, выглядели смешно и наивно. Но, тем не менее, они должны жить, а жизнь без надежды просто не имела смысла.

Зато Джилли ни на минуту не сомневалась, что лучшее в жизни, если оно и было, то уже давно прошло. Оставалось только смириться с грустной действительностью и продолжать свое жалкое однообразное существование с каждодневными завтраками, обедами, прогулками в парк и чтением головокружительных любовных романов перед сном, как это делали порядочные дамы из общества…

Она будет снимать, издавать альбомы, потом давать бесконечные автографы восхищенным поклонникам и нудные интервью настырным журналистам. Она станет настоящей светской дамой. Ей будут рукоплескать, восторгаясь ее талантом и красотой. А потом, оставаясь наедине с собой, она будет горько плакать по утраченной любви и несбыточным грезам.

Глава 16

Джейк в растерянности. Шум в доме Мейганов. Джилли решает закончить все раз и навсегда.

Томми возился со своей новой игрушкой. Тетя Мими, в день своего последнего визита, подарила ему заводной луноход, который таинственно гудел, когда его включали.

По телевизору показывали бейсбольный матч. Джейк, даже не переодевшись, развалился в кресле. Он очень устал.

Работа в последние дни сильно утомляла его.

Из кухни доносился аппетитный острый аромат. Ребекка готовила соус тартар, в состав которого входил красный перец.

Джейк с нетерпением ожидал ужина. За день он очень проголодался, даже не обедал. А от этого заразительного запаха в желудке начинало урчать.

— Ребекка, я не могу больше ждать! — крикнул он.

— Пять минут.

Джейк встал, прошелся по комнате, поглядел в окно. На улице было темно. Тусклый фонарь едва освещал соседний дом. Он стоял одиноко и угрюмо, света не было ни в одном окне.

Интересно, неужели Уилфред все время проводит в больнице? Может быть, что-то случилось? Джейк больше не ходил туда. Он понимал, что его визиты не нравятся Ребекке, а врать ему не хотелось. Тем более, что он уже ничем не мог помочь Джилли, а только лишний раз тревожил ее.

И все-таки… Восемь часов. Почему же нет Уилфреда?

— Они уехали, — Ребекка коснулась его плеча.

Она заметила, как муж застыл у окна, и невольно прочитала его мысли. От ее прикосновения Джейк вздрогнул.

— Кто уехал?

Он сделал вид, что думал совсем о другом.

Ребекка улыбнулась.

— Но ты же смотрел на дом Мейганов. Не надо притворяться, дорогой, тебе это не идет. Идем ужинать.

Ребекка взяла за руку малыша. Немного постояв, Джейк пошел за ними.

В тарелках уже дымился бульон. Джейк ел молча, ему было несколько неловко перед Ребеккой, но еще больше заинтриговали ее слова. Неужели они уехали? А, может быть, он что-то не так понял? Но спросить не решался. Ребекка может заподозрить что-нибудь в его излишней заинтересованности.

Но она как будто читала его мысли.

— Ты меня неверно понял, Джейк, — сказала Ребекка. — Наши соседи уехали. Уилфред нашел новую квартиру, кажется, где-то в центре, и перевез вещи.

Джейк едва не подавился супом. Он ведь ничего не знал об этом.

— И когда? — спросил он, пытаясь сделать равнодушное лицо.

— Позавчера. Я забыла тебе сказать. У нас была Мими, а потом ты много работал.

Значит, их не было здесь уже несколько дней. Вот как? Сезон теннисных кортов уже закончен, следовательно, Джилли он больше не увидит. Разве только когда-нибудь встретятся случайно в центре Аделаиды… Вместо долгожданного облегчения тоска охватила его душу. Как будто в один миг он потерял что-то необыкновенно дорогое… Да, теперь он действительно потерял ее, ничего не будет о ней знать…

От этих мыслей он совсем поник. Джейк сидел, неподвижно застыв, держа ложку в тарелке.

— Суп недосолен? — участливо спросила жена.

Ребекка догадывалась, чем была вызвана его задумчивость.

Но Джейк не шелохнулся и продолжал сидеть со стеклянным, ничего не видящим взглядом.

— Тебе не понравился суп? — еще громче спросила Ребекка.

— А? Нет, нет… Суп просто замечательный, — Джейк очнулся. — Но немного островат… Вероятно, ты переборщила с приправами. Но ты ведь любишь острое…

Томми лениво водил ложкой по тарелке, ему нравилось подражать отцу.

— А ты, Том, почему не ешь?

— Суп слишком острый, — мальчик скорчил кислую гримасу.

Ребекка, переглянувшись с Джейком, рассмеялась. Для Томми она почти не добавляла приправ. Его солидарность с отцом казалась забавной.

Ночью Джейк проснулся от странного назойливого скрипа за окном. Накрыв голову одеялом, он пытался уснуть снова. Но неприятный, действующий на нервы звук продолжался и раздражал все больше. Джейк встал, подошел к окну, осторожно отдернул штору.

Ночная улица была пуста и только завывающий ветер срывал увядшие листья с деревьев. Но странные звуки не прекращались.

Осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить Ребекку, которая крепко спала, закутавшись с головой в одеяло, Джейк подошел к другому окну.

Дверь в бывшем доме Мейганов была открыта и от ветра она то открывалась, то закрывалась, громко скрипя.

Все это показалось Джейку очень странным. Ведь дом был закрыт, ключ должен был находиться в бюро по найму домов. На минуту он растерялся, не зная как поступить, но назойливый звук не стихал и все больше разжигал любопытство.

На кресле он нащупал свой свитер и брюки и, взяв все в охапку, бесшумно вышел из спальни.

Держась за перила, плохо ориентируясь в темноте, он спустился вниз. На кухне наспех оделся. Дверь продолжала скрипеть. Здесь, внизу, эти звуки были еще отчетливее.

Он опять заглянул в окно, возле соседнего дома показалась тень. В груди у Джейка бешено заколотилось сердце. Он никогда не был трусом, но все происходящее выглядело слишком загадочно и наводило тревогу.

А дверь продолжала стучать.

Может быть, воры? Но что они могли делать в пустом доме? Или преступники совершают какое-нибудь злодейство, воспользовавшись отсутствием хозяев?

Их район всегда считался тихим и безопасным. Они жили здесь уже пять лет и ни разу на их памяти не произошло ни одного случая даже мелкого хулиганства.

А дверь скрипела все громче и омерзительнее. Все отчетливее слышались незнакомые шаги. Было слишком темно. Джейк, как ни пытался, не мог толком ничего разобрать. Но это … стук каблуков. Он прислушался. Точно. Он уже не сомневался: это была женщина.

Смутная догадка кольнула его сердце. Он замер. Постояв несколько секунд в замешательстве, стал бешено шарить в буфете.

Да где же он? Черт бы его побрал! Джейк нервничал. Наконец, среди чашек, стаканов и блюдцев, которые в тот момент казались абсолютно ненужными и лишними, нащупал фонарик.

Джейк прислушался. Дверь продолжала скрипеть, а шаги то отдалялись, то приближались опять.

Сердце замирало, когда он открывал входную дверь… Но ступив на крыльцо, он почувствовал холод, и только тогда вспомнил, что забыл обуться…

Стояла поздняя осень и ночью начинало слегка подмораживать. Разозлившись и ругая себя за собственную неосторожность, Джейк вернулся. В темноте он долго не мог найти свои туфли, как будто какая-то тайная сила мешала ему и удерживала его.

Но он должен войти. Отвратительный, неприятный скрип казался условным знаком, зовущим его. В углу Джейк нащупал свои туфли.

Тяжело вздохнув, он открыл дверь и вышел на улицу. После теплого дома он чувствовал холод. Освещая фонариком дорогу впереди, тревожно оглядываясь по сторонам, вздрагивая от каждого скрипа, он направлялся к пустому дому.

Руки дрожали, ноги подкашивались. С замиранием сердца он вошел в дом. Стояла подозрительная тишина. Джейк освещал фонариком стены. Вдруг сзади кто-то шелохнулся. Он резко обернулся, держа фонарик перед собой.

Джилли… Она стояла, съежившись. Спиной к стене. Джейк подошел к ней.

— Я хочу поговорить с тобой, — произнесла она.

Он не дал ей договорить и зажал рот.

Сколько времени он таил и сдерживал свои чувства? Пытался забыть, вычеркнуть эту часть своей жизни. Но душа… Разве можно ее обмануть? И чтобы не внушал рассудительный разум, она твердила свое…

— Ты…

Джейк не верил своим глазам. Происходящее казалось ему сладостным сном. Он протянул к ней руки. Ее прекрасные волосы по-прежнему пахли травой. Снова он вдыхал запах ее тела и ощущал ее горячее дыхание. Это была она. Она, его возлюбленная… Он обожал ее, он страстно желал ее больше всего на свете…

Кровь прилила к его лицу, сердце то бешено колотилось, то замирало в порыве безумной страсти. Он покрывал поцелуями ее волосы, шею, ее лицо, крепко сжимая в объятиях… Он хотел ощущать ее всю, быть как можно теснее и ближе, испытывая головокружительное возбуждение от ее горячего тела.

Они уже не замечали ни осеннего холода, ни скрипа дверей, ни сырых холодных стен уже несколько дней неотапливаемого дома…

Она целовала его грудь, а рука скользнула по его возбужденному телу, заставляя еще сильнее вздрагивать и трепетать. Джилли стонала от его прикосновений и поцелуев, снова испытывая блаженные минуты короткого головокружительного счастья.

Но теперь уж нет, она не допустит разлуки с любимым. Ее счастье продлится вечно. Дрожь пробежала по ее телу. Прерывисто дыша, она снимала с себя одежду, которая была такой ненужной и лишней, только сковывала их чувства. Только обнаженные они могли ощущать себя сами собой без всякой фальши и напускных оболочек.

Он целовал ее обнаженное тело, опускаясь все ниже. Она вскрикивала в порыве безумного блаженства, а ноги подкашивались. Джилли медленно опускалась на пол.

В минуты близости он бешено стонал, а она, глотая воздух, судорожно вскрикивала. По ее щекам катились слезы.

— Любимый, милый, самый желанный и единственный на свете… Моя любовь сильнее меня и я ничего не могу с собой поделать. Мы должны принадлежать друг другу. Никто не заменит тебя, так же, как и меня никакая жена не сможет заменить… Волей судьбы, которая соединила нас, мы должны быть вместе. Прости, прости меня, если сможешь!..

Ее рука медленно тянулась к сумочке, лежащей рядом на полу. Слезы сжимали ей горло. Она задыхалась, судорожно вдыхая воздух.

В полузабытьи он шептал ей слова любви, моля о прощении за причиненные страдания и боль, в эти минуты он обожал ее как никогда.

Рука Джилли уже ощупала содержимое сумочки. Нервно шевеля губами, она шептала слова молитвы. Она понимала, что ей не будет прощения, гнев и жестокая кара божья ожидали ее, и вечное проклятие окружающих. Сознавая это, она фанатично молилась, умоляя Всемогущего понять и простить…

А Джейк, опьяненный страстью, целовал ее дрожащее тело.

Молясь и обливаясь слезами, она сжимала в руках пистолет.

Джилли медленно поднесла оружие к его груди.

Сердце замерло, нервная судорога сдавила ее дыхание и дрожащие пальцы нажали на курок…

Оглушенный, так ничего и не успевший сообразить, Джейк успел только вскрикнуть и упал ей на грудь.

На секунду Джилли как бы очнулась. Страх содеянного и запах крови, стекавшей ей на грудь, едва не лишили ее рассудка. Но в одно мгновение она собралась с силами, в последний раз глубоко вздохнула. Выдавив «прости…» она приставила пистолет к своей груди.

Сердце бешено колотилось, стучали зубы. Плотно зажмурив глаза, она нажала на курок пистолета…

Два выстрела, быстро последовавшие один за другим, не могли не нарушить привычную тишину пригорода и не помешать мирному сну его жителей. Сразу же поднялся ужасный переполох. Из окон доносились вопли до смерти напуганных женщин.

Вскоре прибыли полиция и машина скорой помощи. Застывшая от изумления и страха толпа стояла на улице.

Полиция вошла в дом с двумя свидетелями. На полу лежали полуобнаженные тела мужчины и женщины. Мужчина лежал на ее груди. Кровь застыла вокруг отверстия от револьверной пули у него между ребер на левой стороне груди.

На груди женщины было такое же отверстие. Оружие осталось у нее в руках. Она лежала на спине, ноги у нее были широко раскинуты, платье разорвано и поднято вверх.

Голова была повернута в сторону окна, выходящего в сад. Оба еще дышали.

Тревожные сигналы сирены «скорой помощи» прервали работу полицейских. Машина подъехала к дому, где произошла трагедия.

Полуобнаженные тела положили на носилки, накрыв белыми простынями.

Стояло хмурое осеннее утро. Легкая изморозь и туман покрывали оголившиеся ветки деревьев.

Санитары быстро вынесли носилки из дома и погрузили в машину. Для них это было привычное дело, которым они занимались изо дня в день.

Тревожный шепот и истеричные вздохи слабонервных дам пронеслись в толпе.

Машина тронулась и вскоре скрылась из виду. Только громкий гул ее сирен еще долго оставался слышен.

Полиция, сделав необходимые записи и снимки, тоже покинула дом. Потихоньку стала расходиться и толпа, по дороге обсуждая невероятный кошмар, произошедший по соседству.

— Джилли пыталась поставить точку в их печальной истории в тот миг, когда Джейк уже безраздельно принадлежал ей.

Миссис Паркинсон заканчивала свой грустный рассказ, украдкой вытирая платочком уголки глаз.

За окном накрапывал дождь. Ветер срывал с деревьев последние листья и долго кружил их в воздухе.

— Конечно, им повезло, — продолжала она. — Джилли была так возбуждена, что не смогла совершить то, на что решилась в порыве безумной страсти. Пули прошли в считанных миллиметрах от их сердец. Они будут жить. Я понимаю, о чем думала Джилли. Она думала: «Ни с тобой, ни без тебя…»

Миссис Паркинсон тяжело вздохнула и потянулась к чашке кофе.

— Но это — мое мнение, — закончила она. — И не более того…

Часть третья

Глава 1

Джилли в больнице. Встреча с Риком. Ричард Палмер Данн. Преступление как род деятельности. Джилли перед выбором.

Мельбурн — столица штата Виктория в Австралии. Это всем известно. Всем известно также и то, что Мельбурн — столица двух олимпиад.

По австралийским меркам Мельбурн — это Нью-Йорк, Нью-Йорк зеленого континента. Здесь живут два миллиона жителей. Здесь есть все. И огромные фабрики, и заводы, богатейшие магазины, театры, концертные площадки, гигантских размеров порт.

Джилли уже бывала здесь, когда-то давно. В той, казавшейся теперь уже далекой, прежней жизни.

Совершенно неожиданно для себя она попала сюда снова…

Это случилось после той истории с Джейком Сандерсом. Правда, Джилли попала в Мельбурн не по своей воле.

В городской больнице Аделаиды, столице штата Южная Австралия, куда Джилли поступила с пулевым ранением в грудь, решили, что такую тяжелую больную лучше отправить на лечение в какой-нибудь крупный медицинский центр. Например, в Мельбурн.

Так Джилли оказалась в клинике для тяжелобольных, на южной окраине Мельбурна. Точнее в отделении интенсивной терапии.

К счастью, пуля не задела сердечный мешок, повредив легкое и слегка задев диафрагму.

Пуля прошла навылет. Это спасло Джилли. Тем не менее, за ней требовался тщательный уход, чему и посвящали свои усилия сотрудники отделения реанимации.

Впервые придя в себя после ранения, Джилли увидела вокруг ослепительно белые стены, белый потолок и огромные окна, завешенные белыми занавесками.

Рядом со столиком с медикаментами суетилась немолодая уже медсестра.

— Где я? — едва слышно прошептала Джилли.

Медсестра повернулась и подошла к ее кровати.

— Успокойтесь, — ласково сказала она. — Вам сейчас не нужно разговаривать. Вы потеряли много крови.

Джилли повернула голову и осмотрелась. Спустя секунду она снова шевельнула пересохшими губами.

— Это больница?

Сестра положила руку ей на лоб и, спустя несколько секунд ответила:

— Да, вы в больнице.

Джилли закрыла глаза и снова погрузилась в беспамятство.

В следующий раз Джилли пришла в себя спустя двенадцать часов.

В палате никого не было. Джилли чувствовала тупую ноющую боль в груди. Она шевельнула рукой и едва не вскрикнула от боли. Наверное, ей не следовало делать этого. Грудь ее была плотно забинтована и каждое движение причиняло боль.

На этот раз период бодрствования у Джилли продлился несколько часов. Она мучительно пыталась вспомнить, что произошло, а затем, когда память вернулась к ней окончательно, залилась беззвучными, тихими слезами.

Она все вспомнила. Она пыталась убить Джейка и себя. Боже мой, как это было глупо. Джилли хотела отнять жизнь не только у себя, но и у любимого человека!

Она почувствовала глубокое раскаяние — это так не по-христиански… Религиозные догмы, на которые она раньше не обращала ни малейшего внимания, сейчас оказались единственным, что позволило ей вернуться к жизни. Вернуться в прямом и переносном смысле.

Но что же с Джейком? Неужели он мертв? Джилли не могла простить себе этого.

Ее вновь и вновь охватывали приступы беззвучных рыданий, тело содрогалось от плача, но в палате никто не появлялся. Лишь мерцали экраны осциллографических приборов, датчики от которых были закреплены на запястьях и висках Джилли.

Промучавшись так в одиночестве несколько часов, она снова забылась.

Джилли очнулась ранним утром, когда в окно било яркое солнце и в саду вокруг клиники щебетали птицы.

— Доброе утро!

Джилли услышала голос медсестры, которая склонилась над ней.

Джилли попыталась улыбнуться.

— Доброе утро, — прошептала она.

На этот раз голос ее звучал уже увереннее и тверже.

Медсестра тоже улыбнулась.

— О, я вижу, вам уже лучше, — сказала она.

Джилли снова шевельнула рукой. На этот раз боль была не такой резкой, как прежде.

— Поднимите меня, — прошептала Джилли.

Медсестра нагнулась и осторожно переложила подушку под головой Джилли, так, чтобы та могла лучше видеть окружающую обстановку.

Немолодую уже медсестру звали Холли Плам. Она давно работала в этой клинике, занимаясь тяжелыми больными. Несмотря на возраст — а ей было уже далеко за сорок — она не потеряла какой-то детской душевной открытости и прямодушия. За годы работы в клинике ей пришлось повидать немалое. И людей, у которых было обожжено до восьмидесяти процентов кожи. И жертв автокатастроф, которые больше напоминали мешок с переломанными костями. И неудачливых самоубийц.

Джилли Мейган относилась к числу последних.

Холли Плам заботливо посмотрела на больную.

— Вы быстро идете на поправку, — не без удовольствия сказала она. — Но для того, чтобы процесс выздоровления шел скорее, вам нужно питаться.

Она взяла с небольшого столика в углу палаты стакан с темно-красной жидкостью и протянула его Джилли.

— Выпейте. Это настойка на пустынных травах и фруктах.

Джилли смерила стакан взглядом, но не выказала ни малейшего энтузиазма.

— Пейте, пейте, — настойчиво сказала сестра. — Не бойтесь, это очень вкусно.

Джилли приоткрыла рот. Медсестра приложила стакан к губам пациентки. И та послушно сделала несколько глотков, осушив стакан до дна.

— Ну, вот и молодчина, — одобрительно сказала сестра. — Если вы и дальше будете слушать меня, ваши дела пойдут совсем хорошо.

Джилли облизала губы и тихо спросила.

— Что с Джейком?

Холли Плам удивленно улыбнулась.

— Вы имеете в виду?..

— Да, — Джилли слабо кивнула головой. Ни с того, ни с сего из глаз ее брызнули слезы. Медсестра озабоченно покачала головой, а затем поспешила успокоить больную.

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, прошу вас. Не нужно этих слез. С вашим Джейком все в порядке, насколько мне известно. С ним получилась та же история, что и с вами. К счастью, пуля лишь сломала ему ребро. Вам невероятно повезло.

Джилли заплакала еще сильнее, но на сей раз это были уже другие слезы.

Если минуту назад она плакала от отчаяния и боли, то сейчас — от невыразимого счастья. Ее Джейк жив! Это просто невероятно. Господь Бог смилостивился над ней и не возложил этот грех на ее душу.

Это невозможно было осознать сразу, и Джилли плакала все сильнее и сильнее. До тех пор, пока слезы, наконец, не кончились.

Спустя несколько минут она затихла и стала молча вытирать слезы правой рукой.

Рука еще слабо подчинялась Джилли и поэтому влага размазалась по щекам.

— Ну, ну, — успокаивала ее сестра. — Все хорошо, все хорошо. Я же вам уже все сказала, он жив, вам не о чем беспокоиться. Сейчас я вытру вам лицо.

Она аккуратно вытерла лицо пациентки бумажными салфетками.

Джилли лежала, закрыв глаза. Когда процедура была закончена, она тихо спросила:

— Он далеко?

Медсестра несколько секунд молчала.

— К сожалению, я не могу ответить вам, где он. Она еще немного помолчала и добавила:

— Таково было желание его жены. Но с ним все хорошо. Вам лучше не думать об этом. Вы должны постараться как можно скорее забыть об этой странице вашей жизни.

Джилли снова всхлипнула, почти беззвучно.

Конечно, конечно, она постарается все это забыть, вычеркнуть, сделать вид, что этого никогда не было.

Но в глубине души Джилли знала — это будет невероятно трудно. Сколько раз она уже пыталась сделать это, но ничего никогда не получалось. Джейк всегда незримо присутствовал рядом.

Джилли было бы гораздо легче, если бы кто-нибудь помог ей в этом, но…

— А где мой муж? — спросила она.

На мгновение ей показалось, что лицо медсестры помрачнело.

Холли Плам сделала вид, что не расслышала вопроса.

— Где Уилфред? — повторила Джилли.

Медсестра, которая в этот момент возилась с медикаментами у небольшого столика, наконец, повернулась к ней.

— Послушайте, Джилли, — нерешительно сказала она. — Наверное, то, что я вам скажу, будет тяжело, но вы должны знать и это.

Холли внимательно наблюдала за реакцией пациентки.

— Ваш муж уехал. Здесь, в Мельбурне, мы видели его всего лишь один раз. В тот день, когда вас привезли сюда.

Джилли прервала ее.

— Это было давно?

Медсестра кивнула головой.

— Да. Прошло больше месяца…

— И что, с тех пор его больше здесь не было?

— Нет, — мрачно ответила Холли. — Я думаю, он больше никогда не появится.

— Вам ничего не известно о нем? — спросила Джилли.

— Если быть совершенно откровенной, то ничего. Я спрашивала о нем у главного врача, мистера Донована.

Она снова замолчала.

— И что же, что? — нетерпеливо спросила Джилли.

После некоторой паузы медсестра продолжила:

— Очевидно, он покинул Австралию. Мистер Донован сказал, что Уилфред Мейган уволился с работы. Но куда он уехал никто не знает. Вы должны смириться с этим.

Как ни странно, но это известие не произвело на Джилли ни малейшего впечатления. Во всяком случае дурного.

Вопреки ожиданиям Холли Плам, пациентка не разрыдалась. Она вовсе не проронила ни слезинки.

Несколько минут Джилли лежала молча, глядя в белый потолок неподвижным взглядом.

— Вас это не удивляет? — наконец нерешительно спросила Холли.

— Может быть, так оно и лучше, — прошептала Джилли.

Она немного помолчала, как бы обдумывая то, что собирается сказать.

— Я думаю, что мне было бы гораздо тяжелее, если бы Уилфред сейчас сидел здесь. А раз его нет…

Медсестра облегченно вздохнула.

— Что ж, вам виднее…

Она остановила свой пристальный взгляд на Джилли и через некоторое время сказала:

— Вы молодец, Джилли. После того, что довелось пережить вам, многие наши пациенты бились в истерике, пытались сорвать с себя повязки, снова покончить счеты с жизнью…

Джилли нашла в себе силы улыбнуться.

— Нет, я больше не буду делать этого.

— Обещаете? — спросила медсестра.

— Обещаю, — доверительным тоном произнесла Джилли.

Спустя неделю Джилли уже могла сидеть на кровати. Доктора и медсестры радовались, глядя на нее — еще ни один пациент с такими тяжелыми душевными и физическими ранами так быстро не приходил в себя.

Очевидно, в душе ее произошел какой-то перелом. В ней возродилась тяга к жизни. Хотя рана ее все еще была тяжела, Джилли быстро шла на поправку.

Периоды забытья уже закончились. Она помногу и крепко спала, хорошо ела, а в минуты бодрствования охотно слушала рассказы Холли Плам о случаях из ее медицинской практики.

Не так давно в этой палате лежал больной, которому во время отдыха на большом Барьерном Рифе акула откусила ногу. Это был довольно молодой мужчина, первой фразой которого после периода длительного беспамятства было: «Мою ногу нашли?». Когда ему сообщили, что, к сожалению, акулу настигнуть не удалось, он выругался, а затем твердо сказал: «Когда я выйду отсюда, я найду ее».

Эти рассказы о мужественных людях, которых довелось видеть Холли, вселяли в Джилли надежду. Ведь она, слава Богу, осталась жива, и руки-ноги у нее целы. Значит, еще не все потеряно. Можно считать, что жизнь стоит перед ней — как и двадцать лет назад. Нужно лишь забыть о всех неприятностях и позаботиться о своем здоровье.

Спустя месяц Джилли начала ходить. Рана на груди уже затянулась и боли постепенно проходили.

Поначалу она ходила медленно, опираясь на толстую трость, которую ей принесла Холли. Почувствовав себя уверенней, Джилли перестала пользоваться тростью.

Силы возвращались довольно быстро. Этому помогал особый настрой Джилли на выздоровление, а также усилия врачей и сестер.

В Мельбурн пришла весна. В саду, окружавшем клинику, расцвели фруктовые деревья, постоянно пели птицы.

Джилли чувствовала себя все лучше и лучше. Пробуждение природы шло рядом с пробуждением к жизни Джилли Мейган.

Она старалась не думать о прошлом, и, надо сказать, ей это удавалось. Сознание того, что Джейк жив, укрепляло ее уверенность в том, что в ее жизни тоже все будет хорошо.

Джилли была уверена в том, что в один прекрасный день, она снова встретит человека, который полюбит ее и которому она отдаст свое сердце.

Однажды, прогуливаясь по саду, она увидела, как с террасы клиники, опираясь на толстую трость и немного прихрамывая, спустился высокий темноволосый мужчина лет сорока и направился к ней. Джилли окинула его заинтересованным взглядом.

Высокий, худощавый. Немного бледен и небрит, но, очевидно, это после какой-то тяжелой болезни.

Джилли автоматически отметила про себя, что он в ее вкусе.

Мужчина подошел поближе и поздоровался.

— Добрый день.

Джилли широко улыбнулась.

— Надеюсь, что для вас он тоже добрый, — ответила она.

Мужчина провел рукой по волосам, откинув голову назад, и заразительно засмеялся.

«А он ничего», — мысленно сказала себе Джилли: «И улыбка у него приятная».

Обнажив белые ровные зубы, мужчина продолжал смеяться.

— Что вас так насмешило? — удивленно спросила Джилли.

— Для меня сегодня действительно добрый день, — ответил он. — Я впервые за довольно долгое время увидел солнце.

Этот несколько туманный ответ не озадачил Джилли.

— Наверное, вы долго болели? — спросила она.

— Да, — не вдаваясь в подробности, ответил мужчина.

Он перестал смеяться и задумчиво повертел в руках трость. Затем, словно спохватившись о чем-то, он хлопнул себя рукой по лбу и сказал:

— Ох, простите. Я забыл представиться. Меня зовут Рик.

— Джилли… — начала она, намереваясь сказать фамилию, но затем осеклась, вспомнив о муже.

— Просто Джилли, — добавила она. — Вы здесь давно?

Рик неопределенно пожал плечами.

— Да, наверное.

— Что значит — наверное? — удивилась Джилли. — Вы и сами не знаете?

Рик растерянно пожал плечами.

— Я не помню. Наверное, недели две, или три. Но теперь уже все хорошо, скоро я уже выпишусь отсюда.

Наступила небольшая пауза. Рик смотрел по сторонам, Джилли присела на стоящую рядом скамейку.

Наконец она нарушила молчание.

— Вы из Мельбурна?

Рик снова заразительно засмеялся.

— В каком-то смысле, да, — ответил он.

— То есть?..

— То есть… Родился я в Нью-Йорке. Потом жил в Лондоне, Амстердаме, Париже… Теперь вот сюда занесло…

— Да… — улыбнулась Джилли. — Вам повезло, вы повидали мир.

Рик промолчал. Ему не хотелось в первые минуты знакомства с очаровательной женщиной признаваться во всем.

А признаваться было в чем…

Ричард Палмер Данн был мошенником. Точнее, мошенником он начинал, а затем превратился в незаурядного преступника.

Как известно преступники бывают разными. Одних толкает на это нужда и безысходность… Других — страсть к авантюрам… Третьи просто не могут без этого…

Во-первых, он страстно любил бриллианты. Любовь к этим невероятным камням стала для него чем-то вроде наркотика.

Впервые он познакомился с ними двадцать лет назад. Тогда он жил в Нью-Йорке. Рядом с домом, в котором он снимал квартиру, находился небольшой ювелирный магазинчик.

Рик в те времена промышлял шулерством. Собственно говоря, все началось с простой карточной игры. Но со временем Рик понял, что, как и во всякой игре, выигрыши и проигрыши здесь чередуются и обогатиться, честно играя в карты, невозможно. Поскольку еще с детства руки его работали столь же быстро, как и голова, он мгновенно приноровился к передергиванию и подтасовкам. За несколько месяцев он достиг в шулерстве довольно приличных высот.

Когда у него появились первые мало-мальски большие деньги, он тут же отправился в магазин Перельмана и купил своей девушке кольцо с бриллиантом.

Как оказалось, девушка стоила значительно дешевле… В конце концов, она сдала его конкурентам. И Рику пришлось, забыв обо всем, бежать через океан.

В Лондоне он начал с того же. И снова ему сопутствовала удача. В консервативной Англии люди были не менее азартны, чем в Нью-Йорке, этом современном Вавилоне.

Рик начал набивать карманы с головокружительной быстротой. Кроме британцев, в Лондоне хватало желающих расстаться со своими деньгами со всего света. Здесь можно было встретить богатых техасских скотоводов и тихих пенсионеров из Израиля, арабских нефтяных шейхов и французских жуликов, скучающих жен королей зубной пасты и стиральных порошков, австралийских горнодобытчиков и южно-африканских фермеров.

Многим из них Рик помог облегчить кошельки. К сожалению, как известно, все хорошее когда-то кончается… Лондонский этап жизни Ричарда Данна подошел к концу, когда во всех злачных местах его уже раскусили.

Это случилось примерно через полгода, но к тому времени Рик уже успел обзавестись несколькими драгоценными камешками, а также полезными знакомствами в кругах, приближенных к бриллиантам.

Здесь, в Лондоне, он познакомился с Алексом Бройером. Алекс Бройер был одним из двух братьев, точнее старшим, в компании «Бройер и Бройер», состоявшей из двух человек.

Братья Бройер занимались алмазами. Они были отпрысками одной из наиболее уважаемых в ювелирном мире фамилий. Огранкой бриллиантов занимались еще их прадедушки, дедушки и родители. Эта славная семья имела непосредственное отношение ко всем наиболее крупным бриллиантам света. Точнее, к их разделке и огранке. Все самые ценные и редкие бриллианты проходили через их руки.

Знаменитая Корона Британской Империи, буквально нашпигованная бриллиантами из колониальных владений «Владычицы морей» была обязана своим рождением именно семейству Бройеров.

Алекс Бройер уже в то время, когда с ним познакомился Ричард Данн, был стариком примерно Мафусаилова возраста. Тем не менее, он не потерял интереса к жизни и, особенно, к азартным играм. Часто бывая в Лондоне, он просиживал целые вечера в карточных клубах, просаживая иногда все свои гонорары.

Рик был одним из немногих людей, кто не стал обдирать старика до нитки. Бройер оценил это и быстро подружился с молодым американцем.

Полгода спустя, когда Рик был вынужден покинуть Лондон, он перебрался в Амстердам, один из мировых центров по обработке драгоценных камней и торговле изделиями из них.

Здесь, на тихой неприметной улочке, возле широкого канала, располагалась контора братьев Бройеров.

Хотя в Голландии тоже можно было промышлять шулерством, Рик решил отказаться от этого, ставшего для него бесперспективным, занятия, и посвятить свое свободное время, которого у него оказалось очень много, изучению бриллиантов и работе с ними. В этом ему помогал Алекс Бройер.

Он научил его различать камни по цвету и яркости, распиливать и гранить бриллианты. Рик оказался способным учеником. Спустя несколько месяцев он расправлялся с драгоценными камнями так же лихо, как посвятивший этому десятилетия Алекс.

Старик был уверен в том, что свои навыки и таланты Рик сумеет достойно приложить.

Так оно и оказалось. Поскольку заработанные шулерством деньги быстро закончились, а трудиться на благо процветания отдельных личностей Рику не хотелось, он обратил внимание на торговцев бриллиантами. Грабить их, на его взгляд, было делом более перспективным, чем работать на них. Главное — раздобыть бриллианты, а уж разобраться, что с ними делать, Рик сможет.

Ограбление оказалось делом довольно простым. Но тут же пришло и первое разочарование: Рика арестовали.

На первый раз он отделался легким испугом. Этот опыт многому научил его. Оказалось, что полиция в Старом свете ничуть не медлительнее и неповоротливее, чем в Америке. Это обстоятельство сильно расстроило Данна. В поисках места, более удобного для работы и отдыха, он обратил свой взор на Австралию.

Еще в бытность свою карточным шулером в Нью-Йорке, он познакомился с Клиффом Варенхорстом.

Клифф родился и жил в Мельбурне. Там же занимался мелкими махинациями вроде продажи неопытным клиентам кусочков стекла под видом бриллиантов или торговлей партиями малайзийских «роллексов». Клифф был веселым жизнерадостным парнем, который вполне годился бы в соратники Рику.

Когда нидерландские власти решили выпроводить Рика Данна из своей страны, он позвонил Клиффу Варенхорсту, известив его о своем скором прибытии.

Рик поселился в квартире Клиффа. Поскольку торговать латунными часами, выдавая их за золотые, было не по душе Рику, он предложил приятелю заняться более выгодным и увлекательным делом — кражей бриллиантов.

Первое же дело принесло успех. Под покровом темноты Рик пробрался в небольшой магазинчик драгоценностей в деловой части города. Добычей стали полтора десятка неограненых алмазов.

Спустя полтора месяца, Рик превратил их в высококачественные бриллианты и успешно продал одному дельцу из Южной Африки, с которым познакомился в Амстердаме.

За этим успешным преступлением последовали еще несколько. Рик без особых затруднений преодолевал разнообразные охранные системы и сверхсекретные замки. Природная склонность к манипуляциям помогла ему и в этом.

Бриллианты у ювелиров Мельбурна улетучивались с космической скоростью.

Разумеется, все это не могло остаться незамеченным для австралийской полиции. На «бриллиантовые» дела обратил внимание полицейский инспектор со странной фамилией Грабитель.

Инспектор Грабитель был высоким толстяком с явной склонностью к мучному и сладкому. Его подчиненные не помнили и минуты, чтобы инспектор Грабитель оказался без кулька сладостей в руке.

За день прибывания на работе он заглатывал такое огромное количество печенья, кукурузных хлопьев, карамелей, пончиков и сдобы, что многие недоумевали — из каких же средств он еще умудряется платить за квартиру, покупать себе одежду и обувь.

Что же касается профессиональных качеств, то лучше инспектора Грабителя по делам, касающимся мошенничества, аферизма и, как это ни смешно звучит, ограблений, равных ему не было.

Один раз познакомившись с почерком преступника, он затем безошибочно угадывал его. Хорошие аналитические способности и богатый жизненный опыт позволяли ему просчитывать вперед несколько ходов. И прежде, чем преступник успевал замыслить что-нибудь каверзное, инспектор Грабитель был тут как тут.

Крахом своей успешной деятельности Рик был обязан именно инспектору Грабителю. Его взяли с поличным при попытке ограбления известного магазина богатой ювелирной фирмы «Рейтерман и Кройц» в самом центре Мельбурна.

Так Ричард Палмер Данн попал в тюрьму.

Клифф, который всегда был на стреме, на этот раз успел улетучиться до того, как его застукали на посту.

Рик получил десять лет тюрьмы.

Инспектор Грабитель потирал руки. Точнее, посасывал леденцы. Преступников он считал существами ниже себя. И каждый раз, одерживая над ними победу, укреплялся в высоком мнении о себе.

Его помощники Матришиани и Честон это мнение укрепляли, особенно соревнуясь в хвалебном красноречии после каждого успешного окончания дела.

Рик находился в тюрьме уже четыре года, когда во время случайного столкновения в тюремном дворе получил удар ножом в живот. Вины его в этом не было практически никакой. Да об этом знали все, в том числе и тюремное начальство. Рик пытался разнять двух сцепившихся в клубок заключенных из враждующих кланов.

Именно после этого случая Данн оказался в клинике — в той же клинике, где лежала Джилли Мейган.

Их знакомство продлилось недолго. Рик быстро выздоровел и отправился назад. Как оказалось, сидеть ему оставалось недолго. За примерное поведение начальство решило выпустить его на свободу.

Джилли снова осталась одна. Но это больше не пугало ее. Дела шли все лучше и лучше и, спустя несколько недель, наступил день, которого так ждала и которого так боялась Джилли — день ее выписки.

Боялась, потому что теперь перед ней стала мучительная проблема выбора — что с ней будет дальше: путь в Эдем закрыт навсегда, о Джейке она и думать не хотела, а будущее рисовалось в полном тумане.

Врачи, которые поставили ее на ноги, ничем не могли помочь в ее дальнейшей жизни. Здесь Джилли приходилось решать все самой.

Вспомнив одного из своих старых знакомых, который жил в Мельбурне, она набралась смелости, позвонив в справочную, чтобы узнать его телефон.

Майкл Лейн держал небольшой книжный магазинчик антиквариата, на одной из улиц ближе к деловому центру города. Джилли повезло. Услышав ее голос, Майкл обрадованно воскликнул:

— Джилли, ты ли это? Не могу поверить!

Из дальнейшего, довольно сбивчивого разговора, перемежаемого восклицаниями радости и смеха, Джилли наконец поняла, что Майкл буквально на днях уезжает в Америку, намереваясь поработать там несколько лет в качестве юриста.

Он специализировался на земельном праве. Книжный магазин, доставшийся ему по наследству от родителей, он, тем не менее, продавать не хотел. Но, к сожалению, работать там было некому. То есть он, конечно, мог найти человека с улицы. Но Майкл предпочитал иметь дело с человеком хотя бы минимально ему знакомым.

Джилли оказалась именно тем человеком, который был ему необходим. Узнав о том, что ей негде остановиться в Мельбурне, он тут же предложил квартиру над книжным магазином, на втором этаже дома, а заодно и работу в этом же магазине.

Майкл предложил очень выгодные условия. Джилли даже не ожидала, что возможно такое везение. Не раздумывая, она согласилась на предложение Майкла.

Спустя два дня она уже располагала свои нехитрые пожитки в довольно просторной и уютной квартире над книжным магазином, на Бодикер-стрит.

Майкл оставил ей ключи, показал дом, провел по окрестным магазинам, познакомил с их владельцами и в тот же вечер улетел в Нью-Йорк.

Джилли начинала новую жизнь.

Глава 2

Галерея «Алли Смит» в Лондоне. Бриллиант Картера продан. Магазин Филиппа Голдена. Инспектор Грабитель посещает ювелирный магазин.

Лондонская фирма «Алли Смит» относится к тому числу небольших и не столь широко разрекламированных компаний, которые, тем не менее, ворочают миллиардами.

Фирма «Алли Смит» торговала бриллиантами. Компания с такой многовековой репутацией, как эта, может не бояться за свое положение, вследствие каких бы то ни было конъюнктурных всплесков или лихорадок на мировых рынках. Она торговала штучным товаром, таким товаром, который во все времена, высоко ценился и имел устойчивый рынок сбыта.

Через руки фирмы «Алли Смит» проходили все самые крупные и заметные камни, которые были когда-либо обнаружены в Южной Африке, Замбии, Анголе или Австралии.

Клиентами фирмы были японские финансисты, арабские нефтяные шейхи, американские владельцы недвижимости, эксцентричные рок-звезды, греческие судовладельцы и иная состоятельная публика.

В один из прохладных осенних дней галерея «Алли Смит» была заполнена двумя десятками людей в дорогих костюмах и туфлях ручной работы.

На сегодня в галерее были назначены торги по продаже знаменитого бриллианта Картера. Тот, кто хоть когда-нибудь имел дело с драгоценностями, знает, что бриллиант Картера не имеет себе равных в мире.

Чернокожий шахтер, который обнаружил его на глубине четырех тысяч метров в одной из южноафриканских алмазных копей, понятия не имел о том, что он нашел.

Для него это был прозрачный кусок похожей на стекло породы размером с куриное яйцо.

Директор галереи мистер Хьюбанд, высокий худощавый человек с внешностью типичного англичанина, медленно расхаживал перед небольшим столиком, на котором в красивом футляре лежал бриллиант Картера.

Вокруг сгрудились потенциальные покупатели, точнее, те, кто подал заявку и вступительный взнос на участие в торгах.

— Бриллиант Картера, — торжественно возвестил директор. — Это девятьсот пятнадцать каратов.

Аккуратно раздвинув столпившихся у стола покупателей, к бриллианту приблизился высокий пожилой человек в мешковатом, но фантастически дорогом костюме и столь же дорогом галстуке. На голове его светилась обширная лысина, но глаза были по-молодому живыми и энергичными. Мизинец его правой руки украшал безумно дорогой перстень с сапфиром.

Человек достал из нагрудного кармана пиджака маленькую, но очень сильную лупу и, нагнувшись над камнем, стал пристально рассматривать его.

Хьюбанд тем временем продолжал:

— Повторяю, это девятьсот пятнадцать каратов. Он был найден в 1944 году в Южной Африке. До сего дня этот камень хранился в наших запасниках.

К нагнувшемуся над бриллиантом Картера господину с лупой в руке присоединились еще несколько, среди которых был высокий представительный араб в белом бурнусе, маленький японец с весьма подвижными глазками и высокий господин с лысой, как колено, головой.

— Совет директоров нашей компании, — продолжал мистер Хьюбанд, — полагает, что предложение этого камня на суд общественности может стать значительным стимулом в развитии экономики.

Он подождал еще несколько секунд, пока собравшиеся вокруг столика рассмотрят бриллиант.

— Теперь вы рассмотрели камень, — сказал он. — Итак, если вы воздерживаетесь от участия в торгах, вы можете получить обратно те сто тысяч фунтов стерлингов, которые вы внесли в качестве первого взноса. Если же вы начнете участие в торгах, то, естественно, деньги вам уже не будут возвращены.

Он сделал паузу, чтобы подождать реакции присутствующих. Никто из собравшихся здесь не выказал явного желания забрать свои деньги назад.

Победоносно улыбнувшись, Хьюбанд сказал:

— Прекрасно, господа. Прежде чем мы приступим к торгам, я позволю себе напомнить вам одну фразу из Экклезиаста. «Праздник для смеха, вино для веселья, но деньги, только деньги решают все эти вопросы».

Окружающие сдержанно засмеялись.

Опустив глаза, мистер Хьюбанд едва заметно улыбнулся уголками губ и поднял руку.

— А теперь, господа, прошу вас занять свои места. Сейчас мы начинаем торги по продаже бриллианта Картера.

Перебрасываясь между собой отдельными фразами, участники торгов прошли к своим местам.

У столика, на котором был выставлен бриллиант Картера, остался лишь высокий пожилой господин, который подошел к нему первым. Он по-прежнему рассматривал камень со всех сторон, поднеся к самому глазу миниатюрную лупу.

Директор галереи подождал, пока участники торгов рассядутся по приготовленным для них креслам, и обернулся к столику, над которым склонился чрезвычайно любопытный господин.

Хьюбанд обратился к нему:

— Мистер Голден…

Услышав свою фамилию, тот нехотя оторвался от созерцания великолепного творения природы и приподнял голову.

— Мистер Голден, — снова повторил директор галереи.

Наконец, тот обернулся.

— Прошу вас, мы начинаем.

Голден взглянул на него выпученными от немого восторга глазами и, словно не расслышав Хьюбанда, мотнул головой.

Тот вежливо улыбнулся и указал рукой на место для торгов.

Филипп Голден, владелец одного из крупнейших в Мельбурне магазинов по торговле ювелирными изделиями, неохотно выпрямился, сложил лупу и направился к единственному свободному креслу.

Директор галереи занял место за небольшой трибуной, на которой лежали несколько листков бумаги, освещаемые светом маленькой настольной лампы, которая была прикреплена сбоку. Он провел пальцем по строчкам и громко произнес:

— Итак, мы начинаем. Напоминаю вам, что минимальная ставка — десять миллионов фунтов стерлингов.

Голден еще не успел занять свое место, как сидевший неподалеку от него японец поднял руку с растопыренной пятерней.

Хьюбанд понимающе кивнул и возвестил:

— Пятнадцать миллионов фунтов.

На несколько секунд в небольшом зале галереи воцарилось молчание. Затем высокий араб в белом бурнусе едва заметно кивнул головой.

Хьюбанд мгновенно заметил его движение и тут же торжественно произнес:

— Двадцать миллионов фунтов. Благодарю вас.

В зале стояла полная тишина. Японец снова кивнул; стараясь сдерживать улыбку, директор галереи произнес:

— Господа, у нас уже имеется ставка в двадцать пять миллионов фунтов. Двадцать пять миллионов фунтов, — повторил он.

Лысый господин в дорогом костюме приподнял руку.

Хьюбанд уже не скрывал радости. Едва сдерживаясь, он торжественно произнес:

— Тридцать миллионов фунтов.

После этого в торгах наступило небольшое затишье. Несколько человек в заднем ряду о чем-то шептались, остальные бросали друг на друга взгляды, в которых можно было прочитать весь спектр человеческих чувств.

Наконец, через несколько казавшихся вечностью мгновений, японец едва заметно поднял руку с выставленным в сторону указательным пальцем.

Хьюбанд поклонился и удовлетворенно сказал:

— Тридцать один миллион фунтов. Благодарю вас, мистер Макимото.

Японец обвел собравшихся торжествующим взглядом, но оказалось, что торжествовать еще было рано.

Мистер Голден резко вскинул руку, добавив еще один миллион к установленной цене.

Хьюбанд, не скрывая радости, произнес:

— Тридцать два миллиона.

Японец опустил голову и надолго задумался. Остальные не выказывали явного интереса швыряться деньгами и дальше.

Хьюбанд подождал с минуту, затем снова обратился к аудитории:

— Господа, сможет ли кто-нибудь дать тридцать три миллиона фунтов за бриллиант Картера?

Ответом ему было полное молчание зала. Подождав еще полминуты, Хьюбанд возвестил:

— Итак, бриллиант Картера продан за тридцать два миллиона фунтов стерлингов, покупатель — мистер Филипп Голден. Мы поздравляем его.

Голден не услышал шумных возгласов одобрения и аплодисментов. Участники торгов молча поднялись со своих мест и стали расходиться.

Служитель галереи подошел к столику, на котором был установлен бриллиант, и захлопнул крышку футляра, в котором он лежал.

Голден направился к столу и дрожащими руками взял переданный ему футляр.

Бриллиант Картера был продан.

Ювелирный магазин Филиппа Голдена располагался на углу одной из самых оживленных улиц Мельбурна — Ричмонд-сквер и тихой Бодикер-стрит.

За огромными стеклянными витринами магазина были выставлены образцы лучших товаров, которые продавались здесь. Многочисленные прохожие, которые то и дело останавливались, чтобы бросить хотя бы мимолетный взгляд на шикарные бриллиантовые ожерелья, изумительной красоты кольца с редкими и необычной формы камнями, тонкие, словно кружева, цепочки и массивные браслеты…

Сейчас одна из наиболее представительных витрин магазина была закрыта большим щитом с надписью витиеватыми буквами: «Скоро здесь будет выставлен знаменитый бриллиант Картера».

Сам владелец магазина, нервно поправляя узел галстука, разговаривал о чем-то по телефону. Сказав последнюю фразу: «Благодарю вас», он положил трубку.

Трудно сказать, что привело обычно спокойного и уравновешенного Филиппа Голдена в такое возбужденное состояние. Еще несколько секунд он стоял, опасливо озираясь по сторонам, затем вытащил из кармана тонкий носовой платок и дрожащей рукой вытер вспотевший лоб. Он бросил озабоченный взгляд на витрины магазина.

Здесь все соответствовало представлениям о торговой точке высшего разряда. Широкие стеклянные двери на фотоэлементах, большие витрины, которые просто ломились от обилия драгоценностей, множество зелени, цветов, дорогие картины на стенах.

Рядом с картинами висело несколько именных металлических досок, на которых были выгравированы благодарности Филиппу Голдену от городской администрации, местного университета и зоопарка за финансовую помощь этим организациям.

В магазине было не слишком многолюдно. Несколько покупателей, большинство среди которых составляли женщины в дорогих меховых шубах, склонились над витринами.

Голден остановился около высокого зеркала, висевшего на колонне посреди торгового зала, и стал поправлять рубашку и галстук.

В этот момент сзади к нему подошла широко улыбающаяся молодая женщина с короткой стрижкой, крашеная блондинка. На ней был одет строгий темный деловой костюм и белая блузка. На костюме выделялась фирменная эмблема «безопасность». Женщина почему-то держала в руке молоток.

— Мистер Голден, — радостно сообщила она, — система безопасности готова к работе. Я хотела бы, чтобы вы лично осмотрели ее.

Голден поправил детали одежды и провел рукой по слегка взмокшим вискам.

— Мне только что звонили из полиции. Они едут сюда, миссис Грин.

Миссис Грин заведовала службой безопасности магазина Филиппа Голдена. Она находилась в этой должности всего лишь неделю.

Обычно Голден не тратил много времени на системы безопасности, поскольку целиком и полностью полагался на систему охранной сигнализации. Все его драгоценности были, разумеется, застрахованы в приличных страховых компаниях, а потому особой тревоги за судьбу своих сказочных сокровищ Голден не испытывал.

Однако теперь, после покупки знаменитого бриллианта Картера, он был вынужден раскошелиться на установку новой системы охранной сигнализации и, соответственно, наем новых работников.

Естественно, ему хотелось, чтобы истраченные на это деньги не пропали даром. Однако известие о том, что его магазином заинтересовалась полиция, привело Голдена в нервное возбуждение.

Ему сообщили, что в магазин направляется грабитель.

— К нам только что выехала полиция, — сообщил он миссис Грин.

Та рассмеялась.

— Я думаю, нам еще рано бояться грабителей.

— Да? Вы так думаете? — с сомнением спросил Голден.

— Идемте со мной, — пригласила его миссис Грин.

Они направились в глубь торгового зала, туда, где за двумя колоннами стоял высокий стеклянный шкаф со стальными ребрами. Под ним на прозрачном стеклянном столике был установлен футляр с бриллиантом.

Миссис Грин проводила владельца магазина к шкафу и, кокетливо взмахнув рукой, в которой она держала молоток, произнесла:

— Вуаля!

Неподалеку от дверей магазина Голдена был выход из подземки. Спустя несколько минут после нервного разговора Голдена по телефону, по ступенькам выхода из подземки стал медленно подниматься высокий грузный человек в темном пальто и тяжелых ботинках. Едва заметная ухмылка на лице выдавала в нем представителя правоохранительных органов. Он шел по ступенькам, забрасывая в рот один за другим маленькие сахарные пончики, покрытые лимонной пудрой.

Выйдя из подземки, он остановился на улице и посмотрел на скрытое тучами солнце.

— Что-то рановато в этом году наступила осень, — пробормотал он и отправил в рот очередную порцию пончиков.

Крошки сыпались на пальто, но инспектор Грабитель не замечал этого. Он меланхолически жевал сладкое, отрешенно посматривая на прохожих. Швырнув в рот еще пару пончиков, он осмотрелся по сторонам и, увидев рядом с собой витрину ювелирного магазина, не спеша направился к нему.

Продолжая жевать, он медленно подошел к витрине, в которой стояло объявление о предстоящей демонстрации знаменитого бриллианта Картера, и прочитав его, ухмыльнулся.

Увидев в зеркальном отражении витрины налипшие на полы пальто крошки от сладостей, он, наконец, стряхнул их с себя. Постояв немного у витрины, он так же неспешно направился к большой стеклянной двери.

Потянув на себя дверь, он убедился в том, что она закрыта. За дверью невозмутимо стоял охранник, невысокий мужчина лет тридцати с весьма простым выражением лица. Еще раз дернув дверь, инспектор брезгливо окликнул охранника:

— Ну, давай, давай! Отпирай же!

Тот недоуменно воззрился на посетителя, но дверь открыл.

— Что ты стоишь тут, как баран? — недовольно сказал инспектор Грабитель. — Ты что — не видишь, кто перед тобой?

Охранник, фамилия которого была Литтлфилд, смущенно опустил глаза и пробормотал:

— Извините, сэр.

Инспектор походкой победителя вошел в магазин и остановился перед витриной с ожерельями. Он бросил рассеянный взгляд на ювелирные изделия, продолжая жевать свои сладости.

Еще один охранник в строгом черном костюме и с передатчиком внутренней связи в руках тут же подскочил к инспектору и воскликнул:

— Эй, эй, послушайте… Здесь нельзя находиться с едой.

Услышав позади себя голос, инспектор обернулся. Смерив взглядом охранника, словно пигмея, он бросил в рот остатки сладостей, затем смял пакет и спокойно сунул его за пазуху охраннику. Похлопав оторопевшего охранника по плечу, инспектор направился дальше, туда, где в глубине торгового зала, возле высокого стеклянного шкафа, стояли Филипп Голден и миссис Грин.

— Наша компания утверждает, что разбить это стекло невозможно, — удовлетворенно улыбаясь, произнесла миссис Грин. — Вот, попробуйте.

Она протянула недоуменному Голдену молоток. Тот взял инструмент дрожащей рукой.

— Давайте, ударьте, — сказала миссис Грин.

Голден нерешительно посмотрел на стеклянный шкаф и облизнул губы. Миссис Грин ободрительно кивнула.

Голден ударил по стеклу так, словно перед ним был аквариум, в котором плавали золотые рыбки, и он боялся его разбить. Шкаф издал едва заметное дребезжание.

Миссис Грин усмехнулась.

— Да не беспокойтесь. Бейте как можно сильнее, — сказала миссис Грин, с удовлетворением осматривая стены шкафа. — Это стекло не разобьется.

Голден нерешительно вертел в руках молоток.

— Я поверю вам на слово.

— Никто, никогда не сможет украсть бриллиант, — с гордостью закончила она.

— Ха-ха-ха… — за ее спиной раздался громкий смех.

Голден и миссис Грин обернулись.

— Это вы так думаете, — сказал инспектор Грабитель, подходя к шкафу.

Миссис Грин изобразила на лице глубокое возмущение.

— Простите..?

Инспектор снова рассмеялся и сказал:

— Это вы так думаете…

Голден беспомощно посмотрел по сторонам в поисках охраны.

— Извините… — едва слышно пролепетал он. — Это — частный магазин.

Неожиданный посетитель сунул руку в карман пальто и достал оттуда черный кожаный бумажник с удостоверением и полицейским значком.

— Если тут замешан этот дурацкий бриллиант, — с издевательской улыбкой сказал он, — то это — мое дело.

Он сунул удостоверение под нос Голдену, который недоуменно прочитал: «Инспектор Меррит… Грабитель»? Он испуганно посмотрел на полицейского.

— Это, что — действительно, ваше имя?

Тот засмеялся.

— Да. Очень смешно, правда?

Он спрятал удостоверение в карман пальто и стал осматривать шкаф.

Смущенно опустив глаза, Голден спросил:

— Так вы действительно думаете, что этот бриллиант можно отсюда украсть?

Инспектор Грабитель поджал губы и сухо сказал:

— Украсть можно все, что угодно.

Миссис Грин возмущенно воскликнула:

— Только не отсюда!

Инспектор смерил ее презрительным взглядом, затем ткнул пальцем в ее сторону, обращаясь к Голдену:

— Послушайте, где вы нашли эту бабу?

Миссис Грин вспыхнула. Щеки ее густо покраснели, в глазах блеснули искры.

— Послушайте, как вы смеете?

— Да перестаньте! — инспектор брезгливо отмахнулся.

Голден попытался замять вспыхнувшую ссору.

— Простите меня, господа, простите… Э-э…

Оба умолкли и повернулись к Голдену.

Дрожащим голосом тот сказал:

— Я не боюсь, что бриллиант будет украден, миссис Грин.

Миссис Грин недоуменно спросила:

— Но ведь бриллиант стоит пятьдесят миллионов долларов?..

— Да, действительно. Этот камень стоит пятьдесят миллионов долларов. Но меня волнует только то, чтобы продать его как можно дороже. А сохранность — это дело ваше и инспектора Грабителя.

Он покинул представителей полиции и службы охраны, оставив их наедине со шкафом.

Инспектор рассеянно поглядывал по сторонам в то время как миссис Грин сверлила его уничтожающим взглядом с ног до головы. Молотком, который вернул ей владелец магазина, она похлопывала по руке так, словно собиралась размозжить им голову полицейскому.

С издевательской ухмылкой он произнес:

— По-моему, это похоже на простой аквариум. Вам так не кажется?

Миссис Грин возмущенно фыркнула.

Глава 3

Неожиданный визит. Данн выбирает свободу. Грабитель не в восторге.

Расположенная в пригороде Мельбурна тюрьма Сен-Квентин была не самым сладким местом на земле. Правда, за те годы, что Рик Данн провел здесь, он уже успел пообвыкнуться и к тюремной обстановке, и к грубым окрикам охранников, и к прочим прелестям жизни за решеткой.

Среди немногих вещей, к которым он до сих пор не мог привыкнуть, был строгий режим в приеме пищи, а также редкие дни посещений.

Посетители могли навещать заключенных только по четвергам. Рик давно привык к тому, что к нему никто не приходит. На этот раз он был немало удивлен, когда у его камеры остановился охранник и жестом показал, что ему нужно выходить.

— К тебе пришли, Данн.

— Кто? — удивился Рик.

— Там узнаешь.

Когда Рик вышел из камеры, охранник надел ему наручники и повел по коридору. Из соседних камер послышались крики:

— Эй, наподдай им, Данн.

Рик не обращал на них внимания. Охранник же угрожающим тоном тихо сказал:

— Только попробуй.

Рик усмехнулся.

— Я и не собираюсь делать ничего такого. Мне скоро на свободу.

Охранник громко загоготал.

— Послушай меня, Данн, — сказал он. — Я не помню еще ни одного человека, которому удалось бы выйти отсюда и повторно не попасть сюда…

— Давай поспорим, что у меня это получится.

Охранник, которому было так же скучно, как и заключенному, охотно подхватил этот разговор.

— А на что спорим?

Рик пожал плечами.

— Ну если я проиграю, можешь ударить меня под дых.

Охранник засмеялся.

— Ну, это я и так могу сделать. А что ты получишь?

— Ну, я тоже ударю тебя под дых.

— А вот это вряд ли…

Они остановились перед камерой для свиданий. Охранник распахнул дверь, втолкнул туда Рика и сказал:

— Ты смотри, веди себя поприличней. Не забывай, что я нахожусь здесь, рядом, за дверью.

Рик вошел в камеру и остановился. Дверь за ним захлопнулась.

В небольшой комнате с покрашенными зеленой краской стенами находился лишь небольшой скромный столик и стул. За столом с ручкой в руках сидел мужчина лет сорока в темном костюме, при галстуке.

Рик прошел дальше и остановился у стола.

— Садитесь, — сказал мужчина сухим металлическим голосом. В нем было что-то бесцветное.

Рик посмотрел на нежданного гостя исподлобья, но ничего не ответил.

— Садитесь, — повторил посетитель.

Рик сделал несколько шагов по камере, внимательно разглядывая гостя.

— Я же сказал вам «садитесь»! — теряя терпение, воскликнул посетитель.

Рик усмехнулся.

— У вас, что — из полиэстера галстук?

Посетитель вскочил из-за стола и подошел к Рику.

— Хватит играть в эти игры! — недовольно сказал он. — Наша компания сильно обеспокоена. Пятьдесят миллионов долларов — это не шутка…

Рик криво улыбнулся.

— Я пообещал вам, что не буду красть этот бриллиант.

Посетителя звали Гордон Притчард. Он работал адвокатом в страховой компании, в которой был застрахован бриллиант Картера.

— А кто может украсть?

Рик пожал плечами.

— Не знаю, еще человек десять…

Притчард нервно расхаживал возле стола.

— Ну, вот вы сядьте и напишите — кто именно.

Рик недоуменно посмотрел на Притчарда.

— И что тогда?

— Тогда мы сможем гарантировать, что вас сразу выпустят на свободу.

Рик поджал губы и медленно покачал головой.

— Вы приходите сюда, говорите мне всякую чушь и думаете, что я поверю этому? — сказал он.

— Конечно, — простодушно кивнул Притчард.

— Ничего подобного, — отрезал Данн. — Я думаю, что вы, вообще, подставная утка. И хотите сделать так, чтобы я болтался здесь целую вечность. Вы что, хотите меня подставить? Чтобы при выходе на свободу взять меня при первом же удобном случае?

Притчард молчал. Рик опустил голову, затем, спустя несколько секунд, сказал:

— Ну, ладно, говорите прямо. Чего вы от меня хотите?

Притчард не задержался с ответом.

— Вы будете моими глазами и ушами в этом магазине, вы будете советовать миссис Грин, которая отвечает за охрану бриллианта, — он умолк.

— И все? — недоверчиво спросил Данн.

— И все.

Притчард внимательно посмотрел на Рика и занял свое место за столом. Поправив свой полиэстеровый галстук, он спросил:

— Договорились?

Рик сопротивлялся недолго.

— Конечно, — сказал он.

— Ну, вот и хорошо! — обрадованно воскликнул Притчард.

Рик снова смерил его взглядом и тихо сказал:

— Все-таки галстук у вас из полиэстера…

— Ну и что? — снова нервно вскочил Притчард.

— Ничего, — спокойно ответил Данн. — Просто черта характера. Любопытная черта характера.

Теряя самообладание, Притчард закричал:

— Здесь есть камера с вашей фамилией, мистер Данн. Не забывайте об этом. Если вы будете перечить мне, я постараюсь сделать так, чтобы вы засели здесь надолго.

Как обычно бывает в дневное время, бар «Кенгуру» на Ходжес-Лейн был не слишком переполнен посетителями. Пара человек сидела за стойкой, лениво потягивая спиртное из стаканов. Еще двое так же лениво перекатывали шары на бильярдном столе. Из столиков был занят лишь один, в дальнем углу, у окна. Там сидел посетитель в клетчатой кепке. Прикрывшись рукой, он читал газету.

Клифф Варенхорст зашел в бар, поздоровался со старым знакомым, одним из игроков в бильярд, и хлопнул по заднице проходившую мимо официантку Энни.

На нем была теплая зимняя куртка и вязаная черная шапочка. Коротышка Клифф, как звали его в округе, подошел к стойке, снял шапку и уселся на высокий стул.

— Привет, Уэсс! Как дела? — радостно спросил он бармена.

Вместо приветствия бармен озабоченно вытер тряпкой стойку перед Варенхорстом и, нагнувшись, доверительно сказал:

— Клифф, не оборачивайся.

Тот мгновенно заерзал на стуле, пытаясь разглядеть посетителей бара.

— Я же тебе сказал «Не оборачивайся», — настойчиво повторил бармен.

Клифф, как послушный ученик, замер и поднял голову.

— Тут какой-то парень пришел, — продолжал бармен. — Просил инструменты для работы с ювелирными изделиями. Сказал, что ты его прислал.

От удивления глаза у Варенхорста вылезли на лоб.

— Я?.. — недоуменно спросил он. — Да никого я не присылал…

Не обращая внимания на его возмущенные восклицания, бармен сказал:

— Он сидит там и ждет тебя.

Клифф снова дернулся в сторону, но бармен остановил его:

— Я же сказал тебе — не поворачиваться!

— Но, понимаешь… — попытался что-то пробормотать Клифф.

Бармен вопросительно смотрел на него.

— Он похож на легавого? — наконец, запинаясь, произнес Варенхорст.

— Да кто его знает, — пожал плечами Уэсс. — Пойди сам и проверь.

Клифф медленно повернулся, встал со стула и направился к дальнему столику в углу бара. Подозрительно поглядывая по сторонам, он приближался к нежданному гостю.

Тот сидел, низко наклонив голову, закрыв лицо рукой, и делал вид, что внимательно читает газету.

Судорожно сглотнув, Клифф осторожно отодвинул стул рядом со столиком и присел. Посетитель не поднимал головы.

— Э… — пробормотал Клифф. — Послушайте, я не понимаю. А… о чем идет речь? Какие инструменты вы имели в виду?

Посетитель молча отложил в сторону газету и поднял голову. Это был Рик Данн. Он беззвучно смеялся.

Глаза у Клиффа снова вылезли на лоб.

— Рик? Рик, это ты? — воскликнул он.

Данн продолжал смеяться.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил Варенхорст. Он кинулся к приятелю и они обнялись.

— Я — на свободе! — сообщил Данн.

Варенхорст подозрительно посмотрел по сторонам.

— Ты что, сбежал? — пробормотал он.

Рик продолжал смеяться.

— Ничего, ничего, я постараюсь найти тебе тихую квартирку… — сказал Клифф.

Рик хлопнул его по плечу.

— Да расслабься ты, приятель. Меня выпустили на свободу.

Клифф снова недоуменно поднял брови.

— Выпустили? Да как это может быть?

Рот у Клиффа раскрылся.

— Не могу поверить… — он придвинулся на стуле к Рику. — Это просто фантастика какая-то! Слушай, друг! Я ждал тебя, ждал, ждал… Видишь? У меня уже половина волос на голове выпала. — Он провел рукой по широким залысинам.

— Слушай, я могу переночевать у тебя?

Лицо Клиффа расплылось в широкой улыбке.

— Никаких проблем! Ты же прекрасно знаешь: мой дом — твой дом.

Рик тоже широко улыбнулся. Клифф не выдержал и снова бросился к нему с объятиями.

— Рик!.. — он хлопал друга по плечам, затем, вдруг опомнившись, спросил: — А как насчет нового дела? А? Помнишь добрые старые времена? Ну, расскажи мне.

Рик спокойно ответил:

— Когда приедем, расскажу. А как твоя спина, кстати?

— Да, спина-то ничего, — без особой радости сказал Клифф. — А вот печень… сильно болит, с тех пор, как этот жирный полицейский отколотил меня… Слушай, когда-нибудь я его убью!

Однажды Клифф тоже угодил в лапы инспектора Грабителя. С тех пор он не мог простить ему побоев, но сейчас было не самое подходящее время, чтобы предаваться воспоминаниям.

Клифф и Рик встали из-за стола и направились к выходу из бара.

Дверь в полицейский участок распахнулась и туда быстро вошел инспектор Грабитель. Пальто его было расстегнуто, галстук чуть съехал набок.

— Гроувз, какие дела? — воскликнул он, обращаясь к симпатичной мулатке лет тридцати в гражданском платье, которая стояла у небольшого столика с какими-то документами в руках.

Она оживленно направилась к нему.

— Все нормально, сэр. Когда вас не было, звонило человек сто… И вот еще что, — она протянула ему бумажку. — Какой-то придурок из какой-то сраной страховой компании сидит в вашем кабинете уже больше часа.

Инспектор повертел в руках бумажку и озабоченно сказал:

— Послушайте, Гроувз, это будет сексуально-должностным преступлением, если я попрошу вас сварить чашку кофе?

Она широко улыбнулась, показав красивые белые зубы.

— Нет. Это будет просто эксплуатация сотрудников.

С этими словами сержант Гроувз приступила к приготовлению кофе.

Входя в дверь своего кабинета, инспектор увидел сидящего на стуле человека. Смяв бумажку, которую ему дала Гроувз, инспектор швырнул ее в урну.

Увидев полицейского, посетитель, державший в руках красную папку, вскочил и протянул ему руку для рукопожатия.

— Здравствуйте, я из страховой компании, меня зовут Гордон Притчард.

Словно не замечая его, инспектор прошел к своему столу, снимая на ходу пальто.

— Инспектор Грабитель, — буркнул он без особой радости. — Чем могу быть полезен?

Притчард опустил руку и недовольно посмотрел на часы.

— У нас была назначена встреча в одиннадцать часов.

Инспектор неторопливо снял пальто, повесил на вешалку, поковырялся в ящиках своего стола и только тогда ответил:

— Да, я знаю. А который сейчас час?

Притчард еще не успел ничего ответить, как инспектор нетерпеливо сказал:

— Ну, так что вам нужно?

При этом он не переставал рыться в ящиках стола. Не обнаружив там искомого, он отправился к большому железному сейфу с документами. Открыв его, он достал оттуда пачку печенья и удовлетворенно крякнул.

Притчард покопался в папке и протянул инспектору листок бумаги.

— Мы наняли человека по имени Данн. Ричард Палмер Данн. Он будет выполнять роль консультанта по охране нашего бриллианта.

Инспектор неторопливо распечатал пачку печенья, но услышав фамилию Данна, застыл, неподвижно глядя на Притчарда. Затем он сунул в рот кусок печенья и взял протянутый ему листок. Немного пожевав, он сказал с переполненным ртом:

— Ага, значит, Данн будет работать у вас в магазине.

— Да, — с готовностью кивнул Притчард. — Я хотел известить вас об этом.

Инспектор ухмыльнулся и снова стал жевать печенье.

— Спасибо, — сказал он спустя несколько секунд. — Спасибо. Я оценю это.

Он вернул документ Притчарду и стал вежливо выпроваживать посетителя из своего кабинета.

— Я думаю, это все, — сказал инспектор.

— Да, нет. Я хотел еще рассказать вам о…

Издевательски засмеявшись, инспектор сказал:

— Вы хотите рассказать мне о Ричарде Палмере Данне? Как вас зовут? Притчард?

Тот кивнул.

— Так вот, Притчард, если Данн украдет у вас камень, то я непременно уйду из полиции.

Он подтолкнул посетителя к выходу и сказал:

— Желаю приятно провести день.

Притчард, недовольно поджав губы, удалился.

Швырнув в рот еще несколько кусочков печенья, Грабитель высунул голову из двери и крикнул:

— Честон, Матришиани! — Сюда! Гроувз, у меня до сих пор нет кофе, а я уже съел почти полную пачку печенья!

Двое сотрудников отдела, которым заведовал инспектор Грабитель, направились в его кабинет.

Клифф привез Рика домой на своем потрепанном микроавтобусе. Он усадил приятеля в кресло в гостиной, а сам направился на кухню. Спустя несколько минут он вернулся с бутылкой шампанского и бокалом в руке. Виляя задом, он радостно сообщил:

— А прекрасные танцовщицы будут позже.

После этого Клифф присел в кресло рядом с Риком и налил шампанское в бокал.

— Держи, Рик, — он протянул бокал другу. — Это самое лучшее шампанское, только для тебя.

— А где твое? — спросил Рик, взяв бокал.

— Я не могу. Печень… Понимаешь? Все такое… А ты пей. Ты — мой лучший друг, я люблю тебя.

Рик отпил шампанского и сказал:

— Но ты ничем не обязан мне.

— Ну, конечно, — покачал головой Клифф. — Ты провел столько лет в тюряге, а я…

Рик разбирал свои вещи, которые уместились в одну картонную коробку.

— Да, я сам виноват, — махнул он рукой. — Ты ведь, по-моему, тоже не так уж легко отделался…

— Все, что мне досталось, это только побои, — сказал Клифф. — Вот если бы ты заговорил… это совсем другое дело. Но ведь ты же промолчал. А поскольку ты не говорил, то, в общем, все и обошлось.

— Ну, ладно, — Рик снова потянулся за шампанским. — Спасибо тебе за шипучку.

Он отпил шампанского, а Клифф, радостно потирая руки, вскочил со своего места.

— Ну ладно, Рик, что у нас слышно? — Воскликнул он.

Рик как ни в чем не бывало продолжал перебирать одежду.

— Что ты имеешь в виду? О чем ты?

Брови у Варенхорста приподнялись.

— Как, что я имею в виду? Как это о чем? Я понимаю, у меня тут небольшая автомастерская, но мы же не будем с тобой до конца жизни какие-то сраные машины чинить? Это же смешно!

Рик вздохнул и снова отпил шампанского.

— У меня есть работа, Клифф.

— Правильно! — радостно воскликнул Варенхорст. — Вот это я и хотел услышать!

— Ты слышал что-нибудь про бриллиант Картера? — спросил Данн.

Клифф стал радостно потирать руки.

— Конечно! Кто же об этом не слышал? Пятьдесят лимонов баксов! Мы с тобой прекрасно проведем остаток наших дней!

Рик снисходительно улыбнулся и поставил бокал с шампанским на стол.

— Послушай меня, Клифф, — сказал он успокаивающим тоном. — Мне платят за то, чтобы я его охранял.

Клифф закатил глаза.

— Конечно, я все прекрасно понимаю. А я женился на самке крокодила… Да, я понял твой план. По-моему, это отличная мысль, — с энтузиазмом произнес он.

Рик откинулся в кресле.

— По-моему, нет, — он снова отпил шампанского.

— Ты шутишь? — с надеждой в голосе спросил Клифф.

Честон и Матришиани уселись возле стола инспектора, который продолжал жевать печенье.

Матришиани, невысокий итальянец с курчавыми волосами, взял протянутые ему инспектором бумаги и прочитал несколько первых строк.

— Глазам своим не верю! — воскликнул он. — Что? Данн будет работать у них в магазине?

Честон, рыжеволосый потомок саксов, хмуро сунув руки в карман пиджака, сказал:

— Они бы просто могли отдать ему бриллиант. Вот и все.

— Нет, нет, — прожевывая печенье, сказал инспектор. — Именно этого я и хочу. Как только он дотронется до камня, я упрячу его за решетку.

Грабитель встал со своего места и резво направился к двери.

— Ну, что там у вас? — нетерпеливо сказал он. — Я же умираю с голода! Эй, Гроувз, где кофе? Что за черт?

Он вышел в коридор и направился к столику, на котором лежали остатки чьего-то праздничного пирога.

— А это что у нас такое?

Он взял кусок пирога и, не задумываясь, запихнул его в рот. Честон, который вышел из кабинета следом за инспектором, брезгливо поморщился и сказал:

— Вы знаете, сколько здесь сахара?

Не обращая внимания на замечания подчиненного, Грабитель жевал пирог.

— Двадцать четыре часа в сутки вы будете контролировать все его движения — куда бы он ни направился, — выдал распоряжение инспектор, расправляясь с очередным куском пирога.

— Кто? — непонимающе спросил Честон.

— Клифф, Клифф! — нервно сказал инспектор. — Вы, что — не поняли, о ком я говорю? Клиффорд Варенхорст-младший.

Следом за Честоном из кабинета Грабителя вышел Матришиани.

— А почему именно за Клиффом? — недоуменно спросил он. — Мы должны бросить Данна и следить за Варенхорстом? Почему?

Проглотив кусок торта, инспектор ответил:

— Да он же приятель Данна. Вы что — забыли? А Данн вовсе не должен беспокоить вас. Кроме того, вам за ним никогда не угнаться. О Данне позабочусь я.

Он вытер руки салфеткой и небрежно швырнул ее на стол, туда же, где лежали остатки торта. Направившись к двери своего кабинета, он продолжил:

— Надеюсь, теперь вам все понятно?

Честон ухмыльнулся.

— Похоже, это личное дело.

— Как ты догадался? — инспектор засмеялся. — Похоже, в полиции работаешь?

И, на секунду задумавшись, прибавил:

— Да, это, действительно, личное дело… Ну ладно, ребята, вперед.

Честон и Матришиани переглянулись и без особого энтузиазма поплелись к выходу.

Глава 4

Первый день работы Рика на новом месте. Снова встреча с Джилли. Старые знакомые.

Клифф привез Рика на угол Ричмонд-сквер и Бодикер-стрит на своем потрепанном микроавтобусе. Остановившись перед магазином Голдена, он сказал с радостной улыбкой:

— Теперь все это ваше, сэр.

Рик вышел из машины, закрыл дверцу и, хлопнув по капоту на прощание, не спеша направился к магазину.

Клифф повел автомобиль дальше, не обратив внимания на то, что следом за ним едет большой серый «плимут», в котором сидели двое мужчин — один с черными кучерявыми волосами, другой с рыжей бородой.

Рик подошел к витрине, возле которой толпились прохожие. Посмотрев на выставленный за стеклом огромный бриллиант, Рик удовлетворенно хмыкнул и медленно зашагал по улице. На секунду остановившись у входа в магазин, он прочел красивое объявление: «Публика приглашается посмотреть на знаменитый бриллиант Картера».

Несмотря на прохладное время года, Рик был одет лишь в костюм. Зябко поежившись, он сунул руки в карманы и отправился дальше.

— Да, — пробормотал он, выходя на угол Ричмонд-сквер и Бодикер-стрит.

Но тут веселая улыбка исчезла с его лица. Он увидел припаркованный автомобиль, в котором сидел инспектор Грабитель.

Заметив своего подопечного, Грабитель растянул рот в улыбке и помахал рукой Данну. Тот без особого энтузиазма покачал головой и отвернулся.

Стараясь не обращать внимания на полицейского, он прошел по тротуару, остановившись у большой вентиляционной решетки. Постояв несколько секунд, Рик обернулся и посмотрел на другую сторону улицы.

Внимание его привлекла вывеска: «Магазин редких книг и антиквариата». Рик перешел дорогу и открыл дверь магазина.

Джилли сидела на невысокой лестнице у книжных полок, проверяя по каталогу издания английских поэтов. Услышав колокольчик входной двери, она бросила взгляд через длинные ряды полок, но ей никого не удалось разглядеть.

Рик медленно шагал вдоль выставленных на полках книг, проводя пальцем по корешкам. Затем он остановился и глубоко вдохнул воздух.

— Хорошо, — сказал он.

Остановившись спиной к тому месту, где находилась Джилли, он снова шумно втянул носом воздух.

— Вы всегда приходите в магазин, что бы понюхать, как там пахнет? — насмешливо спросила Джилли.

Рик обернулся.

— Давненько я не был в книжном магазине.

— А! Это вы?! — воскликнула Джилли. — Как ваши дела?

— Спасибо, все нормально, — улыбнулся он.

— Вас что-то интересует здесь? — сказала Джилли.

— Да. У вас есть первое издание Джека Финни?

Она улыбнулась.

— Да. Я только что поставила его вот на эту полку. Оно стоит сто сорок долларов.

— У! — воскликнул Рик. — Так много?

Джилли засмеялась.

— Да нет! На самом деле, эта книга стоит гораздо больше. Хоть я и не уверена, что это оригинал.

— А вы не знаете, где я мог бы найти другую такую же книгу?

— Попробуйте на книжном складе, — посоветовала Джилли.

— А что, там тоже так приятно пахнет?

— На книжном складе не может так приятно пахнуть, — довольно сухо ответила Джилли.

Она понимала, для чего Рик затеял этот разговор, но пока не была готова пойти ему навстречу.

Рик бросил на нее прощальный взгляд и повернулся.

— Спасибо, — сказал он. — Вы там поосторожней, на лестнице. Не нагнитесь случайно назад.

С этими словами он покинул магазин. Джилли долго и внимательно смотрела ему вслед.

Рик пересекал улицу перед машиной инспектора Грабителя. Тот, как обычно, что-то ел, запивая кока-колой из пластмассового стаканчика. Ухмыляясь, инспектор проводил взглядом высокую фигуру Данна, которая исчезла в ювелирном магазине.

Прожевав, инспектор потянулся к переговорному устройству:

— Честон? Ну что там у вас? — нетерпеливо спросил он.

Из динамика полицейской рации сквозь треск раздался голос Честона:

— Похоже, наш клиент движется домой.

— Смотри, — предостерегающе сказал Грабитель. — Если ты упустишь его, остаток жизни проведешь в дорожной полиции.

В магазине Рик был представлен миссис Грин. Она провела его по торговому залу, показывая на элементы охранной сигнализации.

— Смотрите. Вот здесь находятся инфракрасные датчики обнаружения движущихся предметов. Вот это — ультразвуковые датчики движения. Там система внутреннего кабельного телевидения, — она показала на укрепленную под потолком миниатюрную видеокамеру с механизмом перемещения. — Между прочим, видеосистема последней модели.

Рик бросал заинтересованные взгляды на миниатюрные коробочки, установленные под потолком.

Миссис Грин подошла к высокому застекленному шкафу, в котором покоился бриллиант Картера, и гордо закончила свою экскурсионную речь:

— Здесь установлены самые совершенные на сегодняшний день сенсоры.

Рик понимающе покачал головой.

— Можно сказать, что я получил очень сильное впечатление, — сказал он.

— Так оно и должно быть, — гордо подытожила миссис Грин.

Она подошла поближе к Рику и внимательно посмотрела ему в лицо.

Он рассмеялся.

— Да расслабьтесь вы…

— Если мистер Притчард думает, что вам нужно следить за моей системой, — вызывающе сказала она, — то это ваше дело, но, что касается меня, то я вправе скептически относиться и к вам, и к нему. Мне кажется, что наша система вам не по зубам.

Рик усмехнулся.

— Действительно, это ваше право, — заметил он.

В это время в торговом зале появился владелец магазина. Филипп Голден подошел к миссис Грин и Рику и обратился к нему:

— Мистер Данн, мне сказали, что вы специалист по камням.

Рик спрятал усмешку в уголках губ.

— Что ж, это в какой-то степени верно.

Голден остановился у стеклянного шкафа со знаменитым бриллиантом и с пафосом произнес:

— Вообще-то, мы гордимся бриллиантом Картера.

Рик понимающе кивнул.

— Так оно и должно быть. Он прекрасен.

Голден обратил проникновенный взор на нового сотрудника системы безопасности.

— Скажите, что вы видите в этом камне?

Рик несколько мгновений смотрел на отливающий ярким неземным светом камень.

— Огонь. Свет. Вечность… — сказал он.

Затем, немного подумав, добавил:

— Может быть, даже любовь…

— Очень романтично, — скептически отозвался Голден. — А знаете, что я вижу в этом камне?

После небольшой паузы он гордо произнес:

— Деньги!

Рик улыбнулся.

— А что вы можете сказать по поводу системы безопасности? — спросил Голден.

— Да, скажите, — едко добавила миссис Грин. — Ведь вы у нас эксперт.

Рик не спеша пошел по торговому залу, разглядывая увешенные датчиками стены и потолок. Несколько покупателей стояли у витрин, рассматривая ювелирные изделия.

Голден и миссис Грин внимательно следили за новым сотрудником отдела безопасности. Он оглянулся, посмотрел на них, задумчиво теребя себя за ухо. Затем он направился вдоль витрин.

Остановившись рядом с покупательницей в шикарном меховом манто, которая разглядывала жемчужное ожерелье, Рик внимательно посмотрел на драгоценности, затем быстро схватил ожерелье и, оттолкнув охранника, стоявшего у дверей, выскочил на улицу.

У Голдена глаза полезли на лоб от изумления.

— Что вы делаете? — закричал он, и вместе с миссис Грин бросился следом за Риком.

Пока они выбежали наружу, Рика и след простыл. Миссис Грин и владелец магазина некоторое время бегали по улице в поисках исчезнувшего Данна, затем Голден подбежал к своей сотруднице.

— Миссис Грин… — обескураженно произнес он.

— Я знаю, знаю! — закричала она.

— Но… Где же он? — задыхаясь от быстрого бега, спросил Голден.

— Я не могу его найти, — поправляя растрепавшиеся волосы, произнесла миссис Грин.

От отчаяния Голден едва не ломал пальцы.

— Что же нам делать? Мне кажется, это ужасная мысль… — начала миссис Грин.

Но в этот момент ее прервал голос Рика. Данн поднимался по ступенькам подземного перехода, держа в руке ожерелье:

— На самом деле, это все очень просто, ребята, — энергично произнес он. — Если бы я хотел получить ваш бриллиант, я бы просто въехал бы в витрину магазина на грузовике.

— Но тогда сработала бы сигнализация, — уверенно произнесла миссис Грин.

Рик снисходительно потрепал по плечу немного ошалевшую от всего, что произошло, миссис Грин.

— К тому времени, как появилась бы полиция, я уже успел бы уехать, — сказал он.

Голден и миссис Грин переглянулись.

— Вот, что я вам посоветую: поставьте стальные двери, — сказал Рик с усмешкой. — Ну, на сегодня, пожалуй, все.

Он решительно повернулся и быстро зашагал по тротуару.

Проводив его взглядом, Голден повернулся к миссис Грин:

— Стальные двери? Пожалуй, это неплохая мысль.

Потом владелец магазина немного подумал и крикнул вслед Рику:

— А как же ожерелье?..

— О! Простите! — тот повернулся, подошел к Голдену и, достав из кармана ожерелье, положил его в руку владельца.

Тот облегченно вздохнул и вытер капельки пота, выступившие на его лбу. Затем Голден и миссис Грин направились в магазин.

Рик быстро шагал по тротуару. Однако через несколько метров он замедлил шаг и остановился.

Он увидел перед собой улыбающееся лицо инспектора Грабителя, который присел на багажник своего автомобиля. Рик хмуро взглянул на него.

— Что, это так же просто, как ограбить лавку с леденцами? — ухмыляясь сказал инспектор. Не здороваться было одной из его привычек.

Рик ответил ему тем же:

— Вас прислал Притчард?

Грабитель поднял свой тяжелый зад с багажника и подошел к Рику.

Остановившись в нескольких сантиметрах от него, он внимательно посмотрел в глаза Данну и снова засмеялся.

— Нет, нет. Я тюрягу за милю чувствую… — при этом он шумно втянул носом воздух.

Меряя инспектора взглядом, полным ненависти, Рик сквозь сжатые зубы произнес:

— Тебе уже однажды удалось засадить меня в тюрьму. Но больше… у тебя ничего не получится.

— Таких мерзавцев, как ты, — грубо произнес инспектор, — я имею легко, во все дыры. В следующий раз я засажу тебя навечно.

Не дожидаясь конца его тирады, Рик повернулся и пошел по улице.

— Эй, эй… — крикнул ему вслед Грабитель. — Куда ты? Я еще не закончил с тобой! Ну-ка, вернись!

Не обращая внимания на его слова, Рик отправился восвояси. Задержавшиеся в дверях миссис Грин и Фил-лип Голден издалека следили за разговором инспектора полиции и нового сотрудника службы безопасности. Дождавшись окончания разговора, они многозначительно переглянулись и вошли в магазин.

Рик в этот вечер ужинал молча.

— Что-то не так? — спросил Клифф, подливая приятелю вино в бокал.

Рик отодвинул бокал.

— Сегодня у меня был тяжелый день, — тяжело вздохнув, объяснил он.

— Да? — скептически спросил Клифф.

Рик махнул рукой.

— У них там всякие датчики — сенсорные, ультразвуковые, инфракрасные, кабельное телевидение, — с горечью в голосе сказал Данн. — Черт побери!

Клифф с настороженностью посмотрел на друга.

— В чем дело, приятель? Ты, что — струсил?

— Да еще этот инспектор Грабитель… Он там круглыми сутками торчит…

Данн сокрушенно покачал головой. Однако это сообщение отнюдь не огорчило Варенхорста.

— Так это же хорошо! — оживился он. — Я хочу получить задницу этой свиньи! Я хочу наподдать как следует! Так, как он мне когда-то наподдал. Я отобью ему печенку!

— Да подожди ты! — оборвал его Рик. — Он этого не стоит…

Клифф умолк и разочарованно посмотрел на Рика. Спустя несколько мгновений он сказал:

— Да, ты изменился, приятель…

Рик снисходительно посмотрел на Клиффа.

— Эй, эй! — сказал Данн. — Ты знаешь, что я больше всего ненавидел в тюрьме? Завтрак. Тебе дают всего только двадцать минут, а то, что не успеваешь съесть за это время — уже ужин.

— А знаешь, что ненавижу я? — с горечью в голосе произнес Варенхорст. — Я ненавижу тот факт, что мне придется подохнуть в бедности!

Он встал из-за стола и вышел из комнаты.

На следующее утро Рик был в магазине. Голден встретил его, радостно потирая руки.

— С этими стальными дверями вы придумали очень хорошо, мистер Данн!

Рик внимательно осмотрел новые двери и усмехнулся.

— Но нам нужно не только это, — продолжил владелец магазина. — Меня интересует ваше мнение вот по какому вопросу — сможет ли ловкий вор разобраться с этой системой охранной сигнализации?

Голден подошел к столу, за которым сидела его секретарша. Рик также подошел к столу. Взяв две папки, Голден открыл одну из них и протянул ее Рику.

— Ну, я не знаю… — пожал плечами Данн, рассматривая схему системы. — Скорее всего, на месте вора я использовал бы человека изнутри, чтобы как-то решить этот вопрос.

Голден тем временем обратился к секретарше:

— Мы получили телекс от Бройера?

Услышав знакомую фамилию, Рик повернулся к Голдену.

— Бройер? — удивленно спросил он.

— Да, — подтвердил Голден.

— Алекс Бройер?

— Алекс Бройер.

— Старший или младший?

Теперь наступила очередь удивляться Голдену. Он недоверчиво посмотрел на Рика и ответил:

— Старший.

Рик улыбнулся.

— Я должен признать, что у вас работают самые крутые профессионалы. Но ведь он на пенсии?

Голден самодовольно растянул рот в улыбке.

— Ради этого бриллианта он решил прервать свой отдых, — сказал он.

Рик понимающе кивнул.

— Вам крупно повезло.

Данн несколько фамильярно похлопал Голдена по плечу и отправился по своим делам.

Глава 5

Приезд Алекса Бройера. Новая встреча Рика и Джилли. Проверка системы охранной сигнализации.

В международном аэропорту Мельбурна было довольно многолюдно. Сновали туда-сюда прибывающие и отбывающие пассажиры, то и дело звучали объявления.

Среди царившей суеты выделялся сутуловатый старик с шапкой курчавых седых волос и такой же седой бородой, который не спеша направлялся к выходу с аэровокзала. На нем было скромное черное драповое пальто. В руке он держал небольшой поношенный кожаный чемоданчик.

Увидев человека в форме водителя с плакатом в руке, на котором было написано «Бройер», старик улыбнулся и шаркающей походкой направился к нему.

Шофер озирался по сторонам, ожидая прибытия пассажира.

Подойдя к нему сзади, старик произнес скрипучим голосом:

— Я — Алекс Бройер. Вы, наверное, меня ждете?

Шофер радостно улыбнулся:

— Да, да.

— Ну, слава Богу! — воскликнул Бройер. — А то я уж было собрался направиться туда, где находятся потерявшиеся дети.

Шофер потянулся рукой к чемоданчику Бройера, но тот аккуратно отстранил его.

— Нет, нет. Позвольте я понесу это сам. Это очень ценная вещь. Мои инструменты.

Видя, с каким трудом передвигается старик, шофер сделал попытку помочь ему, взяв его под локоть. Но Бройер улыбнулся и вежливо отказался от услуг:

— Спасибо, не нужно. Не думайте, что я такой старый.

Голден радушно встретил гостя. Как только тот появился в магазине, он проводил Бройера к витрине, под которой лежал бриллиант Картера.

Сняв пальто и поставив чемоданчик на пол, Бройер взял бриллиант в руку. Глаза его сверкали не менее ярко, чем сам камень.

— Я никогда не видел такого прекрасного экземпляра! — потрясенно сказал Бройер. — Это настоящий слон среди бриллиантов.

Затем он достал из нагрудного кармана маленькую лупу, раскрыл ее и поднес к глазу.

— Я просто лишен дара речи… — спустя несколько мгновений произнес он. — За всю свою жизнь я распилил тысячи бриллиантов…

— И? — натужно спросил Голден, подавшись вперед.

— Такого я никогда не видел! Мы получим из этого экземпляра великолепнейшие бриллианты.

На лице Голдена появилось выражение некоторого разочарования.

Опустив лупу, Бройер взглянул на него и проницательно заметил:

— А, вы хотите знать, сколько это будет в финансовом отношении?

— Понимаете, мистер Бройер, к нам приходили известные специалисты. Они сказали, что можно получить первый камень в пятьсот каратов, чистейшей воды.

Бройер поднял глаза.

— Идиот смотрит на бриллиант Картера и говорит, что может дать вам пятьсот каратов чистой воды. Вам что, нужен идиот?

Голден смущенно опустил голову.

— Нет, нет, сэр!

— Понятно. Я прерываю свой отдых и приезжаю из любимого Амстердама, чтобы заняться этим бриллиантом, чтобы он отдал мне душу… — Бройер снова принялся рассматривать камень через лупу. — И, когда я это сделаю, я получу бриллиант, который будет не только прекрасен, но и бесценен… Это превзойдет даже ваши ожидания…

Джилли протянула книгу посетителю.

— Вот то, что вы просили.

— Благодарю вас, — он вежливо поклонился и ушел.

Миниатюрный колокольчик над дверью магазина зазвонил. В дверь вошел Рик Данн. Он широко улыбнулся Джилли.

— Снова вы? — радостно спросила она. — Ну что, нашли свою книгу?

— Я и не пытался, — откровенно ответил он. — Я вернулся сюда, чтобы еще раз увидеть вас.

— Вот как? Что ж, это мне льстит.

— А я думал, что вы будете потрясены, — самонадеянно заявил Рик.

— Вы что, надеялись на любовь с первого взгляда? — скептически заметила Джилли.

— Да, наверное, на что-то в этом роде. Я думаю, для начала это не повредит.

— Я уже слишком стара для таких школьных штучек, — улыбнулась Джилли. — Зачем вы вернулись? — серьезно закончила она.

— Я думаю, что вы красивая, — серьезно ответил Рик. — Я хотел бы, чтобы вы стали частью моей жизни.

— Ого! — сдержанно произнесла Джилли. — Не больше, не меньше? Если рассматривать это как предложение выйти за вас замуж, я сразу отвечаю вам: «Нет!»

— Но, почему «Нет?» Вы даже не пытались узнать меня.

Джилли окинула его взглядом.

— Какое-то время назад я решила, что мой будущий избранник должен быть добрым, красивым, умным и богатым… Кроме того он должен быть предприимчивым…

Рик задумался.

— Предприимчивым, красивым, богатым, умным… — повторил он. — Да. Похоже, по трем пунктам из вышеперечисленных я подхожу.

— По каким трем? — заинтересованно посмотрела на него Джилли.

— Ну, если завтра вы пообедаете со мной…

— Я не обедаю, мистер Данн, — она повернулась к вошедшей в магазин покупательнице. — Я могу чем-то помочь вам?

— Я ищу книги по баскетболу, — сказала упитанная розовощекая дама лет пятидесяти. — Это для племянника…

— Возьмите книгу «Хупла», — сказал Рик. — Один из авторов — Чарльз Баркли. Я думаю, вам это понравится.

Покупательница с удивлением посмотрела на Рика, а затем перевела взгляд на продавщицу.

Джилли проводила взглядом вышедшего из магазина Данна, а потом с улыбкой сказала покупательнице:

— Он прав.

Миссис Грин решила продемонстрировать Рику работу системы сигнализации.

— Вы можете пройти со мной в контрольный пункт, либо пройтись по магазину вместе с Литтлфилдом, — сказала она Рику.

— Я, пожалуй, пройдусь с Литтлфилдом.

В этот момент Голден вместе с еще одним из охранников вкатил из подсобного помещения в торговый зал начищенные до блеска рыцарские доспехи на подставке с колесиками.

Кряхтя, они поставили доспехи рядом со стеклянным шкафом, в котором был выставлен бриллиант Картера.

— Запирайте двери, мы закрываемся, — скомандовал Голден.

Рик скептически осмотрел фигуру рыцаря.

— Ну, как вам нравится, мистер Данн? — спросил Голден, вытирая пот шелковым платочком. — По-моему, это будет как оправа для нашего бриллианта.

— Очень мило, — сдержанно заметил Рик.

— Отлично, отлично! — расцвел Голден.

— Двери закрыты, — объявил Литтлфилд, держа в руке передатчик внутренней связи. — Мы можем начать обход. Отправимся с черного хода.

Он уверенно зашагал во внутреннее помещение магазина. Рик отправился за ним.

Миссис Грин уселась перед контрольным пунктом и включила кнопку общего запуска. На пульте загорелся красный сигнал.

— Сигнализация включена, — сообщила миссис Грин по внутренней связи.

— Хорошо, — отозвался Литтлфилд. — Входим в первое помещение.

На двенадцати экранах, установленных в помещении контрольного пункта системы сигнализации, были видны все комнаты магазина. На экране компьютера появилась схема магазина.

— Первая зона — все в порядке, — сказала миссис Грин.

Видеокамеры под потолком отслеживали продвижение Литтлфилда и Данна по помещениям.

— Входим во вторую зону, — сказал охранник.

— Вторая зона — все в порядке.

Литтлфилд и Данн прошли мимо рыцаря в зал, где был установлен бриллиант Картера.

— Входим в третью зону.

— Третья зона — все в порядке.

Рик остановился у сверкающих доспехов.

Над дверным проемом в это помещение загорелась лампочка на датчике инфракрасного излучения.

Литтлфилд направился дальше.

— Входим в зону четыре.

— Четвертая зона — все в порядке, — отозвалась миссис Грин.

Рик поспешил за охранником.

— Тебе нравится работать на миссис Грин? — спросил он Литтлфилда.

— Она — очень способный человек, — ответил тот. — Входим в пятую зону.

— Сколько вам платят? — не отставал от него Рик.

Охранник остановился:

— Да все нормально.

— Пятая зона — все в порядке, — сказала миссис Грин.

— А вы знаете, какая инфляция? — полюбопытствовал Рик.

— Я и члены моей семьи не беспокоятся об этом, — гордо ответил Литтлфилд. — Меня нельзя подкупить, потому что это против моих религиозных убеждений.

Миссис Грин с удивлением следила на экране мониторов за тем, как Данн и Литтлфилд остановились посреди комнаты и о чем-то разговаривают.

— Литтлфилд, идите ко мне, немедленно, — сказала она.

— Иду.

Охранник отправился в комнату, где располагался пульт контроля за системой сигнализации. Рик еще несколько секунд смотрел в видоискатель камеры, а затем отправился дальше.

Следом за Литтлфилдом он вошел в комнату, где сидела миссис Грин, и стал с любопытством наблюдать за тем, как охранник останавливает видеомагнитофоны, производившие запись с видеокамер.

— Это все для истории? — спросил он, разглядывая мониторы и видеомагнитофоны.

Литтлфилд достал одну из кассет и гордо ответил:

— Если вы подождете, у меня есть кое-что специально для вас.

Вечером в квартире Клиффа Варенхорста проводился эксперимент.

Клифф закрепил клейкой лентой на верхней части дверного косяка небольшое подобие инфракрасного датчика. Рик купил его по дороге домой.

Протянув провод в другой конец комнаты, Рик сказал:

— Клифф, когда закончишь с датчиком, ложись на пол.

— Что? — возмущенно спросил Клифф. — На пол? Может, расскажешь, в чем дело?

— Я же тебе сказал — ложись на пол, — повторил Рик. — И руки вытяни вперед.

— Черт! — выругался Клифф.

Тем не менее, он подчинился требованию Рика и покорно улегся на пол, вытянув руки вперед.

Рик присоединил два шнура, которые тянулись через всю комнату, к небольшому пульту.

— Так. Подними одну руку вверх, — скомандовал он. Клифф поднял руку.

На пульте загорелась красная лампочка.

— Так. Хорошо. Теперь… — он не успел произнести следующую команду, как Клифф поднял голову.

— Ну, что еще?

Красная лампочка на пульте снова загорелась.

— Ну, голову-то не поднимай! — недовольно проговорил Рик.

— Если ты не хочешь похищать бриллиант, так и скажи. А если хочешь… так и скажи. — Я буду там, — возмутился Клифф.

— Имей терпение, — сказал Рик. — Теперь ползи ко мне.

Клифф, недовольно бурча что-то про себя, пополз по полу.

Наконец, Рик разобрал, что он там бубнит.

— Надо будет разобраться с этим жирным полицейским!

— Так, ладно, хватит.

Удовлетворенный тем, что лампочка на пульте не зажглась, Рик милостиво разрешил Клиффу встать.

Тот поднялся и, отряхивая майку, подошел к приятелю.

— Только не вздумай делать то, о чем ты только что сказал, — произнес Рик. — Забудь о нем.

— Я забуду о нем только тогда, когда у нас появится настоящая работа, которой я смогу заняться. И вообще, почему мы должны заботиться об этих деталях?

— Детали — самое важное, — возразил Рик. — Ты записал все, что нужно купить?

Клифф приложился пальцем к виску.

— У меня все это записано здесь.

— Тогда приступай к делу! — многозначительно сказал Рик.

— Да! — воскликнул Клифф. — Да! Да! Ну, вот! Наконец-то я услышал волшебные слова! Начинаем!

Он бросился обнимать Данна.

— Я люблю тебя за это!

— Я — тоже.

Глава 6

Алекс Бройер знакомится с Джилли. Прогресс в сердечных делах Рика. Покупки. Рик приступает к осуществлению плана.

Джилли по-прежнему жила своей тихой неприметной жизнью. Каждое утро она спускалась на работу в магазин, успевая еще сделать покупки в близлежащих лавках.

Однажды прохладным осенним утром, она вышла из дверей магазина и едва не столкнулась с медленно шагавшим мимо витрины стариком с седыми курчавыми волосами и такой же седой бородой.

При этом она уронила сумочку.

— Ой, извините, — пробормотала Джилли.

Старик нагнулся и поднял упавшее.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Старик ответил с заметным заморским акцентом.

— Я пришел на помощь молодой даме, которая по своей красоте могла бы быть актрисой.

— Мне очень приятно это слышать, — улыбнулась Джилли.

— В своих мечтах я только что стал вашим любовником, — сказал старик скрипучим голосом.

— Серьезно?

— Извините мне мою фантазию, — засмеялся он. — В моем возрасте… вы же понимаете.

Он протянул ей руку в вязаной перчатке.

— Алекс Бройер.

— Джилли Мейган, — представилась она. — Очень приятно познакомиться.

Старик показал пальцем на расположенный напротив ювелирный магазин:

— Я работаю здесь, в ювелирном магазине. Если вдруг вам понадобится помощь или… — он многозначительно подмигнул. — …Новый любовник — я всегда к вашим услугам. До свидания.

— До свидания.

Старик медленно зашагал через улицу.

Джилли еще несколько секунд постояла у входа в магазин, затем, улыбнувшись, толкнула дверь.

Пыхтя от натуги, Клифф тащил к микроавтобусу большой картонный ящик. Следившие за ним Честон и Матришиани оживились.

Честон поднял переговорное устройство:

— Он был здесь двадцать минут. Теперь вышел.

Клифф бросил коробку в автобус и уселся за руль. Спустя несколько секунд микроавтобус выехал со двора.

— Он только что покинул склад, — сообщил Честон.

Инспектор Грабитель, который находился на связи с подчиненными, сказал в переговорное устройство:

— Не выпускайте его из вида.

— Понял, шеф.

Серый лимузин, в котором сидели Честон и Матришиани, покатился следом за потрепанным микроавтобусом Варенхорста.

Колокольчик над дверью книжного магазина мелодично звякнул.

Держа в руках корзинку, Рик уверенно направился к Джилли.

— Поскольку вы не обедаете, — произнес он с улыбкой, — я решил сэкономить вам время.

С этими словами он открыл корзинку, достал оттуда букетик полевых цветов и поставил их в небольшую стеклянную вазочку.

— Ну, хорошо, — сдержанно сказала Джилли. — Это первое качество — изобретательный.

— Нет. Добрый, — возразил Рик.

— И еще добавлю — красивый.

— Так, — констатировал Рик, — осталось еще три. Что касается богатства, то, если вы дадите мне немного времени, я обещаю вам стать богатым.

— Но для этого нужно, чтобы человек был образованным, — сказала Джилли. — Ответьте мне на вопрос.

— Я чувствую себя как на викторине, — засмеялся Рик. — Вопрос стоимостью в тысячу долларов, — улыбнулась она.

— Хорошо, — кивнул он. — Я отвечу, если вы согласитесь в семь часов вечера поужинать со мной.

— Ну, хорошо. Может быть, вы что-нибудь расскажете о себе, прежде чем мы пойдем обедать, — сказала Джилли.

Рик постарался избежать этой темы.

— Я надеюсь, вам понравится то, что я вам принес.

Он прошел мимо Джилли, направляясь к выходу.

— Вы — удивительный человек, — сказала она.

Рик остановился.

— Ну, так что? Поужинаем сегодня? Договорились?

Она пристально смотрела ему в глаза.

— Тогда вы расскажете мне о себе?

— Знаете, был такой поэт — Роберт Хэрд? Он писал откровенно сексуальные стихи. Хотите, я вам прочитаю?

Она улыбнулась.

— Прочитайте.

— Когда я вижу вас, в моем теле, во всех его органах возникает странная вибрация…

Не завершив цитату, Рик распрощался.

— До встречи.

Инспектор устало потер лоб. Владелец магазина, съежившись, сидел в кресле и испуганно слушал полицейского.

— Ну ладно, мистер Фридман. Мне надоело играть в игры, — тяжело вздохнув, сказал Грабитель. — Если бы я только захотел, я мог бы получить любой ордер. Я получил бы досье, все ваши досье.

Инспектор подошел поближе и уселся на краешек стола директора магазина.

Тот испуганно опустил глаза.

— Я мог бы, вообще, наложить арест на весь ваш магазин. Мы можем делать все, что захотим.

Ухмыляясь, он смотрел на Фридмана.

— Но, разумеется, мы можем побеседовать и неофициально. Если вы сразу же предоставите мне информацию, в которой я нуждаюсь.

Фридман потер вспотевший лоб.

— Мы не должны продавать это частным гражданам, — едва слышно выдавил он из себя.

— Ну, наконец-то! — радостно воскликнул инспектор. — Итак, что он купил?

— Кадмиевую ткань.

— Кадмиевую ткань?

— НАСА пользуется этой тканью.

— Ну, ну, ну. Так что это такое? Для чего она нужна?

— Она почти мгновенно приспосабливается к температуре окружающей среды. Это как тонкая металлическая фольга, только в сто раз мощнее и быстрее.

Инспектор на секунду задумался.

— Интересно, — пробормотал он. — У вас здесь нет аппарата, продающего конфеты? Очень, очень плохо!

Фридман смущенно опустил глаза.

— Итак, если в эту ткань завернуть что-то, то оно мгновенно будет комнатной температуры… Это правильно?

— Да, — подтвердил Фридман.

— Большое спасибо.

Инспектор с прытью, не слишком свойственной людям его комплекции, соскочил со стола и направился к двери.

— Большое спасибо. И еще, Фридман, мой вам совет: купите аппарат, продающий сладости.

Клифф остановил микроавтобус возле магазина, торгующего обивочными тканями.

Когда он вошел в магазин, продавщица, возившаяся у тюков с тканями, любезно повернулась к нему.

— Чем могу быть полезна?

— Мне, пожалуйста, — он посмотрел на запись, сделанную фломастером на своей ладони, — дюжину змеек длины номер пять, шесть двенадцатидюймовых, ой, извините, две шестидюймовых, четыре сорокашестидюймовых и, пожалуйста, пять двенадцатого номера нейлоновых молний.

Продавщица аккуратно записала весь продиктованный Клиффом список, а затем спросила:

— Какого цвета должны быть эти замки?

Клифф, который уже плюнул на руку и начал стирать записи, недоуменно посмотрел на нее.

— Давайте любой, — сказал он.

— Одну минуточку, — ответила продавщица. — Сейчас я подойду к новым посетителям.

В магазин вошли Честон и Матришиани. Пока Клифф перечислял все необходимые ему вещи, они с явно напускным безразличием стояли у стенда с обивочными тканями.

— Чем могу служить, господа? — обратилась к ним продавщица.

Полицейские нервно переглянулись, после чего Честон, пробормотав что-то, ретировался. Его напарник остался один на один с продавщицей.

— Да, — невнятно пробормотал тот. — Я, вообще-то, хочу себе… что-нибудь… шорты пошить…

Продавщица удивленно посмотрела на него.

— Это в магазине по соседству… А у нас здесь магазин обивочных тканей. Но, может быть, вы хотите, чтобы мы вам здесь сшили эти шорты?

— Ну, да. Наверное… — Матришиани пожал плечами. — А, в общем, ладно, забудьте об этом.

Он поспешно выскочил из магазина.

Владелец магазина удовлетворенно потирал руки, глядя, как Алекс Бройер втолковывает собравшимся вокруг бриллианта Картера зевакам премудрости ювелирной техники.

— Как известно, один карат равен весу одного зерна, — говорил Бройер, медленно прохаживаясь вокруг стеклянного шкафа, в котором был спрятан бриллиант. — Но, если уж вы забыли, сколько это, я могу вам напомнить: это 3,086 грана.

— Простите, одну минутку, — перебила его стоявшая рядом японка. — Вам приходилось когда-нибудь работать с такими большими камнями?

— Нет, — ответил Бройер. — Только два человека за всю историю планеты имели дело с такими бриллиантами. Я же никогда не встречал подобного камня. Он действительно потрясающий.

Среди посетителей Бройер увидел Джилли.

Она стояла, с любопытством глядя на бриллиант.

Бройер подошел к ней и, остановившись, сказал:

— Джилли Мейган.

Она улыбнулась и кивнула.

Бройер вернулся к бриллианту.

После магазина обивочных тканей Клифф отправился в огромный супермаркет, торговавший аудио- и видеотехникой.

Пока он делал покупки, за ним следила сержант Гроувз.

— Да, — сказала она в портативный передатчик. — Сейчас я нахожусь вместе с ним в видеомагазине. Он купил какой-то совершенно фантастический аппарат. Да, и еще, Честон, он купил крючок для рыбной ловли… Он идет к тебе.

— Так, я его вижу, — отозвался напарник.

— Что ж, Стэн, он твой. — Гроувз сунула передатчик в карман и прошла мимо ничего не подозревавшего Клиффа.

Инспектор Грабитель, который координировал действия подчиненных, поднес ко рту переговорное устройство:

— Так, команда всем: покупайте то же самое, что покупает он. Мне нужна такая же коллекция.

— Понятно, шеф.

Грабитель покопался в бардачке и вытащил горсть давно окаменевших леденцов.

В своем любимом кабачке под названием «Кенгуру» в этот вечер Рик играл в бильярд.

Партнером его был высокий тучный негр в бейсболке и цветастой рубашке.

Закончив очередную партию, Рик подошел к своему чернокожему напарнику и сказал:

— О'кей, Стиви, давай повторим еще раз. «Ото мапиге». Давай, скажи это, но только с ямайским акцентом.

«Ото мада пигет», — неуверенно сказал негр.

Рик скривился.

— Ну, давай, Стиви, попрактикуйся. Я же тебе написал.

Негр широко улыбнулся.

— Послушай, Рик, я не знаю, как благодарить тебя за то, что ты научил меня в тюрьме читать. Я тут подобрал таких ребят, каких ты заказывал. Ты уверен, что у нас все получится?

Рик кивнул.

— Уверен. После этого мы с тобой в шоколаде купаться будем.

— А если полиция?

— Даже если появятся легавые, с тобой все в порядке. У тебя не будет никаких неприятностей.

— В тюряге Сент-Квентин со мной сидело еще три тысячи парней. И я не поверил бы ни одному из них. А тебе я верю. Ты отличный мужик.

Он пожал руку Рику и снова развернул бумажку.

— «Ото мапиге», — отчетливо сказал он с ямайским акцентом.

Когда ювелирный магазин закрылся на обед, Бройер направился в книжный магазин на Бодикер-стрит.

Несмотря на то, что погода была довольно прохладной, Джилли охотно согласилась прогуляться с этим симпатичным, каким-то по-детски наивным, и в то же время жизнерадостным, оптимистичным стариком.

Он взял ее под руку и они медленно прогуливались по расположенному неподалеку парку.

— И что, вы всю жизнь резали бриллианты? — спросила Джилли.

— Да нет. Когда-то, в детстве, когда я был ребенком, я еще не резал бриллианты. Хотя мой отец был известным резчиком бриллиантов, мой дед резал бриллианты. Его звали Джозеф Ашкенази, он был одним из самых знаменитых ювелиров своего времени. Так что любовь к бриллиантам у меня в крови. А вы, разбираетесь в бриллиантах? — спросил он.

— Ну, я когда-то видела Корону Британской Империи…

— Ну, конечно! — радостно воскликнул старик. — Это большое событие в вашей жизни! Ведь вы видели самые крупные колониальные бриллианты, которые когда-нибудь существовали на свете. Вы слушаете меня? — внезапно спросил он.

— Да, да, конечно, — рассеянно ответила она.

Было заметно, что думала Джилли сейчас о другом.

— Мой дедушка, Джозеф Ашкенази, работал с этими камнями.

— Невероятно!

Джилли отвлеклась от своих грустных мыслей.

— Да-да, это было в 1907 году. Английский король оказал ему эту честь — вы не представляете, три тысячи сто шесть каратов… И вы знаете, как самый большой камень из этой короны был послан в Амстердам к моему деду? Мой дядя Абрахам на пароме переехал из Англии, а камень в это время был у него в кармане.

Они уселись на небольшую скамейку.

— Но этого не может быть, — сказала Джилли.

— Нет-нет, — возразил ей Бройер, — так всегда делается. Ну, кто заподозрит старика в том, что он перевозит драгоценный камень?

— Отличная история! — засмеялась Джилли.

— И хорошее наследие, — добавил Бройер. — Конечно, бриллиант Картера — это не колониальное сокровище, но… На сегодня — это самый знаменитый бриллиант в мире. Я мог бы отказаться от него только при одном условии.

— При каком?

— Если бы вам было на тридцать лет больше.

Спустя несколько секунд Джилли проникновенно сказала:

— Знаете, Алекс, вы — фантастический человек.

Он махнул рукой.

— Фантастический? Да кому это надо? Самое главное — сексуален ли он?

Она рассмеялась.

— Да, очень сексуален.

Старик с нежностью посмотрел на женщину.

Продавец ювелирного магазина Голдена с недоумением взирал на высокого темнокожего посетителя в очень дорогом костюме и пальто, наброшенном сверху на плечи. На его пальце красовалось кольцо с бриллиантом, а кричащей расцветки галстук говорил о том, что, очевидно, посетитель лишь недавно разбогател.

— Я хочу увидеть «Ото мапиге», — с неизвестным продавцу акцентом произнес покупатель.

— Но… но… Это очень дорогие часы… — пробормотал продавец.

— Я знаю, — внятно произнес покупатель, в котором знающий человек без труда бы узнал приятеля Рика Данна по тюрьме Сен-Квентин Стива Кросса.

— Но это очень, очень дорогая вещь, — промямлил продавец.

Широко улыбаясь, негр сказал:

— Послушай, парень. Ты что-нибудь в рэпе сечешь?

Продавец, который слыхал о рэпе только от своих детей, стал испуганно трясти головой.

— О! — разочарованно воскликнул негр. — Ты никогда не слышал о Хаммере?

Продавец снова покачал головой. Негр показал рукой на невысокого темнокожего подростка, который с рассеянным видом слонялся возле витрин.

— Вот это — его младший брат. Джэззи, ну-ка, дай нам жару! Покажи, на что ты способен!

Не обращая внимания на отсутствие ритм-секции, молодой человек тут же включился в действие. Он начал громко распевать стихи довольно неприличного содержания, хлопая сам себе в такт руками, и ногами отбивая ритм.

Публика с удивлением повернулась к тому месту, где происходило действие. Продавец испуганно оглядывался по сторонам, явно не зная, что ему предпринять. Тем временем Литтлфилд оставил свой пост у двери и подошел к подростку, пытаясь остановить его. Однако Стив своим мощным телом оттеснил Литтлфилда в сторону, сказав на ломаном английском языке:

— Послушай, парень, дай нам немного повеселиться, а?

У витрины магазина собралось несколько человек, по виду — явных бродяг, которые сгрудились у окна и что-то кричали, хлопая ладонями по стеклам.

Рик в это время находился в комнате контроля за системой охранной сигнализации вместе с миссис Грин. Она испуганно смотрела на экраны мониторов.

— Боже мой! У нас проблема! — воскликнула она.

Прежде, чем миссис Грин вскочила с места, Рик сказал:

— Я обойду их с черного хода.

Он бросился к выходу. Миссис Грин поспешно набрала номер вызова полиции.

— Алло! Это ювелирный магазин!

Тем временем, воспользовавшись удобным случаем — продавцы и охранники магазина собрались в торговом зале — Рик с помощью нехитрого приспособления проник в подсобное помещение, где были навалены коробки от аппаратуры, а также стояли манекены и рыцарские доспехи на подставке.

Остановившись перед ними, Рик задумчиво провел пальцем по шлему. В торговом зале, наконец, появился мистер Голден. Продавец, который начал было в такт довольно веселому и ритмичному рэпу постукивать ногой, мгновенно выпрямился и поправил галстук.

Рик покинул подсобку и через черный ход вышел на улицу. Где-то вдалеке уже слышалось завывание полицейской сирены. Увидев появившегося на улице Данна, собравшиеся у витрины бродяги бросились к нему.

— Все отлично! — сказал Рик, когда они поравнялись с ним. — А теперь давайте!

Первый из участников событий ударил Рика кулаком в лицо. Тот упал, а бродяги ретировались.

Когда миссис Грин и Литтлфилд выбежали из магазина, Рик уже провожал взглядом скрывшихся за углом соучастников. По его разбитой нижней губе стекала тонкая струйка крови.

— Что с вами? — озабоченно спросила миссис Грин. — Все в порядке?

— Да, со мной все хорошо, — сказал Рик, вытирая лицо от крови.

Глава 7

Грабитель не дремлет. Рик в гостях у Джилли. Жизненный опыт Алекса Бройера. Рик в растерянности. Инспектор озадачивает миссис Грин.

Рик с коробкой под мышкой подергал дверь книжного магазина, но там было закрыто. Тогда он направился к черному ходу.

Джилли была на кухне, когда в дверь ее квартиры постучали.

— Там открыто! — крикнула она. — Кто это?

— Это Рик.

Джилли почувствовала, как в коленках у нее началась мелкая дрожь. С недавних пор Рик вызывал у нее такие же романтические чувства, как когда-то, в далекой юности вызывали их мужчины, в которых она влюблялась. Несколько секунд она нервно теребила краешек фартука, а затем сказала:

— Заходи.

Он вошел в дверь и широко улыбнулся.

— Привет!

— Привет! — ответила Джилли. — Ты… пришел за книгами?

— Нет, — Рик стал декламировать стихи. — «Он хочет завоевать сердце дамы с драматическим прошлым…»

Сердце Джилли вздрогнуло. Откуда он знает об этом? Как он мог догадаться?

— Кто этот поэт? — настороженно спросила она.

— Рик Данн, — засмеялся он.

С этими словами Рик достал из-под мышки коробку и положил ее на пол перед Джилли.

— В семь будет нормально для ужина? — поинтересовался он.

Она мягко улыбнулась.

— В семь нормально, но предупреждаю сразу — я люблю хорошо поесть.

— В таком случае я принесу все свои деньги, — засмеялся Рик, — а также то, что смогу украсть, взять в долг и так далее… Увидимся вечером.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Эй, подожди! Ты забыл сверток.

— Нет, не забыл, — отозвался он, выходя из квартиры. — Это для тебя.

Джилли распечатала коробку. Это был огромный шоколадный фолиант.

— Как мило… — усмехнулась она.

Инспектор Грабитель разочарованно захлопнул дверцу холодильника, стоявшего в полицейском участке.

— У нас даже диетической кока-колы не осталось, — неудовлетворенно протянул он и выругался про себя.

Честон и Матришиани нагнулись над столом, где были разложены те же вещи, что купил за последние дни Клифф Варенхорст.

— По-моему, они знают, что мы за ними следим, — сказал Честон, — и издеваются над нами.

— Да, — заметил его напарник, — бриллиант через два дня уже распилят. Как с помощью всего этого дерьма они собираются украсть его?

Честон повертел перед глазами отливавший металлическим блеском горн.

— Он, что — собирается исполнять роль Луи Армстронга? А остальное? Ну, ладно, бутановый факел — это еще хоть как-то можно понять, но спиннинг для рыбной ловли с крючком, видеомагнитофон последней модели и еще этот горн?.. Они пытаются проникнуть туда, но как? Пока я не могу понять этого.

Он в отчаяньи хлопнул ладонью по столу. Инспектор Грабитель уселся в кресло рядом со столом и насмешливо посмотрел на подчиненных. Он взял бутановую горелку и повертел ее в руках.

— Может быть, нам нужно повесить на них микрофоны? — высказал предложение Матришиани.

— О, да, да, — скептически отозвался инспектор. — Можно пойти к судье и сказать — вы знаете, я хочу поставить микрофон на подозреваемого. По-моему, этот подозреваемый хочет с помощью рыбацкого крючка и горна ограбить ювелирный магазин.

В этот момент в комнату вошла сержант Гроувз.

— Клифф только что купил два билета в Таиланд, в одну сторону.

Лицо инспектора Грабителя расплылось в улыбке.

— Отлично! — он хлопнул в ладони. — Настала пора действовать! Вперед!

Наконец-то они поцеловались.

— Это было совершенно неожиданно… — прошептала Джилли.

Они стояли на кухне квартиры Джилли, только что вернувшись из ресторана.

— Ты еще хотела приготовить кофе, — напомнил ей Рик.

— Да, но ты сказал, что больше не можешь ждать и… Я тоже не могла больше ждать… Так, где мы остановились?

— Мы начали постепенно влюбляться, — ответил Данн.

— Нет, до этого… А, я рассказывала о своем магазине и все такое прочее.

Она подошла к плите и начала готовить кофе. Пока вскипала вода, она рассказывала историю своей жизни правда, в сильно обобщенном виде. Когда, наконец, кофе закипел, Рик уже был в общих чертах знаком с ее приключениями.

— Ну, теперь твоя очередь, — сказала она.

— Мое полное имя — Ричард Палмер Данн. Я работаю в ювелирном магазине напротив сотрудником охраны. Во мне много ирландской крови, я закончил колледж…

— Ты женат? — задала самый любопытный для нее вопрос Джилли, не дожидаясь окончания его рассказа.

— Нет.

Она облегченно вздохнула.

— Кроме того, у меня есть несколько необычных талантов, — продолжил он.

— Я догадываюсь, — прошептала она и снова крепко поцеловала его.

— Что еще? — спросила она спустя минуту.

— Вроде все.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, Рик. Ты делаешь все это просто так, ради смеха, или ты действительно хочешь войти в мою жизнь?

Он молчал.

— То есть, я хочу сказать, что, если ты действительно заинтересован во мне, то я сейчас весьма несостоятельна с финансовой точки зрения, — сбивчиво объяснила она.

Рик еще крепче обнял Джилли. Она почувствовала, что этот человек создан для нее, и положила голову ему на плечо…

Вокруг дома Клиффа Варенхорста что-то происходило. С завыванием подъезжали пожарные автомобили, машины «скорой помощи» и патрульные полицейские легковушки. Голос, усиленный громкоговорителем, разносился по всему району.

— Мы просим жителей района срочно покинуть свои дома! Здесь произошла утечка газа. Как только мы ликвидируем ее, вы сможете вернуться в свои жилища. Можете воспользоваться своими автомобилями. В этом районе будут постоянно дежурить полицейские патрули все то время, пока вас не будет дома.

Клифф в одном ночном халате и шлепанцах на босу ногу вышел на порог дома. К нему подбежала женщина в пожарной униформе, с маской противогаза на лице.

— Какого черта? Что здесь происходит? — недовольно спросил Клифф, вертя в руках зубную щетку.

— Эвакуация! — закричала женщина.

— Чего-чего? — недоуменно переспросил Клифф.

— Вам придется немедленно покинуть свое жилище. Эвакуация! — повторила она.

— Я не понимаю — а что такое произошло? — растерянно бормотал Клифф, разглядывая воющие машины.

— Утечка газа!

У Варенхорста глаза на лоб полезли.

— Утечка газа? Что вы говорите?

Он бросился к двери, крича на ходу:

— Подождите секунду, я только оденусь!

Спустя несколько секунд он выскочил из дома, торопливо натягивая на плечи куртку и застегивая замок в джинсах.

— А когда я смогу вернуться?

— Как только мы ликвидируем утечку газа. Мы всех проинформируем.

— Ну, ладно. Только смотрите, чтобы мой дом не обворовали.

Он пошел мимо пожарных и полицейских автомобилей, бормоча про себя:

— Кошмар какой-то… Пусть только мой дом ограбят, я на них в суд подам…

Дождавшись, пока Клифф растворился в толпе, сержант Гроувз — а это была именно она — позвала одетого в такую же пожарную униформу Честона и, сняв с себя противогаз, облегченно вздохнула.

— Заходи! Посмотрим, что он тут для нас припас.

— Уважаемые леди и джентльмены! Я — владелец этого магазина Филлип Голден, а этот пожилой человек, которому вы задавали вопросы последние несколько дней — наш уважаемый Алекс Бройер, известный ювелирный мастер. Сейчас он хочет сделать небольшое заявление.

Посетители магазина, столпившиеся вокруг стеклянного шкафа с бриллиантом Картера, с любопытством смотрели на импозантного старика с седыми волосами и бородой.

— Уважаемые дамы и господа! Я закончил анализ состояния бриллианта и хочу сказать вам, что этот Голиаф будет покорен Давидом, то есть мной. Можно будет получить два практически совершенных бриллианта. Первый — весом от ста пятидесяти до ста семидесяти пяти карат а второй — весом от ста семидесяти пяти до трехсот карат.

В торговом зале пронесся вздох восхищения, раздались аплодисменты.

— А какого цвета будут эти бриллианты? — поинтересовалась одна немолодая особа.

— Цвет, как мы выражаемся в Европе, будет «блонд эксессьонель», то есть это будут сверхчистые камни, — с гордостью ответил старик.

— А какой формы они будут?

— Ну, я думаю, что на первом я вырежу портреты короля Георга и королевы Виктории, а на втором — себя, — засмеялся старик. — Если же это не получится, то первый бриллиант будет правильным шестнадцатигранником, второй будет иметь овальную форму.

— А сколько они будут стоить?

— О, мне трудно сказать, сколько они будут стоить. По этой части, — он повернулся к владельцу магазина, — у нас знаток — мистер Голден. Задайте этот вопрос ему.

В толпе Алекс заметил Джилли и подошел к ней.

— Мистер Филлип Голден наивно думает, что этот бриллиант принадлежит ему, — глядя на Джилли, закончил свою речь известный ювелир. — На самом деле этот бриллиант принадлежит мне. Пойдемте, дорогая. Я думаю, что нам нужно прогуляться.

Джилли рассказала старику о своей любовной истории с Риком Данном.

— Я думала, что, может быть, вы уже знакомы с ним, — закончила она.

— Нет, — покачал головой старик. — Днем я работаю с камнем, потом возвращаюсь к себе в гостиницу.

— Я ничего не могу добиться от него, — грустно сказала Джилли. — Точнее, я не могу добиться, чтобы он рассказал мне о своем прошлом.

— Ну, может быть, он стесняется его, — высказал предположение старик. — Может быть, в молодости он совершил какое-нибудь преступление?

Она улыбнулась.

— Наверное, это было преступление на почве страсти…

Они оба засмеялись.

— Рик… — задумчиво произнес Бройер. — Какое сексуальное имя… Оно напоминает мне Хэмфри Богарта. Помните?

Они снова засмеялись.

— Дорогая Джилли! Если Рик действительно любит вас, он расскажет о своих секретах. И, если вы любите его, то вы должны простить его.

— Я знаю.

Она положила руку на ладонь старика.

— Ну, почему вы не моложе на тридцать лет?

— Потому, что вы на тридцать лет младше, — грустно заключил он.

Сидевшая в комнате контроля за системой сигнализации миссис Грин обратила внимание на то, что показывала камера, установленная с наружной стороны здания. Рик Данн вышел из телефонной будки и, подозрительно оглядываясь по сторонам, остановился у вентиляционной решетки.

Постояв возле нее с безразличным видом несколько секунд, он затем быстро поднял решетку и исчез под ней. Миссис Грин тут же схватила трубку и набрала номер полиции.

— Инспектора Грабителя, пожалуйста.

Спустя двадцать минут Честон вылезал из-под вентиляционной решетки. Инспектор Грабитель, как всегда, пожевывая печенье, стоял рядом с миссис Грин наверху, на тротуаре.

— Ничего нет, — сказал Честон, отряхиваясь от пыли.

— Вы уверены, что он не выходил наружу? — спросил инспектор.

— Абсолютно.

— А ты что скажешь? — обратился Грабитель к подчиненному.

— Я прошел примерно по сто ярдов во всех направлениях, — ответил Честон, — но ничего там не видел.

— Ну, так допросите его, — настаивала миссис Грин. — Узнайте, что он задумал и что он делает.

— Э, нет, нет, — покачал головой инспектор. — Мы не имеем права делать этого.

— Но он же преступник, — не унималась миссис Грин. — Арестуйте его.

Инспектор Грабитель медленно прожевал печенье, и, неотрывно глядя в глаза миссис Грин, сказал:

— Послушайте, дамочка. Занимайтесь-ка лучше своими видеоиграми, а у меня работы полно.

С этими словами он направился к машине, оставив миссис Грин на улице. Она беззвучно, одними губами, выругалась и вернулась в магазин.

Честон и Матришиани снова дежурили в машине возле дома Клиффа Варенхорста. Они увидели, как Данн вышел на балкон и оперся на поручни.

Немного постояв на балконе, он подышал свежим воздухом, а затем вернулся в квартиру.

— Я никогда не видел, чтобы ты перед работой так нервничал, — озабоченно глядя на друга, сказал Клифф.

Рик действительно выглядел удрученным.

— Похоже, я догадываюсь, в чем проблема, — спустя несколько мгновений добавил Клифф. — Дело ведь в ней, правда?

Он подошел к Рику и сел рядом с ним.

— Вспомни Самсона и Далилу. Она отрезала ему волосы, и он стал слабым.

Рик поднял голову.

— Она ничего не знает.

— Да?

— Конечно.

— Ну, так скажи ей правду.

— Тогда я потеряю ее.

Клифф поднялся с дивана.

— Сделай же хоть что-нибудь, а то всем в конце концов будет хуже.

Он стал нервно расхаживать по комнате перед Данном. Рик тяжело вздохнул и потянулся рукой к лежавшему перед ним на диване блокноту.

— Ну, по крайней мере, я хоть нашел вход в магазин, — сказал он.

— Серьезно? — тут же оживился Клифф.

Он подскочил к приятелю и сел рядом с ним.

Инспектор Грабитель со своими подчиненными Честоном и Матришиани приехал в магазин после его закрытия.

— Никто не сможет проникнуть в этот магазин, — гордо заявила ему в присутствии Филлипа Голдена и Литтлфилда миссис Грин.

Посасывая леденцы, инспектор лишь едва заметно ухмыльнулся.

— В этом магазине каждый день бывают сотни посетителей, — сказал он. — Преступник совершенно спокойно может спрятаться здесь.

— Где же он может спрятаться? — запальчиво спросила миссис Грин.

— Я расскажу вам об этом чуть позже. А сейчас мы немного поговорим о ваших датчиках. Что это у нас стоит? — он посмотрел на потолок. — Ага. Датчик, реагирующий на изменение температуры. То есть, когда в комнате кто-то находится, он сразу же подает сигнал. Так?

— Так, — кивнула миссис Грин.

Инспектор лукаво улыбнулся.

— Если, конечно, этот человек не находится под защитой, — скептически сказал он.

— Что вы имеете ввиду?

— Честон, покажи.

Честон развернул сверток, лежавший перед ним на столе. Там оказалась тонкая блестящая материя.

— Пропитанная кадмием ткань, — пояснил Грабитель. — Кадмий, между прочим, мгновенно приспосабливается к температуре окружающей среды.

— У него, что — есть такая ткань? — недоуменно разглядывая материю, спросила миссис Грин.

— У него, между прочим, целый костюм из этой ткани. Если вы будете вести себя прилично, то я познакомлю вас с портным, который сшил его, — засмеялся Грабитель. — Теперь дальше. Датчики, реагирующие на движение.

Он прошел к следующей двери, где был установлен подобный датчик. Все направились за ним. Голден подошел к лежавшему на столе куску блестящей ткани и недоверчиво пощупал его рукой.

Инспектор остановился в дверном проеме под датчиком.

— Значит, вы говорите, что в этой комнате ничего не может двигаться после того, как он включен, иначе раздастся сигнал тревоги?

— Да.

— И, что — этот датчик покрывает почти всю комнату?

— Именно.

Сейчас посмотрим.

Честон протянул инспектору спиннинг, который Грабитель раскрыл на всю длину.

— Значит, так. Я беру спиннинг. Смотрите — я махаю перед датчиком, и лампочка загорается. Все срабатывает. А если я помахаю позади датчика — вот так — никакая сигнализация не сработает. Видите — лампочка не горит. Вот стою я здесь и очень осторожненько делаю это. Видите — сигнализация-то не работает. Тревоги нет. Тогда я кончиком спиннинга осторожно поворачиваю вверх этот датчик. Как видите, сенсоры не срабатывают. Я изменил площадь, которую покрывает ваш датчик. Честон, а теперь ложись на пол и ползи вперед, медленно-медленно. А вы, господа, посмотрите на датчик. Вот так, видите? Сигнализация не работает. А Честон уже там. Вы говорили, что сюда никто проникнуть не может. Так?

Голден с недоумением смотрел на миссис Грин.

— Но ведь сюда никто не может проникнуть, — сказала та дрожащим голосом.

— Очень хорошо, — рассмеялся инспектор Грабитель. — Посмотрим?

Джилли лежала в постели рядом с Риком. Она нежно гладила его лицо, брови, лоб, наслаждаясь близостью с любимым человеком.

Внезапно он открыл глаза и заговорил.

— Я должен сказать тебе правду…

Она добавила:

— А правда, наверное, не понравится мне, правда?

— Я говорил тебе, что обладаю редкими талантами… В основном, я работаю с бриллиантами. Вскрываю сейфы, где находятся бриллианты, проникаю в здания, где прячут бриллианты. Я преодолеваю системы сигнализации…

— Ты — вор? — насторожилась Джилли.

— Да. Но в последние четыре года я этим не занимался, — хмуро ответил он. — Я провел их в тюрьме Сен-Квентин.

— Боже мой… — Джилли повернулась на спину. — Он был прав…

— Кто?

Джилли перевела разговор.

— Ты собираешься украсть бриллиант Картера? — с дрожью в голосе спросила она.

Рик промолчал.

— Собираешься, да?

— Итак, инспектор Грабитель, как он проникнет в комнату? — спросил Голден.

Полицейский рассмеялся и подошел к рыцарским доспехам, установленным на помосте рядом со шкафом, за которым хранился бриллиант.

— Когда сегодня днем я заходил в магазин, этих доспехов здесь не было, — сказал он. — А где находилась эта штука?

— Там, на складе, — растерянно сказал Голден. — Мы вывезли ее после обеда.

Инспектор развернул рыцаря спиной к собравшимся и снял с него заднюю крышку, сквозь которую в доспехи совершенно спокойно мог бы забраться взрослый человек.

— Я готов представить вам мистера Данна, — радостно сказал Грабитель и постучал кулаком по пустому шлему. — Алло! Никого пока нет дома.

— Но… инспектор… А как же видеокамера? — растерянно пролепетала совершенно сбитая с толку миссис Грин.

— А-а, да-да! — воскликнул Грабитель с энтузиазмом, закрывая заднюю крышку доспехов. — Как же я забыл?

Он посмотрел на потолок.

— Конечно же, последнее достижение технологии — видеосистема!

После этого он повернулся к Литтлфилду.

— Послушайте, милейший… Э-э… Как вас?

— Литтлфилд, — с готовностью ответил тот.

— Послушайте, Литтлфилд, сделайте мне одолжение. Пройдите, пожалуйста, в комнату контроля и скажите мне, что вы видите на экранах.

Голден достал из нагрудного кармана платок и стал промакивать вспотевший лоб.

— Жду не дождусь результатов, — сказал он, зловеще поглядывая на миссис Грин.

— Уверяю вас, они будут очень интересными, — ответил инспектор.

Литтлфилд вошел в комнату, где были включены все двенадцать мониторов, и остановился перед ними. Он недоуменно смотрел на экраны, переводя взгляд с одного на другой.

— Миссис Грин, это Литтлфилд, — сказал он по рации. — Где вы находитесь?

— Мы находимся там же, где и находились! — со злостью в голосе ответила она.

На экранах было пусто, словно в магазине не было ни одной живой души.

— Вы мне не поверите, мэм, — пробормотал охранник, — но здесь все нормально. Мы вас не видим.

— Что? — завизжала она. — О чем вы говорите?

— Он смотрит видеозапись, — сказал инспектор. — Эта видеокассета была записана здесь два или три дня назад. Он перемотал пленку, приходит на службу, вставляет в видеомагнитофон и при помощи нехитрого приспособления, нажимая кнопку записи, включает на самом деле воспроизведение. И парень за этим пультом наблюдает все, что было записано раньше.

— Ну, хорошо, — зло сказала миссис Грин. — Пусть даже все, что вы рассказали мне — правда! Пусть он проникнет сюда, но как он доберется до бриллианта?

— Ну, конечно, я забыл о самом главном! Бриллиант! — засмеялся Грабитель. — Возникает вопрос — как при помощи рыболовного крючка он собирается овладеть бриллиантом? Честон, ты все еще здесь?

— Да.

— Давай сюда мои наброски.

— Конечно, сэр.

Джилли встала с постели и набросила на плечи халат.

— Ведь я могла бы заявить на тебя в полицию…

— Да, могла бы, — мрачно подтвердил Рик. — Так что — нашим отношениям конец?

Она посмотрела на него с возмущением.

— А ты, что — думаешь, что это очень романтично?

— Но я должен сделать это…

— Ты хочешь украсть этот бриллиант и прекратить заниматься подобными делами? — недоверчиво спросила она.

— Я занимаюсь кражами бриллиантов, — тяжело вздохнув, сказал он.

Джилли, запахивая халат, прошлась по комнате.

— Ну, хорошо, я сейчас объясню тебе ситуацию. Рик, я давно не ребенок, и я хотела бы любить кого-нибудь. Я думала, что это будешь ты…

Она не смогла сдержать рыданий.

— Я думала, что ты — тот человек, которого я полюблю, — сквозь слезы сказала Джилли. — Но, поскольку ты не тот человек, которого мне стоит любить, то, пожалуйста, уходи…

Она съежилась в углу, заливая слезами руки.

— И вообще — не приходи ко мне больше…

— Он никогда в жизни не сможет пробить брешь в этом защитном стекле, — металлическим голосом сказала миссис Грин.

Инспектор Грабитель снова широко улыбнулся.

— Никакой бреши он пробивать не будет. Вот, взгляните.

Он взял протянутый ему Честоном листок бумаги, на котором была изображена некая схема.

— Что это такое? — недоуменно спросил Голден.

— Я, конечно, не Микеланджело, но думаю, что вы поймете, — ответил полицейский, доставая из кармана небольшую продолговатую трубку с двумя отверстиями на конце. — У него есть бутановый факел. Он применяется для того, чтобы нагреть вот такое твердое стекло. Когда факел разогревает стекло, вот этим закруглением на шланге можно толкать размягчившееся стекло вперед. Оно поддается, поддается и, наконец, изогнувшись, это стекло закрывает ультразвуковой датчик, установленный на внутренней поверхности рамы. Теперь датчик практически выведен из действия. Вот видите, если из горна достать мундштук, вставить его в этот шланг, то, подув, можно целиком закрыть расплавленным стеклом этот датчик. Вот и все. Здорово придумано, правда? А потом можно проникнуть внутрь этого шкафа без всякой сигнализации и забрать бриллиант. Все было бы хорошо, если бы не одна штука…

— Какая штука? — поспешно спросил перепуганный до смерти Голден.

— Эта штука называется жирный толстяк по фамилии Грабитель… — засмеялся инспектор, самодовольно потирая руки.

— Хватайте его! Арестуйте его! Посадите этого Данна за решетку до конца жизни! — грозно произнес Голден.

Инспектор расхохотался.

— Ну, с этим тоже возникают маленькие проблемы. Он пока не сделал совершенно ничего такого, за что его можно было бы посадить за решетку.

Голден недоуменно воззрился на инспектора.

— Ну, не сделал, не сделал. Вы должны признать это, господа. И вообще, арестовать мистера Данна прямо сейчас не входит в мои планы, понятно! Я хочу, чтобы он попался с поличным прямо здесь.

Инспектор задумчиво посмотрел на бриллиант.

Глава 8

Полицейская операция начинается. Подмена. Джилли в отчаянии. Каждый хорошо разработанный план имеет свои слабые стороны.

Видавший виды микроавтобус Клиффа Варенхорста подъехал к углу Ричмонд-Сквер. Из машины вышел одетый в униформу дорожного рабочего Рик Данн. В руке он держал небольшой рюкзак.

— Увидимся в кино, приятель, — весело сказал Клифф, хлопнув его по плечу.

— Лучше в церкви, — ответил Рик.

На нем была желтая строительная каска, которая демонстрировала его принадлежность к рабочему классу. Рик подошел к вентиляционной решетке и, откинув ее, исчез в глубине подземных коммуникаций.

Честон и Матришиани сидели на противоположной стороне улицы в автомобиле, наблюдая за Риком. Как только он исчез, Честон взял в руки переговорное устройство.

— Дайте мне инспектора, — затем он повернулся к Матришиани и спросил: — Который час?

— Четыре пятьдесят пять.

В микрофоне раздался голос инспектора.

— Слушаю.

— Полминуты назад он прибыл, — сообщил Честон.

— О'кей.

Пробравшись через закрытое решеткой отверстие в вентиляционном колодце, Рик снял каску и сунул ее в рюкзак. Затем он внимательно осмотрелся. Вокруг никого не было.

Пробравшись через лабиринт металлических труб, он растворился в темноте.

Как обычно бывает поздней осенью, стемнело рано. Честон и Матришиани неуютно ежились в креслах автомобиля, поглядывая на проходивших мимо красоток в меховых шубах.

Проводив голодным взглядом очередную длинноногую красавицу, Матришиани глубоко вздохнул, громко втягивая воздух через ноздри.

— Боже мой, какие женщины ходят сегодня вечером по этой улице! А мы тут с тобой…

Честон смерил напарника осуждающим взглядом.

— У тебя какие-то нездоровые настроения перед таким важным делом.

Оба расхохотались. Матришиани нетерпеливо посмотрел на часы.

— Ладно. Еще пара часиков, и, я думаю, все будет закончено. Ему никуда не деться.

Тем временем у входной двери в магазин Голдена раздался звонок. Владелец магазина сам вышел встретить неожиданного посетителя. Им оказался Алекс Бройер.

_ Я слышал, что здесь намечается полицейская операция, — сказал Бройер.

— Как вы узнали?

— У меня есть свои источники, — рассмеялся старик. — Нет, но все-таки это настоящее чудо, — сказал он, снимая свое изрядно поношенное пальто. — Позвольте мне присутствовать при этом до тех пор, пока не приедет полиция.

Голден засмеялся и добродушно похлопал старика по плечу.

— Нет уж, позвольте нам позаботиться о своем бриллианте самим.

Бройер покачал головой.

— Ваш бриллиант? Это вы его купили. Но это также и мой бриллиант. Поэтому я требую — позвольте мне находиться здесь. Ну, пожалуйста…

После недолгих колебаний Голден согласился.

— Ну, ладно.

— Спасибо, — горячо поблагодарил его старик. — Вы понимаете — у меня никогда больше не будет любовницы…

Он подошел к стеклянному шкафу, в котором был выставлен бриллиант Картера, и с любовью посмотрел на него.

— …Но этот камень…

По магазину расхаживали полицейские. Инспектор Грабитель стоял в углу торгового зала, отдавая последние распоряжения подчиненным.

— Эй, Литтлфилд! Поди-ка сюда!

Охранник с готовностью подскочил к инспектору.

— Слушаю вас, сэр!

— Ты знаешь, что тебе нужно делать? Будешь ходить по магазину, как обычно, и делать вид, что ничего не происходит. Все ясно?

— Так точно, сэр!

— Ступай.

Литтлфилд, окрыленный таким вниманием, со рвением бросился выполнять свои служебные обязанности.

— Эй, Грин! — довольно бесцеремонно обратился Грабитель к руководителю отдела охраны магазина. — Подойдите сюда!

Она без особого энтузиазма подчинилась.

— Как только Литтлфилд покинет эту комнату, вы выключите всю сигнализацию, а я и мои люди проникнем внутрь.

Он неожиданно положил руку на плечо миссис Грин, которая с возмущением посмотрела на инспектора, но ничего не сказала. Грабитель сделал вид, что не произошло ничего особенного, и прошелся по торговому залу.

На улице властвовали Честон и Матришиани. Вокруг них собралась толпа патрульных полицейских.

— Эй, ребята, — обратился к ним Матришиани, — сейчас начинаем операцию. Вы выключите рации и будете наблюдать за тем, что происходит. Запомните, что у нас очень серьезная работа. Вы смотрите только на меня и действуете только по моему сигналу.

В самом магазине царила суета.

— Эй, слушайте меня все! — закричал Грабитель. — Как только Данн возьмет бриллиант в руки, тогда мы начинаем действовать.

Но тут в дело вмешался Бройер. В магазине раздался его резкий скрипучий голос.

— Что, что? — возмущенно произнес он. — Вы позволите этому вору дотронуться до бриллианта? Это невозможно!

Он стал нервно расхаживать взад-вперед перед инспектором. Тот снисходительно посмотрел на старика.

— Но если он не возьмет бриллиант в руки, я не смогу его арестовать. То есть я смогу его арестовать за незаконное вторжение на чужую территорию, но я не смогу арестовать его за кражу бриллианта.

Старик продолжал возмущаться:

— Послушайте, кто это такой? Уберите его отсюда, — обратился он к владельцу магазина. — Не позвольте осуществиться воровству, хватайте его сразу же.

Инспектор брезгливо поморщился.

— Честон, уведите отсюда этого старика.

Когда Честон остановился за спиной Бройера, тот с возмущением посмотрел на полицейского и сказал:

— Уберите свои траханые руки!

Инспектор, который не ожидал подобной прыти от этого немощного старикашки, засмеялся.

Бройер снова обратился к Голдену:

— Послушайте меня, мистер Голден. Между прочим, там по центру бриллианта идет очень опасная трещина. Только я могу умело обращаться с ним.

Голден попытался что-то сказать Грабителю.

— Послушайте, инспектор…

— Голден! — грубо прервал его полицейский. — У меня нет времени для этого дерьма!

— Вы, что — хотите, чтобы этот бесценный камень был потерян? — возмущенно заявил Бройер. — Ничего у вас не выйдет!

Почувствовав беспокойство, Голден стал нервно тереть руками виски.

— Инспектор, у меня есть копия. Давайте заменим бриллиант…

— Нет, нет, нет! — решительно замахал руками инспектор. — Я не могу позволить Данну украсть какой-то кусок дерьма, какую-то сраную копию.

Испугавшийся за свои пятьдесят миллионов долларов мистер Голден возмущенно возразил:

— Но эта копия, этот, как вы выражаетесь, сраный кусок дерьма, стоит восемь тысяч долларов. Как вы думаете, похищение вещи, стоимостью восемь тысяч долларов может считаться кражей? Это, по-вашему, достаточно серьезное преступление?

Инспектор понял, что сопротивляться бесполезно. В Голдене заговорили чувства собственника.

Грабитель опустил глаза и обреченно сказал:

— Да.

— Хорошо, — облегченно сказал Голден и отправился в подсобное помещение за копией.

— Очень хорошо, — добавил Бройер и пошел следом за ним.

Инспектор Грабитель разочарованно махнул рукой и отвернулся.

Бройер достал из витрины бриллиант, в другую руку взял копию, которую принес Голден.

Тем временем инспектор отдавал последние распоряжения:

— Гроувз, вы все поняли? Так, ребята, все по местам. Мы начинаем.

Полицейские разбежались в разные стороны. Голден снова взял копию бриллианта Картера и повертел ее перед глазами, руки его дрожали.

— Боже мой, — едва слышно сказал он. — Я даже не знаю, что с ней делать. И куда деть бриллиант.

— Послушайте меня, мистер Голден, — успокоил его старик. — Мой дядя, Абрахам Ашкенази, взял колониальный бриллиант из рук самого короля Англии и повез его в Амстердам в своем кармане… Это было бы для меня большой честью, если бы я пошел по стопам моего дяди. Это было бы кульминацией моей жизни. Я сохраню бриллиант для вас. Сегодня ночью он будет в безопасности, а завтра я верну вам камень.

Трясущимися руками Голден завернул бриллиант в свой шелковый платок и зажал его в руке старика. Бройер сунул камень в карман. К ним подошел инспектор Грабитель.

— Мистер Голден, — обратился он к владельцу магазина, — нам пора идти.

Инспектор не заметил как бриллиант перекочевал в карман Алекса Бройера.

Шаркающей походкой старик подошел к выходу из магазина, который уже запирал Литтлфилд.

— Позвольте мне выйти, — сказал он.

Литтлфилд беспомощно посмотрел на инспектора.

— Выпустите его, — распорядился Грабитель.

— А пальто мне здесь отдадут? — пробрюзжал старик.

— И отдайте ему его пальто, — инспектор махнул рукой Литтлфилду, тот бросился выполнять его распоряжение.

Одев пальто Бройер покинул магазин Голдена.

Джилли выглянула из окна, увидев сверкание полицейских фонарей.

Алекс Бройер медленно шагал по мостовой, выйдя из магазина Голдена.

Набросив на себя пальто, Джилли выбежала на улицу.

— Алекс, — окликнула она Бройера. — Все в порядке?

— Да, — ответил тот.

— Полицейские арестовали Рика?

— Здесь не очень удачное место для разговора. Может пойдем к тебе?

— Хорошо.

Они пошли через дорогу.

Служитель магазина вкатил, стоявшую в подсобном помещении фигуру рыцаря в доспехах и, установил ее недалеко от шкафа.

Миссис Грин заняла свое привычное место за пультом управления системой сигнализации.

— Первая зона, все в порядке.

— Понял, — сказал Литтлфилд, — вхожу во вторую.

— Вторая зона в порядке.

— Вхожу в третью зону.

— Третья зона в порядке.

— Вхожу в четвертую зону.

— Все в порядке.

Джилли усадила Бройера на диван, а сама стала готовить ему чай. Когда она вошла с чашкой в комнату, старик сидел, устало откинувшись на спинку дивана.

— О, чай! Благодарю вас, это очень кстати.

Он стал перемешивать ложкой янтарный напиток.

— Вы уверены, что он собирается похитить бриллиант Картера? — переспросил старик. — Ведь полиция арестует его и он сядет за решетку.

— Но я люблю его… — горячо произнесла Джилли. — Может быть, вы поможете ему?

— Но я не в силах помочь ему…

— Пожалуйста, сделайте что-нибудь. Ну, не знаю — уберите куда-нибудь этот бриллиант.

Старик поставил чашку на столик и полез в карман пиджака.

— Моя дорогая Джилли, понимаете, этот бриллиант сейчас у меня в кармане.

Он достал шелковый платок и развернул его.

— Вот он.

Джилли с замиранием сердца увидела в руках Бройера огромный, сверкающий всеми цветами радуги камень.

— Но… но ведь он сейчас там, а в магазине полицейская засада… Они же схватят его… Они арестуют его! Боже мой!

Она вскочила с места, схватила свое пальто и побежала вниз по лестнице.

Джилли! Подождите! Вы ничем не сможете помочь ему! Вас арестуют как соучастницу! — закричал старик ей вслед.

Но все было напрасно. Она была уже на улице.

Полицейские во главе с инспектором Грабителем заняли свои места. Миссис Грин вместе с Литтлфилдом сидела в комнате контроля.

— Знаешь, на что я надеюсь? — мстительно сказала она охраннику. — Я надеюсь, что он окажет сопротивление при аресте и его пристрелят.

Тем временем Джилли выбежала на улицу и мимо полицейских машин бросилась к магазину. На улице ее попытался задержать Матришиани.

— Эй, дамочка, вы куда?

Но Джилли увернулась и подбежала к витрине.

— Рик!

— Хватайте ее! — кричал Матришиани.

К ней бросились полицейские, но Джилли вырывалась и стучала кулаками в стекло.

— Отпустите меня! Рик, спасайся!

Услышав за окнами магазина шум, инспектор Грабитель, рядом с которым сидел Честон, высунулся из своего укрытия. Какая-то женщина стучала в стекла витрины, пытаясь, очевидно, привлечь внимание Данна. Несколько полицейских с трудом оттащили ее в сторону.

— Что там происходит? Дай-ка мне рацию. Грин! Грин!

— Я слушаю вас, сэр.

— Вы видели это?

— Да.

— Ладно, будем считать, что операция закончена. Включайте свет в торговом зале.

С оружием в руках полицейские бросились в торговый зал, как только там включилось освещение. Те же полисмены, которые выпроваживали Джилли подальше от магазина, мгновенно забыли о ней, услышав команду Матришиани.

— Эй, все ко мне! Он взял его! Быстро в магазин!

Они бросились к дверям, оставив Джилли одну. Внезапно почувствовав, что на улице очень зябко, она запахнула пальто и обреченно пошла домой.

Инспектор вышел из своего укрытия и приблизился к окруженному полицейскими и охранниками рыцарю. Улыбаясь, он остановился перед металлическим истуканом и громко сказал:

— Ричард Палмер Данн! Вы арестованы за вторжение на чужую территорию, уничтожение собственности, попытку похищения бриллианта Картера. Я пытался поймать тебя с этим камнем в руке, сосунок, — доверительно наклонившись к доспехам, сказал Грабитель, — но, к сожалению, придется довольствоваться тем, что ты снова сядешь в тюрягу. Да, ты, конечно, можешь хранить молчание и все такое прочее дерьмо, но игра закончена.

Он резко снял заднюю крышку доспехов в ожидании увидеть там Данна, однако его ожидания не оправдались. Из полого металлического рыцаря на землю выпал лишь рюкзак с рабочей одеждой.

Джилли вошла в свою квартиру.

— Алекс! Вы здесь! — крикнула она, снимая пальто.

Из гостиной донесся тихий голос.

— Да.

— Рика взяли, — обреченно сказала она, направляясь в гостиную.

Джилли потянулась рукой к выключателю, но знакомый голос прервал ее:

— Не включай свет. Это я, Рик.

— Рик?

На фоне освещенных окон явственно вырисовывалась сутулая фигура седовласого старика. Она включила свет. Перед ней стоял Алекс Бройер.

— Так, подожди, а где же Рик? — непонимающе спросила она.

— Он здесь. Он — это я.

— Нет, но я же слышала голос Рика.

— Я и есть Рик.

Скрипучий голос старика превратился в приятный баритон молодого мужчины.

— Алекс Бройер всегда был Риком. Это я, настоящий я. Я должен был сделать это. Пожалуйста, попытайся это понять.

Она ошеломленно смотрела на Рика-Алекса…

Рик аккуратно сложил парик, фальшивую бороду, а также одежду Алекса Бройера в сумку и повернулся к молча наблюдавшей за этой сценой Джилли.

— Значит, они будут искать не Рика Данна, а Алекса Бройера.

— Да.

— Но они никогда не найдут его, потому что Алекса Бройера никогда не существовало в природе, — продолжила она.

— Нет, почему же? Очень даже существовал, и, надеюсь, прекрасно существует и поныне. Алекс Бройер — и прекрасный старик. Мы много говорили с ним. Он научил меня работать с камнями.

— И ты позволишь им арестовать его?

— Ничего подобного. Когда они проверят его, они убедятся в том, что Алекс Бройер не покидал Амстердама.

— Тогда они будут искать Рика Данна…

— А я уже буду на самолете, — невозмутимо ответил он.

Джилли опустила глаза.

— Поздравляю, — тихо сказала она. — Ты всех одурачил, в том числе и меня.

— Ты должна понять, — принялся оправдываться он, — с самого начала я решил стать Алексом, чтобы похитить бриллиант. К тому же, мне было ужасно интересно наблюдать за отношениями с этим стариком. Конечно, я частично играл роль Алекса, но другая часть — это был настоящий я. Пойми меня, Джилли — я действительно люблю тебя.

Она покачала головой.

— Ничего не изменилось.

— Но ты же хотела, чтобы Алекс был на тридцать лет моложе. Так и произошло. Джилли…

— Нет-нет.

— Поедем со мной.

Он попытался обнять ее.

— Нет, у нас с тобой ничего не получится, — возразила она. — У тебя может быть лицо Алекса, но в душе ты вор.

Он молча отвернулся и стал собираться. Джилли безучастно смотрела на то, как он уходит. На прощание Рик оглянулся, затем решительно вышел за дверь.

Глава 9

Эпилог

Местами уже проржавевший насквозь автомобиль Клиффа остановился у аэровокзала. Варенхорст вышел из машины и, на прощание поцеловав дверцу, направился к двери.

С Риком они встретились в вокзальном туалете. Оставшись вдвоем, Клифф вытащил из брюк два новехоньких паспорта.

— Рик, посмотри. Джеймс Эммери Фокс и Тревор Сэмюэл Уильямс. Отлично! Я всегда болел за «Ред Сокс»! — сказал он, кривляясь. — Надеюсь, в Таиланде с бейсболом все в порядке?

— А я всегда болел за «Буйволов»! — раздался позади него знакомый голос.

Это был инспектор Грабитель. Клифф едва не задохнулся от изумления. Лишь спустя несколько мгновений, обретя дар речи, Варенхорст полузадушенным голосом произнес:

— Это же он…

Грабитель ухмыльнулся.

— Он меня вспомнил. Я польщен, мистер Варенхорст. Руки вверх, Данн!

— Ну, вот, вот! — застонал Клифф. — Началось!

Он закатил глаза к небу, не заметив, что Рик и Грабитель хлопнули друг друга по ладоням и расхохотались.

— Что за черт? Что происходит? — пробормотал ничего не понимающий Клифф.

— Да перестань ты! — воскликнул Рик. — Как, по-твоему, мы могли бы похитить этот бриллиант? Конечно, без помощника не обошлось.

— Нет! Нет! — недоуменно произнес Клифф. — Ты, что — веришь этой жирной свинье?

Инспектор положил руку на плечо Клиффа, но тот брезгливо отстранился.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — пытался шутить Грабитель. — Ну-ка, покажи его, Рик!

Данн достал из наружного кармана рубашки завёрнутый в платок камень.

— Ты бы видел, какая там была сцена! — со смехом сказал инспектор. — Я этому металлическому болвану все его права прочитал! Ну, ладно, — он развернул платок и присвистнул от восторга. — Вот это да!

— Осторожнее, там трещина, — сказал Рик.

— Так это тот самый, настоящий?

— Именно, самый что ни на есть настоящий, — подтвердил Рик.

— Тяжелый… Интересно, ребята, сколько нам за него в Париже дадут?

— Я думаю — миллионов двадцать, — серьезно сказал Данн.

— Как в Париже? — возмущенно воскликнул Клифф. — Мы же едем в Таиланд! Рик, ты сказал, что мы поделим его на двоих!

— Ладно, ладно, успокойся, — сказал полицейский. — Десять миллионов мне, десять — вам.

— Как — десять? — едва не задохнулся от возмущения Клифф. — Ты дал ему половину?

Рик пожал плечами.

— С ним было довольно трудно договориться.

Инспектор, ухмыляясь, повернулся к Клиффу.

— Интересно, а как бы они согласились открыть этот стеклянный ящик, если бы не я?

— А почему ты мне ничего не сказал? — воскликнул Клифф, обращаясь к Рику.

— А ты бы согласился? — грубовато ответил тот.

Клифф промолчал.

— Вот тебе и твой ответ, — прокомментировал Рик.

Инспектор спрятал камень в карман.

— Давай бриллиант, — сказал Данн.

— Думаю, что не дам.

Вместо камня из кармана пальто инспектор достал револьвер. Клифф покачал головой.

— Я так и знал…

Из другого кармана полицейский достал наручники и бросил их Данну.

— Ты это раньше видел? Ну, так давай — одевай на руку и вот сюда, к трубе. Хороший мальчик, — похвалил он Рика, когда тот выполнил его команду.

Затем Грабитель подошел к Клиффу и положил ему на плечо свою тяжелую руку.

— Я рад, что ты меня не забыл. Как твоя печень?

Инспектор замахнулся рукой с пистолетом, и Варенхорст пулей отскочил к Рику.

— Ну, ладно. Ты тоже одевай и пристегивайся.

Он швырнул наручники и Клиффу, который сделал то же самое, что и Рик.

В это время над аэровокзалом разнеслось объявление о посадке на самолет до Парижа.

— Извините, ребята! — с энтузиазмом произнес Грабитель. — Мне пора! Пока!

Он выскочил из туалета и исчез. Варенхорст опустил голову и стал что-то бормотать себе под нос.

— Я надеюсь, ты не начнешь сейчас плакать, Клифф…

— Сейчас самый гадкий момент в моей жизни, — простонал Варенхорст. — Зачем ты так поступил со мной? Я никогда не ожидал от тебя такого! Что ты сделал со мной? Ведь мы же друзья! Сейчас вы украли самую шикарную вещь! Это был самый лучший момент в моей жизни, а ты отдал камень этому жирному ублюдку, который только что убежал отсюда… Я никогда не прощу тебе этого.

— Это был не бриллиант Картера, — спокойно сказал Данн.

— Что ты имеешь в виду?

— У толстяка не бриллиант Картера, — пояснил Рик.

— А что? — с подозрением спросил Клифф.

— Да так, простая копия.

Не веря своим ушам, Клифф едва слышно выговорил:

— А где настоящий бриллиант?

— Там, на подушечке, в магазине Голдена.

— А что он там делает?

— Я просто подменил его вчера вечером. Думаешь, я хотел, чтобы Меррит Грабитель отвез настоящий бриллиант в Париж и продал его мафии?

— Он действительно собирается продать его мафии?

— Именно так.

— Ты серьезно? Представляешь, что будет? Эй, парень, что это такое? — Он изобразил приставленный к виску пистолет. — Бабах!

Оба расхохотались.

— Ты просто гений! — заорал Клифф. — Ты, что — хотел его подставить?

— Совершенно верно!

— Все это время ты хотел его подставить?

— Ты прав.

Клифф повернулся к открытому окну туалета и закричал:

— Всего наилучшего, жирный урод! С днем рождения, Клифф!

Они обнялись свободными от наручников руками.

— Спасибо, Рик! Ты — молодец!

Под дружный хохот Ричарда Данна и Клиффорда Варенхорста самолет австралийской авиалинии, следующий рейсом в Париж, медленно поднялся в воздух.

— Бон вояж, толстый!

Content

Патриция Хилсбург
Изгнание из Эдема
Книга 1

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9