Ольга Голотвина

ДВА ТАЛИСМАНА

Артему Константинову, администратору моего сайта, — с благодарностью за неустанную борьбу с капризами моего компьютера

Моя искренняя благодарность:

Анне Зангиевой, подавшей мне идею этой книги,

Наталии Сизовой, чьи советы позволили мне сделать достоверными сцены поединков, сражений и просто драк,

Павлу Погорелову — за консультации по геоботанике

и моему сыну Андрею, помогавшему мне в работе.

Пролог

294 год Железных Времен, город Аршмир, ночь с тридцать третьего на тридцать четвертый день Звездопадного месяца

Кажется, кто-то из мудрецов Огненных Времен сказал, что веселье дружеского пира, вино и песни гонят прочь смерть?

Мудрец ошибся. Иногда они ее притягивают.

* * *

Ночь припала к распахнутым окнам богатого особняка, прозванного в Аршмире Наррабанскими Хоромами. Ночь жадно впивала голоса захмелевших гостей, звон браслетов безумно кружащейся плясуньи, беспечную музыку, что лилась по ярко освещенному залу.

Гости сидели за широким столом, уставленным яствами, ели, пили, весело смеялись.

Хозяин, бодрый, с весело блестящими глазами, не ел ничего и лишь время от времени подставлял слуге чашу — тот наполнял ее водой из хрустального кувшина. Это странное воздержание не заставляло хозяина унывать. Он шутил, смеялся, приветливо окликал то одного, то другого гостя. Время от времени он оборачивался к сидящей справа от него бледной черноволосой девушке и взглядом заговорщика указывал на кого-нибудь из гостей. Девушка брала лежащую рядом с блюдом навощенную дощечку и быстро наносила на нее острой палочкой несколько штрихов. Хозяин и девушка улыбались, разглядывая рисунок, а затем художница плоским концом палочки стирала начертанное.

Художница, единственная из гостей, пила лишь воду — вероятно, чтобы рука оставалась верной и твердой. Но от изысканных кушаний девушка не отказывалась.

Танцовщица, не прерывая неистовой пляски, в вихре лент и длинных черных кос унеслась прочь из комнаты. Из-за стола поднялись несколько артистов аршмирского театра, что пировали наравне со знатными гостями. Один из актеров, седой и осанистый, произнес, обращаясь к хозяину и умело изображая наррабанский выговор:

— О щедрейший из щедрых! О взысканный богами! Ты не смог быть на вчерашнем представлении новой пьесы — и представление пришло к тебе! Сейчас мои товарищи по сцене прочтут для тебя лучшие монологи из нашего спектакля…

Гости притихли, внимая цветистым стихотворным строкам. Лицо хозяина, круглое и не по-наррабански светлокожее, походило на луну, снисходительно вглядывающуюся в то, что происходит внизу, на земле.

Отзвучала финальная сцена пьесы, улыбающийся хозяин жестом подозвал к себе седого актера и вручил ему для всей труппы кошель серебра.

Актеры под одобрительные возгласы гостей вернулись за стол, а хозяин поднялся на ноги и жестом призвал всех к тишине.

— Последний тост! Где «расплавленное золото»? Где бесценный подарок Хранителя?

Ночь злорадствовала за окном, глядя, как оплывают в фигурных подсвечниках огромные красные свечи, как по углам пляшут недобрые извивающиеся тени, как двое слуг вносят большой, почти с них самих ростом, глиняный кувшин.

— Это вино, — звучно произнес хозяин, — из винограда, собранного в Астахаре в году Белого Быка. Это истинное сокровище, и в Грайан оно было доставлено с бесконечными предосторожностями, словно дитя царственной крови. Оно попало в подвал Хранителя Аршмира и — о чудо! — дождалось здесь меня. Ибо щедрый и благородный Ульфанш Серебряный Корабль из Клана Спрута — да хранят боги и его самого, и его Клан! — решил утешить меня на чужбине и даровать мне глоток солнца моей родины… Да, я знаю, в Аршмир стекаются дары всех стран, но все же я готов поручиться, что из собравшихся в зале еще никто не пробовал этого вина. И нет напитка лучше, чтобы…

Тут хозяин прервал речь, потер лоб и рассмеялся:

— Я чуть не солгал вам, друзья мои! Один из тех, кто сейчас находится в этом зале, все же пил это вино. Мой телохранитель, — небрежно указал он на стоящего за своей спиной чернокожего хумсарца, — когда кувшин был доставлен, заявил, что у него дурные предчувствия. И потребовал, чтобы ему дали отведать вина первому. Вот ловкач!

Гости весело загудели, обсуждая хитрость хумсарца.

— Нам не впервой есть из одной посуды, — весело продолжал хозяин. — Он часто пробует мою еду. Преданный слуга! Никогда не боится за себя, но становится редкостным трусом, когда речь идет обо мне. Даже проследил, чтобы открытый им кувшин вновь запечатали… Но, как видите, он жив — так пусть наполнят наши кубки!

По знаку хозяина слуги сорвали восковую печать, сняли крышку с кувшина и разлили вино по кубкам. Только черноволосая художница, покачав головой, налила себе воды из хрустального кувшина, стоявшего на столе рядом с правой рукой хозяина.

А хозяин привычно разбавил вино водой и вновь заговорил:

— Завтра, друзья мои, я тронусь в путь. Дни, что я провел в вашем городе, кружили мне голову, как это вино. И даже болезнь не помешала мне выпить эти хорошие дни, подаренные богами, до капли. До последней капли. Как осушит сейчас свой кубок каждый, кто мне не враг!

Повторять не понадобилось: гости выпили дружно и радостно.

Хозяин тоже поднес было кубок к губам, но тут курчавый, рыжеволосый молодой человек, сидящий слева от него, положил ему руку на локоть и что-то негромко сказал.

Хозяин сделал недовольную гримасу, отчего стал похож на обиженного ребенка:

— Друг мой, хоть на один вечер забудь, что ты лекарь! Да помню я, помню об умеренности! Я, между прочим, не съел ни куска, лишь наслаждался зрелищем чужого аппетита… да под твоим ястребиным взором мне бы и кусок в рот не полез! Но от «расплавленного золота» я не откажусь, даже если меня снова скрутит подагра!

Он поднял глаза — и увидел, что все сотрапезники глядят на него. И что лишь у него в руках полный кубок.

— Отстал, отстал, но догоню вас! — весело воскликнул хозяин. — Итак, я прощаюсь с вами! — И негромко добавил несколько слов на своем родном языке.

В полной тишине наррабанец осушил кубок, со стуком поставил его на стол.

— Я прощаюсь… и…

Голос внезапно сделался вялым, словно хозяин вдруг потерял интерес и к речи, и к пиру, и к гостям.

Тишина расползлась на десятки испуганных шепотков, а резко побледневший хозяин грузно осел на скамью, мешком завалился назад. Упасть ему не дал стоящий позади чернокожий телохранитель: дернулся вперед, подхватил хозяина.

Слева метнулся лекарь. Потрогал Жилу Жизни, заглянул под опустившееся веко:

— Мертв!

Телохранитель левой рукой поддерживал своего господина, но в правой уже блестел клинок: кого?..

— Похоже на яд… — растерянным, упавшим голосом сказал лекарь.

Шепотки превратились в вихрь потрясенных бессвязных криков, из которого вырвались словно две испуганные птицы — горестный женский голос: «Но его же все любили!» и панический мужской вопль: «Мы все пили это вино!..»

Бледная черноволосая художница перевела изумленный взгляд со своего опустевшего кубка на хрустальный кувшин с водой.

А за окном ликовала ночь, перебрасывала с ладони на ладонь тяжелые тучи, завывала ветром, злобно подмигивала серпом месяца…

* * *

Судьбы людей тесно сплетены меж собой, свиты в клубок. Сцепились воедино жизнь и смерть, слезы и смех, великие события и мелочи — не разнять, не распутать.

За какой же кончик нити, торчащий из клубка, потянуть, чтобы разобраться в этом хитросплетении?

Пожалуй, лучше вернуться в прошлое — на три ночи назад.

Итак…

Глава 1

Ночь с тридцатого на тридцать первый день Звездопадного месяца

Вам кажется, что город Аршмир засыпает в сумерках? Не верьте ему, он притворяется.

Да, стихает буйное, разноязычное многоголосье на улицах, ведущих к морю. Да, унимается суета на набережных и вокруг бесчисленных складов. Да, пустеют рынки, закрываются щитами окна лавок. Да, мирно отходит ко сну Старый порт, патриархальное и солидное царство рыбаков.

Зато начинает новую — лихую, злую и веселую — жизнь Новый порт. В тавернах гуляют матросы со всех стран, просаживают нелегко добытые деньги, схлестываются в драках с портовыми грузчиками. Впрочем, те и эти, забыв старые распри, разом объединяются, чтобы отлупить забредших в их владения стражников-«крабов».

Дальше от кабаков, от пьяного гомона моряков и визга шлюх жизнь замирает. Дома заперты на засовы, окна закрыты прочными щитами: Аршмир известен как столица воров. По опустевшим улицам лишь иногда прошмыгнет запоздалый прохожий, попытается пристать к нему проститутка-неудачница, согнанная соперницами с более «хлебных» мест, да пройдет, позвякивая оружием, отряд стражи. И вновь тишина и темнота…

Но не надо думать, что все горожане мирно загасили огни и отошли ко сну. Под крышами некоторых домов вершатся весьма странные события, происходят необычные встречи и ведутся недобрые разговоры.

* * *

На крыльцо чистенького домика, обнесенного аккуратным заборчиком, вышли двое.

Тот, что повыше, огляделся, не заметил ничего тревожного. Неспешно повернулся к своему спутнику, негромко бросил несколько слов.

Второй с оскорбленным видом начал что-то доказывать, яростно жестикулируя, но получил удар под вздох и скорчился, хватая ртом воздух и едва не выронив погашенный фонарь, который держал в руке.

Первый прошипел побитому приятелю пару злых фраз. Тот, отдышавшись, попытался оправдываться. Короткий злой разговор… а затем высокий подбросил на руке ключ и аккуратно запер замок на двери.

Затем оба спокойно направились к калитке. Побитый засуетился, задергал засов. Его спутник оттолкнул его, отворил калитку. Оба вышли на улицу, растворились в ночи.

С крыши дома вслед им глядел, тяжело дыша, тощий вихрастый юнец лет восемнадцати. Его не заинтересовал разговор двух типов на крыльце (хотя он слышал почти всё). Ему вообще не было дела до чужих забот и бед. Единственное, что ему хотелось знать, — убрались или нет «крабы», загнавшие его на крышу.

Дыхание медленно успокаивалось, сердце уже не толкалось с тупой болью в груди, а билось хоть часто и тревожно, однако все медленнее. Короткая передышка — разве не о ней мечтал загнанный звереныш, который только что пробежался от самой набережной до Двухколодезной улицы?

Конечно, «крабы» давно отстали бы, не железные они, да и дичь мелкая, не стоит возни. Но на шум погони явился второй дозор. Как свежая свора псов, перенявшая след уставшего зайца…

Сволочи, твари! Крупных грабителей трогать боятся, у контрабандистов, почитай, второе жалованье получают, а на Судебную площадь кого-то надо представить, показать судьям да Хранителю, что не зря свой хлеб жрут!

При мысли о Судебной площади парень зябко повел плечами. Ему уже было что вспомнить…

Внизу все замерло, тени не колышутся в свете поднявшейся луны… ее-то, паскуду, кто просил вылезать из облаков?

Нельзя сейчас влопаться, ой, нельзя! Первый раз загребли — под кнут поставили, второй раз перед судьей показаться — это уже каторга. Рудник. А про рудники доводилось слыхать от тех, кто вернулся… у кабаков милостыню просят, больше ни на что не годятся.

Парень коротко, со всхлипом вздохнул. Приподнялся на руках, оглядел крыши вокруг и тихо, но от души приласкал лихим словцом тех, кто мирно ужинал под этими крышами. В каждом звуке черной брани звенела зависть к спокойствию, уюту. И был в этот миг беглец — как нищий, попавший в королевскую сокровищницу.

Вор, да? А просился он в воры?..

Ладно, вроде все стихло. Можно слезать.

Юнец ловко соскользнул по каменному водосточному желобу, спрыгнул на землю, ухитрившись не растоптать маленькую цветочную клумбу, и порадовался тому, что здешние хозяева не соорудили вокруг дома забор высотой с корабельную мачту, а огородились легоньким штакетником. Видно, от ворья у них прочные двери да ставни, а заборчик — так, для красоты. Через такой перемахнуть — что комара прихлопнуть… Опа!

Воришка легко перепрыгнул через ограду — и… очутился лицом к лицу со здоровенным усатым «крабом»!

На миг оба опешили, но лишь на миг. На физиономии стражника расплылась ехидная ухмылка: мол, попался, дружок!.. А в руках парня сухо хрустнула оторванная от забора штакетина. И этой штакетиной вор врезал прямо по ехидной ухмылке!

«Краб» взвыл. За углом забухали шаги патруля, спешащего на помощь соратнику.

Метнувшись в проулок, воришка кинулся было наутек, но путь преградила телега торговца хворостом: она въехала колесом в глубокую выбоину, как раз у ворот маленькой гостиницы. Хозяйка гостиницы вышла в проулок и всласть, во все горло разбиралась с дурнем возчиком, из-за которого порядочная женщина не может запереть на ночь ворота. Она так увлеклась этой живой беседой, что не заметила, как за ее спиной во двор гостиницы прошмыгнул загнанный бродяжка.

Взор, мечущийся в поисках спасения, наткнулся на распахнутое окно первого этажа. А голоса стражников, расспрашивающих у ворот хозяйку, помогли решиться…

Перемахнув высокий подоконник, вор очутился в полутемной комнате. В первый миг его испугал мерцающий свет свечи. Но тут же беглец с облегчением увидел, что обитатель комнаты мирно спит на кровати, отвернувшись к стене и тихо посапывая в подушку. Видно, сон сморил этого темноволосого молодого человека, он даже свечу не погасил. Вот и хорошо, вот и пошли ему Безликие сладких сновидений!

Быстрый осмотр комнаты окончательно успокоил воришку. Ничего необычного: сундук для вещей, небольшой столик, на котором догорает свеча в жестяном подсвечнике, стул и разбросанная по полу одежда: похоже, постоялец выпил перед сном. Раз сам раздевался, стало быть, слуги не держит. Для непрошеного гостя это удачно.

Беглец тихо пересек комнату, опустился у стены на пол — за кроватью, чтоб хозяин, если проснется, не сразу увидел его — и с наслаждением вытянул ноющие ноги. Ничего он не возьмет в этой комнате. Пересидит суматоху и тихонечко уйдет…

Эх, гори она в Бездне до золы, эта жизнь бродячей псины, которая норовит стянуть кусок и сбежать, пока не ошпарили кипятком!

Даже смешно: ведь сколько растет по припортовым задворкам сопливых щенят, и каждый мечтает стать вором — самым ловким, самым удачливым, самым неуловимым… А вот он таким не был никогда. Как калека, прикованный к постели, мечтает о пустынях Наррабана или заснеженных просторах Уртхавена, так представлял он себе иную жизнь. Ту, до которой не дотянешься, как до далеких земель: собственный угол, работа, спокойное уважение соседей…

И пусть кто-нибудь скажет, что он ничего не делал ради этой мечты! Разве не он еще мальчишкой оббегал всех окрестных ремесленников: «Возьмите, дяденька, в ученики! Платить не могу, но я шустрый, я старательный, я понятливый!»

И ведь кое-кто отвечал: «А что, малец, из тебя, пожалуй, выйдет толк. Приведи своего отца, я с ним потолкую…»

На этом дело и кончалось: кому нужно в доме воровское отродье?

Аршмир считается воровской столицей? Ха! А сколько он поставляет рабочих рук на каторгу? После каждого разбирательства на Судебной площади несколько неудачников отправляются в цепях на Рудный кряж. А на место человеческой пены, унесенной отливом Закона, всплывает новая грязь, новые ошметки. Мало ли в веселом городе Аршмире голодных бедолаг?..

Воришка напрягся: в коридоре послышались шаги. Голос хозяйки взвизгнул от возмущения:

— Не дам беспокоить! Здесь у меня Сын Клана! Он уже спит!

И — стук в дверь. Резкий, требовательный.

Воришка дернулся, но заставил себя замереть. В окно прыгать нельзя. Если уж стучатся в комнату, значит, под окном кого-то поставили. Теперь одна надежда — что постоялец в полумраке не заметит его между кроватью и столом.

А постоялец (ого, Сын Клана!) проснулся разом, как бывалый наемник. Из-за высокой спинки вору было видно, как спустилась с кровати рука, сцапала лежавшие на полу штаны… и раз-раз — на пол уже спрыгнули босые ноги в штанинах.

Молодой господин с подсвечником в руках шагнул к двери, по комнате закачался свет.

Теперь постоялец был виден вору с головы до ног: юноша лет девятнадцати-двадцати, из одежды — только штаны (может, решил не открывать дверь?), широкоплечий, мускулистый, темные волосы по плечам. Лица не видно: на дверь глядит…

Тут, словно уловив чужие мысли, постоялец резко повернулся, поднял руку с подсвечником.

Господин и вор встретились взглядами. Душа непрошеного гостя стала вдруг слишком тяжелой для тела, она готова была, как переспевший плод, оторваться от черешка и упасть в Бездну.

Снова послышался стук.

Сын Клана шагнул к двери.

— Кого там демоны принесли?!

А вор испытал резкое, до тошноты, облегчение. Он еще не понимал, в чем дело, но почуял, что опасность отступила. Потому что не так разговаривают, обнаружив в своей комнате неизвестного бродягу. Тут бы голос тревожный или злой… а вопрос прозвучал сонно и раздраженно. И так высокомерно, что «крабы» по ту сторону двери замялись.

Наконец прозвучало смущенное:

— Пусть господин не изволит гневаться… Конюх во дворе видел, как в эту комнату кто-то влез через окно. Лихой человек, надо думать…

— Вот именно, надо думать, — еще более раздраженно ответил Сын Клана. — А потом уже лупить в дверь. Это мой слуга. Припозднился, паршивец, побоялся меня будить, вот в окно и влез.

С той стороны воцарилась тишина. Вор обнял себя за плечи, чтобы унять дрожь.

— Хотите обыскать мою комнату? — язвительно поинтересовался молодой господин.

— Во имя Безликих, нет! — испугался «краб» по ту сторону двери. — Умоляем нас простить! Уже уходим, уходим, доброй ночи!

Удаляясь, застучали сапоги.

Знатный постоялец зажег от свечного огарка еще одну свечу, стоявшую на полке, и в комнате стало светлее.

Вор поспешно встал: немыслимо было сидеть в присутствии этого человека. Впервые он видел так близко Сына Клана. Высшая знать страны…

Спаситель истолковал жест воришки по-своему:

— Не спеши. Они наверняка обшаривают двор. Пока побудь моим гостем. — И любезно представился: — Ларш Ночная Волна из Клана Спрута, Ветвь Щупальца.

Вор, внезапно превратившийся в гостя, низко поклонился и назвался в ответ:

— Мирвик Городской Воробей из Семейства Эршис.

— Как? — восхитился хозяин комнаты и всплеснул руками, едва не уронив подсвечник. — Ой, как тебя хорошо отец назвал! До чего имя подходит!

Мирвик от души улыбнулся в ответ, чувствуя, как уходят напряжение и страх.

Он и сам знал, что имя ему подходит. Мелкий, востроносый, темноглазый, с вечно взъерошенными русыми волосами, он и впрямь походил на смешную уличную птаху, а привычка чуть склонять голову набок, заглядывая в лицо собеседнику, довершала образ.

— А то! — подхватил парень необидную господскую шутку. — Собираю крохи между чайками и воронами!

И оба засмеялись этой фразе, понятной только в Аршмире.

В порту и на припортовых улицах царили чайки, до того обнаглевшие, что выхватывали у людей из рук еду. Дальше от берега власть держали вороны, не менее вороватые и злобные. В Аршмире бытовала фраза «идти от чаек к воронам» — то есть от набережной в глубь города.

Ларш представил себе, как среди злобных, сбитых в сплоченные стаи, драчливых птиц пытается выжить мелкий юркий воробей. И сказал с неожиданным для самого себя участием:

— Крохи-то собирать, вижу, бывает опасно?

— А то! Сто лет жизни господину, выручил… топал бы я сейчас в тюрьму. А после первого судебного дня греметь бы цепью до Рудного кряжа.

— Ну, сразу уж цепью греметь! После первого ареста на рудники не отправляют.

— После первого… ну… попадался уже, кнута отведал…

Повисло неловкое молчание.

Тут бы Мирвику и заткнуться: с чего ему откровенничать перед высокородным господином? Не выдали тебя, ворюга, страже, так скажи спасибо и пошел вон…

Но потрясение от счастливой развязки еще шипело в груди отливной волной. И на излете этого небывалого приключения, которое вот-вот закончится, Мирвик выпалил:

— Да уж рад не рад, а вертись, раз за тебя отец и дед все решили! Я еще у мамки на руках орал, а люди уже говорили: «Еще один вор на свет народился!»

Ларш с новым интересом глянул на собеседника:

— Что, семейное ремесло?

— Оно самое, будь оно неладно… — Мирвику стало стыдно за свою вспышку. Какое дело господину до бед уличного бродяги? Но заткнуться посреди беседы было невежливо, и парень продолжил, стараясь казаться беспечным: — Да оно бы ничего, в Аршмире таких много — и живут себе, удачей похваляются, добыче радуются, а что придется сдохнуть на руднике или в удавке, так уж это на роду написано. И мне бы так, отец с дедом не дурнее меня были. Да, видно, Серая Старуха мою колыбель повернула…

— Что? — вскинулся Ларш. — Как ты сказал?..

Воришка дернулся в испуге: неужели прогневал господина?

— Ну, в народе так говорят, — поспешил он объяснить. — Мол, Хозяйка Зла тайком подберется к колыбели, повернет ее — и растет потом ребенок не в мать, не в отца…

— Я знаю, — взял себя в руки Ларш. — Просто я… просто сегодня мне пришлось услышать эту поговорку…

* * *

Седеющие темные волосы, пронзительные зеленые глаза, высокие скулы, крючковатый нос, сердито сжатые губы… Ульфанш Серебряный Корабль, Хранитель города Аршмира, и в хорошем настроении внушает окружающим трепет, а уж в ярости…

— Тебе Многоликая в детстве колыбель повернула! Иначе как бы мог в Морском Клане вырасти трусливый щенок, который боится моря?!

Ларш стискивает зубы. Посмел бы это сказать другой человек!.. Но ведь не бросишь вызов на Поединок Чести брату отца, который несколько лет заботится об осиротевшем и оставшемся без гроша племяннике.

— Со времен Двенадцати Магов, — продолжает громыхать дядя Ульфанш, — Спруты, Акулы и Альбатросы — Морские Кланы! Назови хоть кого-то из твоей родни, кто ни разу не вышел в море! Ну, назови!

«Тетушка Аштвинна», — едва не срывается с языка юного Спрута, но он вовремя сдерживается: дядя сейчас явно шуток не понимает.

— Твой отец погиб в боевом рейде! А тебя укачивает, да? В шлюпке сознание теряешь? Подумаешь, беда какая!

Ларш безнадежно молчит. Он уже пробовал объяснить дяде, что дело не в морской болезни. Он согласен травить за борт, согласен на подкашивающихся ногах ходить по проклятой палубе и с трудом вспоминать собственное имя. Не это самое жуткое. Но как справиться с ужасом при мысли о том, что под ногами у тебя бездонная пропасть, что лишь ненадежные доски отделяют тебя от вязкой, заманивающей вглубь черноты? От этого кошмара цепенеет тело, путаются мысли, обрывается дыхание…

Разве растолкуешь это человеку, который в возрасте Ларша уже чистил морские пути от пиратов? Человеку, который не раз ходил на абордаж и тушил пожар на своем судне? Человеку, которого дважды снимали с обломков разбитого корабля?

Ульфанш, моряк и потомок моряков, истинный Спрут, хмуро глянул на племянника. Повертел на пальце массивное кольцо с темно-зеленым камнем, которое носил не снимая: символ власти Хранителя!

Молчание потупившегося юнца он принял за раскаяние.

— Закончим этот разговор. «Плавник» — надежное каботажное судно. Пойдешь вторым помощником. Я попрошу капитана быть снисходительнее и терпеливее. Короткие рейсы вдоль берега, почти все время суша на глазах… даже такой трусишка справится!

Ну вот, опять! Но второй раз Ларш не намерен молча глотать это слово!

Вскинув голову, он отчеканил:

— У меня уже было два Поединка Чести, я любому забью в глотку слово «трус»! Дядя, я не хочу и дальше сидеть у тебя на шее. Всё, о чем я прошу, — дай мне должность. На суше. Любую. Я справлюсь.

Ведь может, может! И в таможню пристроил бы по одному слову, и у себя во дворце место бы племяннику нашел…

Так нет же! Насупился, скривил тонкие губы:

— Так ты ничего не понял, мальчишка?.. Что ж, ты нуждаешься в хорошем уроке. Клянусь Безымянными, ты его получишь!

* * *

Спрут тряхнул головой, отгоняя неприятное воспоминание, и сказал с чувством:

— Эти семейные ремесла… из поколения в поколение… просто рабство, иначе и не назовешь!

— А то! — горько отозвался Мирвик. — А ведь не везде так! Ежели, скажем, в семье музыкантов растет ребенок, который скрипку от барабана по звуку не отличит, его не мучают всякими флейтами да лютнями, другое дело найдут! А тут… если еще мелкий, сам воровать не можешь, так хоть на углу стой да ветер слушай, пока старшие воруют…

«А кто родился в Морском Клане, обязан выходить в море на смех селедкам…» — подумал Ларш. Пристально глянул на воришку, который неожиданно оказался собратом по несчастью, и строго спросил:

— Работу искал?

— А то!..

— Последний раз — где?

— В театре.

— Где-где?!

— Ну, не актером, ясное дело! Мне подсказали, что им человек нужен — декорации ставить, зал подметать, в светильники масло наливать. Я и сунулся…

— И что?

— И как всегда. Вроде и народу на площади немного было, когда меня пороли, а поди ж ты… куда ни ткнешься, везде встретится гад, который на это дело любовался. Причем глазастый и памятливый гад. Ну, сказали мне, чтоб я валил промышлять в порт или на рынок. Дураки, между прочим: уж на них-то я работал бы без денег, за угол и кормежку.

— Любишь театр? — оживился Ларш.

— А то! Я у них все пьесы пересмотрел. Есть деньги — так по-людски, на скамье, а нет денег — можно втихаря пролезть. «Принца-изгнанника» шесть раз глядел!

— А «Воля Безымянных»? Помнишь, Раушарни играет отца той девушки…

— А то! Поднимает этак руки и говорит: «Все ветры времени песком забвенья позор мой не сумеют занести…»

— Здорово! Только руки он не поднимает, а вот так простирает перед собой…

— Нет, простирает потом, когда упрашивает дочку вернуться домой…

— Не спорь, я в ложе сидел, оттуда лучше видно!

— Господин в ложе, а я на потолочной балке, над самой сценой!

Двое страстных театралов на миг забыли свои горести. И было это совсем не удивительно, ибо театр, любимое дитя Аршмира, кружил голову и пленял душу почти всем горожанам, от Хранителя до мусорщика.

— Так! — Сын Клана взглядом нашел свою рубаху. — Сейчас оденусь — и пойдем.

— Куда? — струсил воришка.

— В театр. Будем тебя к делу пристраивать. — Спрут уже натягивал рубаху. — Мне помочь нельзя, так хоть тебе попробуем.

От восторженного изумления воришка пропустил мимо ушей странные слова господина о том, что ему нельзя помочь.

— Меня?.. В театр?.. А… Да… — Мирвик глянул за окно, где начало светать. — Господин думает, что они в такую рань уже встали?

— Плохо ты их знаешь! — хохотнул Ларш. — Они еще и не ложились!

* * *

Они еще не ложились — главные актеры труппы, ее гордость и хозяева театра. Они сидели вчетвером за столом, на котором вперемешку с остатками ужина разбросаны были перья и исписанные листы бумаги. Рядом с опрокинутым кувшином стояла чернильница.

Вид у корифеев сцены был измученный и несчастный. Особенно тонул в унынии великий трагик Раушарни Огненный Голос. Он по привычке играл, подчеркивая свое мрачное настроение картинной позой: уронил лицо в ладони, безнадежно опустил плечи.

Остальные, беря со стола то один, то другой лист, пробегали глазами написанное, отшвыривали листки, вертели в руках перья, перебрасывались тоскливыми репликами.

Когда раздался стук в дверь, Раушарни раздраженно вскинул голову и приказал:

— Пузо, глянь, кого там демоны принесли.

Румяный толстенький комик, не обижающийся на прозвище Пузо, лениво направился к двери и приоткрыл ее. В коридоре было темно, и в щель Пузо разглядел лишь одного из пришедших.

— Там опять эта воровская рожа, что насчет работы! — вознегодовал комик.

— Так дай ему по уху! — распорядился Раушарни своим великолепным голосом, прославившим актера далеко за пределами Аршмира.

— Эй, Раушарни, а мне тоже — по уху? — весело прозвучало из-за двери, и в комнату, небрежно отодвинув комика, вошел Ларш. За ним проскользнул Мирвик и застыл позади своего знатного покровителя.

Застыл не от скромности, а от потрясения. Темный коридор, по которому его и господина проводил зевающий старый сторож, вывел, оказывается, в волшебный мир: на сцену! Да-да, стол стоял прямо на сцене, у самых кулис! Мирвик завороженно взирал на темный провал зрительного зала и уже чувствовал себя избранником судьбы — просто потому, что побывал здесь…

Появление Сына Клана было встречено приветственными воплями. Тут же были перетряхнуты все кувшины на столе, обнаружен один почти полный, из него был торжественно наполнен кубок для дорогого гостя. Актеры потеснились, радушно давая Ларшу место за столом.

В любой другой компании это выглядело бы недопустимой фамильярностью: в Великом Грайане не было никого знатнее потомков Двенадцати Магов, каждый из которых в незапамятные времена взял себе имя зверя или птицы и передал его детям и внукам своим.

Но актеры — люди особые. Город Аршмир любил театр и забаловал его донельзя. Аршмирская «золотая молодежь» часто устраивала вечеринки для труппы и напропалую волочилась за актрисами, и Ларш, хотя был в городе не так давно, не отставал от прочих.

Однако на этот раз юноша не спешил садиться за стол.

— Раушарни, что ж ты хорошего парнишку обижаешь? — упрекнул он главу труппы. — Неужели для него работы не найдется?

— Мы уже взяли метельщика! — отрезал Раушарни.

Мирвик охнул, но Ларш не сдавался:

— Тогда, может, другое занятие ему подберешь?

Раушарни чуть склонил набок свою красивую, благородной лепки голову с орлиными чертами лица и великолепной седой шевелюрой.

— Ворюге-то? — возвысил он голос. — Тот, право, поступает неразумно, кто позволяет подлому коварству не то что в дом свой заползти, но даже приблизиться к порогу своему!

Мирвик, внезапно оказавшийся воплощением подлого коварства, удивленно покрутил головой. А Ларш просиял:

— Браво! Это из «Цены предательства», верно? И сам ты талант, и труппа у тебя замечательная! И дом вам для театра мой дядя подарил просто отличный! И декорации у вас красивые! И музыканты почти не фальшивят! Вот только занавес никуда не годится. Прямо скажу: полы мыть таким занавесом.

Раушарни скрипнул зубами: молодой господин ударил в больное место. А Ларш продолжал с милым простодушием:

— Говорят, вы его сшили из лоскутов, которые от старых нарядов остались? А правда, что он разлезается в клочья всякий раз, когда вы его поднимаете? И что после каждого спектакля вы его всей труппой латаете прямо на сцене?

Раушарни гневно засверкал глазами. Добродушный Пузо прикусил губу. Игравший воинов Афтан Тополиный Щит нахмурился так грозно, что на сцене сорвал бы за такую гримасу аплодисменты. А задремавший в сторонке Лейфати Веселый Аметист, первый любовник труппы, проснулся, прислушался — и по-детски обиженно захлопал глазами.

— А я-то, — продолжал Ларш, — уже почти уговорил тетушку Аштвинну заказать для театра новый занавес… с золотыми кистями, между прочим! Э-эх, что об этом говорить! Пойдем, Мирвик, не уважают нас тут.

И направился к двери. Мирвик без единого слова последовал за ним. Парень не спешил отчаиваться. Как и всякий, кому доводилось шататься по рынку, он прекрасно понимал значение слова «торговаться».

— Прошу господина подождать… — послышалось им вслед.

Раушарни встал из-за стола. Задумчиво взъерошил свои густые седые волосы. Перед глазами артиста стояло видение блистательного занавеса. Каким он будет: зеленым, синим, алым? Видение меняло цвета и оттенки, но неизменными оставались толстые плетеные шнуры, увенчанные пышными золотыми кистями.

— А ну, повернись! — приказал актер Мирвику. Тот подчинился. Раушарни оглядел его с головы до ног, как на невольничьем рынке.

— Для стражника и воина мелковат, — вынес он свой вердикт. — Но годится в толпу народа. Или в шайку разбойников.

— Может даже наемного убийцу представить, которые без слов, — подсказал доброжелательный Пузо, — если малость подучить.

Афтан с пробудившимся интересом бросил оценивающий взор на тощего бродяжку:

— Для наемного убийцы статью не вышел. Разве что отравителем или слугой на пиру.

— Гонцом еще можно, — внес свою лепту Лейфати.

Бродяга приосанился. Никогда еще в своих мечтаниях он не залетал так высоко.

— Принят! — буркнул наконец Раушарни. — Про твое жалованье потолкуем после, когда у меня выдастся свободное время.

Смекалистый Мирвик понял, что за этой фразой звучало: «Когда уйдет твой высокородный заступник». Но это не огорчило парня. Главное — его взяли в театр!

— А чем вы тут заняты? — поинтересовался Ларш. Он не чинясь уселся на скамью и взял наполненный кубок.

— Замыслили поставить «Двух наследников», — начал объяснять Раушарни, усевшись рядом. — Всем пьеса хороша, да вот беда — с женскими ролями того… скуповато.

— И наши бабенки злятся, — фыркнул Лейфати.

Мирвик, о котором все забыли, мог бы уже уйти. Но прямого «пошел вон!» не прозвучало, и он остался стоять у двери. Ему, честно говоря, было интересно.

— Вот мы и решили подправить пьесу, — продолжал великий трагик. — Есть там монолог: королева жалуется на наглость фаворитки супруга. Та, мол, ей в глаза дерзит. Мы этот монолог решили выкинуть, а вписать сцену, где соперницы ссорятся.

— Всю ночь бьемся, а получается свара рыночных торговок! — угрюмо бросил Афтан.

— А вы бы предложили самим актрисам эту сцену написать! — предложил Спрут.

Актеры расхохотались.

— Это Барилла с Джаленой? — восхитился «воин». — Они друг дружку сожрать готовы! Такого напишут…

— …что их прямо со сцены заберет стража, — закончил за него комик.

Смех утих. Актеры снова пригорюнились.

— А вот этот кусок вроде ничего… — жалобно протянул Лейфати.

— Это где «и адаманта ревность злая тверже»? — Раушарни даже не глянул в его сторону. — Коряво.

— Начнем сначала, — вздохнул Афтан. — Королева сокрушается: мол, я собой хороша, и наряд на мне богатый, и королю я верна — а поди ж ты, сменял меня на какую-то дрянь…

Все устало призадумались.

И тут от двери донеслось:

Ужели не воспета сладкозвучно

Моя краса придворным менестрелем?

Ужели белизну и нежность кожи

Искусные служанки не хранят?

Ужели в царственном моем уборе

Рубины и сапфиры не сияют?

Ужели на супружеское ложе

Взошла порочной я, утратив честь?

Ужели за плечом моим, как стража,

Не встали тени благородных предков?

Как мог владелец дивного алмаза

Сменять его на битое стекло?

Все изумленно обернулись к Мирвику. Тот сжался под взглядами.

— А ну, иди сюда, — неожиданно тихо сказал Раушарни.

Парень на подкашивающихся ногах пересек сцену.

— А это пойдет, — хмыкнул Лейфати. — Барилла это прочитает.

— Недурно, — кивнул воин.

Комик молча налил в свой кубок вина и протянул парню. Мирвик принял кубок обеими руками.

— Ты где научился этому? — спросил Раушарни.

— А то я ваших пьес не видел! — отозвался Мирвик, к которому вернулось нахальство, едва он понял, что его выходка принята благосклонно.

Он сказал правду. Театр был для него единственной отрадой в жизни, утешением, защитой от отчаяния. Парень словно стоял под чужим окном и глядел на иную жизнь — яркую, возвышенную, богатую страстями, порой жестокую и кровавую, но никогда не скучную. И люди на сцене говорили особым языком: звучным, стройно-размеренным, изысканным, без невнятного бормотания и грубой брани.

Сколько раз бездомный юнец, забираясь на ночевку в кусты между заборами, пробовал перед сном переложить на этот удивительный язык то, что слышал днем: льстивые речи кабатчика перед зашедшим в его заведение десятником стражи, ссору шлюх из-за богатого гостя, похвалы, которые рыночный торговец рассыпает своему товару…

— Ответ королевской любовницы можешь сочинить? — уважительно спросил Афтан.

— Сейчас, — кивнул Мирвик. Сдвинул брови и выдал, почти не раздумывая:

Пусть подмастерье в ювелирной лавке

Любуется огранкою рубинов.

Пусть менестрель с поклоном получает

Парчовый кошелек за мадригал.

Пусть восхищается придворный лекарь

Тем, как бела от притираний кожа.

Для сброда — хлам! Король ни с кем не делит

Улыбку, юность, нежность и любовь…

Актеры взвыли, стуча друг друга по плечам.

— Нет, как Джалена это отчеканит! — заорал комик.

— «Для сброда — хлам!» — процитировал великий Раушарни, вложив в эти три слова такую силу презрения, что даже Мирвик вздрогнул.

— Кто-нибудь догадался это записать?! — вскинулся Лейфати.

— Пишу, — отозвался Ларш, быстро водя пером по бумаге.

— Ты — наш, парень! — торжественно произнес Раушарни. — Ты — человек театра. Мне плевать, что там у тебя вышло с судьей. Ты чувствуешь сцену и сумеешь жить по ее законам. Будет нам занавес, не будет — ты уже в труппе и на жалованье!

— Будет занавес, — быстро вставил Ларш. — Не отстану от тетки…

— А теперь надо про угрозы королевы, — напомнил «воин».

— Сделаем! — Мирвик глотнул вина. Внезапно его физиономия расплылась в глуповато-счастливой улыбке. Он обернулся к Спруту. — А ведь если бы не господин, загребли бы меня сегодня «крабы», чтоб их всех Болотная Хозяйка в один мешок — да в…

— Стой! — с внезапной суеверной тревогой перебил его Ларш. — Стой, всех-то «крабов» не кляни!..

* * *

Строгий зеленый взор, сердитые морщинки на лбу, гневная речь:

— Так ты ничего не понял, мальчишка?.. Что ж, ты нуждаешься в хорошем уроке. Клянусь Безымянными, ты его получишь! Любая должность, лишь бы на суше, так? Отлично. С завтрашнего дня будешь зачислен в городскую стражу. Рядовым «крабом».

Что за дурацкие шутки приплел дядя к серьезному разговору?..

Но зеленые глаза смотрят жестко и неумолимо:

— И я не забуду предупредить почтенного Джанхашара, чтоб не давал тебе поблажки!

Да что ж это он… неужели серьезно?!

Такого не бывает. Не может Сын Клана, высокородный Спрут, тащить в тюрьму пойманного вора или устраивать обыск в грязном притоне! Худшего позора для своей крови даже измыслить нельзя! Да как после такого глядеть в глаза родным?..

Ларш уже готов был взмолиться: «Дядя, но как же, стыдно ведь!»

Но не успел: Ульфанш заговорил спокойно, даже мягко:

— Разумеется, тебе не обязательно рыться в городском мусоре. Место второго помощника на «Плавнике» свободно. Ты можешь занять его — и забудем об этой беседе…

Ах, вот оно что! Дядя не ожидает, что племянник и в самом деле наденет черно-синюю перевязь и отправится патрулировать городские улицы! Это ловушка для труса… чтобы заставить его выйти в море и тем поддержать честь Клана Спрута!

Ларш словно со стороны услышал свой веселый, приветливый голос:

— Зачем же? Я благодарен тебе, дядя. Завтра же явлюсь к почтенному Джанхашару, чтобы принять должность. Вот только один вопрос… Тетушка завтра звала меня к обеду. Приглашение еще в силе — или грязному «крабу» не место за столом Хранителя города?..

* * *

— Стой! — с внезапной суеверной тревогой перебил Ларш Мирвика. — Стой, всех-то «крабов» не кляни! С сегодняшнего дня я тоже служу в аршмирской страже. Тоже «краб», вот такие дела…

Актеры вежливо посмеялись, чтобы не обидеть высокородного господина, неудачно пошутившего. А Спрут, глядя прямо перед собой, сказал очень серьезно:

— И если в первый день моей службы в городе стало одним вором меньше… может, это хорошая примета, а?

Глава 2

Тридцать первый день Звездопадного месяца

Обоз покинул постоялый двор, едва начало светать: купец хотел добраться до Аршмира как можно раньше. Слуги были согласны с хозяином: они давно не были дома и спешили увидеть родных. А сам торговец был так растроган мыслями о скорой встрече с молодой женой, что позволил бесплатно доехать до города на одной из телег двум симпатичным путникам: девушке лет девятнадцати-двадцати и молодому человеку лет на пять старше.

В дороге люди знакомятся быстро. Не успел постоялый двор скрыться за холмом, с которого спускалась телега, как молодой человек уже узнал, что попутчицу зовут Авита Светлая Земля из Рода Навагир и что едет она в Аршмир к тетушке. Тетку почти не помнит — так, видела в детстве пару раз. По слухам, эта незамужняя особа уважаемого возраста обладает весьма… как бы это сказать помягче… незаурядным характером. Поэтому много лет назад любящие родственники дружно решили, что милой тете нельзя жить в поместье, что здешний климат ее медленно убивает, а морской воздух, наоборот, спасёт. Тетушку отвезли в Аршмир и сняли для нее дом. С тех пор тетушка проживает в Аршмире, а семья оплачивает ее расходы. Такое положение устраивает всех, пожилая барышня обратно в поместье не просится. Доверенный слуга, который два раза в год возит в Аршмир деньги для госпожи Афнары, возвращается с корзинкой подарков: вышивки, вязание, плетение из бисера, расшитые стеклярусом воротнички и прочие симпатичные мелочи. Таких рукодельниц, как Афнара Тополиная Листва, по всему Грайану много не наберется!

— Ну, если эта тетушка такая славная, что ее сослали в Аршмир, то вряд ли барышня Авита у нее долго прогостит… — начал, посмеиваясь, молодой человек (который успел уже представиться как Ульден Серебряный Ясень из Рода Ункриш).

Но даже не закончил фразу: по лицу девушки, внезапно посерьезневшему, понял, что сказал что-то не то.

Авита вскинула тонкую белую ручку, перебросила через плечо косу и стала нервно играть черными прядями. Похоже, она и не замечала, что растрепала косу.

— Я… я, наверное, поживу у тетушки. Сколько получится. Отец умер, а поместье… ну, перед смертью его дела пошли плохо, поместье купил дядя… а теперь… — Она вскинула голову и заговорила так твердо и спокойно, словно и не мялась несколько мгновений назад. — Мы с дядей не поладили, поэтому я решила перебраться в Аршмир. Первое время поживу у тетушки. Когда я была маленькой, она ко мне хорошо относилась и даже сделала меня своей наследницей по завещанию… ну, просто для того, чтобы уязвить родственников, ведь тетушке почти нечего оставить в наследство. А потом я надеюсь зарабатывать на жизнь своим ремеслом.

— Ремеслом? — вежливо спрятал удивление ее собеседник.

Следы смятения окончательно исчезли с бледного, востроносого личика девушки. Черные глаза гордо сверкнули:

— Я художница! Несколько лет назад мы с отцом жили в столице, и я, совсем еще девчонкой, брала уроки живописи у самого Астихара! А потом в нашем поместье жил наррабанец, он научил меня искусству горхда.

— Первый раз слышу это слово.

— Мгновенные портреты. Боюсь, заработать этим на жизнь не удастся: слишком непривычно. Но могу рисовать и классические портреты, в духе Астихара. Не найду заказчиков — буду вывески торговцам рисовать. Всё лучше, чем… — Авита осеклась.

— Ремесло — большое дело, — поспешно сказал Ульден, чтобы не дать мыслям этой славной девушки соскользнуть на невеселую дорожку воспоминаний. — Я в детстве ел из чужих рук. И только тогда себя человеком почувствовал, когда понял, что сам могу себя прокормить.

— Да? И каким мастерством владеет мой господин?

В веселых светло-карих глазах молодого человека мелькнула искорка тщеславия:

— А пусть моя госпожа спросит у кого угодно, кто таков Ульден Серебряный Ясень из города Аршмира! В лицо меня могут и не знать, но слышали обо мне почти наверняка.

— Спрошу, но сначала попробую угадать! — загорелась девушка. — Понятно, что мой господин не актер. Их-то как раз знают в лицо. Я слышала, аршмирцы любят свой театр.

— А юная госпожа когда-нибудь была в театре?

— Не довелось.

— Тогда она не знает, как они размалеваны на сцене, эти актеры. После спектакля отмоются — ну, другой человек! На улице встретишь — не узнаешь!

— Но ведь не актер?..

— Нет, — улыбнулся Ульден. Ему начала нравиться эта игра. — Пожалуй, подскажу: меня все уважают, но рады бы со мною никогда не встречаться.

— Если бы мой господин не был Сыном Рода, — поддразнила его дерзкая девчонка, — я бы решила, что речь идет о ремесле палача!

Ульден чуть с телеги не свалился от неожиданности.

— Ну… рискну предположить, что меня уважают все-таки немножко больше, чем палача.

— Но ведь не наемник же? — Авита вопросительно взглянула в лицо спутнику. (Симпатичный молодой человек — круглолицый, веснушчатый, с добродушным и веселым взглядом. И так забавно ерошит курчавые рыжеватые волосы!) — Нет, не воин. У моего господина и оружия-то при себе нет!

— А может, мой огромный-преогромный боевой топор везут на соседней телеге? — весело сощурился Ульден.

Но девушка вдруг потеряла интерес к игре:

— Пойду спрошу у кого-нибудь…

Спрыгнула на дорогу, обогнав медленно шагающую лошадь, догнала идущий впереди воз. Рядом с ним шел хозяин-купец и о чем-то негромко толковал с возчиком.

Молодой человек с усмешкой посмотрел ей вслед. Его забавляли эти внезапные изменения в настроении собеседницы. Да и вообще девушка славная. Не красавица, правда: нос длинноват, щеки впалые, кожа бледная, словно девчушка долго болела или сидела взаперти. Зато глаза живые, выразительные. Глянешь в них — и не захочешь больше разбирать внешность во всех подробностях…

Тем временем Авита обратилась к купцу:

— Не знает ли мой господин в Аршмире человека по имени Ульден Серебряный Ясень из Рода Ункриш?

— А моя госпожа больна? — удивился купец. Поняв по лицу девушки, что ошибся, он пояснил: — Ульден Серебряный Ясень — лучший лекарь в Аршмире. А может, и во всем Грайане. Ученик самого Фазара!

Ульден тихонько посмеивался, глядя, как девушка объясняется с купцом.

Наконец Авита вернулась, села рядом с молодым человеком и начала с вопроса:

— А почему такой знаменитый лекарь путешествует на чужой телеге?

Ульден сделал «страшное» лицо и сообщил хриплым разбойничьим голосом:

— А я сейчас в бегах!

— То есть?..

— То есть за мной погоня, меня ловят…

И уже нормальным голосом рассказал о властителе прибрежного замка, у которого жена долго не могла забеременеть. А когда наконец боги дали такую радость, повитуха предсказала, что госпожа не сможет разродиться. Перепугавшийся властитель погнал верховых слуг в Аршмир за Ульденом. Позже, когда опасность осталась позади, счастливый отец закатил в честь наследника пир, заявив, что благодетеля-лекаря не отпустит и будет поить не меньше месяца. Пришлось Ульдену убираться из замка на манер беглого раба: огородами да скалами. Ему пьянствовать некогда, его ждут больные…

Рассказывал молодой человек весело, с забавными подробностями, но Авита уловила в его голосе и гордость за свою работу, и удовлетворение мастера, хорошо эту работу сделавшего. Она хотела выразить ему свое восхищение. Но взглянула вперед — и ахнула, забыв о собеседнике.

До сих пор над дорогой смыкались ветвями густые вязы, под их сенью лежал густой сумрак, словно ночь залегла на дороге, намереваясь таиться здесь до вечера. Но лес остался позади, быстро исчез подлесок — и дорога устремилась вдоль подошвы скалы.

Справа раскинулось море — утреннее, мирное, блистающее со спокойной уверенностью признанной красавицы. Впереди можно было рассмотреть кусочек городской стены. Но не он притягивал взор.

Неподалеку от берега из моря мощно вздымалась скала. Авита задохнулась от изумления: неужели ветер, вода и время могли придать гигантскому куску камня такое сходство с человеческой фигурой?! Нет, конечно же, тут приложил руку скульптор, гениальный мастер!

Огромный, тяжеловесно сложенный мужчина стоял на груде валунов спиной к берегу. Длинные руки опущены вдоль тела, могучие плечи ссутулены…

Угадав мысли девушки (что было легко), Ульден сказал:

— Барышне бы глянуть на это с моря. Стоит на островке этакий верзила: лицо квадратное, грубое, челюсть тяжелая, нос приплюснутый. А глаз нет. Посреди лба — одна глубокая ниша-глазница, настоящая пещера. В ней каждую ночь разводят огонь. Это ведь маяк, госпожа моя Авита.

— Маяк?

— Ну да. У ног великана стоит хибарка, там живут смотритель и двое его подручных. К ним на лодке привозят всё, что нужно для жизни. Ну, сменяют их время от времени.

— А как они поднимаются наверх, к пещере? Там вырублены ступеньки?

— Нет, госпожа моя, только по веревочной лестнице! Отсюда не видно, но он весь опутан канатами. Конечно, когда шторм или просто сильный ветер, нужна морская ловкость. Но смотритель лучше десять раз полезет в бурю по раскачивающимся веревкам, чем вобьет в великана хоть один железный костыль. Он ведь живой, он все чувствует.

— Кто?

— Ну, я же говорю: каменный великан. Последний из своего племени.

— Правда? — умилилась Авита. — Как это поэтично! Как трогательно эти смотрители относятся к своему маяку! А он и впрямь как живой, даже со спины.

Ульден усмехнулся:

— Сразу видно, что моя госпожа ни разу не бывала в Аршмире.

Словно солнце скрылось за тучу — с лица девушки исчезла улыбка, глаза стали холодными и замкнутыми.

— Я… я родилась в Аршмире. Но меня увезли отсюда в детстве, я мало что помню.

Ульден уже привык к резким перепадам ее настроения. К тому же понял: что-то неладно в семье Авиты, если девушка путешествует не только не под защитой родственника-мужчины, но даже без служанки. Захотелось утешить спутницу, развлечь…

— Давным-давно, еще в Темные Времена, — начал он значительно и неспешно, подражая бродячим сказителям, — обитало на побережье племя каменных великанов. Немного их было, но жили они тут хозяевами. Люди тогда и носа не казали в эти края.

— А что они ели, эти каменные? — придирчиво поинтересовалась Авита. За считанные мгновения она успела отбросить неприятные мысли и теперь весело дразнила рассказчика.

— Вот уж не знаю! — развел руками Ульден. — Говорят, что питались солнечными лучами.

— Ой, как здорово! — Авита захлопала в ладоши. — Постоял на солнышке — и сыт!

— Вот в это я как лекарь не верю. В человеке нет ничего лишнего, ничего ненужного, в чем я вижу мудрую волю богов. Этих великанов, как и людей, сотворили боги. И зачем тогда им рот, этим созданиям, питающимися солнечными лучами?

— Чтобы разговаривать!

— Возможно. Но никто из людей не слышал, чтобы великаны разговаривали.

— А о чем им разговаривать с людьми? — втянулась в игру озорница. — И разве мой господин не сказал только что: мол, в Темные Времена люди сюда и носа не совали?

— Ну, позже люди перекочевали на побережье. Они-то и выжили отсюда великанов.

— Этих?! — Авита покосилась на могучую каменную фигуру, возвышающуюся над морем. — В Темные Времена уже были катапульты?

— Не было катапульт. Легенды гласят: люди рыли глубокую яму, сверху натягивали сеть и набрасывали на нее ветки, чтоб не было заметно. Великан проваливался в яму, его засыпали землей. Без солнечных лучей каменные исполины умирали.

— Это какая же яма нужна, чтобы изловить ходячую гору? — Девушка повернулась на телеге, чтобы лучше видеть уплывающую назад каменную фигуру. — Трудолюбивый народ жил в Темные Времена!

— В легендах так сказано! — не дал себя сбить Ульден. — Мол, закопали люди двоих-троих, остальные сами ушли.

— Куда? — продолжала Авита разбирать легенду на косточки.

— Людям не доложились. Надо думать, за Грань, в Подгорный Мир, больше некуда.

— Чего только люди не выдумают! — фыркнула девушка.

— Может, это и выдумка, — с подозрительной мягкостью согласился с нею рассказчик. — Но тогда выдумка и запись в аршмирской летописи… год забыл, но уже Огненные Времена. О том, как в деревню Козий Двор заявился каменный великан.

— Крестьяне этим объясняли сборщику податей, почему они не могут заплатить? — рассмеялась Авита. — Мол, каменное чудовище сожрало их скот и вытоптало посевы?

— Нет, великан не жрал скот. Он сел на околице деревни, откинулся на ближний холм, как на высокую подушку, закинул руки за голову, положил ногу на ногу и застыл. Крестьяне ринулись было прятаться в лес, но мирное поведение пришельца успокоило их. Они вернулись в свои дома и зажили по-прежнему. А великан всё смотрел на деревню своей безглазой дырой посреди лба — день за днем, месяц за месяцем, год за годом…

— Брр! — выразительно повела девушка узкими плечами. — Мой господин — хороший рассказчик… Как только деревня такое терпела?

— Крестьяне и не к такому могут привыкнуть. Уверен, что деревенские мальчишки карабкались на великана, как на гору, и залезали в пещеру-глаз… Но гонца в Аршмир мужики все-таки послали. И король посетил Козий Двор.

— Король?.. О… ах, да… это же Огненные Времена, Аршмир еще был королевством.

— Верно… Вместе с королем Аджупашем прибыл и придворный летописец — своими глазами увидеть то, о чем впоследствии он сделал запись в городских хрониках. Он писал, что ноги великана тонули в кустах шиповника, разросшегося за два года, а когда по приказу короля затрубили в рога, чтобы разбудить исполина, из пещеры-глаза взлетела стая потревоженных грачей. Король тогда повелел не трогать каменного пришельца…

— А что случилось потом? — Авита отбросила недоверчивость и слушала легенду, по-детски распахнув глаза.

Ульден вновь умилился ее способности мгновенно менять настроение.

— Великан просидел у деревенской околицы четыре года. Крестьяне привыкли, перестали обращать на него внимание — и были потрясены, когда поросшая кустами гора вдруг поднялась на ноги и зашагала прочь от Козьего Двора.

— А потом, потом?

— Потом — ничего хорошего. Каменный гигант объявился на побережье. То ли здешний люд приглянулся ему меньше, чем крестьяне Козьего Двора, то ли это был другой великан, но только он принялся громить рыбачьи поселки: топтал дома, не щадя бедолаг, что не успевали увернуться из-под ступней.

Авита извертелась на телеге, то глядя в лицо рассказчику, то оборачиваясь. Дорога сделала поворот, теперь из-за скалы виднелось лишь плечо огромной каменной фигуры.

— Аршмир был уже большим городом с крепостной стеной, — продолжал Ульден. — Под защиту этой стены и ринулись обитатели побережья. Аршмир сел в осаду, словно ожидая появления вражеской армии. Стража держала наготове катапульты и копьеметы и, глядя на гиганта, слоняющегося вокруг города, гадала: сумеет такой перелезть через стену или не сумеет? Но они забыли, что у Аршмира только три стены, а вместо четвертой…

— Море! — завороженно выдохнула Авита.

— Море, — кивнул Ульден. — Никто не знал тогда, что каменный великан умеет ходить по дну. Представляю, какой переполох поднялся в порту, когда он вырос из черной ночной воды и принялся громить стоящие на рейде корабли.

Авита, побледнев, кивнула. Живое воображение художницы сгустило вокруг нее ночной мрак, разорванный огнями факелов и береговых костров и пронизанный лунным светом. И в этой лунной полосе нарушился строй мелких волн, поднялась гигантская черная голова и необъятной ширины плечи с лентами водорослей…

Усилием воли Авита отогнала картину, такую яркую, словно девушка сама видела ночь ужаса над аршмирским портом.

— Он приходил несколько раз, — продолжал Ульден. — Крушил корабли, разносил в щепки деревянный причал Старого порта — Нового порта еще не было. Добрался до складов и домов, с каждым днем все дальше заходя в город. Сети, протянутые, чтобы его изловить, он рвал в клочья. До катапульт добрался сквозь град камней и размолотил вдребезги. Там же, у катапульт, погиб король Аджупаш, командовавший обороной порта.

Дружески, без насмешки глянула Авита в оживленное лицо молодого человека:

— Мой господин так воодушевился, словно эти события происходили на глазах!

— Не только происходили, — прищурился Ульден, — я даже принимал в них участие. Любимая игра аршмирских мальчишек — в «оборону Старого порта». Сколько раз я был каменным великаном!

— Но как же все-таки с ним справились?

— Никому не известный человек, чужой в городе, объявил, что сумеет одолеть великана. А когда аршмирцы спросили чужака, кто он таков, в ответ они услышали: «У меня было имя, но волей богов я его отринул. Теперь я именую себя — Спрут!»

Авита ахнула, разом перестав улыбаться.

— До Аршмира не дошла еще молва о двенадцати воинах, которых Безликие сделали своими избранниками, даровав им магическую силу, — продолжал рассказывать Ульден. — А потому Спрут рассказал горожанам о волшебном источнике, из которого испил он и его друзья. И о том, как после этого уснули они долгим сном, а проснувшись — принялись рассказывать друг другу сновидения, в которых каждый был зверем или птицей…

Девушка прервала его энергичным взмахом руки. Ее настроение опять переменилось: теперь она сердилась. За кого он ее принимает, этот аршмирец, рассказывая то, что в Грайане знают даже малые дети?!

Нахмурив брови, она быстро вспомнила нужное место из «Летописи Санфира» и процитировала по памяти:

— «Говорили все, кроме двоих, глядевших друг на друга так, словно они впервые встретились. Наконец молвил один из них: „Я узнал тебя! Ты был спрутом, большим, как корабль! Своими щупальцами ты раздавил в щепки рыбачью лодку!“ И услышал он в ответ: „И я узнал тебя! Огромной акулой кружил ты вокруг той лодки, вокруг рыбаков, что цеплялись за обломки!“».

— И верно, — кивнул молодой человек со смущенной улыбкой, — что это я разошелся, как бродячий сказитель? Просто с детства люблю эту легенду… Словом, когда следующий раз великан явился в город (а это было при свете дня, на глазах у всех), самые смелые и любопытные из аршмирцев могли наблюдать издали, как чужеземец, бесстрашно подойдя к беснующемуся великану, прыгнул на его ногу и ловко, как в гору, полез вверх. Добравшись до головы, он исчез в пещере, заменявшей великану глаз. Аршмирцы с удивлением увидели, что движения исполина замедлились. Потом он опустился на колени и застыл. Когда горожане, осмелев, приблизились, из пещеры появился Спрут и заявил, что отныне великан подчиняется ему. И что горожане избавятся от многих бедствий, если признают его, Спрута, своим королем…

— Мой учитель, — недоверчиво протянула Авита, — говорил, что Спрут стал королем Аршмира после того, как победил чудовище, выходившее из моря и нападавшее на город.

— А разве я что-то другое рассказываю?

— Нет, но… я как-то иначе представляла себе морское чудовище. Вроде дракона.

— Морских драконов не бывает… Новый король Аргосмира повелел каменному великану дойти по морскому дну до островка и застыть там неподвижно. Так у города появился маяк. И тогда же родилась поговорка, непонятная чужеземцам: «Кто владеет маяком, тот владеет Аршмиром». Правда, король Лаогран все-таки завоевал Аршмир и присоединил к Великому Грайану, но Хранителем города он назначил одного из потомков Первого Спрута. С тех пор и пошла традиция: аршмирские Хранители — всегда Спруты.

— Красивая легенда… Но кто знает, что дошло из Огненных Времен неискаженным?

— Не только из Огненных, госпожа. Двести семьдесят лет назад, в четырнадцатом году Железных Времен, через два года после присоединения Аршмира к Великому Грайану, к городу подошла бернидийская эскадра. И Хранитель Аршмира отдал повеление великану. Два бернидийских корабля были размолочены в щепу каменными кулаками, остальные отступили.

Недоверие Авиты было сломлено. Двести семьдесят лет — это тебе не какие-то «незапамятные времена». Это, считай, вчера.

Девушка снова обернулась, но скалы уже скрыли от нее небывалый маяк.

— А это, наверное, страшно… — Голос Авиты дрогнул. — Стоять вот так век за веком…

— Просидел же он четыре года у деревни Козий Двор! — пожал плечами Ульден. — Что мы знаем о чувствах каменных великанов? Он видит проходящие вдали корабли, видит штормы и штиль, видит игры китов и пляску дельфинов, слышит разговоры людей у своих ног… О, приехали!

И в самом деле, за беседой путники и не заметили, что дорога уже идет вдоль крепостной стены Аршмира.

— Каждый раз, как я возвращаюсь в Аршмир, — задумчиво сказал Ульден, — я думаю о том, как прекрасен мой город и как я его люблю.

— А часто приходится возвращаться? Я думала, все лекари — домоседы.

— Не я. Мне и в армии довелось служить, в последней войне с Силураном.

Ульден спрыгнул с телеги.

— Пойду вперед, чтобы проскочить в ворота, пока стражники не принялись возиться с обозом. Госпожа идет со мной?

— Нет, у меня вещи на телеге.

— Ну, я-то налегке… Что ж, если понадоблюсь — я живу на Кошачьей улице, меня легко найти.

Ульден двинулся было вперед, но вдруг вернулся и сказал серьезно:

— Я почему-то уверен, что мы с госпожой еще встретимся. Такое у меня чувство, что встреча наша — неспроста. Что-то она значит в глазах богов.

И быстро, не оборачиваясь, пошел по обочине дороги, обгоняя телегу за телегой. Девушка не без сожаления глядела ему вслед…

Ульден был прав. И эта встреча, и беседа, и даже предание о каменном великане, которое он рассказал, чтобы позабавить симпатичную спутницу, что-то значили в глазах богов. Они были нитями, которые боги вплели в свой бесконечно сложный, вечно созидаемый узор судеб.

* * *

Рассвет лениво плелся по аршмирским улочкам. Темнота редела, сочилась, растекалась по тупикам, залегала под заборами. Порт уже проснулся, перекликался хриплыми, злыми утренними голосами. В богатых кварталах было тихо, дома слепо щурились на утро из-под закрытых ставней, но рабы и слуги уже начали тихую мышиную суету, готовясь к пробуждению господ.

А неприметная Двухколодезная улочка вообще не желала просыпаться. Жители ее, люди среднего достатка, уважаемые и степенные, не любили суеты и спешки. Для них было несолидно подниматься слишком рано, подобно рабам.

И прохожих на Двухколодезной улице в то утро еще не было… Впрочем, нет: одна нарядная девица спешила по улочке. Но ее можно было назвать не ранней, а поздней путницей. Она не начинала новый день, а заканчивала ночь. Причем весьма бурную.

В глазах этой низенькой, крепко сбитой, простецкого вида девахи еще посверкивали отблески веселых костров, что до утра не гасли на морском берегу. Ах, какие пляски вихрились среди этих костров! Как стучали в каменистую землю тяжелые каблуки парней! Как кружились, размахивая подолами, девушки! Как наяривали музыканты!

Разве можно пропустить такое веселье? Разве можно в такую ночь лежать без сна на лавке и слушать храп старухи-хозяйки за тонкой стенкой? В конце концов, она не рабыня! Захотела повеселиться — пошла и повеселилась, да еще как!

Девушка хихикнула, вспомнив, что из дому она вышла с одним кавалером, а на танцы пришла — с другим!

Вот и славно. И не жалко этого труса! Как он плел о своей любви, о радости танцевать с нею под луной! Суетился, торопил ее, почти тащил прочь от дома. Нашептывал на ушко такие вещи, что она чувствовала, как жарко румянятся ее щеки…

Девица снова захихикала. Интересно, сумел бы этот прохвост проделать с нею хоть половину того, что обещал?

Этого ей уже не узнать, потому что на Буром спуске, на широких его ступенях, они налетели на Нерхара. Вернее, Нерхар налетел на них.

О, как взревел моряк, как он глыбой навис над испуганной парочкой — словно медведь, вставший на дыбы! Как рявкнул на бывшую подружку голосом, способным переорать даже шторм:

«Ах ты, паскуда! Отбилась от своих, портовых, задрала нос? В служанки подалась, барышня медовая? Нашла себе хлыща нарядного? А вот если я ему сейчас переломаю все бимсы и шпангоуты? Да и тебе заодно?»

Он не смотрел на соперника. Только на нее, изменницу.

«Хлыщ нарядный» струсил, пожелал влюбленной паре всяческого счастья и улетучился. Нерхар, великолепный в своем гневе, не стал его останавливать.

Девушка таяла от счастья. Правда, было бы интереснее, если бы из-за нее затеялась драка… ух, как бы оттрепал прежний ее приятель нового дружка! Но и так все было восхитительно: вокруг пылали такие страсти! Хоть ищи сказителя, чтоб балладу сочинил!

«Нерхар, — застенчиво похлопала она ресницами, — я только хотела малость поплясать!»

«А то тебе плясать не с кем?» — остывая, буркнул ее герой.

Прощенная изменница с удовольствием ухватилась за его локоть. И забывшая размолвку парочка двинулась вниз по Бурому спуску.

А потом — костры, музыка, хохот, пляска… а позже, за полночь — крепкие объятия Нерхара, который на руках унес ее от круга света во мрак, на прибрежный песок, в шуршание волн…

Вот это и есть молодость! Вот так и надо жить! Особенно если знаешь, что замуж тебе не идти. Отребье, оно и есть Отребье. Для замужества нужно имя, а где ж его возьмешь, если с детства отец не дал, потому как и отца никакого не было? Приходится жить с кличкой и не скулить.

Девушка сердито тряхнула головой: с чего это она себе портит настроение? И тут же тревожно вскинула руку к волосам: не потерялась ли красивая заколка, позаимствованная на ночь у хозяйки?.. Нет, вот она, держится! Сейчас надо пробраться в дом, не разбудив старуху. Положить на место браслеты и заколку: незачем госпоже знать, что в ее украшениях служанка на танцульках щеголяет! А потом приняться за приготовление завтрака. Отоспаться можно днем, когда хозяйка приляжет вздремнуть после обеда.

Девушка прошла вдоль невысокого заборчика из досок, выкрашенных в зеленый цвет, свернула за угол — и досадливо ахнула.

Неподалеку от калитки стояла низенькая, кругленькая женщина с седыми волосами, закрученными в тощий узел, похожий на кукиш. Уперев руки в бока, она сокрушенно разглядывала выломанную из забора доску.

Вот уж незадача так незадача! Прешрина Серая Трава, та дрянь, что сдает госпоже домик. Сама-то перебралась к дочери — а сейчас, наверное, пришла за бельем госпожи, чтобы постирать. Вон и корзинка в руках…

Девушка поспешно набросила на голову шаль, спрятала под нею руки, чтобы змея-сплетница не увидела на служанке хозяйкины браслеты и заколку.

Прешрина оторвала возмущенный взор от изувеченного забора и начала гневно:

— Нет, что за безобразие! Новенький забор, недавно покрасили! Куда смотрят ночные сторожа! Вот руки бы обломала… кнутом надо за такое…

Тут женщина сообразила, что перед нею стоит второе нарушение порядка и приличий, живое воплощение распущенности и бесстыдства.

— Гортензия?! — взвизгнула она. — Ты что здесь делаешь? Почему не со своей хозяйкой?.. A-а, понятно! На танцульках хвостом вертела, паршивка наглая?

Продолжая громко сетовать о развращенности нынешней молодежи, Прешрина подошла к калитке, привычно просунула руку меж двух штакетин, поддернула засов (если не знаешь хитрость — не откроешь), отворила калитку и зашагала к крыльцу.

Гортензия поспешила за нею, но не удержалась, на ходу огрызнулась:

— Дочку свою учи!

— А чего ее учить? Она в твои годы по кустам с парнями не шастала, песок спиною не мяла! Вот погоди, нахалка, потолкую я с твоей госпожой…

Обе женщины поднялись на крыльцо, и старшая раздраженно дернула подбородком в сторону замка:

— Что стоишь, бродяжка портовая? Открывай!

Гортензия скользнула рукой по поясу — и обмерла. Ключа не было! О Безымянные, где она его обронила?

— Ты еще и ключ потеряла?! — правильно истолковала ее замешательство хозяйка дома. — Вот паскуда, а?

Прешрина сдернула со своего пояса ключ, с лязгом вставила в замок, приговаривая:

— Ну, если госпожа не задаст тебе трепку… ну, тогда я не знаю, куда катится мир!

Ладно бы еще трепку, тоскливо подумала Гортензия. А если выгонят на все четыре ветра — куда ей тогда идти? Назад, в порт, на смех прежним подружкам? Шить мешки на складах, стряпать похлебку для грузчиков? А ведь она так задавалась, так хвасталась своим нарядным платьицем, своей аккуратной прической, своим изящным новым прозвищем, полученным от госпожи…

Гортензия задержалась в прихожей, пропустив вперед себя Прешрину: девушка надеялась за ее спиной незаметно снять браслеты и заколку для волос. Но успела только сбросить с головы шаль: пригвоздил к полу пронзительный вопль, донесшийся из комнаты.

Впрочем, оцепенела Гортензия лишь на мгновение, а потом кинулась на крик.

В комнате ее ожидало то, что показалось ей сначала нелепым, а потом ужасным.

Ее старая госпожа в своей длинной ночной рубашке с синими розочками у ворота лежала на полу возле большого сундука. Голова ее виском прильнула к краю крышки, жидкая седая косица, перекинувшись на лицо, испачкалась в крови. Подол рубахи задрался до икр, обнажая босые тощие ноги.

И не кровь даже, а вид этих беспомощно оголенных ног сразу заставил девушку поверить: старуха мертва!

Гортензия перевела растерянный взгляд на Прешрину. Та была потрясена: орать уже перестала, но еще разевала рот, как вытащенная на берег рыба.

Но смятение быстро прошло. Очнувшись, обе женщины с причитаниями кинулись к мертвой госпоже, убедились, что помогать ей действительно поздно, и вдвоем перенесли щуплое тело на кровать. Одеяло было откинуто, подушка смята.

— И что ей среди ночи на той полке понадобилось? — горько вопрошала Прешрина, которой до боли жаль было потерять выгодную постоялицу.

Служанка понимала, о чем говорит владелица дома. Полка, что висит над сундуком, и впрямь приколочена высоко. Не дотянешься, если не влезешь на сундук…

На миг душу Гортензии затопили раскаяние и стыд: окажись она дома, старой женщине не пришлось бы самой лезть на сундук!

Но раскаяние тут же ушло, душа ощетинилась иглами, как испуганный еж. Девчонка из Отребья с детства усвоила, что мир враждебен ей и что надо держаться настороже.

— Лекаря надо… — растерянно бормотала Прешрина, бледная, с подрагивающими губами. — Нет, какого уж лекаря… стражу надо известить, что мертвое тело в доме…

— Ага, — подтвердила Гортензия. — Я тоже слыхала, был указ: про каждого мертвеца сообщать, даже если человек от болезни помер… Ступай за стражей, а я обряжу госпожу по-человечески. Нечего ей в одной рубахе перед чужими людьми лежать.

Прешрина разом перестала трепыхаться и бессвязно скулить. В глазах ее мелькнул гнев. Женщина была уверена, что почти весь мир вокруг — пройдохи и воры, а паршивка Гортензия — первая из них!

— Это чтоб я тебя одну в доме оставила? Чтоб ты все углы обшарить успела? Не дождешься! А ну, выметайся из дому, Отребье поганое! Выметайся, кому сказано! Я дверь запру и пошлю кого-нибудь за стражей.

Девушка повернулась и хмуро направилась к двери. Она понимала, что таких, как она, люди всегда готовы обвинить в чем-нибудь скверном. Лучше и впрямь уйти.

— Мне за этот месяц не заплачено… — угрюмо бросила она через плечо.

— Иди-иди… за твое безделье тебе и платить незачем. Хватило бы кормежки и крыши над головой.

Прешрина завозилась над замком. Гортензия угрюмо спустилась с крыльца и, не оглядываясь, направилась к калитке. Нечего ей тут делать. И уж подавно незачем разговаривать с «крабами». Пора убираться прочь.

Глава 3

Казалось бы, молодой человек, которому навязали работу, недостойную его высокого рождения, должен быть несчастен и уныл…

Как же! Весь белый свет не дождется этого от Ларша из Клана Спрута! Не станет он вешать нос и скулить из-за дядюшкиного каприза. В конце концов, это даже интересно! Кто из Детей Клана может похвастаться подобным приключением?

Ларш легко тронул новенькую сине-черную перевязь на груди. Ну да, все «крабы» носят такую. Но почему Ларш должен стыдиться цветов собственного Клана?

Молодой человек исполнительно явился на новое место службы с утра — сразу после раннего завтрака с актерами.

Ларш тихонько засмеялся, вспомнив, какие физиономии сделались у Раушарни и его компании, когда те поняли, что служба в городской страже — не глупая шутка знатного юнца.

Как же все это забавно! А сегодня Ларш приглашен на обед к дяде — и пусть его сожрут болотные демоны, если он не заявится туда прямо в этой перевязи. Да-да, в перевязи городского стражника! С тех самых пор, как в Аршмире существует стража, не бывало такого, чтобы «краб» сидел за одним столом с Хранителем.

Ох, да как же он мог забыть про тетушку Аштвинну! Дядя наверняка скрыл от нее, какому позорному наказанию подвергнут любимый племянник. Интересно, что скажет по этому поводу тетя, которая по-матерински относится к Ларшу?

Так что наказанный Сын Клана, слоняющийся по внутреннему дворику Дома Стражи, вовсе не чувствовал себя несчастным.

Но не было в его душе и спокойствия. Юноша словно проглотил льдинку — и та не желала таять в животе. Так было с ним в детстве, когда деревенские мальчишки по одному ныряли в море, а остальные, облепив прибрежную скалу, хором считали вслух: кто дольше просидит под водою? Игра, в которой «господский сынок» Ларш ни разу не смог победить… Он считал вместе со всеми и ждал своей очереди, стараясь не показать, как ему страшно. Нет, это не был ужас, тягостный и черный, который позже овладел его душой. Тогда он еще мог заставить себя прыгнуть в волны, погрузиться в зеленую глубину. Неуверенность и страх смешивались с нетерпением: скорее, скорее, вот сейчас, еще немного — и все будет позади…

Со времени детских игр Ларш испытал это чувство лишь раз: когда ездил в Тайверан, чтобы пройти Обряд Повиновения.

И ведь знал он, знал, что ничего невыполнимого его сделать не заставят. Все Дети Кланов, живущие в Грайане, когда-то прошли через этот обряд. И отец, и дядя, и даже тетушка Аштвинна. И ничего страшного в этом нет.

Но как же не бояться шестнадцатилетнему мальчишке, подумал Ларш с высоты своих зрелых девятнадцати лет. Ведь сколько услышанных в детстве сказок начинается с того, что юный Сын Клана прибывает ко двору — и король повелевает ему добыть клык живого дракона. Или похитить наррабанскую принцессу. Или принести локон одной из дори-а-дау, дочерей Морского Старца…

Разумеется, ничего подобного Джангилар не потребовал от юнца, ошалевшего от сознания важности происходящего. Просто приказал ему наточить кинжал. Ух, как трудился Ларш над королевским кинжалом! Для него это не было пустяком, да и сейчас молодой Спрут не считает Обряд насмешкой над Кланами. Высшая знать страны обязана раз в жизни подтвердить, что готова исполнить любую волю государя.

А потом — клятва верности королю. И приветливые глаза Джангилара. И раскачивающаяся перед лицом Ларша свинцовая бляха с грубо выбитым на ней изображением дракона — талисман, почти триста лет хранящий королевскую династию от измены. Теперь Ларш не сможет предать короля, даже если захочет. В Великом Грайане не было ни одного мужчины и ни одной женщины из Кланов, которых не держало бы в оковах могучее чародейство.

Когда церемония окончилась, Ульфанш (который оставил дела, чтобы проводить племянника в столицу) негромко и растроганно сказал:

«Ну, вот ты и стал взрослым, мой мальчик. Теперь ты имеешь право владеть имуществом, вести судебные тяжбы и жениться…»

Ни особого имущества, ни судебных тяжб, не говоря уже о женитьбе, у юного Ларша не ожидалось. Но он был горд, как петух на заборе, а в груди медленно таяла льдинка страха, позволяя ликованию затопить душу…

Но почему это чувство вернулось сегодня? Разве можно сравнить трепет, охвативший его пред ликом короля, с волнением от первого дня в аршмирской страже?

Да. Можно. Будет ужасно стыдно, если потомок Первого Спрута не справится с тем, что по плечу простым городским парням, которым неохота идти в подмастерья к ремесленникам или в портовые грузчики…

— Эй, парень! — громыхнуло сзади. — Это я тебе! Ты что, недавно в страже?

И тяжелая ладонь увесисто хлопнула Сына Клана по лопатке. Впоследствии Ларш гордился тем, что сдержался, не врезал невеже по зубам. Только развернулся и испепелил взглядом того, кто посмел прикоснуться к Спруту.

Вернее, попытался испепелить. Но сразу понял, что это у него не получится. Не очень-то испепелишь взглядом бесцеремонного незнакомца головы этак на две выше Ларша. Крепкий, жилистый, смуглый, с пронзительными, насмешливыми, по-наррабански темными глазами. Волосы тоже наррабанские: черные, курчавые, с сединой на висках. И короткая бородка тоже жесткими кольцами, с проседью.

Все это Ларш рассмотрел с первого взгляда. И еще понял, что незнакомца явно забавляет злость мальчишки с новехонькой перевязью на груди.

Под насмешливым взглядом темных глаз Ларш почувствовал, что гнев его стихает. Юноша умел взглянуть на себя со стороны — и понял, что и впрямь выглядит смешным.

— Только что получил перевязь, — ответил он учтиво.

— Ага! Попрошу, чтобы тебя определили в мой десяток. У меня всего-то четыре морды остались, моя морда пятая. Запоминай, парень: твоего будущего командира зовут Аштвер Зимнее Оружие. А тебя под каким имечком отец в жизнь отправил?

Юный Спрут заметил, что десятник не назвал свой Род или Семейство. Только имя. Здесь что, так принято? Ну-ка, попробует и он…

— Ларш Ночная Волна, — ответил юноша — и его захлестнуло непрочное чувство веселой свободы. До чего же все-таки интересно побыть просто Ларшем! Конечно, долго это недоразумение не протянется, но он постарается его продлить — и выжмет удовольствие до капли!

— Здешний, аршмирец?

— Нет. — Ларш заметил разочарование во взгляде десятника и поспешил добавить: — Но время от времени приезжал в город. Мальчишкой… и потом…

— Улицы-переулки-закоулки, стало быть, не знаешь… Впрочем, освоишься помаленьку. Сколько лет?

— Девятнадцать.

— Молод, зелен… ну, да все мы такими были. И чем занимался до счастливого дня, когда Серая Старуха подсказала тебе нацепить перевязь «краба»?

— Да так, ничем… — Тут Ларш вспомнил за собою хоть какое-то умение, полезное для будущей службы. — Обучался владеть оружием.

— Ну, хоть что-то… Грамотен?

— Да.

— Это для нашего брата не главное, но лишним не будет… Женат?

— Да храни Безликие!

— Правильно, с этим только дураки торопятся. Жить будешь в казарме?

— Нет, снимаю жилье. — Ларша забавлял этот бесцеремонный допрос.

— Вот это зря. Зачем деньги тратить? А семьи, что ли, нет, чтобы вместе с нею жить?

— Я сирота. — Ларш скользил меж правды и недомолвок. — Родственники есть, но мы повздорили. Они пообещали оплачивать мне жилье, а на прочее буду зарабатывать.

— За жилье не платить — большое дело! — оценил десятник удачу, выпавшую новичку. — С нашего жалованья особо не разживешься. Но ты не унывай. Поглядишь, как другие крутятся, — тоже научишься.

Беседа становилась все увлекательнее. Увы, ее прервало появление старого слуги, сообщившего, что начальник стражи ждет к себе молодого господина.

— Чего мешкаешь? — нахмурился Аштвер. — Раз начальство приказывает… бе-гом!

* * *

Начальнику городской стражи не повезло с именем.

Конечно, на каждом шагу ему встречались люди, носившие имена и почуднее, причем никто не обращал на это внимания. Но если отец назвал тебя Джанхашар Могучий Бык, а боги дали тебе мелкий росточек и щуплую фигурку, поневоле начнешь подозревать всех встречных-поперечных в том, что им хочется отвернуться и вволю похихикать.

Такие подозрения не способствуют мягкости нрава. Маленький Джанхашар держал стражников в страхе и трепете! Это доставляло ему мрачное удовлетворение: да, у него не хватит силенок и кошку убить, но любой верзила, который может сверху вниз глядеть на его макушку, без иронии говорит друзьям: «У Джанхашара тяжелая рука…»

Но сейчас грозный начальник стражи пребывал в полнейшем смятении, а хваленая «тяжелая рука» мяла лист бумаги, исписанный размашистым властным почерком.

Письмо было доставлено в Дом Стражи поздно вечером, когда Джанхашар уже ушел домой. И утром беднягу начальника ждал сюрприз…

Со всяким приходилось сталкиваться Джанхашару, но не с таким!.. До чего все-таки неистощима на выдумки Хозяйка Зла!

Сын Клана — среди аршмирских «крабов»! Да еще и племянник Хранителя! Причем Хранитель требует, чтобы его родственнику не только не делали послаблений по службе, но, напротив, спрашивали с него строже, чем с прочих стражников, дабы, как изволил выразиться Спрут, «служба не казалась молодому господину пуховой подушкой…».

Если бы речь шла о ком-то другом — расстарался бы Джанхашар! Такую жизнь устроил бы незадачливому новобранцу — бедняге хватило бы воспоминаний до старости. Но сейчас…

«Высокородные господа поссорились, — со злым отчаянием думал начальник стражи. — А я в их ссору вляпался, как в болото…»

Джанхашар с тоской выглянул в окно — на двор, где торчал юнец в черно-синей перевязи. Ну вот, жутко даже подумать: он заставляет Спрута ждать за дверью! Надо было, конечно, сразу его принять… но никак не удается решить: как же себя с ним вести?

Во дворе к высокородному юноше подвалил десятник Аштвер, с маху хлопнул по спине. Джанхашар дернулся, будто это его шарахнули грубой лапищей. Хотел проорать скотине-десятнику, чтобы тот немедленно прекратил… а что, собственно, прекратил?

Джанхашар сдержался, вцепившись в подоконник, а юный Спрут обернулся и что-то сказал Аштверу.

Разговаривают! О Безликие, разговаривают! Причем у Аштвера рожа без тени подобострастия!

Эге, а ведь юный господин наверняка не назвался Сыном Клана, иначе беседа не шла бы так бойко. И что это может значить? Вероятно, Спрут не хочет, чтобы по городу ходили слухи о его позоре?

«Да провалитесь вы оба в трясину, и дядюшка, и племянничек! — взвыл про себя Джанхашар. — Вместе с вашими дурацкими играми! Вы сегодня побранились — завтра помирились, а я виноватым окажусь, да? Молодой господин не забудет, как я ему жизнь отравлял!»

Ну, нет! Джанхашар не станет изводить юного господина. Наоборот, пылинки с него сдувать будет. И по возможности оградит от тягот и опасностей службы. Упаси Безликие, если потомка Первого Спрута зарежут в портовой драке! Да что там зарежут — хотя бы ранят! В Хранителе наверняка взыграют родственные чувства, он начальника стражи наизнанку вывернет и в бантик завяжет…

Дверь отворилась, через порог шагнул окаянный юнец, из-за которого Джанхашар уже пережил уйму неприятных мгновений, а в будущем наверняка переживет еще больше.

Молчание затянулось: разговор положено начинать тому, кто знатнее, а проклятый Спрут явно уступал эту честь своему командиру.

Наконец юноша сообразил, что Джанхашар этак будет молчать до глубокой старости, и с легким поклоном поприветствовал начальника.

— Рад видеть нового стражника! — с облегчением отозвался тот. — Рвемся послужить родному городу, не так ли? Похвально, весьма похвально…

Джанхашар сам почувствовал, как фальшивы эти добродушно-отеческие нотки в голосе, и резко остановился. Чуть помолчал и продолжил более сдержанно:

— Зачисление в стражу, можно считать, уже состоялось. Когда моему господину угодно будет приступить к работе?

Высокородный негодяй бодро изъявил готовность приступить к работе прямо с этого мгновения. Интересно, его дядя запихнул в стражу, чтобы проучить за что-то? Или сам прискакал сюда в поисках приключений и назло родне? Должно быть, сам: вон какие глаза веселые…

Чтоб его демоны съели! Теперь придется измышлять для знатного юнца задания, чтоб не запачкал свои ручки и не попортил ненароком себе шкурку. Одна надежда — долго это цирковое представление продолжаться не будет. Кому-нибудь оно скоро надоест — Хранителю или мальчишке. Надо тянуть время…

Слова «цирковое представление» навели Джанхашара на удачную мысль.

— Я решу, в какой десяток зачислить молодого господина, а пока он может заняться первым… э-э… поручением. За Ракушечной площадью есть старые конюшни. Они пустуют, владелец сдает их разным бродячим балаганам. Сейчас там разместился цирк. Приехал вчера вечером, выступать без разрешения стражи не может. Положенные деньги они заплатили, но нужно сходить и проверить: всё ли в порядке, не досаждают ли циркачи горожанам, не нарушают ли аршмирских порядков…

* * *

Во дворе довольного, веселого Ларша остановил десятник:

— Наш Могучий Бык тебя в какой десяток запихал?

— Изволит думать. А пока велел мне идти за Ракушечную площадь. Там цирк приехал, так мне велено было приглядеть, чтоб с циркачами не было хлопот.

Аштвер ничем не выдал удивления: надо же, мальчишка в десяток не определен, а уже получил приказ от самого начальника стражи! Да еще на такое несерьезное дело отправлен… с чего Джанхашар так озаботился приездом циркачей?

Но никаких вопросов Аштвер задавать не стал. Лишь посоветовал:

— Мимо Нового порта не ходи. Поднимись по Кривой лестнице, обогни гавань…

— А разве мимо порта не быстрее? — удивился юнец.

— Там тебя грузчики отлупят, — повел плечом Аштвер.

У мальчишки сделалось такое потрясенное лицо, что десятник снизошел до объяснений:

— Портовая сволочь не любит нашего брата. Тех, кто ходит по двое-трое, не тронут, а «краба»-одиночку обязательно изловят.

Мальчишка, явно плохо знакомый с жизнью приморской части города, потерял дар речи. Десятник хохотнул при виде его ошарашенной физиономии и хлопнул паренька по плечу:

— А ты думал, город трепещет перед «крабами»? Прохожие уступают тебе дорогу, трактирщики наливают вино бесплатно, все девчонки — твои… так? Привыкай, сынок, к мысли, что нас в городе не любят и при случае норовят потрогать кулаками, особенно припортовая рвань… Ладно, это всё я тебе объясню, а сейчас — слышишь? — меня зовут к командиру. А ты… почему ты еще здесь? Давай-ка бегом!..

* * *

Десятник опасался крепкого нагоняя: пришлось докладывать о неудаче с поимкой экипажа контрабандистской шхуны «Вредина». Аштвер старательно спихивал вину на береговую охрану, которая, собственно, и должна была заниматься ловлей контрабандистов. При этом он понимал, что командир береговой стражи будет винить в промахе именно его: если люди, за поимку которых назначена награда, нагло шляются по городу, то поимка их — дело «крабов»…

К удивлению десятника, Джанхашар выслушал оправдания равнодушно и рассеянно. И вместо искрометной, гневной тирады, которой ожидал стражник, лишь вяло бросил:

— Остолопы…

Сообразив, что разноса не будет, ибо начальство угнетено какими-то своими заботами, Аштвер нахально перешел в атаку:

— Да как работать-то, если от десятка остались четверо? Ругир женился, ему тесть велел из «крабов» уйти. Дхар-наррабанец на родину подался, я докладывал моему господину…

— А кому сейчас легко? — бросил командир все так же отстраненно, занятый своими мыслями. — У кого десяток полный?

— Мне во дворе встретился парнишка-новичок. Нельзя ли его — ко мне?

Джанхашар встрепенулся. Взгляд его разом стал острым и подозрительным, словно «краб» прочел мысли командира и был на этом пойман.

— Новичок? Да, верно, ты же с ним разговаривал. И… и как он тебе?

— Молокосос. И приезжий, города не знает. Но глаза смышленые, речь бойкая. Если еще и не трус — будет из парня толк.

— В твой десяток? Что ж, почему бы и нет… Только…

— Да, господин?

— Нет, ничего… Иди…

Когда Аштвер был уже у порога, командир окликнул его:

— Постой! Ты… это… ну, пригляди, чтоб парни не обижали новичка. И чтоб он себе шею не свернул… по неопытности-то…

Это сбивчивое вяканье было настолько не похоже на обычную увесистую речь командира, что десятник ушам своим не поверил.

— Господин, я не понимаю…

— Ступай!

Последнее слово было произнесено уже знакомым тоном. Аштвер почувствовал себя гвоздем, с маху вбитым в доску по самую шляпку.

За дверью десятник ухмыльнулся: а загадка-то, похоже, разгадана! Сынок богатых родителей из тяги к приключениям или назло папе с мамой подался в стражу. А родители в панике развязали кошелек, чтобы Джанхашар как-нибудь поберег их своенравное чадо…

Ну нет! Он, Аштвер Зимнее Оружие из Семейства Джайкур, не нянька при господском дитятке, а десятник «крабов». С командиром, конечно, спорить не годится. Аштвер будет преданно глядеть ему в глаза и уверять, что юноша окружен заботой и вниманием. Но на деле пусть купеческий наследничек не надеется на снисхождение. Иначе над Аштвером не то что парни из его десятка — даже чайки хохотать будут!

* * *

Как быть служанке, потерявшей место? Куда пойти девушке, лишившейся дома?

Ни денег, ни крыши над головой, ни родни…

Нерхар? Он если не сегодня, так завтра в плавание уйдет. Сам хвастался: в наррабанские земли, на «Попутном ветре». Так что он своей девчонке не помощник и в беде не заступник. Сам бездомный, как морской ветер.

Подружки прежние, зубоскалки эти? Ну… может, и помогут. Пристроят к работе за медяки. Но сначала обдерут острыми язычками всю кожу: как же ты, Гортензия, у нас в порту приживешься? Ты же с серебряных блюд есть привыкла, верно? И платья не иначе как бархатные носила, не хуже супруги Хранителя? И спишь на перинах лебяжьего пуха — где ж мы тебе такое раздобудем? И беседовать наловчилась с важными господами — с нашими-то парнями уже и двух слов не свяжешь, Гортензия?

Ладно. Это она выдержит. И похуже выдерживать приходилось. Но нужно немного денег на первое время. Жалованья она не получила… и с хозяйки уже не спросишь… ох!

Вскинув руки к лицу, девушка расплакалась.

Там, в доме, при виде мертвой старухи служанка была потрясена, но не уронила ни слезинки. А теперь мысль о том, что госпожа, такая аккуратная в денежных делах, уже не вручит ей деньги с назидательными словами, как делала это в последний, сороковой день каждого месяца, вдруг сделала всё неотвратимым, окончательным.

А ведь это госпожа научила Гортензию писать и считать! И манерам хорошим учила, и разговаривать не по-портовому, и рукодельям всяким пробовала обучать, да у Гортензии, видно, пальцы грубые. И больше никогда… ой, жалость-то какая, горе какое!

Сейчас госпожа вспоминалась не вздорной, крикливой и придирчивой, а требовательной, строгой, но не злой женщиной, которая желала добра своей ленивой и непослушной служанке и была для нее единственным близким человеком…

Слезы высохли так же быстро, как и хлынули. Девушке из Отребья хныкать не пристало. Все равно мир вокруг не пожалеет, не утешит. «Подыхай, но смейся!» — учит своих детей веселый город Аршмир.

Госпожу не вернешь. И прежней жизни, спокойной и сытой, тоже не возвратишь. А заплаканные глаза, покрасневший нос и растрепанные волосы не помогут найти новую работу.

Девушка вскинула руки — поправить волосы. И вздрогнула: пальцы коснулись холодных гладких зерен.

Заколка! Бисерная заколка-бабочка! Сине-зеленая, красиво сплетенная… а ведь есть еще и два браслета, тоже бисерные, с сине-голубым узором! Она же их так и не сняла!

Вот оно, жалованье Гортензии!

Руки сами дернули удобные, с зажимом шнурочки, снимая браслеты…

Подходящая лавчонка сыскалась рядом, на Галечной улице: маленькая, безлюдная — если не считать хозяина, торчащего за прилавком среди полок, заваленных всякой всячиной. В таких лавочках можно купить всё: от иголки до горшочка с мягким мылом, от пакетика порошка от блох до недорогого украшения… Ну да, в плоском ящичке, что хозяин предусмотрительно держит возле своего локтя, разложены браслеты с цветным стеклом, стальные перстни-печатки, бисерные налобные повязки и бусы из оленьего рога, распиленного на бляшки.

Девушка скромно шагнула через порог, с поклоном выложила перед хозяином браслеты и заколку и сообщила, что хотела бы на пробу продать образцы своей работы. Если господин останется доволен, она принесет еще.

Пожилой хозяин помедлил с ответом, разглядывая изящные, умело сплетенные вещицы. Обычно он не покупал украшения у случайных людей. Предпочитал иметь дело с мастерами и мастерицами, которые раз за разом приносят ему на продажу труды рук своих. А с незнакомцами свяжись — еще погоришь на скупке краденого!

Но бисерное плетение — это не серебро, не модная нынче резьба по кости, не золотое шитье. Милый пустячок. Можно и купить, если дешево. Такая прелесть на прилавке не залежится. Хоть об заклад бейся — уже сегодня вещички улетят к покупателям…

Хозяин улыбнулся девушке и приготовился торговаться за каждый медяк.

* * *

Лекарь Ульден вступил в свой дом, где не был лишь несколько дней, с таким чувством, словно вернулся из долгой отлучки. И встречен был с такой радостью, словно домашние год за годом с тоской высматривали его у ворот во все глаза.

Всплеснула руками, заголосила старая вольноотпущенница Ворчунья, что ведала хозяйством в маленьком домике на Кошачьей улице.

Кухарка-наррабанка заявила, что в два счета состряпает что-нибудь вкусненькое для господина, который наголодался у чужих людей… Что значит «удрал с пира»? Знает она эти замковые пиры! Небось одна пережаренная дичина да море выпивки! Нет чтоб напечь человеку любимых яблочных оладушек!

Мальчишка-раб без приказа подхватил ведра и помчался за водой: господин, конечно же, пожелает вымыться с дороги!

Звонкоголосая собачонка Пилюля — комок рыжего меха и пара блестящих глаз — заплясала, запрыгала перед хозяином. А когда тот подхватил малышку на руки, восторженно вылизала ему лицо.

И сам Ульден разглядывал свое скромное холостяцкое хозяйство взглядом путника, что обошел все ближние и дальние земли и наконец прибрел к родному порогу. Если не считать службы в армии, молодой человек редко покидал Аршмир даже на несколько дней.

Сейчас Ульден предвкушал мирные удовольствия домашней жизни: баню (он пристроил за домом будочку на гурлианский манер, ибо брезговал общими банями), вкусный завтрак (яблочные оладьи он и впрямь обожал), совсем немного поваляться на кровати (нечасто он это позволял себе)… В больницу для бедняков он пойдет после обеда. В конце концов, он не единственный врач в городе, да и положенное ему время в этом месяце он уже в больнице отработал. До обеда еще успеет в лаборатории посидеть…

Ульден заулыбался в предвкушении самого драгоценного, самого утонченного из наслаждений.

Лаборатория была требовательна. Она занимала его мысли, отбирала каждое свободное мгновение и тянула из кошелька деньги с настырностью корыстной и хитрой любовницы. Зато и воздавала сторицей: позволяла краешком глаза взглянуть на великий мир неведомого, дразнила, обещала близкое познание истины… вот-вот, сейчас, еще немного — и перед ним откроется то, чего не видел никто до Ульдена.

И где-то там, на бескрайних просторах, не измеренных человеческою мыслью, горел его маяк, его светоч, его мечта, к которой молодой врач тянул руки с того самого дня, когда посвятил себя своему ремеслу.

Снадобье Всеисцеляющее, лекарство от всех болезней… конечно, кроме старости, ибо предел жизни человеческой положен богами. Нельзя человеку желать бессмертия, ибо он и так бессмертен: душа, попадая в Бездну, очищается от грехов в негасимом пламени и, чистая и обновленная, достается рожденному на свет младенцу. Если оборвать эту цепь обновления, человек будет жить столетие за столетием, но душа под тяжестью накопившихся грехов загниет, зачервивеет, прахом изойдет. И человечество станет — хуже крыс в железном котле, пожирающих друг друга.

Это всё, конечно же, правильно. Но это не значит, что путь в Бездну должен быть короток и наполнен страданиями. Болезни не должны сокращать человеку срок, отмеренный Безликими.

Когда Ульден создаст Снадобье Всеисцеляющее (а он его непременно создаст), люди будут доживать до глубокой и бодрой старости. И никто не увидит на погребальном костре малыша, который и грехов-то на душу набрать не успел.

Вот цель, ради которой не следует жалеть ни сил, ни времени, ни денег!

Денег, да…

Заказана в Наррабане и скоро прибудет в Аршмир увеличительная труба, вещь редкая и дорогая. Не из тех труб, что служат звездочетам для наблюдения за светилами. Нет, другое устройство, делающее большими совсем крошечные предметы. Ульден видел такое чудо у одного знатного пациента, исследующего живую природу, и едва не заболел от зависти и вожделения к невероятному прибору.

Но то устройство, что он заказал в Наррабане, еще сильнее по силе увеличения. Мудрый Харрахт, ученый из Васха-до, в одном из своих трактатов уверяет, что в капле обычной колодезной воды сумел разглядеть множество крохотных живых существ… невероятно! Он, Ульден, не будет знать покоя, пока не проверит сам, лжет ли Харрахт, ошибается ли… или действительно совершил небывалое открытие! О, если это так, то он, Ульден из Аршмира, пойдет дальше Харрахта и выяснит, влияют ли эти загадочные существа на здоровье и долголетие человека и могут ли они приблизить создание Снадобья Всеисцеляющего!

Вот только платить за увеличительную трубу придется золотом. И не поторгуешься: стекло идеальной чистоты варят только в Наррабане, да и точная шлифовка линз — искусство, известное лишь по ту сторону моря…

Мысли о деньгах едва не испортили настроение, но Ульден вовремя спохватился. Не даст он проклятым желтым кругляшам, которых у него почти нет, испоганить хороший день!

— Эй, нерадивые! — весело окликнул он челядь. — Готова баня? Или хозяин должен грязью зарасти по самые уши?

В ответ «нерадивые» дружно засмеялись, загалдели и залаяли (да-да, рыжая Пилюля тоже внесла посильный вклад в общий шум). Господин сумел разобрать главное: вода для него уже греется, обед уже готовится…

— А вот изволь пока взглянуть… — Старая Ворчунья внесла на вытянутых руках лист серой бумаги. — Я всех записывала, как велено было.

Ну, золотая старуха эта Ворчунья! Мало того что хозяйство ведет аккуратно, так еще и грамоту знает! В отсутствие хозяина записывала всех, кто к нему приходил сам или присылал слугу.

Так-так, что здесь? Две роженицы после его отъезда… ну, эти уже нашли лекаря или повитуху. Портовый надсмотрщик со сломанной рукой… тоже наверняка помощь оказана. «Краб» с ножевым ранением… этого-то зачем притащили? У стражи свой лекарь.

— Ворчунья, старушка моя золотая, а стражник не объяснил, почему ему нужен именно я?

— Объяснил. Старый Риташер уехал из города в поместье к зятю и внукам. Насовсем. И Хранитель велел, чтобы мой господин теперь занимался «крабами».

Ульден огорченно присвистнул:

— Почему я-то?

Он не ожидал ответа: откуда старухе-домоправительнице знать помыслы Хранителя? Но Ворчунья тут же откликнулась:

— «Краб» сказал: остальные лекари отказались.

— А я, выходит, отказаться не мог — и получил ярмо на шею? — прищурился Ульден.

— Выходит, так… Откажись и ты, господин! Ты же и без того так выматываешься, что стонешь по ночам! Ты молодой, тебе веселиться надо, к девушкам присматриваться, чтоб жену в дом привести, красавицу да умницу…

— Так, старая, стоп. Про жену я уже сто раз слышал. А отказываться…

Нет, отказываться Ульден не станет. Хотя очень даже понимает собратьев по ремеслу, поспешивших избавиться от обузы.

Стражникам полагается бесплатное лечение (конечно, если они пострадали на службе городу). Врачу за это причитается от казны небольшое ежемесячное вознаграждение, а возни с бедолагами-«крабами» предостаточно.

Но… ведь кто-то должен их лечить, верно?

— Так, кто у нас тут еще? — Ульден уткнулся в строки, выведенные старательной, хотя и неумелой рукой Ворчуньи.

Вдова торговца птицей… замучила она городских лекарей своими вымышленными болезнями! Хотя и щедро платит. Лабран Ночная Секира, меняла из Нового порта… вот к этому зайти сегодня же… А это что? Имя, которое Ульден никак не ожидал здесь увидеть!

— Ворчунья, разве почтенный Верши-дэр еще не отбыл в Тайверан? Он же в пути уже должен быть…

— Задержаться изволил, подагра прихватила, — исчерпывающе доложила Ворчунья.

— Ну, я же ему говорил!.. — вознегодовал лекарь. — Я же ему сто раз говорил!.. Ему о здоровье думать надо, а он за собой искусника-повара таскает да рассуждает про золотые бабочки дней: их, видите ли, надо ловить все до единой, чтобы жизнь скучной не была. Вот теперь и поскучает в постели!

— А вот и нет, господин мой! Сказывают, возлежит он на диване, а вокруг шум да веселье. Каждый день в Наррабанских Хоромах толпа молодых людей, да все из лучших семей — как раз тебе компания, тебя ведь тоже не под забором нашли! А еще актеры с актерками у него бывают, и музыканты всякие, и пиры богатые…

— Вот я ему покажу пиры! Сколько раз я говорил: при подагре надо соблюдать осмотрительность в еде! Подагра — болезнь от излишеств и роскошеств… — Тут лекарь спохватился. — Больно много знаешь, старая! Опять по всему городу сплетни собирала?

Вольноотпущенница бестрепетно выдержала взгляд господина. (Вот еще, будет она бояться мальчишки, которого когда-то сама нянчила!).

— А что там собирать-то? Весь Аршмир говорит о том, как весело болеет наррабанский вельможа!

Ульден опустил глаза на бумагу, еще раз перечитал ряд имен. Вдруг посерьезнел, о чем-то ненадолго задумался. А затем хлопнул ладонью по столу:

— Горячую воду и чистую одежду, быстро! Сейчас ополоснусь — и уйду допоздна. Может, и до утра буду в Наррабанских Хоромах. — И добавил негромко, для себя: — Только сначала надо зайти… — И забарабанил пальцами по списку больных.

— Как — до утра?! — возопила из-за двери кухарка-наррабанка. — А поесть толком?

Обиженно тявкнула рыжая Пилюля — словно тоже почувствовала, что долгожданный хозяин вновь уходит.

— Молчи, дуреха! — цыкнула домоправительница на кухарку. — Нужна ему твоя стряпня! Его у наррабанского вельможи повкуснее угостят. Пусть молодой господин повеселится, пусть! В его возрасте надо с другими знатными юношами гулять-развлекаться, а не всякую вонючую гадость из склянки в склянку переливать!

Глава 4

Цирк — это яркое, праздничное воспоминание детства: заехавший в замок бродячий фургон, расписанный радужными полосами и влекомый веселыми лошадками, головы которых украшены алыми султанами из перьев.

Цирк — это сказочной красоты девочка-наррабанка, чуть постарше тебя, в малиновых шароварах и золотой кофточке, которая бесстрашно идет по канату, протянутому от крыши амбара к крыше конюшни, бьет в бубен и приплясывает.

Цирк — это две неимоверно умные собаки, одна в розовом платьице, другая в черном плаще, танцующие на задних лапках уморительные танцы.

Цирк — это акробат в желто-зеленом трико, завязывающий свое тело в немыслимые узлы… ах, тебе бы научиться так, вот бы иззавидовались деревенские мальчишки, лучше тебя умеющие нырять!

Цирк — это «человек-пес» с пришитым к штанам хвостом, в шапочке с длинными меховыми ушами — как славно он лает, как ловко вертит хвостом, как смешно обнюхивает зрителей!

На циркачей надо смотреть в детстве — тогда в памяти останется вспышка радости, и смеха, и восторженной зависти. И уверенность в том, что, когда подрастешь, непременно сбежишь с бродячим фургоном. Будешь так же ловко жонглировать ножами, как вон тот верткий парень в красных сапогах, женишься на красавице-наррабанке, что умеет плясать на канате, и никогда-никогда, никому-никому не признаешься, что ты — Сын Клана…

Вот таким и надо оставить это великолепное воспоминание. Не следует глядеть на бродячий цирк взрослыми глазами.

Потому что взрослыми глазами ты увидишь обшарпанный, расхлябанный фургон. И пусть он расписан сказочными огненными птицами — увы, под снегом и дождями этот птичник изрядно полинял. А на крыле одной из алых красавиц нацарапано непристойное ругательство — памятка от разочарованного зрителя.

Не надо, Ларш, не вспоминай цирк твоего детства, не сравнивай его с убогим балаганом, что остановился возле пустующих конюшен. Иначе завертится в голове вопрос: а не тот ли это самый цирк? Подумаешь, фургон иначе раскрашен! Да за столько лет его не раз перекрасили!

Вот эта худая, смуглая, похожая на галку женщина с нездоровым блеском глаз, которая держит на руках малыша, — не она ли красавица-наррабанка, принцесса твоих юных грез? Вот этот лысоватый коротыш, что угодливо вертится вокруг тебя, — не это ли остроумный, ловкий и веселый «человек-пес»?

Кто знает?..

Но даже если это не они — все равно: такую грусть наводит выставленный напоказ неуютный кочевой быт, эти тряпки, развешанные для просушки на протянутой от фургона к фургону веревке, эти тощие псы, обнюхивающие твои сапоги (какие трюки будут выделывать собачки во время представления?), эти запахи жареной рыбы, пота и грима…

Хочется уйти, но уйти нельзя: ты тут не из любопытства, а по делу.

— Я уже расспросил горожан по соседству. — Стражник старался держаться солидно и важно, но с непривычки у него это не очень получалось. — Никто на вас не жалуется. Ничей покой вы пока не нарушили.

Ларш не стал уточнять, что, спеша взглянуть на цирк, он расспросил только метельщика, подметавшего Галечную площадь. Да и какие «горожане по соседству», если два ближайших к старым конюшням дома — нежилые, заколоченные. А с другой стороны — вообще обрыв к морю.

«Человек-пес» подобострастно закивал. Тощая женщина выдавила льстивую улыбку:

— Ах, господин стражник, ну, какое от нас беспокойство?

Ларш соображал, что бы сказать поумнее. Он не представлял себе, как нужно проверять, не нарушают ли циркачи аршмирские порядки. Юноша уже осмотрел фургоны, не углядел ничего подозрительного и зловредного. (Еще бы ему знать, как оно выглядит, подозрительное и зловредное!) В фургонах было скучно и пусто: почти все артисты, зная, что в ближайшее время работать не придется, рассыпались по ближайшим кабакам.

Но что же все-таки им сказать, чтобы произвести впечатление матерого «краба»?

Ах да, пожары…

— Когда готовите, где огонь разводите? — В голосе молодого стражника звенела неусыпная и ярая бдительность.

«Человек-пес» и смуглая женщина охотно показали ему кострище, аккуратно обложенное камнями.

— Как видишь, господин, Аршмир не спалим! — улыбался до ушей «человек-пес».

— Вроде всё в порядке, — неуверенно промямлил Ларш.

Почему ему кажутся такими натянутыми, фальшивыми их улыбки?

— Ах да! — спохватился стражник. — Я ж еще на конюшне не был! — Он кивнул в сторону длинного, слишком высокого для конюшни бревенчатого здания.

— А там у нас лошадки! — тут же отозвалась чернявая женщина. — Лошадки наши там, добрый господин!

— По-твоему, дура, господин лошадей не видел? — хмыкнул циркач. — А вот у нас в клетке детеныш дракона сидит. Самый настоящий.

— Драконенка ты мне уже показывал, — кивнул стражник.

Ларш и в самом деле успел заглянуть в полутьму одного из фургонов и поглазеть на неподвижно лежащее в дальнем углу, за толстыми железными прутьями, что-то темное, свернувшееся калачиком.

«Человек-пес» правильно истолковал недовольную нотку в голосе стражника.

— Да что господин разглядел-то, если эта тварь спит? А вот ежели угодно, я сейчас клетку отомкну и на цепи этого красавчика наружу вытащу!

Идея была заманчивой, но предупредительность циркача вызвала у Ларша подозрения.

— А вот по конюшне пройдусь, тогда…

— Да что там интересного, одни лошадки… — убедительно сказала женщина.

И словно эхом на ее слова, из конюшни послышалось грозное рявканье. Циркачи перестали улыбаться. Зато заухмылялся Ларш.

— Это лошадки голос подают? — ехидно спросил он.

Вот только этого рявканья не хватало Сыну Клана, чтобы воспоминания детства стали совсем яркими и четкими.

Сколько радости доставил ему в детстве Лиходей — бурый медведь, которого медвежонком добыл на охоте дядя Ульфанш. Лесной зверь рос на заднем дворе, время от времени срываясь с цепи и отправляясь на поиски приключений: давил кур, пугал встречный люд, однажды задрал козу. Поначалу дело кончалось поимкой беглеца и водворением его на цепь, но в один далеко не прекрасный день медведь крепко помял стражника. Зверюгу пришлось убить…

Ларш обожал Лиходея, подолгу торчал на заднем дворе, таскал косматому другу лакомые кусочки (особенно тот любил лепешки с медом и лук). Гибель зверя была горем для мальчугана.

Но сейчас цепочка мыслей «цирк-медведь» вытащила из вороха воспоминаний не полное слез прощание с убитым другом, а более приятную сцену.

После выступления циркачей маленький Ларш, переполненный восторгом и горящий желанием тоже показать необыкновенным гостям что-нибудь удивительное, поймал за рукав первого попавшегося артиста (им оказался жонглер в красных сапогах) и потащил за собой на задний двор. Жонглер по достоинству оценил показанное ему сокровище и только посоветовал молодому господину не подходить к этому красавцу близко и не кормить с руки. Зверь, он зверь и есть…

Ларш согнал невольную улыбку и строго спросил:

— Что ж вы медведя-то — вместе с лошадьми?

— А куда его еще? — удивилась женщина. — Мы его в пустое стойло, на цепь… крюк там в стене хороший, крепкий, вот мы цепь — за крюк…

— Лошадей бы пожалели! Каково им, если рядом зверюга рычит?

— Так это ж наши кони, цирковые! — повеселел «человек-пес». — Они старого хрыча Вояку в фургоне возят, наслушались, как он ворчит да сердится. А когда в лесу останавливались передохнуть, так лошадям и насмотреться довелось, как Прешдаг, хозяин наш, Вояку прогуляться выводит…

В конюшне снова рявкнул медведь, словно почувствовав, что о нем говорят. Вопреки заверениям циркачей, заржали и забили копытами кони. И в этот шум — Ларш мог поклясться! — вплелся слабый детский вскрик.

Не теряя ни минуты, юноша распахнул дверь.

В конюшню хлынул яркий дневной свет.

Длинный ряд стойл, широкий проход между ними. Пол густо усыпан соломой.

А в дальнем конце прохода, возле бревна, подпиравшего крышу, топтался громадный медведь. Черный. Силуранский. Раза в полтора крупнее покойного Лиходея.

Цепь, падая вниз от ошейника, волочилась по соломе. Косматый гигант не обращал на нее внимания.

А наверху, на потолочной балке, в ужасающе ненадежной позе пристроился смуглый мальчуган.

Зверь не обратил внимания ни на скрип двери, ни на свет, ни на людей на пороге. Не сводя маленьких глазок с добычи, хищник поднялся на дыбы. Когти скользнули по бревну, оставляя глубокие затесы.

«Почему он не лезет наверх? — мелькнуло в мозгу потрясенного парня. — Они же умеют… Они же по деревьям…»

Справа завозилось что-то живое. Ларш шарахнулся в сторону — и только сейчас увидел то, что заметил бы сразу, если бы его вниманием не завладел медведь. Вытянувшись вдоль прохода и обняв опрокинутый бочонок, на полу дрых человек. Рядом с ним, прямо на соломе, стояло блюдо с лепешками и разрезанной пополам луковицей.

Больше Ларш ничего не успел увидеть: «человек-пес» оттолкнул его в сторону и захлопнул дверь.

— Ты что, сдурел? — рявкнул на него Ларш не хуже медведя. — Там ребенок! Он же вот-вот свалится!

— Не свалится! — неистово, как молитву, шепнула наррабанка. — Он же наш, цирковой… это мой старшенький… Он не свалится, не свалится…

Ларш понял, почему у нее так лихорадочно блестят глаза.

— Да что ж вы за люди такие… медведь может полезть наверх! Или загрызет вот этого, который у бочонка…

— Это наш хозяин, — угрюмо бросил «человек-пес».

— Ну, вот… убить же зверюгу нужно!

Хоть Ларш и помнил свои слезы над мертвым Лиходеем, слово «убить» он бросил бестрепетно. Ребенок же в беде!

И тут женщина, сунув младенца «человеку-псу», рухнула на землю перед Ларшем, обхватила его колени, припала губами к его сапогам.

— Не надо, добрый господин! — истово выдохнула она. — Умоляю, не надо! Убьешь медведя — нас убьешь! Танцовщица сбежала, «тролль» в наемники подался, драконье отродье жрет больше, чем зарабатывает. Убьешь медведя — труппы не останется, с голоду нам всем подыхать… Нам туда и дорога, а деточек пожалей, господин, у нас же почитай что полтруппы — дети малые…

Юноша в смятении отступил, выдернув сапог из цепких рук наррабанки. Не знал он, как быть, когда перед тобою стоит на коленях женщина. Мало ему медведя на свободе…

— Деточки? Я о твоих деточках и думаю! Там твоего ребенка под крышу загнали, не забыла? — Стражник обернулся к «человеку-псу». — Тогда своих собирайте, что ли… хоть сеть на него… Да что он у вас — такой дикий, что ничьих команд не слушает?

— Он пьян! — горько выкрикнула женщина.

— Кто, укротитель?

— Да медведь же, медведь!

Впрочем, как тут же выяснилось, пьян был и укротитель.

Прешдаг Серый Путь, хозяин цирка, едва приехав в город, занялся любимым делом: принялся наливать брюхо дешевым кунтарским вином, крепким, почти как «водичка из-под кочки», которую мужики гонят из всякой дряни. Оно бы и ничего, труппа привыкла к его запоям, но на этот раз пьянчуга начал чудить. Спустил с цепи медведя Вояку, напоил его вином из бочонка — пусть, мол, и зверушка порадуется! А второму дураку, косматому то есть, вино только дай! Пробовал уже!

Теперь укротитель дрыхнет, а чего ожидать от пьяного медведя — не знает никто…

Закончив свой бессвязный рассказ, оба циркача уставились на стражника с такой отчаянной надеждой, что у того пересохло в горле.

Чего они хотят от Ларша, эти двое? Чтобы он ушел, не поднимая шума? Да он бы с радостью! Но ведь эта дура и этот недоумок не будут ничего делать! Хотят, видите ли, дождаться товарищей по труппе, вместе как-нибудь управятся. Или, дескать, Прешдаг продерет глаза, посадит зверя на цепь…

Конечно, Ларш может уйти. Ничего он не видел, ничего не знает…

Ох, если бы не ребенок! Если бы не маленький паршивец на потолочной балке! Что, если у мелюзги ослабнут лапки — и малец свалится прямо на пьяного медведя?

Резко побледнев, Ларш приоткрыл дверь. Сунувшейся было преградить ему дорогу женщине бросил хмуро:

— Попробую его отвлечь!

— Не ходи, господин, разорвет он тебя!

— Не ходи, — горячо поддержал циркачку «человек-пес». — Себя не жалеешь — нас пожалей. Если наш медведь городского стражника убьет, нам… даже не знаю, что нам всем и будет-то… повезет, если только в рудник на цепь…

Ларш слушал вполслуха. Все его внимание было поглощено маленькой фигуркой под потолком.

— Я осторожно, — сказал он не оборачиваясь. И ступил через порог.

Несколько шагов по соломе, устилающей проход.

Зверь в том конце конюшни повернул громадную башку к вошедшему.

«Я у самого выхода… Я успею удрать…»

Вояка коротко рявкнул, попытался подняться на дыбы, но не удержался, скотина пьяная, в этой грозной позиции, вновь опустился на все четыре лапы.

Стражник сделал еще шаг вперед.

«Это всего лишь Лиходей, — шепнул он себе, — это паршивец Лиходей снова сорвался с цепи и ушел гулять…»

Вдруг вспомнилось, как Лиходей, выбравшись на поиски приключений, вломился в сарай, где хранились овощи, и всласть извалялся на корзинах с луком.

Разом, мгновенно совместились в памяти Ларша две картинки. Лиходей, ошалев от счастья, елозит по груде раздавленных, измочаленных луковиц. И разрезанная пополам луковица, лежащая на блюде возле руки храпящего укротителя.

Медленно, не сводя взгляда с суровой медвежьей морды, Ларш присел, протянул руку — и пальцы точно сомкнулись на половинке луковицы.

Так же медленно стражник выпрямился. Медведь глядел выжидательно.

Ларш заговорил, как говорил когда-то с Лиходеем, ровно и приветливо:

— Хороший зверь, умный зверь… А вот кому я луковицу дам? Вояке луковицу дам! Иди сюда, приятель!

Медведь косолапо шагнул вперед. Ларш с трудом удержался от того, чтобы кинуться к дверям. Шаг назад, только один шаг…

«Это цирковой медведь… он к людям привык…»

Еще шаг от медленно подходящего зверя… еще шаг… не подпускать близко, не то отхватит руку вместе с угощением…

А вслух — негромкие, ласковые слова. А левая рука ведет по доскам, отделяющим стойла от прохода. Вот пальцы нащупали засов…

Ларш дернул деревянную задвижку. Медведь подошел опасно близко.

Задвижка подалась. Левой рукой стражник отворил дощатую низкую дверцу, правой бросил луковицу в пустое стойло:

— Иди, Вояка, бери… хороший зверь, хороший…

Медведь заколебался, подозрительно глядя на чужака, а затем шагнул в стойло за подачкой. Цепь потащилась за ним по соломе.

«Эта хлипкая дверь не удержит его, если начнет буянить, — соображал стражник. — Но хоть задержит, пока мы с мальчишкой убежим…»

Массивная цепь, конец которой тянулся в проход, мешала закрыть дверь. Ларш поднял конец цепи — и заметил, что в одно из бревен-стояков вбит железный крюк. Надежный такой, внушающий доверие. Вот на него бы накинуть цепь… но для этого нужно войти в стойло!

Ларш колебался лишь мгновение. А затем неспешно и уверенно, словно каждый день имел дело с пьяными медведями, вошел в стойло, набросил крайнее звено цепи на крюк и вышел.

Медведь, в двух шагах от которого прошел чужой человек, не обратил на это внимания: он самозабвенно возил мордой по раздавленной луковице.

«Почему он сам не учуял лук? — спросил себя Ларш, запирая стойла на засов. — Вино ему сбило чутье? Или отвлекся на мальчишку?»

Мысль о ребенке заставила поторопиться. Ларш подошел к опорному столбу, поднял руки — и на них молча, понятливо и бесстрашно спрыгнул маленький циркач. В этот миг замурзанный смуглый бродяжка был дорог Сыну Клана, как младший брат.

Ларш спустил ребенка на пол, легонько шлепнул пониже спины:

— Беги к матери!

Тот без единого словечка припустил по проходу к дверям — только босые пятки замелькали.

Стражник двинулся следом. Мимоходом бросил взгляд в стойло и с облегчением вздохнул: хмель взял свое. Вояка спал, уткнувшись мордой в солому.

Сына Клана уколола жадная, горячая мысль: «Не Дар ли во мне проснулся? Ведь кто-то из Первых Магов умел усмирять диких зверей… а за века кровь Кланов так смешалась…»

Но будить медведя и проверять, не проснулся ли Дар, юноше как-то не хотелось.

Оторвав умиленный взгляд от стойла с дрыхнущим чудовищем, Ларш обернулся к дверям и увидел: кое-что изменилось.

Хозяин цирка, на которого стражник до сих пор и внимания не обращал, уже не валялся в обнимку с бочонком, а стоял на ногах. И стоял довольно твердо.

Плоскомордый укротитель ростом и весом едва ли уступал своему зверю. Его хмурый взор живо напомнил Ларшу взгляд медведя.

— Это кто моего Вояку вздумал трогать? — враждебно поинтересовался Прешдаг. Пьяница мазнул глазами сверху вниз по гостю, зацепился взглядом за черно-синюю перевязь. — A-а, «краб»! А ну, пошел вон от зверя!

Рука Ларша дернулась было к эфесу меча, но замерла. Не для того Ларш спас мальчугана, чтобы тут же оставить его сиротой.

А громадина-циркач, не подозревая о милосердных мыслях стражника, изверг из себя рычание:

— Порву… башку с плеч снесу!

За плечами у пьяницы возникли двое.

— В тюрьму захотел? — охнул «человек-пес». — Со стражей связался?!

— Пойдем отсюда, дорогой, — поддержала циркачка-наррабанка. — Я тебя до постели доведу, покормлю, приласкаю…

Ни резонных доводов, ни ласковых слов укротитель слушать не желал. Обернувшись к циркачам, он отшвырнул от себя женщину, цеплявшуюся за его плечо, и врезал «человеку-псу» — коротко, но с такой силой, что беднягу унесло за порог. Это произошло так быстро, что стражник не успел вмешаться.

Затем плоскомордый Прешдаг вспомнил о незваном госте. Тяжело ступая огромными ступнями по разбросанной по полу соломе, он двинулся к Ларшу.

Юноша следил за каждым движением пьяного силача, хотя и не мог поверить, что кто-то, в пьяном или трезвом уме, посмеет ударить Сына Клана. (Молодой Спрут забыл, что не сказал циркачам о своей знатности).

Но когда здоровенный кулак, способный и в самом деле сбить голову с плеч, вскинулся в пьяном замахе, Ларш не стал стоять столбом, а сделал то, чему учили когда-то наемники в замке: поднырнул под руку противника.

Укротитель потерял равновесие, качнулся вперед, а Ларш добавил ему по шее для скорости и поставил подножку.

Укротитель во весь рост растянулся вдоль прохода, попытался встать, но получил от стражника удар ногой по голове и потерял сознание.

Ларш нагнулся, чтобы проверить, жив ли пьяница. («Жив!») Но женщина, глядевшая с порога на драку, неверно истолковала это движение. С воплем: «Не бейте его, господин!» — наррабанка пробежала по проходу, упала рядом с мужем на колени и закрыла его собой от стражника.

— Не ори, медведя разбудишь, — негромко сказал ей Ларш и пошел к дверям.

«Человек-пес» ждал его за порогом, потирая плечо, в которое пришелся удар хозяина, но улыбаясь до ушей. От восторга он забыл о почтительности и обратился к Ларшу безо всяких «господин стражник»:

— Здорово! Ты, парень, пока в стражу не подался, не циркачом ли был?

— Нет, — коротко ответил Ларш.

— Ну и дурак. Снимай эту сине-черную тряпку и давай к нам. У тебя талант.

Ларш представил, как он на пару с медведем пляшет под окнами дворца Хранителя. И какое при этом лицо у тетушки Аштвинны, глядящей на это зрелище с балкона.

Надо было одернуть расхрабрившегося фигляра. Вместо этого Ларш спросил:

— А хозяин-то ваш меня возьмет?

— Прешдаг? Еще как возьмет. Он уважает тех, кто сумел его побить.

— Ну, пьяного и кошка побьет! А цирк… Знаешь, — вдруг признался Ларш, — я в детстве мечтал удрать с цирковым фургоном.

— В детстве-то все мечтают… — Так придешь?

— Я в страже первый день, — с легким сожалением отказался Ларш. — Не хочется бросать работу, не распробовав, хороша или плоха…

* * *

Верши-дэр, наррабанский вельможа (направлявшийся с не особо значительной миссией в Тайверан и застрявший в Аршмире сначала для поправления здоровья после морской болезни, а потом из-за приступа подагры), принимал у себя аршмирских друзей.

Круглолицый, с не по-наррабански светлой кожей и блестящими глазками, сводный брат Светоча нес бремя хвори без нытья и жалостных разговоров о самочувствии. Если бы не больная нога, вытянутая вдоль лежанки и накрытая легчайшим льняным покрывалом, никто бы и не догадался, что этот крепкий тридцативосьмилетний мужчина болен.

В остальном облик вельможи был безупречен: здоровая нога обута в красивый грайанский башмак с пряжкой, украшенной бирюзой, — хоть сейчас на танцы! И наряд по последней моде, и аккуратно подстриженная бородка, и ровные усики над белыми, крепкими, как у тигра, зубами… Верши-дэр, украшение двора Нарра-до, не позволил бы себе валяться на смятых простынях, хныкать и расписывать всем вокруг свой недуг.

«Пусть болезнь поймала меня, как капкан — волка, — храбро улыбался знатный наррабанец, — это еще не значит, что я должен отдать ей кусочек жизни. Со своей родины привез я дивные травы, отвар которых смягчает боль. Я не отравлю кислой миной добрую пирушку. Правда, я не смогу есть и пить с моими друзьями, зато буду наслаждаться их беседой, музыкой, плясками танцовщиц…»

С того дня, как сводный брат Светоча поселился в Наррабанских Хоромах, здесь не смолкала веселая болтовня и не переставало литься в чаши вино. Как мотыльки на свет, слеталась сюда знатная молодежь города.

Отчасти юношей привлекали прекрасный винный погреб и искусная стряпня повара, прибывшего с хозяином из-за моря. Отчасти сыграло роль всесильное общественное мнение. («Как, ты еще не был у Верши-дэра?!») Но главной притягательной силой было все же обаяние хозяина, который умел дать понять каждому гостю, какую радость тот принес с собой в дом. Этот бывалый, много видевший человек умел держаться на равных с юнцами, умел говорить и слушать, умел поддержать угасающую застольную беседу увлекательной историей или незаметно уйти в тень, когда эта беседа и без него плясала над столом, словно живое, искрометное пламя.

А какой добрый прием встречали в Наррабанских Хоромах актеры, певцы, музыканты! Хорошеньких актрис тут привечали почтительно, словно знатных барышень, не обижали дерзким словом: Верши-дэр презирал буйные попойки со шлюхами, и любая женщина, вошедшая в его дом, чувствовала себя в безопасности. Поэтому, кстати, молодые аршмирцы приводили в Наррабанские Хоромы своих сестер, а родители смотрели на это снисходительно и добродушно. Не первый раз гостил в Аршмире хлебосольный наррабанец, давно доказал свою порядочность.

Сейчас вокруг лежанки, на которой весело и красиво страдал Верши-дэр, расселись на ковре четверо юношей и две девушки. Они сидели не по-наррабански (подогнув под себя левую ногу), а как попало, но при этом явно не испытывали неловкости.

Когда лекарь Ульден отворил дверь и шагнул в комнату, он нырнул в облачко беззаботного смеха: один из юношей рассказывал нечто забавное. Лекарь не успел понять, о чем шла речь: все, обернувшись к дверям, радостно загалдели наперебой:

— Ой, Ульден!

— Заходи, Ульден, садись к нам!

— Здравствуй, ланцет двуногий! Садись прямо на ковер, мы уж тут по-наррабански…

— Ульден, где ты пропадал? Мы уже хотели просить Хранителя, чтоб начал розыск!

Молодой человек приветливо поднял руку.

Эти знатные и богатые юноши и девушки сердечно встретили не одного из городских лекарей, который в бесплатной больнице возится с хворыми нищими, а потом бредет из дома в дом, навещая более состоятельных пациентов. Нет, они загомонили, радуясь приходу последнего отпрыска Рода Ункриш, предки которого — от времен последней королевской династии до недавних лет — возглавляли городской совет. А что Ульден разорился и вынужден зарабатывать на жизнь лекарским ремеслом, так это не его вина, а его беда. Все равно он остается своим, с ним можно держаться на равных. К тому же Ульден отличный парень, бедность переносит мужественно, не ноет и даже уверяет, что лечить людей ему нравится!

Верши-дэр простер руки к вошедшему, заулыбался:

— Ульден, счастье моего дома! Как славно, что ты вернулся! Мы уже прощались с тобою, но расставание отодвинулось — это ли не подарок судьбы?

Увидев, что гость нагнулся к подколенным ремням своих сапог, хозяин протестующе замахал холеной кистью:

— Не разувайся! Заходи так! Видишь, я тоже не босой! — Он покачал здоровой ногой. — Эта орава грайанских невоспитанных дикарей расселась тут в обуви, и не нам с тобой научить их хорошим манерам!

«Орава невоспитанных дикарей» захихикала. Высокий, красивый юноша с вышитой на камзоле акулой (Зиннибран Стеклянная Секира, хороший приятель Ульдена) весело дал наррабанцу сдачи:

— Пусть хорошим манерам нас учит тот, кто умеет пользоваться столом и лавкой… Ульден, ты вовремя пришел. Тут Нидиор Островной Хищник рассказывает про забавный Поединок Чести… Что дальше было-то, Нидиор?

— Да почти ничего, — откликнулся загорелый Нидиор, которого Ульден не знал, но в котором за драконий скок видно было моряка. — Нагрянул капитан и заявил, что если мы немедленно не уберем мечи в ножны, то победителя он прикажет на обратном пути приколотить за ухо к грот-мачте. И плевать ему, капитану, на то, что мы оба — украшение и надежда своих Родов. Вернемся, мол, в Аршмир — там на здоровье можем рубить друг другу дурные головы, а в чужом порту это грех и срам…

— А до возвращения в Аршмир вы успели помириться? — догадалась хрупкая, рыженькая Гиранни Песня Ручья, дальняя родственница Ульдена со стороны матери.

— Верно, красавица!

Все снова расхохотались. Присоединился к смеху и хозяин, но на его лице улыбка тут же перешла в гримасу боли.

Заметил это лишь Ульден.

— Почтенный Верши-дэр, — спросил он заботливо, — как ты терпишь эту шумную банду? Хочешь, я возьму у твоей прислуги метлу и выгоню в шею этих крикунов?

— Нельзя их метлой, — вступился наррабанец за гостей. — Радость мне от них, веселье — разве это не лекарство?

— Ура! — дурашливо воскликнула темноволосая Арчели Золотая Парча, младшая сестра Зиннибрана. — Нас пожалели и не выгонят!

Ее радостный клич подхватили все, кроме Ульдена, который сердито буркнул: мол, это тот случай, когда лекарство хуже болезни…

Когда крик улегся, общее внимание обратилось на темноволосую Арчели. Брат устроил ей шуточный допрос: правда ли, что она на спор сыграла роль в одном из спектаклей театра, накрасившись до неузнаваемости. Девушка отпиралась с возмущением, но как-то неубедительно.

Воспользовавшись тем, что гости на время оставили хозяина в покое, Ульден сказал негромко:

— Все-таки их надо спровадить. Хотя бы ненадолго. Мне же надо осмотреть ногу…

— Ногу? Зачем, Ульден? Что приятного в лицезрении распухшего багрового пальца? На свете есть столько вещей, куда более услаждающих взор… кстати, показывал ли я тебе очаровательную брошь времен короля Джайката, которую мне продала одна почтенная Дочь Клана Медведя?.. Ах, да, ты не мог ее видеть, тебя тогда не было в городе! Сейчас прикажу принести эту вещичку — не подделка, действительно старинная! Может быть, даже работы самого Риаваша. Едва увидев ее, я…

— Постой, почтеннейший Верши-дэр, — приподнял Ульден руку, останавливая наррабанца. — Зачем же ты позвал меня, если тебе не нужна помощь лекаря?

— Я звал не лекаря, а друга! — воскликнул заморский вельможа. — Я был уверен, что покину Аршмир, не увидев тебя, и рад, что ошибся. За те дни, что тебя не было в городе, я успел соскучиться по твоей мягкой манере шутить, по твоему глубокому и серьезному взгляду на жизнь и людей, по твоей начитанности, делающей праздником беседу с тобой. А для лечения подагры у меня есть Шерх с его дивными травяными мазями и отварами.

Наррабанец бросил быстрый взгляд в сторону окна, где неподвижно застыла невысокая черная фигура.

Ульден уже знал, что хумсарец Шерх, раб Верши-дэра, хранил в памяти составы многих целебных снадобий, а потому был при заморском вельможе не только телохранителем, но и лекарем. Ульден не раз выражал желание потолковать с пришельцем из таинственных лесов наррабанского запада. Но Шерх не знал грайанского языка, а когда Верши-дэр предложил себя в переводчики, хумсарец заявил, что боги его родины запрещают открывать священные секреты иноверцам…

— Может, ты ему хотя бы прикажешь поделиться со мной готовой мазью? — не удержался лекарь, не сводя глаз с покрытого узором из ритуальных шрамов лица телохранителя. — Не надо ничего рассказывать, раз ему вера не велит. Я бы сам попробовал разобраться, что туда намешано.

— Нет, — с неожиданной серьезностью ответил Верши-дэр. — Нет, дорогой Ульден. Шерх — единственный человек, которому я доверяю. Не стану сердить и обижать того, кто не раз подставлял грудь клинку, закрывая меня от удара, и кто при малейшем подозрении пробует мою еду — нет ли отравы?

Ульден хотел было возразить, что мазь можно изучить, не обижая преданного раба. Но тут Верши-дэр заговорщическим шепотом спросил:

— Не подскажешь ли, дружище, что за юношу приводят ко мне уже второй раз? До сих пор я не слышал от него ни слова. И никто не удосужился мне его представить.

Ульден скрыл улыбку. Гости Верши-дэра располагались в его доме как у себя…

— Не то чтобы я сомневался в том, что этот гость достоин моего дома, — озадаченно продолжал наррабанец, — но… Нет-нет, я понимаю: его привели с собой мои добрые друзья, к тому же он одет как человек нашего круга… но почему он все время молчит?

Глянув туда, куда кивнул Верши-дэр, лекарь обнаружил в углу, за вырезанной из черного дерева статуей хумсарской танцовщицы, бледного восемнадцатилетнего паренька.

— О, так он стал выбираться в гости, да еще в шумной компании? Я рад!.. Пусть мой господин не беспокоится: благодаря своему происхождению этот юноша будет желанным гостем и за королевским столом. Это Лейчар Веселый Зверь из Клана Волка. Его отец ведет торговлю пшеницей, он один из самых богатых людей в городе.

Наррабанец с новым интересом взглянул на тихого юношу.

— Но почему юноша не сказал мне об этом? Я пару раз хотел его разговорить, но что-то меня останавливало…

— Господина, вероятно, останавливала деликатность. Мальчик не смог бы ответить.

— Вот как? Он немой?

— Нет, — твердо ответил лекарь. Так же твердо, как и в тот день, когда отец Лейчара позвал его осмотреть сына: что с мальчишкой? Не уродился ли, храни Безликие, порченым? Старший говорит не хуже прочих, а младший молчит сыч сычом, или, если к нему как следует пристать, выжимает из себя невразумительную кашу: «Э-э… ну-у… э-это…»

Ульден объяснил тогда, что мальчик просто страдает жестокой застенчивостью. И чем больше на него давить, тем сильнее завладевает им недуг.

Лекарь не думал, что сможет хоть чем-то помочь юноше. Но ему подсказали хороший путь слова старшего Волка:

«Из-за этого он и людей стал бояться. Забьется в угол и сидит, читает. Если бы не театр — вообще бы за порог ни ногой…»

Театр?

В тот же вечер Ульден пошел на представление, причем постарался усесться так, чтобы видеть Лейчара. И был изумлен: так светились глаза юноши, так отражалось на его лице все, что происходило на сцене, так старательно шевелились губы, тихо повторяя стихотворные строки о мужестве и чести, о верности и любви… Особенно вдохновенный вид был у Лейчара, когда на сцене появлялся Раушарни, игравший в тот вечер пленного полководца, которого враги ни подкупом, ни угрозами не могли склонить к измене.

После спектакля лекарь выудил Сына Клана из расходящейся толпы зрителей и предложил познакомить его с Раушарни. Соблазн оказался сильнее застенчивости…

Все сложилось удачно. Мальчишка принялся хвостиком таскаться за своим кумиром — уже чудесно, не все же ему дома торчать! А Раушарни не нужен собеседник. Ему слушатель нужен, причем с горящими от восхищения глазами.

Позже Раушарни охотно принял предложение, сделанное ему отцом Лейчара по совету Ульдена: давать юному господину уроки дикции. Сводились уроки к тому, что юноша торчал на репетициях и не сводил глаз с артистов. Но хорошо и то, что перестал походить на затравленного зверька и порой даже мог выговорить «да» или «нет».

А теперь, стало быть, в веселых компаниях появляется? Пусть в сторонке, пусть в уголке, но все-таки… это уже большой успех!

— Нет, — повторил Ульден наррабанцу, — молодой Волк не страдает немотой, он просто очень застенчив. Он…

Договорить лекарю не удалось: дверь отворилась, и на пороге возник щеголевато одетый грайанец, востроглазый, смазливый, с короткими холеными усиками. Встретился взглядом с хозяином, почтительно поклонился:

— Вроде и сделали дело, господин мой, и вроде не сделали…

Гости заинтересованно притихли. Впрочем, Зиннибран сообразил, что они ведут себя неучтиво.

— Мы можем подождать в другой комнате, — поспешил он предложить хозяину.

— Ни в коем случае! — замахал руками Верши-дэр. — У меня нет секретов от друзей! Стоит ли делать тайну из того, что я принимаю участие в судьбе некоей аршмирской простолюдинки?

Гости одобрительно зашумели.

— Хорошенькая? — блестя глазами, поинтересовалась Арчели. — Молоденькая?

— Не столь хорошенькая, как присутствующие здесь барышни, — галантно отозвался наррабанец. — Но я не имею привычки вмешиваться в жизнь некрасивых и старых женщин.

— Вот слова настоящего мужчины! — торжественно заявила Гиранни. Все дружно закивали.

— Так твоим людям удалось найти красавицу, Батувис? — добродушно спросил Верши-дэр.

Вошедший еще раз смиренно поклонился:

— Увы, ненадолго. Один из моих людей заметил, как она вошла в небольшую лавчонку. Вскоре она оттуда вышла, и мой человек потерял ее.

— Как это глупо, — поморщился Верши-дэр то ли от разочарования, то ли о боли в ноге. — А что за лавка? Может, ею владеет родственник или друг девушки?

— Вряд ли. Сквозь окно мой человек видел, как девушка продает свои украшения.

— Украшения? Какие?

— Я… не знаю…

Только Ульден, сидевший на ковре возле ложа больного, увидел, как сильно сомкнулись пальцы Верши-дэра на резных завитушках изголовья.

— Она вынуждена была продать свои украшения? — мягко и грустно заговорил вельможа после короткого молчания. — Ах, бедная, бедная! Женщины с такой горечью прощаются с мелочами, украшающими их простую жизнь! Надеюсь, твой человек догадался выкупить украшения? Их надо вернуть хозяйке.

— Ему не это было приказано, господин мой, — виновато откликнулся грайанец. — Ему было велено найти женщину…

— Ну, а теперь ему велено выкупить побрякушки! — Сквозь мягкие нотки в голосе наррабанца пробился и лязгнул металл. Но тут же Верши-дэр взял себя в руки. — Кстати, для меня это отличный повод с нею познакомиться. Наверняка девушка будет рада получить назад свои милые безделушки… Ступай — и поспеши!

* * *

Ларш возвращался в Дом Стражи, весьма гордый собою. Медведя усмирил, буйного пьянчугу приструнил, ребенка спас, никого не убил… ну, чем он вам не стражник? Чем, а?

Но вскоре понял — чем…

Потому что заблудился.

Вроде бы и направление верно держал, и море виднелось за крышами и заборами именно по правую руку, как ему, морю, и полагалось виднеться. Но город, вместо того чтобы постелить под ноги новоиспеченному стражнику неширокую улочку, ведущую к Кривой лестнице, вдруг рассыпался в крошево из тупичков, закоулков, заборов, крутых корявых ступеней, которые вроде бы должны куда-то выводить заплутавшего человека, а вот не выводят…

Можно было спросить одного из редких прохожих, но Ларша обуяла гордыня: как же, аршмирский «краб» будет узнавать дорогу, словно какой-нибудь Сын Клана, не привыкший бродить по бедняцким слободкам и безнадежно сбившийся с пути…

Наконец высокородному господину надоело строить из себя дурака. Он уже собрался через невысокий заборчик окликнуть старуху, доившую во дворе козу, и спросить, как выбраться отсюда. Но не успел и рта раскрыть, как услышал крик.

Где-то неподалеку звала на помощь женщина.

Нет, кричала не старуха (они с козой сами встревожились). Это с той стороны двора, за другим забором…

Крик повторился, жалобный и гневный:

— Пусти! Да пусти же меня!

Ларш больше не колебался. Он перемахнул через заборчик и побежал через двор под возмущенным взглядом хозяйки.

Второй забор был повыше. Ларш взобрался на поленницу возле него и уже оттуда перебрался на улицу.

Вслед полетело испуганное блеяние козы и вопль старухи:

— Дрова рассыпал, «краб» поганый, чтоб тебя в клочья разорвало и по земле размазало!

Прощальный привет пожилой аршмирки не заставил Ларша обернуться. Его внимание было занято безобразной сценой, открывшейся на безлюдной улочке, стиснутой глухими заборами, вдоль которых буйно разрослась сирень.

Невысокий, длиннолицый, богато одетый господин вцепился левой рукой в запястье девушки приличного вида, а правой рукой пытался влепить ей пощечину. Но девушка отчаянно уворачивалась, и гневная лапа не достигала цели.

— Это не я! — кричала девушка, пытаясь вырваться. — Говорю же, это не я! Пусти!

— Ну да, не ты! — глумливо кричал мужчина, замахиваясь. — Силуранская королева тут пробегала! Отдавай кошелек, сука!

Когда Ларш спрыгнул с забора в двух шагах от буйного незнакомца, тот обернулся — и задержал руку, не ударив.

— A-а, и стража здесь! В кои-то веки «краб» появляется, когда он нужен! Забирай эту девку, она украла мой кошелек!

— Неправда! — прорыдала пленница.

Тон, которым незнакомец обратился к Ларшу, заставил Сына Клана вздрогнуть и нахмуриться. К таким речам он не привык и привыкать не собирался.

Не ответив грубияну, он строго обратился к девушке:

— Что здесь произошло?

Та резко обернулась к нему. Черным крылом взметнулись волосы. С побелевшего лица сверкнули темные, расширившиеся от ужаса глаза.

Взглянув в эти бездонные, отчаянные очи, Ларш вдруг поверил: на девушку возвели напраслину. Просто не может лгать человек с таким взглядом!

— Что случилось? — переспросил стражник, чтобы скрыть замешательство. Получилось грубовато.

Девушка внезапно и резко успокоилась. Надменно вскинула остренький подбородок, с вызовом взглянула на «краба». Заговорила связно и враждебно, словно не она только что задыхалась от рыданий:

— Я не брала кошелек! Шла себе по улице, и вдруг какая-то женщина пробежала мимо. Когда обгоняла меня, набросила мне на плечи это… — Незнакомка брезгливо тронула носком башмачка валяющийся на земле красный плащ с капюшоном. — И побежала дальше — вон туда, за поворот! Я растерялась, остановилась. А этот налетел, схватил меня…

— Хватит сказки рассказывать! — рявкнул бывший владелец кошелька.

Ларш растерянно оглянулся. Неужели никто не может подтвердить или опровергнуть слова девушки?

Улочка была пуста. Заборы были глухи и немы, пыльные кусты не собирались ничего советовать неопытному стражнику. Ни одна калитка не открылась на крики, ни один любопытствующий нос не выбрался наружу.

«А ведь наверняка сквозь щели подсматривают…» — зло подумал Ларш.

Девушке удалось вырвать руку из лапы мужчины. Но наутек она не бросилась. Быстро развязала бархатный мешочек, висящий у нее на поясе на золоченом шнуре.

— Вот! Глядите! У меня нет вашего кошелька!

— Скинула уже? — хмыкнул мужчина. — Успела? А ну, показывай, где его выбросила!

Тут он на миг замолчал, поднял бровь, разглядывая свою добычу. Похоже, до него только сейчас дошло, что изловленная девица молода и отнюдь не уродлива.

— Вот что, крошка, — сказал он тоном ниже, — если не хочешь в тюрьму — договоримся по-хорошему!

На стоящего рядом стражника он обращал не больше внимания, чем обратил бы на настоящего краба, добравшегося от прибрежных камней на эту тихую улочку. Карие, чуть выпуклые глаза ограбленного незнакомца масляно заблестели, полные губы дрогнули в ухмылке, и вся его молодая наглая рожа с острой бородкой вдруг так стала похожа на козлиную морду, что Ларш едва не рассмеялся.

— Я спроважу стражника, — продолжил «козел», — а ты покажешь, куда бросила кошелек, а потом за мою доброту приласкаешь меня как следует. Поняла?

— Да я же не брала… — безнадежно начала девушка, но мужчине, похоже, надоело слушать. Правой рукой он схватил ее за волосы, а левая ладонь по-хозяйски прошлась по груди бедняжки. Пленница взвизгнула от боли, забилась, стараясь вырваться.

Ларш шагнул вперед и внушительно прикрикнул:

— А ну, живо лапы убрал!

Незнакомец растерялся, выпустил пленницу (та шарахнулась прочь) и воззрился на стражника так, словно тот прискакал сюда верхом на палочке.

— Ты… тварь двуногая, краб ползучий… да как ты смеешь… ты и не представляешь, что я с тобою…

Договорить ему не удалось: у Ларша лопнуло терпение. Крепкий кулак молодого Спрута почти без замаха врезался в физиономию незнакомца.

Тот пошатнулся, но устоял на ногах. Провел рукой по разбитому носу, неверяще глянул на собственную кровь.

— Ты… ну, «краб», тебе не жить! Хоть знаешь, до кого дотронулся своей поганой клешней? Я…

Второй удар заставил его не только замолчать, но и улететь спиной вперед в заросли сирени: рассерженный стражник «дотронулся» до него от души!

Несколько мгновений Ларш выжидал, не встанет ли его противник, но тот не шевелился.

Ларш встревожился: не убил ли он ненароком наглеца? Подошел к лежащему, тронул Жилу Жизни. Бьется, голубушка! Живой он, скоро очнется…

На плечо Ларшу легла девичья ручка.

— Скорее! Надо уходить!

— Куда уходить? Надо этого дурака в чувство привести! Не знаешь, есть рядом колодец? Водичкой бы на него плеснуть…

— Во имя Безликих, какая водичка?! Сам очнется! Умоляю, бежим!

Ларш вспомнил, что бедняжка попала в неприятную историю. Когда этот гад придет в себя, он вновь начнет обвинять ее в воровстве!

Можно было, конечно, сказать ей: «Беги, а я останусь!» Но дело шло к занятному приключению, а этот грубиян… нет, правда, что с ним сделается? Полежит да встанет!

И Ларш позволил темноволосой незнакомке утащить себя за поворот улицы.

— Скорее… да скорее же! — повторяла она, испуганно оглядываясь. — Ох, что же ты натворил… Только бы он потом тебя не разыскал! Ты хоть знаешь, кто это?!

— Тролль? — хохотнул на ходу Ларш. — Оборотень?

— Ой, не шути… Дайте Безликие, чтоб он твое лицо не вспомнил, когда очнется! Это же Сын Клана, он мне сам это сказал!..

* * *

— Ну, что же это такое? — чуть не плакала пухленькая светловолосая женщина. — Он же совсем не бережет себя! Хоть ты ему скажи…

— Зря так волнуешься, госпожа мачеха, — ровно ответил рослый семнадцатилетний парень. — У отца только что был лекарь. Лучший в городе. Сам Ульден.

— Лучший, да? А чего он толком больного не осмотрел да не расспросил? Забежал и убежал… Спешил, что ли, куда?

Женщина говорила уже тоном ниже: на нее, как всегда, подействовало учтивое выражение «госпожа мачеха». Хороший пасынок, почтительный. Спокойно уговаривает:

— А зачем ему с отцом дотемна сидеть? Ульден у нас не впервые, отцовскую хворь с первого взгляда узнает…

— Ох, ему же волноваться нельзя! Ему бы в деревню… чтоб спокойно вокруг, без шума портового, без ругани… хоть ты ему скажи, Бранби!

— Скажу, — кивнул парень и поднялся на крыльцо.

На спокойной, даже флегматичной физиономии не отразилась злость, которую сейчас испытывал Бранби Жало Секиры.

Дура! Квохчущая курица! В деревню отца сманивает, уговаривает купить стадо, завести сыроварню…

Угу. Прямо сейчас. Они с отцом, потомственные моряки, отправятся варить сыр в глухомани, где морем и не пахнет!

Впрочем, чтоб не слышать бабьих причитаний, лучше не спорить. И величать «госпожой мачехой» эту каракатицу, которая греет отцу постель. Мачеха, как же!.. У отца в каждом порту по такой жене…

— Как ты? — спросил Бранби, входя в комнату, где под легким покрывалом лежал на кровати отец.

— Паршиво, — отозвался Лабран, потягиваясь. — Она меня замучила своими травяными отварами.

— Но хоть помогают?

— А кракен их знает… От моих невзгод отварами не спасешься.

— Я могу помочь?

Отец бросил на сына быстрый взгляд.

Хороший парень вырос. Надежный.

Как все-таки добры боги к старому Лабрану: дали дожить до времени, когда своим опасным ремеслом он может заниматься вместе с сыном.

Раньше-то, в молодости, в одиночку приезжал в чужеземный порт, устраивался там жить-поживать, а попутно выяснял, когда из порта должны уйти суда с ценным грузом и какая при грузе охрана. А потом с ухмылочкой глядел вслед уходящим кораблям: незавидная их ждала участь!

Иногда Лабрану приходилось узнавать, велик ли гарнизон, несущий охрану порта, где стоят баллисты, обветшали ли стены форта, не лучше ли проникнуть в город с дальней от моря стороны, высадив на побережье десант… Это была кропотливая работа, и Лабран делал ее старательно и с удовольствием, предвкушая, как с прибытием нежданных гостей вдребезги разлетится мирная жизнь захолустного портового городишки.

Правда, ни в одном из прежних мест не приходилось торчать так долго, как здесь. Засиделся он тут, слишком плотно влез в шкуру преуспевающего портового менялы. Вон какой обстановкой успел обзавестись…

Лабран с усмешкой оглядел комнату, задерживаясь взглядом на приметах обеспеченной жизни. Стол с ножками в виде львиных лап, мягкие стулья с низкими спинками, ветвистый бронзовый подсвечник на сундуке у кровати. А на каминной полке — серебряный поднос, начищенный так, что жена глядится в него, как в зеркало. Кое-что из этой роскоши она и принесла в дом мужа…

Немного жаль будет все это бросить — и дом, и жену. Опасно долго на одном месте жить, привязываться душой к куску суши да к людям… Но дело того стоило. Город-то, город какой! Не убогая дыра, куда зашел-пограбил-ушел. Таких портов по всему миру много не насчитаешь. И Берниди не собирается нагрянуть сюда с обычным налетом — нет, тут планы посерьезнее! Можно только гордиться, что Лабран с сыном причастны к этим планам!.. Вот если бы только Круг не требовал от Лабрана слишком многого…

Молчание отца встревожило Бранби, он повторил свой вопрос.

— Нет, — спохватившись, ответил Лабран. — Не случилось. Просто передали мне записочку с Берниди — вот сердце и прихватило.

— Что лекарь-то сказал?

— Велел отлежаться.

— А чего от тебя хочет Круг?

— Чтоб я им чуть ли не город захватил! В одиночку! У меня и без того задачка такая, что не знаешь, с какого борта к ней подступиться. А эти барракуды требуют, чтоб я еще и Верши-дэром занялся!

— Наррабанец-то нам к чему? — опешил сын.

— Мне и сам он ни к чему, и весь его Наррабан. А вот крутись теперь, ищи к нему подход… Ладно, не забивай себе этим голову. Я уже посулил денег нужному человеку, пусть он и думает, как к вельможе подобраться. Лучше скажи, как тебе служится.

— Боцман не бранит, — ухмыльнулся сын.

Соседи недоумевали: почему Бранби, такой почтительный и послушный, не помогает отцу-меняле в лавке, а подался матросом на судно береговой охраны. А Лабран посмеивался про себя: пускай сын походит вдоль побережья, приглядится к бухточкам, отмелям, течениям. Когда в здешних водах появится бернидийский флот, ему не помешает толковый лоцман…

Бернидийский флот, да… Неужели вернется время его славы и мощи?

Было время, когда словом «бернидиец» матери в приморских городах пугали детей. Тогда эти морские демоны, выросшие на семи клочках каменистой суши, нагло грабили побережья всех стран и не давали проходу кораблям на торговых путях.

Было, было славное время, да прошло. Отсверкало абордажными клинками, отгудело канатами бортовых катапульт, отголосило ревом морских вояк, идущих в бой. Упустили свое бернидийцы, недоглядели — и страны, которые до сих пор поставляли им оснащенную парусами добычу, сами обзавелись боевым флотом и дали морским грабителям отпор.

Правда, моряки с Семи Островов не заблудились, как в тумане, в новых временах. Еще прежний Глава Круга объявил слово «пират» недостойным и оскорбительным. С тех пор бернидийцы всячески доказывают окружающему миру, что они — мирные мореплаватели. Торговцы, рыбаки, китобои… А если на морских путях по-прежнему исчезают корабли, так причиной тому коварство пенных дорог и капризный характер Морского Старца, а вовсе не «парусные акулы» Семи Островов.

Берниди торгует со всем белым светом, островные капитаны охотно подряжаются охранять купеческие суда. А если какая-нибудь из стран-придир поднимет шум из-за спаленной приморской деревушки или разграбленного городка… что ж, на такой случай самые смекалистые и языкастые бернидийцы успели освоить ремесло посланника-дипломата. В два счета докажут кому угодно, что и городишки такого на свете никогда не было, а если и был, то корабли Семи Островов сроду мимо не проплывали.

Но если Лабрану удастся лихая затея… о, тогда бернидийцы смогут отбросить эти жалкие увертки и смело показать всем свои клыки!..

— Служи, сынок, гляди в оба, — растроганно сказал отец. — А я уж не подведу. Для наррабанского вельможи я уже кое-что придумал…

* * *

Ларш удивлялся тому, как быстро спасенная незнакомка стряхнула ужас и осушила слезы. Впрочем, незнакомкой она сразу перестала быть. Звали ее, как выяснилось, Авита Светлая Земля из Рода Навагир. Приехала она сюда навестить тетушку, оставила вещи на хранение на постоялом дворе, а сама налегке отправилась разыскивать дом, где проживает родственница. И попала в такое немыслимое и мерзкое приключение! Пришлось бы долго доказывать свою невиновность… но, к счастью, есть на свете настоящие мужчины, великодушные и отважные.

Отважный и великодушный мужчина от таких слов разомлел. И радовался про себя, что не назвался Сыном Клана. До чего приятно, что симпатичная девушка считает тебя лихим сорвиголовой, который, если надо, и дракону хвост каблуком прищемит!

А девушка и впрямь славная, хоть и не красавица. Такие глаза блестящие, выразительные, так и пляшут в них смешинки!

И вдруг разом посерьезнела, вся плеснулась отчаянием:

— Ох, но что он теперь с тобою сделает?!

— Ну, разберусь как-нибудь, — туманно пообещал Ларш. — А куда моя госпожа идет? Где ее тетя проживать изволит?

— На Двухколодезной улице. Мне объяснили дорогу, но из-за этого ужасного случая все вылетело из головы.

У нее все из головы вылетело, а у Ларша, наоборот, все в голове встало на место. Разом вспомнились улочки-переулочки, пройденные по дороге к цирку. И эта самая Двухколодезная — всего за пару поворотов отсюда!

— Я знаю дорогу! Позволит ли барышня себя проводить?

Мелькнула мысль: надо бы вернуться в Дом Стражи, доложиться Джанхашару… а, успеется!

— Родня, наверное, ждет барышню, волнуется, — начал он учтивый разговор.

Как и утром Ульдену, Авита рассказала новому знакомому, что тетушка не знает о ее приезде и может даже не обрадоваться появлению племянницы, которую и видела раза два, не больше. Тогда придется искать жилье и кормиться своим ремеслом.

Как и Ульден, Ларш поинтересовался: каким ремеслом владеет барышня?

Авита не только рассказала о своих занятиях живописью и о наррабанском искусстве мгновенных портретов, но даже продемонстрировала свое умение. Развязала висящий на левой руке бархатный мешочек, достала одну дощечку, покрытую слоем воска, и заостренную палочку. Несколько уверенных движений палочкой по дощечке — и вот уже Авита демонстрирует новому знакомому результат:

— Вот! Наррабанцы называют это горхда!

На дощечке красовался портрет наглеца, только что оставленного лежать в кустах сирени. Странное впечатление: резкие, скупые штрихи, словно набросок к будущему портрету… но уже сейчас видно и явное сходство, и насмешка художника над неприятным ему человеком. Вроде все как в жизни — а вылитый козел!

— Интересно! — сказал Ларш, возвращая художнице дощечку. Он уже прикидывал, кого из аршмирских любителей искусства может заинтересовать необычный стиль, и сожалел, что плохо знаком с городской знатью (все-таки рос в дядюшкином замке, а в Аршмире бывал наездами). — Это только на воске — или на бумаге тоже можно?

— Как раз на бумаге и полагается рисовать, дощечку я просто ношу для набросков.

— Еще интереснее, — улыбнулся Ларш. Но тут же спохватился: — О, пришли! Надо спросить кого-нибудь, в каком доме живет… э-э… как зовут госпожу?..

Проходящая мимо старушка охотно указала им дорогу, и вскоре оба стояли перед зеленой калиткой. Сквозь широкие щели видна была посыпанная песком дорожка.

— Сейчас открою, — сказал Ларш. — Тут можно просунуть руку в щель и дотянуться до щеколды.

Руку-то он просунул и до щеколды дотянулся, но вот откинуть щеколду не сумел, как ни старался.

— И не получится, — донеслось из-за забора. — Если секрета не знать, нипочем не откроешь!

В щели было видно, что по дорожке к ним спешит низенькая пожилая женщина.

Она откинула щеколду, распахнула калитку, скользнула взглядом по черно-синей перевязи Ларша и гневно подбоченилась:

— Семи лет не прошло, как явился! За «крабом» только пошли — состаришься, пока дождешься! Или надеялся, что за это время покойница оживет, возиться с нею не надо будет?.. — И скосила любопытные глаза на Авиту: — А это что за барышня?

* * *

Если у Мирвика и мелькнула мысль, что ему предстоит сладкая жизнь за кулисами театра — знай сиди да сочиняй новые сцены к старым пьесам! — то эта мысль быстро улетучилась.

Едва благодетель-Спрут удалился, как новому театральному работнику вручили метлу и сказали: «Сцену, зрительный зал и улицу перед входом… Вперед!»

Расстроился ли Мирвик? Как бы не так! Он принял метлу, как воин принял бы из рук мага зачарованный меч. Сочинять стихи — это прекрасно, но что-то в этом ненастоящее. Тряхнешь головой — и развеется наваждение. А вот метла — нечто вполне ощутимое!

Первая в жизни работа, за которую не рискуешь угодить в тюрьму…

Мирвик вихрем прошелся по театру — и актеры, на которых он привык смотреть с благоговением, едва успевали шарахаться с его пути. А на улице парень снизил скорость, зорко поглядывая по сторонам: не пройдет ли мимо кто-нибудь из старых знакомых, не позавидует ли?..

Закончив, отнес метлу в чуланчик под лестницей и с удовольствием напился воды из глиняного кувшинчика с крышкой, стоявшего на полке в коридоре для каждого, кого одолеет жажда.

Проходящий мимо комик Пузо снисходительно кивнул Мирвику:

— Следить, чтоб тут всегда была вода, тоже твое дело!

Мирвик понятливо закивал, глянул на дно кувшинчика и помчался за водой, с гордостью ощущая, что его место в театральной жизни становится все значительнее.

Потом Мирвика усадили за работу, которую, как он уже узнал, все в театре ненавидят, но выполняют по очереди: штопать занавес. Тяжелая ткань едва не расползалась под руками и при малейшем движении поднимала тучу пыли. Но парень млел от счастья: напротив пристроился с иглой сам великий Раушарни, а на противоположной стороне гигантского полотнища уселись прямо на досках сцены две владычицы зрительских сердец — Барилла Сиреневая Звезда и Джалена Прямое Зеркало. Лица у обеих были надутые и злые, иглами красавицы орудовали с явным отвращением, но отказаться не осмеливались: обе были наказаны за драку.

Кто ее начал — ведомо лишь Безликим. Каждая, разумеется, обвиняла соперницу. Раушарни объявил, что обе хороши, и засадил красоток за латание занавеса — на безопасном расстоянии друг от друга, чтоб иголками не дотянулись.

В старых платьях, пыльные и чумазые, актрисы походили на поденщиц, что не умаляло восторга Мирвика. Он ни на миг не забывал, что эти женщины умеют превращаться в королев, принцесс, чародеек.

— Как думаешь, — спросил Раушарни Мирвика, вдевая прочную нитку в иглу с большим ушком, — молодой Спрут насчет занавеса… слова на ветер пылью не бросает? Сумеет уговорить тетушку? Ведь кровь есть кровь, и родственные чувства стократ сильней, чем крепостные стены…

Манера Раушарни вставлять в речь фразы из пьес восхищала Мирвика. Он и сам охотно попробовал бы так, но с непривычки не рискнул и отозвался скромно:

— Да вроде не бренчит. Думаю, попросит госпожу супругу Хранителя. А уж как она скажет…

— То-то и оно — как она скажет… Шей, паренек, не отвлекайся. Вон с твоего края бахрома оторвалась, а ты пялишься на эти… эти цветочки с шипами. Погоди, вот повертятся они у тебя перед глазами, так надоедят, что и смотреть на них не захочешь. Как на унылый бесконечный танец струй дождевых по серой мостовой…

— Уж так мы тебе надоели, Раушарни? — кокетливо спросила Барилла.

— Как собаке блохи, — напрямую, без речевых красивостей сообщил старый актер. — Жаль, что не могу разогнать всю вашу шайку бездарей и играть все роли в одиночку!

— Как, и женские? — не удержался Мирвик.

Раушарни, задорно приподняв бровь, покосился на юношу. Ухмыльнулся. Поднялся, подошел к маленькому столику, стоявшему в углу сцены, где над разбросанными листами бумаги и очиненными перьями возвышались стеклянная чернильница и глиняный кувшинчик с крышкой. (Мирвик уже знал, что в кувшинчике разбавленное водой вино — напиток, которым великий артист любил промочить горло).

Откинув крышку кувшинчика, Раушарни сделал несколько глотков. Обернулся к собеседникам, которые вдруг превратились в зрителей. И начал мягко, задумчиво:

Подернут пеленою лунный лик…

То облачко ль на миг его затмило?

Или мои печали отразились

В небесном зеркале — и замутили

Его холодный, чистый, строгий свет?

О милый, где ты? Приходи скорее!

Будь за окошком белый день — смогла бы

Я распахнуть окно и крикнуть ветру,

Чтоб он ко мне привел тебя, любимый!

Но ночь глуха, и даже ветер спит…

Казалось бы, седовласый господин с резкими чертами лица, читающий стихотворное девичье признание в любви, должен выглядеть глупо. А Раушарни — не выглядел! Он не пытался сделать свой голос тонким, как у юной девушки. Женственными были только интонации. В них звучали и нежность, и тревога, и грусть. Лицо старого актера смягчилось, глаза засветились.

У Мирвика перехватило горло от волнения. Он обернулся к Барилле и Джалене, чтобы поделиться своим восхищением. Но восторженные слова застряли на языке, едва юноша взглянул на поджатые губки красавиц.

До сих пор актрисы бросали друг на друга ядовитые взоры. Отвернись только Раушарни, они охотно возобновили бы недавнюю драку. Но сейчас, забыв на мгновение распри, они объединились перед лицом общего противника.

— Да, — вздохнула Барилла, — смотрю я на тебя, Раушарни, и вспоминаю: как же хорош ты был в «Принце-изгнаннике»!

— Конечно, — подхватила Джалена соболезнующе, — мужчине не дано передать в игре всю сложность женской натуры…

Мирвик поспешно склонился над пыльной тканью и заработал иглой, пряча усмешку, которая могла бы ему дорого обойтись, ибо во взглядах двух красивых злючек он прочел: «Да если еще мужчины женские роли играть начнут!..»

— Куры! — отозвался уязвленный Раушарни. — Прачками вам быть, а не актрисами! Что вы понимаете в искусстве декламации!

— Ну что ты, Раушарни, — пропела Барилла, — ты так страстно призывал возлюбленного, что у тебя под рубашкой женские грудки обрисовались…

— И нам стало страшно за твою невинность, — добавила Джалена.

— Козье стадо! — хмыкнул Раушарни. — Научились вертеть задами и трясти грудями — и уже считают, что им под силу передать тот чувств наплыв, что автор вдохновенный из-под пера волшебного излил…

Наступило короткое молчание. Мирвик подумал: должно быть, обе женщины лихорадочно ищут подходящие строки из какой-нибудь пьесы, чтобы побить противника его же оружием.

И эту паузу, словно удар клинка, срезали слова Раушарни:

— Лучшая на моей памяти женская роль была сыграна мужчиной.

Обе актрисы разом ахнули.

— Это когда ж такое было? — ревниво и недоверчиво поинтересовалась Барилла.

— То ли шесть, то ли семь лет назад. Вас обеих еще в труппе не было. Мы ставили «Верность Эсталины»…

Мирвик опустил на колени недоштопанную ткань. Раушарни собирался вспомнить что-то интересное, а все, что имело отношение к театру, занимало юношу неимоверно.

— Как вы знаете, в пьесе всего две женские роли: верная служанка властителя замка и коварная предательница. Когда я объявил труппе, что будем ставить «Верность Эсталины», и назвал имена актрис, которые будут играть, все прочее бабьё обиженно распищалось…

— А хорошо бы вновь поставить эту пьесу, — мечтательно прервала рассказ Барилла. — Роль Эсталины как раз по мне: трагическая такая, возвышенная… А на вторую роль… — Она быстро глянула на Джалену, презрительно скривила губки. — Ну, если поискать среди труппы, может, кто-то найдется…

— Не думаю, дорогая, что роль Эсталины — это твоё, — не осталась в долгу ее соперница. — Я читала пьесу. Эсталина, если не ошибаюсь, была совсем молоденькая.

— А ну, цыц, вы, обе! — поспешил Раушарни предотвратить новую вспышку свары. — Так вот, в день премьеры все актрисы труппы, кроме тех двух, ушли из театра. Мол, такая пьеса дурацкая, что глаза бы не глядели… Ну, ушли и ушли, зрителям дело до этого, как до наррабанского урожая кактусов… или что там произрастает, в Наррабане. Хуже другое: верной служанке и подлой предательнице, обеим этим идиоткам, показалось, что я с ними одинаково ласков. Ну, не дуры, а? Если бы я обходился с ними одинаково скверно, они стали бы лучшими подругами. А мое доброе отношение заставило их соперницами злобными сойтись, как сходятся волчицы из-за дичи голодною порой, во Вьюжный месяц…

Мирвик прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Не было секретом, что чем хуже Раушарни обращается с актрисами, тем азартнее они рвутся в его объятия. И старость, бодрая и красивая, ничего в этом не изменила.

— Именно перед спектаклем эти дурищи принялись выяснять отношения. Ободрали друг друга, как рысь обдирает козу. Живого места на них не было! Предательницу кое-как загримировали, хотя пришлось ей играть старуху, мерзкую такую… еще и лучше вышло. А вот Эсталина захромала, на каждом шагу за колено хватается. Как тут играть?

— И впрямь дуры, — кивнула Барилла. — Не могли подождать, пока представление окончится…

— Вот именно. Где мне было взять другую актрису? Оглядываюсь. Вижу молодого безусого парня — он у нас на мелких ролях пробавлялся. Хватаю его за плечо и ору: «Платье ему!» Что роль знает, в том я не сомневался. Он хоть и был Отребье портовое, а память… всякому бы актеру такую память! Как парень ни отбивался, а выпихнули мы его на сцену. И как же он сыграл! Боги, как же он сыграл! Вам, гусыням, так не суметь, хоть в узел завяжитесь под платьями. А как он вопил в сцене пытки! Я боялся, что зрители ринутся на сцену — отбивать страдалицу у палача…

— Ой, да я же смотрел! — не удержался Мирвик. — Так это был мужчина?! А где он сейчас, этот актер?

Раушарни не успел ответить: из боковой дверцы на сцену выпорхнул человечек весьма примечательной внешности. Невысокий, с блестящей лысиной и овальной, как яйцо, макушкой, он не ходил, а словно приплясывал. С безволосой головой странно контрастировали пышные, кустистые брови, которые, не зная покоя, плясали вверх-вниз. Да и все лицо было удивительно подвижным: человечек то ухмылялся, то напускал на себя почтительный вид, то изображал трепет перед великим и грозным Раушарни, то залихватски подмигивал актрисам.

В руках у человечка были два крыла из обтянутых холстиной реек. По холстине было наклеено множество перьев.

Мирвик уже встречал этого человечка за кулисами и знал, что звали того Бики Жалящее Дерево. Бики был одним из самых ценных людей в театре, хотя ни разу не сыграл ни одной роли. Зато умел многое: шил из крашеной мешковины королевские наряды, воздвигал на сцене дворцы из всего, что подвернется под руку, клеил бумажные короны, мастерил из корявых палок посохи чародеев, лепил из глины морды чудовищ и нацеплял их на туловища из коряг — потом с этими тварями сражались пред очами зрителей бесстрашные воины.

Не таким уж мастером был Бики, не золотые у него были руки, зато и брал он за работу сущие гроши…

— Что ты приволок? — спросил Раушарни, заинтересованно подойдя ближе.

— Ты когда прикажешь подновить декорации? — вместо ответа вопросил Бики. — Купи краски, я сделаю.

— Обойдешься. Мне деньги не корзинами выдают, — отрезал Раушарни. — Так что принес-то?

Мирвик сдержал смешок. Он уже слышал, что великий актер был изрядно скуповат. Хоть и не был он владельцем театра, а лишь распределял деньги, которые выдавал ему Хранитель города, но каждый медяк очень неохотно выпускал из пальцев…

— Вот! — воскликнул Бики, размахивая холщовыми крыльями. — Мы всё гадали, во что королева превратит соперницу. В огромную белую птицу, вот! Джалена, мы наденем эти крылья тебе за плечи, а сверху накинем плащ. Так, в плаще, и будешь с королевой разговаривать. Когда она плеснет тебе в лицо колдовское зелье, ты упадешь, побьешься в судорогах и незаметно расстегнешь плащ. А потом поднимешься и расправишь крылья.

Джалена выронила иглу, вскочила, с ужасом глянула на ткань, усеянную взъерошенными, поломанными серо-белыми перьями:

— Я… вот это… мне надеть?..

Барилла тоже поднялась на ноги, встала рядом с Раушарни. Но если тот деловито оценивал взглядом новую задумку изобретательного Бики, то первая дама театра разгоралась злым восхищением.

Мирвик остался сидеть в волнах тусклой ткани. Его душевное состояние точнее всего можно было передать восклицанием: «Ух ты!» На его глазах творилось одно из тех театральных чудес, что не постигнешь даже с самой удобной скамьи в зрительном зале.

— Ой, какая прелесть! — низким, красиво вибрирующим голосом простонала Барилла. — Это куриные, да? Сколько курятников ты подмел, Бики? Как славно придумано! Королева плеснет в лицо сопернице зелье, та будет трепыхаться на полу, путаясь в складках плаща… и из груды ткани на глазах у зрителей поднимется большая курица! Великолепно! Джалена, ты умеешь кудахтать?

— Надо будет — у тебя научусь! — огрызнулась Джалена, не глядя на соперницу. Взор ее был прикован к грязно-белому оперению.

— Нет, — изрек свое веское мнение Раушарни, — не пойдет. Не комедию ставим. Не будет смотреться.

— Конечно, не будет смотреться! — очнулась Джалена от созерцания кошмара. — А кому нравится, пускай сам цепляет на себя этот… этот привет из курятника. — Она бросила быстрый взгляд на Бариллу. — Некоторым пойдет.

— Издали это будет выглядеть просто роскошно! — попытался Бики отстоять свое творение.

— Слышишь, Джалена? — промурлыкала Барилла. — Издали это будет выглядеть роскошно. Мой тебе совет: надень! Может, тебе повезет снова приманить Лейфати? Он в последнее время смотрит на тебя только издали…

— Ой, нужен мне твой Лейфати! — фыркнула Джалена. — Хоть скажи, правда ли, что его Раушарни подобрал в бродячем цирке? И как ты жалким фокусником не брезгуешь?

Барилла вскинула перед собой руки, явно собираясь вцепиться ногтями в лицо насмешнице.

— Красавицы, красавицы, — зачастил Бики, отважно встав меж двумя рассвирепевшими женщинами, — вы посмотрите, как это можно красиво обыграть!

Он замахал крыльями, вихрем взметнув пыль над старым занавесом.

Ответом ему было чихание Мирвика и три гневных голоса:

— Бики, уйди!

— Бики, унеси эту пакость!

— Бики, я же сказал: не пойдет! Проваливай!

Мирвик, хоть и отчаянно чихал, все же наслаждался разыгрывающейся сценой.

Бедняга Бики, пятясь под ураганом ярости, исчез за кулисами.

Барилла небрежно бросила:

— Оно и к лучшему. Курицу играть — не придворную даму изображать, тут мало смазливой мордашки. Для курицы мастерство нужно, а где ж его Джалене взять?

— Поживу с твое — наберусь мастерства! — отрезала молодая актриса.

Вроде безобидная фраза. Барилла ловила на лету куда более злые оскорбления и швыряла колкие ответы. Но именно в это мгновение она пожелала исполнить свой коронный номер, которым время от времени уснащала скандалы.

Красивое, ухоженное лицо зрелой женщины вдруг стало растерянным и беспомощным, как у маленькой избалованной девочки, которую впервые в жизни обидели. Белая рука метнулась к горлу, словно Барилле стало трудно дышать. Темные глаза, кипящие болью, скользнули по всем, кто был рядом, и остановились на Раушарни.

— Ты… ты слышал это? — неверяще произнесла она. — Ты видишь, как она обращается со мной?

Раушарни не кинулся утешать страдалицу. Джалена не сгорела на месте от стыда и раскаяния. А вот Мирвик…

Юноша бросил иголку и вскочил на ноги. На его глазах мучили и оскорбляли королеву его грез, которой он привык восхищаться из зрительного зала. Нужно было что-то делать… защитить ее…

— Воды… — негромко выдохнула Барилла. — Мне плохо… воды…

Мирвик метнулся к столу, схватил кувшинчик, из которого только что пил Раушарни (попутно смахнул на пол стеклянную чернильницу, но даже не заметил этого). Быстро заглянул под крышечку — пусто! — и рванулся было бежать за водой. Но рука Раушарни твердо ухватила парнишку за плечо.

— Куда, дурень? Представление пропустишь!

Барилла коротко всхлипнула, жалобно глядя на мужчин. Но Раушарни не растрогался. Он обернулся к Джалене:

— Смотри! В оба глаза смотри и учись! Тут тебе и надрыв, и поруганное величие, и горе в глазах! Вроде и страдает, а как красиво! Тебе так не суметь. Поэтому не ты у нас ходишь в первых актрисах. Публика ценит Бариллу!

Джалена от таких слов побледнела, а ее маститая товарка перестала судорожно вздыхать. Она все еще глядела оскорбленно и гневно, но умирать на этом самом месте явно передумала. И воды ей уже не требовалось.

— Если на представлении выдашь такой же накал страстей, — адресовался Раушарни уже к Барилле, — я тебя, глядишь, и зауважаю.

— Мне, конечно, твое уважение — что ведро бриллиантов, а только лучше б ты мне жалованье увеличил, — отозвалась знаменитая актриса голосом отнюдь не страдальческим, а очень даже деловым.

Мирвик глазами захлопал при виде такой перемены. Он чувствовал себя идиотом.

— Я тебе, чародейка ты наша, и без того плачу больше, чем любому другому в труппе, — вздохнул Раушарни. — Вот разве что Джалена захочет с тобой поделиться. — Он кивнул в сторону молодой актрисы.

— Жмот ты, Раушарни, — сообщила Барилла. — Не ценишь мое сценическое мастерство. А зритель как раз оценил. Вон как за водой дернул! — И она приятельски ухмыльнулась ошарашенному Мирвику.

Раушарни оглянулся.

— Это верно, еще как дернул, даже чернильницу раскокал… Заметешь осколки. И учти, утешитель обиженных красавиц: за чернильницу будет вычтено из твоего жалованья. А вы, краса театра, кончайте шитье, все равно за болтовней работы не видно. Приведите себя в порядок, чтобы на репетиции на вас глядеть было не противно.

Чумазые и злые дамы с достоинством удалились, оставив занавес валяться на сцене: таскать неподъемную материю — работа не для их ручек.

— Сейчас кликну актеров, чтоб помогли убрать эту проклятую тряпку, — хмуро сказал Раушарни. (По лицу видно: вспомнил обещания молодого господина Ларша насчет нового занавеса). — А для тебя есть срочное дело. Бегом за чернильным порошком, нам сегодня много писать придется. Будем править монологи прямо на репетиции… Знаешь лавку «Что душе угодно»? У меня там кредит.

— Лавку знаю, а куда порошок сыпать?

Раушарни на миг задумался, потом откинул крышку глиняного кувшинчика: пусто!

— Сыпь прямо сюда. Не отмоется, ну да и ладно. Не жалко, не хрусталь…

* * *

Авита Чистая Земля, неестественно выпрямившись, сидела на табурете у кровати и глядела в лицо лежащей на постели старой женщины.

Мертвой старой женщины.

Авита мысленно говорила себе, что эта старуха, глядящая застывшим взором в потолок, — ее родственница, хоть и дальняя. Почему же совсем не тянет на слезы? Лезет в голову кощунственный вздор: как можно было бы написать картину — эта комната, мертвая женщина в постели, хозяйка дома что-то негромко говорит молодому темноволосому стражнику…

Что, кстати, говорит?.. Ах да, расхваливает тетушкины таланты к рукоделию.

— Вот эти занавесочки на окнах — госпожа Афнара их сама расшила! Правда, прелестный рисунок? — Тут Прешрина спохватилась и поспешно уточнила: — Занавесочки она подарила мне. И льняную скатерть, расшитую кленовыми листьями. Была бы здесь служанка госпожи Афнары, подтвердила бы, что это моё…

Авита небрежным кивком дала понять, что не претендует ни на занавесочки, ни на скатерть.

— А остальные родственники не будут против? — опасливо уточнила Прешрина.

— Что нам до них? — невесело усмехнулась Авита. — Мне двенадцать лет было, когда тетушка завещание составила и в храме заверила. Я — единственная наследница.

С явным облегчением хозяйка вновь затараторила:

— Уж такие золотые руки дали ей Безымянные! Вот, гляньте! — Нагнулась, достала из-под стола берестяной короб, вытряхнула на стол груду женских украшений и свернутых вышивок.

— Вот! Госпожа изволила всё аккуратно складывать.

Из учтивости Авита поднялась, подошла к столу, тронула кончиками пальцев действительно красивое бисерное колье — яркое, нарядное сочетание красного, оранжевого и желтого.

Прешрина закивала:

— Верно, барышня, из бисера она особенно любила плести. И разбиралась в нем. С первого взгляда могла сказать, которые бусины наррабанские, а которые силуранские. А уж до чего упорная была! Разбирали мы как-то втроем корзину с вещами, что госпожа принесла с собой… ну, втроем — это госпожа Афнара, ее служанка Гортензия и я. И среди всякой всячины нашли браслет из бисера. На кожаной основе, синий с голубым, узор вроде танцующих змеек… ну, очень сложная работа. Госпожа говорит: «Ну, не помню, откуда он взялся и как в корзину угодил! И не понимаю, как оно сплетено!» И с того дня она потеряла покой, все бисер нижет, голубой да синий. Обед ей соберут — еда остыть успевает, а она не идет кушать. На ночь ей стакан молока ставили, так она выпить забывала, служанка рассказывала…

Хозяйка, словно желая подтвердить свои слова, повела рукой в сторону маленькой резной полочки, прибитой у изголовья кровати… и вдруг осеклась.

На столике стоял высокий стакан, полный молока.

— Надо же, — озадаченно пробормотала хозяйка, — не выпила она вчера… А я и не заметила, пока с телом хлопотала…

Несколько мгновений Прешрина колебалась, а затем в глазах блеснуло упрямство мелочной скопидомки: «Не пропадать же добру!» Подняв стакан, женщина большими глотками выпила молоко.

— А то прокиснет, — извиняющимся тоном объяснила Прешрина барышне, вытирая молочные «усы». — Так я о чем… ах да, браслет… Исхитрилась-таки госпожа, сплела точь-в-точь такой же. Говорила — в каждую бисеринку нить трижды пришлось пропускать! Зато и не отличишь, какой новый, а какой давно в корзине валялся… Да вот я сейчас покажу…

Хозяйка вернулась к столу, разворошила поделки покойной Афнары:

— Да где же… что же это такое… нету! Ни одного браслета нету!

— И ладно, — с легким раздражением отозвалась Авита, которой надо было обсудить с Прешриной куда более важные вопросы, чем талант покойной рукодельницы Афнары.

— Да что «ладно»? — взвизгнула хозяйка. — Не «ладно», а Гортензия своровала! Некому больше!.. Ну, служанка, — пояснила она на вопросительный взгляд барышни. — Обоих браслетов нет… и еще что-то пропало, не вспомню сразу… — Шершавые, с крепкими короткими пальцами руки яростно рылись в груде украшений.

— Остальное прошу принять на память о жилице, — поспешно сказала Авита, чтобы прекратить эту неприятную сцену.

Вопли и сетования оборвались. Ладони хозяйки плотно легли на столешницу. Глаза Прешрины стали маслеными: хоть каждая вещица не была сокровищем, вся груда — недурной подарок!

Женщине захотелось достойно ответить на щедрость барышни.

— За проживание госпожи Афнары вперед заплачено, деньги не все вышли. Как раз хватит на погребальный костер. Пригляжу, чтоб все было как положено. Барышне только и надо будет поднести к костру факел и сказать: мол, спасибо, тетушка, что жила на свете.

— Вот славно! — обрадовалась Авита, на которую наводила тоску мысль о предстоящих хлопотах.

Ларш, про которого женщины успели забыть, встрял в разговор:

— Мне про смерть госпожи надо докладывать, а я толком не понял, отчего она умерла. Ушиблась обо что-то, верно?

Прешрина смерила наглого «краба» недовольным взглядом.

— Чем порядочных женщин перебивать, лучше бы мерзавку Гортензию ловил за кражу. А госпожа Афнара с того померла, что головой ударилась. На сундук полезла, оступилась — да о край сундука головой и…

— На сундук? — хором удивились «краб» и барышня.

— Ну да. Вон полочка приколочена, высоковато малость. Чтоб с нее что-то снять, надо на сундук забраться.

Прешрина, чуть подобрав подол, хотела привычно вспрыгнуть на сундук, чтобы показать, как добираются до полочки. Но побледнела, выпустила подол из пальцев:

— Я… ох… голова что-то кружится…

Авита поспешно подхватила женщину под руку, помогла дойти до стула.

Ларш нахмурился: «Пьяна она, что ли? До сих пор не было заметно… Нет, просто переволновалась. Шутка ли — в своем доме труп найти…»

— Что бы могло среди ночи понадобиться старой женщине на высокой полке? — спросил он.

— На полке-то ладно, — отозвалась Авита, — а вот чем она себе светила? В подсвечнике две свечи, новенькие совсем… Их сегодня меняли? — спросила девушка хозяйку.

Та отрицательно покачала головой, и Авита с тревогой заметила, что глаза у женщины странные — мутные, бессмысленные.

— Ага, — прикинул Ларш, — стало быть, упала хоть и вечером, но засветло еще… Госпожа обычно ложилась рано? — обернулся он к хозяйке.

Ответом было мирное сопение. Прешрина спала, прильнув к высокой резной спинке стула. На губах поднимался и опадал пузырь слюны.

— Понервничала, измаялась, — заботливо шепнула Авита. — Пусть спит, я потом еще зайду. А нам пора…

— Сейчас, — отозвался Ларш. Вспрыгнул на сундук, глянул на полку и сказал недоуменно: — Ни ночью, ни вчера ничего тут не было. Такая пылища, что таракан пробежит — борозду оставит…

* * *

За чернильным порошком Мирвик смотался бегом: боялся опоздать на репетицию. Ведь это же с ума сойти: ему, вчерашнему бродяге и мелкому воришке, предстоит увидеть то, на что дозволяется смотреть только тем из знатных и богатых господ, кто дружит с артистами! Да еще смотреть на игру актеров не из зала, а прямо со сцены! Мало того — указывать им, что говорить! Ох, Мирвик, воробушек с припортовой улицы, до чего же ты высоко залетел — выше и не надо! Предлагайте теперь Мирвику хоть должность городского советника — откажется!..

Должность городского советника ему никто предлагать не стал, а вот за водой сгоняли. Афтан, которого парнишка много раз видел в ролях доблестных воинов, поймал Мирвика в коридоре и брюзгливо сообщил, что кувшин на полке пуст. Тоном сварливой бабы он пообещал пожаловаться Раушарни на нерадивость и нерасторопность портового прохвоста, прибившегося к театру.

«Портовый прохвост» не стал доказывать, что совсем недавно приносил воду. Молча схватил кувшинчик и помчался на соседнюю улицу.

На улочке этой был не колодец, а маленький фонтанчик: заключенный в трубу ручеек, бегущий из расселины скалы. Как ни странно, возле круглой гранитной чаши, полной воды, не было болтливых девиц с кувшинами, парню не пришлось ждать очереди. Он сунул под тонкую струю один из кувшинчиков, что держал в руках, и нырнул в сладкие раздумья: как бы красивее изложить стихами угрозы королевы юной сопернице?

Кувшинчик наполнился. Мирвик хотел накрыть его крышкой — и обомлел: вода была угольно-черной.

Да провались в трясину Многоликая со всеми ее кознями! Как это Мирвик ухитрился забыть про чернильный порошок! Он же его и разводить-то правильно не умеет… можно ли писать тем, что колыхается сейчас в кувшинчике?

Огорченный парень наполнил водой второй кувшин и поспешил вернуться в театр. В душе его не звучали строки будущих стихов, а стыло ожидание нахлобучки.

В полутемном коридоре Мирвик поставил на полочку кувшин с водой и хотел было идти на сцену — но в недоумении остановился. По коридору на него надвигалось некое… э-э… некое сооружение: внушительного размера конус из ткани, натянутый на твердую основу и богато украшенный цветами и бантами.

Мирвик ойкнул и шарахнулся к стене.

Сооружение нырком ушло в сторону, из-за него возникла физиономия бутафора.

— Что, впечатляет?

— А то! — осторожно отозвался Мирвик. — Впечатляет. А что это такое?

— Головной убор королевы из «Двух наследников».

— Ничего себе… королевы когда-то носили такое?

— История не сохранила… — смутился Бики. — Я домыслил… опыт и фантазия… — И закончил обиженно: — А Барилла отказывается даже примерить!

Мирвик представил себе прекрасную Бариллу, увенчанную нелепым убором. Все равно что лебедю нацепить на голову кочан капусты!

— Поговорю с нею перед репетицией, — озабоченно сказал бутафор. — Может, передумает. А заодно гляну, как на Лейфати будет выглядеть вот это…

На локте бутафора висела цепь из плоских глиняных звеньев, выкрашенных золотой краской. Самое крупное звено украшал гигантский рубин, явно родом из стеклодувной мастерской.

— Этот рубин украшал золотой трон короля Джайката, — объяснил Бики. — Трон-то актеры по пьяни разломали в щепки три года назад, а рубин я спас. Хорош?

— А то! А уж как из зала будет смотреться! — отозвался Мирвик подцепленной сегодня фразой.

— Правда? — просиял Бики.

Тут Мирвик сообразил, что опаздывает на репетицию, и помчался по коридору, а Бики замешкался позади — возился со злосчастным убором, отвергнутым Бариллой.

Ну и зря парень торопился — все равно пришел первым!

По-хозяйски окинул взглядом сцену. Отметил, что с нее убрали занавес. Уселся за стол, поставил перед собою кувшинчик. Глянул на разбросанные листы бумаги, с важным видом взял перо (можно подумать, что он писать умеет!). И тут накатил страх: а вдруг он опять перепутал кувшинчики? Они же одинаковые, такие у любого гончара десятками продаются! Вдруг сейчас кто-то из актеров захочет пить — и глотнет чернил? Может, сам Раушарни…

Ух, спасибо Безымянным! Не перепутал! Вот она, блестящая черная жидкость! Мирвик макнул в нее перо и изобразил на бумаге все четыре известные ему буквы. Отлично пишет!

Потом парень вспомнил предупреждение торговца: «Осторожнее с чернилами! Порошок потому и дешевый, что едкий. Заляпаешься — кожа красными пятнами пойдет, чесаться будет. И отмываться замучаешься, несколько дней пятна держатся…»

Аккуратно прикрыл кувшинчик крышкой и поставил поближе к локтю — так, чтоб никто невзначай из него не отхлебнул.

Тут вошли Барилла и Джалена с веселой, говорливой свитой: четверо знатных молодых людей и Лейфати, первый любовник, в огненно-красном плаще, длинном и просторном, обвивавшем хозяина, словно пламя костра.

Барилла на Мирвика и взгляда не бросила. Капризно обратилась к Лейфати:

— Ой, я забыла кувшинчик с «зельем», которое буду плескать в лицо этой… разлучнице. Ступай, принеси!

Не говоря ни слова, роскошный красавец Лейфати повернулся и покинул сцену.

Джалена прикусила пухленькую губку.

Даже Мирвик, не искушенный в закулисных интригах, понял: эта сценка сыграна, чтобы унизить Джалену. Первая актриса театра словно сказала сопернице: «Тебя Лейфати бросил, а я ему приказываю, словно невольнику!»

Могла бы начаться очередная ссора, но тут вошел Афтан. Даже без кольчуги или картонного доспеха актер выглядел воином, а руки его казались неестественно пустыми без меча или лука.

«Это сколько же он портному платит? — подумал Мирвик. — Рубахи какие-то особые — так тело облегают, что каждую мышцу видно… И без плаща, этому плащ не нужен… этому нужно, чтоб одежда к телу льнула, тогда всем видно, какой он роскошный зверь — идет, мускулами поигрывает…»

Афтан заметил взгляд Мирвика. Ухмыльнулся, подошел к столу — и вдруг сделал стойку на руках на краю столешницы, ровно и прямо вытянув над собою ноги в дорогих мягких сапогах.

— Гимнаст балаганный, — вздернула носик Барилла. А Джалена презрительно фыркнула. Иногда противницы объединялись, как по сигналу боевого рога. Мирвик отметил про себя, что Афтан не ходит в фаворитах у двух злючек.

— Давайте, ехидничайте, — отозвался актер. — Я не стыжусь своего циркового прошлого, не то что ваш любимчик Лейфати.

И красиво спрыгнул со стола, вызвав аплодисменты молодых людей, что явились поглазеть на репетицию.

Глядя на жесткое, с правильными чертами лицо Афтана, Мирвик понял: на фырканье девиц тому и впрямь наплевать, а вот аплодисменты волнуют.

Джалена раздраженно обернулась к своим спутникам:

— А почему посторонние на сцене?

Барилла всплеснула руками:

— И верно! В зал, господа, в зал! На скамейки! На сцене место лишь людям театра!

Гости с хохотом попрыгали в зал и устроились на первой скамье.

Мирвик, приосанившись, сверху вниз (в прямом смысле слова) глянул на зрителей. Пусть все четверо были нарядно и богато одеты, пусть один был даже Сыном Клана, зато Мирвик только что был причислен к людям театра! И произнесли эти удивительные слова уста несравненной Бариллы!

Тут на пороге появился бутафор Бики, впереди него вплыл головной убор королевы.

Барилла, не дав Бики и слова сказать, обругала его за то, что он преследует ее с этим кошмаром в бантиках. Мол, наверченная из лоскутов жуть способна погубить репутацию женщины любого возраста и происхождения. И если действительно такое уродство когда-то носили королевы, то она, Барилла, в те времена лучше стала бы прачкой!

И все это — красивым, хорошо поставленным голосом, со скупыми изящными жестами, с постукиванием в такт словам носком изящной туфельки…

Эффект от ее выступления был смазан появлением первого любовника труппы. Лейфати нес кувшинчик, за которым его послала Барилла. Но отдать его женщине не успел: бутафор Бики, приунывший было от полученной отповеди, ожил и бросился наперерез актеру с воплем:

— А цепь примерить!..

Лейфати отнесся к примерке снисходительнее, чем Барилла: поставил свою ношу на пол рядом с «королевским убором» и позволил бутафору надеть себе на шею глиняную цепь, сверкающую золотой краской. Прошелся по сцене (зрители из зала бурно одобрили «драгоценность»), поднял на ладони звено с «рубином» и сказал с болью в голосе:

Что жалкий блеск мишурных украшений

Пред теплым светом милых серых глаз?

Что тяжесть драгоценного металла

Пред легким, мягким уст прикосновеньем?

Хотел бы я богатство, власть и славу

Швырнуть во прах к твоим прелестным ножкам!

Но в этом отказала мне судьба…

Небрежно поклонился на аплодисменты из зала, поднял кувшинчик и, подойдя к столу, уселся на него — поза вроде бы небрежная, даже вызывающая, но до чего изящная!

Джалена покосилась на бывшего любовника и раздраженно поинтересовалась:

— Мы «Двух наследников» репетируем? Или снова «Страдающее сердце» ставим, чтобы кое-кто мог покрасоваться?

— Вовремя сказано! — откликнулся с порога Раушарни. Шагнул на сцену. — Начинаем!

Рядом с его королевским величием померкли и тигриная грация Афтана, и обольстительная краса Лейфати.

— Для начала прогоним сцену с колдовским зельем, — распорядился старый актер.

— Меня там нет, я в зале посижу! — Афтан спрыгнул со сцены.

Лейфати не встал со стола, только переменил позу, изобразив внимание.

Раушарни, подойдя к краю сцены, спокойно и строго взглянул в зрительный зал.

— Господа мои, — сказал он учтиво, но твердо. — Мы всегда рады видеть вас на репетициях — но не сегодня. Мы задумали несколько сюрпризов, которые не хотим разглашать до премьеры.

И так это было произнесено, что знатные юноши, намеревавшиеся полюбоваться на хорошеньких артисточек, поднялись на ноги и с ворчанием, но покорно покинули театр.

— Сюрпризы — это про мое превращение, да? — поинтересовалась Джалена. — Кем я все-таки обернусь? Завтра пьесу играем! Ты обещал, что мне не придется ползать под корытом, изображая черепаху!

— Я же говорил! — вмешался бутафор Бики, гримасничая от волнения. — Белая птица… крылья…

Актриса с трудом сдержалась и без брани сообщила бутафору, что лишь образ нежной девушки, в который она сейчас вживается, мешает ей, Джалене, объяснить Бики, куда он может засунуть свои крылья. В свернутом в трубку виде.

— Раушарни, — из зала попросил Афтан, — будь человеком, сходи к Хранителю, договорись, чтоб спектакль передвинуть. Сроду у нас не бывало такого позорища, какое завтра будет. Монологи до ума не довели, роли толком не учили, в кого Джалену превращать — не решили…

— Не пойду, — хмуро сказал Раушарни. — Может, еще прикажешь день рождения супруги Хранителя передвинуть? Спрут требует премьеру — и Спрут ее получит. Именно завтра! Забыли, кто хозяин театра? Кто вам жалованье платит, а?

Ответом было угрюмое молчание.

— Ладно, — сказала наконец Барилла. — Вечером спектакля не будет, хоть роли поучим… Джалена, работаем! Я начинаю монолог… да, где моя вода?! Лейфати, чтоб тебя раки съели, ты дашь мне кувшин?!

— Держи! — Лейфати неохотно слез со стола, вручил кувшинчик актрисе, спрыгнул со сцены и уселся рядом с Афтаном.

Барилла поднесла руку к горлу, чуть расправила плечи — и на актеров взглянула строгая, властная, глубоко страдающая женщина.

Она заговорила звучно — и каждое слово отдалось в темном зале:

Когда б могла ты заглянуть мне в душу,

Беспечная и глупая девчонка,

Ты замерла бы, словно олененок

Средь волчьей стаи. Если бы тебя

Обжег огонь страданий безысходных,

До самой Бездны ты б не знала муки,

Подобной этой…

— Почему отсюда? — возопила Джалена. — Почему не сначала? У меня там слова есть!

Барилла разом вышла из роли, ответила скучающе и небрежно:

— Потому что это место — самое важное. А твое чириканье зрителя не интересует.

— Твой причитания его интересуют, да? А ну, давай сцену с самого начала!

— Как хочешь, — пожала плечами Барилла. Подняла глаза к потолку и равнодушно забубнила:

Мы встретились с тобой в глухую полночь

Для разговора, что дневной порою

Немыслим. Я сейчас не королева,

Я просто женщина. Никто не слышит

Беседы нашей. Здесь нас только трое:

Я, ты и черная твоя вина.

Едва дождавшись, пока соперница замолчит, Джалена с подчеркнутой кротостью опустила глаза и ответила, стараясь, чтобы голос звучал робко и взволнованно:

Моя вина? Но в чем же я виновна?..

Тут голос актрисы сорвался на писк. Раушарни недовольно оборвал ее:

— Чего пищишь, как мышь в мышеловке?

— Изображаю волнение, — не растерялась Джалена. — А что это ты меня перебивать вздумал? Как хочу, так и играю. Зрителю решать, хорошо или худо.

Мирвик ожидал, что властный Раушарни сейчас задаст дерзкой девчонке выволочку. Но старый актер промолчал и шагнул назад, показывая, что женщины могут продолжать.

Мирвик завертел головой, но на лицах артистов не увидел даже тени удивления.

«Ого! Значит, власть Раушарни не безгранична! В игре каждый сам себе хозяин!»

Тем временем Джалена начала снова (уже без писка):

Моя вина? Но в чем же я виновна?

Да разве скромный полевой цветок

Прогневать может царственную пальму?..

Тут дверь, ведущая со сцены в коридор, приоткрылась. В дверь бесцеремонно просунулась румяная мордашка.

— Я от госпожи Тагиды, портнихи, — сообщила девица. — Хозяйка спрашивает: когда Джалена заплатит за накидку с голубыми нарциссами? Мы ждем, ждем…

— Это невозможно! — горестно возопила Джалена. — Только я вошла в роль!..

— Подумаешь! — хмыкнула Барилла. — Привыкай, милая. Как вошла, так и вышла, это часть нашего ремесла.

Раушарни, подойдя к двери, вполголоса урезонил посланницу портнихи. Та отступила, на прощание заявив довольно громко, что подождет на скамье у входа.

— Может, мне пойти прогнать ее? — предложил бутафор Бики.

— Да пусть сидит. Не уходи, ты мне нужен. Есть разговор.

— Про декорации? — возликовал Бики.

— Нет. Забудь. На краски нет денег.

— Я могу продолжить? — обиженно вопросила Джалена.

— Валяй, — кивнул Раушарни.

— Ну вот… сбили… забыла уже… ах, да! «Прогневать может царственную пальму»… бред какой-то, что еще за пальма, разве мы про Наррабан играем? Раушарни, ты совсем сдурел: взял с улицы какого-то проходимца, чтобы он тебе пьесы правил!

— Про пальму никто не правил, это у автора так было, — хладнокровно парировал Раушарни. — Работай, милая!

Джалена вновь начала свою реплику. Сквозь напускную кротость пробивались истерические нотки. Когда женщина дошла до злосчастной пальмы, дверь снова открылась, на сцену ступили сразу трое: высокая седая женщина в темной шали (исполнительница ролей злодеек), комик Пузо и молодой актер Заренги, которого Мирвик пару раз видел в мелких ролях.

— Коварная прислужница явилась! — сообщила «злодейка» Уршита, эффектно запахнув шаль. — Я не опоздала? Барилла, дочка, хочешь, быстренько проболтаем тот кусок, где я приношу зелье?

— Можно, — равнодушно повела плечом Барилла. — Мне все равно, какую сцену репетировать.

Джалена испустила такой вопль протеста, что слышно было, наверное, на улице.

Когда вопль стих, Раушарни кивнул комику:

— Пузо, убери Уршиту.

Толстый комик с готовностью подхватил «злодейку» на руки и понес ее, хохочущую, через сцену в зрительный зал.

Веселая суматоха стихла, репетиция продолжилась.

Когда дело дошло до «царственной пальмы», Мирвик напрягся и взглянул на дверь, но на этот раз — вот чудо! — помехи не последовало.

Актрисы вошли во вкус, вкладывая в роль не только мастерство и талант, но и взаимную неприязнь. Казалось, воздух вокруг них трещит и искрится, как перед грозой. Мирвик даже рот приоткрыл от восторга.

Настал роковой миг, когда королева, доведенная до отчаяния, выплескивает в лицо сопернице колдовское зелье.

Барилла не глядя подхватила кувшинчик, сорвала крышку, рука метнулась вперед. Из горла кувшинчика вылетел длинный угольно-черный язык, коснулся головы Джалены.

Все ошеломленно глядели, как по золотым волосам, нежной коже и нарядному платью актрисы растекаются чернила.

* * *

Старый слуга едва не проглотил язык от изумления, когда наглый стражник, легонько отстранив его с порога, преспокойно проследовал по коридору, явно вознамерившись без приказа явиться пред очи начальника стражи.

— Господин занят! Куда прешь, «крабище»?

— Ничего, я много времени не отниму, — беспечно ответил молодой наглец.

— У него Сын Клана! — взвизгнул старик, пытаясь трясущимися пальцами ухватить святотатца за рукав.

— Да? — хмыкнул тот. — Хорошо, что сказал…

И повернулся к слуге спиной. Старик задохнулся, ожидая, что Безликие сейчас ниспошлют на город огненный дождь или хотя бы обрушат крышу Дома Стражи.

А Ларш на мгновение задержал руку на ручке входной двери. Потому что изнутри донесся полный ужаса голос Джанхашара:

— Да как же такое… да чтоб у нас… не может быть!

Эту попытку оборвало резкое, пронзительное:

— Значит, я лгу, да?!

Дальше Ларш не слушал. Без стука отворив дверь, он вошел в комнату бесцеремонно, словно к себе домой.

Ну да, все верно. Бледный, как рыба, Джанхашар — и пышущий жаром мести «козел» с синяком на физиономии.

Здешние стены не видели ничего подобного: вошедший без зова «краб» небрежно поклонился начальнику стражи и заговорил первым:

— С цирком все в порядке: костров не жгут, жителям не мешают. На обратном пути пришлось зайти в один дом: там умерла старушка, и я…

Договорить Ларшу не удалось. Пострадавший «козел» вскинул руку, указывая на молодого стражника. Таким трагическим жестом призрак мог бы обличать своего убийцу.

— Вот! Это он!.. Посмел меня ударить!..

Только сейчас Ларш соизволил обратить на него внимание.

— Да, я и забыл… Вот этот горлопан приставал на улице к девушке и вообще буянил.

— Ах ты… — задохнулся «горлопан». — Ты посмел оскорбить Сына Клана Вепря!

— Правда? — вежливо удивился стражник. — Я этого не знал.

Потрясение оскорбленного Вепря перешло некую незримую грань. Несколько мгновений он молча глядел на парня с сине-черной перевязью на груди. На жалкого «краба», нарушившего закон, установленный людьми и богами.

И спросил уже без крика, почти спокойно:

— Ты хоть понимаешь, что теперь будет?

— Думаю, Поединок Чести, — вздохнул Ларш. — Мы, Спруты, никогда не отказывались исправить свои ошибки таким способом.

Оскорбленный Сын Клана не сразу понял значение слов «мы, Спруты». А когда понял — испытал нечто вроде облегчения. Мир стоит на месте и не рушится. Кланы по-прежнему святыня, хранимая богами. Просто произошло недоразумение…

А Ларш продолжал спокойно и доброжелательно:

— Нам лучше продолжить беседу в другом месте. У господина начальника стражи много дел, не стоит дольше занимать его время.

Он обернулся к Джанхашару.

На позеленевшей физиономии господина начальника стражи отнюдь не читалось желания заниматься какими бы то ни было делами. Джанхашару явно хотелось забиться под стол и не вылезать оттуда до конца дней своих.

* * *

Мирвик уже догадывался, что театр — самое подходящее место для безумцев. Но такой вспышки безумия он все-таки не ожидал.

Сначала все дружно оттирали чернила с лица, груди и волос бьющейся в истерике Джалены — и, разумеется, превратили очаровательную блондинку в подобие демона, только что протиснувшегося сквозь печную трубу. И сами порядком перемазались.

Потом все дружно удерживали Джалену, которая рвалась убить Бариллу.

Потом все не менее дружно удерживали Бариллу, которая рвалась убить Лейфати: что за кувшин он ей подсунул?! Все свидетели: Барилла пришла на репетицию с пустыми руками, а за водой послала этого сукина сына!..

Наконец все вопли перекрыл знаменитый бас Раушарни, громогласно обещавшего уволить к болотным демонам любого, кто немедленно, сейчас же не заткнется!

Все замолчали.

— Сейчас разберемся, — мрачно пообещал Раушарни. — Барилла, признавайся: твои штучки? Все знают, как нежно ты любишь Джалену.

Первая актриса театра по-звериному оскалилась, разом утратив свою царственную красоту.

— Да я бы ее не то что чернилами, эту змеюку… я бы ее мордой в очаг сунула, прямо в огонь! Но ведь не перед премьерой, Раушарни! Как ты не понимаешь — не перед премьерой! Это будет моя лучшая роль, вершина моей славы! А кто заменит эту белобрысую дрянь? Соплячки, что играют рабынь? Они еще хуже этой идиотки! Они еще в первом акте сделают из трагедии комедию! Зрители будут ржать! Понимаешь? Ржать!

Ответом ей было хмурое молчание. Никто из актеров не возразил.

А Мирвик вспомнил рассказ Раушарни про давнюю драку двух актрис. И слова Бариллы: «Ну и дуры! Не могли подождать, пока не кончится спектакль!»

Похоже, она говорит правду…

Все глаза устремились на Лейфати. Тот постучал себя пальцем по виску — вульгарный уличный жест, не подходящий изящному первому любовнику.

— За придурка меня держите? Своими руками приволок кувшин с чернилами, при всех вручил Барилле: давай, красавица, отведи душу, а я потом свой загривок под тумаки подставлю… так, да? Ни одна баба от меня такого не дождется!

— И то верно, — кивнул Афтан. — Если ты, Лейфати, хочешь учинить кому-то пакость, уж ты исподтишка…

Тем временем Мирвик, пораженный неожиданной мыслью, открыл стоящий перед ним кувшинчик, неверяще понюхал жидкость:

— Это же не чернила… вода, обыкновенная вода!

Раушарни услышал, обернулся:

— А должны быть чернила?

Наступила тишина. И в этой звонкой, враждебной тишине Мирвик понял, какую глупость он совершил, не вовремя раззявив пасть.

Но отмалчиваться было поздно. Мирвик рассказал о покупке чернильного порошка и о том, как своими руками поставил на этот самый стол кувшин чернил.

— Стало быть, — рассудил комик Пузо, — этот самый кувшин кто-то и подменил.

Мирвик вцепился в край столешницы, отчаянно моля Безымянных, чтобы никто не заметил неувязки, таящейся в этих словах.

Увы, боги не услышали мольбу парня. Раушарни эту неувязку углядел:

— Чтобы подменить кувшин, надо было знать, что в нем чернила.

— И верно, — кивнула старая Уршита. — Я на кувшинчик и внимания не обратила: стоит себе, как всегда, вода с вином для Раушарни…

Но старый актер довел свою мысль до конца:

— А знал, что в кувшине, только ты, парень. И сидел ты как раз рядом…

Не нужно чутья потомственного вора, чтобы понять: влип Мирвик, сейчас его будут бить. Только что он был одним из всех, человеком театра, — и вот уже отделен от актеров стеной враждебности. Чужак. Вор. Опасный человек.

Конечно, никто не поверит его объяснениям… И все же Мирвик попытался разбить злое молчание:

— Да зачем бы я стал пакостить Джалене? Что она мне плохого сделала?

— Стало быть, тебе за это кто-то заплатил, — кивнул молодой актер Заренги.

— Вот мне как раз интересно, кто ему заплатил, — негромко отозвался Раушарни.

Словно в сказочном зеркале, перед Мирвиком пронеслось будущее: крепкая трепка и прощание с удивительной новой жизнью, которую он и распробовать толком не успел.

— Подождите, — осипшим голосом взмолился он. — Подождите, я сейчас… я объясню…

— Объяснит он! — рыкнул Афтан. — Время тянет, гаденыш! Переломать ему все кости!

Мирвик и в самом деле тянул время.

К счастью для парня, он умел быстро соображать в мгновения опасности.

То, что случилось, — загадка. Но у него, Мирвика, есть подсказка, которой нет у других: он совершенно точно знает, что сам он не виноват в этой поганой истории.

Значит, кто еще знал про чернила в кувшине?.. А никто! Все думали, как Уршита: стоит себе, как всегда, вода с вином для Раушарни.

Вода с вином. Как всегда. Для Раушарни.

Тогда откуда взялась на столе обычная вода, без капли вина?..

— Сходится! — хриплым шепотом поведал Мирвик актерам. — Получается!

— Что сходится? — не понял комик Пузо.

— Сойдется, если есть третий кувшин, — взволнованно продолжал Мирвик. — Он может быть только… только… ага, вот, больше негде!

Под недоверчивыми взглядами он пересек сцену, подошел к стоящему у стены «головному убору королевы» и с замиранием сердца поднял его.

Под твердым матерчатым конусом обнаружился еще один кувшинчик. Точь-в-точь как первые два. Такими заставлены прилавки гончаров.

Первым рядом с Мирвиком оказался Раушарни. Поднял находку, откинул крышку.

— Вино вроде… разбавленное, — принюхался он и для проверки поднес кувшинчик ко рту. Но Мирвик с неожиданной властностью выхватил глиняную посудину у него из рук.

— Погоди-ка, — с новыми, самому ему не знакомыми интонациями сказал парень. Он обернулся к подошедшему Лейфати. — Пей!

— Я? — растерялся тот. — С какой стати?

— Если ни с какой, то ничего с тобой не будет с пары глотков. Пей!

— Сдурел, гаденыш уличный?! — возмутился Лейфати.

Но тут Раушарни положил Мирвику руку на плечо. Старый артист еще не понял, в чем дело, но почуял неладное.

— Наша актерская братия может всякое учудить… — тяжело бросил он. — А ну, пей!

Лейфати затравленно огляделся, но вокруг уже стояли подошедшие ближе актеры.

Первый любовник труппы принял кувшин из рук Мирвика, но до того неловко, что уронил — только глиняные осколки раскатились у ног да разлилась красная лужа.

— Что там было, Лейфати? — поинтересовалась «злодейка» Уршита. — Мне, помню, как-то настойку горного семилистника подлили, да боги упасли… я тогда красивая была…

— А мне однажды в грим известку насыпали, — задумчиво кивнул комик Пузо.

— Но почему кувшинчик оказался под… э-э… шляпой? — спросил Раушарни у Мирвика.

— Потому что один человек узнал про эту затею и попытался тебя спасти, только шума поднимать не хотел… — Мирвик обернулся к бутафору. — Так, Бики? Откуда ты узнал, что Раушарни хотят опоить какой-то дрянью?

Маленький человечек выглядел таким испуганным и несчастным, словно это его обличили как преступника и выставили на всеобщее обозрение.

— Разговор один услышал… — прошептал он и затих.

Убедившись, что от него толку не добьешься, Раушарни потребовал объяснения у Мирвика: что же там вышло с этими распроклятыми тремя кувшинами?

— Я так думаю, — ответил Мирвик, — Лейфати решил угостить тебя отравой. Почему — вот этого не знаю…

— Тут как раз все ясно, — перебила его Уршита. — Раушарни скуп да строг. Если с ним что случится, господин Хранитель Аршмира поручит раздавать роли и деньги кому-нибудь другому, не такому скупердяю.

— Опять-таки лучшие роли Раушарни себе загребает, — добавил Афтан.

— И грубит… — всхлипнула Джалена.

— Поговорите у меня! — цыкнул на свою команду Раушарни. — Рассказывай дальше, парень.

— Я так понимаю, — приосанился в лучах внимания Мирвик, — отраву Лейфати подсыпал в вино. Решил подменить кувшины. Тот, что без отравы, на сцене спрятать некуда, так он его хотел дать Барилле вместо воды. Ну, облила бы она Джалену вином — что страшного? Всегда можно оправдаться ошибкой… ну, пусть даже глупой шуткой — от этого завтра премьера не сорвется…

— Ну да, с Джаленой что угодно делать можно… — заныла чумазая актриса. На нее дружно зашипели: мол, не перебивай!

— Но Бики подслушал его беседу с кем-то… с кем, Бики?

Маленький бутафор побледнел, отступил на шаг и замотал головой: мол, откусит себе язык, но не ответит.

— Ладно, не так это важно… Бики решил помешать злому делу. Прихватил в коридоре кувшин с водой, сунул в… ну, вот в это. — Мирвик кивнул на злополучный «убор королевы». — Когда Лейфати примерял цепь, он поставил на пол свою ношу, а Бики пристроил рядом свою. Пока Лейфати читал строки из роли, все смотрели на него…

— А Бики переставил уродский колпак с одного кувшина на другой? — догадался Раушарни.

— Это не уродский колпак! — прорезался голос у Бики. Никто ему не ответил.

— Потом, когда Лейфати сидел на столе, он оставил там отравленное вино и взял чернила, — все увереннее продолжал Мирвик.

— А ты не подумал, что Лейфати мог просто перепутать кувшины? — спросил Афтан. — Ненароком…

— Нет. Случайно — не мог. Я чернила нарочно поставил подальше, у своего локтя. Чтоб никто не отпил глоточек…

— У локтя? И Лейфати его подменил? На глазах у всех? — усомнился Пузо. — Даже ты не заметил, хотя рядом сидел?

— Я смотрел на актрис… — чуть смутился Мирвик. — Но Джалена говорила, что до театра Лейфати был фокусником. Чтоб фокуснику — да такую простую вещь не проделать…

— Верно, мы в одном балагане выступали, — подтвердил Афтан. Он повернулся к съежившемуся Лейфати и сгреб его за грудки. — А теперь, зараза, говорить будешь ты!

Ему даже не пришлось бить перетрусившего красавчика: Лейфати принялся сыпать словами, горячо и беспорядочно, перебивая самого себя. Причем винил во всем Бариллу, которая, мол, толкнула его на черное дело. И даже зелье где-то раздобыла. Причем такое, что не в первые же дни действует. Ей, мол, торговец в этом поклялся… Премьеру завтра Раушарни бы отыграл…

Барилла защищалась с жаром и яростью — и убедила бы зрителей, если бы они тут были. Но Раушарни только хмыкнул:

— Не первый год тебя знаю. Уж как-нибудь разберу, когда врешь, когда нет… Ладно, слушайте, что я решил. Лейфати я снимаю с роли. Будет играть гонца с письмом от короля.

— Что-о?! — взвыл Лейфати, разом забыв свой позор и страх.

— Вместо него играет Заренги. Справишься?

— Еще как! — пришел в восторг молодой актер.

— Барилла будет играть прислужницу королевы… Демон тебя забери, Лейфати, сразу двух лучших актрис из спектакля вывел…

— Почему двух? — гневно спросила Джалена.

— Посмотри на себя в зеркало.

— Я отмоюсь… я грим наложу…

— Не в пятнах дело. Я эти чернила знаю, они едкие. У тебя уже к вечеру лицо так разнесет, что никакая пудра не поможет.

С придушенным писком Джалена осела на руки вовремя подхватившего ее комика. Остальные кинулись приводить девушку в чувство, успокаивать и утешать.

— Я ею займусь, — негромко сказала «злодейка». — Я хорошие травяные мази умею делать.

— Но к премьере она еще не будет в порядке? — безнадежно спросил Раушарни.

— Нет, конечно… Ты дал бы хоть Барилле завтра сыграть, а? Все-таки Хранитель с супругой будут… праздник у госпожи… спектакль нарочно заказали…

— Кого тут травить собирались, меня или собачонку соседскую? — жестко отрезал Раушарни. — Не будет эта стерва играть!

(Мирвик покрутил головой: поди пойми этих актеров!)

— А что будешь делать? — обеспокоенно продолжала Уршита. — Ну, допустим, Заренги сыграет… может, даже лучше, чем Лейфати… но с бабами-то как?

— Придется запрячь кого-нибудь из этих дурочек, что на мелких ролях. Не нанимать же новых актрис!

— А не мешало бы нанять… Скупердяй ты, Раушарни!

— Деньги не град, с неба не падают! — отрезал старый актер и обернулся к Мирвику: — А ты, парень, хорошо соображаешь!

— А то! Сообразишь тут, если тебе начинают дело вязать! — огрызнулся Мирвик. — Раз перед судьей довелось стоять, так валяйте, пишите на меня все злодеяния, какие в городе творятся!

— Да ладно, не сердись…

Примирительные нотки в голосе Раушарни придали парню смелости. Он спросил:

— А Лейфати и Барилла… им так все с рук и сойдет? Они же замышляли тебя убить?

— Ну, не убили же! Неужели я потащу наших актеров к стражникам? Это театр, мы тут без судей разберемся. Ну да, грозна закона тяжкая десница, отправились бы эти придурки в рудник… но сейчас, думаешь, им легче пришлось? Да Барилла с ума сойдет, стоя за троном королевы и подавая ей веер! Как пресмыкаться на презренной тверди тому, кто знал полет в небесной выси?

«Успокоился, — хмыкнул про себя Мирвик, — опять старые роли на кусочки рвет…»

— А Лейфати, убивец этот недотепистый… — продолжал Раушарни. — Он же понимает: если Заренги справится с ролью, он ее себе и заберет. Конечно, Лейфати недолго будет играть гонца, но на вторых ролях застрянет всерьез. Уж поверь, это ему похуже рудника!

«Сумасшедшие! — подумал Мирвик, холодея от восторга. — Маленькое царство сумасшедших со своими законами и порядками… О Безликие, какое счастье, что меня отсюда не вышвырнули!»

* * *

Когда два Сына Клана плечом к плечу удалялись от Дома Стражи, оба были уверены, что Поединок Чести неизбежен.

Представившись друг другу, они понемногу начали утрачивать воинственный пыл. Потому что оба друг о друге уже слышали.

Вепрь сухо назвался: «Гурби Озерное Жало» — и Ларш изумленно распахнул глаза. Ему рассказывали о маге, который служит при Хранителе Аршмира. А если юноша кому-то и завидовал в жизни, то тем, кому посчастливилось унаследовать Дар. У чародея Гурби Дар был очень полезный: Вепрь умел обезвреживать яды.

А Гурби, услышав имя своего странного собеседника, тоже унял жажду мести: ни к чему ему были неприятности из-за племянника Ульфанша. Вепрь дорожил своим непыльным и хорошо оплачиваемым местом при Хранителе.

К тому же Гурби не был заправским воякой, хотя и обучался в свое время благородному искусству карраджу — «смертоносное железо». А Ульфанш как-то с гордостью упомянул о том, что его племянник, несмотря на юные годы, имеет на счету два Поединка Чести — и хоть не убил противников, но потрепал изрядно.

Поэтому разговор, начавшийся на повышенных тонах, понемногу становился все более мирным. Недавние враги, не сговариваясь, вели дело к тому, чтобы разгрести неприятную историю без кровопролития.

Наконец Вепрь предложил напрямик:

— Конечно, ты меня ударил, но ведь ты не знал, что я — Сын Клана, так что это просто ошибка. Я на тебя зла не держу. Может, лязгнем мечами?

— Конечно, это ошибка, причем моя, — признал Ларш. — И можно бы, конечно, лязгнуть мечами… но есть одно обстоятельство. Девушка. Приличная девушка, Дочь Рода, чье достоинство унижено. С этим как быть?

— Дочь Рода, вот как? — недовольно протянул Гурби. — Эк я промахнулся… а ведь был уверен, что она та самая и есть, которой мой кошелек приглянулся. Досадно, досадно… а только что теперь делать? Не извиняться же мне перед ней!

Ларш в такой ситуации извинился бы. Но он знал, что многие Дети Клана думают так же, как Гурби.

— Извиняться не обязательно, — ответил он. — А сделать для нее что-нибудь нужно.

— Деньги?

— Нет, денег не возьмет. Ей можно помочь иначе. Она художница, рисует портреты. Занятная наррабанская техника, название мне не выговорить.

— Заказы ей устроить, да? — повеселел Вепрь. — Это легко! Я знаю многих, кто интересуется живописью.

— Ну и договорились! — улыбнулся Ларш…

В Огненные Времена двое высокородных господ, между которыми произошла серьезная ссора, обязаны были сойтись в беспощадном Поединке Чести. Но за последние век-другой Дети Клана придумали разные способы увильнуть от никому не нужного убийства. К одному из этих способов Ларш и Гурби собирались сейчас прибегнуть.

Как раз неподалеку, на Просоленной улице, располагался небольшой зал карраджу. Скучающий служитель, конечно, не признал в двух посетителях, желающих слегка размяться, высокородных господ: ни у одного из них не было на одежде знаков Клана. Он недоуменно скользнул взглядом по черно-синей перевязи «краба», но воздержался от замечаний, принял плату за пользование залом и предложил Гурби выбрать меч из десяти, стоявших на стойке (у Ларша меч был с собой).

Когда Спрут и Вепрь вошли в зал (пустующий — очень удачно!), Ларш хохотнул:

— Видел, как служитель на меня глянул? Мол, «краб» на службе не намахался мечом!

— А что тебя занесло-то в «крабы»?

(Видимо, из-за желания помириться молодые люди взяли небрежный приятельский тон без учтивостей вроде «не угодно ли моему господину сказать?..»)

Ларш ожидал этого вопроса, поэтому просиял в ответ счастливой улыбкой мальчишки-подростка:

— Но это же так забавно! Особенно если не говорить никому, что ты Спрут.

Гурби явно не видел в этом ничего забавного, но возражать не стал, чтобы не нарушить едва установившийся мир.

— Приступим!

Оба церемонно и осторожно ударили несколько раз клинком о клинок. Теперь они могли с чистым сердцем поклясться кому угодно, что скрестили мечи… а что остались живы, так на то милость Безымянных.

Молодые люди испытали облегчение, но постарались это скрыть.

— Раз дело сделано, — предложил Ларш, — может, позабавимся? Деньги-то заплачены!

Вепрь согласился — и клинки заплясали азартно, весело.

Молодые люди некоторое время гоняли друг друга по залу. Спрут с удовольствием заметил, что, хотя Гурби и знает карраджу, но с ним, Ларшем, ему все-таки не тягаться.

Когда забава надоела и пропал задор, оба плюхнулись на стоящую у стены скамью. Вепрь сказал:

— А я уже придумал кое-что для твоей художницы. Ее надо отвести к Верши-дэру. Там бывает цвет городской знати, девчонка найдет заказчиков. Особенно если сам Верши-дэр за нее замолвит слово. Говоришь, техника наррабанская?

— Да. Очень быстрый рисунок. Несколько линий — и человек на портрете как живой.

— Должно всем понравиться… Кстати, я тебя у Верши-дэра ни разу не видел.

— Меня там и не было. Я не так давно в Аршмире. И кручусь больше возле театра.

— А театр сам крутится вокруг Верши-дэра! Почти весь… Пойдем туда прямо сейчас! — загорелся Гурби.

— Не выйдет, — с сожалением откликнулся Спрут. — Меня сегодня тетушка ждет к обеду. Мне не терпится показаться ей в этой перевязи.

Глава 5

Маленькая, щуплая старушонка с растрепанными седыми патлами стояла у окна с распахнутыми ставнями, глядела на груды бревен и штабели досок и мысленно приказывала себе не оборачиваться.

Вьямра Юркая Кошка была осмотрительна и осторожна. Не труслива, нет! Трусость помешала бы ей стать королевой скупщиков краденого, одной из самых опасных фигур в здешнем преступном мире. Осторожность — другое дело.

Вьямра не жила долго на одном месте: несколько дней, не больше. Сейчас пристанищем была сторожка на складе лесоторговца, завтра женщина переберется в дом портного, который занимается перешиванием краденых вещей, чтобы хозяева не признали. Так и странствует: из-под одной крыши — под другую. Чтобы стража не нашла.

Но вот опасность каким-то образом отыскала Вьямру и стоит сейчас за спиной. Серьезная опасность. Возможность угодить под власть другого человека, стать рабыней, исполнительницей чужой воли.

Главное — не оборачиваться. Глядеть на сосновые бревна. Хватит с Вьямры и голоса, что звучит за спиной. Ласкового такого, льстивого:

— Бабушка! Ну, ба-абушка! Разве я о многом прошу?

— Любой в городе скажет тебе, — сухо отозвалась старуха, — что бесполезно меня вообще о чем-то просить.

— Ой, бабушка, да разве я «любой»? Или ты совсем забыла родную внучку?

Было время, когда просительные нотки в этом голосе сводили Вьямру с ума. И хотелось весь город наизнанку вывернуть, лишь бы довольна была ее внученька, ее радость, ее кровиночка…

— Когда твоя мать вышла замуж, — холодно сказала старуха, — я не спорила. Да, она очень удачно нашла себе мужа. Моя дочь и мечтать не могла о таком супружестве. И я признала, что в мужнином доме ей ни к чему дочурка, прижитая невесть от кого. Я забрала тебя. Скажи, я плохо о тебе заботилась?

— Да что ты?! Ты была лучшей бабушкой на свете…

Старуха, не сводя глаз с дерущихся на бревне воробьев, продолжала, словно и не слышала ничего:

— Я не просто наряжала тебя как куклу — я думала о твоем будущем. И не в шлюхи тебя прочила, нет! Я шлюшек сроду не уважала, даже тех, кому повезло по молодости дураков ощипывать. Постареет такая краля — и кому будет нужна? Нет, я хотела сделать из тебя воровку — да такую, чтоб весь Аршмир завидовал твоему мастерству!

— Бабушка, да я все помню… чудесное было время…

Старуха и эти слова пропустила мимо ушей.

— Когда твоя мать умолила мужа, чтоб он тебя удочерил, я согласилась: да, это удача для тебя. Отдала тебя без спора, хоть и нелегко было. Ты ушла рядом с матерью — красивая такая, в серебристом платье, как маленькая принцесса. А мне не то чтоб рукой махнуть — не оглянулась даже…

Горло перехватило. Вьямра замолчала.

Жизнь била женщину с детства и до старости, поневоле привыкнешь… Но почему-то горше всего запомнилась эта старая обида, смешная по сравнению с другими бедами.

— Бабушка, но я же была глупой девчонкой…

— А как осиротела, так поумнела? Не поладила с отцовской родней, так про бабку вспомнила?

— Но я же тебе говорю: с этими людьми в одном доме жить нельзя…

— Ладно. Ты решила приехать в Аршмир. Почему именно сюда? У тебя здесь кто-то есть, чтобы о тебе позаботиться?

Короткое молчание.

— Я… я думала, что есть. Но все получилось не так…

— Понятно. А ремесло, которому я тебя обучала? В городе этим многие живут.

— Ремесло? Бабушка, да я уже все позабыла! Вот попробовала только что у одного растяпы кошелек тяпнуть…

Старуха поморщилась. Внучка действительно все забыла, даже воровскую речь. «Кошелек тяпнуть…»

— Соты, — холодно поправила она девушку.

— Что?.. Ах да, да, соты с медом снять… а этот гад за мной вдогонку! Выкрутилась, но чудом… Без плаща осталась — красивый такой, красный… Бабушка, ты же не хочешь, чтобы твою единственную внучку перед судьей поставили и дело вязать начали?

— А лучше, если единственная внучка мне на шею сядет?

— Бабушка, да я и в мыслях такого не держала! Ты мне сначала немножко помоги, а там уж я сама себя прокормлю. Я сумею, я тебе рассказывала…

Вьямра не выдержала. Отчетливо понимая, что совершает ошибку, она медленно обернулась и встретилась с внучкой глазами.

С хрустом сломалась решимость старухи оставаться одинокой и не привязываться ни к кому. В болотную трясину ухнули старые обиды.

Но Вьямра была травленой хищницей, она привыкла скрывать свои мысли и чувства.

— Прокормишь себя, да? — ворчливо переспросила она. — Неплохо бы, потому что я тебя кормить не намерена. Сейчас напишу письмо, ступай с ним в театр. Тебе дадут работу, а дальше будет видно.

Старуха уселась за колченогий стол, на котором уже лежал лист бумаги и стояла чернильница с торчащим из нее гусиным пером: королева скупщиков краденого собиралась подсчитать свои доходы и расходы.

Внучка, повеселев, склонилась над плечом Вьямры, следя глазами за пером, которое, спотыкаясь, брело по бумаге.

— Бабушка, надо писать «ходатайствую», а не «хадатайствую»…

Если бы кто другой сунулся глядеть через плечо, что пишет Вьямра, старуха ткнула бы его пером в глаз, чтоб навсегда излечить от любопытства. Но сейчас она лишь сказала:

— А ты бы не хвасталась, что читать-писать умеешь. К неграмотному у людей больше доверия…

* * *

— Эта бесцеремонная болезнь понукает мною так, словно я — ее невольник! — зло скривил губы Верши-дэр. — Завтра в театре премьера, а меня там не будет! Я вынужден торчать дома, лелеять больную ногу… но большего подагра от меня не добьется! Я не могу пойти в театр — значит, театр придет ко мне!

— Вижу, чернокожий Шерх действительно великий искусник в составлении болеутоляющих мазей! — сухо отозвался лекарь Ульден. — Если бы мой господин действительно знал, какую муку причиняет подагра…

— Я знаю, — посерьезнел наррабанец. — Но сейчас боль почти утихла…

— И мой господин торопится разбудить едва-едва уснувшего хищника?.. Эх, до чего несовершенны своды законов! Если человек причиняет ущерб чужому здоровью, его наказывают. А если своему…

— Какое счастье, друг мой Ульден, что ты лекарь, а не законовед! Иначе такие нерадивые пациенты, как я, отправлялись бы в рудник, верно?

— Эх! — махнул рукой Ульден. — Скорее бы мне удалось создать Панацею Всеисцеляющую! Тогда бы самый легкомысленный человек не смог губить себя…

— Ты создашь ее! — сочувственно откликнулся Верши-дэр, который знал о мечте молодого лекаря. — Обязательно создашь! А за меня не переживай. Мне действительно гораздо лучше. Скоро я продолжу путь в Тайверан. Но прежде чем покинуть этот гостеприимный город, хочу завершить одно небольшое, но весьма приятное дельце.

— Касающееся хорошенькой простолюдинки? — рассмеялся Ульден, вспомнив недавний разговор.

Верши-дэр вальяжно развалился на ложе. Холеная рука играла с бахромой подушки.

— О да, — промурлыкал он довольно. — Касающееся весьма хорошенькой простолюдинки!

* * *

Ларш не особенно любил семейные обеды и старался по мере возможности от них отвертеться. Но не сегодня! Разве он упустил бы возможность удивить тетушку и с ясным взглядом позлить дядю?

Все сложилось просто восхитительно — начиная от входных дверей, где новый раб-привратник, не знавший в лицо хозяйского племянника, облаял нахального «краба» и посоветовал валить к черному ходу и спросить управляющего.

Ларш хотел и в самом деле пойти черным ходом — он там ни разу не был, интересно же! Но сообразил, что из-за его фокусов привратника могут наказать, с сожалением повертел перед носом у слуги нефритовую фигурку спрута на серебряной цепочке и осведомился, дома ли дядюшка. Членораздельного ответа не дождался, разрешил привратнику встать с колен и по лестнице проследовал в трапезную.

И какими ж круглыми стали глаза у тети Аштвинны, когда она увидела племянника с черно-синей перевязью на груди! А дядюшка не сказал ни слова, но аппетит у него заметно испортился, чему Ларш тихо порадовался. Он хорошо относился к дяде, но хотелось все-таки проучить его за вчерашнее самодурство.

Ульфанш холодно молчал, играя ложкой в тушеных грибах, так что разговор поддерживала в основном тетушка.

Кругленькая, веснушчатая, уютного вида женщина была не из тех особ, которые закатывают по любому поводу истерики. Она и сегодня не повысила голос на мужа. Мирно, добродушно она расспрашивала племянника: придется ли ему теперь участвовать в налетах на эти ужасные портовые притоны? А воров арестовывать — придется, да? А интересно (этот вопрос уже был адресован мужу), если она, Аштвинна, чем-нибудь прогневает супруга, не отправит ли ее Ульфанш… ну, скажем, в прачки?

Спрут, бросив ложку, глядел мимо жены. Лицо его было каменным и непреклонным. Лишь когда Аштвинна тем же ровным голосом поинтересовалась: что сказал бы о нынешнем ремесле сына покойный брат Ульфанша, — не выдержал. Встал, отодвинул кресло так резко, что шарахнулся в сторону слуга с кувшином вина. Взлетела к лицу рука с массивным перстнем — знаком власти Хранителя. Казалось, что Спрут получил пощечину.

С Ларша как волной смыло злорадство. Ох, как стыдно ему стало! Захотелось попросить прощения… но миг был упущен. Хранитель молча вышел из трапезной.

Ларш растерянно встал, не зная, как быть.

— Сядь, — хладнокровно сказала Аштвинна. — Сядь и ешь. Ему полезно немножко позлиться. А то воротит что хочет, никто ему не указ. Король далеко, а остальные…

— Тетя, я…

— Ты просто глупый мальчишка. И вы оба — ужасные упрямцы. Долго еще собираешься играть в «краба»?

— Поиграю еще… — отозвался глупый мальчишка и ужасный упрямец.

— Этого я и боялась. Ладно, поговорим о другом. Слышал, что учудила рыжая кукла?

— А что учудила? — заинтересовался Ларш, постаравшись забыть неприятное царапанье в душе.

Он не спросил, о какой рыжей кукле шла речь. Разумеется, супруга владельца верфи опять звенит кошельком своего мужа.

Жены аршмирских богачей щеголяли друг перед другом нарядами и драгоценностями. Аштвинна («домашняя курица», как называли ее за глаза), в этих состязаниях не участвовала: не хотела выглядеть нелепо. У нее была своя соперница: рыжая карлица Арритиса Сапфировая Тропа из Клана Альбатроса.

Высокородная Арритиса тоже не увлекалась тряпками и побрякушками, она тратила деньги более изобретательно и утонченно. Ей нравилось, когда город говорил о ее щедрости и изысканности. Арритиса не опускалась до дешевой благотворительности вроде пожертвований на бесплатную больницу или помощи мелким, никому не интересным людишкам. Это же скучно, кто об этом будет говорить? И она разбрасывала золото мужа так, что звон его, словно эхом, отдавался разговорами в лучших домах Аршмира. Муж не спорил, потому что тщеславная карлица принесла ему когда-то роскошное приданое.

Как ни странно, спокойная и неглупая Аштвинна воспринимала дорогостоящие выходки «рыжей куклы» как выпады в свой адрес. Тем более что вокруг сквозняком крутились шепотки: мол, Арритиса — настоящая хозяйка города, ибо щедрее и великодушнее супруги Хранителя. Аштвинна переживала из-за этих разговоров (которые пересказывали ей доброжелательные приятельницы) куда тяжелее, чем из-за частых измен мужа, и время от времени наносила сопернице ответные удары…

— Рыжая кукла узнала, — рассказывала тетушка, кроша в пальцах печенье, — что в Аршмире на один день задержится в пути Саринава Желтая Ива из Рода Вейвеш… ты представляешь, что это значит для каждого образованного жителя нашего города?

— Представляю. А кто она такая?

— Не вздумай задать этот вопрос кому-нибудь, кроме твоей старой тетки! Стыдно, Ларш! Саринава — самая знаменитая поэтесса нашего времени. Недавно вышла за властителя Замка Красных Утесов и оставила столицу, чтобы жить с любимым в глуши… Рыжая кукла не растерялась и устроила в честь Саринавы прием на борту корабля. Пригласила всю городскую знать. Только представь себе: корабль медленно плывет вдоль побережья, мы любуемся природой, а Саринава читает отрывки из новой поэмы… Как жаль, что тебя не было с нами!

Ларша скрутило от отвращения. Привычный страх перед морем на несколько секунд выдавил из груди дыхание. Да, на том приеме молодому Спруту было бы не до стихов!

Ничего не заметившая тетушка продолжала:

— Я не люблю рыжую воображалу, но надо признать: прием она устроила достойный. И сама затея, и стихи, и угощение… ну, не к чему придраться!

— Тетя, не стоит огорчаться. Будет еще случай поставить нахалку на место. Только не надо устраивать прием в честь какой-нибудь знаменитости. Скажут, что супруга Хранителя подражает Арритисе.

— Это так, — огорченно вздохнула тетушка. — Да и знаменитости приезжие… когда они нужны, так их и взять негде!

— Нужно что-то долговечное, — рассудил Ларш. — Прием на корабле прошел и забылся. А нам нужно нечто такое, на что люди долго будут смотреть и думать: это купила Аштвинна Зимняя Сказка!

Он глянул на свет сквозь бокал с вином, отпил глоток и решительно сказал:

— Занавес. Новый занавес для театра. Красивый. С золотыми кистями. Вот уж это долго будет на глазах у аршмирцев.

— Занавес… — Аштвинна попробовала это слово на вкус, как ее племянник — вино. — С золотыми кистями.

Глаза ее заблестели, на круглых щеках пробился румянец.

— И Ульфанш не станет возражать против этой траты. — Женщина все больше увлекалась идеей. — Его последняя пассия была из театра.

Про пассию сказано было вскользь, небрежно. На уме у Аштвинны было посрамление «рыжей куклы».

Ларш усмехнулся про себя: знала бы милая тетушка, что ей предстоит выложить кучу денег, чтобы помочь уличному воришке зажить честной жизнью!

* * *

То, что сразу троих актеров сняли с главных ролей перед самой премьерой, для театра было новостью куда более значительной, чем, например, смена короля на престоле. Раушарни строго-настрого приказал не трепаться насчет трех кувшинов, но с таким же успехом он мог бы ладонями останавливать лаву, ползущую по склону вулкана. Старый актер и сам знал, что театр вскипит от сплетен.

Мирвик уж точно молчать не стал. Да и как отмалчиваться, если в тебя вцепились три актрисы? Ну, не актрисы — так, актрисульки на половинном жалованье… но как блестят у них глаза, как горит на щеках румянец, как жадно приоткрываются хорошенькие ротики, словно норовят ухватить зубками любое слово, которое срывается с губ Мирвика. Затащили парня в таверну, заказали обед на четверых, насели со всех сторон, затормошили, защебетали — и вытянули все секреты. Впрочем, Мирвик не особо и сопротивлялся.

Сытый и довольный, вернулся он в театр и был изловлен театральным ламповщиком. Вдвоем они спустили на веревках большую, похожую на мельничное колесо люстру, что освещала вечерами зрительный зал, и залили масло в лампы.

Когда люстра была поднята и веревки закреплены, Мирвика окликнул Бики:

— Эй, поэт! Поди сюда, работа есть!

Вдвоем они вошли в каморку, где стояли метлы. Бики отворил дверцу высокого шкафа и снял с полок, набитых всякой всячиной, рулон цветастой материи, длинную рейку, молоток и коробку с гвоздями.

— Вот, возьми три гвоздя. Видел лестницу, что возле гримерки Раушарни? Которая наверх ведет?

— Видел, но еще не ходил туда.

— Над сценой такая комната, там барабан с веревками и люк в полу. Если надо изобразить полет…

— Знаю. Например, в «Дарах из-за моря» орел уносит… — начал было заядлый театрал Мирвик. Но бутафор его перебил:

— Вот именно. Ступай наверх. Раушарни позволил этим девчонкам там жить. Я дал им два соломенных матраса, полы они сами подметут, а ты им приколотишь занавеску на рейке, чтоб угол отгородить.

— Девчонкам? Каким девчонкам?

— А, ты не знаешь? Заявились сюда одна за другой две девицы — никто про них не слышал. Где раньше играли — Многоликая знает… Раушарни обеих взял в труппу, да не на половинное, а на полное жалованье.

— Погоди, но он еще утром сказал, что новых актрис нанимать не станет, денег нет…

— Он это каждый день говорит. А этих мало того что взял, так еще дал им главные роли в «Двух наследниках». Никто ничего не понимает, а Барилла с Джаленой помирились и рыдают друг у дружки в объятиях… Ладно, бери занавеску, молоток — и наверх! Да скажи девицам, чтоб люк обходили, не топтались на крышке!

Озадаченный Мирвик поспешил наверх, на ходу гадая: что же заставило прижимистого Раушарни вдруг раскошелиться? Правда, для раздумий была обстановка неподходящая: лестница оказалась очень крутой, с низким потолком и такая узкая, что хоть боком по ней иди! Не лестница, а кротовый лаз со ступеньками!

Впрочем, оказавшись в небольшом, с низким потолком помещении, часть которого занимал массивный барабан, парень подумал: может, загадка разрешается просто? Уж больно хороши были обе девушки, которые, засучив рукава, дружно и весело прибирали свое новое жилье.

Казалось бы, этот низкий тяжелый потолок, эти голые каменные стены, эти убогие матрасы, брошенные прямо на пол, эти пробитые в стенах не окна даже, а просто две дырки для притока свежего воздуха, — всё должно было наводить на тоскливые мысли. Но девушки чуть ли не плясали с метлами и тряпками. И Мирвик, вполне понимавший их радость, прикидывал: не выпросить ли и ему у Раушарни какой-нибудь уголок под жилье?

Обе актрисы приветливо встретили парня, тут же принялись решать, где лучше приколотить рейку для занавески, а по ходу дела Мирвик с обеими познакомился.

Девушки были ровесницами — на глаз этак лет по двадцать — и Дочерьми Семейств. Обе красивы, хоть и разной красотой.

Милеста Нежная Лилия была пышноволосой блондинкой с темными, почти черными глазами, глубину которых подчеркивали длинные ресницы. Взгляд ребенка и формы зрелой женщины — сочетание, перед которым не устоял бы и более суровый мужчина, чем Раушарни. Впрочем, девушка не кичилась красотой, держалась мило и скромно.

Эртала Двойная Береза была характером потверже и слегка командовала соседкой (чему Милеста подчинялась легко и без обиды). Эртале не надо было завидовать новой подруге — ей и самой было чем покрасоваться. Русые, с легкой рыжинкой волосы хоть и не были длинными, всего лишь по плечи, но выглядели такими мягкими, что хотелось их погладить. Правильные, тонкие черты лица, глаза такие же темные, как у Милесты, легкий румянец на высоких скулах и что-то неуловимо величественное в осанке. Да-да, в холщовом переднике, с тряпкой в руках, с мазком грязи на щеке — а все равно чем-то напоминает королеву. Мирвик уже знал, что именно королеву ей завтра предстоит играть.

Конечно, все трое постарались с шуточками расспросить друг друга, как именно судьба привела их к дверям театра. Но тут у них ничего не вышло. Эртала с интонациями опытной сказительницы поведала, что ее в раннем детстве похитил дракон и растил у себя в пещере, а недавно пожалел и отпустил к людям. Милеста, не желая отстать, сделала загадочное лицо и сообщила, что она — принцесса некоего королевства за Гранью, бежавшая из дворца, чтобы стать актрисой. Мирвик, не будь дурак, не стал рассказывать про свою жизнь воришки, а срочно измыслил для себя должность верховного смотрителя всех грайанских театров, и по секрету проболтался, что прибыл в Аршмир из Тайверана, чтобы проверить: не зазнаются ли чересчур актрисы, не задирают ли слишком высоко свои хорошенькие носики?..

Когда занавеска отгородила угол с матрасами от двери, люка и барабана, девушки хором заявили, что здесь чудо как уютно и славно.

— Теперь бы завтра не осрамиться, — озабоченно сказала Эртала. — Утром репетиция, а мы еще роли не видели…

— Роль! — хлопнула себя по лбу Милеста. — Я растяпа! Я же ее в узел с одеждой сунула!

Девушка скрылась за занавеской и сейчас же вернулась, неся несколько листков дешевой бумаги, небрежно сшитых суровой ниткой.

— Вот! Мне это в коридоре дала странная женщина… у нее такой чудной грим, пятнами… Она сказала, чтоб я учила роль. А потом пожелала мне сдохнуть дурной смертью, повернулась и ушла. — Девушка обиженно поджала губки. — Ну, шуточки у здешних, театральных…

Мирвик восхищенно взглянул на хорошенькую блондиночку. Ее обидели ни за что, а она отвлеклась на новые затеи, развеселилась и забыла чужую грубость. До чего же славный, легкий характер!

— Эту женщину зовут Джалена, — объяснил он. — На лице у нее совсем не грим…

И Мирвик принялся изображать в лицах драму, что неожиданно для всех разыгралась сегодня на сцене театра. Конечно, он не скрывал своей роли в том, как была разгадана загадка трех кувшинов.

Как же его слушали! У Милесты округлились глаза, Эртала потрясенно поднесла к губам изящную ручку. Мирвик купался в восхищенном внимании красавиц. Ну и работа ему досталась — одно удовольствие!

Когда он закончил и девушки прекратили восторженно ахать, Милеста спросила:

— Неужели нам надо остерегаться Бариллы и Джалены?

— Не только их, — кивнула Эртала. — Еще служанок и рабынь… ну, тех актрис на мелких ролях, которые надеялись сыграть вот это…

Она взяла листок с ролью, пробежала взглядом, по строчкам.

— Я все-таки надеюсь, что Джалена это сгоряча… — тихонько вздохнула Милеста. — Не думаю, что она и впрямь желает мне зла.

Эртала не ответила на эти наивные речи. Она перевернула лист, довольно усмехнулась и выразительно продекламировала:

…Ужели за спиной моей, как стража,

Не встали тени благородных предков?..

Мирвик вконец растаял. А Эртала перебросила листы Милесте:

— На, почитай. Нам сегодня эту сцену выучить.

Милеста смутилась, даже испугалась:

— Ой… я не умею читать! Что же теперь… как же я…

— Не умеешь читать? — сморщила носик Эртала. Но тут же великодушно предложила: — Нам все равно вместе играть, вот и будем вместе зубрить.

— Правда? Какая ты добрая! — захлопала в ладоши Милеста.

— Лучше уж нам быть друг к другу добрыми, — вздохнула Эртала. — От других-то в труппе мы мало добра увидим. Вон в какой котел со змеями угодили!

— Ну уж и со змеями… — неубедительно возразила Милеста.

Эртала задумчиво уставилась на деревянный люк, который им велено было обходить стороной.

— Не провалиться бы… — Она вскинула глаза, перехватила взгляд Мирвика и уточнила: — Завтра на спектакле не провалиться бы. — Актриса открыла последний лист роли и прочла вслух заключительную фразу: — «Плещет ей в лицо колдовское зелье…» В кого я ее превращать-то буду? Мне не сказали.

— Мне сказали, — огорченно отозвалась «соперница». — В черепаху. Там для меня доделывают панцирь из корыта, я должна буду уползать со сцены…

— И ты согласилась? — вознегодовала Эртала. — Зрители будут смеяться!

— Ну, не над тобой же… — попробовала утешить ее Милеста.

— И надо мной! Это наша общая сцена! Трагическая! Мрачная! И вдруг ты поползешь под корытом… Надо бежать к Раушарни! Вдруг он уже что-то придумал?

— Пойдемте! — с готовностью подхватил Мирвик.

На миг укололо сомнение: а он-то что не в свое дело лезет, театральный метельщик и общий слуга? Ну да, интересно ему… мало ли кому что интересно!

Но тут же парень расправил плечи: он ведь еще и поэт! А вдруг понадобится срочно переделать конец сцены?

— Ну, пойдемте… — неуверенно сказала Милеста. Она явно боялась всесильного Раушарни, но и мысль о том, чтобы через всю сцену ползти под корытом, ее не радовала.

— Если бутафор попытается всучить тебе крылья и превратить в белую птицу — не соглашайся, — предупредил девушку Мирвик, великий знаток закулисной жизни. — Весь театр уже знает, что эта птица — курица!

* * *

— Но, господин, мои люди не виноваты…

— Мои уши закрыты для твоих причитаний. Нерадивый слуга всегда найдет отговорку!

Таким хмурым и злым Верши-дэра ни разу не видели его веселые молодые друзья. И сейчас они его таким не видели, потому что слушали в одном из соседних залов изощренные рулады привезенной из-за моря девицы.

Сам хозяин отговорился тем, что ему пора наносить на больную ногу лечебную мазь. И теперь устраивал разнос нерасторопному грайанцу Батувису.

— Пусть господин не гневается… — сказал Батувис. — Все уже готово, и этой же ночью… вот только…

— Что — «только»? — Голос Верши-дэра был тих и страшен.

— Мои люди боятся. Они говорят: магия — это опасно…

— О сын козла и гиены! — В негромком голосе вельможи резко проявился наррабанский акцент. — Твои люди должны бояться не колдовства, а тебя. А ты должен бояться только меня.

— Но талисман…

— Умолкни, трус! Да будет тебе известно: эта вещь не создает магию, она ее разрушает. И я не хочу слушать жалкое тявканье. Пошел вон!

Батувис поспешно удалился. Наррабанец глядел ему вслед тяжелым взглядом — и не заметил, как у раскрытого окна шевельнулась тяжелая длинная штора. Шевельнулась, хотя день был безветренным и по комнате не гулял сквозняк…

* * *

В коридоре неподалеку от гримерки Раушарни двум девушкам и Мирвику встретился бутафор Бики. Он волок злополучные белые крылья в надежде всучить их новой актрисе.

Но надежды его не оправдались. Милеста хоть и промолвила из вежливости: «Какая прелесть!» — но украдкой скорчила гримаску, означающую: «Да лучше уж корыто!»

Чуткий Бики уловил за показной учтивостью отказ — и приуныл. Он прислонил незадачливые крылья к стене и привычно распахнул дверь гримерки.

И тут же навстречу ему полетел яростный рев:

— Стучаться надо!..

Все, кто стоял на пороге, были изумлены. Таким они Раушарни еще не видели — в тревоге, в смятении, в испуге!

Такое лицо может быть у человека, которого застали в постели с чужой женой…

Причины для бури чувств увидеть было нельзя, как ни гляди. Женщина, правда, в гримерке была, но она чинно сидела на стуле (между нею и Раушарни был стол). Черные волосы не растрепаны, одежда в порядке, взгляд спокойный и чуточку удивленный (мол, из-за чего шум?), а лицо хоть и бледное, но, похоже, не от волнения. Просто барышня, видать, мало бывает на солнце.

Так что выглядело все вполне пристойно.

Раушарни почти сразу взял себя в руки.

— Стучаться надо, — повторил он ворчливо. — Но раз уж заявились — входите. Бики, я как раз хотел послать за тобой. Познакомься, вот эта молодая госпожа — Авита Светлая Земля из Рода Навагир. Она художница. Я только что нанял ее подновить декорации.

Изумленный Бики поклонился девушке (та учтиво кивнула в ответ) и ответил чуть ли не шепотом:

— Раушарни, да я ж тебе больше года говорю: я всё бесплатно подновлю, только краски купи…

— Ах да, верно, — вмешалась бледная черноглазая Авита, — краски — за счет театра.

— Договорились, — кивнул Раушарни и обернулся к бутафору: — Барышня приступит к работе завтра с утра. Ты ей покажи, чем надо заняться в первую очередь. А велит помочь, так и помоги.

— Да что же это в мире творится?! — выдохнул Бики.

Раушарни перевел взгляд на двух актрис и Мирвика:

— А вам чего?

Выслушал трехголосую просьбу насчет превращения — и развел руками:

— Поздно что-то менять. Пока придумаем, пока смастерим… играть-то завтра.

Бики, переживший потрясение, забыл высказаться в пользу куриных крыльев. Зато подала голос художница Авита:

— Наверное, тут я смогу вам помочь. Корыто — это так некрасиво, даже если его раскрасить под черепаший панцирь. Да и ни к чему такой милой девушке ползать по полу. Найдется ли в театральных запасах длинный и широкий плащ, обязательно черный?

— Найдем, — заверил Раушарни.

— И несколько прямых тонких лучинок, вот таких… — Девушка показала руками длину лучинки.

— Могу нащепать. — Бики вышел из столбняка и заинтересовался.

— В месяц Осколок, на праздники, все стараются нарядиться почуднее, — весело объяснила Авита. — Я вшила несколько лучинок в подкладку плаща — и получился такой славный наряд летучей мыши! Я покажу, как шевелить палочками, чтобы плащ развевался, словно крылья.

— Летучая мышь? — ахнула Милеста. — Светлая госпожа, ты меня спасаешь!

— И меня! — обрадовалась Эртала. — Всю сцену!

— Если это получится, будет спасен весь спектакль, — уточнил Раушарни.

Тут подал голос Мирвик:

— А если королева еще скажет вот это…

Он пошевелил губами и выдал:

Так вот они, сердечные тревоги,

Терзанья страсти, зависти уколы

И ревности постыдные мученья —

Летучей мышью взмыли в небеса!

— Ой, как складно! — умилилась Милеста.

— Я это прочитаю, — кивнула Эртала.

— Годится! — хлопнул парня по плечу Раушарни. — А ты для театра и впрямь человек полезный. Надо будет тебе часть жалованья выплатить вперед.

— Ладно, — хмыкнул, сдаваясь, Бики. — Пойду отнесу птичьи крылья в чулан. Может, в другой пьесе пригодятся.

— И чтоб их крысы съели! — шепнула Милеста Эртале.

* * *

Театр Авите понравился.

Так славно было сидеть с шитьем, ладя костюм летучей мыши и слушая, как девушки-актрисы зубрят сцену королевской мести. Показалось забавным их жилище, хотя сама Авита не хотела бы так жить.

А у нее как раз с жильем все уладилось. Раушарни выдал ей задаток за будущую работу — деньги небольшие, но на первое время хватит. Удалось найти недорогую комнатку в гостинице «Жареная куропатка» неподалеку от театра.

Хозяйка гостиницы вскользь удивилась тому, что юная Дочь Рода собирается жить в городе мало того что без родни — даже без служанки. И права ведь, змея глазастая, права! Сплетни, накапливаясь, губят репутацию…

Но и тут все сложилось самым удачным образом.

Уже в сумерках Авита вышла во двор подышать свежим воздухом — и стала свидетельницей занятной сцены.

Крепенькая круглолицая девица уговаривала хозяйку дать ей работу, а хозяйка огрызалась: мол, без рекомендаций и разговора не будет! Кто ей поручится, что завтра новая служанка не исчезнет с лучшим серебряным блюдом?

Молодой слуга, проходя мимо с ведром воды, встрял в разговор:

— Да вот я могу поручиться! Это же Барабулька, я ее знаю! Когда я в порту работал…

Хозяйка перебила непрошеного заступника и без стеснения объяснила, что он может проделать со своим поручительством.

Но тут вмешалась Авита и все уладила. Круглолицая симпатичная Барабулька стала ее служанкой. Без платы — за еду, одежду и крышу над головой.

Сияющая девушка тут же умчалась заниматься своими новыми обязанностями — стелить уставшей госпоже постель. И Авита с удовольствием отметила, что девчонка из Отребья не так уж неотесанна. Кто-то уже занимался ее воспитанием, а значит, Авите легче будет сделать из «портовой рыбешки» неплохую горничную.

Уже совсем стемнело, когда Авита с наслаждением нырнула под лоскутное одеяло и вытянулась на постели. В памяти закружились было картины того, что довелось увидеть и пережить в сегодняшний бурный день. Но тут же пляска воспоминаний смялась, скомкалась, зыбкие рисунки стали наплывать друг на друга. Над девушкой навис каменный исполин, у него было лицо Сына Клана, который на улице схватил Авиту за руку: «Отдавай мой кошелек!» Но тут же его оттеснил образ случайного дорожного попутчика. Лекарь Ульден улыбнулся девушке: «Такое у меня чувство, что наша встреча — неспроста. Что-то она значит в глазах богов…»

И Авита ответно улыбнулась ему сквозь сон.

Глава 6

Утро тридцать второго дня Звездопадного месяца

Рано утром Ларш (которому еще не надоела новая игра) явился к Дому Стражи — и сразу же попал в плен. Его окружили четверо парней с черно-синими перевязями через плечо. Они бесцеремонно хлопали молодого Спрута по плечам и спине и горланили что-то о медведе, укротителе, свободном дне и выпивке на всех.

Если Ларш и растерялся, то лишь на несколько мгновений, а затем сообразил, что перед ним стоит в полном составе его десяток (говорил же Аштвер, что у него под рукой всего четверо!). Этой компании еще не известно, что перед ними Сын Клана, зато про вчерашнее приключение с медведем они знают во всех подробностях.

Спрут воспрянул духом. Все происходящее казалось ему восхитительно забавным. Так здорово побыть еще немного простым парнем, чье происхождение не интересует этих славных стражников! А интересует их… что? Ах, поставит ли Ларш сослуживцам выпивку? Обычай такой? Да с удовольствием!

— Поблизости я видел кабачок, — припомнил Ларш, — с морской звездой на вывеске.

— Нет, в «Звезду» мы не ходим, — отозвался молодой парень, большеротый и востроносый, с падающими на голубые глаза прядями светлых, почти белых волос. — «Морская звезда» — кабак седьмого десятка. А нам, третьему десятку, кредит открыт в «Двух яблонях», это заведение держит Метвис Шелковый Кошель. Так что если ты сейчас не при деньгах…

— Нет-нет, на выпивку наскребу… А командир? Ему с нами посидеть не по чину?

— Аштвер — мужик нормальный, не задается, — заверил Ларша круглолицый, улыбчивый стражник средних лет, похожий скорее на лавочника, чем на наемника. — Он нас найдет. Командир-то знает, куда завалится его десяток после вчерашнего дежурства. Просто он с утра пораньше ушел «птичек слушать»…

— Такой любитель птичьего пения? — изумился Ларш. — Но тут же только чайки да вороньё…

Ответом был дружный хохот: стражников восхитила наивность новичка.

По пути в «Две яблони» беловолосый парень, назвавшийся Алки Полевое Дерево, дружелюбно объяснил Ларшу, что «птичками» в Аршмире зовут осведомителей, которые рассказывают страже о том, что творится в городе. У каждого десятника целая стая «птичек», да и у стражников имеются — «но я тебе про своих не расскажу, и не надейся, своих заводи…»

Ларш все это старательно запомнил. А еще приметил, что Алки назвался только именем — видно, у «крабов» так принято.

Убедился Ларш в этом уже в «Двух яблонях» — малолюдном, спокойном заведении с полукруглыми окнами на море и такими скрипучими скамьями, что на них страшновато было сидеть. Но ничего — скрипели, да не разваливались.

Алки принялся представлять новичку своих сослуживцев.

— Вот этот лопоухий, — кивнул он на круглолицего «лавочника», — зовется Гижер Новая Битва. Не смотри, что у него такой вид, будто он сроду не держал в руках ничего опаснее, чем лепешка с медом. При случае так может навешать, что никому мало не покажется…

— Привет, парни! — возник у стола дородный хозяин. — Всегда рад вашему брату… А это кто сегодня с вами?.. Ах, новенький? Ага, ага… Стало быть, как всегда: на всех пиво и «тезки», да?

— Только пригляди, чтоб все свежее…

— Да когда ж я вас тухлятиной угощал?! — всплеснул руками хозяин и удалился.

— Что за «тезки»? — осведомился Ларш подозрительно.

— Да крабы же! Любишь пиво с крабами?.. Да? Ну и славно. Так о чем я… а! Гижер хорошо дерется, но ему не тягаться с Говоруном. — Парень кивнул в сторону мрачного седого наемника, не промолвившего еще ни слова. — И на Проклятых островах побывал, и с Силураном воевал, и Подгорных Тварей валить довелось. Не думай, что это он сам про себя бренчит. Из него рассказ выжать — что из скалы молоко выдоить… А вот кто у нас завсегда сбрешет за бесплатно, так это Даххи. Уж такого наплетет про свой родной Наррабан…

— Уж тебя-то никогда переболтать не удавалось, — беззлобно усмехнулся невысокий, смуглый до черноты Даххи.

— Меня — точно нет! — гордо согласился Алки. — Тем и знаменит. И еще тем, что ни одна городская новость мимо меня не прошмыгнет. У меня такие «птички», что вам, недотепам, сроду подобного щебета не слыхать!

— Это так, — кивнул Даххи, — Алки ни одну городскую новость не пропустит. Да, о новостях: слыхали про пожар у Заркуда-меховщика?

Тут подоспел хозяин, ловко удерживая за ручки пять больших кружек. Следом служанка несла блюдо с крабами.

И крабы, и пиво оказались отличными, Ларш с удовольствием воздал им должное, пока стражники спорили: сам ли Заркуд поджег свой склад, чтоб его признали невинно пострадавшим и списали с него долги, или это сделал рассчитанный недавно приказчик Заркуда — со зла, за то, что выгнали…

Все четверо сходились в том, что им повезло: на пожарище уже посланы парни из второго десятка. Им и топтаться по головешкам, уныло соображая, что б такое соврать начальству.

— Поджигатель — гад! — кипятился Алки. — Мог бы выбрать грозовую ночку с молниями! Думает только о себе, а нет чтоб о стражниках подумать! Как теперь второй десяток перед Джанхашаром отбрехиваться будет?

— А на то у них десятник есть, — сверкнул белыми зубами Даххи. — Хорошо, что я не командир! Все затрещины — мимо…

— А почему не найти того, кто поджег? — удивился Ларш. — Ну, посмотреть, не осталось ли чьих следов возле пожарища… или… ну, разузнать, где были ночью Заркуд и тот приказчик…

Юноша запнулся, увидев, как глядят на него все четверо стражников.

— Оно тебе надо? — негромко и хрипло спросил Говорун. Это были первые слова, которые услышал от него Ларш.

— А ты сбегай на тот склад, — хохотнул Алки, — понюхай золу — может, след возьмешь…

— Да ладно вам, парни, — добродушно вмешался Гижер. — Все мы с этого начинали. И я когда-то думал, что переловлю всех аршмирских злодеев. Потом уже сообразил: а ведь я не знаю, как их ловить!

— Ты сунешься к меховщику, — подхватил наррабанец, — а его родня клятвенно покажет, что он весь вечер сидел дома и изо всех сил любил родной город Аршмир. А бывший приказчик… ну, оттащи его в пыточную. Он возьмет на себя вину, под пыткой чего ж не взять! Ты видел, парень, что на дознании палач над людьми делает?.. Я помню, вот так же подвел под пытку одного… по подозрению в краже. Тот недолго запирался, всё признал, в рудник пошел. А мне потом на улице женщина плюнула в лицо. — Даххи потер щеку. — Кричала, что я зверь и упек в рудник невиновного. И что теперь у нее нет мужа, а ребенок, что еще не родился, вырастет Отребьем. В голос молила богов, чтоб те убили дитя у нее в животе — а вину за ту детскую смерть чтоб на меня повесили, на изверга заморского…

— А ты бы, Даххи, ее в «холодную» за бесчинство на улице, — с неожиданной злостью сказал весельчак Алки. — Другая потом подумала бы, плюнуть ли…

— А я так и сделал, — ровно отозвался Даххи.

Ларш поставил кружку на стол и негромко спросил:

— И что же, ничего нельзя?..

— Ты про всякую сволочь? — уточнил «лавочник» Гижер. — Отчего же нельзя… Кого на месте прижал, тот и твой. Поймал ворюгу на «сотах» — волоки в «холодную». Застал убийцу над трупом — честь тебе и хвала. Насильник девицу завалил — стаскивай гада с нее и веди куда положено…

— Только не промахнись, — перебил приятеля развеселившийся Алки, — а то вдруг у них все по согласию! Мне этак чуть глаза, помню, не выцарапали.

— И жены тоже, — кивнул Гижер. — Лупит муженек свою законную, та на всю улицу вопит, что ее убивают. А попробуй зайти в дом! Враз помирятся и на тебя орать начнут: мол, «крабам» бы только порядочных людей хватать…

Ларш заскучал, хоть и не подал виду. Новая игра начала терять привлекательность.

— А кого на месте не сцапали, — продолжал Алки, — тот гуляет да над нами посмеивается. Вот какое поганое дело вышло нынче ночью в лавке Урифера… а как выяснить, какая мразь там похозяйничала?

— В лавке Урифера? — подал голос Говорун.

— А, ты не знаешь? Этой ночью убили лавочника с Галечной улицы. Да не просто убили, а замучили. И в лавке все перерыто.

— Пытали? — подался вперед наррабанец. — Вызнавали, где свои богатства прячет?

— Какие там богатства! Лавчонка маленькая, товар не из ценных: всякие мелочи для хозяек да горсть грошовых побрякушек.

— Не скажи, — хмыкнул Даххи. — Иногда такая торговля — для отвода глаз, а хозяин чем-то другим промышляет.

— Нет, — с внезапной горячностью сказал помрачневший Гижер. — Я мальчишкой в лавке Урифера прислуживал. Жмот, как они все, но со всякой дрянью не вязался… Там седьмой десяток должен разбираться, на Галечной улице, да? Ну, пошли Безымянные им удачу — того гада изловить!

— Так я и говорю: как его изловишь?.. — вернулся к прежней теме Алки.

Но тут хлопнула дверь.

Все радостно вскинули кружки навстречу вошедшему Аштверу. Но улыбки разом исчезли с лиц стражников, когда на их дружное приветствие ответил тяжелый взгляд.

— Хорош пиво лакать, парни. Сейчас будем драться. И крепко.

— Свободный же день… — вздохнул Алки безнадежно и очень тихо. Но командир услышал.

— Передохнём, когда передохнем. Мне только что нащебетали: в Змеином ущелье у Ирслата есть нора… Гижер, слыхал про Змеиное ущелье?

— Слыхал и бывал, проведу.

— Вот и славно, а то я там сроду не был… Эта бернидийская падаль держит там людей для продажи за море. Свободных, аршмирцев. Сегодня «Вредина» должна прийти за живым грузом. Может, уже подходит.

Десятник не успел закончить свой рассказ, а все уже встали со скамьи. Лица жесткие, недобрые — видно, давние у них счеты с неведомым Ларшу Ирслатом.

Юноша был рад и горд: сейчас он вместе с этими решительными парнями отправится кого-то спасать!

А вот Алки выглядел растерянным:

— Эх, а я-то — без меча! Хотел, дурак, родителей навестить, а мать не любит, когда я с оружием…

— Ларш, отдай свой меч Алки, — распорядился десятник. — А сам беги на таможню. Скажи, чтоб таможенники прислали береговую охрану нам на подмогу. Контрабандисты — это их добыча, так пусть не сидят, как сычи по дуплам, а изволят поработать.

Ларш растерянно глянул на Аштвера. Такого он не ожидал. Сейчас потомок Первого Спрута чувствовал себя мальчишкой, которого старшие ребята не берут в игру.

Наверное, он стал бы проситься, чтобы стражники взяли его с собой. От этого унижения его спас наррабанец Даххи:

— Командир, пошли за подмогой трактирщика, нас и так мало. А оружие… — Он обернулся к владельцу «Двух яблонь», слушавшему их разговор. — Метвис, на время верни арбалет, что я тебе в заклад отдал.

— Ты с моих парней заклады берешь?! — гневно изумился командир.

— Не за выпивку, — поспешил наррабанец заступиться за испуганного хозяина. — Я у него взял деньжат в долг. И арбалет мой, не казенный.

Аштвер нетерпеливым взмахом руки отмел объяснения.

— Только арбалет? Или и стрелы при нем?.. — спросил он Метвиса. — О, вот и отлично. Волоки сюда арбалет и стрелы, дашь на время Алки, он потом тебе вернет. А сам — бегом на таможню. Слугу не посылай, он у тебя дурень. Сам беги, с тебя после и спрошу. Скажешь: Аштвер и его парни в Змеином ущелье поджидают «Вредину». Нужна подмога, да поскорее!

* * *

Бывшая тетушкина хозяйка, госпожа Прешрина, сдержала слово, взяла на себя все хлопоты с погребальным костром. Наверняка торговалась, старалась выгадать на мелочах (не зря же сейчас бормочет про дороговизну, про неуступчивость жрецов и торговцев). Но Авита не стала проверять ее расчеты. Ну, выгадала женщина что-то из денег, заплаченных вперед за аренду дома, — так пусть оно ей пойдет за труды…

В погребальном ущелье меж скал уже горело несколько костров, возле каждого стояли люди с тяжелыми взглядами. Авита украдкой посматривала на молодую женщину, почти девочку, с опухшим от слез лицом. Женщина, оцепенев, глядела в огонь, а двое пожилых мужчин, стоя рядом, следили за ней с тревогой. Видимо, опасались, что бедняжка кинется в пламя.

Авита жадно запоминала слепой блеск глаз, бледные губы, растрепавшуюся у виска прядь. До боли в пальцах захотелось сразу же, немедленно сделать набросок. Но, разумеется, художница даже не потянулась к мешочку, в котором носила навощенную дощечку и острую палочку.

Женщине набросили на плечи плащ и повели прочь от костра. Авита заставила себя отвести глаза, не пялиться на чужое горе, и мысленно отругала себя за равнодушие: ведь она хоронит родственницу!

Но что поделаешь: не могла Авита заставить себя тосковать о женщине, которую последний раз видела несколько лет назад.

Госпожа Афнара возлежала на погребальном покрывале, наброшенном на поленницу. Смерть придала этой женщине, сварливой и горластой при жизни, спокойное достоинство, лишила суетливости. Ее вид внушал уважение и сочувствие…

Впрочем, нет. Не смерти она была этим обязана, а умелым рукам здешних старух, которые за пару медяков любого покойника обрядят, смоют кровь, уложат в благообразной позе…

А на полу, возле сундука, тетушка наверняка выглядела жалко, нелепо и страшно.

Возле сундука, да… Возле сундука, на который она полезла среди ночи, чтобы заглянуть на полку. На давно пустующую полку, покрытую слоем пыли. Причем не зажгла огня, в темноте полезла. И не кликнула служанку…

Девушка обернулась к стоящей рядом Прешрине:

— А служанка покойной тетушки… ну, Гортензия… больше не появлялась?

Домовладелица, очень респектабельно выглядевшая в своем серо-желтом платье, ответила негромко, но с чувством:

— Если бы эта паскуда явилась, я бы стражу кликнула!

— Мне нужно с нею поговорить. Она ведь была в ту роковую ночь рядом с тетей Афнарой.

— Как же, была она… Я в то утро к дому подошла, остановилась у забора: там какой-то мерзавец доску оторвал. Смотрю, сокрушаюсь — недавно ведь забор покрасила… И вижу, бежит эта потаскушка. Да расфуфыренная такая, да шаль на голове… Тут уж и гадать не надо: проплясала всю ночь у моря. Там, когда погода хорошая, танцульки устраиваются для матросов и для таких вот беспутных девчонок.

— Вот как? — заинтересовалась Авита. — А был ли у Гортензии свой ключ?

— Был, но эта дрянь ухитрилась его потерять. Мне пришлось отпереть дверь своим ключом.

Авита озадаченно замолчала. До сих пор своим зрением художницы она видела картину: служанка со светильником в руках стоит на пороге и с ужасом смотрит на лежащую у сундука старуху.

Значит, служанки не было ночью рядом с госпожой? Причем ушла она уже после того, как хозяйка легла спать: вряд ли сама тетушка Афнара поставила у кровати стакан молока, который забыла выпить.

Стакан молока…

Словно щелкнул ключ, открывая тугой замок. Авита вздрогнула.

Надо найти того стражника, Ларша. Больше некому рассказать о своих догадках. И больше никто не поможет найти Гортензию.

* * *

«Слугу, Метвис, не посылай, он у тебя дурень. Сам беги на таможню, с тебя после спрошу!»

Именно так и сказал десятник Аштвер — и потому немолодой и весьма полный человек должен галопировать по улице, изображая сорвавшегося с привязи жеребца. А улица поднимается широкими ступенями от моря — побегай-ка по ней в сорок восемь лет!

А слуга действительно дурень. И на этого дурня оставлен кабак. Страшно подумать, что творится в «Двух яблонях» без хозяйского глаза, а он, Метвис, бежит на таможню, как будто ему собак вслед спустили!

И тут судьба улыбнулась толстенькому кабатчику. Из переулка вышел и побрел навстречу рослый парень лет семнадцати-восемнадцати. Имя его не сразу всплыло в памяти запыхавшегося кабатчика. Зато вспомнилось другое: этот человек служит в береговой охране.

Чего уж лучше-то?!

Метвис остановил парня и несчастным голосом поведал ему о третьем десятке городской стражи, который отправился ловить капитана Ирслата возле Змеиного ущелья. И о том, что десятнику Аштверу понадобится помощь.

Круглое флегматичное лицо молодого моряка не дрогнуло, не утратило спокойного выражения, только глаза стали серьезными.

— Конечно, почтенный Метвис. Это дело важное, я поспешу доложить кому положено. Можешь не волноваться.

Повернулся и пошел вверх по широким ступеням. Побежать не побежал, но шагу заметно прибавил.

Уже возвращаясь в «Две яблони», кабатчик вспомнил имя учтивого молодого человека. Бранби Жало Секиры, сын менялы Лабрана. Хороший юноша. И командир им, по слухам, доволен, и соседи хвалят, и отцу своему он сын заботливый и почтительный.

* * *

Бранби и впрямь был заботливым сыном. Прежде всего он подумал о своем отце.

Об отце, который, едва оправившись от сердечного приступа, на вечерней заре взял лодку и отправился вдоль побережья. Туда, где на скале, которую моряки прозвали Бычьей, высятся две сосны, как два рога.

Сейчас на одной из этих сосен полощется на ветру яркая оранжевая шаль — условный знак.

Да, «Вредина» должна прийти за товаром именно сегодня, знает это Бранби без всяких кабатчиков! И обязательно шхуна пройдет мимо Бычьей скалы, уж так оно условлено. Капитан увидит оранжевую тряпку, ляжет в дрейф, спустит шлюпку, чтоб поговорить с человеком Круга…

Кто знает, останется отец на берегу — или поднимется на борт?

Так или иначе, Бранби совсем не хочет, чтоб на «Вредину» насели корабли береговой охраны.

Конечно, о встрече с кабатчиком надо доложить командиру, и поживее, чтобы потом никто и ни в чем не мог упрекнуть Бранби.

Но ведь это, знаете ли, как доложить…

* * *

Две молоденькие актрисы, только что принятые в театр и сразу введенные на первые роли, с раннего утра, полумертвые от страха, репетировали сцену, с которою ознакомились только вчера.

Едва проснувшись и умываясь по очереди над жестяным ведром, девушки наперебой величали друг друга «развратницей коварной» и «жестокосердою тиранкой». У обеих оказалась хорошая, цепкая память, Эртале все реже приходилось заглядывать в роли, чтобы уточнить свои реплики или подсказать фразу-другую своей неграмотной партнерше.

Когда обе спустились по крутой узкой лестнице, встретившийся им бутафор Бики взглянул на их глубоко несчастные физиономии, понимающе хмыкнул и сказал:

— А ну, пойдемте со мной!

И повел их в кладовую.

В кладовой было две двери: одна вела из коридора, другая выводила на один из длинных балконов, украшающих с двух сторон здание театра. По традиции, в день спектакля отсюда актеры зазывали публику. Звезды театра были избавлены от этой повинности. Кричали, сменяя друг друга, актеры на половинном жалованье. Те, что в одной сцене изображают свиту короля, а в другой, сменив пышный наряд на лохмотья, превращаются в разбойничью шайку.

(Вчера, прежде чем уснуть, Милеста и Эртала обсуждали новость, потрясшую театр: Раушарни погнал «на балкон» Бариллу и Лейфати. Те не осмелились протестовать).

Бутафор распахнул дверь на балкон, чтоб в кладовой стало светлее, и жестом фокусника сдернул холстину с большого плоского предмета.

Восхищенным взорам девушек предстало зеркало. Не из полированного металла — стеклянное, наррабанское, светлое! И большое, действительно большое, в нем можно было увидеть себя почти от пояса.

— Это зеркало, — пояснил бутафор, — подарил театру Зиннибран Стеклянная Секира из Клана Акулы. Вообще-то на мысль о подарке его навела Барилла, — Бики вздохнул, — но гримироваться и причесываться перед ним будут те актеры, у которых роль со словами. А Барилла, увы…

Он снова вздохнул и откинул крышку большого сундука.

— Здесь парики и головные уборы. Берите все, что хотите. Вы теперь вроде как главные актрисы труппы.

— Бики, — глубоким, проникновенным голосом ответила Эртала. — За такой клад мы готовы простить тебе даже «вроде как»… верно, Милеста?

Ее подруга не ответила. Она уже успела расплести косу и теперь перед зеркалом взбивала пышное облако светлых волос.

Бутафор оценивающим взглядом окинул обеих девушек и сказал деловито:

— Милесте парик не нужен, а ты, Эртала, обязательно надень.

И двинулся было к двери, но был остановлен обиженным вопросом Эрталы:

— А чем мои волосы нехороши?

— Всем хороши, — терпеливо ответил Бики, — но из зала парик будет смотреться лучше… Красавицы, не держите меня: бегу за красками для декораций, пока наш скупердяй не передумал… Нет, что с ним случилось, а?..

И убежал, оставив девушек рыться в сундуке с сокровищами.

Почти сразу после ухода Бики в кладовую явились Мирвик и Авита. Художница пришла работать — и Мирвик, случайно попавшийся ей на пути, проводил барышню на поиски бутафора в кладовую.

— Я здесь подожду, — кивнула Авита, когда ей объяснили, куда и зачем ушел Бики. — А что это у вас?.. Ой, какая прелесть! Я тоже хочу! Рыжий парик, дайте мне рыжий, я в детстве мечтала быть рыжей!.. И вон тот примерю, светлый, совсем как у Милесты коса!.. А почему они все такие большущие?

— Чтоб нам, актрисам, не пришлось коротко стричься, — объяснила Эртала, примеряя венец из перламутра и «вроде-бы-жемчуга».

— А на меня все равно не налезает, — пожаловалась Милеста, пытаясь натянуть на голову по-наррабански черный парик с двумя косами.

— На твою гриву ничего и не налезет, — сухо молвила Эртала. — Бики сказал, что тебе лучше играть без парика.

Тут Мирвик, который до этого мгновения молча любовался весельем девушек, хлопнул себя ладонью по лбу:

— Играть! Ну, я болван! У меня же дело! Милеста, раз парик тебе не нужен, пошли на сцену. Раушарни сказал, что летучая мышь взмоет в небеса на канате.

— Ой, — испугалась Милеста, — а я думала — помашу крыльями и упорхну за кулисы…

— Так в небеса-то — из зала лучше смотрится! Пойдем, попробуешь. На канате большой крюк, вроде мясницкого. К нему можно пристегнуть кожаный пояс, широкий такой… да ты видела, возле барабана на гвоздике висит. Но тогда будешь болтаться, как кукла, Бики так говорит. Попробуй лучше встать на этот крюк ножкой, а рукой возьмись за канат. Ручаюсь, вознесешься легче птички!

— Ты-то чего ручаешься?

— Так я ж тебя и буду поднимать!

— Ты?! — окинула Милеста насмешливым взглядом совсем не богатырскую фигурку Мирвика.

— А то! В прежних спектаклях у барабана работал Бики, а я в сравнении с ним — просто силач Раушвеш из сказки! Там такие рычаги, что ребенок справится. Да не так уж и высоко… идем же!

Почти убежденная, Милеста обернулась — и успела заметить облачко раздражения, скользнувшее по лицу Эрталы.

Милеста бросилась к подруге, обняла:

— Ты огорчилась из-за парика? Какая ерунда! Зато у тебя царственная осанка! И гордый взгляд! А фигурой мы одинаковые, хоть платьями меняйся! А какой у тебя голос! Ты на сцену выйдешь — зрители со скамей повстают! Взором поведешь — на колени рухнут! Слово скажешь — на месте умрут!

— Ладно-ладно, беги, мышь летучая, — примирительно усмехнулась Эртала. — «Беспечная и глупая девчонка…»

— «Да разве скромный полевой цветок прогневать может царственную пальму?..» — повеселев, ответила Милеста и умчалась вместе с Мирвиком.

— Какая она славная, — улыбнулась Авита вслед девушке.

— Славная, да, — негромко, странным голосом ответила Эртала. — Только… не слишком ли?

— Что — не слишком?

— Ну… и добрая она, и уступчивая, и не завистливая. И не жадная: мне свой шейный платочек подарила. Говорит, мне этот цвет больше идет, чем ей.

— Так разве это плохо?

— Хорошо-то хорошо… а только не очень я верю милым простушкам!

* * *

Милеста оказалась не только славной, но и храброй девушкой. Она отказалась надеть на талию широкий, удобный, но безобразный пояс — и раз за разом взмывала под высокий потолок, стоя на крюке ножкой в туфельке, украшенной на носке яркой матерчатой бабочкой, правой рукой держалась за толстый канат, а левой еще и размахивала черным «крылом». Сидящие в зале комик Пузо и «злодейка» Уршита признали, что полет смотрится отменно.

А художницу возвратившийся из лавки Бики увел на второй балкон — работать.

На балконе уже стояли два деревянных щита и ведра с красками.

— Это оазис в наррабанской пустыне, — указал Бики на щиты. — С пальмами.

— Больше похоже на подгоревшую яичницу с пучками укропа, — оценила заморский вид художница.

— Облезло малость, — признал Бики. — В сегодняшнем спектакле эти декорации не работают. Да мы бы и не успели к вечеру, малярные краски долго сохнут… ну, что я говорю, госпожа и сама это знает.

— Не знаю, — безмятежно откликнулась Авита. — С малярными красками до сих пор дела не имела.

Почтительная улыбка замерзла на лице бутафора.

— Но… как же… разве госпожа до этого не рисовала декорации?

— Ни разу. — В небрежном ответе девушки не было даже тени смущения.

— Но тогда… но как же…

— Очень просто. Я спросила Раушарни, нет ли в театре работы для художницы. Он тут же попросил меня подновить декорации.

Бики понял, что он сошел с ума. Или мир перевернулся корнями вверх. И в том, и в другом случае ему не хотелось терять место в театре, а значит, нельзя было спорить с Раушарни.

Бутафор показал этой немыслимой девице, как надо работать с валиком и малярной кистью, и объяснил, что наррабанский оазис должен выглядеть красиво не вблизи, а из зала. А потому следует думать о сочетаниях красок (пусть вблизи они будут даже грубыми) и соблюдать линии рисунка — вот они, видны под осыпавшейся краской, а где не осыпалось, там оставить рисунок по-старому, только подновить поярче.

Слушая, Авита разгоралась азартом и нетерпением. Да, малярная работа… да, ремесло… но как же ей хотелось сейчас применить поучения на деле! И чтоб никто не стоял над душой!

Бутафор даже не понял, как это произошло: его с кучей благодарностей вывели, почти вытолкали с балкона, поклялись во всем следовать его мудрым советам и захлопнули перед его носом дверь.

Бики удивленно покрутил головой и пошел прочь. В конце концов, если барышня испортит пару щитов — не страшно, в ближайшие дни не будут ставить ничего наррабанского, он сам успеет все переделать…

Авита поспешно надела купленный у хозяйки гостиницы старый фартук. Сейчас ей хотелось только одного, чтобы ей не мешали. Чтобы никто не заявился на балкон…

* * *

— А я, между прочим, не служу Кругу, господин Лабран. Я вольный контрабандист, торгую со всеми странами подряд. Да, я передаю за плату твои письма на Берниди. Но задерживаться на несколько дней для меня слишком рискованно.

— Но, капитан, ты же бернидиец!

— И что? Если береговая охрана конфискует «Вредину» и продаст меня со всей командой в каменоломню — что, родные Семь Островов меня в складчину выкупят? И подарят новую шхуну?

— Ты все равно рискуешь у каждого чужого берега!

— Рискую. И шхуной, и шкурой. Но сам решаю, где, когда и как рисковать. Я, а не Круг!

— Но стараешься рисковать там, где это выгодно?

— Задаром со шкурой расстается только змея.

— Так я же тебе предлагаю деньги! И большие!

— Сразу? На бочку?

— Что ты! Я столько золота сроду в руках не держал. Задаток вперед, остальное получишь на Берниди.

— Эту сказку я уже слыхал. Расстараюсь, сделаю дело — а Круг скажет, что ты, Лабран, не имел полномочий обещать мне такую сумму.

— Я бы тебе, Ирслат, врать не стал. Мне еще до внуков дожить хочется.

— Ты, положим, врать не будешь. А эти семь акул из Круга, чтоб денежки не отдавать…

— Ирслат, я же даю роскошный задаток. И прошу только задержаться. Тебе же не надо атакой с моря брать Аршмир!

— Как говорится, лучше медяк в кошельке, чем алмаз вдалеке. Мне прошлый раз пообещали, что в пещере меня будет дожидаться не только обычный груз, но и люди на продажу. Сейчас на Берниди рабы в цене. И что, прикажешь несколько дней бултыхаться возле здешних берегов с рабами в трюме?

— Чтоб им околеть, тем рабам! Я тебе толкую о деле, которое не только выгоду даст. Оно переиначит лицо мира и останется в летописях.

— Вот как? И не скажешь, в чем дело?

— Не могу, Ирслат.

— Вообще-то смог бы. Кликнул бы я парней — враз бы из тебя все тайны на палубу горкой вытряхнули. Но я сделаю иначе. Оставайся у меня на борту, дойдем вместе до моей пещеры. Если меня ждет груз, которому в трюме ничего худого не сделается, — твое счастье, подожду пару дней. А если люди, да не полудохлые нищие, а настоящий товар, — высажу тебя на берег. И «Вредина» покажет корму веселому городу Аршмиру…

Глава 7

Десятник Аштвер с тревогой глянул на солнце, высоко стоящее в небе.

Нагромождение прибрежных скал закрывало море от стражников, укрывшихся в небольшой расселине. Глазастый Алки отправлен наверх — высматривать шхуну Ирслата. Но и сверху обзор не ахти.

Удобное место выбрал Ирслат для своего тайника. Вроде и не очень далеко город, а случайных глаз можно не опасаться. И берег, и взморье тут такие, словно их демон разжевал да выплюнул. Каша из воды и валунов, укрытых лебедой, чабрецом и иглицей.

Хорошо, что Гижер еще подростком излазил здешние кручи. Поговаривали, что Гижер в юности путался с контрабандистами. Но Аштвер не приставал к подчиненному с лишними вопросами. Ну, путался и путался, дело прошлое. Зато и Змеиное ущелье знает, и пещеру эту проклятую нашел. Просто так бы ее не углядеть: ущелье и подступы к нему сплошь поросли дымарником.

А красиво, демон его дери! Словно и впрямь по склонам на кустах повисли облака розоватого и фиолетового дыма. Эти пышные, легкие метелки будут качаться под ветром до конца Щедрого месяца. И к соленому запаху моря будет примешиваться их горьковато-терпкий аромат…

Сухо щелкнув, ударил камешек, вывернувшись из-под чьей-то ноги. Аштвер вскинулся, выхватил меч. Рядом так же бдительно обернулся на шум Гижер. Но тут же оба убрали оружие в ножны: по дну расселины шел Говорун, оставленный у входа в пещеру. Он вел перед собою, вывернув пленнику руку, плюгавого человечка в холщовой рубахе. Пленник согнулся вдвое, лица не видно, только растрепанная макушка.

— Этот вышел по нужде, — коротко объяснил седой наемник, толкая пленника к Аштверу. — Быстрее допрашивай, командир, пока его не хватились.

И замолчал, словно потерял интерес к происходящему.

Даххи и Гижер подошли ближе. Хорошо стоят, правильно: пленнику некуда бежать. А новенький, Ларш, — этот просто любопытствует, таращится в оба глаза.

Пленник выпрямился. Вытаращенные глаза, прыгающие губы… вот и славно, не надо запугивать.

— Сколько вас? — сурово спросил десятник контрабандиста.

Тот попытался ответить, но только шумно всхлипнул. Говорун дал пленнику затрещину — не в полную силу, а так, чтобы в чувство привести. Подействовало. Выражение глаз стало осмысленным, губы зашлепали: видать, подсчитывает в уме.

— Четырнадцать морд.

— С твоей мордой? Или без твоей?

— Без моей, — уныло вздохнул контрабандист.

— Что так много-то? — не удержался Гижер.

— Мы товар недавно принесли. И велено было дождаться шхуны.

— Пленников много?

— Не считал, десятка полтора.

— Женщины и дети есть?

— Почитай, только они и есть.

— Пещера большая? Другие выходы имеются?

— Вроде большая. Я тут в первый раз. Не осматривался, у стены сидел…

— Что ж ты, Говорун, такого неудачного притащил? — ухмыльнулся Даххи. — Ничего толком не знает. Сведи обратно, обменяй на другого.

Аштвер бросил тяжелый взгляд на некстати расшутившегося наррабанца. Тот заткнулся.

Дела были плохи. Четырнадцать морд легко справятся с шестерыми стражниками. Кого не убьют — скрутят и продадут вместе с теми бедолагами, что сейчас в пещере. А могут даже не возиться — просто засядут в пещере до прихода шхуны, и тогда стражники окажутся, как говорится, между огнем и пламенем.

Конечно, должна подоспеть береговая охрана. Но когда-то Аштвера учил его покойный десятник: «Даже если ждешь подмогу — действуй так, словно никакая подмога не придет».

— Выманить бы их, — негромко сказал Гижер. — Подойти кому из нас… одному… Сказать, что подошла шлюпка с «Вредины». Зайти внутрь. Сказать, чтоб товар на берег выносили. Не получится — хоть двоих-троих внезапно уложить и прикрыть вход, пока остальные ворвутся.

— Да ваши рожи всему городу примелькались! — возмутился Аштвер.

— А моя не примелькалась, — подал голос новичок.

Десятник почти забыл про парнишку.

А тот, не дожидаясь команды, скинул черно-синюю перевязь с мечом:

— Надо взять у Алки арбалет. Не могу же я к ним заявиться с голыми руками! Что за контрабандист без оружия?

Безумие какое-то! Не может Аштвер послать в эту крысиную нору котенка, не поймавшего еще ни одной мыши!

— Я могу с ним пойти, — предложил Даххи. — Мы, наррабанцы, для вашего брата все на одну рожу. А в пещере навряд ли светло.

Тянуть было нельзя: контрабандисты могли хватиться пропавшего сообщника.

И ведь этот молокосос, по слухам, не оплошал, столкнувшись нос к носу с пьяным медведем…

— Условный знак есть? — спросил десятник пленника.

— Песенку насвистеть, — мрачно буркнул тот, глядя себе под ноги. — Про акулу и кита.

Песенку знало все побережье.

— С арбалетом не стоит идти, — решился Аштвер. Достал свой кинжал, протянул Ларшу. — Заткни прямо за пояс, бернидийцы так оружие носят. И держись нахальнее!

* * *

— Я же и обидеться могу! Говоришь, что уважаешь меня, а сам не позволяешь мне даже осмотреть больную ногу, не то что лечить!

— Ульден, сокровище глаз моих, неужели тебе мало болезней целого города? Нужно еще и меня с моим многострадальным пальцем положить в твой мешок для добычи?.. Скажи, что бы ты подумал о больном, который лечился у тебя, лечился — а когда болезнь почти отступила, переметнулся к другому целителю?

— Ну… я…

— Мой невольник Шерх, конечно же, уступает тебе в медицинских познаниях. Но все же он сумел утишить мою муку. На днях я отправляюсь в путь. Так не будем же оказывать слишком много чести презренной подагре, делая ее предметом нашей беседы. Выбирай, о чем будем разговаривать: мой завтрашний прием или твое Снадобье Всеисцеляющее?

— Прием, — сдался лекарь, безнадежно махнув рукой. Спорить с упрямым наррабанцем было бессмысленно.

— Он будет скромным, но милым, — оживился Верши-дэр. — Придут только самые близкие друзья… и еще кое-кто из окружения Хранителя… и актеры, непременно актеры… вот думаю, звать ли циркачей…

— И еще полгорода, — подсказал Ульден. У наррабанского вельможи были весьма странные представления о скромных приемах.

— Но ты, друг мой Ульден, будешь на этом домашнем празднике?

— Еще как буду! — злорадно сообщил Ульден. — Постараюсь сесть поближе к тебе, никакие телохранители не помешают. И буду следить, чтоб ты не слопал ничего сладкого или жирного. Чуть подагра отпустила, так за стол?

Верши-дэр шутливо вскинул длани к небесам. Длинные, широкие рукава сползли к локтям, обнажив по-женски красивые руки, явно не знавшие работы. Левую украшал широкий бисерный браслет, и по обеим ползла от локтя к кисти татуировка — гирлянда из листьев, гроздьев и цветов. Меж листьев поднимали головки маленькие змейки.

— О боги, держащие землю и воду, уберегите меня от этого тирана!.. Ульден, кладезь мудрости, кто тебе сказал, что я собираюсь жрать? Я намерен вкушать изысканнейшее из лакомств: музыку, шутки веселых гостей, пляски танцовщиц, улыбки прелестных дев…

— А вино? — придирчиво поинтересовался «тиран».

— Клянусь, не больше одного кубка! Но один кубок выпью, даже если ты будешь драться. Меня известили, что высокородный Ульфанш собирается прислать мне для приема кувшин «расплавленного золота», это такая редкость и такое чудо!..

В этот миг появился слуга, чтобы доложить о приходе гостя. Впрочем, сам гость вошел следом за слугой, не дожидаясь приглашения.

Верши-дэр просиял улыбкой.

— О мой высокородный друг! О несравненный Вепрь! Ты так редко радуешь мой дом своим визитом!

— Заботы, заботы, почтеннейший Верши-дэр, — солидно отозвался гость. — Ты же знаешь, я не последний человек при Хранителе.

Верши-дэр хотел было представить гостей друг другу, но оказалось, что оба встречались пару раз и помнят свое, хоть и мимолетное, знакомство.

— Я, собственно, с просьбой, почтенный Верши-дэр.

— С приказом, высокородный Гурби, с приказом! Что тебе угодно повелеть?

— Могу ли я на завтрашний прием пригласить с собой девушку?

— Всего-то? Да хоть пятерых! Прелестные личики твоих избранниц украсят нашу встречу.

— Она не моя избранница. И не такая уж красотка. Но меня просили оказать покровительство молодой художнице, Дочери Рода. Кстати, она рисует в наррабанском стиле.

— О! Восхитительно! Однако Наррабан знает не один стиль живописи. Какой из них избрала молодая госпожа?

— Мне этого слова не выговорить. Но… — Гурби на миг запнулся, припоминая. — Очень быстрый рисунок. Несколько линий — и человек на портрете как живой.

Верши-дэр посерьезнел.

— Неужели горхда? Это означает «быстрая кисть»…

Он обернулся к слуге, который без приказа не смел покинуть комнату, и отдал распоряжение по-наррабански.

— Сейчас принесут футляр с интереснейшими работами… Но я ни разу не слышал о грайанце, освоившем горхда. Что, рисунки барышни действительно хороши?

— Не видел, — честно признался Гурби.

— Тогда неплохо бы госпоже прийти в мой дом еще днем, до приема, и заранее показать свое искусство. Если рисунки мне понравятся, я охотно их куплю.

— Разумно, — кивнул Гурби. — А если барышня рисует плохо — не выйдет конфуза перед гостями.

Тут слуга внес широкую твердую коробку.

— Вот! — вскинулся наррабанец. — Это, конечно, не все мое собрание, лишь несколько рисунков. Я хочу показать их в Тайверане. Говорят, при дворе Джангилара есть знатоки. Сейчас, сейчас…

На крышке коробки были завязки из широкой серебряной тесьмы. Верши-дэр, жестом отослав слугу, сам принялся возиться с замысловатыми, пышными, похожими на цветы узлами.

Воспользовавшись тем, что наррабанский вельможа отвлекся, Ульден быстро и тихо сказал Сыну Клана:

— Господин мой, нам надо позже поговорить с глазу на глаз.

* * *

Веселая песенка про хитрую акулу, захороводившую неуклюжего недотепу-кита, без слов летела над Змеиным ущельем. Ее старательно, куплет за куплетом, высвистывал юноша в хорошо сшитом камзоле из тонкого сукна, шедший по дну ущелья в сопровождении сосредоточенного, внимательного наррабанца.

С правого склона, из перистых султанов дымарника, раздался оклик:

— Кто идет?

— С крыши кот! — раздраженно, но без удивления отозвался молодой человек. — Свищу тут, как чокнутый скворец, уже губы не слушаются.

— Ты с «Вредины»?

— Во тупой, а? — Молодой человек оглянулся на своего спутника. — Нет, мы с королевского флагмана! А здесь у меня свидание назначено! С наррабанской слонихой!

— Да кто ж знает, кого сюда занесет… — упрямо огрызнулся насквозь неправый, но не желающий этого признавать голос. — Ладно, поднимайся.

— Ну да, храмовое шествие сюда забредет! — огрызнулся Ларш, поднимаясь по склону по неожиданно удобным, плоским, как ступеньки, камням. Приказ командира «держись нахальнее» он запомнил и намерен был исполнять неукоснительно.

Когда вход в пещеру выглянул драконьей пастью из розовато-фиолетовой пелены дымарника, Ларш свысока глянул на бородатого контрабандиста, сунувшегося с каким-то вопросом, и громко заявил:

— С хамсой не разговариваю. Кто хозяин этого цирка?

— Ну, я, — шагнул навстречу Ларшу коренастый, плотный, краснолицый мужчина. — Заходи, гость дорогой.

— Чего я заходить буду? — хмыкнул Ларш. — Не в бордель явился… Выноси товар наружу, на свету принимать стану, не при факелах!

— Примета плохая — на пороге разговаривать! — уперся контрабандист.

— Где порог-то? — изумился Ларш. Но уступил, сделал несколько шагов в полумрак, откуда несло какой-то плесенью.

— И ты заходи, — кивнул главарь контрабандистов наррабанцу Даххи, который стоял у входа.

— Мне тут с тобой песни распевать некогда, — мрачно сказал Ларш, который видел перед собой только трещину в скале, заканчивающуюся тупиком. — Давай, выгоняй скотину свою двуногую.

— Внутри поговорим, — тяжело и неуступчиво бросил главарь. — Заходите оба.

«Не верит, — зло подумал Ларш. — Отрезает путь к отступлению».

Но выбора не было. Словно из скальной стены, рядом возникли еще двое головорезов. Да и бородач-часовой насторожился.

Ларш ухмыльнулся:

— С хозяевами не спорят, да еще с такими гостеприимными!

И направился в «тупик». Как и ожидал, увидел, что скальный коридор здесь сворачивает направо.

Ларш и контрабандисты шагнули было в темноту, но остановились: позади послышался резкий, с болью выдох — и звук падающего тела.

Взорам Ларша и его спутников, поспешно обернувшихся, предстал наррабанец Даххи, стоящий над телом бородатого часового.

— Что еще?! — гаркнул главарь. За эти мгновения он успел обнажить меч. Его дружки тоже готовы были кинуться в драку.

Даххи оскалился и гортанно выкрикнул с невероятным наррабанским акцентом:

— А зачем он сделал вот так?

И левой рукой изобразил над своим плечом загогулину.

Ларш сразу смекнул, что произошло. Бородач узнал Даххи — и тот, поняв все по его физиономии, заставил его замолчать одним ударом. И заявил, что часовой его оскорбил. Грайанцы часто дразнят наррабанцев «верблюдами». Или жестом обрисовывают над своим плечом горб — и горячие южные парни, поняв намек, бросаются в драку.

Молодой стражник сообразил все это молниеносно — и в два шага оказался над упавшим бородачом. Тронул Жилу Жизни, через плечо бросил контрабандистам:

— Живой! Оглушен малость, очухается!

(Ларш от волнения не разобрал, бьется ли жилка под пальцами, но какое это сейчас имело значение?)

Юноша разогнулся и, не обращая внимания на контрабандистов, встал перед Даххи — лицом к лицу.

— Нойхор, черномазая сволочь! — сказал Ларш негромко. Голос его звенел от сдерживаемой ярости. — Своей дуростью ты чуть не сорвал серьезное дело. Капитан Ирслат узнает об этом, даже не сомневайся. А когда тебя будут пороть, я пригляжу, чтобы ты все получил сполна… А ну, быстро взял этого бедолагу и вытащил на склон! Он на ветерке быстрее в чувство придет. И сразу догоняй меня!

Не дожидаясь исполнения своего приказа, Ларш обернулся к опешившим контрабандистам:

— Нойхор виноват, но он человек Ирслата, и наказывать его может только Ирслат. Обещаю, этот дурак получит то, что заслужил… А теперь займемся делом, а то капитан забеспокоится из-за моего отсутствия и снимется с якоря. Я останусь здесь, а вы лишитесь выручки.

Мгновение помедлив, главарь кивнул…

Пещера оказалась просторной и с низким потолком. Она была скудно освещена прикрепленными меж камней факелами и, судя по застоявшемуся воздуху, второго выхода не имела.

Контрабандисты, ожидавшие своего главаря, кольцом сомкнулись вокруг гостя.

Взгляд Ларша поверх чьего-то плеча метнулся к кучке прижавшихся друг к другу людей. Юноша не мог сосчитать их, но там и впрямь были в основном женщины и дети.

— Ладно, на свету разберемся, — равнодушно произнес Ларш. — Выносим товар, парни.

И шагнул к груде тюков, сложенных у стены. Первый попавшийся тюк оказался хоть и большим, но неожиданно легким.

— А ну, положи, почтенный, положи, — учтиво, но с нажимом сказал главарь. — Негоже моему господину под грузом корячиться. Тут и троих хватит.

И жестом указал, кому из молчаливых неподвижных контрабандистов браться за дело. Те повиновались без единого слова.

«Заложником меня оставляет, — тоскливо подумал Ларш. — На случай, если эти трое не вернутся».

В опасную минуту внимание часто привлекают мелочи. В глаза Ларшу бросилась пестрая меховая куртка на одном из контрабандистов. Это летом-то!.. Впрочем, здесь, в пещере, довольно прохладно…

Пленники почувствовали недоброе, задвигались, какая-то женщина негромко и тоненько запричитала.

Главарь цыкнул на нее и спросил у Ларша:

— Ежели по говору судить, так господин будет не из простых матросов?

— Помощник капитана, — проводил Ларш взглядом темные фигуры с тюками на плечах.

— Так у него же Тагишур-бернидиец в помощниках!

— Прежнего помощника ножом успокоили. Я с Ирслатом в первый рейс пошел. Как звали того, что был до меня, знать не желаю. — И парень сделал ладонями жест, отвращающий беду.

Ларшу стало весело. Проверяют его, да? Ну, проверяйте! Чтоб Сын Морского Клана с детства не нагляделся на моряков? И не знал моряцких суеверий?

— Надо же, надо же… И как дела на «Вредине»?

— Морской Старец милостив, все в порядке.

— Я все спросить хочу, да забываю: с чего Прелат шхуну так чудно назвал?

«Ну, точно, проверяет…»

Ларш чувствовал себя все увереннее. Вот уж на этот вопрос он ответит! Побывавший на Берниди аршмирский капитан в застольной беседе рассказывал дяде про контрабандиста Ирслата. А он, Ларш, еще подросток тогда, слушал в оба уха: интересно же!..

— Это в честь женщины, — объяснил он. — Была на Вайаниди сказительница по прозвищу Вредина. И морские байки складно плела, и собой, говорят, недурна была, раз в нее влюбились сразу двое: Ирслат-контрабандист и Равар Порыв Ветра из Рода Маравер — не слыхал про такого?

— Как не слыхать! Капитан «Гордеца»!

— Во-во… Равар, чтоб угодить красотке, назвал в ее честь одну из катапульт на «Гордеце». А Ирслат решил его переплюнуть. Он тогда сторговал вместо сгоревшего «Кальмара» новехонькую шхуну, только со стапелей. Вот он ее «Врединой» и поименовал.

— Ишь ты! А кому же девица досталась?

— Я слыхал, что никому. Не зря ее Врединой величали: крутанула подолом да подалась в чужие края…

Контрабандисты вернулись за новыми тюками. Теперь их было четверо: к ним присоединился Даххи.

Темноволосый верзила в меховой пестрой куртке, низко опустив голову, прошел в полумраке за спинами контрабандистов. У груды тюков на миг поднял лицо, встретился с Ларшем глазами — и тут же отвернулся.

Молодой стражник едва не вскрикнул: это был десятник Аштвер!

Внутренне подобравшись, Ларш заговорил загадочно, интригующе:

— Название-то ладно… тут с «Врединой» на Тагиниди такая история приключилась, что по всем кабакам матросы только о том и шумели…

Ему удалось заинтересовать и отвлечь контрабандистов. Для них оказалось полной неожиданностью, когда Аштвер сгреб сзади двух парней и стукнул их головами друг о друга.

Остальные «носильщики» и Даххи тоже атаковали опешивших врагов.

Ларш, ожидавший этого, выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в грудь ближайшему контрабандисту. Вытаскивать кинжал было некогда: главарь уже замахнулся на молодого стражника мечом. Ларш, как щитом, прикрылся умирающим головорезом с кинжалом в груди, толкнул его в главаря, упал на камни, оказался рядом с каким-то громилой с отрубленной башкой и рванул меч из мертвой руки. Тут над юношей наклонилась черная тень. Ларш не успел ничего сделать, не успел защититься. Над ним пронесся арбалетный болт — и на Ларша упал умирающий враг.

Вылезая из-под контрабандиста, скребущего руками по каменному полу, Ларш подумал, что в бой вступил Алки.

Это было последней связной мыслью молодого Спрута. К счастью, меч он все-таки подобрал — и дальше вертелся в сумятице злых голосов, предсмертных хрипов, женских умоляющих причитаний и детского рева взахлеб. Ларш отбивал и наносил удары, почти ничего не соображая. Его прежние Поединки Чести даже не напоминали эту резню в полутьме.

Бой продолжался недолго. Стражникам помогла внезапность. Но после того как на ногах не осталось ни одного врага, Ларш не сразу смог успокоиться. Сердце буянило в груди. Все вокруг воспринималось обрывками. Как вязали оставшихся в живых контрабандистов… Как осматривали рану Гижера, а тот приставал к десятнику: получит он наградные за боевое ранение?.. Как резали веревки на руках и ногах пленников, а какая-то женщина все норовила поцеловать Ларшу руки, приговаривая: «Не за себя, за деточек моих, за деточек…» Как Аштвер, поднеся факел к одному из тюков и разглядывая сургучную печать, скрепляющую веревки, восхитился: «Ребята, это же меха со склада Заркуда… ну, помните, ночью склад сгорел?»

«Я только что убил человека, я впервые убил человека…» — тупо твердил себе Ларш, ожидая найти хоть какой-то отклик в душе. Но отклика не было. Ларш даже не подумал о том, что в общей свалке он убил, видимо, не одного противника. Он вспоминал только того контрабандиста, которого ударил кинжалом в грудь.

Юноша очнулся только тогда, когда в пещеру ворвался Алки (Ларш и не заметил, когда парня опять отправили высматривать врага) и закричал:

— Шлюпка подходит! Большая! Морд двадцать на веслах! Самой «Вредины» из-за скал не видать… Командир, уйти уже не успеваем!

* * *

— К нам, добрые горожане! К нам! Сегодня в нашем театре вы увидите давнюю и трагическую историю, дошедшую из Огненных Времен! Историю прекрасную, как баллада, пропетая у пылающего очага зимним вечером. Мы расскажем о познавшем горести короле, о страдающей и ревнивой королеве, о коварной фаворитке-разлучнице и о двух королевских сыновьях, которые, забыв про бегущую в их жилах родную кровь, затеяли тягаться за престол!

Голос Бариллы, звучный и сильный, плыл над головами зевак, сгрудившихся у стены театра.

Женщина не вопила, как рыночная торговка. Она простирала перед собой красивые руки, словно хотела прикоснуться к каждому из прохожих, передать свою печаль и свое восхищение.

— Она не умеет играть плохо, — вздохнул растроганный Раушарни, стоя на крыльце и снизу вверх глядя на балкон.

— Решила здесь свою роль сыграть, раз на сцене не велено, — раздался за его плечом злой голос.

Раушарни оглянулся на подошедшего Лейфати и строго спросил несостоявшегося убийцу:

— Ты почему не на втором балконе?

— Я ходил, — с видом невинного страдальца поведал Лейфати. — Там дверь не открывается.

— Как это — не открывается?

— А так. Вроде и приоткрыта, а я ее дергал, дергал…

— Опять балаганные фокусы устраиваешь, лишь бы народ не зазывать?

— Да правда же, не открывается!

Раушарни поморщился. Глянул по сторонам, увидел Мирвика, который, опираясь на метлу, с восторгом слушал декламацию Бариллы.

— Эй, ты, как тебя… ну, поэт! Давай бегом на второй балкон — там вроде дверь заклинило…

Мирвик вихрем взлетел на крыльцо, бегом пронесся по коридору и лесенке, с ходу рванул дверь.

Дверь даже не пошевелилась, словно была частью стены. Хотя не была даже плотно захлопнута: маленькая щелка оставалась между дверью и косяком.

Мирвик еще раз дернул дверь и выругался.

На балконе кто-то негромко ойкнул.

— Кто там? — спросил Мирвик в недоумении.

Дверь легко, без скрипа распахнулась, в коридор вышла Авита.

— Ой, я тут что-то заработалась…

— Тут Лейфати пора на балкон, народ зазывать.

— Ладно, я уже закончила на сегодня. Только пусть краску не смажет.

— А с дверью что? Не открывалась.

— С дверью? — Авита отвела глаза. — Ну, не знаю… Может, ее щитом заклинило?

Мирвик промолчал. Он даже не стал выглядывать на балкон, только пару раз открыл и закрыл дверь, убеждаясь, что она в порядке.

Как можно с балкона заклинить дверь, которая открывается в коридор?

* * *

Люди Ирслата, высадившись неподалеку от пещеры, выслали вперед двоих разведчиков, один из которых звонко высвистывал песенку про акулу и кита.

Парня окликнули от пещеры и предложили подняться. Он двинулся по камням-ступенькам — но на полпути вдруг завопил: «Отлив, засада!» — и кинулся вниз. Скорее всего, узнал в лицо кого-то из хозяев, гостеприимно стоящих у входа в пещеру. Так ли это, проверить было нельзя: бедолага оступился на камне, покатился по склону и сломал себе шею.

Его напарник кинулся наутек. И тут склоны ожили. Со всех сторон — из облаков дымарника, из-за валунов, из скальных трещин — загремело:

— А ну, стой!..

— Именем короля!..

— Мордой на камни, зараза! Руки за голову!..

— Береговая охрана!..

— Бросай оружие!..

Эхо дробило голоса, перекатывало по ущелью, не давая сосчитать, сколько же человек кричит. А единственный болт, лязгнувший о камень у ног, показался беглецу десятком болтов, летящих со всех сторон.

Контрабандистам не привыкать к внезапным налетам, облавам и засадам. Едва увидев бегущего к берегу приятеля, они, не сговариваясь, принялись сталкивать лодку с мелководья. Беглец, зайдя по пояс в воду, перевалился через борт лодки. Его друзья налегли на весла.

— Засада, — отдышавшись, объяснил беглец. — Береговая охрана.

— А где Кабестан?

— Башку себе сломал.

— Корабля береговой охраны не видать, — рассудил кто-то. — Прячется в бухте? Или с суши отрядом подобрались?

— Мне вернуться и спросить? — огрызнулся беглец. — Не рассуждай, греби, а думать будет капитан!

* * *

Гурби Озерное Жало из Клана Вепря озадаченно потер лоб.

— Ты… почтенный Ульден, ты хоть сам понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Да, мой высокородный господин. Я почти уверен, что Верши-дэр ошибается. Он страдал не от приступа подагры. Волосы, ногти, еще ряд признаков… Я потребовал бы консилиума с другими лекарями, но понимаю, что дело не подлежит разглашению.

— Разглашению… не подлежит, конечно, да, да… Но что же… но как же…

— Полагаю, отраву ему давали в вине. Я знаю яд, который, будучи растворенным именно в вине, дает симптомы, сходные с симптомами подагры.

— И что теперь делать?

— Ничего. К счастью, телохранитель Шерх быстро уговорил своего господина перейти на овсяную кашу и травяные отвары. Шерх успел вовремя. Дозы яда, принятые Верши-дэром, были невелики.

— Но кто же его?..

— Откуда это знать простому лекарю? Я вижу два ответа. Либо кто-то из свиты — тогда нам остается положиться на преданность и бдительность Шерха. Либо…

— Да?

— Либо кто-то из местных. Аршмирец. Причем негодяй, не побоявшийся бросить тень на родной город. Верши-дэр — не какой-нибудь торговец или наемник. Он вельможа и родственник Светоча.

— Сводный брат.

— Вот-вот. Сводный брат правителя Наррабана отравлен в Аршмире! Поднимутся страшные волны, которые покатятся в Тайверан и в Нарра-до. И первой жертвой окажется Хранитель города.

Гурби отер платочком вспотевший лоб. По личным соображениям он не желал смены Хранителя. Не был к ней готов.

— Но ведь все обошлось, да? Послезавтра Верши-дэр уезжает…

— А завтра в Наррабанских Хоромах большое празднество.

— Но он же не будет на пиру есть и пить! Кроме… — Гурби резко оборвал фразу, выпучил глаза и еще раз промокнул платочком лоб.

— Мой господин уже понял. Кроме одного кубка вина. Из кувшина, подаренного Хранителем Аршмира. И это известно многим.

— Всем известно, всем… — проблеял Гурби. — Но это же кувшин из винного погреба самого Хранителя! Никто не сумеет подсыпать туда яд!

— Если мой господин твердо в этом уверен, то все в порядке.

Гурби замолчал, мысленно обозревая размеры катастрофы, которая произойдет, если какой-то негодяй все же сумеет пробраться в винный погреб Хранителя.

Выждав немного, Ульден почтительно продолжил:

— Я давно хотел расспросить Вепря про его Дар. Если высокородный господин наложит чары, скажем, на вино — это только уничтожит отраву, находящуюся в вине? Или яд, подсыпанный уже в зачарованное вино, тоже не сможет убить пьющего?

Гурби приосанился. Даром своим он гордился, был в нем уверен (и имел на то все основания).

— Тот яд, что уже в кубке, потеряет силу. И потом в заговоренное вино можно отраву хоть ложками сыпать. Вкус изменится, но убить это вино уже никого не сможет.

— Изумительно. Я думаю, Вепрь зачаровал все кувшины и бочки в подвале Хранителя?

— Нет. Эти чары отнимают много сил. И весьма для меня болезненны. Я делаю это лишь в особых случаях… А! Понял! Ты считаешь, что это как раз особый случай?

Ульден поклонился.

— Но не могу же я без ведома Хранителя лезть в его винный погреб и вскрывать запечатанный кувшин? — возмутился Гурби. — А если поговорить со Спрутом… ну, что я ему скажу?!

— Если господин устроит мне хотя бы короткую встречу с высокородным Ульфаншем с глазу на глаз, я попробую убедить Спрута в том, что все происходящее — очень серьезно…

Глава 8

Нет, эти игры высокородных господ доведут Джанхашара до скромного погребального костерка!

Еще недавно он тихо радовался тому, что у третьего десятка свободный день. Хоть сегодня не нужно переживать за юного Спрута. Если и влезет в какие неприятности, так начальник стражи тут ни при чем…

Так нет же! Третий десяток в свой свободный день выследил гнездо контрабандистов, расколошматил негодяев в неравном бою, захватил пленных и товары, освободил похищенных людей.

Молодцы. Конечно же, молодцы. Вот только плохо, что история об их подвигах уже сегодня пойдет гулять по Аршмиру. А ну как Хранитель заинтересуется: не участвовал ли в этих приключениях его племянник?

А племянник не просто участвовал — еще и геройствовал. В пещеру первым полез, назвался человеком Ирслата… Голову бы десятнику оторвать за то, что допустил такое!

Но переживания можно и нужно было отложить на потом. Джанхашар получил свою высокую должность не за то, что трясся от страха перед начальством. Он знал свое дело. Сначала — люди. Его люди. И никому он не будет отрывать голову. Наоборот, похвалит…

— Молодцы. Получите наградные. И новый свободный день, только не завтра… Ранен только Гижер?

— Да, господин.

— До дома лекаря дойдет? Или сюда лекаря привести?

— Дойду, — подал голос Гижер.

— Хорошо. Алки тебя проводит. У нас теперь другой лекарь, Ульден с Кошачьей улицы… Алки, знаешь, где его дом?

— Знаю, господин, — кивнул Алки.

— Теперь пещера… Я послал гонца в береговую охрану. Надо будет дать им одного из твоих людей, Аштвер, в проводники. Они там поищут, нет ли рядом еще тайников, заодно и покойникам костры сложат.

— Говорун пойдет, — решил десятник. — Он эту пещеру хоть с суши, хоть с берега найдет. У него глаз хороший.

Ларш следил за начальником стражи с некоторым удивлением. До сих пор Джанхашар казался ему весьма забавной фигурой. Он так потешно боялся прогневать Хранителя!

Но сейчас, во дворе перед Домом Стражи, юный Спрут видел перед собой толкового командира, быстро и разумно расспросившего освобожденных аршмирцев и велевшего, чтобы каждый из них продиктовал писцу приметы мерзавцев, которые подлили им в вино сонное зелье или обманом выманили за черту города. Причем начальник стражи напомнил, чтобы в каждом допросном листе было указано, где проживает спасенный аршмирец: вдруг понадобится опознать арестованных пособников контрабандистов!

Затем было велено отпустить освобожденных по домам — всех, кроме пятилетней крохи с огромными темными глазами и шапкой курчавых волос.

— За этим цветочком, — пояснил Джанхашар, — второй день каждые ползвона[1] прибегает мать. И спрашивает, ищем мы ее радость или не ищем.

— Я пить хочу, — заявила «радость».

— Дай ребенку воды, — приказал Джанхашар старому слуге. — И пригляди, чтобы девочку отдали матери… Так, теперь груз. Меха со склада Заркуда, так? Пошлите за командиром второго десятка, он со своими людьми с утра на пожарище роется. Пусть забирает пленных, — Джанхашар бросил презрительный взгляд на кучку связанных, потупившихся контрабандистов, — и допросит этих скорпионов, как к ним меха попали.

Он встретился глазами с восхищенным взглядом Ларша. Замолчал. Помрачнел. Наконец решился.

— Есть дело, — сказал он негромко. — Прошу под крышу.

И кивнул в сторону крыльца.

* * *

— Что ж, не повезло — значит, не повезло. — Голос Ирслата был ровным и спокойным. Знаменитый контрабандист умел скрывать ярость и разочарование. — А вот тебе, дружище Лабран, повезло. Мне глупо уходить без груза. Придется задержаться на пару дней. Возможно, удастся раздобыть хоть что-то такое, что можно продать на Берниди. Ну, и твой заказ будет весьма кстати.

— Ты поосторожнее. Сейчас вся береговая охрана исполняет древние боевые пляски — как же, Ирслат у наших берегов! Мне бы не хотелось, чтобы мой сын вместе с другими моряками из охраны брал «Вредину» на абордаж.

— Мне тоже этого бы не хотелось… Я высажу тебя у Бычьей скалы, ты возьмешь свою лодку и вернешься… постой-ка! Что это за кузнечик распрыгался меж сосен? Не те ли это древние боевые пляски, о которых ты говорил?

Лабран взял из рук капитана Ирслата подзорную трубу.

Меж двух сосен неистово скакал человек, размахивая сорванной с себя рубахой и всячески стараясь привлечь внимание проходящей «Вредины».

— А я его знаю, — протянул Лабран. — По имени не помню, но что из контрабандистов — это точно… А не удрал ли он из той заварушки, в которой ты товар потерял?

— Но тогда как он «Вредину» обогнал — от пещеры до Бычьей скалы?

— Да запросто. Ты Ежовый мыс обходил, да еще медленно полз — там же скал напихано, верно?

— Ну, верно.

— А он напрямик, по суше. Если тропки знать…

— А почему он именно на Бычьей скале вытанцовывает?

— Может, знал, что условное место. Оно же у тебя не только со мной для сигнала назначено, так?

— Ну, так…

— А может, случайно так вышло: где увидел «Вредину», там рубахой и машет.

— Что ж, надо мне с ним поговорить. Может, расскажет что-то интересное про то, как я потерял груз…

* * *

В своей комнате начальник стражи промямлил что-то одобрительное в адрес Ларша, заставил себя успокоиться и уже ровно сказал:

— Есть еще одно поручение.

Сердце Ларша учащенно забилось. Вот как? Этот восхитительный день, полный приключений, еще не кончился! Джанхашар оценил его мужество — и дает ему, именно ему, особый приказ, который нельзя произнести при всех! Вот так-то лучше, чем сдувать со Спрута пылинки!

— У госпожи Кримерры Шипастой Розы из Клана Лебедя, Ветвь Правого Крыла, — продолжал Джанхашар, глядя в пол, — пропала собачка. Белая, ученая, по кличке Мотылек. Собачку надлежит разыскать и вернуть госпоже.

Ларш не сразу понял. А когда понял — задохнулся от гнева и унижения.

Сын Клана Спрута, бесстрашный «краб», гроза контрабандистов, только что перешедший дорогу самому Ирслату, будет бегать по закоулкам, заглядывая в корзины для мусора — не влез ли туда проголодавшийся песик?

Так ведь «крабы» не ищут пропавших кошек и собак! Это что же получается: для него, Ларша, специально измыслили такое героическое задание?

Юноша уже готов был разразиться гневным монологом. Но тут Джанхашар поднял глаза — и таким усталым, измученным был его взгляд, что Ларш заткнулся.

Он представил себя на месте начальника стражи. Надо разбираться с убийствами, грабежами, поджогами. Через каждые ползвона прибегает мать пропавшей пятилетней девочки и требует, чтобы ей вернули ее дитя. И вдруг является дама с сообщением о пропавшей собачке. Прогнать даму нельзя: дочь Клана Лебедя! Если оскорбится — пожалуется родственникам…

— Если собачка не будет найдена, — виновато сказал Джанхашар, подтверждая догадку Ларша, — высокородная госпожа сумеет стереть в порошок любого из стражников… кроме моего господина, верно?

Ларшу стало досадно и смешно. Конечно, командир прав! Если Алки или Даххи не сумеют разыскать эту дрянную собачонку, расстроенная старуха — наверняка старуха! — потребует наказать нерадивого стражника. А вот с Сыном Клана у нее все так просто не получится.

— Готов исполнять! — ответил Спрут тоном заправского служаки.

* * *

— Шестеро? — Контрабандисту Ирслату изменило хладнокровие. — Шестеро «крабов»?!

Загорелые крепкие руки сжимались в кулаки и вновь разжимались. Ирслат переживал острое унижение: он представлял себе, как весь Аршмир треплет по кабакам его имя с шуточками и насмешками. Шесть стражников — даже не береговая охрана, обычные «крабы»! — перехватили груз у пятнадцати городских контрабандистов, а потом обратили в бегство моряков из экипажа «Вредины»…

Но даже в ярости Ирслат не стал срывать норов на команде. Парни поступили правильно. Окажись сам Ирслат на том проклятом берегу, он не приказал бы своим людям штурмовать откосы ущелья, где в кустах, за валунами и в пещере засело невесть сколько врагов.

Но и спускать обиду капитан не собирался.

Ирслат закусил кончик длинного уса и зло задумался.

Спасшийся из переделки контрабандист сообщил ему имя мерзавца, который командовал «крабьей» шайкой.

Аштвер. Десятник Аштвер.

— Эй, Фарипара ко мне! — сказал Ирслат негромко.

Ему и не надо было орать. Капитанское слово на борту «Вредины» всегда звучало грознее грома — и исполнялось молниеносно. Фарипар Зеленый Овраг, загорелый матрос с плутовскими карими глазами, тут же встал перед Ирслатом, почтительно склонив голову.

— Ты говорил, Фарипар, что родом из Аршмира?

— Так, капитан. Здешний я.

— Мы не меньше двух ночей проторчим в Лисьей бухте. А ты отправляйся на лодке с почтенным Лабраном. Погуляешь сутки в родном городе. Заодно для меня дельце обстряпаешь.

— Только прикажи, капитан.

— Разыщешь десятника «крабов» по имени Аштвер Зимнее Оружие.

— Аштвер? Он уже десятник?

— Что, знаешь его?

— Было дело, морду мне чистил.

— Вот как? Я дам тебе случай с ним сквитаться. Держи кошелек. Набери в порту стаю местной рвани, напои как следует, разозли разговорами… Словом, делай что хочешь, но чтоб не позже завтрашнего дня этому Аштверу все кости переломали, на всю жизнь его калекой сделали. А если расстараются и до смерти Аштвера употчуют — доплати парням за усердие.

* * *

— Заходи, только громко не топай. Госпожа не молоденькая, чтоб всякий шум терпеть. И оботри сапожищи о тряпку, не в казарме!

Круглолицая, востроглазая служанка явно не собиралась церемониться с «крабом», явившимся в дом ее хозяйки.

Посмеиваясь про себя, Ларш проследовал за «командиршей» через темный коридор в комнату.

С первого взгляда показалось, что горничная привела его к себе. Не могла высокородная дама проживать в такой бедности. Чистенькой, даже нарядной, совсем не стесняющейся себя бедности.

На стене висел тканый коврик в веселеньких тонах, на деревянной полочке — глиняный кувшинчик с пучком бурых осенних листьев. Стол покрыт выглаженной дешевой скатертью с розочками по углам. На столе — блюдо с яблоками. Все выглядит очень аккуратным и уютным.

— Ну, что пялишься? — негромко сказала горничная. — Имей в виду: если госпоже Кримерре угодно будет называть вон тот ковер старинным гобеленом, а свои украшения алмазами да жемчугами — не вздумай скалить зубы. Попробуй только хихикни — я твоему начальству пожалуюсь, что ты перед высокородной госпожой нахальничаешь! И не сумасшедшая она вовсе, это соседки-дуры врут! Просто она все называет так, как ей угодно. И кто ей запретит, Лебеди-то?!

Ларш хотел было сказать, что и не собирался скалиться, — но тут дверь отворилась…

Парень ожидал увидеть грузную, тяжело опирающуюся на палку старуху, сварливую, с неприятным громким голосом. А к нему порхнула через порог женщина без возраста.

Маленькая, худенькая, с легкими седыми волосами, с мягкой улыбкой на красиво очерченных сухих губах… Но прежде всего привлекал внимание взгляд светлых больших глаз. Веселый, дружеский, чуточку лукавый — словно девочка обрадовалась мальчику, который пришел к ней поиграть.

Кримерра встала перед стражником с черно-синей перевязью на груди и сказала приветливо:

— Здравствуй, сынок. Из какого ты Клана?

Ни тени сомнения в голосе. Радостная и спокойная уверенность в том, что незнакомый гость вот именно из Клана.

И Ларш, подхваченный этой доброй улыбкой, ответил не раздумывая:

— Здравствуй, ясная госпожа. Я Ларш Ночная Волна из Клана Спрута, Ветвь Щупальца.

Рядом ойкнула служанка, и Ларш выпустил на свободу довольную ухмылку. Он вдруг почувствовал себя своим в этой чистенькой бедной комнатке.

Кримерра повела рукой, приглашая гостя за стол:

— Прошу… Явирита, принеси гостю вина… Ветвь Щупальца? Родственник Хранителя?

— Племянник.

Служанка бегом принесла кувшин с вином и два серебряных кубка. Повинуясь гостеприимному жесту тонкой белой ручки, Ларш глотнул вина и захрустел яблочком.

— Какие чудесные кубки, — сказал юноша отчасти искренне, отчасти желая доставить Лебеди удовольствие. — Старинные, сразу видно. Наследство?

— Да, подарок на свадьбу моей прабабушки, — кивнула женщина. И тут же гордо вскинула голову: — Но если мой господин думает, что я богата лишь наследством, он ошибается. Мой Клан щедр ко мне. Я живу среди уюта и роскоши, — Кримерра жестом обвела скромное убранство комнаты, — и мне вполне по кошельку дорогие безделушки. Вот этот пояс из уртхавенского янтаря я подарила себе в первые дни весны…

Ларш бросил взгляд на пояс из небольших яшмовых бляшек.

— А вот этими украшениями из сапфиров — браслетом и заколкой — я порадовала себя вчера. Не дешевые вещи, конечно, но женщине просто необходимо время от времени позволять себе что-то бесполезное и дорогое! — И она с гордостью указала на простенькие бисерные побрякушки.

В глазах Лебеди не было безумия. Она улыбалась задорно и лукаво, словно предлагала ему сыграть в забавную игру. И Ларш поймал себя на том, что ему хочется поцеловать руку этой неунывающей старой женщине.

— Я не обделена ни деньгами, ни душевным теплом, — продолжала Кримерра сердечно. — Меня часто навещают родственники. Взгляни: этот букет из листьев принес в последний свой приход самый дорогой для меня человек — Шерки, мой правнук. Какой же это замечательный ребенок! Пять лет — а умнее многих взрослых! Я запоминаю и повторяю про себя каждое сказанное им словечко — а уже ради этого стоит жить!

Ларш молча уставился на пыльный бурый комок, бережно хранимый любящей женщиной. Осенние листья, вот как? Значит, последний раз замечательного правнука приводили к прабабушке осенью? Чуть ли не год назад?

Сдержавшись, чтобы не высказать все, что он думает о чуткой и заботливой родне госпожи, Ларш перевел разговор на другое:

— Командир городской стражи, почтеннейший Джанхашар, прислал меня, чтобы разобраться насчет пропавшей собачки…

Кримерра вскинула руки к щекам:

— Да! Я ходила к командиру стражи! Он пропал, мой Мотылек, радость моя! Найди его, сынок… беленький, лохматенький, с черным пятнышком на лбу… Еще утром он был здесь. Он спит в корзине возле моей кровати. Я просыпаюсь утром, спускаю с кровати руку, Мотылек ее лижет. И сегодня лизнул. Он делает это каждое утро с тех самых пор, как мы взяли его в дом. Тогда был дождь, и Мотылек спрятался у нас на крыльце под навесом — помнишь, Явирита?

Служанка взволнованно закивала.

— Так, — попытался Ларш вернуть разговор в прежнее русло, — утром песик был на месте, а потом?

— Потом он позавтракал молочком и лепешкой и побежал гулять во дворик. И его украли!

— Почему обязательно украли? Может, просто убежал за приключениями.

— Что ты, сынок! Наш Мотылек боялся потеряться, боялся бродячей жизни. Он никуда не уходил со двора. Если я шла за покупками по лавкам — а это бывает редко! — он увязывался за мной, но все время поскуливал и звал меня обратно. Он был домашним песиком, он был счастлив только дома… А уж как он охранял свое жилище! Мы с Явиритой очень крепко спим, так он на любой шорох вскидывался так звонко и громко, что мы обе просыпались… Явирита, помнишь тот случай, когда в дом залез чужой кот?

Явирита поняла вопрос хозяйки как разрешение встрять в господский разговор — и на Ларша с двух сторон хлынули рассказы о несравненном, горячо любимом Мотыльке. О том, как он изгнал с кухни чужого кота. О том, как чудесно он танцевал на задних лапках. О том, как он скатывал в трубку вон тот половик, что лежит у двери. О том, как он скромен, аккуратен, приветлив, как он каждое утро лизал хозяйке руку, а потом отправлялся проведать Явириту — все ли у нее в порядке?

Две женщины говорили наперебой, горячо и взволнованно, а Ларш глядел в глаза Лебеди. В глаза, из которых исчезло лукавое веселье. В глаза, наливающиеся слезами.

И рухнула стена, которой старая женщина отгородилась от неласкового мира. Кримерра закрыла лицо руками и горько разрыдалась.

Ларш вместе со служанкой утешал Кримерру, поил вином, уговаривал лечь. Сердце его заходилось от жалости — словно его бабушку кто-то обидел.

Где же найти этого окаянного Мотылька, от которого столько радости двум одиноким женщинам? Ларш готов был ходить от двора к двору, заглядывать в каждую калитку и спрашивать: «Не забегал ли к вам беленький песик?» Но, конечно, толку от такого блуждания не было бы совсем.

И единственным разумным соображением, пришедшим в голову огорченному юноше, было: «Надо поговорить с Мирвиком! Если Мотылек и впрямь украден — может, Мирвику известно, кто этим промышляет?»

Глава 9

В театре нарастало смятение. Актеры, ничего не соображая, безнадежно бубнили свои роли. Бики и Мирвик закрепляли щиты декораций, которые на репетиции выглядели неплохо, а сейчас, перед самым спектаклем, вдруг оказались расшатанными и готовыми вот-вот рухнуть. Эртала едва не подралась с Бариллой, которая принялась показывать новой актрисе, как должна держаться на сцене королева. Ну, показала бы — и ладно. Так ведь попутно принялась называть девушку деревенской коровой, неуклюжей колодой, бочкой для дождевой воды… Последнее сравнение привело Эрталу в ярость… ну, ничего, ничего, красавиц вовремя успели растащить, их лица не пострадали. «Злодейка» Уршита увела Эрталу гримироваться.

Раушарни был в ярости: все эти неурядицы, грозившие срывом спектакля, проходили сквозь его душу. А тут еще притащилась Джалена с опухшим лицом и молила выпустить ее на сцену — хоть простолюдинкой из мятежного города!

Раушарни терпел и молчал (в конце концов, бедняжка не сама себе плеснула в лицо чернилами), но ему становилось все труднее удерживать свои руки от убийства, в язык — от бешеного монолога.

Тут подлетел Заренги, новый герой-любовник, и в ужасе сообщил, что двое «придворных» решили выпить для храбрости — и перестарались. Их уже и в бочку с водой мордами макали, и жженые перья им под нос тыкали — лежат вроде бревен, только один пытается песню петь…

— Сколько осталось придворных в свите королевы? — рявкнул Раушарни на ни в чем не повинного Заренги.

— Один… — несчастным голосом отозвался тот.

— Так возьмите из бунтующих горожан. Первый раз, что ли? Учить вас еще…

— Вот этот один и есть — из бунтующих. У остальных такие хари… Да и здоровяки они, придворный костюм на них не налезет. Помельче бы кого…

Следовавший за Раушарни по пятам Лейчар Веселый Зверь из Клана Волка (застенчивый до немоты юноша, бравший у Раушарни «уроки дикции») потрясенно поднял руку ко рту. Он вполне понимал смятение актеров. Неважно, сколько служанок и придворных сопровождают настоящих королев. У сцены свои законы. И они требуют, чтобы при первом появлении на сцене — «большом выходе» — в свите королевы было двое придворных, у супруги Хранителя города — один, а прочие знатные дамы могут появляться в сопровождении одних лишь прислужниц. Так требуют вековые каноны театра, и не аршмирской труппе позориться, нарушая эти каноны!

Высокородный юноша так переживал за премьеру, готовую сорваться, что едва не решился на немыслимый поступок: предложить себя для этой роли без слов! Если хорошенько набелить лицо, никто не догадается, что за королевой-актрисой вышагивает Сын Клана…

Но героический порыв Лейчара остался никому не известен, потому что Раушарни, оглядевшись, увидел Мирвика, придерживающего щит, над которым трудился Бики.

— Эй, ты, поэт!.. Тебя зову, тебя, много тут поэтов, что ли?.. Как закончишь с декорациями — бегом переодеваться. Пойдешь в свите королевы. Там всего-то и надо, что не сутулиться, не чесаться на ходу и высоко держать голову. Все понял?

Мирвик все понял — и засиял, как театральная люстра.

А Лейчар вздохнул от разочарования. Только что накатили небывалые, золотые мгновения, когда он мог заговорить, не боясь сошедшихся на нем взглядов. Мог предложить нечто отчаянное, немыслимое — то, что всех спасло бы, всех выручило. И жизнь пошла бы иначе, и сам он стал бы иным…

Но яркие мгновения отваги исчезли, ничего не изменив. Лейчару оставалось привычно топтаться за чужими спинами, избегать взглядов и молчать, молчать, молчать…

* * *

Неподалеку от театра Ларш встретил Гурби. Двое Сыновей Кланов, недавно «позвеневших мечами», поздоровались подчеркнуто приветливо и радушно.

— Ты еще в этой перевязи? — удивился Гурби. — Брось, люди же смотрят! И не надоело тебе?

— Не надоело! — гордо сообщил Ларш. — Сегодня брал шайку контрабандистов!

(Про собачку, разумеется, он рассказывать не собирался).

Контрабандистами Гурби не заинтересовался. Тут же спросил:

— Слушай, где найти твою художницу? Я замолвил за нее словечко Верши-дэру. Он завтра посмотрит ее рисунки и купит то, что понравится. И пригласит ее на вечерний пир — гостей рисовать.

— Найти ее можно в театре. Когда мы расставались, она говорила, что собирается там искать работу.

— Только собиралась? Может, не нашла?

— Когда расставались — только собиралась. Но говорила этак твердо, уверенно: мол, дадут работу, никуда не денутся.

— Хорошо бы она оказалась в театре, чтоб не бегать мне по всему городу, — рассудил Гурби. — Я тогда успею на премьеру «Двух наследников».

— А разве премьера не вечером?

— Сегодня начнут раньше. Так удобнее Хранителю и его супруге, у них вечером еще торжественный ужин в честь дня рождения госпожи Аштвинны.

* * *

Но первым Авиту нашел все-таки Ларш.

Ему сказали, что Мирвик пошел переодеваться: будет играть придворного. Ларш покрутил головой, удивляясь взлету своего недавнего знакомца. Пошел его разыскивать, в полутемном коридоре свернул не туда, поднялся по лесенке — и вышел на балкончик, откуда еще недавно скликали зрителей на представление. Сейчас на балкончике сидела Авита и шила что-то пестрое, яркое.

— У Лейфати оторвался рукав камзола, — пояснила она, приветливо улыбнувшись вошедшему. — Но как же я рада снова видеть моего господина!

— И я рад. Тем более что я с доброй вестью.

И Ларш коротко пересказал свой разговор с Гурби.

— Но как же мой господин… вы же ударили Сына Клана? — изумилась Авита. — Как же так получилось, что вы с ним беседовали, и он… он не… — Девушка не сразу смогла найти подходящие слова. — Как вышло, что ваша беседа была такой мирной?

— И на Вепря можно найти управу, — небрежно сказал Ларш. — Если уметь. Сын Клана раскаялся и в качестве извинений собирается ввести мою госпожу в Наррабанские Хоромы. Там легко найти заказчиков.

Авита просияла. Ее явно не пугало то, что завтра предстоит показать свои способности перед иноземным вельможей и его знатными гостями.

— Я понимаю, кому на самом деле я должна быть за это благодарна. Мой господин сначала вытащил меня из неприятной истории, потом замолвил за меня слово перед этим… — Авита запнулась и продолжила ровно: — Перед Вепрем.

— Да пустяки. Раз у ясной госпожи выдался такой тяжелый день, должен же кто-то помочь!

— День и впрямь выдался тяжелый, — посерьезнела девушка. — А уж смерть тетушки… Ехала к родственнице — приехала к покойнице.

— Как прошли похороны?

— Все было как полагается, домовладелица расстаралась… Но меня не отпускают странные мысли. Может быть, мой господин посмеется над глупой девчонкой, но мне кажется, что со смертью тетушки не так просто.

— Не посмеюсь. Меня тоже мучает мысль: зачем она полезла доставать что-то с полки? Да еще в темноте, не зажигая свечей.

— Никуда она не полезла, — решилась наконец Авита. — И с сундука не падала. Ее ударили по голове. Ее убили.

Лицо Ларша стало непроницаемым. Он вспомнил все странности, связанные с кончиной безобидной небогатой старухи.

— Стакан молока, — сказал он наконец. — Тот, что госпожа Афнара забыла выпить вечером.

— А Прешрина выпила — и сразу уснула, — подхватила Авита, обрадованная тем, что ее поняли.

— Получается, если бы госпожа Афнара выпила молоко, она бы проспала всю ночь и осталась жива. А так…

— Ну да, тетя услышала шум, встала с постели. Может быть, позвала служанку. Но в темноте не заметила, что кто-то очутился у нее за спиной…

— Воры? Но разве у госпожи было что-то ценное? Я понимаю — случайный воришка влез в окно… Но молоко с сонным зельем — это уже подготовка к ограблению! Значит, точно знали, что собираются взять!

— Не было у Афнары ничего ценного! — твердо сказала Авита. — Мои дядя и тетя, у которых я жила в поместье… ну, они большие любители считать деньги в чужом кошельке. Когда речь заходила о тетушке Афнаре, тетя Гримнава начинала перечислять, какие красивые платья та увезла в Аршмир — а перед кем там старухе красоваться? И про коричневую с серебром шаль говорила, и про серебряное колечко с агатом… Это колечко я видела у Афнары на мизинце, когда бедняжка лежала на погребальном костре. И коричневая с серебром шаль была на ней. Я еще подумала: хозяйка дома — честная женщина. Уложила покойницу на последний костер в лучшей одежде, даже на колечко не позарилась… Нет, господин мой, будь у Афнары хоть брошка, хоть сережки, тетушка Гримнава об этом не молчала бы!

— Может, у старой госпожи было что-то ценное, о чем не только родственники — даже сама она не знала? — неуверенно, сам удивляясь сказанному, промолвил Ларш.

Накатило неясное чувство: словно он упустил что-то важное… какую-то услышанную фразу… вот вспомнить ее, поймать — и загадка окажется разгаданной…

Тем временем Авита размышляла вслух:

— Гортензия. Служанка. Все сходится на ней. Она поставила у постели госпожи стакан молока. Она знала хозяйкины вещи не хуже самой хозяйки. Она спала в соседней комнате…

Ларш отогнал нелепые мысли и возразил:

— Прешрина, хозяйка дома, говорила, что Гортензия пришла домой рано утром.

— А во сколько она ушла? — резонно возразила Авита. — Может, как раз похищенное и уносила. Но даже если она и не убийца — может быть сообщницей.

— Калитка еще, — припомнил Ларш.

— Что — калитка?

— Я не смог отворить калитку. А Прешрина сказала: «Если секрета не знать — ни за что не откроешь». Значит, ночью в доме если и был чужой человек, то… не чужой!

— Ну, там забор несерьезный. Женщине, может, и не перелезть, а мужчина запросто переберется.

— Пожалуй, — кивнул Ларш.

— Как бы то ни было, Гортензию найти надо.

— Обязательно надо.

Ларш сам удивился тому, как захватила его чужая непонятная беда. В чем тут дело — в загадке или в Авите? Пожалуй, все-таки в загадке.

* * *

Народу в театр набилось, как орехов в мешок. На скамьях зрители теснились так, что не повертишься. Безбилетная братия не только облепила потолочные балки, но и нагло заняла проходы между скамьями. Потребовался бы не один десяток стражников, чтобы выставить эту ораву.

И только в ложах знатные господа устроились с удобством. Ульфанш был в превосходном настроении, шутил с женой и со своей свитой (здесь, в ложе, при нем были секретарь и двое-трое знатных юношей, в том числе Гурби из Клана Вепря). Посмеиваясь, указывал на гомонящую публику загорелой рукой с массивным кольцом на ней — знаком своей власти.

Супруга его Аштвинна молча улыбалась, предвкушая удовольствие (театр она любила), и поглядывала в соседнюю ложу, где в сопровождении трех франтов сидела карлица Арритиса из Клана Альбатроса.

Аштвинна молча торжествовала. Весь город знал, что этот спектакль — подарок высокородного Ульфанша супруге! И хозяйским взглядом оценивала занавес. Правильно говорит племянник: эта ветхая тряпка — на виду у всего города. Если заменить ее на что-то красивое, разговоры пойдут во все концы Аршмира — и это будет щелчок по носу «рыжей кукле». Молодчина Ларш, славно придумал…

Муж словно прочел мысли Аштвинны:

— А где Ларш? Почему не пришел? Уж племяннику нашлось бы место в ложе.

— Он пришел. Вот он, погляди: слева, во втором ряду…

На скамье и впрямь сидел парень в черно-синей перевязи «краба», стиснутый между двумя смазливыми горожаночками. В такой компании он явно не возражал против тесноты, что-то рассказывал хохочущим соседкам и выглядел вполне довольным жизнью.

— Хоть бы перевязь снял… — помрачнел Хранитель.

Он жалел о попытке проучить упрямца. Племянника Ульфанш любил, и размолвка больно царапала сердце.

Но Ульфанш тоже был упрям.

* * *

А за кулисами царила паника.

Лейфати натянул наряд гонца, только что починенный Авитой, — и в ужасе обнаружил, что надел его наизнанку. А поскольку перед спектаклем нет приметы хуже, Лейфати закатил такую истерику, словно все еще был героем-любовником и мог позволить себе капризы.

А новый герой-любовник Заренги тихо умирал от ужаса. Сутки он зубрил роль — но теперь мог только бормотать в ритме стихотворных строк: «Ой, что же будет, если я забуду? А я забуду, я уже забыл…»

В этом полуобморочном состоянии Заренги наступил Милесте на подол — и не был убит на месте только потому, что тогда спектаклю уж точно бы не начаться… Милесте было уже поздно переодеваться, это повредило бы прическу и грим. Поэтому «разлучница» сидела в кресле, а Уршита и Авита, стоя на коленях и тревожно прислушиваясь к доносящейся со сцены музыке, с двух сторон подшивали оторванные оборки.

Бики орал на «предводителя мятежников», который ухитрился сесть на головной убор королевы (бутафор приволок это сооружение в надежде, что королева в последний миг передумает).

Эртала уже успокоилась после несостоявшейся драки с Бариллой и теперь держалась великолепно. Утешила Милесту и поправила ей прическу. Про раздавленный головной убор сказала, что «предводитель мятежников» заслуживает награды за то, что уничтожил этот кошмар. А на полные яда поздравления «королевских прислужниц» отвечала с показным благодушием: «Спасибо, и вам того же… Как я уговорила Раушарни взять меня на роль?.. Ах, что вы, что вы, при чем тут постель? Это он меня уговаривал. Дескать, полон театр баб, а играть некому… нет-нет, я уверена, это он не про вас…»

Но именно Эртала, такая собранная и спокойная, едва не погубила премьеру.

* * *

Королева вышла на сцену в сопровождении двух прислужниц (Бариллы среди них не было, чтобы зрители глядели на дебютантку, а не на свою давнюю любимицу) и двух придворных (одним из которых был Мирвик). Зал взорвался приветственными криками и аплодисментами. Эртала, безусловно, была хороша: в пышном черном парике, с глазами, которые увеличивал умело наложенный грим, в темном, расшитом золотой нитью платье и в стеклянных украшениях, которые издали казались великолепными драгоценностями.

Королева прошла на авансцену. Устремила проникновенный взор в зал, выжидая, когда умолкнут крики.

За кулисами утихла труппа, ожидая, что вот-вот прозвучат первые строки монолога:

Ах, сердце жжет мучительная дума:

Я государыня или рабыня?

Король-супруг пренебрегает мной,

Пленившись беззастенчивой улыбкой

Развратницы коварной и бесстыдной!

И тут произошло ужасное. Эртала, такая смелая, такая уверенная в себе, впервые в жизни взглянула в жадные, ожидающие, бесчисленные глаза зрительного зала — и забыла слова!

Нет, девушка не стояла столбом, тупо глядя перед собой. Эртала играла. Она хмурилась, раздраженно открывая и закрывая веер. Она прошлась по авансцене, как тигрица по клетке.

Эртала держала паузу. Но она не могла держать ее бесконечно.

Зрители этого еще не поняли. Зато поняли актеры.

Беззвучное отчаяние. Побелевшее лицо Милесты, побагровевшее — Раушарни. Гневный шепот Бариллы: «Пустите меня! Пустите, пока не поздно!..» Яростно вскинутые кулаки Афтана. Шевелящиеся в молитве губы Уршиты. Скорбно закушенная губа комика. Злорадно светящиеся глаза «мелких актрисулек»: любая из них лучше сыграла бы королеву, вот!..

А на авансцене девушка, сердце которой сковал ужас, молила богов о спасении.

И спасение пришло, откуда не ждали.

Мирвик вдруг отделился от оставленной в глубине сцены свиты, приблизился к Эртале, упал перед нею на колено, заговорил сочувственно, с плохо скрытой страстью:

О королева, отчего твой лик

Затмился пеленою огорченья?

И почему не замечаешь ты

Своей благоговейно ждущей свиты,

Готовой хоть на гибель за тебя?

Иль сердце жжет мучительная дума?

Эртала мгновенно поймала подсказку и поддержала игру. Гневным движением веера отослала прочь забывшегося придворного. И когда тот, поднявшись на ноги, с поклоном отступил в глубь сцены, королева бросила в зал страстные слова:

Я государыня или рабыня?

Король-супруг пренебрегает мной…

Не сбилась ни разу. Не дрогнула. Не снизила гневный накал речи.

За кулисами Раушарни, набрасывая на плечи королевскую мантию, сказал:

— Выкрутились. Молокосос быстро соображает. Следующий раз можно будет так и начать, недурно получилось… Эй, где моя свита? Я пошел!

И шагнул из-за кулис на сцену.

Зал взревел, приветствуя театрального повелителя.

* * *

Лодка ткнулась носом в доски старого причала. Бранби подхватил брошенный с лодки конец, закрепил за кнехт и помог отцу подняться на причал. Вопросительно глянул на незнакомца, выбравшегося из лодки следом за отцом.

— Шумный выдался денек, — устало сказал Лабран сыну. — Со мной парень с «Вредины». Капитан его сюда по делу прислал.

Бранби глянул в лицо контрабандисту, запоминая — так, на всякий случай. Спросил небрежно:

— А этот шумный денек вам устроил Аштвер со своими «крабами»?

— Откуда знаешь? — удивился отец.

Бранби, ухмыльнувшись, рассказал о своей удачной встрече с хозяином «Двух яблонь».

— Я, как положено усердному служаке, побежал к своему командиру. Только сказал не про Змеиное ущелье, а про Змеиную балку.

— Это же в другую сторону от города! — восхитился Лабран смекалкой сына.

— Угу. И пусть теперь соображают, кто второпях не то брякнул — я, кабатчик или Аштвер.

— На кабатчика подумают, — кивнул Лабран, — а с него какой спрос?

— Вот-вот. Так что мне скажите спасибо, что береговая охрана не заявилась потрошить «Вредину»… А ты, добрый человек, — обернулся Бранби к контрабандисту, — у нас заночуешь?

— Рад бы, да некогда, — отозвался тот. — Отосплюсь в другом рождении, у мамки в люльке. Этой ночью мне много чего сделать надо. А завтра тоже будет горячий денек — и для меня, и для десятника Аштвера.

* * *

Когда злодейка-прислужница Уршита понесла королеве колдовское зелье, у выхода из-за кулис ее перехватила чуть ли не вся труппа. Раушарни лично снял крышку с глиняного кувшинчика и кивнул взволнованным актерам: все в порядке, там не чернила…

И даже Эртала, ведя сцену с Уршитой, не удержалась, заглянула в кувшинчик: чем она плеснет в лицо Милесте?

Но спектакль катился, как по гладкой дорожке. Зрители сочувственно вздыхали, ахали, замирали после особо выразительных фраз.

Как играла труппа! Боги, как она играла! Словно спектакль был не сметан на живую нитку, а продуман годами, выношен в душах, отработан до мелочей.

Раушарни превратился в величественного, властного короля, замкнувшегося в броню гордыни и не видящего пламени страстей, полыхавших вокруг него.

Эртала — королева и женщина, преступница и страдалица — привела зал в восторг и заставила Бариллу кусать губы от зависти.

Уршита предстала пред публикой вовсе не черной злодейкой. Не коварство играла она, а преданность: бывшая кормилица и нянька королевы готова была на все ради своей воспитанницы.

А Милеста… ах, Милеста! На репетициях она была очаровательной, не более того. Но сейчас в ее игре зазвучали новые нотки. Вроде и мила, и скромна, и учтива с королевой… но вдруг — взгляд, жест, интонация, полные злорадства. Зал ахал, как человек, увидевший среди цветов змею.

И только Ульфанш, сидящий в своей ложе, почти не замечал тонкой игры актрисы — так пленили его восхитительная фигурка и пышное облако светлых волос. Взгляд его сладко тяжелел, становился томным. Наконец он обернулся к стоящему за плечом секретарю и негромко бросил:

— Письмо.

Секретарь, не переспрашивая, вынул из объемистого кожаного кошеля, привязанного к поясу, гладкую дощечку, лист бумаги, заранее очиненное перо и чернильницу с завинчивающейся крышкой. Ловко приладил дощечку на подлокотнике кресла Хранителя, положил на нее бумагу, проворно отвинтил крышку чернильницы.

— Извини, дорогая, дела… я только что вспомнил… — обернулся Хранитель к жене.

Аштвинна кивнула, не отводя глаз от сцены. По губам женщины скользнула едва заметная улыбка.

Хранитель набросал несколько строк, помахал листком, чтобы высохли чернила, сложил бумагу вдвое, написал сверху имя адресата и поднял глаза на секретаря: мол, позаботься. Тот кивнул, взял письмо и вышел из ложи.

Аштвинна все еще глядела на сцену, где фаворитка, себе на беду, доводила королеву до отчаяния. Не оборачиваясь к мужу, супруга Хранителя сказала:

— Хорошая труппа и красивые костюмы. А вот занавес ужасен. Я заказала новый. Ты уж извини, что забыла предупредить тебя, деньги-то не маленькие…

— Что? Занавес? — переспросил Хранитель. — Конечно, дорогая. Если ты этого хочешь — будет занавес.

* * *

Барабан не лязгал и не гремел: Бики и Мирвик смазали его на славу. Коварная фаворитка, обращенная в летучую мышь, поставила на крюк, как в стремя, темную туфельку с яркой матерчатой бабочкой на носке — и вознеслась в небесах почти бесшумно. Мирвик, поднимавший ее, застопорил барабан и помог девушке сойти с крюка.

Впрочем, барабан мог бы громыхать, как кузнечный ряд, — все равно этот шум перекрыли бы аплодисменты.

Буря восторга сопровождала Милесту в ее полете, была ее крыльями. И теперь, оказавшись в полутемной комнатушке, где из-за откинутой занавески виден был край лежащего на полу тюфяка, молодая актриса озиралась недоуменно, почти со страхом: куда она попала?!

Мирвик не заметил состояния девушки. Он широко улыбался.

— Ну, до чего же вы с Эрталой здорово играли!

— А откуда ты знаешь? Отсюда же не видно! — зябко повела плечами Милеста. Ей казалось, что стены и низкий потолок давят ее… а ведь еще вчера тут было так уютно!

— Почти не видно, — с сожалением ответил Мирвик. — Зато хорошо слышно. Ты ведь больше на сцене не появишься? Хочешь немножко отдохнуть в тишине? Сейчас запру люк и уйду, чтобы тебе не мешать.

— Мне еще выходить на поклон. Ты закрывай люк, а я пойду вниз.

Оставаться в этой мрачной темнице Милеста просто не могла: так тяжело обрушилась на нее нищета. А снизу, через люк, летели, звали крики и аплодисменты: спектакль продолжался.

Девушка еще раз зябко поежилась и принялась спускаться по невероятно крутой и узкой лестнице.

Внизу, в коридоре, она едва не столкнулась с невысоким, прилично одетым человеком. Тот отступил на шаг, поклонился:

— Письмо для светлой госпожи. От Хранителя города.

* * *

А в это время в старой конюшне за Ракушечной площадью шел весьма неприятный разговор.

Собственно, неприятным он был только для одного из собеседников — лысого здоровяка Прешдага, хозяина бродячего цирка. Укротитель смотрел хмуро и то и дело промокал тряпкой вспотевшую лысину.

А незваному гостю, заявившемуся к циркачам, было откровенно скучно. Он кусал соломинку и глядел мимо циркача, прекрасно зная, чем закончится разговор.

— И не рычи на меня, как твой медведь, — говорил он равнодушно. — Я только посланник, чужой голос. Тронешь меня — придут другие. И разговаривать будут иначе.

Укротитель, который мог бы побороться с медведем, сдержался, не сгреб в охапку этого плюгавого человечка. Плюгавец был прав: он только голос…

— Не надо мне ничего объяснять, — продолжил голос. — Мне нет дела до того, по каким — несомненно, важным — причинам ты тогда удрал из города, не заплатив долг. Важно другое: ты вернулся, а долг твой вырос.

— Так ведь старый хрыч Вейнур помер в прошлом году! И наследника не оставил! А я законы знаю… если наследника нет…

— Долг списывается, да? Поэтому ты и вернулся в Аршмир, циркач? Да только промашка у тебя вышла. Вейнур незадолго до смерти продал несколько долговых расписок. И среди них — твою.

— Кому?! — рявкнул Прешдаг так свирепо, что ревом отозвался медведь в стойле.

— Тому, кто в суд тебя не потянет. Без суда вынет денежки из твоего пуза.

— Да? Пусть приходит, потолкуем, — попытался храбриться укротитель.

— Она не придет и в драку с тобой не полезет, старухе оно не к лицу, — со значением сказал плюгавый гость.

Прешдаг позеленел. Если бы ему сказали, что долг придется возвращать огнедышащему дракону, он и то не испугался бы до такой степени.

Старухе? Это могло означать только одно…

— Тебе дадут сутки, — продолжал плюгавый посланник, — это щедро. Все деньги ты за это время не добудешь, но хотя бы половину сумеешь, а насчет остального буду решать не я.

— Да где же я за сутки…

— Молчи и слушай. Первым делом продаешь лошадей. Фургоны твои можно загнать разве что на дрова, но все-таки попытайся… Медведя и детеныша дракона живьем никому не пристроишь, но медведя можно сбыть на шкуру и мясо, а за драконенка хорошо заплатит чучельник.

— Да чтоб я своего Вояку… — задохнулся от гнева укротитель.

— Не перебивай. Затем — дети. У тебя двое сыновей, по закону ты имеешь право продать их в рабство. Возможно, за сутки ты не успеешь уладить все формальности, но…

Плюгавый не договорил: Прешдаг сгреб его за грудки.

— Моих мальчишек?!

— Пусти, дурак, — негромко и презрительно сказал посредник.

Его смелость была для Прешдага — как ведро холодной воды в лицо. Пальцы укротителя разжались.

— Так ты спасешь своих детей от смерти, — деловито объяснил посредник, поправляя куртку. — Если начнется разговор всерьез, сначала займутся не тобой, а твоей женой и детьми. У тебя на глазах…

Не попрощавшись, посредник повернулся и вышел из конюшни. Дальнейшее его не интересовало. Он сделал, что велено.

Циркач стоял, как пришибленный. Затем шагнул к пустому стойлу, достал из кормушки небольшой бочонок, встряхнул над ухом. В бочонке ничего не плеснулось.

— За выпивкой потянулся, пьянчуга? — раздался с порога негромкий, страшный, незнакомый голос жены. — Сперва детей продай, чтоб было на что выпить.

Прешдаг медленно, безнадежно обернулся:

— Подслушивала, сука?

Жена не дрогнула. Его тихая, кроткая, послушная Рейха глядела на него в упор, и взор ее был — как меч. За плечом Рейхи маячил Финкуд, «человек-пес».

— Оба знаете?! — рявкнул укротитель.

— Вся труппа знает, — уточнил Финкуд. — Не ори, хозяин. Дело не только тебя касается.

Прешдаг махнул рукой, испытывая горькое облегчение: хоть врать не надо.

— С этим поганцем нет смысла говорить, — глухо сказал он. — Чужие слова повторяет. Мне бы с самой Вьямрой потолковать. Может, уговорил бы дать мне отсрочку… может, отработал бы… Но ее же, пиявку, еще отыскать нужно. А как?

— Вьямру упрашивать — что скалу пинать, — хмуро ответил Финкуд. Сейчас он не был похож на лукавого, болтливого «человека-пса», который развлекал публику на недавнем представлении. — Весь Аршмир это знает. Но раз другой надежды нет… Попробуй, хозяин. Хуже не будет, потому что хуже некуда. А найти старую стерву я тебе помогу. Подслушал я сегодня в харчевне один разговор… Кажется, я знаю, где она нынче ночует. У одного портного с Нешумной улицы.

— Это где такая?

— Ближе к воронам, чем к чайкам. Даже от дворца Хранителя не так уж далеко… Да я проведу. Покажу издали — и уйду, мне там показываться незачем. Идем сразу, не будем ждать утра, утром эта змея может поменять нору.

* * *

Эртала вышла за кулисы и остановилась, глотая ртом воздух. Она не слышала восхищенных поздравлений. Мыслями актриса была еще на сцене, душу не отпускал гневный порыв: ах, как она плеснула зелье в лицо этой гадине!

И еще Эртале хотелось пить.

А труппа уже оставила ее, засуетилась вокруг Раушарни, поправляя на нем мантию и парик перед вторым выходом короля на сцену. Эртала шагнула в сторону, чтобы никому не мешать, и прислонилась к стене.

Перед глазами ее возникла оловянная кружка.

— Пей, — негромко сказала Авита. — Только осторожнее, не размажь грим. Тебе еще на поклон выходить.

Жадными глотками Эртала выпила воду. Было жарко и душно, пахло потом и гримом.

— До конца спектакля еще долго, — сказала художница, забирая у Эрталы кружку. — Хочешь пока подышать воздухом? Пойдем на балкон.

«Она все понимает, обо всем догадывается», — подумала Эртала, бредя за Авитой по коридору. Однако вместо признательности почувствовала смутную опаску и раздражение.

Но на балконе Эрталу ожидало зрелище, которое заставило ее забыть это странное ощущение.

На краю столика, вынесенного на балкон со сцены, сидела Милеста, устремив взгляд в развернутый лист бумаги.

— Ла-ла-ла! — восхищенно пропела Эртала. — А кто-то жаловался, что читать не умеет!

Милеста вскинула голову и смутилась.

— Ой, Эртала… Как ты замечательно играла…

— Виляй, виляй хвостиком, лисичка! Что ты тут за послания читаешь?

— Мне передали письмо, — неохотно объяснила Милеста. — А я постеснялась сказать, что неграмотна. Вот смотрю на бумагу и думаю: что все эти крючки означают?

— Угу, конечно. А от кого письмо — ты, конечно, тоже постеснялась спросить? — усмехнулась Эртала.

— А посыльный сам сказал, — простодушно ответила Милеста. — От Хранителя города.

Наступило молчание. Эртала перестала улыбаться. Затем она заговорила серьезнее:

— Если человек получил письмо, а читать не умеет, он должен найти грамотного. Дай сюда, я тебе прочту.

Милеста глянула на Эрталу, потом на Авиту — и с явной неохотой протянула лист.

Эртала решительно его выхватила и прочла вслух:

— «Светлая госпожа Милеста, твоя красота сразила и покорила меня, и я жажду открыть тебе сердце. Во время праздничного ужина я покину застолье раньше остальных гостей. Умоляю тебя после этого тоже оставить пирующих и, обогнув особняк со стороны Грибоваренной улицы, постучаться в зеленую калитку. Немой слуга отворит дверь и проводит тебя к тому, кто готов пасть к твоим ногам».

Некоторое время девушки молчали. Жаркий румянец растекался по лицу Милесты.

Наконец она не выдержала:

— Что он себе позволяет? Я порядочная девушка!

— Да, письмо бесцеремонное, — кивнула Авита.

— Эй, — изумилась Эртала, — ты что, вздумала отказать Хранителю? Ну, дура…

— И пусть дура! И откажу! Прямо сейчас пойду к этому… кто он там — слуга, секретарь? И скажу, что зря его хозяин о себе воображает…

— А ну, стой! — прикрикнула на нее Авита. — Ты и впрямь дура. Разве можно унижать высокородного господина при его слугах?

— Точно! — кивнула Эртала. — Секретарь, конечно, твои вопли не перескажет господину слово в слово, но даже сам отказ…

— Если решила отказать, — размышляла вслух Авита, — надо это сделать письменно. И учтиво. — Она обернулась к Эртале. — Кстати, это не так уж глупо. Может, первый отказ покажет Хранителю, что девушка знает себе цену. Не простушка деревенская.

— Ну, разве что так… — пожала плечами Эртала и подошла к столику, на котором стоял злосчастный кувшинчик с остатками чернил и коробка с несколькими очиненными перьями.

— А ну, слезай со стола! — приказала она Милесте. — Не загораживай свет, и так темнеет уже.

Она положила кувшинчик набок, чтобы добраться до его содержимого, обмакнула перо в чернила и, склонившись над столом, начала писать на обороте письма — быстро, уверенно, не задумываясь.

— Ты повежливее там! — забеспокоилась Авита.

— Не учи меня отказывать мужчинам, я это с тринадцати лет умею, — высокомерно отозвалась Эртала. — Вот, готово!

И прочла вслух:

— «Смиренная служанка высокородного господина не считает себя достойной его бесценного внимания и не осмелится прийти на свидание, даже рискуя рассердить Сына Клана… Но разве скромный полевой цветок разгневать может царственную пальму?»

— Отлично! — оценила Авита. — Ты умница. Этакий учтивый удар по высокородной морде — и слова из роли, которые переводят все на шутку…

— Мне бы так складно не ответить, — признала Милеста.

— Держи, — сунула ей бумажку Эртала. — Чернила не смажь, не просохли еще. Беги, ищи секретаря.

Милеста умчалась.

Эртала ухмыльнулась ей вслед:

— И почему это мне кажется, что секретарю она передаст не мое письмо, а ответ на словах?

— Думаешь, согласится на свидание? — удивилась Авита. — По-моему, она не такая…

— Угу. Добрая. Честная. Хорошая. Такая хорошая, что мне рядом с нею почему-то страшновато.

* * *

На сцене разноголосо галдело восстание горожан. Хранитель Аршмира не уделял ему и тысячной доли того внимания, какое уделил бы настоящему мятежу в подвластном ему городе. Откинулся на спинку кресла, устремил взор куда-то выше сцены.

Сидящий позади Хранителя Гурби, еще в начале представления заметивший в зале курчавую рыжую макушку Ульдена, решил, что настал удобный час выполнить обещание, данное лекарю.

— Господин мой, — сказал Вепрь негромко, — прошу простить, что отрываю от спектакля, но дело срочное и, как я полагаю, важное. Лекарь Ульден из рода Ункриш уверяет, что завтра может свершиться злодеяние — и тень вины падет на весь Аршмир.

Хранитель раздраженно дернул уголком рта, но ответил учтиво:

— Полагаю, лекарю Ульдену лучше обратиться к начальнику стражи.

— Ни в коем случае, — твердо ответил Гурби. — Если лекарь не ошибся и злодеяние действительно свершится, в нем могут посметь обвинить особу Хранителя.

— Что? — изумился Ульфанш несколько громче, чем это позволительно в театральной ложе. Аштвинна недовольно обернулась. Хранитель виновато улыбнулся жене.

Гурби продолжил еще тише:

— Поэтому лучше разобраться в этом деле без лишнего шума.

— Хорошо. В чем там дело?

Гурби подался вперед и совсем уже тихо, на ухо Хранителю, произнес несколько слов.

— Что за вздор? — растерялся Ульфанш.

— Лекарь уверяет: в короткой беседе без посторонних он сумеет доказать, что это не глупая фантазия.

— Ну… хорошо. Я поговорю с ним между спектаклем и праздничным ужином.

* * *

Спектакль завершился под оглушительные аплодисменты и вопли зала. Лекарь Ульден, взглянув в сторону сидящего неподалеку юного Лейчара, с удовольствием заметил, что тот тоже кричит — счастливый, раскрасневшийся. Вот и славно. Глядишь, и расстанется со своей застенчивостью.

Актеры, слишком переволновавшиеся и уставшие, чтобы радоваться, двинулись на сцену — на поклон. Раушарни дал тычка Мирвику:

— Что встал столбом? У тебя же роль со словами!

Только сейчас до Мирвика дошло, что его место сейчас на сцене, среди счастливцев, которые не изображали молчаливую прислугу или горластую толпу, а доносили до зрителя поэтические строки.

Когда юноша появился на сцене, вся уличная шантрапа, восседавшая на потолочных балках и на полу в проходах, принялась радостно орать:

— Мирвик!.. Мирвик!..

Раушарни, почти не шевеля губами, одобрительно сказал:

— А ты известен в Аршмире!

Занавес упал, подняв тучу пыли.

На сцену тут же выбежали «актрисульки», неся полотенца и миски с водой. Молча и быстро они помогли звездам труппы избавиться от грима. Женщины протирали мокрыми тряпками вырез декольте и шею, все наскоро причесывались, брызгали духами на лицо и одежду, тревожно прислушиваясь к голосам по ту сторону занавеса, где недавние «городские мятежники» призывали почтенную публику покинуть зал.

Актеры знали, что не все зрители подчинятся этому призыву. Останутся те, кто считают себя выше всех правил. Именно для них прямо на сцене актеры приводили себя в порядок, внимательно оглядывали друг друга: не осталась ли туши у глаз, помады в углах рта?

Наконец последний из обычных зрителей покинул театр — и на сцену хлынула «золотая молодежь».

Веселая знать хлопала по плечам актеров, целовала актрис и осыпала словами восхищения великого Раушарни. Откуда-то появились слуги с кувшинами вина и подносами, полными закусок.

Юный Лейчар был счастлив: Раушарни, его кумир, подошел к нему с двумя стаканами вина, протянул один и спросил:

— Я неплохо смотрелся?

Лейчар закивал так отчаянно, что Раушарни улыбнулся. Мало того: молодой Волк сипло выдавил из себя:

— Очень!..

И хотя Раушарни тут же окружили другие поклонники, Лейчар праздновал маленькую победу. Он не стушевался, он высказал мнение об игре великого артиста!

А вот Мирвик не сумел насладиться своим неожиданным торжеством. Водоворот актеров и зрителей оттеснил парня к двери — а дверь открылась, на порог шагнул человек, твердо ухватил парня за локоть и вытащил в полутемный коридор.

При виде черно-синей перевязи стражника Мирвик дернулся было, чтобы вырваться и дать тягу. Но тут же узнал своего благодетеля, пристроившего его в театр.

Не сразу понял возбужденный парень, про какого песика и какую старушку толкует Спрут. А когда понял — вздохнул про себя.

Ужасно не хотелось уходить из театра, где продолжалось ликование, лилось вино и сверкали улыбки. К тому же «актеров со словами» пригласили на праздничный ужин в дом Хранителя…

Но какой же надо быть свиньей, чтобы отказать в просьбе человеку, который подарил тебе новую жизнь — яркую, радостную, желанную! Что там ему нужно отыскать? Собачонку? Да это крохи в счет великого долга, что висит на Мирвике!

— Собачонка, стало быть… хорошенькая, трюкам обучена… Да, знаю парня, который сманивает домашних зверушек у богачей, а потом им же и продает: мол, нашел…

— Эта женщина небогата.

— Красивую и умную собаку можно и в другой, богатый дом продать.

— Да, верно… Пойдем к этому парню.

Мирвик опешил. Он-то имел в виду, что сходит разузнать насчет собачонки сам. Невелика радость — тащиться по улицам в обществе «краба». Что старые знакомые скажут?

— Господин, — дипломатично начал Мирвик, — как бы перевязь стражника не распугала всю улицу. Тот мой знакомец, чего доброго, даст дёру…

Но Ларш вошел во вкус поисков и не собирался передавать это интересное занятие в чьи-то руки.

— Да ладно, я не пойду разговаривать с твоим парнем, в стороне постою. Уж очень мне хочется поскорее это дело закончить.

Новоиспеченный актер умело спрятал огорчение:

— Как будет угодно господину. Сейчас переоденусь — и пойдем.

* * *

Исчезновение Мирвика прошло незамеченным. Восторги изливались на главных артистов труппы. Счастливый Заренги, эффектно сыгравший старшего из принцев, пересмеивался с двумя девушками, настолько знатными, что он не осмелился бы поздороваться с ними на улице. Раушарни что-то с пафосом декламировал. Милеста и Эртала в кольце поклонников подняли кубки с вином.

— Много не пей, — шепнула подруге Эртала. — Впереди еще ужин у Хранителя.

— Не пойду, — так же тихо ответила Милеста. — Сегодня был тяжелый день. Так устала, что глаза слипаются. Ты иди, а я заберусь в наш «чертог» и с таким удовольствием высплюсь…

Эртала бросила на собеседницу быстрый жесткий взгляд и промурлыкала:

— Ты это так сладко сказала: «Высплюсь…» Даже у меня глаза начали слипаться. Пожалуй, и я никуда не пойду, тоже отосплюсь.

Милеста опустила глаза, скрывая легкое разочарование. Но голос остался приветливым:

— Тогда мы можем позволить себе еще немного вина. Дай-ка я тебе налью.

— Я вам обеим налью, — шепнула из-за плеча Милесты Авита. — А вы улыбайтесь, господа на вас смотрят…

Глава 10

Холодный вечерний воздух быстро смыл остатки радостного возбуждения, и Мирвик вполне спокойно вел беседу с Ларшем.

— А разве мой господин не будет сегодня на ужине в честь высокородной госпожи Аштвинны?

— Мне тетушка это еще вчера запретила. Сказала: «По глазам вижу: заявишься в перевязи стражника. И придется мне объяснять всей городской верхушке, почему „краб“ сидит на почетном месте, по левую руку от Хранителя. Лучше уж приходи на следующий день».

Ларш усмехнулся: тетушка ошиблась. На ее праздник он пришел бы без перевязи, не стал бы обижать добрую родственницу. И закончилась бы восхитительная игра в простого парня. Но раз Аштвинна позволила ему не приходить на пир — что ж, он с удовольствием побудет еще стражником четвертого десятка!

Мысли Мирвика текли по схожему руслу. Он не удержался.

— Пусть господин не обижается, но… Я не понимаю, что Спруту за удовольствие изображать из себя «краба». Эти парни, что служат всерьез, стараются из-за денег. Предложи им работу с жалованьем хоть на медяк больше — уйдут и не обернутся на прощание. Опасное ведь дело! Да и не любят их в Аршмире… «крабов»-то…

Ларш медленно кивнул. Да, «крабов» не любили. И сейчас он, по настоянию Мирвика, набросил на плечи плащ, чтобы скрыть перевязь: в той части города, куда они шли, стражника могли и удавить в темном безлюдном переулке.

Спрут вспомнил рассказ Даххи о том, как ему на улице женщина плюнула в лицо.

Что мог Ларш сейчас ответить Мирвику?

Что почему-то чувствовал гордость оттого, что эти парни низкого происхождения приняли его как равного среди равных?

Что сегодня он впервые в жизни сделал что-то действительно полезное, важное? Что ему целовала руки спасенная им пленница работорговцев?

Нет, ни откровенничать, ни хвастаться своими подвигами Ларшу не хотелось.

То, что он сказал Мирвику, тоже было правдой:

— Может, это игра, но она открыла для меня много нового. Аршмир… я его не знал совсем, а он такой… такой разный! И хранит столько секретов! Я побывал в цирке, увидел его «с изнанки». А таверны, оказывается, распределены по десяткам стражи. А за дверями старинного особняка, где живет Дочь Клана, скрывается трогательная и гордая бедность… Да тут за каждой стеной — тайна!

Ларш жадно огляделся, словно чужеземец, впервые попавший в неведомый, бесконечно интересный город. И тут до него дошло, что они только что свернули на Двухколодезную улицу.

— А вот из этого дома, — указал он рукой вперед, — позапрошлой ночью вышел убийца.

Мирвик был погружен в размышления о непостижимых желаниях и прихотях высокородных господ, а потому ответил рассеянно, не задумываясь:

— Двое их было…

И тут же пожалел о своей неосторожности, потому что Ларш сгреб его за грудки, впечатал спиной в забор:

— Двое? Убийц? Откуда ты знаешь?

Мирвик мысленно проклял свой язык. Вот только не хватало ему откровенничать со стражником!

Но Ларш не собирался давать парню спуску:

— Может, ты был одним из них?

— Я?! — охнул Мирвик. — Да я же мышь, а не дровосек!

Не обратив внимания на странные слова, Ларш продолжал требовательно и грозно:

— Откуда знаешь, что их было двое?

— Я на крыше сидел!

И Мирвик, стараясь увести разговор в сторону, в ярких красках поведал, как уходил от погони по ночному городу.

— Вот ближе подойдем — покажу, где я штакетину выдрал, которой стражнику дал по зубам… ну, если хозяева на место не приколотили!

— Знаешь этих людей? — жестко спросил Ларш.

— Да я их и не разглядел, сверху-то…

— Они о чем-то говорили? — Спрут еще раз тряхнул парня.

— Говорили, да я толком не слыхал.

Ларш выпустил Мирвика.

— Ты Авиту знаешь? Художницу, которая декорации подновляет?

— А то!

— Это ее родственницу убили. Девушка к ней приехала — и угодила к погребальному костру.

Мирвик озадаченно замолчал. Сказанное сильно меняло дело. Авита была вроде как своя, театральная… да и вообще славная молодая госпожа, всей труппе пришлась по сердцу.

«Да что я этих дровосеков прикрываю? — подумал Мирвик. — Дружки они мне, что ли?..»

— Ну, кое-что я расслышал.

— Рассказывай!

Мирвик нахмурился, старательно припоминая.

— Как вышли они, один другому врезал, тот аж пополам сложился. А первый ему: ты, хамса глупая, на кой нам полено? Полено не скажет, где у ореха ядрышко. Так Вьямре и доложу: из тебя мышь, как из мельничного жернова певец. А второй продышался и огрызнулся: сам, мол, такой! Я, говорит, в мышах с малолетства шмыгаю, сроду за собой поленьев не оставлял! Лучше, говорит, скажи: на какую тропку ты меня выпустил? Скорлупка пустая, взять нечего, колыбельная твоя медяка не стоит…

— Погоди, — перебил его Спрут. — Что это еще за бред? Мыши какие-то… поленья…

Мирвик изумленно распахнул глаза.

«Храни нас Безымянные, он же пропадет в „крабах“! Не знает того, что в Аршмире даже детям известно… Ну нет, не позволю, чтобы хорошего человека здешние чайки да вороны заклевали».

И на ошарашенного Ларша высыпался град сведений. Оказалось, что на языке городской швали «мышь» означает вора, влезающего в дома. Его нельзя путать с «пасечником» — вором, срезающим кошельки-«соты». Украсть кошелек с деньгами — «снять соты с медом», утащить любую другую вещь — «сманить» ее, а продать добычу — «сосватать». «Поленом» называется покойник, «колыбельной» — сонное зелье, «скорлупой» — дом, «ядрышком» — добыча.

— Но зачем вашему брату понадобилось выдумывать второй язык? — недоумевал Ларш.

— Сначала, наверное, чтобы «крабы» не понимали, — прикинул Мирвик, который прежде не задавался подобными вопросами. — А теперь, когда стража не хуже нашего «щебет» знает… ну, наверное, по привычке. И чтоб друг другу показать: мол, свои…

Ларш мысленно перевел диалог воров на нормальный человеческий язык.

— Значит, они случайно убили старуху и ушли без добычи. Нашли к кому забраться! Женщина жила скромно, ценностей в доме не держала.

— Нет, что-то было, — увлекся Мирвик. — Они что-то искали! Один спросил: «Ты хорошо скорлупу обшарил? Вещица-то мелкая». А второй: «Вот хоть сейчас даю шейку под змейку: пустая скорлупа!»

— Что за змейка?

— Удавка палача.

— Понятно… Значит, искали что-то маленькое. Не нашли. И даже не взяли короб с украшениями. А ведь их можно было продать. Видно, хотели, чтобы их приход остался незамеченным.

— А то! — согласился Мирвик. — Один на крыльце замешкался, второй его спрашивает: чего, мол, застрял? А тот отвечает: «Немого заговариваю. Пусть думают, что полено само срубилось».

— Что-что?

— Ну, «немой сторож» — замок. «Разговорить немого» — отпереть замок, «заговорить» — наоборот.

— Понятно. Значит, хотели выдать смерть женщины за несчастный случай? Что ж, это им почти удалось. Еще о чем они… щебетали?

— Да больше ни о чем. Пошли к калитке. Один с засовом завозился, открыть не мог. Другой его отпихнул, сразу отворил калитку.

— Там засов с секретом, — кивнул Ларш. — Кто не знает — не откроет… Ладно, пошли, а то скоро стемнеет… Кстати, не знаешь ли, что за Вьямру они поминали?

«Вот это я зря брякнул, — укорил себя Мирвик. — Это лучше бы пропустить».

Но молчать было нельзя. Лгать — тем более: господин мог услышать это имя от кого-нибудь еще.

— Вьямра, — неохотно сказал Мирвик, — одна мерзкая старуха. Говорят, что скупает краденое. Сам я ее не видел и больше ничего про нее не знаю… Нам, господин мой, сейчас налево и по лестнице вниз…

* * *

Художница Авита была среди тех, кто после спектакля помогал актерам быстро снять грим и привести себя в порядок. С мокрым полотенцем она хлопотала вокруг «злодейки» Уршиты, а потом закрепила заколками пряди ее седых, но густых и длинных волос, выбившихся из прически.

Но когда началась суета и посыпались поздравления, Авита выскользнула в коридор. Что ей было делать среди общего веселья? Она не актриса, она лишь нанята на время — подновить декорации…

Барабулька, как и было условлено, ждала хозяйку у заднего крыльца. Оба направились к лестнице — и всю дорогу служанка тараторила о своих впечатлениях от спектакля. Начала робко, чтобы не рассердить госпожу, не получила сердитого замечания — и зачирикала от души.

Авита краем уха слушала о том, кто из королевских сыновей, тягавшихся за трон, настоящий красавчик, а кто — просто приятный. В душе ее оседало радостное возбуждение от спектакля — оседало горечью, оседало завистью.

Эта труппа… многие в ней друг другу готовы горло перегрызть. Но вместе они творят чудо. Дружно творят, как один человек. А она, Авита? Она раскрасит им декорации — и уйдет. И опять будет одна. Кому она нужна?..

В гостинице госпожа и служанка наскоро поужинали у себя в комнате. Авита распорядилась, чтобы Барабулька стелила ей постель, но сначала сходила бы к колодцу, а то кувшин на столе опустел.

Барабулька весело убежала — но вскоре примчалась назад, не наполнив кувшина. Лицо раскраснелось, глаза распахнуты, губы дрожат.

— Там… во дворе… у хозяйки про тебя спрашивает… Вепрь, настоящий Вепрь, у него на камзоле знак Клана!

Авита поспешно подошла к окну.

Уже почти стемнело, но распахнутая дверь бросала полосу света на стоявшего у порога мужчину, который разговаривал с хозяйкой «Жареной куропатки».

Первое чувство — ужас, хлынувший из воспоминания. Мужская рука крепко вцепилась в ее плечо. Резкий голос: «Отдай мой кошелек, сука!»

Он нашел ее… он пришел… бежать, скорее бежать…

Но тут же огромное облегчение и радость: Авита вспомнила рассказ стражника Ларша о том, что Вепрь раскаивается в своей ошибке и хочет помочь художнице найти заказчиков.

Авита сдержала нервный смешок и строго сказала Барабульке:

— Что значит «про тебя спрашивает»? Даже если волнуешься, надо следить за своей речью!

— Виновата. Спрашивает про мою госпожу, — поправилась служанка.

— Вот так правильно, — улыбнулась Авита и вышла из комнаты, чтобы перехватить высокородного гостя в трапезной, не принимать его у себя. Незачем давать хозяйке гостиницы повод для глупых выдумок.

* * *

Расследование оказалось не таким занятным делом, как это воображал себе Ларш. Сначала они с Мирвиком петляли по кривым переулочкам, стиснутым высокими заборами (и Ларш отметил, что беднота огораживает свои хибары и дворики не менее заботливо, чем богачи, во владениях которых не воняет водорослями и рыбой). Потом Мирвик оставил Ларша меж дощатыми изгородями, по пояс в бурьяне, а сам, как углядел Ларш в щель, беседовал с каким-то старикашкой на берегу дома, похожего на голубятню.

Вернулся Мирвик раздосадованным.

— Штукарь… ну, парень этот… куда-то делся. Но я знаю, где про него расспросить. У одной вдовы-швеи сынишка, малек лет десяти, вечно у Штукаря на посылках. Этот должен бы знать…

На этот раз дошли быстро. Мирвик провел Ларша в проем между заборами, они очутились почти над самым обрывом. Улица растянулась на скалах, и Мирвик вел своего спутника, в этих краях незваного и нежеланного, «с изнанки», вдоль сплошного ряда широких досок.

А вот домик, который был целью их пути, такой оградой похвастаться не мог. Едва не половина досок, некогда сколоченных весьма добротно, была выдрана, в пролом виден был дворик. Ларш с неожиданным сочувствием подумал о вдове, в холодную погоду, в трудные дни пустившей часть забора на дрова — да так и не дошли у бедняжки руки и не набралось лишних денег, чтобы залатать дыры.

— Пусть господин подождет здесь, — сказал Мирвик и шагнул в пролом.

Заинтересованный Ларш сунулся ближе к пролому, наблюдая, как Мирвик окликнул тощего мальчишку лет десяти, который как раз вошел через калитку с другой стороны забора. Мальчик нес ведро, но, завидев Мирвика, поставил ведро наземь, глянул на гостя приветливо и без удивления.

— Привет, Хараш! — окликнул его Мирвик.

— Привет, — отозвался мальчишка. — Бренчат, будто ты в театр подался?

— Уже бренчат? — приятно удивился Мирвик. — Ну да, я к тебе прямо со сцены… Слушай, куда Штукарь затерся? Шарю, шарю — нет его…

Заинтересовавшись, Спрут сунулся ближе к проему, чтобы лучше слышать беседу и нахвататься новых словечек из воровского языка. «Затерся» — это значит «исчез», так?

Но тут неопытный стражник допустил ошибку. Он ступил в полосу закатного света, да еще и не заметил, что плащ его распахнулся, открыв черно-синюю перевязь.

С крыши донесся гневный вопль:

— Хараш! Не бренчи ничего, Хараш!

С крыши с кошачьей ловкостью по столбику крыльца скатился малец лет восьми и кинулся к брату:

— Ничего не бренчи! Отвязался Мирвик! «Краба» приволок! Вон, за забором приклеился!

И сразу, словно ожидая этих слов, на крыльцо шагнула высокая худощавая женщина с заплетенными в косу темными волосами.

— «Краб»? Где «краб»? — грозно осведомилась она. — Что ихней братии делать в честном доме? У меня вон котелок на огне — и кому ж я кипяток на башку выплесну, а? Или соседей кликнуть?

Мирвик растерянно отступил на шаг. Он понимал, что слова про кипяток — не пустая угроза, а обещание позвать соседей — еще страшнее. Надо самому драпать и Спрута вытаскивать.

А Спрут, к удивлению Мирвика, спокойно шагнул сквозь пролом во двор.

— Как нужен «краб», — заговорил он негромко и приветливо, — так руки ему целуем да приговариваем: не за себя, мол, за деточек… А как не нужен, так кипятком ошпарить грозимся, да?

Женщина судорожно глотнула воздух, вскинула к груди руки.

— А ты, господин Тенаш Рябиновая Кора, — шутливо поклонился Ларш младшему мальчику, — когда от Змеиного ущелья у меня на плечах ехал — не жаловался, а теперь…

Договорить ему не дали.

Побледневшая вдова грохнулась перед стражником на колени и снова попыталась расцеловать руки своему спасителю. Пока Ларш уговаривал женщину подняться, мальчуганы принялись наперебой расписывать Мирвику подвиги «краба».

— А тут он его — р-раз! — Хараш изобразил, будто ударяет младшего братишку кинжалом в грудь. — И сразу его на другого — шарах! — И толкнул «смертельно раненного» Тенаша к ошеломленному Мирвику. — У третьего меч выхватил — и вот эдак!.. — Хараш завертелся по двору с воображаемым мечом в руке. — И так! И вот так! И еще!..

— Эй, Чирайна! — пробасил кто-то из-за забора. — Что у вас там за переполох на ночь глядя?

— Дети разыгрались, — поспешно отозвалась вдова. — Не серчайте, соседи дорогие, я их уже в дом гоню.

Сгребла в охапку развоевавшегося Хараша и потащила его на крыльцо, кивком пригласив остальных последовать за нею. Мирвик ухватил поперек туловища хохочущего Тенаша и понес его следом за хозяйкой. Спрут, улыбаясь до ушей, тоже проследовал в дом.

В комнатушке всего и было-то, что стол, широкие лавки (на которых, судя по всему, хозяева и спали) да большая корзина с шитьем в углу. Зато пылающий очаг озарял комнату уютным, добрым светом, а в котелке над огнем закипала вода.

Покосившись на котелок, Ларш весело поинтересовался:

— Не передумала меня — кипятком-то?

— Ох, пусть мой господин простит дуру, — махнула рукой Чирайна. — Уж садитесь оба за стол. Сейчас я смородинки заварю, у меня и мед есть.

Мальчишки счастливо взвыли: видимо, мед в этом доме они видели нечасто.

Чирайна сняла с полки холщовый мешочек, достала оттуда горсть сушеных смородиновых листьев и ягод, бросила в кипяток.

— И ужином-то гостя дорогого угостить не могу, — вздохнула она. — Я ж не думала, что снова в этом доме скоро окажусь. Окорок был, пшена мешочек — все соседям задешево продала. Мед отдала задаром сестре своей, Чилите, она его задаром и вернула.

— А чего ты с места сорваться вздумала? — поинтересовался Мирвик.

— Так говорю же: дура… Ты же знаешь, я шитьем да вязаньем зарабатываю. И одна заказчица рассказала, что служит за городом у богатой вдовы, хозяйки усадьбы. Та, мол, если новые платья себе не шьет, так старые перешивает: то лентами отделает, то кружевом, то тесьмой велит расшить. И платит щедро. Я, каракатица безголовая, вслух завидовала: мне бы такую хозяйку! А позавчера она меня нашла и говорит: дочь, мол, у нее в Тайверане заболела, надо ехать. Хозяйка отпускает, но велит найти себе замену. Только надо спешить, если я хочу попасть на тепленькое местечко, пока управляющий туда не приткнул свою подружку. Детей я, мол, могу с собой забрать. Ну, я, курица глупая, дом на ключ, детей за руки…

Голос женщины прервался. Старший сын бросил на мать тревожный взгляд, но Чирайна сдержалась, не заплакала.

Хараш заявил бодро:

— Мать, я тебе сказать не успел: без ужина не останемся. Я проверил ловушки — столько крабов набралось! Я целое ведро приволок!

— Тащи их сюда! — обрадовалась Чирайна. — Сварим!

Но Хараш погнал за ведром братишку, а сам обернулся к Ларшу и Мирвику:

— А зачем вам Штукарь-то?

— Хотим знать, не попадался ли ему тявчик — беленький, лохматый, с черным пятнышком на лбу, — объяснил Мирвик.

Хараш по-взрослому хмыкнул — мол, какой ерундой люди занимаются! — и сообщил:

— Не знаю, лохматый или там кудлатый, но белого тявчика Штукарь сегодня продал в цирк. Говорит: еще дешево продал, уж больно тварюшка смышленая.

— В цирк? — вскинулся Ларш. — Так я прямо сейчас туда…

— Вот еще! — возмутилась гостеприимная хозяйка. — Додумались тоже — по ночному Аршмиру бродить! Оставайтесь оба здесь ночевать. Уложу на лавках, а сама с мальцами — на чердак…

— Чирайна дело говорит, — поддержал женщину Мирвик. — Никуда цирк до утра не денется.

Ларшу осталось только согласиться.

* * *

Здание театра, притихшее, безмолвное, плыло в сгустившихся сумерках, словно черный корабль. В нем почти не было окон, а те немногие, что были, укрылись за прочными ставнями. Балкончики, с которых днем зазывали публику, были пусты. Заботливый Бики убрал с них деревянные щиты декораций, опасаясь случайного дождика. И теперь ажурный узор решетки чернел сквозь сумрак, придавая зданию загадочность.

А со стороны Кривого переулка здание тонуло в темноте, последние лучи солнца не добрались до него. Да и что интересного им освещать: низкое крыльцо да дверь с облупленной краской.

Но вот эта дверь с негромким скрипом растворилась. На крыльцо, не выпуская дверной ручки, шагнула девушка. Будь в переулке светлее да окажись рядом прохожий, понимающий толк в воровском деле, он разглядел бы в руке девушки изогнутую железку — и признал бы отмычку.

Но не было в Кривом переулке ни души, кроме девицы, которая быстро огляделась, прикрыла дверь и сбежала с крыльца.

Она обогнула театр и поспешила по Каретной улице. Это была одна из трех лучших улиц города, и фонарщики уже зажигали фонари, которые будут освещать ее до рассвета. Желтые широкие круги легли под ноги девушки с пышными светлыми волосами, и случайные прохожие невольно провожали ее взглядами, гадая, куда спешит в такой поздний час красотка, не похожая на шлюху.

А девушку ждал дворец Хранителя, из окна которого еще лилась музыка и доносился праздничный гомон. Ждала зеленая калитка в ограде дворцового сада. Ждал немой слуга, готовый отворить по первому стуку.

* * *

Ночь, как строгая нянька, разогнала прохожих по домам. Теперь по улицам Аршмира бродили только те, кто обязан был это делать — ночная стража с факелами, — или те, кого голод гнал на преступный промысел.

И еще один человек — отчаявшийся, готовый на все, не желающий ждать рассвета…

Прешдаг, хозяин цирка, скорчился у крыльца двухэтажного кирпичного домика. Домик выходил на Каретную улицу лишь боковой стеной, к тому же это был дальний от дворца Хранителя конец улицы, перед домом не было фонаря. Но все же здесь шастали патрули, и Прешдаг уже трижды вынужден был растягиваться на холодной брусчатке, прижимаясь к стене, чтобы не попасть под пляшущие отсветы, которые бросали факелы «крабов».

Летом короткие ночи. Черные, глухие, но такие короткие!

Утром Вьямра покинет дом. Покинет не одна: при старой ведьме телохранитель, он спит сейчас на лестнице.

На первом этаже проживает семейство писца. Прешдаг еле дождался, пока детвора угомонится и уснет. На втором этаже живет портной, но сейчас он куда-то перебрался, предоставив свое жилище Вьямре.

Прокрасться к старой карге нельзя. Убить телохранителя? Ну да, а потом молить его хозяйку об отсрочке… очень умно!

Оставался один путь.

У Прешдага была веревка с «кошкой» на конце, но ему никак не удавалось забросить ее на карниз.

Проклятые руки — руки пьяницы!

Раньше для циркача было бы забавой вскарабкаться по веревке на второй этаж. А теперь веревка раз за разом падала вниз, лязгая по брусчатке зубьями «кошки». Каждый раз Прешдаг дергался всем телом: ему казалось, что на этот звук сбежится стража.

Горестно вздохнув, укротитель снова взялся за веревку.

«Безликие, окажите мне милость! Да, я никчемный пропойца, но я люблю своих мальчишек, свою Рейху, своего медведя, свой цирк, будь он неладен! Сжальтесь надо мной, дайте мне сохранить то, без чего я не выживу! Клянусь, я…»

Прешдаг оборвал молитву в тот миг, когда она могла перейти в фальшивую, неисполнимую клятву.

«Безымянные, вы видите людей насквозь. Да, я не сумею бросить пить. Но клянусь, что больше не поставлю свои фургоны у края пропасти!»

Циркач еще раз огляделся — нет ли стражи? — и, вновь раскачав «кошку», швырнул ее вверх.

Стальные зубы, лязгнув, вцепились в край карниза.

* * *

— И почему ты считаешь, что я должна дать тебе отсрочку? Только за то, что ты ворвался среди ночи в комнату и разбудил меня?

Вьямра — щуплая, седая, в длинной ночной рубашке и с наброшенным на плечи одеялом — восседала на скрипучем стуле, словно королева на троне. Без страха глядела жуткими желтыми глазами на лысого верзилу, стоящего перед нею на коленях.

Чего было бояться королеве скупщиков краденого? За дверью караулил телохранитель. Правда, он прозевал ночного гостя (и за это завтра ему достанется), но на шум он проснулся. Вьямра приказала ему пока не вмешиваться, но по первому ее вскрику он ворвется в комнату.

Но главное — под рукой у Вьямры, на столике, лежит вязание. Безобидная вещь, старушечья забава. Но никто не знает, что концы спиц смазаны сильным ядом. Хватит одной царапины… а куда деть труп — это уже забота телохранителя.

— Так почему ты думаешь, что я дам тебе отсрочку? Только постарайся обойтись без слез и сопливых просьб.

Именно просьбы бились у него в горле, рвались наружу — рыдающая мольба к Безликим, заклинание именем Вьямры, призыв к остаткам доброты, которые, может быть, уцелели в ее черной душе.

Но отчаяние придало пропойце-укротителю неожиданную прозорливость. И он сказал единственное, что могло поддержать в старухе интерес, не дать ей закончить разговор:

— Дай отработать! Прикажи, что в голову взбредет! Надо убить — убью… на кого только бровью поведешь…

Вьямра оценивающе взглянула на ночного гостя.

Силен, как бык. Доведен до последней черты. Решителен: не стал ждать до рассвета, среди ночи к ней вломился. Достаточно глуп: надеется у нее что-то выпросить.

Но, увы, невезучий: явился не вовремя. Сейчас он ей не нужен.

— А почему ты не попытался убить меня? — внезапно спросила Вьямра.

Лгать не стал. Бухнул напрямик:

— А вдруг у тебя есть наследники? Им моя расписка достанется!

Старуха всплеснула руками и расхохоталась так, что одеяло сползло с плеч. Она смеялась так искренне и громко, что не сразу расслышала стук в дверь.

А заслышав, разом оборвала смех, подобралась, крикнула телохранителю?

— Что там, Айбиш?

— К моей госпоже, — смущенно просипел охранник.

— Да что ж за ночь такая! — возмутилась Вьямра. — Может, еще похоронная процессия через спальню прошагает?

Но тут же она спохватилась: вряд ли еще кто-то, кроме этого лысого дурня, осмелился бы тревожить ее ночью по пустякам.

— И кого же там принесло?

— О ком госпожа предупреждала… юную барышню…

И тут Прешдаг, не сводивший с Вьямры взгляда, потрясенно увидел, как помертвело лицо старухи, как заострились ее черты. Едва не уронив одеяло, в которое она была завернута, королева скупщиков краденого метнулась к двери, на ходу бросив циркачу:

— Жди здесь.

Едва за старухой закрылась дверь — к счастью, неплотно, — Прешдаг по-змеиному, всем телом кинулся на пол, растянулся у входа, припав ухом к щели между дверью и порогом. Он должен был узнать, что так потрясло эту бессердечную ведьму. Любая мелочь могла спасти семью и цирк.

Сначала он слышал неразборчивые женские голоса. Они доносились снизу: видимо, старуха спустилась по лестнице навстречу гостье. Укротитель напряг слух — и тут в негромком журчании женских речей вдруг прорезалось гневное восклицание Вьямры:

— Что-о?! Да ты с ума сошла!

Голос девушки зазвучал еще тише.

— И зачем? — осведомилась старуха. — Искать эту вещь будут всем городом, а сосватаешь кому? Что ты за сорока жадная: сперва хватаешь, потом думаешь!

В ответ — виноватый, еле слышный шелест.

— А как поняла, что натворила, так бегом ко мне, да? Ты бы еще с главного храма ворота сняла — те, что с резьбой, — и ко мне бы притащила, чтоб я тебе помогла их сосватать! Думаешь, во всем городе на твой товар найдется покупатель?

Гостья ничего не ответила.

— Только не вздумай разреветься! — строго прикрикнула Вьямра. — Тебе повезло. Я знаю единственного человека в городе, который захочет купить твою добычу. Конечно, я в доле. Половина на половину.

Девушка изумленно вскрикнула.

— Не нравится? — хмыкнула старуха. — Это я любя… Кому другому я бы десятую часть оставила — и он бы в ноги мне за это поклонился!

Заскрипела лестница. Прешдаг метнулся прочь от двери и замер в коленопреклоненной позе, словно и не пошевелился с уходом старой карги.

Но, должно быть, лестница скрипнула оттого, что старуха уселась на ступеньку. Разговор внизу продолжался. Укротитель побоялся вернуться к подслушиванию и, стоя на коленях, гадал, может ли изменить его судьбу то, что он узнал.

Наконец вернулась Вьямра, придерживая на плечах одеяло. Взглянула на Прешдага так, словно впервые его увидела.

— А ты, циркач, оказывается, везучий. Есть работа, и спешная. Охранника своего отпускать не хочу, мало ли кто вздумает обидеть старую женщину. Больше никого под рукой нет. А ты вроде вызывался мне службу сослужить?

От волнения у Прешдага перехватило горло. Он бухнул себя в широкую грудь кулаком, преданно вытаращив глаза на Вьямру: мол, повелевай!

— На лестнице ждет девушка. Пойдешь вместе с нею и сделаешь все, что она прикажет. Слышишь? Все, что велит, не раздумывая!.. Отработаешь пятую часть долга, на остальное получишь пять дней отсрочки, я сегодня щедрая. Но чтоб барышню охранял, как гвардия охраняет короля!

— Вороне не дам мимо нее пролететь! — истово заверил Вьямру Прешдаг.

— Смотри у меня! — сурово отозвалась Вьямра. — Не будь раззявой. Вам придется встретиться кое с кем поопаснее вороны!

Глава 11

Утро тридцать третьего дня Звездопадного месяца

С первыми лучами солнца Ларш покинул дом вдовы-швеи, хотя Чирайна Смеющаяся Птица упрашивала дорогих гостей подождать, пока она займет у соседей муки и угостит своего спасителя хотя бы лепешками. Ларш отказался наотрез, заверил женщину, что вчерашний крабовый пир был великолепен, и, уходя, незаметно положил на пол у очага серебряную монету — так, чтобы Чирайна обязательно ее заметила, когда встанет на колени у очага и примется раздувать вчерашние угли.

Мирвик напомнил своему высокородному спутнику, что уйти надо через пролом в заборе, вдоль обрыва. Незачем пятнать доброе имя вдовы…

Солнце еще не успело подняться над низкими, плоскими крышами Аршмира, когда молодой стражник, как орел на стаю куропаток, набросился на циркачей.

Уже само его появление навело на бедняг ужас. Тощая наррабанка всплеснула руками, щеки ее из темно-смуглых стали серыми. Сыновья прижались к матери, вцепившись в юбку. Сбежавшиеся циркачи глядели настороженно, а два мелких пса хоть не лаяли, а только тихо рычали, но видно было, что они обрадуются случаю цапнуть пришельца за икру. Чувствовали собачки общее настроение, и бумажные цветные розочки на ошейниках не делали их дружелюбнее на вид.

Увы, ни один из этих псов не напоминал Мотылька.

— Та-ак, — произнес Ларш с интонацией, которую одобрил бы десятник. — Законы, стало быть, нарушаем? Хранитель по милости своей дозволил вам представления давать, а вы поперек закона пошли?

И, выдержав убийственную паузу, поинтересовался:

— Ну, и где эта собака?.. Тебя, голубушка, спрашиваю, тебя!

— Собака? — непонимающе переспросила наррабанка. — Какая… а, так вы, ваша милость, про мужа моего спрашиваете? А он ушел. В город. Пьянствует где-то.

— Муж? — опешил Ларш, выходя из роли грозного «краба». — Зачем мне твой муж? Я спрашиваю: где пес?

— Пес? — шепнула наррабанка непослушными губами. — Ох… пес… Финкуд, неужто за тобой пришли?

Все глаза обратились на «человека-пса», который, по случаю близкого представления, щеголял в полном наряде: в шапочке с пришитыми висящими ушами, меховой куртке и с рыжим собачьим хвостом, торчащим из штанов.

Под общими взглядами «человек-пес» шагнул назад, грохнулся на колени и возопил:

— А что — Финкуд? Финкуд-то при чем? Я вообще ничего не знаю! Рейха, хоть ты ему скажи…

— Не знаешь, где щенок? — грозно спросил Ларш. — А кто же из ваших купил краденую собачонку?

— Собачонку? — вскинул голову Финкуд. — Какую еще собачонку?

— У Дочери Клана украли собаку. Белую. Ученую. И продали в цирк. Я тут все переверну, а пса найду!

Рейха обернулась к циркачам. Глаза ее из испуганных стали яростными.

— Кто из вас купил собаку?

Ответом было молчание.

— Говорите! Сразу, сейчас! — прохрипела наррабанка. — Скроете — пожалеете! Все равно узнаю и со свету сживу!

— Признавайтесь, кто знает! — поддержал хозяйку Финкуд, все еще стоя на коленях.

— Мам, — дернул мальчик мать за юбку, — у Сариви в фургоне всю ночь кто-то скулил.

— Где Сариви? — жестко спросила Рейха.

— Спит еще, — неохотно ответил кто-то из циркачей.

— Разбудить!

Тут же из крайнего фургона была извлечена и приведена к стражнику долговязая веснушчатая девица с заспанным лицом и растрепанными светлыми волосами.

— И чего шуметь, за руки хватать? — по-мужски низким голосом поинтересовалась она. — Ну, купила я тявчика, Снежком зовут. Так за свои девять медяков купила, за накопленные. Вон Искорка старая уже, трюки путает.

— Пес, — веско объяснил стражник, — похищен у Дочери Клана. Влиятельная дама. До Хранителя уже дошла. Надо будет — дойдет до короля.

Сариви прониклась серьезностью ситуации, метнулась к фургону и вернулась, бережно держа белого песика с черным пятном на лбу.

— А ведь это поганое свинячье отродье мне бренчало, что у тявчика хозяйка померла! — с досадой сказала циркачка. — А родичи, мол, Снежка из дому вышвырнули и… ой!

Песик, до этого мгновения дрожавший крупной дрожью и глядевший на мир несчастными глазами, вдруг преисполнился отваги, тяпнул девицу за палец, спрыгнул с ее рук наземь и пустился наутек.

— Поймать! — крикнула Рейха циркачам.

Труппа кинулась в погоню за песиком.

— Лови!

— Окружай!

— За шкирку хватай!

— От пустыря отрезай!

— Уймитесь, дурни! — тщетно кричала на друзей Сариви. — Вы так его хуже напугаете!.. Снежок, иди сюда! Снежок, чего вкусного дам!..

Но взбунтовавшийся Мотылек наотрез отказался признать себя Снежком. Юлой вертелся он под ногами преследователей, проскочил меж протянутых к нему рук Рейхи и напрямик помчался к приоткрытой двери конюшни.

Ларш, который был ближе всех к конюшне, вбежал туда следом за псом. В спину ему полетел вопль Рейхи:

— Там медведь, медведь!

За порогом в ноги Ларшу с визгом ткнулся лохматый комок: Мотылек учуял зверя и искал защиты у человека.

Ларш поспешно оглядел конюшню… ну и ничего страшного! Вояка мирно возлежит в стойле, устремив на вошедшего внимательный взгляд. Цепь тянется к крюку на стене… вот и славно!

Нагнувшись, Ларш взял на руки трясущегося от страха Мотылька. Погладил его, успокаивая.

Что-то живое завозилось слева. Ларш быстро взглянул туда. Но это всего лишь повернулась на другой бок спящая в пустом стойле на соломе циркачка. Женщина была с головой укрыта потертым рыжим покрывалом, из-под которого видны были только ноги — одна босая, на другой темная туфелька со смятой матерчатой бабочкой. Спящая тяжело дышала.

У входа кто-то загородил солнце. Ларш обернулся. У дверей стояли Рейха, Мирвик и Финкуд.

Ларш с досадой подумал, что выглядит просто глупо: перевязь сбилась набок, завязки рубахи распустились, на руках лохматый скулящий пес…

Чтобы вернуть уважение в глазах циркачей, надо было сказать что-нибудь солидное, начальственное.

— Не больная? — сурово спросил он, кивнув на спящую циркачку. — Зараза по городу не разойдется?

— Этой заразы в городе и без нас хватает! — презрительно хмыкнул «человек-пес». — Пьяная она. Всю ночь где-то прогуляла, теперь отсыпается.

— Сестра моего муженька, — зло сплюнула Рейха. — Одна у них болезнь, траста гэрр! — выругалась женщина на родном языке.

— Ладно, — отмахнулся стражник от подробностей. — Пса я забираю и немедленно верну хозяйке.

Пьяная девица снова заворочалась и что-то неразборчиво забормотала. Ларш брезгливо поморщился и вышел из конюшни.

Мотылек забился Ларшу под куртку и тихо плакал. Запах и тепло человека немного успокоили бедняжку, но вид гигантского чудовища не мог так легко изгладиться из памяти мирного домашнего песика.

— А мои денежки, стало быть, ахнули и ухнули? — сердито уточнила Сариви из-за плеча Финкуда.

— А нечего покупать у всякой швали краденое, — поспешно вмешалась хозяйка, гася спор.

Ларш глянул на мрачную тощую Сариви. А ведь для нее и впрямь эта горстка медяков была солидной суммой, да и к Мотыльку она, наверное, успела привязаться.

Пальцы юноши скользнули к поясу, где была завязана серебряная монета. Последняя.

«А, ладно. Я сегодня обедаю у тетушки, заодно и деньжат перехвачу…»

Решительно дернув узел, Ларш извлек монету и протянул ее Сариви:

— Держи. За тявчика.

Девица убрала руки за спину и шагнула назад. Всем своим видом она показывала, что не попадется в непонятную ловушку, которую ей подстраивает «краб».

— Бери, не бойся. Я с Дочери Клана куда больше получу, раз так быстро нашел собачку.

Рейха, такая же бледная, как Сариви, приняла решение:

— Бери, дуреха, раз господин давать изволит.

Сариви с опаской взяла монету с ладони Ларша…

Когда Ларш и Мирвик уже шли прочь от Ракушечной площади, Спрут, поглаживая угревшегося у него за пазухой Мотылька, сказал:

— Запуганные они, эти циркачи. Даже не попытались спрятать собачонку.

— А то! — задумчиво откликнулся Мирвик. — В этих фургонах, на конюшне, на окрестных пустырях столько потайных местечек — хоть свору прячь! А они враз выдали нам тявчика. С чего бы это?

* * *

В кабаке «Плясунья-селедка» никто не радовался утру.

Кабатчик хмуро подсчитывал выручку, утомленно тер затылок и мечтал завалиться спать. Его жена, недавно проснувшаяся, столь же хмуро выметала за порог грязную солому, смешанную с мусором. За дверью на солому налетали тощие куры, сердито квохча, выбирали в куче крошки лепешек, рыбьи головы и прочие объедки.

Служанка за спиной хозяйки рассыпала по земляному полу свежую солому.

Обе женщины обошли по широкой дуге угол, где дремал могучий, лохматый Хрясь, известный громила и буян. Рядом маялся дружок Хряся — мелкий, щуплый, морщинистый, похожий на наррабанскую обезьяну. Его так и называли — Макака, но чаще за глаза, потому что этот несолидного вида человек был обидчив и споро пускал в ход нож.

Макака с трудом разлепил сухие губы:

— Хозяйка, водицы бы…

— Колодец во дворе, вода бесплатная, — сдержанно отвечала хозяйка.

Макака дернулся было встать, но тут же вскинул руки к вискам и страдальчески поморщился.

Переступив полосу света, золотившуюся на свежей соломе, вошел со двора рослый кареглазый парень. Он был без рубахи, капли воды светились на загорелой коже, с темных волос стекали струйки. Похоже, этот уже полечился у колодца.

Хозяин выдавил приветливую улыбку. Незнакомец ночь напролет угощал Хряся с дружком, сам пил мало — а к утру честно расплатился за всю компанию.

Отжимая ладонями длинные волосы, моряк подмигнул трактирщику:

— Ну-ка, хозяин, поднеси моим друзьям для поправки!

Трактирщик выразительно поднял бровь.

Моряк кивнул: мол, беру на себя…

Успокоенный трактирщик взял два небольших кубка, плеснул в них из глиняной бутыли, которую извлек из-под стойки:

— Для похмельных держу. Покойника с костра подымет.

Разговор разбудил Хряся. Тот приподнялся на локтях и тупо, но одобрительно следил покрасневшими глазами за приближающимся трактирщиком.

«Снадобье» и впрямь оказалось действенным. Макака перестал морщиться, а Хрясь, хоть и не без труда, поднялся на ноги и сипло потребовал воды.

Кареглазый моряк предложил почтенной компании перебраться к колодцу, чтоб не гонять прислугу за каждым ковшом.

— Угу, — одобрил идею Хрясь. — Я этот колодец враз выдую.

Колодец не колодец, а ведро Хрясь осилил почти наполовину, после чего недобро свел глаза на незнакомом моряке:

— Кто таков?

— Хрясь, ты чего? — вмешался Макака. — Это же наш друг Фарипар. Он же нас всю ночь угощал.

Судя по злобной роже, Хрясь собирался сорвать на незнакомце утреннее скверное настроение. Но слова приятеля изменили направление его мыслей:

— Еще погуляем?

Лицо матроса стало скорбным:

— Вот! Не осталось мужчин в Аршмире! Всё «погуляем» да «погуляем»… Нет чтобы сделать то, про что всю ночь орал… вражину своего измордовать… Нет, на это аршмирцев не хватит. Да у нас на Берниди этому гаду переломали бы все бимсы и шпангоуты…

— Какому гаду? — не понял Хрясь.

— Десятнику Аштверу, — уточнил Макака, у которого мозги работали лучше, чем у его дружка.

Новый знакомый, оказавшийся бернидийцем, напомнил:

— Ты ж сам рассказывал, как из-за «краба» работу на складе потерял.

Хрясь порылся в мутной трясине памяти.

— Угу… было… — И вдруг рявкнул: — Да чтоб свободному человеку не подраться малость!.. Сразу под замок сажать… как раба какого…

— Вот именно, — кивнул Фарипар, — и у меня к поганому Аштверу счет имеется. А вы оба, между прочим, всю ночь обещали ему кости поломать-покрошить, да так, чтоб его медузы за свою родню приняли.

— И поломаем! — хватил громила кулаком по колодезному срубу.

— Слова настоящего мужчины! — восхитился бернидиец. — Вот пойдем и поломаем! Прямо сейчас и пойдем!

— Может, поправимся сначала? — неуверенно спросил Макака.

— Поправились уже — и хватит! — отрезал бернидиец. — Вот как пустим Аштвера на стружку да опилки — будем гулять, да так, что на все побережье дым пойдет. А платить за всех буду я, для меня это честью будет — выпить с настоящими аршмирцами, а не с придонной тиной. Не со швалью, которая только и умеет, что бренчать…

— Пошли! — поднялся Хрясь, наливаясь черной злобой.

Макака вздохнул, тронул левой рукой нож за левым голенищем и пошагал за приятелями со двора.

* * *

Хозяева дома хотели выставить Прешдага на улицу: мол, разговор не для ушей охранника. Прешдаг уперся, как бык, которого ведут на бойню. Он, дескать, за барышню головой отвечает. Мало ли что с девушкой сделают, пока он, Прешдаг, будет по улице вышагивать… Хозяева, отец и сын, дружно загалдели: за кого их принимают, за грабителей-убийц-насильников? Что за торг, если у обеих сторон друг к другу доверия нет?

Черту под разговором подвела сама девица: наотрез отказалась оставаться с хозяевами без Прешдага. Речь, мол, идет не о продаже пары сережек, и она не хочет вводить в соблазн почтенных покупателей. Или охранник останется с нею, или разговора не получится. Да, дело тайное, но они оба знают, о чем речь, так что лишних слов можно не говорить.

Старший из хозяев неохотно махнул рукой. Сын подчинился отцу, хотя и был явно недоволен.

Прешдаг застыл у дверей, следя за каждым движением хозяев. Он сгорал от любопытства, но не показывал этого.

Красотка принесла на продажу что-то ценное. Может, придушить всех троих, забрать ценность и дать тягу?

Нет. Нельзя. Вьямра — не стража, Вьямра его из-под земли достанет. А удрать на край света он не может. У него цирк.

Свой цирк Прешдаг любил больше собственной души.

— Товар при барышне? — учтиво спросил хозяин.

Девушка встала спиной к Прешдагу и что-то показала хозяину.

«Ага, — сообразил укротитель, — что-то маленькое…»

— Я не сомневаюсь, — вежливо сказал хозяин, — что вещь настоящая. Женщина, которая прислала вас обоих сюда, знает, что с нами лучше не шутить.

— Как и с нею, — кивнула девушка.

— Как и с нею, — согласился хозяин. — Твоя цена?

Девушка через плечо обернулась на Прешдага. Шагнула к столу и на его пыльной поверхности пальцем написала что-то — видимо, цифру.

Прешдаг едва сдержался, чтобы не шагнуть вперед, не взглянуть на цифру. Уж очень хотелось узнать, с чего у обоих хозяев, молодого и старого, так вытянулись рожи.

— Нет, милая барышня, это несерьезный разговор, — огорчился хозяин. — Я, пожалуй, еще согласился бы обсудить половину этой суммы…

— И половины-то много, — буркнул сын.

— Много так много, — легко согласилась девица. — Прошу простить за то, что разбудила вас затемно. Попрошу Вьямру, чтоб нашла покупателя посолиднее.

— Не смеши нас, красавица, — хмыкнул хозяйский сын. — Ты не репой торгуешь. Во всем городе эту вещь не купит никто, кроме нас. Ты пойми…

— Нет, это вы поймите — оба! — негромко, но властно сказала барышня, и обомлевший Прешдаг четко различил в ее красивом, звучном голосе интонации Вьямры. — Я действительно не репой торгую. Цена названа и не обсуждается. Вам она не по кошельку? Прощайте. Вьямра сказала, что у нее на примете есть еще один покупатель.

— Что?.. — не сдержавшись, охнул младший из хозяев.

Отец бросил на него укоризненный взгляд и сказал мягко:

— Барышня шутит. Товар редкий, на ценителя. А из ценителей в Аршмире — я один.

— А разве речь идет только об Аршмире?

По лицам хозяев Прешдаг догадался, что стрела, пущенная девицей, попала в цель.

— Ну… допустим, — задумчиво молвил старший. — Допустим, мы примем эту безумную цифру. Но, милая барышня, такой суммы в моем доме попросту нет. Мне нужно собрать деньги.

— И сколько же времени потребуется?

— Полагаю, к завтрашнему вечеру мы сумеем…

— Отлично, — перебила его девушка. — Увидимся завтра, вскоре после того, как отобьют второй темный звон. Здесь же.

— Здесь не выйдет, барышня. У меня есть причины опасаться… э-э… наблюдения. Если идти от моего дома вдоль побережья мимо Бурых скал, увидишь глубокую расселину. Не ошибешься, она там одна и есть. Там нам не помешают.

— С чего это я полезу в скалы?

— Не одна полезешь, а с телохранителем. — Голос хозяина стал жестким и непререкаемым. — За такие деньги, что ты изволила заломить, я сам полез бы в жерло вулкана… Да не трусь, никто тебя не обманет. Из уважения к той, что тебя послала!

— Ну… что ж, — помедлив, кивнула девушка. — До завтра, господа мои!

* * *

Бранби, стоя у окна, провожал взглядом девушку и ее молчаливого спутника.

— Зря мы отпустили ее, отец. Конечно, этот лысый — дядя не из мелких, но и мы с тобой не кильки дохлые. Надо было рубить оба полена. Где мы с тобой такие деньги до завтра отыщем?

— Если уж дрова рубить, — резонно возразил меняла Лабран, — то надо после этого и отчаливать.

— Ну да, на борту «Вредины». Ирслату заплатить — возьмет. А с этой штукой в руках… отец, как только помрет любой из семи правителей — ты же в два счета на его месте окажешься, и плевать, какой это будет остров!

— Соображаешь, сынок! А только и Вьямра не дура. Такие кражи не делаются по случаю — увидел и сцапал. Такие кражи подготавливаются заранее, продумываются до мелочей. Вот к нам пришли девица и громила… кстати, готов спорить на кувшин астахарского, что этот лысый — отличный боец, один из лучших людей Вьямры. На такое дело не шлют первого, кто подвернется под руку. И откуда ты знаешь, что старая ведьма не нашпиговала заранее наш переулок своими людьми, как курицу — орехами? Может, на соседской крыше арбалетчики сидят? Может, нам не то что до гавани — до Сельдяной площади дойти не дадут?

Бранби озадаченно притих.

— Попрошу денег у Ирслата, — продолжал размышлять вслух его отец. — Не даст — обману девку, когда придет за расчетом. Не дастся в обман — вот тогда, сынок, остается срубить обоих и удрать.

— А что до завтра-то изменится, отец?

— Кое-что изменится… — Глаза старого бернидийца лукаво блеснули. — Обещано мне, сынок, что завтра в моих руках будет и второй талисман. Оба талисмана мы с тобою раздобудем, понимаешь? И тогда сами будем решать: принять нам награду и благодарность Круга Семи Островов — или что-то посерьезнее с Круга потребовать!

* * *

— Но это невозможно! — Смотритель винного погреба вскинул ладони к побледневшим пухлым щекам. — Вскрыть печати на кувшине с «расплавленным золотом»? Да это же… это кощунство!

— Не слишком ли громкие слова, почтенный Вагнат? — снисходительно, сверху вниз бросил Гурби толстяку-смотрителю. — Хранитель хочет избавиться от малейшей тревоги за подарок, который сегодня вечером будет преподнесен Верши-дэру.

— Да какая же может быть тревога? — вскинул белесые бровки Вагнат Закатный Корень. — Другой вопрос, что это излишне щедрый подарок. Вино с астахарских виноградников! Урожай года Белого Быка! Да в Грайане всего три кувшина этого дивного напитка! Один — в Тайверане, и король бережет кувшин для свадьбы наследника. Второй — в Замке Трех Оврагов, и как вино туда попало — это увлекательнейшая история…

— Почтенный, — со скучающим видом перебил Вепрь смотрителя, — мне сейчас не до увлекательных историй. Хранитель города четко высказал свою волю: на вино в кувшине должны быть наложены чары, лишающие силы любой яд.

— Да откуда там яд?!

— Об этом ты, почтенный, Хранителя спрашивай.

— А нельзя ли навести чары, не вскрывая кувшин?

— Ты еще предложи мне творить магию прямо сквозь своды подвала! Вот тебе приказ. Здесь сказано, что ты должен исполнить все, что я тебе велю.

И Вепрь протянул толстяку бумагу, на которой вечером, после беседы с Ульденом, Хранитель начертал несколько слов.

— Но тут же ничего не сказано про «расплавленное золото»…

Сыну Клана надоели препирательства.

— Еще хоть слово, почтенный, и я ухожу. А высокородному Ульфаншу передам, что ты отказался исполнить его повеление.

Вагнат был сломлен.

— Сейчас, я… сейчас… — Он вскинул ладони к вискам, словно его мучила головная боль. — Надо позвать слугу с факелом… и взять палочку цветного воска… и печать, да, печать! А этот господин будет нас сопровождать? — Смотритель кивнул в сторону незнакомого мужчины, скромно стоящего у двери.

Вепрь оглянулся на своего спутника.

— Это почтенный Ульден Серебряный Ясень, городской лекарь. Именно он навел Хранителя на мысль о возможном отравлении Верши-дэра. И я настаиваю, чтобы он был свидетелем того, как я устраню опасность.

Смотритель устремил на Ульдена взор, полный такого укора и гнева, словно лекарь был пойман на убийстве.

* * *

Слуга, державший факел, старался скрыть волнение, но его выдавало бледное лицо и подрагивающая рука: пламя время от времени начинало метаться, и тени, словно безумные демоны, плясали по стенам плавно ведущего вниз коридора, по невысоким ступеням лестницы, по дощатому настилу рядом с лестницей — чтобы выкатывать бочки.

— Я слышал краем уха, — неуверенно произнес лекарь Ульден, — что про винные погреба Хранителя ходят недобрые слухи.

Смотритель отвел взгляд, скрывая раздражение, и решил про себя, что негодяя, доставившего ему ненужные хлопоты, не мешает припугнуть.

— Эти погреба, — сказал он значительно, — хорошее место для вина, но плохое — для людей. Прежде чем перейти в собственность высокородного Ульджара, отца нынешнего Хранителя, они принадлежали наррабанскому виноторговцу Ирруху. Погреба разделены каменной стеной на две части. В одной, что побольше, хранятся бочки и кувшины с вином, которое ежедневно идет к столу Хранителя, и с тем, что выдается прислуге. В тот подвал вход с другой стороны, ключи от него есть у моих помощников, там ежедневно бывают слуги. А в малый подвал никто не посмеет войти без меня. Здесь хранятся особые вина для особых случаев.

Лестница уткнулась в массивную дверь с навесным замком. Вагнат отцепил от пояса связку ключей, начал неспешно выбирать нужный.

— Так я про виноторговца Ирруха… Он на старости лет продал свое аршмирское имущество и уехал на родину. Люди говорят, что была у торговца любовница, грайанка удивительной красоты. Старик в ней души не чаял, обещал взять с собой за море и жениться по наррабанским обычаям. А когда любовница родила ему дочь, Иррух и вовсе возгордился: ай да я! И немолод, а крепок! Отцом стал!

Вагнат нашел ключ и мягко повернул его в замке.

— А почти перед отъездом кто-то донес Ирруху, что любовница ему изменяла и что отец ребенка не он. В старике взыграла наррабанская кровь. Он кликнул двоих доверенных слуг, велел любовнице взять ребенка и следовать за ним в подвал…

Гурби и Ульден чувствовали себя весьма неуютно. Негромкий голос смотрителя стелился по полу, полз по ступеням лестницы, обволакивал гостей подземелья со всех сторон. Слуга, держащий факел, заметно оробел.

Дверь открылась с жутким скрипом — и каждый из гостей вздрогнул.

— В подвале Иррух вырвал младенца из рук матери, — закончил рассказ Вагнат, не переступая порога, — и приказал слугам замуровать дитя живьем в нише. Когда несчастная мать поняла, что вопли и мольбы не помешают злодейству свершиться, сердце ее разорвалось… С тех пор прошли долгие годы, но до сих пор в этом подвале иногда слышен плач мертвого ребенка.

— А не пробовали найти эту нишу, — спросил Гурби, стараясь, чтобы голос его не дрожал, — и предать косточки погребальному костру?

— Когда я вступил в должность смотрителя, я лично простучал молотком стены. Не из-за этой истории, а потому, что пустоты в каменных стенах мешают поддерживать в винном погребе ровную прохладу. Ниши я не нашел.

Тут заговорил молчавший до этого Ульден — голос ровный, напряженный, недоверчивый:

— А откуда стало известно об этом преступлении? Не сам же купец рассказал? И не покойница…

Смотритель перешагнул порог и через плечо небрежно пояснил;

— Один из слуг не уехал с господином. И по пьяни проболтался…

Подвал встретил пришельцев холодом, но воздух не был затхлым: вверху голубело оконце для свежего воздуха. Но падающего сверху жидкого света было недостаточно, чтобы вырвать из тьмы ряд лежащих на дубовых подставках бочек. Это делал факел — дрожащий, испуганный, то взметающий отсветы к потолку, то опрокидывающийся, словно слуга вот-вот выпустит его из рук.

— Аккуратнее свети! — прикрикнул на слугу Вагнат. — Вот, господа мои, кувшинов здесь всего три. Наш — вот этот… ах, зачем Хранитель решил отдать это сокровище!

Хозяйский оклик привел слугу в чувство, он тверже поднял факел над головой. Смотритель сломал печать и открыл крышку.

— Прошу высокородного господина, — с поклоном обернулся Вагнат к Вепрю.

Гурби кивнул и простер ладони над кувшином. Чародей был серьезен, собран и строг. Ничего потешного, «козлиного» не было сейчас в его внешности. Он выглядел могущественным и опасным.

Потрясенно глядели спутники Вепря, как от его ладоней скользнула белая пелена, обняла кувшин… и исчезла.

Гурби шагнул назад, пошатнулся, прислонился к огромной бочке.

Лекарь двинулся было к нему, но Вепрь жестом остановил Ульдена.

— Ничего… Сейчас само пройдет… на чары уходит много сил… Всё, кувшин можно опечатывать.

Смотритель засуетился, доставая из кошелька на поясе палочку воска.

И тут из темного угла послышался странный тихий звук — словно ребенок пытался закричать, но уже наплакался и потерял голос.

Этот жалобный, сиплый писк заставил всех вздрогнуть.

Слуга, выронив факел, растянулся на каменном полу и закрыл голову руками.

Гурби шарахнулся в щель между двумя кувшинами.

А толстячок смотритель повел себя отважно. Он подхватил не успевший угаснуть факел и ринулся в дальний угол. Покрутился там меж бочками — и вдруг расхохотался, наполнив подвал утробными раскатами, отраженными от стен.

— Эй, Щепка! — крикнул он слуге. — Вставай, не то велю выпороть! Иди сюда, возьми факел!

Вагнат передал факел опасливо подошедшему слуге, нырнул за бочки, тут же распрямился и вернулся к кувшину, крепко и бережно держа темный крупный ком.

— Киса, бедная! — почти пел он. — В окошко спрыгнула, да? И обратно не вылезти… Наплакалась, голос сорвала! И погибнуть могла бы, если бы не…

Тут он увидел открытый кувшин, вспомнил о важности своей миссии и страшно сконфузился.

Ульден выручил смотрителя:

— Позволь, господин мой, я подержу это злосчастное животное, пока ты будешь закрывать кувшин.

Любитель кошек с благодарностью передал Ульдену спасенную зверушку. Та вцепилась в руку лекаря, оцарапала его сквозь рукав. Но Ульден даже не прикрикнул на кошку. Он с огромным облегчением глядел, как смотритель запечатывает кувшин, а в голове его моталась по кругу единственная мысль: «И совсем не страшно, оказывается… И совсем не страшно…»

* * *

В театр медленно, как мореные мухи, сползались его верные служители. Их было мало, и вид у них был несчастный и заспанный. Вчера Хранитель задал истинный пир, а те из «людей театра», кто не был туда приглашен, устроили пирушку, не столь великолепную по части яств и напитков, но не менее долгую.

Раушарни заявился в числе первых, словно и не праздновал вчера. Обошел театр сверху донизу — и набросился на Мирвика, который попался ему на глаза:

— Не знаю и не желаю знать, где ты пропадал. Зато мне очень интересно, почему после вчерашнего спектакля сцена не выметена.

Мирвик растерялся. И впрямь, забыл он, что его дело — метла.

— Что бушуешь, Великий? — вознегодовал оказавшийся рядом бутафор. — Какой мусор на сцене? Я все вымел, вечером еще.

— Вымел? — гневно обернулся к нему Раушарни. — Да там — словно стадо прогнали, разве что коровьих лепешек не хватает! И труха, и побелка, и прочий сор, что сверху летит! И все это растоптано!

— И труха была, и побелка, — согласился Бики. — И натоптано — спектакль же! А только я этак чистенько подмел…

— Чистенько?! А ну, пошли, взглянем.

Мирвик поспешил за Раушарни и бутафором, попутно прихватив из чуланчика метлу.

Как выяснилось, сделал он это предусмотрительно. Чистенькой сцена вовсе не выглядела.

— Да что ж такое?! — огорчился Бики. — Я же вчера… или само с потолка нападало?

— И само растопталось? — хмыкнул Раушарни. — Все убрать!

И направился прочь, на ходу спросив:

— Что с декорациями?

Бики поспешил его догнать и принялся объяснять:

— Барышня Авита подновила наррабанскую пустыню, недурно так подновила, но я бы мог лучше… и бесплатно…

Мирвик уже не слушал их. Он усердно подметал пол и раздумывал:

«С чего бы Бики врать? Да и не врал он! Тут не вся труппа топталась, а один человек. И следы такие здоровенные… это кто же у нас такой большеногий?»

Наведя чистоту на сцене, он принялся прибирать зрительный зал. Чтобы скрасить скучную работу, парень принялся вспоминать, как выглядят ноги всех членов труппы — от великого Раушарни до последнего из «бунтовщиков» без единого слова в роли. А так как был Мирвик наблюдательным и памятливым, ему эта забава вполне удалась.

«Это что же получается? Такие большие ступни — только у комика Пузо? И совсем-совсем никто из труппы, кроме него, не мог такие следы оставить? Но что же он делал на сцене? Перед пустым залом показывал свой коронный номер с двумя бокалами и яблоком?»

Мирвик пожал плечами, поднялся на сцену и вышел через дверцу в коридор.

Едва закрыл за собой дверь, как остановился, пораженный странным ощущением: словно перед глазами мелькнуло что-то важное, а он не понял, упустил…

Ну, не мусор же на сцене?! Нет, что-то другое…

Тут его размышления прервал сиплый раздраженный голос: Афтан, вчерашний бесстрашный воин, усмиривший мятеж, маялся с похмелья жаждой — а кувшин в коридоре был безобразно пуст!

Мирвик виновато схватил кувшинчик и помчался к фонтану.

* * *

Еще на подходе к дому Кримерры Мотылек высунул из-под куртки Ларша острый носик, заволновался, забеспокоился. А когда служанка отворила дверь высокородному стражнику, всплеснула руками и вскрикнула, песик, не боясь переломать лапы, спрыгнул, ткнулся носом в башмак Явириты, наскоро обнюхал крыльцо — не случилось ли без него какой беды? — и с восторженным лаем рванул в дом.

— Господин мой, да какая же радость! — разрумянилась Явирита. — Изволь пройти, изволь! Госпожа давно проснулась.

Кримерра совсем не долго приводила себя в порядок. Гостю еще не надоело разглядывать затейливый узор на домотканом коврике, как сияющая от счастья Лебедь вошла в комнату. Возле ее подола вертелся Мотылек и от избытка чувств тявкал без передышки.

Кримерра порывисто протянула Ларшу обе руки:

— Сынок, я так тебе благодарна! Но как же тебе удалось его отыскать так быстро? Ты, конечно, позавтракаешь со мною… нет-нет, не отказывайся. Явирита, скорее собирай на стол!

Ларш спешил на дежурство, но разве тут уйдешь?

«Ничего, я ведь исполняю приказ, который мне дал начальник стражи…»

Завтрак был скромным: лепешки, сыр, яблоки. Лебедь держалась мило, с гостем беседовала приветливо и явно не смущалась тем, что ее стол уступает королевскому. Успевший поесть на кухне Мотылек по собственному почину показывал, как он умеет танцевать на задних лапках.

— Сокровище мое… — нежно пропела Лебедь и добавила с легким огорчением: — Жаль, что его не было дома ночью. К нам ведь, господин мой, залезли воры и похитили мои сапфиры. Мотылек поднял бы такой шум, что не то что мы с Явиритой — соседи бы проснулись.

Стражник бросил встревоженный взгляд на служанку, наливающую ему вино. Явирита ответила веселым взглядом, и Ларш успокоился.

Но, покидая гостеприимный домик, уже на крыльце, на всякий случай спросил Явириту:

— Что там такое с сапфирами?

— Пусть мой господин не волнуется, — улыбнулась служанка. — Госпожа куда-то изволила засунуть заколку и браслет — те, что на днях купила в лавке Урифера. Они вчера на ней были, если господин помнит… Мы их с утра искали, заколку нашли за цветочным горшком. Найдется и браслет.

Ларш вспомнил простенькую бисерную бабочку в седых волосах, вспомнил голубые змейки браслета — и сказал от души:

— Пусть пошлют Безымянные, чтоб все беды твоей госпожи были не страшнее этой беды!

* * *

Они ворвались в театр — собранные, мрачные, как волчья стая. Дворцовая стража, люди Хранителя. Перекрыли оба выхода из театра, поставили караул под окнами.

— Где девица Милеста Нежная Лилия? — негромко и страшно спросил десятник у Раушарни.

— Не видел ее со вчерашнего спектакля, — встревожился актер. — А что случилось?

Десятник ответил новым вопросом:

— Где ее найти?

Раушарни замялся.

Актеры, собравшиеся вокруг, молчали.

— Я спрашиваю: где проживает Милеста?

Актеры молчали — даже Джалена, роль которой перешла к Милесте. Молчал Мирвик, беспомощно сжимая метлу. Молчал бутафор Бики.

Между собою люди театра могли грызться как угодно. Но непонятную угрозу, пришедшую извне, они встретили сплоченно.

И тут раздался голос, подрагивающий от сладкого испуга и радостного возбуждения:

— А вот я слыхала…

Служанка госпожи Тагиды, портнихи, была послана хозяйкой в театр с утра пораньше отнюдь не ради развлечения: надо было получить деньги с трех должниц-актрис. И теперь, оказавшись в центре внимания, девица без смущения сообщила:

— А вот я слыхала, как две здешние барышни промеж себя болтали. Мол, уж какие Милеста и Эртала главные-преглавные актрисы, а живут в каморке над сценой…

— Где? — еще страшнее уронил одно-единственное слово десятник и схватил за локоть того, кто стоял ближе: бутафора Бики.

Насмерть перепуганный бутафор молча повел стражника к лестнице, что возле гримерки Раушарни.

Шагнув на первую ступеньку и глянув вверх, стражник присвистнул — такой крутой и узкой была лестница. Но, не задержавшись, ринулся вперед. За ним последовал Раушарни.

А уж зачем понесло наверх Мирвика — этого он и сам бы не смог объяснить. Его туда никто не приглашал, дело было совсем не его, а уж от стражников, даже дворцовых, бывшему вору лучше бы держаться подальше.

А вот полез, и все тут. И подоспел вовремя, чтобы увидеть, как десятник, встав на колени, трясет за плечи лежащую на тюфяке Эрталу. Раушарни стоял рядом, с потрясенным видом держа в руках занавеску — должно быть, ее сорвал стражник.

Милесты не было.

На Мирвика никто не обратил внимания, словно он стал невидимкой.

Эртала приходила в себя с трудом. Она приподнялась в руках десятника, явно не понимая, что происходит. Раушарни дал ей воды из стоящего в углу кувшина. Она пила жадно, проливая воду на грудь. Только после того, как Эртала напилась, речь девушки стала связной, а в глазах вместо бессмысленного выражения появился испуг.

Нет, она не знает, где Милеста. Она… спала, да, она спала… такой был тяжелый сон… Наверное, вчера понервничала на премьере… после спектакля выпила лишнего… по лестнице еле поднялась, даже не разделась… нет, ничего не слышала, не помнит…

Стража перерыла весь театр, заглянула даже под сцену. Не пропустили ни закутка, где мог бы скрываться человек.

— Я оставлю в театре стражника на случай, если эта девица заявится, — сурово сказал десятник. — И если кто-нибудь ее увидит в городе — немедленно сообщить!

* * *

Заявившись в Дом Стражи, Ларш с привычным нахальством ввалился прямо к командиру (не замечая удивления стражников, ожидавших во дворе распоряжений) и доложил о выполненном задании.

Джанхашар облегченно вздохнул (не будет жалоб Хранителю от высокородной старушки!), тут же спохватился и предложил знатному «крабу» за блистательно исполненный приказ считать этот день выходным. Но неукротимый Спрут изъявил желание присоединиться к своему десятку на дежурстве, на что и получил неохотное согласие командира.

(Слуга Джанхашара, подслушивавший под дверью, решил, что либо его на старости лет настигло безумие, либо на хозяина кто-то навел чары).

От стражников во дворе Ларш узнал, что Аштвер со своими людьми (кроме Гижера, которого вчерашняя рана все-таки уложила в постель) патрулирует прибрежную часть города — от Старого порта до Бурых скал. Места нехорошие, «крабов» там любят еще меньше, чем везде, а потому все четверо намеревались держаться вместе.

Так, вместе, Ларш их и отыскал — на Свечной улице, возле лавки зеленщика, где только что сосед из ревности сунул лавочнику нож в бок. Происшествие, как тут же рассказали Ларшу, не из самых трагических: раненый жив и помирать не намерен, сосед схвачен, связан, сейчас Говорун поведет его в Дом Стражи.

— Ух ты! — восхитился Ларш. — Какие у вас страсти полыхают, какие злодеи трепыхаются в ваших мужественных руках!

— Ну, не всем же командир доверяет собачек искать! — дал ему сдачи весельчак Алки. — Рядом рынок, так погляди на мусорных кучах — не кормится ли там твоя пропажа?

— Уже знаете про собачонку? — не обиделся Ларш. — Так я ее нашел и хозяйке вернул.

— Быстро! — оценил Алки. — Как это ты ухитрился?

— Мне птичка напела, где ее искать, — ответил Ларш. И вернул «крабу» фразу, услышанную вчера от него же: — А что за птичка — не скажу. Своих заведи.

Наррабанец Даххи покрутил головой:

— Новичок-то быстро учится — а, командир?

Аштвер скупо усмехнулся и сказал Говоруну:

— Давай, уводи этого ревнивца.

Седой Говорун с мрачным видом поднялся.

«Ревнивец», невысокий, тощий, с растерянной физиономией, явно не мог прийти в себя от происшедшего. Когда Говорун дернул его за локоть, несостоявшийся убийца встрепенулся:

— Это что же выходит… меня уведут, а жена одна дома останется? Рядом с этим… недорезанным?

— Мы его добивать не станем, и не надейся, — заверил арестованного десятник.

Стражники проводили взглядом Говоруна и пленника, а затем командир сказал:

— Пойдем глянем, все ли в порядке в «Селедке».

И специально для новичка пояснил:

— «Плясунья-селедка» — кабак такой. Очень там нехорошие морды встречаются.

Под недружелюбными взглядами прохожих стражники двинулись вверх по Свечной.

— Почему без шлема? — строго спросил на ходу десятник Ларша. — Не получил еще?

Ларш растерялся. Да, он видел, что во дворе Дома Стражи все «крабы» ходят в плоских шлемах, в просторечии называемых «мисками». Но…

Он обвел взглядом десятника, Алки, Даххи. У всех троих «миски» были привешены к поясу на боку.

Аштвер усмехнулся, заметив взгляд новичка:

— А ты молод еще. Вот как с наше покрутишься в «крабах», тогда и будешь в жару шлем на поясе носить.

Возможно, Спрут ответил бы дерзостью: приустал он от игры в подчиненного. Но тут Алки сказал задумчиво:

— А вон в том доме живет человек, которому я в охотку начистил бы морду. Во-он, где ставни красной каймой обведены.

Все с интересом взглянули на чистенький, уютного вида домик с плоской крышей, примостившийся на крутом прибрежном склоне чуть ниже Свечной улицы.

— И кого бы ты осчастливил вниманием? — поинтересовался десятник. — В этом доме вроде бы меняла живет, не помню имени. Что он тебе худого сделал?

— Не мне, а нам всем. И не меняла, а сынок его. Таможенник.

— А! — смекнул Даххи. — Это который Змеиное ущелье со Змеиной балкой спутал?

— Может, не сам спутал, — пожал плечами десятник. — Может, ему Метвис неверно передал.

— А в чем дело-то? — не понял Ларш.

Новичку объяснили, что вчера трактирщик Метвис шел с поручением для береговой охраны. По пути передал сообщение случайно встреченному таможеннику Бранби. И до цели сообщение дошло в искаженном виде, потому десяток Аштвера и не получил помощи.

— Обоим бы зубы пересчитать, — рассудил Даххи, — тогда уж точно ошибки не будет.

— А здорово мы вчера этих, в пещере… — мечтательно сказал Ларш.

— Здорово, — подражая его тону, протянул Алки, — не всегда же пропавших собачонок искать…

— Да ладно тебе, — примирительно вмешался Даххи. — Думаешь, больше чести суетиться из-за разбитого горшка, чем из-за тявчика?

— Из-за какого горшка? — не понял Ларш.

Алки хохотнул, махнул рукой:

— Не видел ты вчера утром, какое в Доме Стражи было балаганное представление! Ненамного и опоздал. Ну, у нас-то свободный день был, мы тебя ждали — познакомиться, а на этот тарарам просто глазели, вроде зрителей. Является Унтум-башмачник, размахивает уже написанной жалобой и визжит на пол-Аршмира: вот только что, на рассвете в его доме свершилось преступление. И если, мол, мы злодея не сыщем, так он до Хранителя дойдет.

— Вор к нему под утро залез, — пояснил Даххи. — Да случайно спихнул с подоконника горшок с цветком. Горшок — вдребезги. Хозяева проснулись. Вор — наутек. Цапнул, что успел: грошовую цацку хозяйки. Так теперь башмачник орет так, словно у него фамильные бриллианты сперли.

— В деталях все в жалобе расписал, — подхватил весело Алки. — «Горшок глиняный, коричневый, на боку рисунок: кошка с бантиком… Браслет бисерный плетеный, синий, с голубым узором…» И притащил этот черепок, с кошкой, всем под нос тыкал: вот, мол, не вру…

— Еще вопил, что в горшке, мол, гортензия росла, жене, мол, ее в ведро пришлось пересаживать, — улыбнулся десятник — и тут же посерьезнел: — Ларш, ты чего?..

Ларш остановился как вкопанный. В мозгу его закружились голубые бисерные змейки на синем фоне. К этим мыслям приплелась еще и гортензия из разбитого горшка… нет, цветок тут определенно ни при чем…

— Этот браслет… — спросил он, — ну, бисерный… не купил ли его башмачник позавчера в лавке Урифера?

Стражники переглянулись.

— Не знаю, где куплено, — негромко ответил Алки, — но башмачник причитал, что его жена даже не успела браслет поносить: вечером куплен, утром украден.

— Ларш, — строго осведомился десятник, — ты знаешь что-то про эту кражу? Или про убийство в лавке Урифера?

— Могу поклясться, что ни про кражу, ни про убийство ничего не знаю. Но мне кажется странным, что два синих браслета с голубым узором пропали один за другим. Хотя… — Ларш махнул рукой. — Второй мог просто потеряться.

«Вот только потерялся он именно тогда, когда в доме не было собаки, — закончил он про себя. — Не было чуткой, шумной собаки».

* * *

Художница Авита наряжалась на прием к Верши-дэру так тщательно, как только позволяли ей скудные средства. Девушка понимала, что от сегодняшнего вечера зависит многое.

Авита не могла позволить себе купить новое платье, но с утра сгоняла Барабульку за лентами в тон своему наряду, отпорола от своего платья потрепанную оборку и теперь усердно отделывала подол и лиф лентами. Художница не надеялась получить в результате пышное одеяние. В Наррабанских Хоромах наверняка будут дамы, наряженные модно и дорого. Чтобы не казаться смешной и жалкой в этом роскошном цветнике, придется делать ставку на скромное достоинство.

Барабулька крутилась вокруг и ныла:

— Да как же Дочери Рода идти куда-то без служанки? Оно как-то даже нехорошо… будто и не барышня вовсе… А я была бы такая чинная-чинная, тихая-тихая, словечка бы лишнего не проронила…

Ее госпожа усмехнулась: до чего же хочется девчонке побывать в Наррабанских Хоромах! Прямо как… как… как самой Авите!

И ведь права она! Гораздо солиднее и приличнее прийти в незнакомый дом в сопровождении служанки. А во время праздника Барабулька побудет вместе с остальными слугами, сопровождающими господ.

— Ладно, что с тобою делать, возьму. Но чур, вести себя скромно и не сплетничать обо мне в Наррабанских Хоромах! И отчисть подол, он у тебя грязью заляпан.

Как обрадовалась служанка! Как запрыгала, как захлопала в ладоши! Авита даже засомневалась: а стоит ли брать ее с собою, такую темпераментную?

Но чуть позже, когда обе спустились в трапезную, Барабулька вышагивала следом за госпожой степенно, опустив глаза.

— Мне говорили, что пиры в Наррабанских Хоромах часто начинаются под вечер и продолжаются до утра, — обратилась Авита к хозяйке «Жареной куропатки». — Если я захочу покинуть пир раньше, здесь уже могут быть закрыты двери. Как мне быть?

(Разумеется, Авита не стала уточнять, что попросту не знает: предложат ли ей остаться на пиру, будут ли считать ее гостьей — или оценят ее рисунки и распрощаются с нею).

Хозяйка с готовностью заверила ее, что кто-нибудь из слуг уляжется спать на сундуке у входной двери и обязательно проснется от самого легкого стука, так что госпожа может возвращаться в любое удобное для нее время…

И тут — завершающий штрих торжества художницы! — зазвенел дверной колокольчик. Слуга отворил дверь — и на порог ступил вчерашний Вепрь.

— Вижу, госпожа готова отправиться на прием? Вот и хорошо. Я решил предложить себя ей в попутчики.

— Благодарю моего господина, — любезно отозвалась Авита и гордо прошла к двери мимо потрясенной хозяйки и изумленных постояльцев. За нею так же гордо прошагала Барабулька, неся на локте корзиночку, где лежали несколько листов бумаги, навощенная дощечка, острая палочка для рисования и два заточенных древесных уголька.

* * *

— Ирслат отказал тебе, отец?

— Отказал, чтоб им акула подавилась! Я ведь даже не мог толком объяснить ему, зачем мне нужна ссуда. Да, верно, деньжищи большие, я тоже отказался бы их дать… Ладно, Вьямру как-нибудь обманем. А когда у нас в руках будут оба талисмана — сразу, немедленно исчезаем. На борту «Вредины».

— А «госпожа мачеха» нам не помешает?

— Она уехала к родственникам. Погостить. А когда вернется… Ну, дом ей останется, это уже неплохо, верно?

— А этот… со вторым талисманом… его мы тоже обманем?

— Нет, Бранби, это не Вьямра, за которой стоит чуть ли не все ворьё Аршмира. Его мы убьем.

* * *

Несколько точных движений тонкого древесного уголька — и на дорогой, белой, чуть шершавой бумаге для рисования возникло круглое лицо наррабанца. С первого взгляда на портрет, набросанный штрихами, становилось ясно: мужчина весьма неглуп, довольно лукав и умеет радоваться жизни.

Верши-дэр восхищенно глядел на собственное изображение.

— Отменно! Да! Это действительно горхда, «быстрая кисть». Но почему не кисть, а уголь?

— Хороший уголек для рисования купить проще, чем хорошую тушь, — без смущения объяснила Авита. — Можно и самой сделать.

Верши-дэр нашел взглядом слугу и отдал распоряжение по-наррабански. Слуга опрометью кинулся из библиотеки, где его хозяин принимал художницу.

— Сейчас здесь будут кисти и тушь… Я тоже пробовал себя в искусстве горхда, но мне и в голову не приходило, что рисовать можно тонкими кусочками угля.

— Грайанские художники используют уголь для набросков на бумаге и холсте, — объяснила Авита. — А я… я чаще всего рисую вот так.

Она обернулась к застывшей, словно статуя, Барабульке и взяла из ее корзинки навощенную дощечку и острую палочку.

«Раз-раз-раз!» — заплясала палочка по дощечке, набрасывая портрет слуги, который только что выслушивал приказ Верши-дэра. Смешной приплюснутый нос, вытаращенные от усердия глаза, впалые щеки…

— Как живой! — восхитился Верши-дэр.

Авита повернула палочку к дощечке тупым концом и небрежно стерла рисунок.

— Ну, вот, — огорчился вельможа. — А я бы его купил!

— Воск плохо сохраняет линии. Я пользуюсь дощечкой, чтобы учиться.

— А мы, наррабанцы, — сказал Верши-дэр с неожиданным мальчишеским задором, — на чем только не рисуем! Даже на человеческой коже! Приходилось ли госпоже видеть такое?

Одним движением он поднял широкий правый рукав, обнажив сильную, крепкую, не по-наррабански светлую руку.

Авита не смогла сдержать восхищенного вскрика.

Она слышала про наррабанский обычай наносить рисунки на человеческое тело. Мысль об этом была неприятна: представлялась какая-то грубая мазня на воспаленной коже.

Но эта прелесть… эта гирлянда из листьев, гроздьев и цветов, среди которых скользили змейки… Рисунок был со вкусом задуман и тонко исполнен, а змейки выглядели лукавыми и непоседливыми, они добавляли жизни в многоцветную спираль.

Дверь отворилась: слуга принес на подносе тушечницу, брусок туши, флакончик с водой, набор кистей в стаканчике и стопку прекрасной бумаги.

Авита взглянула на это богатство, как сластена — на торт. Затем накапала воду на камень тушечницы, поставила брусок вертикально и принялась круговыми движениями растирать тушь.

— Масляная сажа? — спросила она Верши-дэра. — Как блестит!

— Да, и цвет насыщенный. Я предпочитаю этот сорт, — отозвался наррабанец, опустив рукав и с одобрением глядя на умелые действия художницы.

Когда тушь была растерта, девушка вытерла пальцы о кусок ткани, поданный слугой, и не без сожаления потратила один лист на то, чтобы опробовать кисти.

Наконец художница приступила к главному. Положила перед собой чистый лист. После короткого раздумья выбрала кисть.

И возникло под этой кистью лицо чернокожего телохранителя, что все это время стоял в углу библиотеки, — верность без рассуждений, собачья верность…

— Шерх! Ну, как живой! — обрадовался Верши-дэр. — Шерх, посмотри-ка: это ты!

Хумсарец отнесся к рисунку так же, как отнесся бы к своему изображению пес, то есть безо всякого интереса. Он продолжал бдительно приглядывать за художницей и ее служанкой: не вытащат ли из рукавов кинжалы, не выдернут ли из волос отравленные шпильки?

А его хозяин свел брови, что-то обдумывая:

— Настоящий пир начнется ближе к вечеру. Пока гости — те, что съехались, — угощаются легкими закусками и тешатся музыкой, пением, плясками танцовщиц. Но все это они и раньше видели и слышали в моем доме. А «быстрая кисть» — нечто новое для них. Пойдем же!

Он взял Авиту за локоть и повел из библиотеки, прихватив свободной рукой оба портрета — свой и Шерха. За ним поспешили настороженный телохранитель и недоумевающая Барабулька.

Пройдя светлый, украшенный лепниной коридор, вся процессия очутилась в зале, где горстка гостей слушала музыканта, извлекавшего нежную мелодию из странного инструмента с длинным грифом и двумя струнами.

«И верно, народу немного, — отметила про себя девушка. — Рано меня сюда Вепрь привел. Должно быть, они с Верши-дэром решили сначала убедиться, что я умею рисовать, а потом уже выставлять меня перед гостями».

Вельможа взмахнул рукой — и мелодия послушно оборвалась.

— Друзья мои! — радостно сообщил хозяин, выпустив локоть Авиты, — я был уверен, что в Грайане и представления не имеют об искусстве горхда: на глазах у заказчика легкими штрихами создается портрет… Но вот эта юная барышня, Авита Светлая Земля из Рода Навагир, с блеском владеет тем, что я считал достоянием лишь художников моей родины. Взгляните же!

И он пустил по рукам гостей оба портрета. Гости разглядывали рисунки и восхищались.

— А я еще думал — чем бы новым, свежим порадовать вас на прощание! — шумно радовался Верши-дэр. — Сейчас мы устроим барышню в «зале роз», там достаточно светло и есть диваны для тех, кто захочет позировать. Я заплачу художнице за каждый из этих двух рисунков по серебряной монете. Думаю, и остальные сочтут эту цену справедливой.

Затея понравилась гостям. Вскоре Авита уже сидела за столиком в зале, стены которого были расписаны цветущими розовыми кустами. Перед нею на диванчике поправляла прическу первая заказчица. За спиной художницы весело переговаривались желающие получить портрет:

— Сестренка, мне как лучше — покрывало на плечи накинуть или на локти спустить?

— Зиннибран, я кошелек с собой не взял, заплати, потом сочтемся…

— Ой, я возьму цветок из вазы, буду в руках держать!

— Посмотрите, как у нее быстро получается…

Авита работала легко и весело. Некоторые из рисунков были забавными, но ни один не был злым. Нет, художница не пыталась подольститься к тем, кто платит, — просто она была сейчас в превосходном настроении и любила всех вокруг.

Рядом с хозяйкой стояла Барабулька и старалась сохранять невозмутимый вид, когда в корзинку падала очередная серебряная монета.

* * *

Гурби из Клана Вепря сначала сообщал всем знакомым, что эта талантливая художница — его находка (правда, не сообщая, при каких именно обстоятельствах он ее нашел).

Но потом притих, призадумался, принялся бродить среди гостей, словно кого-то ища. А там уж и напрямую спросил хозяина: не появился ли на приеме Ульден из Рода Ункриш?

Верши-дэр справился у слуги и с огорчением ответил, что этот славный человек и умный, образованный собеседник еще не приходил. Хотя и обещал быть.

— И вряд ли придет, — хмыкнул Гурби. — Небось опять засел выдумывать свое Снадобье Всеисцеляющее!

— Это он может, — признал хозяин.

Мания лекаря Ульдена была широко известна среди знакомых.

— Подожду немного, — решил Гурби. — Не появится — схожу за ним.

— Зачем же высокородному господину ходить самому? — удивился наррабанский вельможа. — У меня полон дом бездельников-слуг.

— Знаю я Ульдена! Он скажет слуге: «Да-да, скоро буду!» И опять уткнется в свои склянки… А со мною этот фокус не пройдет, я ему не слуга. Я этого… этого спасителя человечества за шиворот сюда притащу!

— И окажешь нам всем великую услугу, — весело ответил хозяин.

На самом деле Вепрь хотел оказать услугу себе самому. Если выяснится, что кувшин с драгоценным вином, подарок Хранителя, вскрывали, вельможа-наррабанец может обидеться. В таком случае Гурби не собирался оправдываться. Даже сваливать вину на Ульдена он не хотел: зачем что-то объяснять, раз ты не виновен? Гораздо проще представить лекаря пред очи наррабанца — и пусть сам выкручивается.

Но для этого надо, чтобы в опасный момент Ульден был под рукой.

* * *

Обход двинулся к Ткацкой улице, когда Аштвер вдруг с неудовольствием вспомнил:

— Ох, надо еще к старой Гуринге завернуть! Проверю, все ли в порядке. Раз уж взялся…

— Гуринга? — переспросил наррабанец Даххи. — Та, что прачечную держит у Белого ручья?

— Она самая. С племянницей и служанкой втроем горбатятся.

— А что там случилось-то?

— Старухе кто-то начал пакости учинять, — встрял всезнающий Алки. — По ночам в прачечную дохлых кошек подкидывают, всякие гадости по стенам пишут. Грозятся поджечь, если Гуринга прочь не уберется.

— Верно, — кивнул десятник. — И думает она на Рашсура, у него тоже прачечная, по соседству.

Последнее уточнение предназначалось Ларшу — прочие стражники и так знали в округе почти всех.

— И что теперь? — заинтересовался Ларш.

— Попрошу командира, чтоб поставил на ночь засаду в прачечной. Только уже не наш десяток там сидеть будет. Мы этой ночью спим по-человечески… Даххи, Алки, ступайте в «Селедку-плясунью», поглядите, не крутится ли там Беспалая. Мне пташки напели, что эта стерва дает приют беглым с рудников. А мы с Ларшем пойдем к Гуринге. Встретимся на Песчаном спуске.

И повернул в переулок.

Ларш чуть замешкался. Он всю дорогу думал об украденном у башмачника браслете, при этом никак не мог отвязаться от мыслей о раздавленном цветочном горшке с гортензией. Это его раздражало. И вот только сейчас, как раз перед тем, как десятник заговорил о неприятностях в прачечной, Ларш сообразил, почему этот цветок казался таким важным.

Не о цветке он пытался вспомнить, а о девушке! Он ведь обещал Авите найти пропавшую служанку!

Это открытие так его обрадовало, что он не удержался: быстро и тихо сказал Алки:

— Тебе не доводилось слышать о девице из Отребья по прозвищу Гортензия?

— Не слыхал. А что за девица такая?

— Так, знакомые просили разыскать. Если услышишь про такую, скажи мне, хорошо?

И Ларш бодро двинулся за командиром, выбросив из головы бывшую служанку госпожи Афнары и на ходу прикидывая: кто, кроме хозяина соседней прачечной, мог бы желать худого пожилой прачке. Фантазия у Спрута была богатая, список вымышленных подозреваемых получился длинным. Мог бы стать еще длиннее, но при спуске по узкой тропке к Белому ручью из-за высоких валунов вылетел мальчуган, сунулся под ноги десятнику, завопил истошно:

— Ой, дяденьки, помогите! Какой-то гад мою сестренку за камни потащил!

Ларш вскинулся, тревожно огляделся. Место было не по-городски диким, почти самое побережье. Вдоль ручья разбросаны были домишки, а меж ними высились большие, в человеческий рост, обточенные ветром камни. Людей видно не было. И не слышалось никакого шума борьбы, никаких криков о помощи, кроме причитаний мальчишки:

— Он ей рот зажал и за ручей поволок! Вон туда!..

Десятник уже перебрался по округлым мокрым валунам на другой берег. Ларш последовал за ним. Чтобы не оступиться, он глядел вниз, под ноги, туда, где течение завивалось маленькими водоворотами среди крупной цветной гальки. Глаза Спрут поднял уже на другом берегу — и увидел, как шагнувший из-за огромного камня рослый оборванец ударил Аштвера по голове обломком весла.

* * *

Женщина, заявившаяся в гостиницу «Жареная куропатка», выглядела солидно и добропорядочно. Она не стала вести разговоры со слугами — потребовала хозяйку. Подошедшей хозяйке кивнула доброжелательно, представилась учтиво:

— Прешрина Серая Трава из Семейства Челимай, домовладелица. Насколько мне известно, здесь проживает барышня Авита Светлая Земля из Рода Навагир.

— Проживает, — подтвердила хозяйка гостиницы. — Но сегодня ее не будет. Она приглашена на прием в Наррабанские Хоромы.

Гостья заметно растеряла важность, глаза вспыхнули жарким любопытством. А хозяйка, наоборот, приосанилась (вот какие люди в «Жареной куропатке» проживают, не Отребье прибрежное!) и добавила, что на прием юную госпожу сопровождал Вепрь.

— Не удивляюсь! — постаралась гостья не упасть в глазах хозяйки. — Я, в некотором роде, близка барышне: у меня довольно долго проживала ее почтенная тетушка.

Две женщины взглянули в глаза друг другу охотничьим, азартным, понимающим взглядом.

Две сплетницы нашли друг друга — и обеим было что порассказать.

— Я вижу, — медовым голосом пропела хозяйка гостиницы, — госпожа моя устала от ходьбы. Не будет ли ей угодно немножко отдохнуть и выпить рюмочку вишневой наливки с печеньем? Я бы составила уважаемой гостье компанию… Кстати, зовут меня Лаинга Ночная Рыбка из Семейства Айкуд.

— Ах, как любезно, почтенная Лаинга, как любезно! — заворковала Прешрина, развязывая узел шали и готовясь к обстоятельной беседе.

* * *

Фарипар держался в стороне. Зачем лезть в драку, если есть два дурня, напоенные в должную меру и готовые лопнуть от злобы?

Конечно, на четверых стражников не полезли бы даже эти воинственные болваны. Вот и пришлось тащиться за патрулем на расстоянии, не попадаясь на глаза, принимая рапорты от парочки нанятых за медяки уличных мальчишек и соображая, как бы отманить десятника от прочих «крабов».

То, что патруль разделился, — удача. То, что Аштвер свернул к Белому ручью, — удача вдвойне. Хорошее место, малолюдное. То, что «крабы» поверили мальчишке и угодили в засаду, — и вовсе красота. Аштвер где стоял, там и лег под ударом Хряся.

Вот сейчас бы и измолотить его, как сноп! Да второй «краб» оказался шустрым. Встал спиной к валуну над оглушенным десятником, выхватил меч — и заставил отступить Хряся. Когда меч так лихо выводит «паучьи петли», лучше не соваться к нему с обломком весла. Толковая защита. «Краб» знает карраджу.

Фарипар огляделся в поисках увесистых осколков камня. Забросать мерзавца, и меч не поможет…

Но тут у Макаки, что с ножом в руке выплясывал перед «крабом», не выдержали нервы. Чуть согнув колени широко расставленных ног, он нырнул под клинок, целя ножом в живот врага. Но его встретил пинок в пах. Неточный пинок — но и он заставил Макаку отступить.

А тут и Хрясь подоспел: дошло до дурня, что дело не закончено. Он размахнулся своим мечом…

«Краб» увернулся — и подставился под удар Макаки.

Эх, демоны побери обоих — скользящий удар, по ребрам! На рубахе стражника показалась кровь, «краб» левой рукой прикрыл рану, а правую, с мечом, вскинул, защищая голову от следующего удара Хряся.

Но удара не последовало.

— Отлив! — истошно заверещал Макака и кинулся наутек.

Любой, кто рос в городских трущобах, при этом слове сперва удирает со всех ног, а потом уже размышляет: а от чего он сбежал? Фарипар опомниться не успел, как ноги сами понесли его прочь, а позади бухали башмачищи Хряся.

Когда вся компания оказалась в безопасном удалении от Белого ручья, остановилась и отдышалась, Фарипар спросил:

— Ты чего «отлив» орал? Что, «крабы» приползли?

— Какие там «крабы»! — отмахнулся Макака. — Все хуже! У него ворот рубахи развязался, цепочка наружу показалась. А на цепочке — спрут… ну, из зеленого камня… Вот чтоб я сдох — это Сын Клана! Не было такого уговора, чтобы Спрута увечить! Да за родича Хранитель весь город по песчинке переберет!

Фарипар и Хрясь переглянулись.

— И часто с ним такое? — холодно поинтересовался бернидиец.

— Чего бренчишь, дурень? — рассердился и Хрясь.

— Да я своими глазами… — попытался убедить их несчастный Макака.

Но никто ему конечно же не поверил. И был он крепко побит дружками — за вранье и трусость.

* * *

Ларш отнял ладонь от раны и неверяще уставился на алое пятно на рубахе, на открывшиеся под разрезанной кожей мышцы — их быстро заливала кровь.

Он как-то получил уже легкую рану в Поединке Чести — и только хохотал, скрывая боль, обменивался шуточкам с недавним противником.

Но чтобы так…

Чтобы грязные мужланы напали на Спрута, угрожали ему… ранили…

Ларш напомнил себе: бродяги не знали, что имеют дело с Сыном Клана. И напали-то они сначала на десятника…

Только тут Ларш вспомнил про Аштвера и, выбранив себя, опустился на колени возле стражника.

Лицо с закрытыми глазами было умиротворенным, на ощупь — мягким, расслабленным. И Аштвер дышал, дышал!

Черные с проседью волосы слиплись от крови. Ларш осторожно раздвинул пряди. Увиденное испугало его.

Что тут нужно сделать? Он же не лекарь!

Ларш поднялся на ноги, покрепче зажал свою рану скомканной тканью рубахи, огляделся и направился к видневшемуся меж высоких валунов заборчику. Сквозь широкие щели заметил, как что-то живое по ту сторону забора шарахнулось прочь.

Калитка не была заперта. Ларш отворил ее пинком, шагнул на просторный двор. Парня едва на стошнило от царящего здесь мерзкого, затхлого запаха.

Посреди двора стояла запряженная в телегу гнедая лошадь. Двое рабов стаскивали с телеги рогожные кули. Такие же кули грудами лежали вдоль забора. Их облепили вороны, стараясь расклевать рогожу. Столько ворон сразу Ларш еще не видел.

Рабы не прервали работы при виде вошедшего стражника.

«Мусорщики, — подумал Ларш. — И ведь подглядывали за дракой!..»

— Живо все мешки наземь! — скомандовал Спрут. — Мне нужны лошадь, телега и вы оба. Надо доставить раненого к лекарю.

* * *

За приятной беседой время летит незаметно. Хозяйка «Жареной куропатки» и ее гостья вволю поработали языками. Прешрина рассказала новой знакомой о знатной постоялице, удивительной рукодельнице («Взгляните, дорогая, вот это ожерелье, что на мне, — ее работа!»), которая несколько лет жила в ее доме и умерла в день приезда племянницы. А Лаинга поведала о том, что эта самая племянница оказала честь театру — подновляет там декорации, — а также о том, что барышня обзавелась служанкой. Дважды к юной госпоже наведывался Сын Клана («Я уверена, дорогая, что между ними все вполне благопристойно — пока, во всяком случае!»), и сегодня они оба отправились на прием в Наррабанские Хоромы, где вместе с прочими гостями будут провожать заморского вельможу в скорый и дальний путь.

Толковали об этом почтенные женщины — и сами себе умилялись. До чего же у них постояльцы знатные, благородные, всякого уважения достойные! Не портовую рвань селит в своей гостинице Лаинга! Не безродным работягам сдает дом Прешрина!

Наговорились всласть — и вдруг как-то разом вспомнили про оставленные дела и заботы.

— Так я зачем пришла-то сюда, — спохватилась Прешрина. — Барышня Авита за усердие мое оставила мне тетушкино добро: короб с рукодельем да сундук с одеждой. В лучшем наряде мы госпожу на костер уложили, а остальное я собралась перешить для дочки моей. Гляжу, а на дне сундука — пакет с бумагами. Старые такие, и там же два пергамента. Ну, я и разворачивать не стала — зачем мне чужое глядеть? Дай, думаю, наследнице отнесу.

(Прешрина лгала. Она просмотрела все бумаги и ничего в них не поняла, кроме главного: для нее самой там нет никакой выгоды. Да и для барышни Авиты, пожалуй, нет: просто старая переписка).

— А мы этот пакет отнесем в комнату барышни, — предложила хозяйка гостиницы, — да на стол положим. Ничего не пропадет, мои слуги не из таковских, они и ореховой скорлупки не возьмут.

* * *

Главное — продержаться до завтрашнего вечера.

Телохранитель, приставленный к ней бабушкой, простоват. Это хорошо. Конечно, сейчас, когда продажа добычи отложена, старая Вьямра могла бы дать внучке в сопровождение бывалых, осмотрительных, надежных зверюг. Лучших своих людей. Ловких, сметливых, преданных своей королеве…

Ну уж нет!

Внучка улучила момент, навестила бабушку в ее новом логове. Сообщила об отсрочке, которую потребовали покупатели. И расхвалила своего охранника так, что даже перестаралась. Нарвалась на недоуменный вопрос: «Ты в этого лысого ненароком не влюбилась?»

От дополнительной охраны девушка все-таки отбилась, упирая на то, что им с бабушкой ни к чему лишние глаза и уши. Товар такой, что если слушок по городу пойдет… да что там слушок — если хоть ворона про это каркнет… Не жить тогда им обеим, и не спасет королеву скупщиков краденого ее лихая свита! Люди Вьямры могут заинтересоваться: что же их хозяйка такое ценное продает меняле? А циркач — он дурак, он не станет совать нос в дела, которые могут его погубить.

И поверила старая Вьямра! Матерая, травленая хищница — поверила! Согласилась ждать до завтрашнего вечера. И телохранителем при внучке оставила Прешдага.

Избавиться до завтрашнего дня от телохранителя оказалось не так уж просто. Циркач, видать, крепко сидел на крючке у королевы скупщиков краденого. Он наотрез отказался отойти хоть на шаг от барышни, доверенной его заботам. Пришлось топнуть ногой, пригрозить гневом Вьямры и объяснить, что постоянное присутствие лысого верзилы привлечет к девушке внимание, выдаст ее с головой. Но самым веским доводом оказалось напоминание о том, что у Прешдага есть еще одно поручение, не только охрана…

Ушел. Вот и хорошо. Теперь — затихнуть до завтрашнего вечера. Чтобы никто, никто…

А завтра получить деньги. И исчезнуть вместе с ними.

«А ты как думала, бабушка? Я — твоя внучка. Твоя кровь, твоя хищная душа. У волчицы овца не родится. А добыча пополам не делится!»

* * *

— Ты мне ведро воды наверх не отнесешь? — попросила Мирвика Эртала. — А то по этой лестнице и без ведра-то…

— Отнесу, — кивнул Мирвик и, чуть помедлив, спросил: — Не слышно ли чего про Милесту?

Эртала тяжело вздохнула.

— Если кто чего и знает, то не говорит. Эти, из стражи, торчат, как сычи, у обоих входов. Я перед одним крутилась так и этак, улыбалась, только что не плясала. Но он так и не сказал, с чего это Хранитель разыскивает Милесту. Это что — он ее так страстно желает? Или она у него что-то сманила… наша-то тихоня?

— Сманила? — переспросил Мирвик. Он не очень удивился. Ему доводилось встречать воров с такой честной внешностью и безукоризненным вроде бы поведением, что хоть доверяй им все свое добро и свою семью в придачу.

— Говорят, — хмуро продолжила Эртала, — что она мне в вино чего-то подсыпала. Не знаю, не знаю… Спала я и впрямь крепко, но худо. Словно кто-то на грудь сел и душит.

Мирвик промолчал. Сам он не пробовал «колыбельную» — снотворное зелье. Но парнишке рассказывали, что оно действует на жертву именно так.

— Уж такая она была хорошая, — задумчиво протянула Эртала. — Такая добрая да тихая, приветливая да услужливая… А мне порой казалось, что мелькает в ней какая-то черная тень. Что-то в ней было не то…

И вновь промолчал Мирвик, потому что не хотелось ему толковать о Милесте. Светловолосая актриса нравилась парню. Он считал, что все в ней очень даже то и что никакая черная тень в ней не мелькает.

Чтоб не встревать в спор, он взял ведро воды, что принесла от колодца Эртала, и потащил наверх. Да, это была работа не для девушки! Среди тесно сомкнувшихся каменных стен и без груза чувствуешь себя кротом в норе, а крутые ступени словно злорадствуют, затрудняя путь.

Поднялся, поставил ведро возле тюфяков, где жили девушки. Отметил про себя, что занавесочка, второпях сорванная усердным десятником дворцовой стражи, уже аккуратно возвращена на гвоздики.

И все-таки в помещении было что-то не так.

Мирвик огляделся еще раз, уже пристальнее, — и охнул.

На крюке возле барабана не было широкого кожаного пояса, на котором поднимали и опускали актеров. Милеста перед спектаклем отказалась его надеть, он висел здесь… а теперь исчез!

То-то еще раньше, когда сюда явился десятник стражи, Мирвику почудился непорядок… Стало быть, какая-то сволочь сманила пояс — хороший, большой кусок кожи, который легко загнать любому башмачнику!

Как бы его, Мирвика, не обвинили… Надо сейчас же, немедленно, самому поднять крик о пропаже. Все-таки поменьше будет подозрений на его счет…

Но когда Мирвик спустился на сцену и вышел в коридор, произошло нечто, заставившее его забыть о пропавшем поясе.

Стражник из дворцовой охраны — один из двух, что пришли сменить своих товарищей на посту у входов, громко обратился к собравшимся в коридоре «людям театра»:

— Эй, новость слыхали?

Голос стражника был печален: парень, как и все в Аршмире, любил театр, и сейчас сам был огорчен вестью, которую принес.

— Комик-то, Пузо… нет его больше, помер он!

Мгновенное молчание, потом горестный вскрик «злодейки» Уршиты — и град вопросов: когда, как?..

Стражник хмуро объяснил: мол, бедняга крепко выпил вчера после представления, а когда вся компания двинулась ко дворцу Хранителя, его отсутствие не сразу заметили. А он почему-то со всеми не пошел, пьянствовал в кабаке «Две вороны», оттуда в одиночку отправился домой. Но, видать, оступился на ступеньках, полетел кубарем, разбил голову… только утром его нашли.

Поднялся гам. Кто-то ахал, кто-то плакал, кто-то тупо повторял: «Ну да, его не было вчера на пиру, не было его на пиру…»

А Мирвик прижался к стене. Лицо его было бледным, глаза наполнились ужасом. Те самые глаза, которые утром видели на сцене огромные следы.

Следы, какие в труппе оставлял только комик.

И сейчас Мирвик представлял себе жуткую картину: ночью, на сцене, озаренной призрачным светом Бездны, мертвый Пузо исполняет свою знаменитую «пляску пьяного». Он притопывает толстыми ножищами, тело его раскачивается и рискованно кренится, огромный живот подрагивает при каждом движении, щеки трясутся, рот растянут в страшной улыбке, волосы склеила засохшая кровь, а глаза бесстрастно слепы.

* * *

Понемногу поток гостей, желающих обзавестись своим портретом в диковинной наррабанской манере, иссяк, отхлынул. Сошло на нет веселое обсуждение рисунков — и гости устремились на поиски иных развлечений, которые сулила им фантазия Верши-дэра.

А молодой художнице уже и самой расхотелось быть забавой для гостей. Она тоже здесь гостья, вот!

Пользуясь тем, что рядом нет никого, кроме Барабульки, Авита быстро пересчитала серебряные монеты в корзинке. Ого! Она и не ожидала, что так хорошо заработает!

— Возьми корзинку, — приказала она служанке, — положи в нее несколько листков бумаги, чтобы не видно было денег. Побудь со слугами, но за корзинкой гляди в оба. Это наша с тобою еда и плата за жилье, так что, надеюсь, никто у тебя не стянет ни монетки.

Барабулька поклонилась, про себя оценив, что в речи госпожи не прозвучали слова «…и что ты сама не стянешь ни монетки…» И убежала прочь, предварительно замаскировав деньги листами бумаги. Навощенную дощечку и острую палочку Авита оставила у себя, привычно подвесив их в бархатном мешочке на поясе. Вдруг захочется что-нибудь зарисовать…

Авита неспешно прошлась по «залу роз» — теперь никто не мешал ей разглядеть роспись на стенах. А потом вышла в ту из дверей, за которой слышалось пение.

Узкий коридорчик вывел ее в небольшой зал со стенами, расписанными узорами в два цвета — синий и золотой. Посреди зала на круглом возвышении толстая певица в длинном черном платье, трагически сжав перед грудью руки и устремив взгляд поверх голов зрителей, выводила красивым высоким голосом что-то, на взгляд Авиты, весьма заунывное. Но зрители (их было немного) внимали ей серьезно, явно захваченные пением. За их спинами Авита усмехнулась: она плохо разбиралась в музыке, но, видимо, сейчас наткнулась на то, что знатоки (и те, кто выдавали себя за знатоков), с придыханием именовали «высоким искусством».

Не дослушав певицу, девушка вышла из зала и оказалась в странном коридоре. Левую его стену украшал мозаичный узор из дощечек разных оттенков. Правая же была сложена из камня, но по ней на уровне глаз шло во весь коридор что-то вроде окна, узкого, застекленного.

Заинтересовавшись, Авита подошла к окну, глянула — и отшатнулась в ужасе. Снова взглянула, на этот раз долгим, жадным взглядом, — и страх уступил место восхищению.

За окном была пустыня.

Освещенный сверху рыжий песок лежал мягкими волнами. Вдали, на горизонте, где песок смыкался со сверкающим небом, виднелись чахлые, искривленные, безлиственные деревца. Только наметанный глаз художницы сумел различить искусно нарисованную картину.

А вот змеи были живыми.

Огромные, с руку толщиной, дремали они на горячем песке. Одна свернулась в кольца, серо-коричневые бока ее были неподвижны. Вторая, темнее и мельче своей соседки, поднялась на хвосте и, чуть покачиваясь, внимательно разглядывала Авиту. Третья почти зарылась в песок.

«Они за стеклом, — напомнила себе Авита. — За толстым, прочным стеклом».

Но восхищение уже сменилось брезгливостью и опаской. Захотелось уйти прочь от жаркого, мертвого змеиного рая.

Авита пошла дальше по коридору — но услышала за углом голос Верши-дэра. И остановилась, словно налетев на невидимую стену.

Голос наррабанца произвел на девушку такое же впечатление, как несколько мгновений назад — взгляд змеи.

Это не был голос радушного, приветливого хозяина. Это был голос-нож… пожалуй, даже отравленный:

— Батувис, ты скверный слуга. Я потерял из-за тебя двое суток. Я давно мог быть в пути.

— Но, господин… — вякнул кто-то в ответ, — я старался… Я все-таки принес…

— А почему их два? Речь-то шла об одном!

— Не знаю, господин. Оба точь-в-точь такие, как мне было описано…

— Может быть, фальшивка сделана для того, чтобы обмануть покупателя? — задумчиво произнес Верши-дэр. — Или… или оба настоящие, но на продажу был предложен лишь один?.. Ладно, позже я с ним разберусь. Помоги мне с завязками — и пошел вон.

Голоса смолкли. Авита, напуганная этим, вообще-то безобидным, разговором, сообразила, что вельможа сейчас может выйти в коридор и заметить ее. Она кинулась к окну, прильнула к нему взглядом. За стеклом лежал выбеленный ветром череп с длинными витыми рогами. Четвертая змея, тонкая, с легким узором на серой коже, обвилась вокруг торчащего наклонно рога, поднялась почти к окну, к лицу Авиты.

Девушка заставила себя неотрывно глядеть на пленную царевну пустыни. И не повернула голову, когда услышала тихие шаги. Обернулась, нарочно вздрогнув, лишь тогда, когда позади прозвучал приветливый голос Верши-дэра:

— Госпоже нравится уголок Наррабана?

— Это завораживает, — ответила девушка, глядя вельможе прямо в глаза. — Заставляет забыть о веселом празднике. Как я жалею, что мне не удаются пейзажи! Вот это бы я охотно нарисовала: песок, раскаленный горизонт, череп антилопы — это ведь антилопа, да? И змея…

— А госпожа любит пейзажи?

— Очень!

— Тогда я могу показать барышне кое-что интересное. Вот здесь, за поворотом, моя библиотека. Прошу оказать мне честь…

И пошел по коридору, налегая на изящную трость, чтоб не хромать.

Авита последовала за Верши-дэром, мысленно браня себя за недавний испуг. Ну, отругал наррабанец кого-то из слуг, ей-то чего бояться?.. Кстати, а почему, когда она глядела на змею, она не слышала стука трости? Подкрадывался, что ли, к ней хозяин Наррабанских Хором?.. Да нет, глупость…

Теперь, когда наррабанец отвел свой властный, завораживающий, словно у змеи, взгляд, Авита сообразила, что рядом с вельможей нет чернокожего телохранителя.

— А где же хумсарец — тот, с великолепной экзотической внешностью? — поинтересовалась она.

— Пошел лично принять присланное мне в подарок вино. — В голосе Верши-дэра прозвучали веселые нотки. — Бедняга чуть пополам не разорвался: и меня оставить боится, и вино проверить надо. Везде ему мерещатся зловещие умыслы против господина…

В библиотеке, просторном светлом помещении, вдоль стен которого высились шкафы из резного дуба, Верши-дэр учтиво указал гостье на высокие подушки, лежащие на ковре вокруг низенького столика:

— Здесь нет ни скамей, ни кресел, так что госпоже придется выбирать любую из них.

Авита уселась на подушку и быстро поправила складки платья вокруг ног, пока Верши-дэр, отвернувшись от нее, рылся на полках одного из шкафов.

— Вот! — гордо сказал он, кладя на столик плоский бронзовый футляр и щелкая хитрыми застежками. — Вот как хороша моя страна!

Авита, забывшись, взвизгнула, как маленькая девчонка: так красивы были пейзажи, легко и радостно расцветавшие на больших листах бумаги. Краски Авите были незнакомы — нежные, почти прозрачные.

— Нравится? — спросил Верши-дэр с такой гордостью, словно нарисовал все это сам.

Авита молча кивнула: слов у нее не было.

— Это работа Айсиу-дэра, одного из придворных художников Светоча. У меня есть также работы его сестры, Шайи-вэш. За свой удивительный талант она была удостоена высокой чести: выдана замуж за племянника Светоча. Женщина работает в той же манере, что и брат, но предпочитает рисовать водоемы: озера, фонтаны, дворцовые бассейны, речные берега. Угодно ли барышне взглянуть?

— Да, да, да! — прорезался голос у Авиты. Она даже вскинула перед грудью руки, стиснутые в жесте мольбы.

— Как приятно встретить юное существо, чувствующее красоту так же тонко, как я, — размяк Верши-дэр и вернулся к шкафу. На этот раз ему пришлось доставать футляр с самой верхней полки, и рукава чуть ли не до плеча сползли с татуированных рук.

«Не так уж тонко ты чувствуешь красоту, — уколола вдруг Авиту ехидная мысль. — У тебя на руках такие дивные гирлянды, а ты их закрыл какими-то браслетами!»

Но мыслишка тут же исчезла, растворилась в звенящем предвкушении чуда, которое Авите вот сейчас-сейчас покажут…

* * *

В домике лекаря Ульдена, куда мусорщики на телеге доставили двоих раненых стражников, было так чисто, уютно и вообще славно, что Ларша покинуло напряжение. И даже боль, кажется, перестала печь бок. Тем более что врач, глянув на его рану, бодро сказал: «Царапина!» — и занялся десятником.

Пришедший в себя еще по дороге десятник пытался что-то объяснить, но Ульден строго велел ему замолкнуть.

Появился мальчишка-слуга, принялся деловито и ловко стаскивать с Ларша окровавленную рубаху. Спрут успел прикрыть ладонью знак Клана на цепочке — мальчишка не заметил нефритовую фигурку.

— Приготовь раствор — промыть раны, — распорядился лекарь. — И пришли ко мне кухарку.

Мальчишка тут же исчез. Ульден глянул ему вслед, сказал негромко:

— Умный парнишка, все с лету понимает. Думаю дать ему свободу и взять в ученики.

Появившейся кухарке-наррабанке Ульден велел приготовить отвар шиповника — полезный, как он пояснил, при потере крови. Кухарка чинно поклонилась и исчезла без единого слова.

Ларшу все больше и больше нравилось в домике лекаря. Была в его обитателях какая-то слаженность, умение понимать друг друга. Ларш не мог себе объяснить, откуда он это узнал, но уверен был, что живется и хозяину, и слугам весело и дружно.

Вскоре мальчишка-слуга уже старательно промывал рану Ларша мутной жидкостью, которая крепко щипала разрезанную кожу.

Вошла мелкая рыжая собачонка, понюхала воздух и уставилась на Ларша, замахав хвостом. Видно было, что она привыкла к посторонним людям в доме и что никто не чинил ей обиды.

— Брысь, Пилюля, — поспешно сказал мальчик, — господам мешаешь!

— Да пусть останется… — разнеженно протянул Ларш.

Теплый, приветливый дом словно стал мягким, обволакивая парня со всех сторон. Легкий шум в ушах не сулил угрозы, не мешал подступающей сонливости. Боль в боку не исчезла, но словно отдалилась, существуя сама по себе. Ларш закрыл глаза.

Но сразу пришел в себя, когда раздался громкий, бодрый голос лекаря:

— Череп не проломлен… Ну-ка, сколько я пальцев показываю?

— Три, — хрипло отозвался Аштвер.

— Верно. Оглушили тебя, приятель, крепко, да и крови ты потерял порядочно. Голова кружится?

— Да.

— Полежишь пока у меня. Семья есть?

— Жена.

— Надо ей дать знать, чтоб забрала тебя домой.

— Ларш скажет.

— Хорошо, а теперь помолчи.

Лекарь закончил накладывать на голову десятника аккуратную белую повязку, похожую на странный головной убор. Затем отошел, зазвякал склянками где-то слева. Ларшу лень было повернуть голову в ту сторону. Он не отводил взгляда от рыженькой Пилюли, улегшейся в полосе солнечного света из раскрытого окна, и наслаждался покоем и безопасностью.

Ульден вернулся к десятнику, бережно приподнял его за плечи, дал глотнуть чего-то из керамического сосуда:

— Вот так, вот и полежи, сейчас уснешь. А я пока твоим напарником займусь.

Подошел к Ларшу, осмотрел обработанную рану и бросил хлопотавшему над нею мальчишке:

— Молодец.

Тот засиял от гордости.

— Легкая рана, — сказал лекарь Ларшу. — Так, порез, зашивать не надо. Странно, что справа.

— Меня левша приласкал.

— А, понятно… Ничего, сейчас перевяжу, до Дома Стражи сам дойдешь. Я черкну записку командиру, чтоб тебя на сегодня домой отпустили.

— В чем же я пойду? — Только сейчас до Ларша дошло, что его рубаха с прорехой от ножа и с живописными кровавыми пятнами — не самый лучший наряд для прогулки по Аршмиру.

Лекарь улыбнулся:

— Одолжу свою рубаху, только вернуть не забудь… О, десятник уже уснул… А ты есть хочешь?

Есть Ларш, как ни странно, хотел.

— Сейчас кухарка что-нибудь состряпает. Но сначала выпьешь отвар шиповника. Он, должно быть, уже остывает. Конечно, это не Снадобье Всеисцеляющее, но…

— Всеисцеляющее? А разве такое есть на свете?

— Нет. Но будет.

Перевязывая Ларшу рану, Ульден принялся рассказывать о своей заветной мечте — средстве, которое покончит со всеми болезнями в мире. Говорил он увлеченно и жарко, а руки ловко и туго стягивали ребра Ларша холщовыми полосами.

— Вот и порядок, — сказал он, закончив работу. — Рубаху натянешь — ничего и видно не будет. А вот если бы у нас было Снадобье Всеисцеляющее…

— Да понял я уже, понял, что это Снадобье — нужная штука…

— Нужнее всего на свете, — с неожиданной жесткостью ответил лекарь. Он перестал улыбаться, глаза его сверкнули фанатичным блеском. — Дороже денег, ценнее жизни, важнее распрей между государствами. Потому что выживание Человека — не каждого по отдельности, а всех людей на свете — самое главное дело на всех материках и островах. Я не знаю, не могу придумать такой цены, которое жаль было бы заплатить за Снадобье Всеисцеляющее!

— Кто про что, а Ульден про Снадобье, — послышалось от двери.

На пороге стоял Гурби Озерное Жало из Клана Вепря. Нарядный, с витой золотой цепью на шее, в лиловом бархатном камзоле с вышитой на груди гигантской головой секача.

— Я за тобою, прямо из Наррабанских Хором. Верши-дэр попросил взять тебя в охапку и притащить на праздник.

— Я и сам туда собирался, — сдержанно ответил лекарь. — Но позже. Сейчас я занят.

Вепрь только сейчас соизволил обратить внимание на пациента, которого Ульден закончил бинтовать. Вгляделся. Вытаращил глаза.

— Приятель, ты здесь? Что, доигрался в стражника? Сильно тебя зацепили?

Ларш метнул взгляд на десятника. Аштвер уже спал: снадобье подействовало.

И все же игра в «простого парня», увы, закончилась. Доктор-то здесь и все слышит…

С легким сожалением Ларш убрал ладонь от груди. Нефритовая фигурка спрута качнулась на серебряной цепочке.

Ульден, не сдержавшись, охнул.

— Нет, пустяковая царапина, — ответил Спруту Вепрь.

— Вот они, твои забавы, до чего доводят, — назидательно сказал Гурби. — Какие-то грабители-воры-убийцы посмели дотронуться до Сына Клана. Ну, хватит тебе по задворкам разную шваль ловить. Твое место — во дворце Хранителя. Или на приеме у Верши-дэра… о, вот именно, на приеме! Раз царапина у тебя несерьезная, то одевайся и пошли праздновать.

— Так меня вроде не приглашали…

— Думаешь, Верши-дэр не обрадуется племяннику Хранителя? — изумился Вепрь.

Он был прав. Ларш и раньше слышал, что в Наррабанские Хоромы аршмирская знать приходит без приглашения.

И тут Спруту остро захотелось оставить позади игру, которая перестала быть игрой. Оставить позади грязные закоулки и громил с дубинами. Побыть среди веселой, беспечной знати. Отдохнуть…

Но что скажет дядя? Племянник струсил, не справился с навязанной ему должностью, сбежал…

Ларш кончиками пальцев коснулся тугой повязки на боку. Рана уже почти не болела.

Вот и нет! Не струсил!

— Кажется, наш почтенный лекарь обещал мне записку для командира? Чтобы меня со службы отпустили?

Гурби насмешливо хмыкнул. Не одобрял он забав молодого Спрута.

Ульден, уже справившийся с изумлением, кивнул:

— Не только напишу, но и сам с Джанхашаром поговорю. Мы же будем проходить мимо Дома Стражи.

— И еще… мне кажется, обещана была рубаха? Только на время, пока я не зайду к себе переодеться. Это тоже по пути.

— Конечно. У нас одинаковые фигуры, и если Спрут не побрезгует…

— Спрут будет благодарен. Идем прямо сейчас, как только я оденусь?

Лекарь взглянул на Гурби. Тот стоял у двери, непоколебимый, как скала, и был тверд в своем решении немедленно утащить Ульдена на праздник.

— Ну… ладно. Мой пациент все равно спит. — Ульден глянул на десятника. — А когда проснется, поухаживать за ним могут и мои слуги. Им это не впервые…

— Еще одна просьба, — поднимаясь на ноги, сказал Ларш. — Не рассказывай в Доме Стражи о том, что я — Сын Клана. Джанхашар это знает, а остальным и ни к чему.

— Ну… если господину угодно…

* * *

Кувшин с «расплавленным золотом» доставили в Наррабанские Хоромы с превеликим почетом, как того и заслуживало вино урожая года Белого Быка.

Слуги не несли кувшин за ручки, нет! Царственное вино на носилках прибыло туда, где уже ждали щедрый дар. Кувшин был тщательно укутан в выделанную медвежью шкуру, чтобы смягчить толчки, и случайным прохожим казалось, что это едет невысокого роста знатный господин — вероятно, старик, раз мерзнет в такую теплую погоду.

Сходство со знатным господином усугублялось еще и тем, что за носилками следовала дворцовая охрана. Еще бы! Вдруг кому-нибудь захочется покуситься на драгоценное вино!

Шествие возглавлял сам смотритель винных погребов Ульфанша. Впрочем, «возглавлял» — это неверно сказано. Толстячок то и дело замедлял ход и свистящим шепотом напоминал слугам, чтобы несли носилки ровно, не трясли кувшин. При этом почтенный Вагнат имел такой вид, словно его единственного сына у него на глазах вели продавать на невольничий рынок.

Торжественная процессия вошла в Наррабанские Хоромы через задние ворота и проследовала к винному погребу. Но тут ее встретило неожиданное препятствие.

На пороге драгоценный груз встретил не смотритель здешнего винного погреба, седой, статный наррабанец Гетхи. Нет, Гетхи тоже присутствовал, но смущенно стоял в стороне.

А в дверях, опираясь плечом о косяк, стоял хумсарец вида дикого и грозного. Вагнату и раньше доводилось видеть чернокожих рабов, так что испугал его не странный вид незнакомца, а его взгляд, устремленный на несчастного толстячка. Холодный взгляд. Властный. Так не глядят рабы.

Растерявшийся Вагнат подал носильщикам знак остановиться и встревоженно произнес:

— Почтенный Гетхи, я доставил… как было уговорено… «расплавленное золото»… Что-то не так?

Наррабанец ответил, опустив глаза в землю:

— Почтенный Вагнат, твое появление осветило эти скромные стены, наполнило гордостью мое старое сердце и повергло в трепет моих ничтожных слуг. Но вот этот хумсарец Шерх — телохранитель блистательного Верши-дэра. Он снимает пробу с каждого блюда, которое ставится на стол перед господином, и отпивает из каждого кувшина, содержимое которого предназначено хозяину. Сейчас он настаивает на том, чтобы первым отведать «расплавленного золота». Причем не на пиру, а немедленно, поскольку есть яды, которые действуют не сразу.

От возмущения Вагнат не сразу нашел слова для ответа. И Гетхи успел добавить:

— Верши-дэр, сияющий луч наррабанского светила, доверяет Шерху. Вельможа повелел нам повиноваться своему телохранителю во всем, что связано с безопасностью высокого господина.

— И он… он посмел… — Вагнат не верил своим ушам. — Но ведь мы с вами, почтенный Гетхи, не допустим такого кощунства? Не вскроем заветный кувшин, чтобы плеснуть рабу кружечку вина?

Гетхи, с серым от волнения лицом, перевел хумсарцу слова смотрителя.

Шерх, не сводя взгляда с толстячка-грайанца, бросил пару слов на родном языке. Старый Гетхи в ужасе шарахнулся в сторону, а Шерх неспешно шагнул за порог и сошел с крыльца. Теперь видно стало, что в руке у него копье, которое до этого было скрыто за дверным косяком.

Вагнат, как завороженный, уставился на это грозное оружие с мощным древком. Сопровождающие кувшин дворцовые стражники разом вспомнили, что сюда они шли как почтенная свита… для уважения и солидности…

А здесь их встретил воин, готовый биться насмерть. И сомневаться не приходится. Достаточно взглянуть на его жуткую черную физиономию с узором натертых краской шрамов на лбу и щеках.

Бронзовый плоский наконечник копья почти коснулся закутанного в медвежий мех кувшина.

— Этот дикарь сказал, — в отчаянии перевел Гетхи, — что разобьет кувшин. Если мы… если не…

Вагнат понял все без перевода. Ему хватило плавного движения копья к носилкам.

— Не надо! — крикнул он. — Скажите ему: не надо! Я на все согласен, на все!..

* * *

По коридору аршмирского театра шел мертвец.

Мертвец был бледен и угрюм, в курчавых волосах его запеклась кровь. Глаза были пусты и бессмысленны. Отвисшее брюхо подрагивало в такт медленным, тяжелым, неуверенным шагам.

Перед мертвецом, обгоняя его, катилась волна паники.

— Пузо идет!

— Спасайся, кто может!

— Ой, храни Безликие!..

— Да вы что, парни, сбрендили? Он же умер, Пузо-то!

— Умер! Но идет!

Стражник, поставленный Хранителем ожидать девицу Милесту, спешно покинул пост, рассудив, что этот толстяк — вовсе не юная актриса, а воевать с покойниками ему не приказывали. А потому тот, кто был комиком Пузо, беспрепятственно вошел в здание.

Труппа не рвалась принять в объятия своего бывшего комика.

Оба балкона были забиты «мелкими актрисульками» — по четыре бледные рожицы на каждом.

Доблестный воин Афтан дернул в зрительный зал и забился под скамью. Его могучее войско (все пятеро «бессловесных» актеров) ухитрились замотаться в занавес, разложенный на сцене для починки, и теперь туча пыли стояла над дергающимся, трепыхающимся свертком потертого до дыр бархата.

Мирвик, держа кувшин с водой, вжался спиной в стену. Он не отводил взгляда от приближающегося ужаса: бледное, как кусок непропеченного теста, лицо и стеклянные глаза. Мелькнула мысль о чулане под лестницей, но повернуться, подставить мертвецу спину было невозможно.

И тут на весь коридор загремел неповторимый гневный бас:

— Ни ясным днем, ни полночью безлунной нет места мертвецу среди живых! Костер возьмет тебя, очистит душу, откроет путь для нового рожденья! Ступай же прочь и мерзким духом тленья не оскверняй прекрасный этот мир!

Раушарни бесстрашно ринулся спасать свою труппу!

Мирвик даже не пытался вспомнить, из какой пьесы старый актер выдернул этот монолог. В мозгу билась счастливая мысль: «Пока он будет жрать Раушарни, я удеру в чулан!»

Покойник остановился, не сводя тупого взгляда с преградившего ему путь старого актера.

От черного входа послышался пронзительный женский голос:

— А ну, пошли! Пошли, кому я сказала! А то зачем тогда и жрецы нужны?

Прибыла подмога: «злодейка» Уршита тащила за собой порядком оробевшего тощего юнца.

— Вот он! Который толстый! — свирепо сообщила Уршита.

Юнец был почти одного возраста с Мирвиком. Он явно недавно получил жреческую головную повязку и наверняка не ожидал, что в самом начале служения ему встретится такое испытание.

— И… изыди, — неуверенно произнес жрец, простирая руку с покойнику. — И… именем Безликих!

Мертвец обернулся к жрецу и устремил на него неподвижный взгляд.

Жрец попятился и наткнулся на жесткую руку Уршиты.

— Куда?! — прикрикнула на него храбрая актриса. — Я тебе покажу удирать! Призывай своего бога! Ты кому служишь-то?

— Я?.. Тому, Кто Хранит Всякую Неразумную Тварь…

— Это который по домашней скотине? — охнул Раушарни. — Уршита, ты никого посолиднее притащить не могла?

— Кого на улице увидела, того и притащила! — огрызнулась «злодейка». — Было время искать, да? Пока Пузо всю труппу слопает?

Жрец понял, что его здесь не уважают в должной мере, оскорбился и приосанился.

— Костер ему нужен, — твердо сказал он. — Прямо здесь, на улице.

— На дрова ты его будешь загонять? — деловито уточнила Уршита.

Жрец осекся.

И тут мертвец, тупо глазевший на людей, шагнул к Мирвику и вытолкнул из глотки одно слово:

— Пить…

Все замолчали, уставившись на кувшин, который прижимал к себе Мирвик.

«Отдам, пока не набросился, — решил парень. — Только бы с руками не оторвал».

И храбро протянул кувшин покойнику.

Тот принял его обеими руками и вылил воду в пасть с той же ловкостью и лихостью, с какой при жизни лил вино. А затем вернул опустевшую посудину Мирвику. Тот принял кувшин — и при этом нечаянно коснулся лапищи комика.

Лапища была теплая и мягкая.

Еще подростком Мирвик подрабатывал в погребальном ущелье, помогал жрецам укладывать на общий костер бродяг и нищих. Он помнил, каковы трупы на ощупь.

— Да он живой! — возмущенно завопил Мирвик.

Пузо сфокусировал на нем взгляд и выдал вторую реплику:

— Вы тут все рехнулись, да?

Раушарни охнул и беспомощно опустил руки. На его лице растерянность смешалась с радостью:

— Пузо, родной… так ты не помер?

— Размечтались! — прохрипел комик. — Не дождетесь!

Жрец плюнул и пошел к выходу. Уршита кинулась следом с криком:

— Мы заплатим за хлопоты, заплатим!

Жреца лучше не сердить, даже если его бог всего-навсего приглядывает за скотиной.

А Раушарни уже стискивал воскресшего приятеля в объятиях:

— Дорогой ты мой… да кто ж тебе башку проломил?

— Башка — плевать, — несчастным голосом отозвался Пузо. — А вот что я вчера вино с «водичкой из-под кочки» мешал… хоть впрямь помирай!

— Сейчас поправишься, сейчас! Пошли на сцену, там стол! Мирвик за вином слетает!

При слове «вино» комик заметно оживился и довольно бодро затопал следом за Раушарни.

Когда процессия проходила мимо лестницы, из чуланчика донесся жалобный голос:

— Уже можно вылезать?

В чуланчике, немыслимым образом втиснувшись среди метел и лопат, сжимая друг друга в вынужденно тесных объятиях, стояли насмерть перепуганные Эртала, Барилла и Джалена.

* * *

Для воскресшего комика тут же собрали на столе все, что можно было раздобыть на скорую руку. Пузо ничего не ел, пил вино и рассказывал, что, рассорившись с Афтаном, не пошел на ужин к Хранителю, пьянствовал в таверне со всякой швалью и ужрался до того, что не мог вспомнить ни строки из монолога, который хотел продекламировать собутыльникам. Понял, что с него хватит, отправился домой, споткнулся на ступеньках уходящей под гору улочки и разбил голову. Очнулся на телеге, среди «ничейных» покойников, которых везли в погребальное ущелье. Слез с телеги, повергнув возчиков в ужас. Один, ошалев, завопил: «Куда?! Стража сказала, что мертвый, так и лежи!..»

Рассказывая, Пузо немного оживился и даже изобразил перепуганного дурня-возчика, развеселив столпившихся вокруг стола актеров (которые уже успели забыть собственную панику).

Не смеялся только Раушарни, не сводивший тревожного взгляда с бледного лица комика, с его слипшихся от крови волос. Наконец он прервал приятеля:

— Так, все ясно. Живо, раздобыть тюфяк и устроить этого покойничка прямо за кулисами! Мирвик, это я тебе говорю. А ты, Бики, — бегом за лекарем. Рану зашить надо.

Пузо попытался запротестовать, но Раушарни сказал, как отрезал:

— За счет театра! — И, оглядев изумленные лица, объяснил свою щедрость: — Конечно, он сам виноват, сдуру да спьяну навернулся. И деньги у него не держатся, сам на хорошего лекаря не наскребет. Но он отличный комик. Нельзя талант обычной мерой мерить, толпа не может гения судить…

Польщенный Пузо согласился «предаться в лапы любого коновала, которого притащит Бики».

Мирвик обернулся к Эртале и сказал тихо:

— Не знаю, что там с Милестой, но вряд ли она сегодня будет почивать наверху. Может, я возьму ее тюфяк для комика?

Эртала, посерьезнев и прикусив губу, кивнула.

Мирвик двинулся было к лестнице, но Раушарни остановил его:

— Слышь, поэт с метлой… ты на представлении выдал недурной экспромт, так теперь и будем играть. А на ужин во дворец не пошел, хоть у тебя и роль со словами. Сегодня вечером мы приглашены в Наррабанские Хоромы. Хочешь с нами?

Мирвик, просияв, поклонился.

— Когда Бики вернется, скажи ему, чтобы дал тебе что-нибудь из театральных костюмов вместо твоих лохмотьев… А сейчас тащи тюфяк.

Поднимаясь по крутой узкой лестнице, Мирвик прикидывал, как трудно будет нести вниз тюфяк. Разве что свернуть его и пинками катить перед собой?

Наверху, в опустевшей каморке, Мирвик склонился над тюфяком… и охнул, вспомнив о пропаже кожаного пояса.

Надо было поднять шум сразу, да отвлек слух о смерти комика… ох, чтоб его перевернуло, да подбросило, да наизнанку вывернуло…

И поздно уже поднимать тревогу. Люди видели, что Мирвик дважды поднимался наверх. Вот на него и свалят. Враз припомнят, кого пороли на Судебной площади за кражу! Хорошо еще, если только выгонят…

Ну уж нет! С театром Мирвик так просто не расстанется. И тухлую кильку из себя делать не даст. Разобрался он с тремя кувшинчиками? Разобрался. А ведь тоже на него кивали: мол, виноват…

И с поясом разберется. Только быстрее надо соображать, пока не хватились пропажи.

Значит, так: либо пояс упер кто-то из «бессловесных» мелких актеришек, либо…

Тут Мирвик в задумчивости уселся прямо на пол, потому что вспомнились ему штукатурка и мелкий сор, растоптанные под люком чьими-то сапожищами.

Раз тут не мог топтаться комик Пузо, значит, это был чужак.

И этого чужака Милеста подняла наверх на канате — вот тут кожаный пояс и пригодился!

Поднять-то нетрудно, барабан работает легко. Но почему ее гость просто не пошел наверх по лестнице? Неужели он так громаден, что не протиснется в узкий извилистый проход с крутыми ступеньками?

И что самое непонятное — зачем эти акробатические трюки? С какой целью великана тащили наверх? Если для любовного свидания, то неужто не найти было уголка уютнее? Красть под крышей было решительно нечего… ну, кроме кожаного пояса, который этот большеногий «летучий мыш» забыл или не захотел снять.

Вот это он сделал зря. Очень даже зря.

Милеста — другое дело. Мирвику нравилась светловолосая добрая красавица. Еще неизвестно, за что ее ловят. Но, что бы она ни натворила, Мирвик ее не выдаст и к ее поимке руку не приложит. Он и сам не «добродетели фиал чистейший», как сказал бы Раушарни.

Но ее ночной гость — этот пусть от Мирвика не ждет пощады!

* * *

Джанхашар проклял тот день, когда решил добиться успеха в городской страже. Вот, добился. Стал, дурак, командиром.

И теперь стоит перед ним высокородный юноша. Сын Клана, племянник Хранителя города. Только что от лекаря. Его кровь, драгоценная кровь потомка Первого Спрута, сейчас сохнет на поганом ноже поганого грабителя с поганой трущобной окраины.

И кого, интересно бы знать, Хранитель сочтет виноватым?

Командира стражи, кого же еще…

А юный высокородный негодяй держится неплохо. Не скулит, не требует из-под земли достать обидчика, не грозит пожаловаться дядюшке. Рассказывает про десятника Аштвера… ох!

Сквозь потрясение Джанхашар вдруг понял то, что при других обстоятельствах сразу заняло бы его мысли: Аштвер, командир третьего десятка, ранен. Лежит у лекаря в доме.

— Жить Аштвер будет?

На этот вопрос ответил молодой человек с рыжими курчавыми волосами:

— Еще как будет жить, если ему дадут спокойно отлежаться… Будем знакомы, почтенный Джанхашар. Я — Ульден Серебряный Ясень из Рода Ункриш, новый лекарь стражи.

— Ах да, мне докладывали, — окончательно собрался с мыслями командир. — Что ж, поставь на ноги нашего десятника, буду благодарен.

— Поставлю. Надо послать кого-нибудь к его жене, велеть ей забрать мужа домой. В своих стенах он быстрее пойдет на поправку.

— Пошлю, — кивнул Джанхашар. — Так ты, значит, теперь «крабов» лечишь? Приготовься штопать раны и врачевать синяки да шишки.

— А не привыкать! — хладнокровно отозвался Ульден. — Я на войне был, эти самые шишки и ставить умею, и лечить.

— Отлично! — ухмыльнулся Джанхашар и обернулся к Ларшу: — Как это с вами случилось?

Ларш рассказал о нападении, причем не забыл и о причине появления стражников возле Белого ручья. Поведал о безобразиях, что творятся по ночам в прачечной старой Гуринги, и о том, что Аштвер собирается просить командира оставить на ночь в прачечной кого-нибудь из стражников в засаде.

Командир кивнул: мол, оставим. Но отвлекаться не стал, принялся выспрашивать про нападавших и заверил Ларша, что перевернет весь город, но отыщет мерзавцев.

— А я на сегодня свободен? — весело поинтересовался Спрут. — Вот почтенный Ульден уверяет, что мне надо отдохнуть и подкрепить здоровье.

Джанхашар с удовольствием отпустил бы высокородного господина отдыхать до глубокой старости. Еще с такого счастья во всех храмах города жертвы бы принес, поблагодарил бы Безликих за избавление от нервотрепки. Но, разумеется, ничего подобного он вслух не сказал, лишь пожелал молодому стражнику скорее привести в порядок свое драгоценное здоровье.

Глава 12

Наррабанские Хоромы потрясли Мирвика. Такой красоты и роскоши ему и во сне видеть не приходилось, и в чужие окна подглядеть не удавалось. Парень старался держаться за спинами актеров и тихо радовался, что хоть совсем нищим не выглядит: Бики выдал ему камзол, в котором юноша так удачно дебютировал. Пышно и великолепно наряд выглядел лишь издали, из зрительного зала, а вблизи смотрелся скорее забавно. Но Мирвик считал, что лучше выглядеть забавно, чем убого.

Предполагалось, что артисты присоединятся к знатным гостям за столом, а пока один из слуг учтиво предложил актерам проводить их на террасу, где они подождут начала пиршества.

Актеры весело двинулись за своим провожатым по извилистому коридору, стены которого были украшены гобеленами.

За одним из поворотов навстречу артистам вышли двое: роскошно одетый светлокожий наррабанец, опирающийся на трость, и художница Авита. Они оживленно о чем-то беседовали. Наррабанец изящно жестикулировал свободной от трости рукой, Авита мило улыбалась.

Завидев актеров, девушка радостно всплеснула руками:

— О-о, мои друзья из театра! Верши-дэр, на пир приглашены эти замечательные артисты? Как обрадуются гости! Я уверена, что великий Раушарни Огненный Голос оставит о себе в Наррабанских Хоромах неизгладимую память!

— Слава несравненного Раушарни перелетела через море и достигла Нарра-до, — приветливо сказал вельможа.

Раушарни приосанился и негромко, но выразительно продекламировал:

— Любовь к Искусству — верная черта того, что духом чист и благороден…

— Я останусь с ними, — бодро заявила Авита. — Не хочу бродить меж нарядных дам, как воробей среди павлинов.

— Что ты, госпожа, твой наряд прелестен, — учтиво возразил хозяин. — Но оставайся, конечно, если тебе так угодно. Однако на пиру я велю приберечь для тебя место рядом со мной. И прихвати восковую дощечку. Люди в застолье бывают иногда забавны, и мы с тобою неплохо повеселимся, глядя, во что превращает их твоя чародейная палочка для рисования.

И захромал по коридору. Легкое постукивание трости аккомпанировало его шагам.

Авита проследовала вместе с актерами на террасу, увитую серебристым плющом.

— А Милеста где? — поинтересовалась она. — Неужели наша «коварная разлучница» снова не захотела побывать на пиру?

Актеры наперебой рассказали ей, что Милесту ищут люди Хранителя. Натворила она что-то, а что — неизвестно.

Настроение у Авиты испортилось. Она отошла в сторонку от веселых артистов, стала сквозь легкую деревянную решетку глядеть на маленький пруд, на темной поверхности которого лежали мясистые листья неведомого ей водного растения.

Раушарни воспользовался тем, что до пира еще есть время, принялся договариваться с актерами, какие отрывки из пьесы они будут декламировать и в каком порядке.

— Ну, почему нет Милесты? — огорченно взмахнула ручкой Эртала. — Наша с нею сцена — лучшая в пьесе!

— А улетала бы она как? — поинтересовался Афтан. — Прямо из-за стола, да?

Воспользовавшись тем, что на него не обращали внимания, Мирвик тихонько подошел к Авите.

Напряженные плечи, невидящий взгляд поверх мраморного бортика водоема…

Вздрогнула. Обернулась. Слабо улыбнулась:

— А, это ты, поэт…

Благосклонное обращение (поэт, а не метельщик!) придало Мирвику смелости:

— Они там сокрушаются, что некому роль читать за Милесту. А где она, что с нею…

Глаза художницы оживились. Похоже, Мирвик угадал ее мысли.

— Что, не волнуются за Милесту?

— Не то чтобы совсем… Раушарни всех расспрашивал. И голову в залог даю, что он не для дворцовой стражи старается. Но свои дела, они и есть свои! — Мирвик кивнул на увлеченных беседой актеров. — А вот мне Милесту жалко. Может, она и впрямь чего натворила и в бега подалась… но все равно она хорошая!

Авита задумчиво кивнула и спросила:

— Эртала рассказывала о вчерашнем письме?

— Если и рассказывала, то я не слышал.

Авита заколебалась. Мирвик догадался, что ей хочется поделиться тревожащими ее мыслями хоть с кем-нибудь, но девушка не знает, кому довериться.

Мирвик молчал, давая ей время собраться с мыслями.

Наконец Авита решилась:

— Ты, говорят, быстро догадался, почему Джалене плеснули в лицо чернилами. Может, и тайну исчезновения Милесты сумеешь раскрыть?

И рассказала о разговоре, что вели три девушки на театральном балкончике, об отказе Хранителю, написанном Эрталой за Милесту.

Парень был ошарашен.

— Ну, дела… Первое, что в голову приходит, — Спрут оскорбился отказом и велел своим людям притащить красотку силой. А она, стало быть, от него прячется.

— Неужели он стал бы устраивать такое деликатное дело с шумом и грохотом? — недоверчиво покачала головой художница. — Послал бы потихоньку доверенных слуг…

— И потихоньку бы не стал, — добавил Мирвик. — Про то, как Хранителя тянет к городским красоткам, давно судачат даже вороны на крышах. Но никто не слыхал, чтобы Спрут хоть одну девицу затащил в постель силком.

— Но от кого же она тогда прячется?

— Хотел бы я знать, — вопросом на вопрос ответил Мирвик, — а «крабам» отдан приказ ловить Милесту? Или только дворцовые стараются?

Авита встрепенулась:

— Это можно узнать! У меня есть знакомый стражник, славный такой молодой человек, его зовут Ларш Ночная Волна…

Мирвик разинул было рот, но вовремя его захлопнул, чтобы не брякнуть лишнего.

«Славный такой молодой человек…» Вряд ли девушка так запросто сказала бы о Сыне Клана. Значит, господин не рассказал ей о своем высоком происхождении. Стало быть, и Мирвику надо об этом помалкивать… Но ведь похождения рядового «краба» из третьего десятка — не тайна, верно?..

— Ларш? Так я его тоже знаю! Мы с ним вместе выполняли важный и опасный приказ командира стражи!

И принялся весело расписывать поиски собачки и визит в бродячий цирк, с удовольствием глядя, как тревога в глазах Авиты сменяется весельем.

* * *

Уже стемнело, когда слуги, низко кланяясь, стали приглашать гостей в пиршественный зал.

Авита охотно села бы с актерами, но один из слуг шепнул, что ее место — по правую руку от Верши-дэра. Вельможа и сам уже сказал художнице об этом, но тогда девушка приняла его слова за учтивую шутку.

Очутившись на самом почетном месте, ловя на себе удивленные взгляды, Авита смутилась. Почему она здесь, у всех на виду? Будь она красавицей — решила бы, что хозяин дома ею пленился. Но молодая художница не настолько высоко ценила свою внешность.

Верши-дэр еще не занял свое место во главе стола. Он ходил по залу, перебрасываясь любезными фразами с гостями, занимающими свои места. Авита с любопытством наблюдала за ним со своей скамьи… и вдруг изумленно распахнула глаза.

В зал вошли трое — видимо, запоздавшие гости. Одним из них был высокородный Гурби. Девушка уже знала, что Вепрь куда-то отлучался, и его возвращение не очень заинтересовало Авиту.

Двое других тоже были ей знакомы — но девушка не ожидала встретить их в Наррабанских Хоромах.

Тот симпатичный лекарь, с которым она встретилась по пути в Аршмир… как его зовут? Ульден, да? Ульден! Наррабанский вельможа приветливо обнял его за плечи, обернулся, как старому другу.

А рядом с ним… нет, глаза не могут подвести художницу, но ведь это Ларш! Что делает простой «краб» на пиру у вельможи? Сейчас на нем нет черно-синей перевязи стражника, и с Верши-дэром он поздоровался с учтивостью равного.

Ого! Вечер наполнен загадками!

Настроение Авиты приподнялось. Загадки она любила.

А Верши-дэр уже идет к столу, увлекая за собою новоприбывших и радушно усаживая их рядом с собою. И так получилось, что по левую руку от вельможи оказался лекарь Ульден, рядом с ним (о Безликие!) — стражник Ларш, а за ним — Гурби.

— Будешь сидеть рядом со мной, надсмотрщик, — весело и дружески обратился вельможа к Ульдену. — Лично проследишь, чтоб я ничего не ел…

— Но я же не собираюсь морить тебя голодом! — возмутился лекарь. — Есть много вкусных яств, которые ты можешь…

— Вот еще! — капризно перебил ее хозяин. — Я не оскорблю мой пир кашкой на разбавленном молоке. Лучше уж гордо откажусь от еды и буду наслаждаться зрелищем чужого аппетита.

Ульден попытался возразить, но вельможа недовольным жестом остановил его:

— Хватит! Лучше познакомься с обворожительной и талантливой…

— Авитой Светлой Землей из Рода Навагир, — подхватил, широко заулыбавшись, лекарь. — Мы с юной госпожой познакомились по пути в Аршмир, если она изволит помнить…

— Помню, — невольно улыбнулась в ответ Авита.

Хозяин собирался представить девушке Ларша, но тут кто-то из «золотой молодежи» через стол обратился к Верши-дэру с вопросом: будет ли на пиру танцевать дивная плясунья Лейах-шиу? Вельможа ответил, что Лейах-шиу, безусловно, танцевать будет. Оба принялись обсуждать достоинства плясуньи — и Ларш так и остался не представленным. Только украдкой ухмыльнулся Авите, словно они были заговорщиками.

«Ну, Ульден — с ним ясно, он лечил Верши-дэра. Но „краб“ — что ему делать на пиру среди знати?» — терялась в догадках Авита.

* * *

Кухня в Наррабанских Хоромах славилась на весь Аршмир, и гости с удовольствием отдали должное и благоухающей травами «царице похлебок», и баранине, тушеной в кислом молоке, и гусятине с черносливом, и мясному крему на лепешках. Заинтересовали всех и загадочные заморские яства с причудливыми названиями вроде «раковина-жемчужница», «перья страуса», «услада правителей»…

Гурби из Клана Вепря не смаковал заморские деликатесы, а жадно лопал кусок за куском, словно грузчик, после трудового дня дорвавшийся до желанной кормежки.

Заметив брошенный искоса взгляд Ларша, Гурби ухмыльнулся.

— У меня каждый раз, как магию творю, разыгрывается аппетит. А тут сразу после чар поесть не удалось. Думал, помру от голода.

— Магию? — заинтересовался Ларш.

Гурби спохватился, что брякнул лишнее, и бросил быстрый взгляд на сидящего неподалеку Верши-дэра. Но вельможа был увлечен беседою с художницей, сидевшей справа от него. Он обернулся к девушке и наверняка не слышал ни слова из сказанного Вепрем. А тому так хотелось похвастаться своей магической силой!

И Гурби не выдержал. Склонившись к Ларшу, он принялся негромко рассказывать о том, как утром зачаровал вино в кувшине. Рассказал и про ужасное «привидение винного погреба», причем про свой испуг не упомянул. Зато все остальные в его истории выглядели весьма комично.

* * *

А хозяин пира и впрямь был увлечен беседой с молодой художницей.

У Авиты вновь изменилось настроение. Портреты, возникающие на ее навощенной дощечке, становились все злее, и она поспешно стирала их тупым концом палочки, чтобы, храни Безликие, кто-нибудь из гостей не увидел собственного изображения. Это весьма забавляло Верши-дэра, который с удовольствием наблюдал за рождением и гибелью смешных и жестоких картинок.

— Может, госпоже все-таки выпить немного вина? — шепнул он соседке. — О, вон там… нет, левее… барышня Тирании, чтобы подслушать разговор своей подруги с кавалером, чуть на стол не легла!

— Где?.. А, вижу… — Авита легко вывела палочкой по воску напряженный, изогнувшийся стан знатной гостьи и ее руку, облокотившуюся на стол. — Ой, угощать меня не надо, прошу господина о милости!

Она действительно не выпила ни глотка вина: знала, что легко пьянеет. А в этой компании, где Авита все острее чувствовала себя чужой, хотелось сохранить трезвую голову.

Закончив рисунок, девушка обвела взглядом пиршественный зал. Авите хотелось скрыть свое странное состояние — смесь тревоги и печали. Но это ей удалось плохо.

— Юная госпожа загрустила? Или устала? — тихо спросил Верши-дэр.

Авита вздрогнула, словно от холода.

— Я… Мне показалось, что сама госпожа Ночь припала к раскрытому окну и смотрит на нас.

— Как поэтично! — восхитился вельможа. — Смотрит! Завидует! А вот мы ее не пригласим! Эй, музыканты, играйте громче! И позвать сюда Лейах-шиу!

Гости довольно загалдели.

В зал ворвалась высокая смуглая красавица, закружилась, взметая вокруг себя вихрь лент и черных кос. Что-то дикое, отчаянное было в ее пляске. Руки ее не сулили неги: руки-крылья, руки-змеи, руки — клинки смертоносного оружия. Босые ноги женщины гулко били в доски пола, и ножные браслеты отзывались этим ударам.

Музыканты уступили завораживающему звону браслетов, подхватили его ритм.

Гурби, следя за неистовой плясуньей, сказал философски:

— На такое обидно смотреть стрезва — половина удовольствия пропадет. Моему господину бы все-таки выпить доброго винца…

— Вино как раз нежелательно, — вмешался лекарь, — а вот фрукты или отварная курятина…

— Ничего я не хочу, — легко отмахнулся от советчиков Верши-дэр с той же приятной, чуть ленивой улыбкой.

Не отрывая взгляда от плясуньи и пытаясь поймать на восковую дощечку взмах ее руки, художница негромко спросила:

— Это обряд йорвахра-ранса, верно?

Вельможа перестал улыбаться. Взгляд его на миг стал острым, недобрым.

— Госпожа так хорошо разбирается в древних наррабанских обычаях?

— Так, знаю кое-что, — скромно сказала девушка и занялась пирожным.

Верши-дэр хотел задать ей еще вопрос, но тут музыка смолкла, Лейах-шиу, словно унесенная порывом урагана, умчалась в пляске из зала.

На дальнем конце стола, где сидели актеры, поднялся на ноги великий трагик Раушарни. Приложив руку к сердцу и копируя наррабанский выговор, он произнес:

— О щедрейший из щедрых! О взысканный богами! Ты не был на вчерашнем представлении новой пьесы — и представление пришло к тебе. Сейчас мои товарищи по труппе сыграют для тебя лучшие сцены из нашего спектакля!

Из-за стола встали Эртала и Мирвик. Авита прикусила губу, чтобы не расхохотаться: театральный метельщик уверенно выходил в артисты. Реплику придворного он произнес без смущения, хотя и не с таким глубоким чувством, как на премьере.

«Еще бы, — подумала Авита. — Тогда он, как и вся труппа, испугался, что спектакль сорвется».

Эртала была хороша. Ее сдержанная страстность заставила гостей, уже захмелевших и шумных, отвлечься от пирожных и сладких вин. К концу ее выступления уже никто не чавкал фруктами и не пытался окликнуть приятеля через весь зал.

Монолог шел за монологом, зрители принимали актеров прекрасно, но все-таки, когда смолкли возвышенные речи, за столом пополз шепоток: а где Милеста? Почему не пришла на пир «коварная разлучница»?

Этот вопрос не занимал, пожалуй, только Авиту. Потому что между двумя монологами Верши-дэр шепнул ей:

— Если мою гостью не держат в Аршмире неотложные дела, я предложил бы ей присоединиться к моей свите и отправиться в Тайверан. Берусь представить госпожу королю. Это может стать началом высокого взлета.

Растерянная Авита сумела ответить только:

— Я… не знаю…

— Решать нужно быстро, я скоро покидаю город. К концу пира я хотел бы услышать ответ.

Верши-дэр перевел глаза на Раушарни, начинающего монолог короля.

А художнице было уже не до блистательного мастерства старого трагика.

Ей было сделано удивительное предложение. Такое судьба дважды не подарит.

Почему же она не рада?

Да, ей не хочется покидать Аршмир. Город ей пришелся по сердцу. В театре было так славно! И привязалась здесь ко многим: Эртала, Милеста, забавный Мирвик, загадочный стражник Ларш…

Да что за бред лезет ей в голову? Надо думать о своем будущем! Город ей, видите ли, понравился… а столица, выходит, нехороша? Да и остальное — глупая девчоночья болтовня. Разумеется, надо соглашаться, пока вельможа не обиделся на ее колебания и не передумал. Кстати, актеры уже закончили свои стихотворные речи. Вот сейчас, пока все восторгаются талантом Раушарни…

Но тут Верши-дэр поднялся на ноги — и художница с досадой поняла, что нужный момент упущен.

По знаку вельможи Раушарни приблизился к столу и принял из рук Верши-дэра кошелек с серебром — для всей труппы.

Зрители разразились похвалами искусству актеров.

Раушарни вернулся на свое место, а наррабанец поднял руку, призывая гостей к тишине:

— Последний тост… Где «расплавленное золото»? Где бесценный подарок Хранителя?

Слуги внесли в пиршественный зал большой кувшин. Гости заинтересованно зашептались.

Верши-дэр произнес звучно, с чувством:

— Это вино из винограда, собранного в Астахаре в году Белого Быка. Это истинное сокровище, и в Грайан оно было доставлено с бесконечными предосторожностями, словно дитя царственной крови…

— Вот на это вино я и навел чары, — гордо шепнул Вепрь Ларшу, хотя это и не нуждалось в уточнениях.

Верши-дэр продолжал:

— Оно попало в подвал Хранителя Аршмира и — о чудо! — дождалось здесь меня. Ибо щедрый и благородный Ульфанш Серебряный Корабль из Клана Спрута — да хранят боги и его самого, и его Клан! — решил утешить меня на чужбине и даровать мне глоток солнца моей родины… Да, я знаю, в Аршмир стекаются дары всех стран, но все же я готов поручиться, что из собравшихся в зале еще никто не пробовал этого вина. И нет напитка лучше, чтобы…

Тут вельможа заулыбался, провел рукой по лбу:

— Я чуть не солгал вам, друзья мои! Один из тех, кто сейчас находится в этом зале, все же пил это вино. Мой телохранитель, когда кувшин был доставлен, заявил, что у него дурные предчувствия. И потребовал, чтобы ему дали отведать вина первому. Вот ловкач!

Общий хохот не смутил чернокожего охранника. Шерх стоял с каменным лицом. Ларш подумал: «А знает ли дикарь грайанский язык? Понимает ли, что речь идет о нем?»

Верши-дэр продолжил тепло:

— Нам не впервой есть из одной посуды. Он часто пробует мою еду. Преданный слуга! Никогда не боится за себя, но становится редкостным трусом, когда речь идет обо мне. Даже проследил, чтобы открытый им кувшин вновь запечатали… Но, как видите, он жив — так пусть наполнят наши кубки!

Сам Гетхи, смотритель винных погребов в Наррабанских Хоромах, сломал недавно наложенную им же печать. Слуги захлопотали вокруг стола, разливая бесценный напиток по кубкам.

У Авиты мелькнула мысль, что надо бы попробовать такое знаменитое вино. Но впереди был разговор про поездку в Тайверан, а хмелела девушка и в самом деле очень быстро, потому она сама себе налила воды.

Верши-дэр тоже взял хрустальный кувшин, разбавил водой вино в своем кубке.

— Кощунство, — громко вздохнул Зиннибран. — Портить такое чудо…

Верши-дэр не стал отшучиваться, как делал это обычно. Он сказал ясным, торжественным голосом:

— Завтра, друзья мои, я тронусь в путь. Дни, что я провел в вашем городе, кружили мне голову, как это вино. И даже болезнь не помешала мне выпить эти хорошие дни, подаренные богами, до капли. До последней капли. Как осушит сейчас свой кубок каждый, кто мне не враг!

Пока гости весело пили вино, Ульден тронул локоть хозяина и что-то тихо сказал ему.

Верши-дэр отозвался обиженно:

— Друг мой, хоть на один вечер забудь, что ты лекарь! Помню я, помню об умеренности! Я, между прочим, не съел ни куска… да под твоим ястребиным взором мне и кусок в рот не полез бы! Но от «расплавленного золота» я не откажусь, даже если меня скрутит подагра!

В тишине он поднял свой кубок, приветливо обвел взглядом сотрапезников и воскликнул, подняв кубок:

— Отстал, отстал… но догоню вас!.. Итак, я прощаюсь с вами!

И добавил тихо (его услышали только сидящие неподалеку):

— Ранса хмали саи…

Осушив кубок, Верши-дэр со стуком поставил его на стол.

— Я прощаюсь… и…

Голос его вдруг стал безжизненным, вялым. Вельможа резко побледнел, упал на скамью, мешком осел на руки телохранителю-хумсарцу.

Ульден метнулся к Верши-дэру. Тронул Жилу Жизни, заглянул под веко:

— Мертв!

И растерянно добавил, не обращая внимания на выхватившего клинок Шерха:

— Похоже на яд…

Гости загомонили в смятении. Из общей разноголосицы вырвался вопль Зиннибрана:

— Но мы же все пили это вино!

А его сестра Арчели горестно воскликнула:

— Но его же все так любили!

И тут на всю трапезную прозвучал твердый голос:

— Никто не должен покидать этот зал! Я, Ларш Ночная Волна из Клана Спрута, воин городской стражи, беру на себя власть в Наррабанских Хоромах — именем Хранителя Аршмира!

И все без спора подчинились приказу, от волнения не поняв даже, как немыслимо сочетание этих слов: «Сын Клана Спрута» и «воин городской стражи».

Глава 13

Хорошо бы Ларшу чувствовать хотя бы половину той уверенности, что звучала в его голосе!

Сначала он был потрясен и растерян, как все. Но тут раздался чей-то крик:

— Стража! Да позовите же стражу!..

Каким образом городские «крабы» могли помочь беде — это вряд дли знал и тот, кто кричал. Но его слова отрезвили Ларша.

«Да-да, стражу… — подумал он. — Немедленно известить Джанхашара… и дядю… Эх, жаль, пока еще командир и парни явятся… Да, но я-то уже тут!»

Эта мысль была простой и обжигающей.

Он, Ларш, не только племянник Хранителя. Он еще и стражник. И теперь уже не до игры. У него на глазах свершилось злодейство.

Не успев ничего толком обдумать, Ларш вскочил на ноги и прокричал на всю трапезную свой приказ.

И власть, которую он потребовал, свалилась на него, словно горная лавина.

Ты здесь главный? Никто не спорит. Действуй.

А как действовать-то?

Проскользнули в памяти слова Алки: мол, поймать можно только того, кого за руку поймал на горячем. А кто ушел, так и ищи его, словно волну в море…

Нет, об этом думать сейчас не надо…

Хотя… почему не надо?

Нельзя дать преступнику уйти, если он еще здесь!

Ларш огляделся, нашел взглядом кого-то из челяди:

— Кто здесь за главного?

— Я, господин, — с наррабанским выговором отозвался высокий, плечистый мужчина с серым от страха лицом.

— Кто ты?

— Недостойный Эххи, управитель Наррабанских Хором.

— Ты-то мне и нужен, Эххи. Никого не выпускать из дома. Ко всем выходам поставить слуг — тех, кто не прислуживал в зале. Немедленно послать одного слугу к Хранителю города, другого — к командиру стражи. Он сейчас дома… — Ларш на миг сбился, сообразив, что не знает, где живет Джанхашар. — Ну, вели слуге бежать в Дом Стражи, а парни пусть командира хоть из постели вытащат — и плевать, один он там или нет. Ступай!

Эххи исчез. Ларшу показалось, что в глазах управителя мелькнуло облегчение: вот, все понятно, есть приказ, надо исполнять…

Ларшу никто ничего не прикажет… ну, во всяком случае, до появления дяди и Джанхашара.

А пока надо поговорить с гостями. Начать с тех, кто сидел ближе к Верши-дэру…

Ах, триста демонов! Он, Ларш, тоже сидел чуть ли не рядом с хозяином — а что заметил? Крутится в голове какой-то вихрь из лент танцовщицы, последних слов вельможи и блеска клинка, выхваченного Шерхом.

Но у него нет времени, чтобы устроиться в уголке и привести свои мысли в порядок.

Кто сидел рядом с Верши-дэром?

Авита и лекарь.

Ларш завертел головой, выискивая обоих.

Авита не двинулась со своего места. Сидела неподвижно, с каменным лицом. Рядом с ее рукой на столе лежали забытые дощечка и палочка для рисования.

А Ульден с Шерхом, пока Ларш отдавал приказы, успели сдвинуть к стене одну из скамей и положили на нее труп.

Ларш подошел к лекарю.

— Яд?

— Яд, — кивнул Ульден. — Теперь у меня нет никаких сомнений. Я почти уверен, что знаю уже, какой именно. «Болотная слизь» или «ведьмин камешек», один из двух ядов. То же скажет любой лекарь.

— Но вино было зачаровано. А Верши-дэр, кроме вина, ничего не брал в рот за столом.

— Да, — кивнул Ульден. Он был почти спокоен. В конце концов, то, что для всех было ужасной трагедией, ему, лекарю, представлялось чем-то вроде врачебного случая, окончившегося смертью, — дело, в общем-то привычное. — Я уговаривал его съесть что-нибудь вкусное и безвредное при подагре…

— Значит, он съел что-то до пира, — высказал догадку стражник, — но яд подействовал не сразу.

— А вот этого быть не могло. Оба снадобья действуют почти мгновенно.

— Но… если он… только вино… — растерялся Ларш.

— Не только, — негромко ответил Ульден. — Он разбавил вино водой. Единственный из всех.

Оба разом взглянули на светящийся в пламени свечей, наполовину опустошенный хрустальный кувшин. И на девушку рядом с ним.

Почувствовала ли Авита их взгляды? Может быть. Она вышла из оцепенения, подняла глаза на стражника и лекаря. И словно отвечая на вопрос, который был на языке у обоих, протянула руку к кувшину, налила себе немного воды и выпила.

«Просто отгоняет дурноту? — подумал Ларш. — Или, храни Безликие, мысли мои прочла?»

— Она могла заранее принять противоядие, — тихо сказал лекарь.

— Или незаметно бросить яд прямо в бокал Верши-дэра, — так же тихо ответил стражник.

— Что за чушь вы оба несете? — послышалось рядом гневное шипение. — Вы хоть понимаете, как вы сейчас меня оскорбили?

От волнения Гурби почти потерял голос. Ему хотелось заорать — а из горла вылетало сипение. Но злости в речах от этого не убавилось.

— Вы сомневаетесь в магии моего Клана? В Даре, который… от предка… от первого Вепря…

— Да я не… — попытался вставить Ларш.

Но Гурби совладал с голосом и заговорил спокойнее:

— Я зачаровал не кувшин и не кубок. Я зачаровал вино. Теперь в него можно лить отраву хоть полными пригоршнями. Жаль, что Верши-дэр осушил кубок до дна: я допил бы то, что осталось! Не задумываясь!

«А ведь он знает, что говорит, — беспомощно подумал Ларш. — Дядя наверняка проверил его Дар, когда приблизил к себе этого чародея».

Что же получается? Всыпать яд в вино могли многие: кувшин дважды распечатывался. Но именно от яда вельможа умереть не мог.

И все-таки он умер именно от яда.

Ларш с трудом успокоил обиженного Вепря, попытался расспросить его о том, что Гурби видел во время рокового тоста хозяина. Убедившись, что Вепрь не скажет ничего нового, отпустил его к гостям и обернулся к Авите.

Девушка словно ждала этого взгляда. Поднялась с места, подошла без излишней торопливости:

— Мне показалось, господину угодно спросить меня о чем-то?

И второй раз Ларш подумал: «Не читает ли она мысли?»

— Когда актеры декламировали монологи, Верши-дэр о чем-то беседовал с тобой?

— Это было так заметно? — усмехнулась Авита (и Ларш удивился ее хладнокровию). — Господин предложил мне поехать в Тайверан в составе его свиты. Он уверен… то есть он был уверен, что в столице мои способности к рисованию принесут мне успех.

«Ого! — подумал стражник. — Выходит, Авите невыгодна смерть вельможи? Хотя… я же только с ее слов знаю, о чем у них был разговор».

— А потом Раушарни закончил монолог. Верши-дэр вознаградил его деньгами. В зал внесли вино. Ну, тост хозяина и ритуальную фразу все слышали…

— Погоди, — перебил стражник девушку. — Что за ритуальная фраза?

— Он же совершал обряд йорвахра-ранса…

— Это еще что такое?

— Обряд призыва удачи. Его совершают очень редко: удача не любит, когда ее кличут, словно служанку. Только в тех случаях, когда на кон поставлена судьба. Или даже жизнь.

— Да? — процедил Ларш, бросив быстрый взгляд на тело вельможи, над которым склонился лекарь, и на Шерха, застывшего у стены подобно статуе. — Ничего не знаю о наррабанских обычаях. Можно поподробнее?

— Когда человек задумывает отчаянное, рискованное дело, он собирает гостей, угощает их, но сам ничего не ест и не пьет. Только к концу пира он выпивает чашу вина и произносит: «Ранса хмали саи!» Что означает: «Удачу — в мою судьбу!»

Ларш вспомнил, что Авита рассказывала о себе: мол, всю жизнь провела в глухомани, у родственников… И с подозрением поинтересовался: откуда у барышни такие познания?

Авита объяснила:

— В имении моего дяди был невольник-наррабанец. Не знаю, как он стал рабом. Это был образованный человек, талантливый художник. Он обучил меня и живописи, и языку. Много рассказывал о своей стране.

— Йорвахра-ранса? — вздохнул Ларш. — Еще одна загадка…

Авита шагнула к лежащему на скамье мертвому наррабанцу и принялась спокойно его рассматривать. Эта невозмутимость крепко царапнула Ларша: была в ней жестокость, равнодушие к чужой смерти. Он хотел одернуть девицу: мол, тут ей не театр! Но Авита обернулась к нему и сказала:

— А браслеты, выходит, Верши-дэр снял?

— Какие браслеты?

— Днем у него на каждой руке было по браслету. Я обратила на это внимание, когда в библиотеке господин потянулся снять со шкафчика футляр с рисунками. Рукава спустились к локтям… А теперь браслетов нет.

— Золотые? — насторожился стражник. — С камнями?

Пропажа драгоценностей могла оказаться важной для разгадки тайны.

— Вовсе нет, — покачала головой Авита. — Бисерная плетенка на кожаной основе, с завязками. У Верши-дэра на руках красивые рисунки — вот, один из них видно, рукав откинулся… А браслеты закрывали эти рисунки.

Ларш взглянул на оголившуюся руку мертвого вельможи.

— Такие рисунки называются татуировками, — блеснул он эрудицией.

В замке, где он рос, служили два наемника-наррабанца, и маленький Ларш иногда любовался цветными картинками на спинах и плечах смуглых гигантов, когда те, скинув рубахи, отрабатывали удары мечом или шестом.

Но он не стал рассказывать об этом Авите.

А художница словно потеряла интерес к происходящему. Зябко передернула плечами:

— Угодно ли господину спросить меня о чем-то еще? Я… у меня кружится голова.

«Не похоже», — подумал стражник. Но спорить не стал, кивком отпустил Авиту. Ему предстояло поговорить еще со многими, а какие вопросы задавать — Ларш представлял себе весьма туманно.

* * *

Потрясенные, нервно переговаривающиеся гости остались на своих местах за столом. Но скамья, на которой прежде сидел Гурби, сейчас служила ложем покойному хозяину пира. Поэтому Вепрь, оглядевшись, направился к тому концу стола, где сидел его приятель Зиннибран со своей сестрой Арчели.

Усевшись возле поспешно подвинувшейся Арчели, Вепрь неприязненно покосился на притихших по другую сторону стола актеров. Те явно были перепуганы и ждали чего-то худого на свои беззащитные головы.

Вместе с ними сидел Лейчар, юный поклонник Раушарни. Восемнадцатилетнему юноше казалось, что он видит сон… нет, скорее — трагическое представление.

Отец юного Волка когда-то воевал с силуранцами и рассказывал сыновьям о битвах, о ночной резне, которую им как-то устроили враги, о жестоких допросах пленных. Смерть в рассказах отца была грубой, грязной, жуткой…

Смерть, которую Лейчар впервые увидел воочию, не была страшной. Перед глазами молодого человека прошла яркая сценка из спектакля: главный герой произнес красивую речь, осушил кубок — и рухнул на руки телохранителю.

Все как в театре… Вот только никто не рукоплещет и не выкрикивает: «Браво!» Все молчат и боятся взглянуть друг на друга. Особенно оробели актеры. Юноше хотелось сказать им что-нибудь ободряющее, но слова, как всегда, застревали в горле, язык не слушался.

А Вепрю, наоборот, выпитое вино и выслушанные слова недоверия развязали язык. Ему хотелось говорить и говорить.

— Они сомневаются! Они в моем Даре сомневаются! Да я… хоть весь этот кувшин… в доказательство!

Арчели тихонько отодвинулась от пьяного соседа. Гурби этого не заметил. Взгляд его был устремлен на опустевшее место во главе стола.

— Яд, да? А почему — в вине? Вот я слыхал про яды… в Огненные Времена были… дотронулся — и помер. Перчатками травили, салфетками, кошельками…

Слово «кошелек» навело пьяного Вепря на другую мысль. Он развернулся к испуганным актерам, обжег их враждебным взглядом:

— Да вот они и отравили! Раушарни к столу подходил, так? Кошелек брал, так? Мог чем-нибудь отравленным наррабанца по руке мазнуть!

Раушарни побелел, но не произнес ни звука. Перед ним сидел не поклонник из числа «золотой молодежи», а разъяренный и пьяный Вепрь, потомок Первого Мага. Его гнев мог не то что Раушарни — всю труппу в пыль стереть.

Эртала, сидевшая рядом со старым артистом, сжала его руку, пытаясь удержать от неразумного поступка. Но Раушарни и не думал дерзить высокородному господину. Ему было страшно. Актер уже не раз имел случай убедиться, как непрочен его деревянный трон и как мало защищает мишурная корона.

А Вепрь свирепел все больше:

— Вот их и допросить, актеров-то: кто им убийство заказал? Да как следует допросить, чтоб кости затрещали. Шваль безродная, одни неприятности от них… а пускают их в приличные дома, держатся чуть ли не как с равными. Актеришки за грош что угодно сделают — так почему же им на лихое дело не пойти?

Лейчар не верил своим ушам. Актеров, красу и гордость аршмирского театра, оскорбляли в лицо… конечно, они не могут ответить Сыну Клана, но почему же никто не заступится, никто не одернет мерзавца?

Юноша в отчаянии обвел взглядом соседей по столу. Зиннибран из Клана Акулы отвел глаза. Его сестра Арчели кусала губы и хмурилась, но молчала. Те, кто сидел дальше от пьяного скандалиста, завели меж собою беседу, всем своим видом показывая, что не намерены затевать ссору.

Что же получается? Некому вступиться за Раушарни, который вчера на сцене был королем, а сегодня… сегодня он шваль и актеришка, да?

Ах, если бы Лейчару стать сейчас таким, каким он видел себя в мечтах! Решительным, дерзким, речистым! Тогда он этому негодяю сказал бы… сказал бы…

Лейчар поднялся на ноги. Сейчас рядом с ним, плечом к плечу, стояли все герои любимых пьес. Стояли те, кто рисковал жизнью ради долга и любви, кто в высоких ритмичных словах отвергал подлость и отказывался от спасения, чтобы сберечь честь. Незримое войско благородства и отваги — и во главе его был юный Волк.

И что с того, что перед ним всего лишь пьяный паршивец, который вымещает свой испуг на тех, кто не в силах дать ему отпор?

Юноша подался через стол к разъяренному Вепрю и так хлопнул ладонью по столу, что из стоящей рядом бронзовой вазы раскатились лежащие горкой яблоки.

— Уж если не умеешь пить — не пей! — заговорил он твердо и горячо. — Иль дома надирайся по-свинячьи, а не ходи срамиться по гостям!.. Что на меня ты выпучил глаза? Иль думал ты, что я тебе позволю здесь обижать актеров беззащитных?

Лейчар не замечал, что укоряет Вепря «сценическим стихом», которому столько раз восторженно внимал из зрительного зала. Сейчас юноша не чувствовал себя зрителем.

Гурби так поразился, что сразу не нашел слов для ответа. До сих пор он просто не замечал молчаливого, застенчивого юнца.

— Да как ты смеешь… да я… да ты… — просипел он.

— Что ты шипишь, как уж из-под колоды? Как смею я… а что же мне не сметь? Ты Вепрь, я Волк, и мы друг другу ровня. Что, не по вкусу мой совет заткнуться? Так в чем же дело? Поединок Чести сумеет нас хоть завтра рассудить!

— Да я ж тебя на клочья раскромсаю! — От потрясения Вепрь попал в ритм стихотворной строки.

— Вот и прекрасно. А до нашей встречи изволь вести себя прилично и молчать. Не то еще до Поединка Чести я… — Яростный взгляд Лейчара заметался по столу. — Я этой вазой…

— Вот бешеный… — Гурби невольно отодвинулся. — Дело к утру, так что не завтра, уже сегодня встретимся за старой солеварней, место удобное. Кто с тобой будет?

— Я с ним буду, — вмешался Зиннибран.

— Ладно, а я позову Нидиора… Надо отучить тебя тявкать на старших, щенок.

— Волчонок, — гордо поправил его Лейчар.

Темноволосая Арчели вскочила с места и весело захлопала в ладоши.

Гурби плюнул на пол, встал и ушел на другой конец зала.

Актеры изумленно глядели на Лейчара.

Раушарни попросил негромко:

— Кто-нибудь, объясните мне: это что — плоды безобидных уроков дикции?

* * *

Ларш, как и все в зале, слышал выкрики Лейчара. Он не стал вмешиваться в ссору двоих Сыновей Клана. Но его удивил радостный вид, с которым внимал этой ссоре Ульден.

— Надо же! — выдохнул лекарь. — Мальчик заговорил!

Заметив недоуменный взгляд высокородного стражника, он быстро и негромко рассказал о многолетней немоте и застенчивости юного Волка.

— Долго ли мальчику придется говорить? — вздохнул Ларш. — Завтра Поединок Чести, а Гурби хорошо владеет карраджу. Мы с ним недавно разминались в фехтовальном зале… Послушай, а что Вепрь шумел про яды, которые убивают с одного прикосновения? Есть такие?

— Есть. Но Верши-дэр умер не от них. За это я ручаюсь.

«Ты ручаешься… — мелькнула у Ларша недобрая мысль. — Ты сидел ближе всех к убитому. Ты и мог его чем-нибудь мазнуть… а теперь я должен верить твоим словам? Нет, сегодня же сгоню в Наррабанские Хоромы всех аршмирских лекарей, предъявлю им труп и послушаю, что они скажут».

И Ларш принялся опрашивать гостей, начиная от тех, кто сидел на пиру неподалеку от хозяина. Никакой пользы ему это не принесло. Знатные юноши и девушки говорили примерно одно и то же. Страх уже уступал место в их душах раздражению и злости: их-то зачем мучают, они-то тут при чем? Мужчины отвечали на вопросы более-менее сдержанно (все-таки Ларш был родственником Хранителя). А девицы дерзили ему, а одна из них закатила истерику, ее пришлось отпаивать водой из того самого хрустального кувшина. (Замотанный, озлобленный стражник про себя пожалел, что вода в нем и впрямь не отравлена). Лекарь Ульден тихо сказал, что им еще повезло: истерика заразна, она могла перекинуться и на других барышень…

Допросить телохранителя тоже не удалось. Хумсарец, словно статуя из черного камня, глядел мимо головы Ларша. Управитель Эххи, нервничая, переводил вопросы Спрута на хумсарский язык, но ответа не было. Наконец стражник махнул рукой, решив, что всерьез займется дикарем позже.

Наконец появился Хранитель, чему Ларш от души обрадовался.

Почти одновременно с Ульфаншем прибыл и начальник стражи, взволнованный до бледности. Ларша это не удивило: он уже понял, что Джанхашар, неглупый командир (и, как рассказывали парни, не трус в опасных передрягах), боится высокородных и вышестоящих.

Ларш слегка опасался, что ему влетит от дяди за бурную деятельность, которую он тут развернул, прикрываясь именем Хранителя. Но Ульфанш, выслушав племянника, одобрил все, что тот говорил и делал, велел Джанхашару расспросить тех гостей и слуг, до которых Ларш еще не успел добраться. А затем повернулся к трепещущим актерам:

— Была ли сегодня девица по имени Милеста?

Актеры дружно помотали головами.

Ларш раздраженно прикусил губу: что дядя себе позволяет? Нашел время и место!..

А дядя выразил желание немедленно поговорить с племянником наедине.

Не дожидаясь помощи слуг, Ульфанш снял и швырнул на край стола черный плащ с золотым шитьем. Бросил сверху шляпу. А перчатки снимать не стал, хотя в трапезной было довольно жарко.

Хранитель неодобрительно покосился на лежащий на скамье труп (словно хотел сказать: «Ну, мой наррабанский друг, и учинил же ты мне гадость!») и, жестом позвав за собой Ларша, направился в соседнюю комнату. На пороге задержался, через плечо бросил одному из стражников, что пришли с Джанхашаром:

— Пригляди, чтоб никто к двери и близко не подошел!

За порогом оказалась уютная комнатка для курения кальяна. Но Ларш не разглядывал ни ковры, ни подушки, ни диковинные устройства с длинными трубками. Едва дверь закрылась, юноша заговорил жарко:

— Дядя, не мне выговаривать вам, но это же… это недостойно Хранителя! Погиб чужеземный вельможа… его труп еще не остыл, а вы… про актрису… Могут выйти неприятности с Наррабаном! И по Аршмиру слухи пойдут! И тетушке расскажут, ей будет больно!..

И замолчал, встретившись взглядом с Ульфаншем. Во взоре дяди было столько горечи, что молодой человек опешил.

— А еще «краб», — с невеселой усмешкой сказал Хранитель. — Не знаешь того, о чем уже говорит весь город. Дворцовая стража прочесывает Аршмир, разыскивая актрису Милесту. И я молю богов, чтобы дело ограничилось грязными слухами. Пусть твердят, что Хранитель обезумел, словно пес, почуявший течную суку. Пусть! Сплетни дойдут до Аштвинны… да, ей будет больно, но эту боль можно пережить… Ларш, ты сын моего брата, я растил тебя с детства, с тобой я не боюсь быть откровенным — да мне и не с кем больше… Мальчик мой, есть кое-что страшнее, чем глупые слухи: обвинение в государственной измене!

— Но… — растерялся Ларш. — Ты… мы же — Дети Клана, мы давали Джангилару клятву! А у короля — талисман… это магия, мы же не сможем изменить королю, даже если захотим!

— Нарочно — да, не сможем. Но по глупости, по неосмотрительности сыграть на руку врагам… нет, мой мальчик, больше ни о чем не спрашивай. Незачем втягивать тебя в это…

И беспомощным, каким-то детским движением потер переносицу.

Ларш поглядел на руку дяди, на пальцы, затянутые в коричневую кожу перчатки. И тут его осенило.

Молодой человек сказал с искренним сочувствием, с желанием помочь:

— Дядя, а если заказать копию? Ну, хотя бы на время, пока настоящий не сыщется. Неужели нельзя найти ювелира, который умеет молчать и не хочет неприятностей?

Хранитель города побелел:

— Ты… ты догадался?

— Сложно ли догадаться? Ты в перчатках — а ведь не любишь их носить. А потому не любишь, что у тебя всегда на руке массивный перстень. Символ твоей власти. Ты его никогда не снимаешь, часто вертишь на пальце, особенно когда сердишься.

Хранитель прислонился к стене, словно его не держали ноги. Сердце Ларша заныло от жалости.

— Дядя, это всего лишь кусочек металла и камень. Его можно заменить другим…

— Нет, — глухо выдохнул Ульфанш. — Нет, это не кусочек металла. И его нельзя заменить.

Взгляд Хранителя стал цепким, оценивающим. Ульфанш смотрел на племянника, словно на незнакомца.

Наконец решился:

— Ларш, я в беде — и могу навлечь беду на Клан Спрута. Довериться некому: вокруг меня много врагов, явных и тайных. До сих пор им доставались лишь сплетни о моих изменах жене, а такие пустяки не повредят мне в глазах короля. Но если они получат хотя бы намек на то, что я натворил, в столицу наперегонки поскачут гонцы. Да, у меня есть те, кого я называю верными людьми. Я могу им поручить дела личного характера. — Ульфанш передернул плечами. — Но не положу им в ладони свою жизнь и честь. Вся моя надежда — только на тебя.

Ларш слушал молча. Он уже понял: веселая игра в стражника закончилась.

— Этот перстень — волшебный. Именно с его помощью Первый Спрут подчинил себе каменного великана. Перстень потому и служит знаком власти Хранителя Аршмира, что может стать ключом к обороне города. Если к Аршмиру подойдет вражеская эскадра, я прикажу — и навстречу захватчикам шагнет каменный гигант!

В глазах Спрута мелькнула гордость — но тут же Ульфанш сник.

— Вернее, я мог приказать это еще недавно. Проклятая девка Милеста украла у меня перстень. После спектакля я предложил ей зайти ко мне в гости. Она приняла предложение. Мы с нею всего-то и успели выпить по глотку вина — и я сразу уснул мучительным сном…

Ларш вспомнил рассказ Эрталы о ее тяжком сне в ту недобрую ночь.

— Кто знал, что кольцо волшебное? — спросил он дядю.

— Я и король… Я узнал об этом в день, когда мой отец снял с себя бремя власти и с королевского дозволения сделал Хранителем меня.

Ларш про себя отметил, что дядя успокоился — вот какими гладкими фразами изъясняется! Вероятно, для него было огромным облегчением выговориться.

Вслух юноша сказал:

— Одно из двух. Либо похитительница не знает ничего о каменном великане и попросту украла знак власти, надеясь получить выкуп…

— Ох, хорошо бы!

— Либо эта змея охотилась именно за талисманом. На кого-то работает.

— А вот это — катастрофа. Легко завладеть городом, если получить в союзники великана, громящего береговые укрепления… Мальчик мой, найди эту гадину! Найди перстень!

— Как она пришла к тебе и как смогла уйти? — спросил Ларш, чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

— Я послал ей письмо через моего секретаря, — ответил Хранитель. — Просил, когда пир во дворце будет в самом разгаре, покинуть гостей и обойти дворец со стороны Грибоваренной улицы. Там сад, в заборе — калитка. У калитки ее ждал мой раб. Он немой, но слышит прекрасно и очень исполнителен. Если и удивился, что гостья ушла почти сразу, то спросить не смог, да и не посмел бы.

Ларш задумчиво кивнул.

— Да, дядя. Я постараюсь разыскать перстень.

* * *

В трапезной было жарко и душно. Невыносимо было слушать ползущие со всех сторон испуганные шепотки. Хотя Авита не пила ничего, кроме воды, она почувствовала себя опьяневшей — тоскливо, тяжело.

Художница, ответив на вопросы высокородного стражника, не стала возвращаться на свое место, а ушла на другой конец зала — туда, где ждали своей очереди актеры. Она села в углу и задумалась о том, как невесело ее встретил город. Она приехала в Аршмир так недавно, а видит уже второй труп. Причем умирают люди, на чью помощь ей хотелось надеяться. Верши-дэр мог оказать ей покровительство, взять ее в столицу. Тетушка могла приютить ее в своем домике.

Память метнулась к тому дню, когда Авита и Ларш сидели в чистенькой тетиной горнице. Мертвая Афнара лежала на кровати под светло-зеленым покрывалом. Ворот ночной рубахи, расшитой синими розочками, распахнулся, открыв желтую старческую шею. На лице покойной тетушки застыло удивление. Хозяйка дома рассказывала о своей жилице, но Авита слушала краем уха, думая про себя: удобно ли поправить ворот тетиной рубашки? Так и не решилась…

Внезапно Авита вздрогнула, выпрямилась, уставилась перед собой невидящим взором.

Одна мелочь, одна деталь, царапнувшая память… и вот уже потянулась ниточка от одной смерти к другой. Ниточка тоненькая, едва заметная… а может, ее и вовсе нет? Может, Авите в голову лезет ерунда?

Желание немедленно поговорить с Ларшем — он все знает, он поймет! — оказалось таким сильным, что Авита встала и подошла к молодому стражнику, который как раз вышел из соседней комнаты. И только тут вспомнила, что Ларш — племянник Хранителя города, сейчас он пытается разгадать тайну убийства знатного наррабанца. Кроме того, рядом был сам Хранитель. А потому девушка не стала высказывать свои странные подозрения, а учтиво поклонилась и спросила высокородного господина, нельзя ли ей отправить домой служанку — ведь та была в комнате для прислуги и ничего полезного рассказать не может…

— Да пожалуйста, — устало отозвался Ларш. — И сама можешь идти. — Он повысил голос, чтобы слышали все в трапезной. — Те господа, что уже изволили побеседовать со мною или с почтеннейшим Джанхашаром, могут покинуть Наррабанские Хоромы. И остальных тоже скоро отпущу.

Под говор гостей, обрадовавшихся концу заключения, Авита выскользнула за дверь.

Она разыскала Барабульку (которая была в ужасе от слухов, уже наполнивших каждый уголок Наррабанских Хором) и велела девчонке немедленно бежать в гостиницу, причем держаться людных улиц, чтоб грабители не отобрали корзинку с деньгами.

Сама Авита уходить не спешила. Ей все-таки хотелось поговорить с Ларшем наедине.

Она вышла в рассветный сад, сквозь который к воротам шла прямая, посыпанная рыжим песком дорожка. Сначала девушка хотела побродить по саду, ожидая, когда выйдет Ларш. Но заметила у крыльца скамейку с резными ножками и с подлокотниками в виде львиных голов — и села, поставив локоть на гриву деревянного хищника и перебирая в памяти каждую мелочь этой ужасной ночи.

Хлопнула дверь, на крыльцо вышел Мирвик. Огляделся, заметил Авиту, направился к ней. Девушка ему не обрадовалась (хотелось обдумать предстоящий разговор с Ларшем). Но виду не подала — приветливо улыбнулась, спросила учтиво:

— Что, там уже до актеров добрались?

— Да, я им первый под руку попался, потому что с края сидел… А почему моя госпожа не идет домой?

— Ногу подвернула, — соврала Авита.

— Да ну? Давай вправлю.

— Не надо, не вывихнула. Посижу немножко — само пройдет.

Мирвик уселся рядом. Похоже, ему надо было выговориться.

— Странно… тут убийство случилось, а они про Милесту спрашивают! Ведь не Милеста же наррабанца отравила!

— Да, странно… — Раздражение Авиты прошло, разговор заинтересовал ее.

— Неужели Хранитель так в Милесту влюбился, что никак не успокоится, все ее ищет?

— Почему бы и нет, — пожала плечами художница, распустила тесемку бархатного мешочка на поясе. — Она очень красивая девушка.

— А то! — откликнулся Мирвик. Лицо его вдруг стало открытым, беззащитным. — Очень красивая. И мне за нее тревожно. Не стряслось ли с нею беды?

Авита достала из мешочка навощенную дощечку.

— А если она и в самом деле совершила что-то такое, что…

— Ну и пусть. Я все равно бы ей помог. Я-то, хвала богам, не «краб». — Мирвик насупился. — Госпоже, наверное, уже нащебетали, что я вором был?

— Нет, — спокойно ответила Авита. — Ты хоть и «актер со словами», а все-таки еще не удостоился такой чести, чтобы весь театр о тебе судачил… Знаешь, я тоже охотно помогла бы Милесте. Она славная, милая девушка.

Острая палочка зачертила по воску. Быстрые штрихи складывались в портрет: пышноволосая девушка стояла правой ногой на крюке, придерживаясь рукой за канат, поднимающий ее ввысь. Левая рука — «крыло летучей мыши» — вскинута над головой, левая ножка в туфельке с бабочкой на мыске ловит равновесие. И сама актриса похожа не на летучую мышь, а на бабочку, опустившуюся на крюк. Вот сейчас вспорхнет и полетит — сама по себе, без всяких подъемных механизмов, легкая и свободная.

В спектакле образ летучей мыши был трагическим, у зрителей слезы наворачивались на глаза. Но рисунок вызывал иные чувства: в каждом штрихе сверкало молодое веселье.

— А то!.. Она такая! — вздохнул Мирвик.

Он без спроса взял из рук художницы дощечку, повернул к себе, чтобы рассмотреть получше.

Внезапно глаза его округлились.

— Авита… — сказал он хрипло (от волнения забыв назвать художницу госпожой или барышней). — Авита, я дурень! Ведь я же где-то видел…

Он бесцеремонно выхватил у нее палочку и резко провел по воску кривую линию — глубокую, до самого дерева. Затем положил дощечку и палочку на скамью рядом с ошеломленной художницей, помедлил, размышляя. Авита молчала, не мешая ему вспоминать. На испорченную картинку она скосила глаза, но ничего не поняла.

Мирвик поднялся на ноги.

— Да! — выдохнул он с отчаянием. — Давно бы мне, дураку, вспомнить… Она в беде, выручать надо!

И кинулся к воротам.

Его поведение было загадкой для Авиты, но главное она поняла: Мирвик догадался, где скрывается Милеста, и считает, что ей грозит опасность.

Авита вскочила со скамьи и, забыв про «подвернутую ногу», побежала следом за парнем.

* * *

— Я рад услужить господину. Я приказал слугам смотреть в оба глаза: не увидят ли чего-нибудь странного…

Эххи, управитель Наррабанских Хором, горел желанием угодить знатному «крабу». Прямо из кожи лез, чтобы молодой Спрут убедился: и сам Эххи, и слуги его непричастны к убийству Верши-дэра.

— Это похвально, — отозвался Ларш довольно вяло. Допросы гостей его вымотали, и он предоставил Джанхашару беседовать со слугами. Он понимал, что как раз слуги и могли знать что-то важное. Но сейчас его ум был занят пропажей волшебного перстня. Убийство отодвинулось на второй план. Ларш успокоил свою совесть тем, что сказал себе: «Джанхашар опытнее меня, он толковее разберется со слугами».

— Но получилось так, господин мой, что я сам заметил странное поведение двоих гостей, — продолжил Эххи. — Вот здесь, на скамейке.

Он почтительно распахнул дверь перед собравшимся уходить Спрутом и вышел вслед за ним на крыльцо.

— Вот на этой скамейке, — указал он с поклоном.

Ларш без всякой приязни глянул на резные львиные морды.

— Ну, что здесь происходило? И что за гости?

— Художница, мой господин. Та барышня, что рисовала портреты гостей. И придворный.

— Придворный?!

Ларш вытаращил глаза. Он даже об усталости забыл — так ужаснула его невероятная мысль: в столице уже успели узнать о пропаже перстня! И теперь король ухитрился прислать сюда одного из своих приближенных! Кто знает, чего можно ожидать от Истинных Магов из королевской свиты?

— Придворный, — повторил Эххи, не понимая, что так удивило Спрута. — Тот, что разговаривал с королевой. Спрашивал, отчего она такая грустная.

— Ах, актер… — с облегчением отозвался Спрут.

— Я видел их через окно, — продолжал Эххи, — но не слышал, что они говорят. Барышня достала свою дощечку и начала рисовать. Затем показала рисунок придворному… прошу господина простить меня — актеру. Тот переменился в лице, выхватил у нее из рук палочку и что-то на дощечке дорисовал. А потом положил дощечку на скамейку, вскочил — и бежать! А барышня — за ним бегом, даже свою дощечку не взяла. Так до сих пор и лежит.

«Надеюсь, Мирвик ничего у Авиты не украл, — усмехнулся про себя Ларш. — Почему она за ним гналась?»

На скамье, к которой свернули оба собеседника, действительно лежала восковая дощечка. Заостренная палочка, скатившись с сиденья, лежала на песке.

— Надо вернуть барышне ее вещи, — сказал Ларш.

Эххи поспешно нагнулся, поднял палочку, взял со скамьи дощечку, подал все это господину.

Ларш бросил беглый взгляд на рисунок. Вздрогнул. Перевел глаза на Эххи, словно управитель мог что-то объяснить. И снова — на рисунок.

На восковой дощечке парила, летела Милеста. Облако волос, веселый взмах крыла — вроде бы крюк ни при чем, девушка сама порхает.

Но красивый рисунок испорчен кривой линией, вроде неровного овала, которым была обведена левая ножка актрисы.

Что все это значит? Авита и Мирвик беседовали о Милесте? Может, они знают, где прячется воровка?

Обязательно надо потолковать с обоими. Авиту он найдет в гостинице, Мирвика — в театре…

Но тут мысли о рисунке вылетели из головы, потому что дверь хлопнула, с крыльца сбежал слуга, серый от волнения, и что-то затараторил по-наррабански.

Управитель охнул и взволнованно перевел:

— Хумсарец Шерх совершил йорлахо!

— Что-что? — переспросил Ларш.

— В твоем языке, господин, нет такого слова. Человек своей рукой убивает себя.

— Как это — убивает себя? — не понял Спрут. — Как можно себя-то убить?

Слуга опять зачастил по-наррабански. Эххи взволнованно переводил:

— Шерх перерезал себе горло. Его последними словами были: «Я не сумел сдержать клятву».

Ларш закрыл глаза. Эта чудовищная, жуткая нелепость — человек, сам лишивший себя жизни! — окончательно подкосила молодого человека. Гибель Верши-дэра… позор, грозящий Клану Спрута… опасность, угрожающая городу от неведомых злодеев… а теперь еще это немыслимое йорлахо!

Рядом звучал печальный, почему-то виноватый голос Эххи:

— Когда луч великого светила изволил путешествовать по верховьям реки Тхрек, он застал свершение диким племенем древнего обряда. Племя ежегодно приносило в жертву лучшего из своих юношей, самого отважного, сильного и умного, в жертву пещерному чудовищу, чтобы оно не вышло на свет и не пожрало племя. В том году жертвой должен был стать Шерх. Верши-дэр приказал своим слугам развести у входа в пещеру костры. Дым выгнал наружу неведомых тварей. Люди вельможи встретили их градом стрел, твари повернули прочь и исчезли в скальных трещинах. Тогда Верши-дэр приказал завалить камнями вход в пещеру. Вождь склонился перед вельможей и признал его новым богом племени. А Шерх сам назвал себя невольником своего спасителя. И поклялся сменой дня и ночи, что не даст смерти тронуть господина, пока сам он жив. А если он переживет своего хозяина, то пусть в ином мире голодный дух пещерного чудовища вечно терзает душу Шерха. И теперь он поспешил догнать своего господина, чтобы шаг в шаг следовать за ним на иной охоте в ином мире…

Ларш опустился на скамейку. Ему хотелось успокоиться, собраться с мыслями. Но больше всего хотелось открыть глаза в собственной постели и понять, что вся эта череда тягостных нелепостей ему попросту приснилась.

Глава 14

Утро тридцать четвертого дня Звездопадного месяца

— Какой же я слепой дурак! Та спящая циркачка, про которую нам сказали, что она пьяна… лицо было укрыто, но туфелька, туфелька… Как же я не узнал эту бабочку на мыске?

Мирвик и Авита уже не бежали, просто шли быстрым шагом.

— А потом, когда я подметал сцену, — продолжал казнить себя парень, — я соображал: кто же мог так на ней наследить? Вспоминал, кто какую обувь носит… Подумал я тогда про эти туфли с бабочкой! Еще бы мне про цирк подумать!

— Что за следы на сцене? — спросила Авита. Она запыхалась, но не просила Мирвика идти медленнее: боялась, что он посоветует ей отдохнуть и уйдет один искать Милесту.

Мирвик рассказал о мусоре, который невесть откуда появился на сцене после того, как ее подмел бутафор Бики.

— Теперь-то все понятно, — мрачно заявил Мирвик. — Как раз под люком был весь сор. Ночью люк открывали.

— Какие следы? Мужские или женские?

— Мужские, да огромные! В труппе этакие ножищи только у комика. Но Пузо ночью на сцене быть не мог.

Авите успели рассказать про гибель и воскресение актера, поэтому она лишних вопросов не задавала, стараясь выровнять дыхание.

— Значит, тут замешан цирк, — продолжал Мирвик рассуждать вслух. — Видел я их, когда в город въезжали. С музыкой! С плясками! Детишки на крышах фургонов наяривают на дудках-флейтах всяких, один карапуз лупит в барабан, а сам-то с этот барабан ростом. А взрослые за фургонами — кто шары вверх бросает, кто колесом идет, укротитель с медведем пляшет… А, вот! Укротитель! Здоровый такой дядя, не меньше того медведя, и сапожищи громадные.

— Думаешь, это он наследил на сцене?

— А то! На него грешу!.. Но… тогда, выходит, у него есть в театре «рукоять»?

— Что у него есть?..

Мирвик запнулся, подыскивая слово, которому место не в трущобных закоулках, а на сцене.

— Соратник… нет, сообщник, во! Слыхала такую поговорку: «Мы с дружком — что рукоять с клинком»?

— Слышала.

— Ну, вот… Кто-то из «людей театра» спел Эртале и Милесте колыбельную… ну, подсыпал сонное зелье. Наверное, на сцене, когда пили за удачную премьеру. Девушки враз захотели спать, даже на пир не пошли — а ведь не каждый день актеров принимают во дворце Хранителя!.. А ночью укротитель поднялся в каморку, где спали обе девушки…

— А как он в театр попал? — не удержалась Авита. — Заперто же!

— Ха! Дай мне длинный гвоздь — я тебе в этом театре все замки открою! — Мирвик в увлечении начал обращаться к барышне напрямик, как к равной. — Невелика наука!..

— А сторож?

— Этот старый хрыч, который всю ночь дрыхнет под дверью? Он мне сам говорил: я, мол, сплю прямо под дверью, если лихой человек заявится — мимо меня не пройдет… А дверей в театре две, парадная и черная, так не разорваться же ему… Циркач надел на спящую Милесту пояс, открыл люк, опустил девушку на крюке на сцену и унес. Пояс, кстати, пропал. Видно, так на девушке и остался.

Ближе к Галечной площади оба пошли медленнее, сообразив, что поспешность выглядит подозрительно.

— Я тоже видела циркачей, — сказала Авита. — Они часто устраивают шествия по городу. Все как ты рассказывал, только без фургонов. Пляшут, бьют в бубны, кричат: «Каждый вечер на Галечной площади!..» Да, был там медведь. И укротителя помню — большущий, лысый, плосколицый…

— Он, — кивнул Мирвик. — На Галечной площади они и впрямь представления дают. А живут подальше, над обрывом, там им город место отвел. Там еще пара заколоченных хибар… Мы с господином Ларшем там утречком были, вот как сейчас, так вся труппа была в сборе, вот только укротителя я не видел.

— Ох, как же мы не сообразили… ведь ты об этом уже говорил… Мирвик, а это ничего, что ты у них вчера был? Они же тебя узнают!

Мирвик встал как вкопанный.

— Ой, я дурень! Всем дурням дурень! И ведь не просто приходил, а с «крабом»!.. И признают, и бока намнут!

— Я пойду одна! — решительно сказала Авита.

— Ой, не могу! Одна она пойдет! Ни свет ни заря заявится к циркачам такая вся из себя барышня в красивых ленточках!.. Эх, были бы деньги, я бы знал, что делать…

— Деньги есть! Вот, этого хватит?

Авита извлекла из бархатного мешочка на поясе две серебряные монеты, которые предусмотрительно взяла из корзинки, прежде чем отправить Барабульку в гостиницу.

— А то! И одной хватит! — обрадовался Мирвик. Цапнул серебрушку с ладони девушки и скомандовал: — Сюда, в переулок!

Недолгое путешествие по кривым закоулкам, среди каких-то бочек, подворотен, даже почему-то рыбачьих сетей — и вот уже Авита с удивлением разглядывает огромную деревянную бритву, висящую над дверью в обшарпанный домишко. Такие бритвы над своими лавчонками вывешивают цирюльники… но им-то с Мирвиком сюда зачем?

— Ты что, решил побриться? — не удержалась она.

— Наоборот… Постой вот здесь, под окном. Лучше тебе внутрь не заходить. Но если из прохожих кто прицепится — ори, я сразу выбегу.

— Но тут еще ставни закрыты. Хозяин, наверное, спит.

— Спит, так проснется! — твердо ответил Мирвик. И грохнул ногой в дверь — так, что чуть с петель ее не снес. Выждал — и грохнул еще раз.

— Кого занесло в такую рань? — возмутился из-за двери писклявый голос. — Днем приходите!

— Завянь, скоблилка! Утренний урожай тебе не по душе? Ежели тебе мой мед не хорош, так смотри, устрою: до последнего костра с пустыми сотами будешь жить! А то и скорлупа дымом уйдет!

— Ой, сразу и грозиться… — более мирно отозвался голос.

Загремел засов, дверь приотворилась. Мирвик проскользнул в дом.

Никто к Авите на прицепился, хотя некоторые прохожие — оборванцы весьма подозрительного вида — бросали недоуменные взгляды на барышню в нарядном платьице.

Наконец вышел Мирвик. Дверь за ним захлопнулась, загремел засов.

Авита тихонько ойкнула.

От скул на подбородок парня бежала светлая полоса короткой бородки.

— Клей паршивый, — деловито сказал Мирвик. — До первого умывания эта красота продержится. Но нам там долго не крутиться. Вот сдача… Только хорошо бы еще шляпу купить, широкополую. Тогда уж точно не признают. К тому же, — галантно добавил он, — все будут глядеть на мою спутницу.

— А где здесь можно купить шляпу?

— Рядом живет старьевщик. Мы даже вторую серебрушку не разменяем.

Но разменять вторую серебрушку все-таки пришлось, потому что, пока Мирвик примерял шляпу, Авита приглядела для себя большой веер, белый, с ярко-алой бахромой. Мирвик удивился (вещь совсем не подходила к платью художницы), но ничего не сказал: ее деньги, ей и тратить.

Когда оба вышли из лавки старьевщика, Авита предупредила:

— На всякий случай помалкивай. Все будут смотреть на твою спутницу, да? Уж будут, не сомневайся!

* * *

— Мальчишке всего восемнадцать лет! — Зиннибран старался говорить как можно более убедительно, но сам не верил в успех своей миссии. — Он не привык к пирам, он был пьян… Неужели из-за этого он должен погибнуть?

— Восемнадцать лет — это уже не мальчишка, — ровно и холодно ответил Нидиор. — Он уже поклялся на талисмане Джангилара в верности трону… неужели я, Сын Рода, должен объяснять Сыну Клана, что это значит?

Зиннибран отвел глаза. Конечно, клятва, которая стала нерушимой благодаря чарам, сделала юного Волка совершеннолетним. Недавний мальчишка теперь имел право жениться, покупать землю и дома, наследовать имущество. Зиннибран тоже в свое время совершил этот обряд.

Но Лейчар, трогательный юнец, не способный от робости произнести и двух слов…

Арчели, сестра Зиннибрана, проходила Обряд Покорности в один день с Лейчаром. И потом, хохоча, рассказывала, как мальчишка, бледный чуть ли не до обморока, отчаянно кивал головой в ответ на все вопросы короля, а потом героически выдавил из себя: «Да!» И как Джангилар, улыбнувшись, принял такую «клятву»…

— Это все вино, — сделал Зиннибран еще одну попытку спасти юнца. — Лейчар не научился еще пить…

— Никто ему насильно не лил вино в глотку. Все мы пили, но лишь он накричал на Гурби и угрожал ударить его вазой. И ладно бы еще, если бы он заступился за честь женщины! А то столько шуму из-за актеришек… кто они такие, стоят ли того?

— Положим, Раушарни — не актеришка. А Вепря действительно… занесло. Неужели нельзя убедить противников лязгнуть клинками и мирно разойтись?

— Попробую, — пошел на уступку Нидиор. — Но почему мой господин так старается предотвратить поединок?

Зиннибран вспомнил бледное лицо юноши, который в их шумной компании всегда тихонько сидел в углу, словно впитывая чужое веселье. Но сознаться в том, что ему просто жаль Лейчара, Зиннибран не смог.

— Я дружу с его старшим братом Айчаром, он любит и жалеет братишку. К тому же, — добавил он со смущенной улыбкой, — моя сестра Арчели обещала оторвать мне оба уха, если я, как она выразилась, позволю этому секачу растерзать юношу.

— Я поговорю с Гурби. Но все-таки условимся о месте встречи. За старой солеварней, что возле Мелового спуска, — годится?

— Вполне.

* * *

Если у Авиты и была надежда подойти к фургонам незаметно, то с этой надеждой ей пришлось быстро расстаться. А Мирвик не удивился, когда их шумной ватагой обступили ребятишки. Они галдели, прыгали вокруг, ходили колесом, клянчили у добрых господ хоть монетку. Сразу стало ясно, что в такой компании можно незаметно разыскать разве что наррабанского слона (если, конечно, в труппе имеется слон).

Других зевак поблизости не было видно, и Мирвик этому не удивился. Аршмирские дети были запуганы слухами о том, что циркачи воруют детей, а взрослые верили примете: будешь якшаться с бродягами — своего дома лишишься. Поэтому аршмирцы охотно глазели на представления, но к пристанищу циркачей не наведывались…

Потревоженные шумом, который подняли дети, к незваным гостям спешили взрослые. Мирвик возблагодарил судьбу за то, что на нем пусть театральный, но все-таки господский наряд: бродягу в старом тряпье здесь могли бы и побить. Уж расспросили бы строго: зачем сюда притащился и что задумал спереть?

А сейчас «человек-пес» (в шапочке с ушами и в штанах с пришитым хвостом, но без забавной раскраски на физиономии) низко поклонился пришедшим и спросил: чем знаменитая труппа Прешдага заслужила такую честь?

И тут Авита доказала, что обладает талантом не только к живописи.

Не ответив на учтивую речь шута, она полуобернулась к своему спутнику и заговорила капризно:

— Ну вот, а ты говорил: уже поздно, спать пора… А я говорила: здесь интересно, а примет я не боюсь! Я же говорила: голову проветрить! Я же говорила: с медведем что-то не то!

При каждом своем «говорила» Авита раскрывала и закрывала веер.

Мирвик молча восхитился. Рядом с ним стояла не милая умненькая художница, а избалованная стерва, привыкшая из своего дружка веревки вить. Рядом с такой девицей мужчине и впрямь лучше помалкивать: еще нарвешься на сцену при всех…

А как она работала веером! Алая бахрома так и порхала перед глазами собравшихся, отвлекая на себя все взгляды.

Клоун опешил, но выхватил из потока фраз ту, которая касалась цирка, — и вознегодовал:

— С каким медведем что-то не то? С нашим медведем что-то не то? Не объяснит ли светлая госпожа…

Светлая госпожа с громким хлопком сложила веер и, словно копье, устремила его в грудь шуту:

— А я говорю, что медведь, которого вы водите по улицам, — не медведь! Я говорю: это человек, зашитый в медвежью шкуру! Вы говорите, что у вас есть детеныш дракона, а я говорю: это вранье! Чучело, да? Верно я говорю?

— Чучелами людей не морочим! — оскорбленно отозвался «человек-пес».

— А чем морочите? — ехидно поинтересовалась девица, вновь раскрыла веер и заколыхала им перед грудью.

— Знаменитая труппа Прешдага показывает только редкие диковины со всех стран мира! — воздел ввысь руки клоун. — И чудеса человеческой отваги и ловкости!

— Ап! — слаженно воскликнули детишки и пошли колесом вокруг гостей.

— Да? — прищурилась Авита. Левой рукой она вытащила из бархатного мешочка у пояса горсть медных монет — все, что осталось от двух серебрушек. — А если я захочу проверить? Я, может, пари заключила… слышишь, дорогой, что говорю?

В ответ молчаливый господин в широкополой шляпе сокрушенно вздохнул и пожал плечами: мол, тебя трудно не услышать, цветочек мой!

— Если я права, — гордо продолжила говорливая гостья, — он мне покупает новое платье. А если я проиграю…

Тут она осеклась и закрыла лицо веером, предоставив собеседникам думать, что там, за бело-алой «ширмой», она краснеет и смущается.

Клоун подобрался. Горсть медяков на ладони этой дурехи была разумной платой за то, чтобы показать ей животных. Лишь бы она, уходя, не извлекла из этой горсти один медяк, чтобы вручить его своим провожатым. А что, с такой станется… Вон веер — яркий, а не новый, бахрома пообтрепалась. Скуповата барышня.

— Дракончик у нас в клетке сидит, — поклонился «человек-пес». — Пусть господа изволят следовать за мной…

Авита шла медленно, цепляясь взглядом за любую необычную мелочь. Не глядела тайком — таращилась в открытую, многословно комментируя все, что попадалось на пути. С порога ближнего фургона замахали хвостами две собачки, рыженькая и черненькая, — как же их не погладить, как на руки не взять, таких миленьких? А вот эта веревка меж фургонами зачем натянута? Канатоходцы упражняются, да?.. Ой, белье сушить? Фу, как скучно!..

Высматривать то, что нужно, Авита предоставила Мирвику. И он в оба глаза поглядывал из-под шляпы: где можно спрятать девушку? Отнял у своей спутницы рыженькую собачку, молча вернул ее в фургон (попутно убедившись, что в домике на колесах никого нет). Опустившись на колено, поправил ремень на сапоге (а заодно проверил, не лежит ли под фургоном связанный человек).

— О-о, клетка здесь, да? Прямо в фургоне? А как же дракончика людям показывают?.. Ах, стенка откидывается? А чего клетка такая крохотная, фургон же большой?.. Ах, перегородка? Я ни за что бы не догадалась! А за нею хранится еда для дракона, верно?.. Что?! Как — кровать?! Неужели кто-то спит за тоненькой перегородочкой… рядом с драконом?

— Я сплю, госпожа, — учтиво поклонилась тощая наррабанка. На лице ее застыла приветливая улыбка: женщина на своем веку встречала и не таких настырных дур, привыкла уже.

Авита прищурилась, что-то прикинула.

— Нет, голубушка, это ты шутки шутишь. Не влезет там кровать, чтоб взрослому человеку поместиться. Разве что ребенок бы втиснулся.

Циркачка шагнула в сторону и любезно открыла неприметную дверцу:

— Вот здесь я и ночую, госпожа моя. А как дети мои малышами были, так и они со мной спали.

— Невероятно! Я всегда говорила, что вы, циркачи, такие отважные!

И Авита перевела внимание на клетку, где лежало, свернувшись в кольцо, унылое чешуйчатое существо. Тварь не открывала глаз и не обращала внимания на суету вокруг своей персоны.

— Ух ты, черный какой! А крылья где?

— Мал еще, не прорезались.

— А почему он не свирепый и не кровожадный? — обвиняющим тоном вопросила несносная девица. — Драконы всегда свирепые и кровожадные, я своими ушами про это слыхала! — И для убедительности она коснулась своих ушек.

— А спит потому что, — объяснил «человек-пес». — Как проснется, сразу рассвирепеет.

— Так как же я пойму, чучело это или не чучело? — возмутилась гостья.

Она несколько раз со щелчком открыла и закрыла веер. Убедившись, что маленький дракон не открывает глаз, Авита издала высокую горловую руладу и принялась с воплями прыгать перед решеткой, размахивая веером. При этом она была похожа на гигантскую квохчущую курицу. Мелкие циркачата в восторге подняли гвалт, подражая сумасбродной девице. А забытый всеми Мирвик успел, встав на подножку у входа в фургон, заглянуть на его крышу. Заодно и крышу соседнего фургона взглядом окинул.

«Ай да художница! — думал он. — Почему я такую не встретил, когда вором был? Мы бы с нею весь город обтрясли, как яблоню!»

Авита тем временем прекратила свои прыжки и, обернувшись к наррабанке, сказала по-детски обиженно:

— Всё, он хвостом дернул. Значит, не чучело. Похоже, я спор проиграю.

Циркачи дружно отозвались: мол, какое еще чучело, не держим такого добра! Чистокровный дракон! Веселее всех галдели дети. Каждый день они участвовали в представлениях, развлекая других, но самим поглазеть на потешное зрелище им доводилось редко.

— Если еще и медведь настоящий, — забавно вздохнула Авита, — придется мне проигрыш отрабатывать…

У взрослых (да и почти у всех детишек) мелькнула одна и та же мысль: интересно, а что она такое проиграла своему дружку?

А бесцеремонная девица уже шагала прочь от клетки, на ходу засыпая циркачей нелепыми вопросами.

Мирвик шел позади, зорко глядел по сторонам, прикидывал: куда еще можно спрятать человека? У одного из фургонов — двойное днище? Ой, не похоже! А вот пустые, с заколоченными окнами дома осмотреть надо обязательно…

Шумная процессия остановилась возле конюшни. «Человек-пес» откинул засов.

— Только пусть госпожа входит осторожно, — предупредил он. — Медведь не в клетке, а цепь длинная.

Авита смело шагнула через порог, в полосу света, падающую из крохотного оконца. Мирвик замешкался на пороге: не доверял он циркачам. Еще захлопнут дверь…

Но тут же парень расслабился: вслед за Авитой в конюшню впорхнули ребятишки, весело горланя:

— Медведь не настоящий!

— Чучело! Чучело!

— Человек в шкуру зашит!

— Эй, приятель, вылезай, представление окончено!

Оклеветанный медведь загремел цепью и заревел.

Лошади, дремавшие в стойлах, подняли головы, без тревоги оглядели вошедших и тут же потеряли к ним интерес. А присутствие медведя их давно уже не пугало.

На высокой, почти под потолок, груде сена позади медведя послышалась возня. На кричащую ораву, привстав на локтях, ошарашенно глядела чернокожая хумсарка — видимо, вопли разбудили ее. В ее коротких тугих кудряшках запутались сухие травинки.

— Ух ты, какая черная! — громогласно восхитилась Авита. — Ты, голубушка, спи, не сердись, что потревожили… — И добавила с огорчением: — А медведь у вас настоящий!

Мирвик громко хмыкнул: мол, что я говорил?

Авита вышла за порог и, покусывая губы от показной досады, высыпала всю медь из своего мешочка в ладонь «человека-пса». Тот низко поклонился.

Девушка распахнула свой неотразимый веер, резкими движениями заставляя бахрому волноваться, словно озеро под ветром.

— Ну, тогда идем к тебе, — обиженно бросила она своему спутнику и зашагала в сторону площади. Мирвик поспешил следом, думая:

«Вот не была бы Дочерью Рода — самая бы ей дорога в актрисы!»

Детишки провожали потешную парочку, отстали только за площадью — и лишь тогда Мирвик с Авитой смогли поговорить.

— Надо незаметно вернуться, — сказал Мирвик деловито, — осмотреть те заколоченные дома. Жаль с другой стороны не подберешься, там обрыв.

— А зачем нам дома? — не поняла Авита.

— Ну, где еще можно спрятать Милесту? Не дракону же ее скормили!

— Но мы же ее нашли! — всплеснула руками Авита. — Ты что, не понял? Та девица на сене — это Милеста и есть!

— Как — Милеста? Ничего ведь общего… черная ведь…

— Почему — ничего общего? То же лицо, только покрашено в черный цвет.

— А волосы?

— Волосы ей остригли и надели парик.

— Но почему она не окликнула нас?

— Наверное, побоялась циркачей… Ну, как будем ее выручать?

* * *

— Молодой человек задерживается, — раздраженно сказал Гурби.

— Совсем немного, — мягко уточнил Зиннибран.

— И можете не сомневаться — не из трусости, — сурово добавила Арчели.

Нидиор покосился на темноволосую Дочь Клана Акулы и скрыл вздох.

Правила Поединков Чести не запрещали присутствия на них посторонних лиц. Но зеваки обычно нарывались на холодный прием. Однако юная Акула не желала понимать намеков. А когда Нидиор напрямую заявил своенравной девице, что здесь не театр и зрителям никто не рад, она зашипела, как кошка на заборе. И нахально заявила, что если зрители тут ни к чему, то она согласна на более деятельную роль. Его, Нидиора, уже били женщины — или это будет первый случай?

Нидиор онемел от возмущения, а Гурби гневно потребовал от Зиннибрана, чтобы тот утихомирил свою сестру и убрал ее отсюда. Но Зиннибран, расхохотавшись, заявил, что с детства бережет глаза от сестрицыных когтей. И вообще, неужели трое знатных мужчин не позволят высокородной деве небольшой каприз?

Знатные мужчины нехотя уступили. И теперь все трое лишь недовольно поморщились, услышав торжествующее восклицание Арчели:

— Ну, я же говорила!

Лейчар быстро шел, почти бежал по ступеням Мелового спуска. Завидев Гурби и его спутников, Волк издали замахал им рукой.

Ожидавшие его мужчины недоуменно переглянулись.

Лейчар изменился до неузнаваемости. Они помнили робкого, бледного юнца, который в гостях у Верши-дэра всегда сидел в углу, стараясь остаться незаметным, и переводил взгляд с одного из веселых молодых людей на другого, сам не произнося ни слова.

А этот юноша двигался легко, улыбался светло, будто спешил не на поединок, а на свидание с юной красавицей. Меч на перевязи довершил преображение Лейчара, сделав его старше на вид.

— Он что, снова выпил для храбрости? — раздраженно буркнул Гурби.

Но Лейчар не был пьян. Он чувствовал себя так, словно только что вышел из темницы. Солнце, запах моря, крики чаек — он ощущал все это остро, радостно. Исчезли незримые оковы, стискивавшие его с детства.

Почти всю жизнь Лейчар тщательно придумывал и отшлифовывал фразы, которые он мог бы произнести в разных ситуациях. Его учили книги и театр. Это были терпеливые, добрые учителя, и Лейчар наловчился быстро придумывать достойные ответы на слова, обращенные к нему. Именно придумывать. Произнести что-то вслух он не мог: робость сковывала язык. Выдавить хоть слово было уже победой над собой.

А теперь робость исчезла. И стройный светловолосый юноша был счастлив. Если он перестал страшиться самого себя — чего ему теперь страшиться? Ах, вражеского меча? Да разве старший брат Айчар не натаскивал его с детства в карраджу? Бой на мечах с любимым братом — это не разговоры с чужими людьми. Робости был подвластен голос, а не руки. И сам, в одиночку, он подолгу отрабатывал приемы с красивыми названиями. Ведь именно этим путем шли великие воины, воспетые в книгах!..

Лейчар просиял улыбкой навстречу своему противнику и его спутникам:

— Я пришел последним? Уж простите и поверьте: я не искал корабль, чтобы сбежать на Проклятые острова… О, Арчели! И ты здесь, прекрасная Акула! Спасибо, что пришла. Перед этими карими глазками мне будет стыдно сплоховать, я почтенного Вепря нашинкую на ломтики.

Сегодня он впервые глядел в глаза веселой и смелой девушке, которая ему давно нравилась.

— Он меня на ломтики нашинкует! — возмутился Гурби. — Нет, вы слышали? И кто-то просил меня пощадить этого шустрого юнца? Лязгнуть мечами, а?

— И лязгнем! — бодро согласился Лейчар. — Так лязгнем, что искры полетят!

Он не испытывал злых чувств к Вепрю — скорее даже был благодарен тому, кто, сам того не желая, разом исцелил его от немоты и застенчивости. Но и мириться с ним Лейчар не собирался. А нечего обижать актеров! Нечего хамить великому Раушарни!

Он извлек из ножен меч. Вепрь сделал то же самое. Зиннибран и Нидиор сравнили оружие, и оказалось, что клинок Гурби чуть длиннее, чем у его противника.

— Есть возражения? — сухо спросил Вепрь у юноши.

— Никаких, — безмятежно ответил Лейчар. — «Дерется не клинок — дерется мастер. Важней в сраженье знание карраджу, умелая рука и дух бойца!»

— «Доблестный путь», второе действие! — встряла с уточнением Арчели.

— Кажется, я начинаю ненавидеть театр, — пожаловался Вепрь Нидиору.

— Мой господин вчера это доказал, — тут же отозвался Лейчар.

— Приступим? — раздраженно спросил Гурби. — Или у нас тут… репетиция?

Последнее слово он будто выплюнул.

— Нет, премьера! — улыбнулся Лейчар. — Конечно же, приступим!

Нидиор шагнул в сторону, чтобы не мешать бойцам. Зиннибран, ухватив сестру за локоть, отвел ее подальше.

Зачастую поединкам предшествовал юнтивар — «ненанесенный удар»: противники перебрасывались нелестными фразами, стараясь вывести друг друга из себя. Но высокородные господа редко соблюдали этот обычай, поэтому Сыновья Клана молча двинулись по кругу, оценивающе меряясь взглядами.

Первым бросился в атаку Вепрь. В его выпаде, устремленном в корпус противника, не было изящества, зато была ярость, стремление поскорее закончить бой.

Лейчар тоже обошелся без изящных финтов. Короткий прыжок в сторону — пусть противник провалится в ударе!

Но Вепрь в ударе не провалился, и в голову Лейчару полетело внутреннее лезвие его клинка. Прием «обратная рука»!

Лейчара спасло то, что брат много раз отрабатывал с ним этот прием, — и еще то, что меч Гурби описал слишком широкий полукруг.

Волк встретил клинок противника крепким ударом у самой рукояти. Он знал, знал, как резкая, до боли отдача пошла Вепрю в запястье, как заставила пальцы онеметь…

Меч Гурби упал на камни, лязгнув, словно с досадой. Лейчар поспешно наступил на клинок врага. Острие меча Волка коснулось подбородка Гурби, скользнуло к горлу.

Вепрь застыл на месте.

— Ты был не прав вчера, — спокойно, с легким нажимом произнес Лейчар.

— Я был не прав вчера, — скосив глаза на клинок у своего горла, поспешил согласиться Гурби.

— Вот и славно, — ответил Волк, отправляя клинок в ножны. — Теперь могу признать, что мне не надо было хвататься за вазу.

— Да и вообще не стоило затевать эту историю, — негромко сказал Нидиор.

— Стоило! — вспыхнул юноша. Лицо его засветилось вдохновением. — «Ведь благородство состоит не в том, чтоб именами родовитых предков укрыться, как плащом, от осужденья, а в том, чтоб стать опорой и защитой для тех, кто сам не сможет защититься…»

— «Принц-изгнанник»! — воскликнула Арчели и, не удержавшись, на глазах у брата кинулась на шею Лейчару и поцеловала его.

* * *

Мелкие волны колыхали бахрому водорослей на прибрежных камнях.

Аккуратно переступив на валунах, чтобы не поскользнуться, Мирвик оценил взглядом высившийся над ним обрыв и кривую молодую сосенку, растопырившую ветви на самом краю.

— Не так чтобы крутой. И ногу есть куда поставить, и рукой есть за что ухватиться. Как влезу — веревку на корнях сосны закреплю, сброшу конец вниз. Когда будем с Милестой удирать, по веревке проще слезть.

— А веревки хватит? — деловито спросила Авита.

— Должно хватить… Жди здесь. Если услышишь шум — беги прочь.

— Как — прочь?!

— А то! Обычно циркачи и прочие бродячие актеры не лезут в незаконные дела, к ним и так стража вяжется без причин — мол, бродячая шваль, подозрительный народ. Они беглых не прячут, краденое не покупают. За воровство могут своему переломать руки и из балагана выгнать — а не наводи беды на труппу! И раз уж циркачи взялись похитить девушку — значит, их крепко припекло. Они на многое пойдут, не пожалеют ни себя, ни нас… Подержи мою шляпу, я полез!

— Постой! Я только сейчас сообразила… А если Милеста в цирке по доброй воле? Если она прячется у циркачей?

— Если бы пряталась — спустилась бы, убегая, по лестнице. Зачем тогда крюк, пояс? Зачем сообщник, который наследил на сцене?

— А если она все это разыграла, чтобы отвести от себя подозрения?

Мирвик опешил. Подобная мысль ему и в голову не приходила.

Чуть подумав, он возразил:

— Ну, никто ведь не заметил, кроме меня. А если бы и заметил кто… Ведь ее ищут стражники! Я в театре всего-то ничего, а уже понял, что мы своих не выдаем. Если бы кто догадался про хитрость Милесты — скорее уж пошептался бы среди «людей театра». Начали бы поиски — сами, без властей.

— Что ж ты не позвал на помощь «людей театра»?

— Не успел, — виновато улыбнулся Мирвик. — И не сообразил. А теперь не уйду, даже за подмогой. Боюсь за Милесту.

* * *

Конюшня стояла неподалеку от обрыва. Закрепляя веревку на корнях сосны, Мирвик подумал, что потому, наверное, и брошены домишки рядом с обрывом: прошлый обвал унес в море пласт земли и камня, отбил у людей охоту здесь жить. Покупателей на дома не найдешь — вот и стоят они заколоченными.

На несколько мгновений Мирвик замер, прикидывая: может, обратно ползти не к обрыву, а к ближайшему дому, пересидеть там до вечера, когда циркачи направятся на площадь давать представление?

Нет, циркачи заметят пропажу «хумсарки», примутся ее искать. А если еще в лачугах обосновались бездомные бродяги, что очень даже может быть…

Припав к земле, Мирвик пополз к конюшне. Вскользь подумал: эх, пропадай, красивый наряд из театральных запасов!

С обрыва циркачи не ждали вторжения. Детишки играли с той стороны конюшни, откуда пустынная кривая улочка вела к Галечной площади. Так что до бревенчатой стены добрался тихо, обошлось без парадной встречи. А уж влезть по венцам на крышу — дело насквозь привычное.

Растянувшись на двускатной, почти плоской, густо усеянной птичьим пометом крыше, Мирвик осторожно огляделся.

Мерзкие детишки не столько играли, сколько обучались ремеслу: кто жонглировал яркими шарами, кто стоял на голове, кто кувыркался, а старшая девчонка крутила две алые ленты так, что они вились вокруг нее огненными змеями. Ребятишки галдели и смеялись. Вот и славно, вот и резвитесь, только на крышу не глазейте…

Крыша старая, трухлявая, а одна широкая доска почти оторвана — расчудесно, подарок богов!

Сдвинув доску, Мирвик боком протиснулся на крошечный чердак-сеновал, где мог бы стоять только на коленях. Сена здесь давно не было, а люк, через который сено сбрасывали в кормушки, был то ли закрыт снизу, то ли заколочен.

Мирвик припал ухом к широкой щели меж досок. Внизу всхрапнула лошадь, звякнул цепью медведь.

А это что? Неужели кто-то плачет?

— Милеста, — негромко позвал парень. — Милеста, это я, Мирвик!

Всхлипывания прекратились.

— Ой! — донеслось снизу. — Мирвик, ты?

— А то!

— Безликие… откуда, как?..

— За тобой пришел. Ты тут одна?

— Ой, здесь медведь!.. Это ты с Авитой был, да? Я Авиту признала, а тебя — нет.

— Можешь снизу открыть люк?

— Не могу. Я уже пробовала, там гвоздями заколочено.

Правильно. Конюшни старые, циркачам их на время сдали. Вот и заколочено все, чтоб бродяги и дети не лазали, пожара не устроили…

Хорошо, что доски трухлявые, их можно расковырять, вытащить гвозди.

Мирвик порадовался, что, хотя длинный камзол на нем театральный, нарядный, но штаны-то свои. Бики сказал: «Камзол дам, а штаны у тебя приличные».

А в этих приличных штанах изнутри пришиты к штанинам ножны. Маленький, совсем не заметный со стороны разрез по шву позволяет быстро вытащить нож. Вот сейчас Мирвик и разберется с доской…

— Милеста, тебя ищет стража. Что ты натворила?

— Ищет, да? Значит, правда… Мне циркачи сказали: если меня найдет стража, меня посадят в тюрьму. Но за что? Я же ничего… я уснула, а проснулась на конюшне… Меня весь день караулили, а вечером побоялись оставить здесь одну. Перекрасили в хумсарку и взяли с собой. Сказали: если позову кого на помощь, если хоть знак подам — схлопочу ножом… Я пошла с ними на площадь и плясала дикарские танцы…

Воображение тут же подбросило Мирвику картину: Милеста, выкрашенная в черный цвет, в курчавом парике, в диковинном (и весьма скудном) наряде выплясывает неведомый темпераментный танец.

Доска с хрустом подалась, ушла вверх, увлекая за собой проржавевшие гвозди.

Медведь встревожился, коротко рявкнул, поднялся на задние лапы.

«Чтоб тебя на шубу пустили! — зло подумал Мирвик, отдирая вторую доску. — Еще заявится кто-нибудь взглянуть, чем эта лохматая сволочь встревожена!»

Вторая доска пружинила в руках, удерживаясь одним концом на гвоздях. Мирвик рванул ее изо всей силы. Поднялось облачко пыли и трухи, раздался хруст. В руках у парня остался обломок с зазубренными краями.

Мирвик просунул руку в дыру:

— Давай сюда! Я тебя вытащу!

Милеста опасливо смерила взглядом расстояние от груды сена, на которой сидела, до дыры в потолке.

— Ой… ну, я дотянусь, да… но если ты меня уронишь, я упаду прямо на медведя!

— Не уроню. Давай!

Черная тонкая рука вцепилась в кисть Мирвика, потянула его вниз. Упираясь ногами в доски, парень с трудом втянул пленницу на сеновал.

Она упала коленями на сенную труху и щепки, вскинула ладони к лицу, затряслась в беззвучных рыданиях.

«Ох, вот только этого не хватало!» — сердито подумал Мирвик.

Он сгреб девушку за плечи, встряхнул:

— Прекрати хныкать! Не то обратно спихну! Выберемся — реви сколько захочешь… Вот, молодец! — кивнул он, увидев, что девушка справилась с собой. — Слушай внимательно. Сейчас вылезем на крышу — вот, доска отодвигается. Я первый, ты за мной. Сразу же прыгай, безо всяких «ой, боюсь!» — там невысоко, я тебя поймаю. Да если и не поймаю — не расшибешься. И сразу, бегом — к обрыву, где сосна. У меня там веревка привязана. Спускаемся и удираем. Поняла?

— Поняла.

Отодвинув широкую доску, Мирвик выбрался на крышу и помог вылезти девушке.

— Эй, — окликнул их снизу злой женский голос, — господин где-то шляпу потерял!

Похолодев, Мирвик обернулся.

— Он, похоже, и бороду потерял, — уточнил «человек-пес».

Мирвик ошеломленно тронул подбородок, с которого свисала полоса отклеившейся бороды.

Вокруг конюшни собралась вся труппа.

* * *

Авита, затаив дыхание, прислушивалась к тому, что творилось наверху.

Голоса приближались… какие-то фразы, громкий смех…

Недобрый смех!

Одним бы глазком взглянуть на то, что происходит возле конюшни…

Взглянуть-то можно. Обрыв невысокий, веревка скользит меж камней. Если за нее ухватиться, поставить ногу вон на тот выступ, подтянуться… а там уже рядом — корни сосны…

Угу. Она полезет по веревке, а ей на голову свалятся Мирвик и Милеста, которым эта веревка понадобится для побега…

Но так хочется взглянуть!

* * *

— Эй, господин, с кем на этот раз пари держал?

— Он трюк отрабатывает — «чучело на крыше»!

— Два чучела!

— Нет, чучело и ворона!

— Ага, крашеная!

Мирвик оглядывался, как затравленный зверек.

Мужчин только двое, но вон тот акробат и в одиночку может ему крепко навешать. Женщин четверо, выглядят решительно и свирепо, никто не трусит. Детишки все с камнями и палками, не будут стоять в стороне от драки.

Пока еще в воздухе не просвистел ни один камень. Но Мирвик понимал, что это лишь короткая отсрочка.

— Слезай! — мрачно сказала тощая наррабанка. — Не тяни время зря, хуже будет.

«Хуже некуда», — горько подумал Мирвик.

Он не тянул время, к чему бы? Помощи ждать неоткуда. Стражу не позовешь: до соседних домов не докричаться, да и Милесту ведь действительно ищет стража.

Тощая наррабанка не дала ему времени на раздумья.

— Слезай, — повторила она. — Тогда будешь жив, мы не убийцы.

— Если б не самая крайность, мы б и девицу не тронули, — глухо подтвердил «человек-пес».

— А то, — ядовито откликнулся сверху Мирвик. — Вот слезу я, а вы мне за такое послушание стол накроете, винца нальете…

— Мы тебя свяжем. — Женщина не ответила на шутку. — До ночи припрячем, ночью вывезем из города. Вас обоих продадут за море. Хоть на чужбине, а живы будете. А не дадитесь нам в руки по доброй воле — убьем. У нас нет другого выхода.

Перепуганная Милеста сжалась у ног Мирвика. Если что, она в драке не помощница. А драка будет. Вон как закаменели лица у взрослых, каким злым огнем горят глаза у мелких зверенышей…

— Сзади! — пискнула Милеста.

Мирвик поспешно обернулся.

Пока наррабанка вела переговоры, акробат обошел конюшню, вскарабкался с другой стороны и успел залезть на крышу.

— Демон тебя сожри… — в отчаянии пробормотал Мирвик. Нож был уже у него в руке. Парень готов был встретить опасность лицом к лицу, хотя и понимал, что обречен.

Под взглядами труппы акробат перешагнул низкий гребень крыши и подошел к Мирвику. На Милесту, закрывшую лицо руками, он даже не глянул. Сделал рукой обманный выпад — и вдруг ударом ноги вышиб нож.

Обезоруженный Мирвик напрягся, ожидая второго удара… но его противник вдруг грохнулся во весь рост, растянулся на крыше.

Милеста, умница Милеста, преодолев страх, рванула акробата сзади под колени!

Всякие правила вроде «не бей лежачего» Мирвик с детства не понимал. Он тут же отвесил акробату несколько крепких пинков, которые надолго вывели того из строя. И успел обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть влезающего на крышу с другой стороны клоуна.

Удар ногой в лицо — и «человек-пес» сорвался наземь. Но тотчас поднялся, покрутил головой и упорно полез наверх, а рядом уже карабкалась Сариви.

Мирвик схватил Милесту за руку, рывком заставил ее подняться.

Прыгать надо, прыгать!

Но циркачи вокруг конюшни — кольцом…

А проклятый акробат — железный он, что ли? — уже поднялся, шагнул к Мирвику… лицо страшное…

И тут в голову акробату метко ударил камень. Мужчина рухнул на колени, вскинул руки к лицу. Меж пальцами просочилась кровь.

Со стороны обрыва рванулся женский голос — командный, жесткий, бесстрашный:

— Вяжи циркачей, парни! От переулка заходи, тесни к обрыву, чтоб не сбежали!

За спинами циркачей стояла Авита — растрепанная, злая. Сейчас в ее облике не было ничего потешного. Она громко, деловито отдавала приказы:

— Наррабанка тут за главную, ее хватайте! И клоуна!

Циркачи заметались, ища взглядами новых врагов.

А Мирвик не потратил ни единого лишнего мгновения. Он толкнул Милесту:

— Прыгай!

Почти спихнул девушку с края крыши — и тут же спрыгнул следом. Приземлился ловко, упал на бок — и тут же вскочил. Помог встать Милесте — хвала богам, девчонка ничего себе не сломала.

— Бежим! — приказал ей Мирвик. И махнул рукой Авите: мол, не стой столбом!

Циркачи опомнились, и все — взрослые и дети — кинулись ловить беглецов. В воздухе замелькали камни и палки. Мирвику крепко угодили в плечо, Милесте палка ударила меж лопаток — хорошо, что кидала детская рука.

Пробиваться к площади было невозможно. В отчаянии Мирвик повернул к заброшенному дому. Милесту он тащил за руку.

На пути встала крепкая, коренастая баба. Мирвик не стал вспоминать, чем та занимается в труппе. Ударил в подбородок — сильно, как мужчину. Та отшатнулась, удар пришелся вскользь, но Мирвик проскочил мимо тянущихся к нему рук.

Парень не заметил, когда его догнала Авита, но к двери дома они прибежали одновременно. Мирвик рванул дверь в отчаянной надежде: вдруг не заколочена?

Дверь распахнулась с такой легкостью, что парень чуть не упал. Все трое влетели в дом. Мирвик захлопнул дверь, шаркнул ненадежным, хлипким засовом.

«Выломают!.. Да, здесь еще окно!»

Парень вцепился в дверную ручку.

— Милеста, захлопни ставни и держи как сможешь! Авита, найди палку или доску — ставни закрыть, вместо засова!

Милеста захлопнула ставни, затараторила нервно:

— Здесь бродяги живут, они ушли с утра, циркачи хотели меня тут запереть, а бродяги сказали: у циркачей свои дела, а у них — свои…

Авита, не обращая внимания на приказ Мирвика, спокойно, даже задумчиво провела ладонью по ставням, словно пытаясь пальцами нарисовать окошко. Затем подошла к двери, которую уже дергали снаружи, присела на корточки, скользнула пальцами над порогом, коснулась дверного косяка.

— Все, — сказала она, вставая. — Теперь уже все. Никто не откроет эту дверь. И ставни тоже.

В голосе ее звучали усталость и равнодушие.

— Какого демона?! — рявкнул Мирвик. — Засов хлипкий, а на ставнях и вовсе…

— Никто сюда не войдет, — сухо перебила его Авита. — Пока я не захочу.

В окно забарабанил град ударов, но ставни даже не дрогнули.

И тут Мирвик вспомнил театральный балкончик, на котором Авита подновляла декорации. И дверь, которую нельзя было открыть, пока художница не вышла с балкончика.

— Авита… — хрипло спросил парень. — Авита… ты — колдунья?

Девушка хмуро кивнула.

* * *

На Новой пристани кипела работа. Грузчики один за другим бежали по нешироким подрагивающим сходням, придерживая на плечах тяжелые тюки. Ремесло их требовало немалого умения и изрядной силы.

За разгрузкой наблюдал немолодой сухощавый мужчина в простом коричневом камзоле без единого украшения, если не считать небольшой вышивки серебром по темной ткани на левой стороне груди. Но вышивка эта стоила любых драгоценностей: оскаленная волчья морда — знак Клана.

Чарагри Звериная Тень, один из самых богатых и уважаемых жителей Аршмира, стоял у сходней скромно, не требуя к себе особого внимания. Но людской гомонящий водоворот почтительно огибал его, чтобы не толкнуть ненароком Сына Клана.

Чарагри неспешно беседовал со старшим сыном о возможности новых связей с наррабанскими купцами, о пиратских набегах на торговые караваны и о том, как ненадежны посланные за море приказчики.

— Как бы ни был человек честен да надежен, а потрется возле больших денег — враз глаза разгораются. Я, конечно, тщательно подбираю помощников, но всерьез верю только тебе. А потом буду верить только внукам… Эх, что ж вы с невесткой мне девчонку родили? Она, конечно, прелесть, храни ее Безликие, но не ей же я со временем торговлю оставлю!

Айчар Белый Зверь, статный, щеголеватый молодой человек, обиделся за свою новорожденную дочь:

— Это как девочку воспитать! Мне рассказывали, что в «Заморских пряностях», у старого Сауфеста, счетные книги ведет невестка, да и другие родственницы без дела не маются. И что, разорился от этого Сауфест?

— Не разорился, — признал старший Волк. — Но как-то у меня на девчонок надежды мало.

— Отец… а не пора ли нам младшенького женить? Ну, раз тебе так хочется внуков…

— Айчар, что ты говоришь? Да он, бедняга, в первую брачную ночь под кровать забьется!

— Если жена будет красивая и умная — не забьется. Ну, в крайнем случае, она его к себе понемногу приучит.

— Красивую и умную, сынок, за Лейчара не отдадут.

— Из Клана, может, и не отдадут, хотя, если поискать, глядишь, и сыщется бесприданница. А не сыщется — можно найти хорошую Дочь Рода.

— Пожалуй, что и… — начал было Чарагри, но ему помешал веселый, приветливый окрик, перекрывший гомон толпы:

— Эге-гей! Отец! Айчар!

Оба Волка обернулись на незнакомый голос — и окаменели.

По пристани легкой походкой шел светловолосый юноша. Его тонкое безусое лицо светилось оживлением.

— Я так и думал, что найду вас здесь! — приблизившись, заговорил юноша. — Уж извините, что отрываю вас от дел, но надо поговорить. Вам наверняка про меня наскажут разного, так лучше уж сам покаюсь. Как в «Двух наследниках» сказано: «Отцовский гнев ужасен, но его смирит сыновнее повиновенье…» Понимаешь, отец, я тут ввязался в Поединок Чести.

Чарагри и Айчар поглядели друг на друга. Старший в смятении произнес:

— Сын, я сошел с ума? Или на меня кто-то морок навел?

— На нас обоих морок навели, — тревожно уточнил Айчар. — Мне вот мерещится, что наш младшенький явился на пристань и сообщил, что у него Поединок Чести…

— С одним из Вепрей, — бодро уточнил младшенький.

Айчар потер кулаками глаза. Видение не исчезло, и молодой Волк уверовал в реальность происходящего.

— Я… ты… тебе нужна помощь? — Голос старшего брата прерывался от волнения. — Могу пойти с тобой и приглядеть, чтобы все было честь по чести.

— Вот не догадался я тебя позвать, — слегка огорчился младший брат. — Все уже позади, Айчар. С нами были Зиннибран и Нидиор, они подтвердят, что все прошло по правилам. Я вышиб у него меч «клювом дятла» — помнишь, как ты мучил меня этим приемом?

— Лейчар… — умоляюще сказал отец. — Лейчар, мальчик мой, что произошло?

Глаза юноши смеялись.

— Похоже, отец, ты не зря платил за уроки дикции, которые я брал у Раушарни.

«Оказывается, у мальчика голубые глаза, — мелькнула у Чарагри странная, неуместная мысль. — Как у матери-покойницы… Да простят меня боги, я забыл цвет глаз родного сына!»

Усилием воли Волк взял себя в руки.

— Я сегодня же принесу благодарственные жертвы во всех храмах города, — сказал он почти спокойно. — Лейчар, ты со мной?

Юноша чуть смутился.

— Я, конечно, поблагодарю богов, но завтра. Безликие не прогневаются. А сегодня я обещал Арчели, что мы с нею вместе пойдем в театр. Актеры выбирают пьесу, которую будут ставить, когда Аршмиру надоедят «Два наследника», так что мне еще надо забежать домой, взять пару сборников пьес…

Отец отмахнулся от речей о театре. Его больше заинтересовало женское имя, скользнувшее в речи сына, словно рыбка в ручье:

— Арчели? Кто такая Арчели?

— Юная госпожа из Клана Акулы. Отец, она такая славная — веселая, смелая… А уж какая красавица!

* * *

— Сначала-то дядя с теткой меня терпели, — негромко рассказывала Авита. — Не на дорогу же им было вышвырнуть сироту-племянницу! Шипели, что я им по крови не родня… что неведомо с кем меня мать нагуляла… Но раз уж по закону отец мне имя дал — значит, не чужая, не откажешься.

Девушка сидела на краю рваного соломенного тюфяка, обняв руками колени. Рядом сидела Милеста. Она нелепо выглядела в сбившемся набок курчавом черном парике, из-под которого торчали коротко остриженные светлые волосы, и в «хумсарском» наряде, который циркачи соорудили ей в меру своей фантазии из подвернувшихся под руку тряпок. Актриса молча слушала Авиту, и глаза ее поблескивали на черном лице в скудном свете, сочившемся в щели ставней.

Мирвик стоял у двери. Время от времени плечи его вздрагивали, когда в ставни особенно сильно ударяло что-то тяжелое: циркачи еще не потеряли надежду вломиться в дом.

— Они меня не в лохмотья одевали и не объедками кормили, грех жаловаться. А что не любили — так ведь не прикажешь любить! Но потом… Я заметила, что если вот так проведу рукой по двери, — Авита скользнула ладонью по воздуху, — никто в эту дверь не войдет, пока я не разрешу. Ну, разве девчонка-подросток сумеет такую тайну никому-никому не разболтать? Челядь и так уже заметила неладное, а я похвасталась дочке одной из служанок. По секрету. Я ее считала подругой.

Удары прекратились, но возня под окном продолжалась. Похоже, циркачи пытались поддеть ставни чем-то острым.

— Ничего, — проследила Авита встревоженный взгляд Мирвика. — Мы можем распахнуть двери и ставни — все равно им не перешагнуть порога.

«Только бы дом не подожгли! — мелькнула у парня ужасная мысль. — Конечно, на огонь сбегутся горожане. Но к тому времени мы уже будем мертвы. И кто после разберет, чьи обугленные кости лежат на пепелище».

Чтобы скрыть страх, парень спросил:

— И как дядюшка с тетушкой приняли эту весть?

— Тогда я думала, что они разгневались, — печально сказала Авита. — Сейчас понимаю: испугались. Еще бы! Узнать, что девчонка, которая живет у них из милости, — Ночная Колдунья! Ты же знаешь, как относятся люди к таким, как я.

Мирвик промолчал. А что тут скажешь? Уважают только Истинных Магов, детей Кланов. Их Дар чтят как искру силы богов. А Ночные… ну, в городах их еще терпят, хотя с опаской и недоверием. А в глухомани, говорят, могут и насмерть забить кольями.

— И что же сделали… э-э… родственники?

— Заперли меня в моей комнате.

— Ну, это еще ничего…

— На четыре года, — четко сказала Авита.

Милеста ойкнула.

— Четыре года? — неверяще переспросил Мирвик.

— Да. Четыре года в комнате, окно которой было забрано решеткой — от воров, конечно же, от воров! У меня перед глазами открывался один и тот же уголок сада, который я изучила до последней веточки. Я сошла бы с ума, если бы Безликие не послали мне Гэри…

— Гэри? — тихонько переспросила Милеста.

— Наш раб, наррабанец. Я думала, что это его имя, но оказалось, что слуги дали ему такое прозвище за то, что он все время приговаривал: «Ай, гэри хмали саи!» — «О злосчастная судьба моя!» Не знаю, как этот образованный человек, прекрасный художник попал в рабство. В нашем имении он оказался последним из слуг, потому что был медлителен и путал приказания. Мне кажется, он нарочно прикидывался дурачком: пусть высекут раз-другой, зато не станут загружать работой. И эта хитрость себя оправдала: на него махнули рукой и приставили ко мне в слуги. И как же он обо мне заботился! Носил книги из дядиного собрания, рассказывал и о дальних странах, и о том, что происходило в имении, учил наррабанскому языку. Все время напоминал: я здесь не на всю жизнь! Когда-нибудь я покину эту комнату — и должна быть готова встретить большой мир лицом к лицу. Я по его совету даже танцевала по комнате, когда меня никто не видел. Пела и танцевала под это пение, чтобы не превратиться в рыхлую кадушку.

Милеста погладила Авиту по руке, но девушка не заметила этой робкой ласки.

— Я рассказала Гэри, что папа и мама, когда мы жили в Тайверане, платили знаменитому художнику Астихару за уроки живописи для меня. И художник говорил, что я способная… Не знаю, как потолковал Гэри с дядей, но вскоре у меня была стопа бумаги и угольки для рисования, а в день рождения я получила мольберт с натянутым холстом, кисти и краски… какое это было счастье! А еще он тайком, взяв с меня слово, что не сбегу, по ночам выпускал погулять. В садовой ограде сдвигались две доски, за оградой была дорога и редкий сосновый бор, почти без подлеска… так здорово было бегать там под луной!

Тут Авита нахмурилась. Даже в полутьме было видно, как резко побледнело ее лицо.

— Потом Гэри сбежал. А я загадала: если его не поймают, то сбегу и я. Его не поймали — и я, как видите, здесь, а не в дядином имении.

Мирвик подумал о том, что давно подметил в Авите странности. Уж больно быстро у нее меняется настроение. То веселая, то вдруг грустная. То загорится какой-то затеей, то разом потеряет к ней интерес. Но если она четыре года просидела под замком, то все понятно. Девица еще легко отделалась. Могли бы еще не так в голове все клубочки размотаться.

— У меня с собой была единственная ценная вещь, — продолжала Авита, — серьги, мамин подарок, я носила их не снимая. По пути их удалось удачно продать. Не за полную цену, конечно, но до Аршмира…

Тут Мирвик прервал ее взмахом руки, бросился к холодному очагу, крикнул снизу в дымоход:

— Эй! Кто у трубы шебаршит? Вздумаете лезть через очаг — угодите прямо в Бездну!

На крыше притихли. Зато из-за двери донесся четкий, жесткий голос наррабанки:

— Не доводите нас до убийства. Откройте дверь — и останетесь живы, хоть и в чужих краях. Не откроете — подожжем дом. Финкуд, слезай с крыши. Ребята, тащите сушняк под крыльцо.

Милеста зажала ладонью рот, чтобы не закричать.

Глаза Авиты вспыхнули боевым блеском. Она оторвала от притолоки доску с гвоздями.

— Ты хоть раз в жизни дралась? — заставил Мирвик себя улыбнуться. Губы слушались плохо.

— Надо же когда-то начинать! — воинственно откликнулась художница.

Мирвик хотел для храбрости что-то съязвить, но за дверью загалдели дети. Парень кинулся к окну, прильнул к щели между ставнями.

— Ларш! — воскликнул он. — Красавицы, это Ларш!

* * *

Циркачи в ужасе глядели на возникшего за их спинами человека.

Он успел подойти настолько близко, что видна была фигурка Спрута на серебряной цепочке. В этом мужчине циркачи боялись узнать стражника, что недавно расспрашивал их про собачонку.

— Ларш Ночная Волна из Клана Спрута, — холодно представился молодой господин, окончательно расставляя все по местам. И повысил голос: — Эй, Мирвик, Авита — вы там, в доме?

— Мы здесь! — отозвался из-за двери Мирвик. — И Милеста с нами. Только она ничего худого не сделала, зря ее ловят!

Ларш оглядел застывших на месте циркачей.

Каменные лица, полные холодного отчаяния глаза… Что-то довело этих людей до крайности. Будь на месте Ларша обычный стражник — пожалуй, убили бы, слишком далеко зашли по своей опасной дорожке. Но поднять руку на Сына Клана…

— На случай, если кому в башку дурь ударит, — сухо предупредил Ларш, — я сказал командиру, куда иду.

Ответом было тяжелое молчание.

— Выходи, осада снята! — крикнул стражник в сторону дома.

Дверь распахнулась, на крыльцо вышел Мирвик. За ним последовали две девушки. В одной из них, выкрашенной в черный цвет, Ларш с трудом узнал Милесту.

— Так, — жестко сказал стражник, — а теперь вы мне расскажете, что за дела тут завела Хозяйка Зла. И пусть только кто-нибудь попробует отмолчаться!

Это он зря приказал. Потому что заговорили вот именно все. Громко и разом.

Циркачи всей труппой грохнулись на колени, запричитали, умоляя о пощаде, рассказывая о черной беде своей, о детях, которым грозило рабство, о хозяине цирка, которому кто-то велел на двое суток спрятать вон ту девицу — тогда, мол, цирк будет спасен. Даже дети не молчали — выли, голосили, умоляли доброго дяденьку о пощаде.

Милеста, подойдя ближе, плакала, заламывала руки, клялась, что не знает, в чем ее обвиняют. Она, мол, уснула в театре, а проснулась в цирке, и убежать не было никакой возможности. А еще ее перекрасили и заставили надеть этот ужасный наряд, вот!

Мирвик, протолкавшись сквозь коленопреклоненную труппу, возбужденно тараторил о попытке похитить пленницу, о драке на крыше конюшни, об осаде в заброшенном доме.

Молчала только Авита. Она даже не сошла с крыльца. Так и стояла, прислонясь к дверному косяку, а на лице ее была лишь усталость и равнодушие ко всему вокруг.

Когда творящееся вокруг стражника безумие стало невыносимым, Ларш рявкнул:

— А ну, молчать!

Хорошо рявкнул. Командно.

Вопли прекратились, словно кто-то отрубил их незримым мечом. Только всхлипнул кто-то из циркачат, не смог остановиться сразу.

Ларш с наслаждением вслушался в наступившую тишину… и вдруг понял, что весь этот вихрь плача, криков, оправданий и взаимных обвинений превратился в голове в стройную, связную, вполне понятную картину происшедшего.

Стражник задал вопрос циркачам: девицу Милесту они прятали от стражи или следили, чтоб не сбежала? (Оказалось, и то и другое.) Спросил Милесту: кто знал о письме, написанном ей Хранителем? (Ответила, что Авита, Эртала и тот слуга, что принес письмо). Поинтересовался у Авиты: о какой Ночной Колдунье кричал «человек-пес» и почему? (Огрызнулась: «У него и спрашивай!» — а на глаза навернулись слезы).

Хорошо, в происходящем Ларш более-менее разобрался, но теперь что делать?

Вообще-то надо послать за стражей и арестовать всю эту цирковую банду… ну, тех, кто не успеет разбежаться до прихода «крабов», ведь не бежать же Ларшу за ними одновременно во все стороны!

Эта мысль заставила стражника оглядеться… о, вот он, чернявый малыш, который спасался на потолочной балке от пьяного медведя!

Ларш подхватил мальчугана на руки. Малыш взвизгнул и попытался вырваться, но стражник держал его крепко. Жена хозяина дернулась было к своему чаду, но ее остановил суровый взгляд Спрута.

«Она-то уж точно от ребенка не удерет, — подумал Ларш. — А она здесь командует».

Но дальше-то что? Ларшу нужны не циркачи, а перстень. Милеста, похоже, не врет. Он ее еще расспросит, но если перстень у нее, то глупо торчать в перекрашенном виде в цирке.

А может, она тянула время до прихода контрабандистов?

Ладно, Ларш с этим разберется.

А чтобы разобраться, нужен хозяин цирка. Он знает больше всех. Он может сказать, кто его нанял.

Но как его заполучить? И как избежать огласки? Если кликнуть стражу, придется объяснять «крабам», за что всю эту компанию следует волочь в тюрьму. Ах, за похищение девицы Милесты? Той, которую велено ловить?

Ларш не знал, отдан ли такой приказ городской страже. Но рисковать не хотел. Если девчонка во время ареста начнет болтать лишнее…

И тут Ларша осенило.

Не выпуская из рук циркачонка, он поспешно подошел к крыльцу.

— Авита, — сказал Спрут негромко, — правду циркачи говорят, что ты наложила охранные чары на дверь этого дома?

Ответом был холодный взгляд и процеженные сквозь зубы слова:

— И на окно. И что?..

— Авита, нет закона, по которому Ночной Чародей объявлялся бы преступником. Если, конечно, он своим колдовством никому не причинит вреда.

— Да? — зло ухмыльнулась Авита. — А я еще девчонкой слыхала, что таких выгоняют из городов. Просто так, без вины, на всякий случай. А в поместье, где я жила, пришлую нищенку забросали камнями, еле ноги унесла. Кому-то примерещилось, что старуха чары плетет.

— Авита, — заговорил Ларш убедительно, — предлагаю тебе уговор. Я сейчас выполняю важное и тайное поручение Хранителя. Помоги мне, пожалуйста. Я обещаю тебе за это покровительство Хранителя. Будешь жить в Аршмире сколько захочешь… ну, если не нарушишь закон. А если кто вздумает тебя обидеть, дядя поговорит с командиром стражи — и обидчики прибегут к тебе извиняться.

— Поручение? Важное? — удивленно и недоверчиво переспросила Авита. — Неужели Милеста так зацепила сердце Спрута?

— Сердце? Зацепила? — не сразу понял Ларш. — Ох, я забыл уже… нет, конечно же, нет! Милеста в этом деле — мелкая птаха… то есть надеюсь, что это так… Дело очень серьезное, поверь мне!

— Верю, — решилась художница. — Помогу.

Оживившись и повеселев, она спрыгнула с крыльца:

— Что мой господин прикажет делать?

Вместо ответа Ларш обернулся к циркачам:

— Даю вам выбор, разбойники недоделанные. Или вы идете в тюрьму… ну, или кидаетесь наутек, но вас ловят и ведут в тюрьму… а оттуда — в рудник. Или…

Он замолчал. Мальчуган, висевший, словно тюк с тряпьем, у него под мышкой, умоляюще глядел на мать.

— Что — «или»? — не выдержала наррабанка.

— Или я не буду ничего сообщать страже. Перед дядей своим, Хранителем Аршмира, за вас слово замолвлю. И уговорю госпожу Милесту оставить дело без последствий.

Милеста попыталась что-то сказать, но наткнулась взглядом на ледяной взор Спрута и промолчала.

— А за это вы, — продолжал стражник, — будете делать все, что прикажу.

— А… а что господин изволит приказать? — недоверчиво спросил «человек-пес».

— Сейчас все идете за мной к конюшне. И взрослые, и дети.

Ларш повернулся и зашагал от дома, даже не оглянувшись, чтобы проверить, подчинилась ли труппа.

Циркачи потянулись за ним, опасливо, но покорно. Только Сариви шепнула Рейхе:

— Я еще вчера поняла: не за тявчиком он приходил. А то с чего бы ему мне серебрушку давать!

Рейха сердито дернула плечом: дескать, молчи, дура…

Распахнув дверь конюшни, Ларш велел циркачам зайти внутрь. Всем. И детям, и взрослым. И мальчишку, которого держал на руках, отправил туда же.

Просторная конюшня сразу показалась тесной, потому что люди старались держаться подальше от медведя, который гремел цепью, гневаясь на толпу, что вторглась в его владения.

— Воды бы им, — озабоченно сказал Ларш. — Не знаю, сколько они тут просидят.

— Я знаю, где у них ведро, — откликнулась Милеста и побежала к фургону.

— Ох, — вспомнил Мирвик, — а пояс где?

— Какой еще пояс? — встопорщился клоун, словно поднявший колючки еж.

— Кожаный. С железным кольцом. На котором Милесту из люка на сцену спустили. Мне его в театр вернуть надо, пока не хватились.

— A-а, который на девице был!.. Тут где-то должен валяться. А ну, мальцы, сыщите!

После недолгой молчаливой возни в полумраке циркачата отыскали пояс. Старшая девочка с опаской подала его Мирвику через порог.

Прибежала Милеста с ведром воды, поставила его в конюшне у входа, поспешно выскочила наружу.

Ларш негромко сказал что-то Авите. Та кивнула, подошла к двери, провела по косяку ладонью. Присела на корточки, тронула порог. Поднялась, улыбнулась стражнику:

— Готово.

— Теперь, — приказал Спрут, — пусть один из вас попробует выйти из конюшни.

Циркачи переглянулись. Затем жена хозяина двинулась к порогу. Но в двух шагах от выхода остановилась. От волнения лицо ее стало серым. Отвернувшись, она умоляюще шепнула:

— Финкуд…

Клоун, оттеснив женщину, решительно шагнул к выходу, но у порога наткнулся на невидимую преграду. Толкнулся плечом во что-то незримое, упругое — и отступил. Мол, чего уж лбом биться — не баран, и так все ясно.

— Сейчас госпожа Авита наложит такие же чары и на окно, — веско сказал Ларш. — Мирвик, подсади барышню на крышу, пусть зачарует и ту дыру, в которую ты вытащил Милесту.

Авита кивнула и скрылась за углом. Мирвик пошел следом.

— А вы, — обратился Ларш к циркачам, — будете сидеть здесь тихо, как мыши. Если на пустырь забредут зеваки — сами придумаете, что им сказать, лишь бы ушли. А когда вернется ваш хозяин — растолкуете ему, что выручить вас может только он. Не дружки из воровской швали, не стража даже — только он сам. Пусть найдет меня и расскажет, во что ввязался. А до тех пор нет вам всем выхода, хоть просите, хоть плачьте!

— А если он долго не придет? — не поняла Сариви. — Что нам есть?

— Да хоть медведя съешьте, мне-то что? Пока не потолкую с вашим хозяином, вас не выпущу.

Труппа взволнованно зашепталась. Ларш отвернулся, делая вид, что ему безразличны переживания этих перепуганных людей.

Вернулись Мирвик и Авита.

— Сделано, — доложила девушка, отряхивая испачканные ладони. — Не выйдут ни в окно, ни через чердак.

И, обернувшись к пленникам, добавила низким, хрипловатым, жутким голосом:

— А на стены и крышу я другое заклятье наложила. Если вздумаете ломать — у всех до единого мясо загниет и с костей отваливаться начнет.

Ларш невольно вздрогнул, но Авита, отвернувшись от пленников, ухмыльнулась ему с видом заговорщицы.

— Где Прешдаг сможет найти господина? — глухо спросил «человек-пес».

Ларш на миг задумался. К себе звать Прешдага ему не хотелось: молодой стражник снял комнату у любопытной и властной вдовы-лавочницы. Вот заявится он к ней в дом с крашеной хумсаркой…

— Где ты остановилась? — спросил он Авиту.

— В «Жареной куропатке».

— Вот! В «Жареную куропатку» пусть хозяин и приходит.

Милеста робко тронула Спрута за локоть:

— Я знаю, где лежит кость с остатками мяса, ее хотели дать детенышу дракона… Можно, я перед уходом накормлю звереныша?

* * *

— Жаль, что вы не насмерть уходили этого мерзавца Аштвера, — нахмурился Ирслат. — Но хоть крепко «краба» отделали?

— Крепко, капитан! — горячо откликнулся Фарипар. — Башку веслом пробили. Может, сдохнет еще…

— Молодец, парень. Будет тебе награда: и дело сделал толково, и вернулся вовремя. Завтра утром «Вредина» поднимает паруса.

И контрабандист добавил задумчиво, больше для себя:

— Больше ни дня не стану ждать этих крыс с их сухопутными затеями.

Глава 15

По пути к «Жареной куропатке» было рассказано и выслушано многое. Ларш объяснил, как очутился на пустыре: разгадал все-таки рисунок на восковой дощечке, связал в уме обведенную на воске туфельку с бабочкой — и туфлю, что видел в цирке на «пьяной сестре Прешдага». Милеста подробно поведала свою печальную историю. И даже Авита кратко повторила для Спрута рассказ о своем плене в дядюшкином имении.

В гостинице их явление произвело фурор: постоялица вернулась в компании молодого Спрута, чернокожей хумсарки и юнца в красивом, но измазанном и разорванном камзоле.

Примчалась хозяйка, ахнула и хотела было задать резонные вопросы. Но Авита сообразила, как унять ее любопытство:

— Госпожа Лаинга, это высокородный Ларш Ночная Волна из Клана Спрута. Я собираюсь купить у него рабыню, — кивнула она в сторону Милесты. — Моя служанка уже вернулась?

Лаинга, успокоенная разумным объяснением, закивала:

— Вернулась, госпожа! Сидит на кухне с моими слугами…

Хозяйка гостиницы не договорила: «…и напропалую рассказывает им о невероятных событиях, что стряслись в Наррабанских Хоромах». И так было ясно, что Барабулька не помалкивала.

— Скажи ей, пусть бежит к булочнику и купит булочек с маком. А сама распорядись приготовить отвар шиповника. Мы хоть и с пира, но не прочь перекусить.

— Прикажу, — кивнула Лаинга. Спохватилась, вспомнила: — Приходила госпожа Прешрина, домовладелица…

— Да, знаю ее.

— Принесла пакет с бумагами, который нашла в корзине с одеждой покойной госпожи Афнары. Наследнице, стало быть, доставила.

— Погляжу, — кивнула Авита и в сопровождении гостей направилась к своей комнате.

Чуткий слух девушки уловил фразу, которую одна служанка шепнула другой:

— Ух ты… ушла с Вепрем, вернулась со Спрутом…

Авита приосанилась: она явно становилась все более значительной персоной в гостинице «Жареная куропатка»…

В комнате Ларш начал было вновь выспрашивать Милесту о ее приключениях во всех подробностях. Но Авита, в своей комнате осмелевшая, взяла актрису за плечи, развернула лицом к свету от окна, заглянула в глаза.

— Девчонка измучена, едва на ногах стоит! Еще хлопнется в обморок… Ложись-ка, милая, на мою постель, покрывалом укройся. Вряд ли уснешь, но хоть полежишь, отдохнешь…

Милеста, наскоро пробормотав слова благодарности, юркнула на кровать, натянула до подбородка тонкое покрывало.

— Я не думаю, что Милеста в чем-то виновата, — сказала Авита таким тоном, словно актрисы не было в комнате. — Когда господин увидел ее в цирке, то принял за пьяную. Видно, еще действовало сонное зелье. Будь она преступницей, не стала бы принимать это снадобье как раз тогда, когда нужна ясная голова. Просто убежала бы и спряталась — хоть у циркачей, хоть еще где. Но пить снотворное, когда тебя все ищут… глупо, еще как глупо!

И, развернув лежавший на столе пакет, принялась читать верхнее из писем.

Ларш хотел возразить: мол, «сестра Прешдага» могла притвориться спящей. Но вспомнил похрапывание девушки, неясное бормотание… Нет уж! Либо Милеста — величайшая из актрис, а он, Ларш, — слепой дурень, либо она действительно спала тяжелым, нездоровым сном.

— Но о том, что Хранитель ждет Милесту, знали только она сама, Эртала… и ты, Авита, — задумчиво сказал Спрут.

— Еще знал тот слуга, что передал письмо, — тихонько уточнил Мирвик, пристроившийся в углу.

— Секретарь, — поправил Ларш, который знал всю историю с письмом от дяди. И тут же молодой Спрут принялся продумывать ситуацию, при которой секретарь подослал к Хранителю свою сообщницу, нанял хозяина цирка и подсыпал Милесте сонное зелье…

Ох, бред!..

— Эртала? — задумчиво сказал Ларш. — Но Эртала совсем не похожа на Милесту. Хранитель бы их не перепутал. Одни волосы чего стоят!

— Хранитель видел «коварную разлучницу» только на сцене, — усмехнулся Мирвик. — А волосы… припомните-ка, барышни, как вы в кладовой парики примеряли. В сундуке был один светлый — точь-в-точь как волосы Милесты. А фигура… я сам слышал, как Милеста говорила, что у них с Эрталой фигуры одинаковые, хоть платьями меняйся!

— Да, я так говорила, — грустно отозвалась с кровати Милеста. — Но я не верю, что Эртала… Она была так добра ко мне… А про письмо она могла кому-нибудь рассказать!

— А сонное зелье кто тебе мог плеснуть? — уточнил Мирвик.

— Да любой, кто на сцене был! Актеры, господа…

— Эртала тоже спала, когда заявились стражники, — припомнил Мирвик. — Еле добудились. Я это видел, я ручаюсь: не притворялась, спала… Кто вам вино наливал?

— Я наливала, — сухо сообщила Авита. — Обеим.

Повисло неловкое молчание.

— Есть способ выяснить, кто затеял интригу, — так же холодно сказала девушка. — Как именно Хранитель узнал, что Милеста согласна прийти на свидание?

— Я подробно не расспрашивал, — пожал плечами Ларш.

— Эртала написала ответ от имени Милесты на обороте письма, присланного Хранителем. Если ответ был устным и передан через секретаря — значит, виновны или секретарь, или Милеста. Если ответ был написан на чистом листе бумаги — это может быть чей угодно обман. Но если согласие изложено на обороте письма с приглашением…

— Да, — кивнул Ларш, — понимаю. Тогда это дело рук Эрталы. Она же на ваших глазах писала как раз на обороте… Сказала, что отказ, но вы же не видели, что там было на самом деле. Да-да, обязательно спрошу дядю…

Художница с каменным лицом кивнула и принялась просматривать письма, остальные задумались.

Внезапно Авита коротко, удивленно вскрикнула.

— В чем дело? — вскинулся Ларш.

Авита невесело усмехнулась:

— Прошу господина простить меня. Ничего такого, что помогло бы Спруту в решении его задачи. Но кое-что важное для меня. Боюсь, что это касается смерти моей тетушки…

«Вот только твоей тетушки мне сейчас не хватало!» — с досадой подумал Ларш, но из учтивости спросил:

— Бумаги довольно старые. Неужели они могут прояснить то, что случилось недавно?

— Может быть. Это переписка моего покойного дяди Джилиогара, старшего тетушкиного брата, с неким наррабанцем. В письмах из Наррабана нет подписи.

«И тут наррабанцы», — тоскливо подумал Ларш.

— Этот наррабанец, — продолжала Авита, — пытался сторговать у дяди ценный предмет: браслет, разрушающий любые чары. Но сделка не состоялась.

— Браслет? — вскинулся Ларш. Проклятые браслеты в последние дни преследовали его со всех сторон. — Как он выглядел?

— Здесь не написано. Но эти строки напомнили мне о том, что я хотела сказать моему господину еще в Наррабанских Хоромах. Если Спрут изволит помнить рассказ Прешрины, хозяйки дома, где… Она говорила, что тетя нашла у себя в старых вещах браслет. На кожаной основе, бисерный, синий, с голубыми змейками. Она еще из интереса второй такой же сплела…

— Ну, точно! — воскликнул Ларш. — Как же я мог забыть?..

Мирвик отвел удивленный взгляд: с чего это господин так разволновался?

— А потом браслеты пропали, — продолжала Авита. — Так вот, те браслеты, что перед пиром были на руках Верши-дэра, я запомнила. Синие, с голубыми змейками. И — да, на полосках светлой кожи. Я еще подумала: у человека руки расписаны такими дивными узорами, а он сверху надел дешевенькие браслеты. Не имеет ли это отношение к…

— Еще как имеет! — возбужденно перебил ее Ларш. — На следующую ночь после смерти госпожи Афнары был убит Урифер, лавочник с Галечной улицы. В его лавке все было перерыто сверху донизу, а самого лавочника пытали, стараясь у него что-то вызнать.

— Но при чем тут…

— Ты слушай. В ту же ночь, на рассвете, вор влез в дом башмачника Унтума. Хозяева спугнули вора, он всего-то и успел взять, что купленный как раз перед этим, вечером, браслетик. Дешевенький, бисерный. Синий. С голубым узором.

— О Безликие…

— Дальше слушай. Сразу после этого у Дочери Клана Лебедя пропал любимый песик — помнишь, Мирвик, мы его искали? И нашли, и принесли — на следующее утро. Вот только ночью, пока чуткого и горластого песика в доме не было, у хозяйки пропала безделушка, купленная незадолго до этого.

— Браслет?! — охнул Мирвик, который уже вник в суть истории.

— Браслет. Бисерный. Синий. С голубыми змейками. Я его сам видел, когда разговаривал с Лебедью о пропаже пса.

— А на пиру? — уточнил Мирвик. — То есть на руках Верши-дэра на пиру были браслеты?

— Не знаю, он рукава не засучивал…

— Жаль, — задумчиво сказал Мирвик. — А то я, кажется, знаю, как убили вельможу.

* * *

Такого Прешдаг еще не видал. Возле цирковых фургонов не было никого — ни хлопочущих по хозяйству актеров, ни детишек, отрабатывающих свои номера. Тишина. Словно не стоянка бродячего балагана, а сгоревшая, заброшенная людьми деревня.

Прешдаг раздраженно дернул дверь большого фургона, где жила Рейха.

Никого. Только в клетке, занимающей полфургона, скорчился над костью детеныш дракона. Поганый зверь даже не глянул на укротителя, обрабатывая клыками кость.

Да что ж такое? Не могла Рейха взять и уйти, оставив без присмотра нехитрый домашний скарб, — растаскивай, бродяги! Она же над каждой тряпкой трясется!

Страх пробрал великана. Он выскочил из фургона, словно тот был ловушкой, а не домом, где они с женой зачали четверых детей.

Пусто. Звенящая от роя мух тишина. Не видно даже бродяг, что живут неподалеку, в заброшенном доме.

И единственный звук — тихий собачий скулеж возле конюшни.

Прешдаг бросился туда, словно на зов о помощи. Обогнул угол конюшни, бросился к распахнутой двери, возле которой лежали, положив морды на лапы, Искра и Уголек.

Завидев Прешдага, обе собаки вскочили и радостно кинулись ему навстречу. Но хозяин цирка уже не обращал на них внимания, захваченный открывшейся перед ним картиной.

Вся труппа была здесь, в конюшне. Люди тесно сидели на соломе в проходах и в пустых стойлах, а позади лениво ворочался медведь.

Радостное облегчение, смешанное со злостью («Что они тут за прятки затеяли, Серая Старуха их побери?»), исчезло сразу, едва Прешдаг увидел полные отчаяния, измученные лица циркачей.

Он двинулся к двери, но Рейха вскочила, подалась всем телом ему навстречу, вытянула перед собой руки, словно отстраняя мужа, и закричала:

— Не входи! Не входи, неста саи! Вдруг и ты не сможешь выйти? Кто тогда спасет всех нас?

Уже давно жена не называла укротителя «неста саи» — «любимый мой». Это слово и боль в голосе наррабанки разом убедили Прешдага в том, что никто с ним не шутит.

Как бык перед преградой, встал великан-циркач перед распахнутой дверью. Склонив голову и сжав кулаки, слушал он рассказ о Сыне Клана, который увел пленницу, а циркачей загнал на конюшню. А колдунья, что была с ним, зачаровала вход. Так что сидеть здесь теперь всей труппе до тех пор, пока Прешдаг их не выручит: не явится с повинной головой в гостиницу «Жареная куропатка». Или до тех пор, пока не умрут все с голоду.

— Да я эту конюшню по бревнышку раскатаю! — вскинул укротитель огромные ручищи.

Тут уж закричали все разом, наперебой: мол, если хоть бревнышко с места стронуть, хоть доску сломать — у всех, кто сидит в конюшне, мясо с костей начнет отваливаться.

Прешдаг в гневе взрычал так, что Вояка ответил таким же ревом.

«Человек-пес» властным взмахом руки заставил циркачей замолчать. И ровно, четко рассказал все, начиная от вчерашнего прихода Спрута, племянника Хранителя города, почему-то под видом стражника.

Прешдаг слушал, помертвев лицом. А потом молча пошел прочь, слепо споткнувшись о разбитое колесо, что валялось у конюшни.

И молчали циркачи, даже детишки притихли, как перепуганные воробушки. Все понимали, что перед хозяином встал страшный выбор: отдавать ли свою свободу за их жизни. За свой цирк.

* * *

— Если это тот браслет, про который в письме сказано, — кивнул Мирвик в сторону пакета с бумагами, — то все просто. Верши-дэр каким-то образом раздобыл волшебный браслет. Носил дорогую вещь на себе, никому не доверял…

— Так браслетов же два было? — удивилась Милеста. — Я совсем запуталась!

— Верно, два. Один волшебный, другой госпожа Афнара сплела — так? — обернулся он к Ларшу.

— Так, — с интересом кивнул тот.

— Положим, господин не знал, который браслет настоящий, и берег оба: надеялся потом разобраться. А кто-то отравил вино. Убийца ничем не рисковал: вино было зачарованное… Да-да, я знаю, я слышал, как про это на пиру Вепрь кричал: мол, никому не позволит сомневаться… мол, в вино можно яд сыпать хоть лопатой…

— Кричал, — нетерпеливо подтвердил Ларш. — Ну, и?..

— Ну, и все мы пили отравленное вино. И ничего нам не было, нас чары хранили. А у Верши-дэра был на руке браслет, разрушающий чары, и ничто не спасло его от яда.

— Складно, — признал Ларш. — Я-то подумал, что этот талисман годится только для исцеления от порчи.

— Этот талисман, — сказала Авита напряженным, ледяным голосом, — может перекроить карту мира и повернуть историю вспять, в Огненные Времена.

Все обернулись на художницу. Она стояла выпрямившись, подняв голову, устремив взгляд перед собой — и явно видела не стену, украшенную дешевеньким ковриком, а нечто величественное и ужасное.

— Авита, — встревоженно окликнул ее Спрут, — ты о чем?

Девушка вздрогнула, приходя в себя.

— Да простит меня господин… неужели я должна напоминать Сыну Клана, что вся мощь Великого Грайана держится на свинцовой бляхе с изображением дракона?

Все поняли, о чем говорит художница. Даже малые дети слыхали о том, что давным-давно, после Последнего Мятежа, пятеро могущественных магов совместно сотворили талисман небывалой силы и преподнесли королю Лаограну. С тех пор Великий Грайан почти три столетия не знает смут и переворотов, потому что все дети Кланов в юности приносят королю клятву покорности, а свинцовый талисман делает клятву нерушимой. Даже если высокородный господин захочет изменить государю, он не сможет этого сделать. Чары не позволят.

— Представляете, что будет, если какой-нибудь враг подберется к королю с этим браслетом? — продолжала Авита. — Все дети Кланов, сколько их ни есть в стране, окажутся свободны от клятвы!

— Ну нет! — возмутился Ларш. — Талисман освобождает от чар, но не от клятвы! Вот я… я и без магии не изменю королю. И Хранитель не изменит.

— О, я не сомневаюсь в преданности моего господина престолу. И в благородстве Хранителя — тоже. Но прошу вспомнить о толпе царедворцев, безнадежно мечтающих о троне. И о властителях замков, помнящих давние времена, когда предки их были королями… и не важно, что все их королевство курица могла перелететь. И если все они дадут своим желаниям волю — Великий Грайан расползется на лоскуты, а вокруг трона начнется грызня.

— Конечно, Сын Клана не подступится к королю с таким подлым колдовством, — задумался Ларш. — Это ведь будет предательством. Такую затею может придумать только Сын Рода…

— Или иноземец, — сказал Мирвик тихо. — Такой, кому в радость будет глядеть, как у нас смута начнется.

— Верши-дэр на пиру хотел свершить обряд йорвахра-ранса, — напомнила Авита. — Призывал удачу. А удача не любит, чтобы ее по мелочам звали. Только тогда, когда на кону жизнь. Или что-то дороже жизни.

Все притихли, оценивая ситуацию.

Внезапно вновь раздался голосок Милесты:

— Ой, я слышала про Сокола, который предал короля. Этот господин был послан Хранителем в крепость на границе с Силураном, но попал в плен к врагам и, чтобы спастись, показал им потайной вход в крепость.

— Да, было такое года четыре назад, — неохотно подтвердил Ларш. — Мне дядя рассказывал. Но тот Сокол не предавал короля: он счел, что его особа ценнее крепости… Позже его изгнали из Клана.

— А еще, — вспомнила Авита, — когда я подъезжала к Аршмиру, я видела в море островок, а на нем статую… ну, маяк. Спутник рассказал мне, что Клан Спрута умеет оживлять этого великана и направлять на врага. А что будет, если какому-нибудь врагу попадет в руки талисман, убивающий магию? Не оставит ли этот враг наш город без могучего защитника?

Ларш словно затрещину получил. Даже отвернулся к окну, чтобы скрыть волнение.

Маяк-великан, да…

Дядя надеется на Ларша, а тот сидит в гостинице, болтает о чужих заботах и ничего не делает.

Хотя… он же не бездельничает! Он расставил врагу сети — и ждет. Больше он ничего сейчас придумать не сможет…

— Вернемся к браслетам, — твердо сказал Ларш. — Тянется цепочка: от убитого торговца — к башмачнику Унтуму и Дочери Клана Лебедя. Тут все просто: браслеты были куплены в лавочке, в один день… и в ту же ночь лавочника убили. Затем браслеты были украдены: один — в ночь смерти лавочника, другой — на следующую ночь. А всплывают они уже в Наррабанских Хоромах. Как они туда попали? Цепочка разорвана…

— Она разорвана в двух местах, — уточнил Мирвик. — В лавку-то они как попали?

— Вор принес, — пожала плечами Авита. — А как же еще? Убил женщину, не нашел ничего ценного, взял бисерные побрякушки, сбыл лавочнику за горстку медяков.

— Нет, — возразил Ларш, — воры ушли с пустыми руками.

— Откуда господин это знает? — удивилась Авита.

Ларш быстро глянул на смутившегося Мирвика — и не стал рассказывать девушкам, как тот улепетывал от «крабов» и прятался на крыше.

— У стражи, — веско сказал он, — свои способы добычи сведений. Мне стало известно, что убийц было двое. И ушли они с пустыми руками.

— Значит, искали именно эту вещь, — протянула Авита. — Зачем бы ворам искать пару браслетиков, если у тетушки был полный короб таких украшений?

— Хозяйка дома грешила на служанку, — напомнил Ларш. — По прозвищу Гортензия. Я спрашивал парней из своего десятка, но они о такой девице не слыхали.

— Да! — вскинулась Авита. — Она бы столько смогла нам рассказать! Ведь наверняка сообщница преступников, наверняка! Молоко с сонным зельем…

— Если и сообщница, — уточнил Мирвик, — то помазала своих дружков.

— Что? — хором спросили Ларш и Авита.

— Ну… обдурила. Они без урожая ушли — так куда браслетики делись, а?

— Домохозяйка их взять не могла? — на всякий случай предположил Ларш.

— Зачем бы тогда ей говорить нам о пропаже? — возразила Авита. — Мы и знать бы не знали о браслете. И о втором, который тетушка сплела… Нет, без этой девицы не обошлось. Как же нам нужна служанка, как нужна служанка…

В этот миг отворилась дверь, вошла Барабулька. Она услышала последние слова Авиты и поняла их по-своему. Побледнела, грохнулась на колени и возопила:

— Нужна служанка? А я?.. Госпожа, а как же я?

— В чем дело? — нахмурилась Авита.

— Я-то думала, что слуги надо мною шутки шутят! — заплакала Барабулька. — Они сказали, что госпожа меня выгнать хочет… что она хумсарку покупает… — Взгляд девушки обежал комнату. — Вон ту бесстыдницу, да? Что на господской кровати валяется?

Милеста уткнулась лицом в подушку, чтобы скрыть смех.

Авита строго спросила:

— А где мои деньги?

— Здесь, все здесь! — вскинула голову Барабулька. Вскочила на ноги, кинулась к кровати, вытащила из-под нее корзинку. — До единой монетки тут, изволь пересчитать. Я даже на булки не тратилась: пекарь хозяйке выпечку на счет записывает…

Отодвинув листки бумаги, Авита на глазок оценила горстку монет. Пересчитывать не стала.

— А булки где?

— Внизу, госпожа, внизу, на кухне, сейчас вместе с отваром шиповника принесу!

— Вот видишь, Барабулька, — добродушно сказала Авита, — и деньги ты сберегла, и булочки купила. За что же тебя выгонять?

— Как — за что? — ухмыльнулся Ларш. — А за прозвище! Барабулька… несолидно как!

— А чего? — весело заступился Мирвик. — Барабулька — чем плоха рыбешка? Не барракуда, не мурена…

Служанка приободрилась: раз господа шутить изволят — наверное, не выгонят! Ответила весело, стараясь попасть в тон хозяйке и ее гостям:

— Так прозвище — не имя, оно ко мне до костра не прилипло! Как госпоже угодно, так пускай меня и зовет. Вот прежней хозяйке тоже не по нраву было меня Барабулькой кликать, так она меня красиво прозвала — Гортензией! А я… Ох! Что вы все так на меня смотрите? Я чего-то не то ляпнула, да?..

* * *

Четыре крепкие мужские руки возводили на краю обрыва увесистую груду камней.

— Хорошо! — Лабран разогнулся и потер поясницу. — Пнешь разок — все как раз туда и обрушится!

Сын менялы взглянул вниз — туда, где на валу стоял сундучок с откинутой крышкой. Свет играл на серебряных монетах.

— За деньгами, ясно, пойдет тот лысый, что был с девкой, — продолжил старший. — Ты на него сбросишь камни. А уж с девкой мы управимся.

— Отец, а если на этот раз она возьмет с собой несколько мордоворотов?

Лабран похлопал по лежащему на траве луку со спущенной тетивой.

— А почему их тогда просто не перестрелять, как увидим? — не унимался Бранби.

— Ты из лука метко бьешь? — вопросом на вопрос ответил отец.

— Да разве это оружие для моряка! — хмыкнул Бранби.

— Ну, а я малость насобачился, пока на суше ошивался, для Круга сведения добывал. Но большой надежды на лук не имею. Лучше бы обойтись без него. Если лысого камнепадом пришибет, на эту дерзкую сучку и стрелы тратить не надо будет. Лишь бы они не задержались! У нас с тобой, сынок, на сегодня еще одна встреча назначена…

* * *

Не сразу удалось успокоить Барабульку-Гортензию настолько, что она стала понимать, о чем с нею говорят. Виной тому было неосторожно брошенное Ларшем слово «сообщница». Едва девушка уразумела, что ее обвиняют в причастности к убийству и краже, как забилась в такой истерике, что на шум примчалась хозяйка гостиницы.

Госпожу Лаингу без объяснений выставил Ларш: нефритовая фигурка Спрута на его груди действовала не хуже волшебного амулета. Авита и лаской, и окриками постаралась унять слезы служанки. Ей попыталась помочь спрыгнувшая с кровати Милеста, но Барабулька сквозь рыдания прокричала: «Уйди, змеюка заморская!» Решила, видно, что весь творящийся вокруг ужас вызван происками хумсарки, которая решила извести ее, бедняжку, и занять ее место при госпоже Авите.

Наконец Барабулька успокоилась и смогла отвечать на вопросы.

Да, она взяла браслеты и заколку! Можете тащить ее в тюрьму, клеймить каленым железом, отправить в рудник! Хоть удавкой задавите — да, взяла, чтобы покрасоваться перед дружком на танцах! В ту ночь до рассвета молодежь плясала на берегу, так захотелось принарядиться. Не в порту ведь мешки шьет — у Дочери Рода в служанках! Она бы потом положила украшения на место, госпожа и не заметила бы! Но кто же знал, что так получится… А как Гортензия потеряла место, так и решила, что браслеты и заколка будут ей вместо невыплаченного жалованья. Госпожа Афнара всегда в срок служанке платила, ни на монетку не обидела, небось и сейчас, в Бездне, Гортензию не корит за то, что взяла свое, честно заработанное!

— Как выглядели браслеты? — вмешался Ларш.

Барабулька описала браслеты: синие, с узором из голубых змеек. И заколку в виде бабочки, тоже бисерную, но сине-зеленую.

Ларш прикусил губу. Он-то успел поздравить себя с тем, что изловил либо коварную преступницу, либо хитрую сообщницу злодея. Но если Барабулька-Гортензия знала ценность браслета и перехватила добычу у своих дружков, то почему она сбыла талисман в мелкую лавчонку? А если воровка всего лишь хотела поживиться на хозяйском добре, почему не взяла весь короб?

Похоже, он шел по ложному следу. Перед ним и впрямь безобидная служанка.

Но Ларш не успел расстроиться: в допрос вступил Мирвик. Спросил вкрадчиво:

— А кто госпоже Афнаре колыбельную спел?

— Что? — не поняла Авита.

— Колыбельной у воров называется сонное зелье, — объяснил Ларш небрежным тоном знатока. — Нет, правда, откуда в молоке оказалось это снадобье?

Барабулька сначала не поняла, о чем речь. Когда поняла — чуть снова не забилась в истерике. Окрик Авиты заставил ее унять слезы, но не замолчать. На слушателей хлынул поток клятв. Барабулька сулила себе дурную кончину и похороны без костра, если она хоть чем-то навредила своей госпоже.

— Ну, успокойся, успокойся, — приговаривала Авита ласково. — Дела прошлые, да и не выпила госпожа Афнара это молоко. Признавайся уж: хотелось тебе убежать на танцы так, чтоб хозяйка не заметила, вот ты ей и плеснула зелье в молоко. Верно?

— Да чтоб я… да никогда бы… да ни за что!..

— Если не ты — значит, кто-то другой. Хозяйка дома не заходила в тот вечер?

— Госпожа Прешрина? Нет…

— Ну, кто-то был на кухне, когда ты грела молоко? Припомни, постарайся!

Барабулька честно подумала.

— Ой, да никого же не было… только дружок за мной зашел, чтоб идти на танцы, вот и все!

Тут всем сразу захотелось узнать как можно больше про дружка.

Имя выяснили сразу: Батувис. Про внешность удалось выведать лишь то, что парень хорош собой, носит усики и нарядно одевается. Откуда он взялся в жизни горничной — девушка вразумительно объяснить не смогла. Как он из этой жизни исчез — рассказала более понятно.

— Мы с ним до Бурого спуска дошли, — вспоминала Гортензия, — а там наткнулись на Нерхара. Это тоже мой дружок, моряк, он в плавании сейчас. Нерхар посулил Батувису все ребра поломать. Батувис струсил и сбежал, а мы с Нерхаром пошли плясать.

— Вот даже как! — отметил Ларш. — Ты, выходит, не была с ним на танцах? Не знаешь, чем он в ту ночь занимался? А может, он вернулся и твою хозяйку убил? Зелье-то в молоко он мог подсыпать, верно?

Потрясенная Барабулька сначала пыталась возражать, но, подумав, признала: да, мог подсыпать зелье. Мало того, девушка припомнила, что в ту ночь потеряла ключ от дома. Не утащил ли его коварный Батувис?

— Там калитка с секретом, — задумчиво добавил Ларш, — и один из грабителей знал, как она открывается… Но вот чего я не понимаю: если на Гортензии были браслеты, почему же этот Батувис не углядел свою добычу?

Служанка, углубившись в размышления, ответила без раздумий:

— Ветрено было наверху, на улице. Я на голову шаль накинула, руки под ней спрятала. А внизу, за скалами, ветра не было, я шаль сбросила…

— Батувис, Батувис… — напряженно прошептала художница. — Где-то я это имя слышала… и недавно совсем…

— Вспоминай! — скомандовал Ларш.

И, словно приказ Спрута подстегнул память, девушка воскликнула:

— Да! В Наррабанских Хоромах, незадолго до пира!

И пересказала случайно подслушанную беседу, чем крайне взволновала Ларша и Мирвика.

— Так и спросил: а почему их два? — блестя глазами, уточнил Спрут.

— А то!.. Браслеты! — вторил ему Мирвик. — Вот цепочка и связалась. Батувис этот самый на Верши-дэра работал. А второй, что с ним был, — человек Вьямры! Наверно, уговор был — добычу поделить…

Тут в дверь постучала госпожа Лаинга:

— Уж не извольте гневаться, что беспокою. Тут пришел какой-то… высокий, лысый… спрашивает Спрута. Говорит, что хозяин цирка. Впустить или гнать?

* * *

— Что значит — помер?!

— Вот так и помер, госпожа. Вина кубок опрокинул — и помер.

— Откуда знаешь?

— От слуг из Наррабанских Хором.

Вьямра отвернулась от собеседника, чтобы не накричать на него.

Нечего на Угара зря орать. Что ему было велено — он толково выполнял на пару с человеком Верши-дэра. Приглядывал, чтобы наемник наррабанца не присвоил урожай.

Виноват он разве что в том, что позволил заказчику оставить урожай у себя до окончательного расчета. Но ведь и заказчик — не какой-нибудь купчишка. Со знатью надо обходиться почтительно, но меж делом дать понять: мол, ежели, господин, вздумаешь нас дурить — за спиной у телохранителей не отсидишься. Достанем хоть здесь, хоть за морем!..

Ну, и как его теперь доставать из Бездны… или куда там после смерти попадают души наррабанцев?

— Так и не удалось узнать, на кой сдались Верши-дэру эти браслеты? — ровным голосом произнесла Вьямра. — И почему их два, если наррабанец велел добыть один?

Угар развел руками.

— А Батувис может что-то знать об этих демонских делах?

— Батувис может, — кивнул Угар. — Батувис у Верши-дэра давно служит. Бели поймать да потрясти…

— А где сейчас браслеты?

— Где-то в Наррабанских Хоромах.

Вьямра раздумывала недолго. Да, можно изловить Батувиса и выпытать, что ему известно о хозяйских тайнах. Можно заслать своих людей в Наррабанские Хоромы на поиски браслетов. Но стоят ли браслеты таких хлопот? Ясно, что вещицы волшебные, иначе кому бы надо тратить такие деньги, чтобы найти горстку бисера? Но одно дело — найти талисман и передать заказчику, а совсем другое — заполучить его для себя. Волшебные предметы коварны. Если верить бродячим сказителям, неприятностей от талисманов обычно больше, чем пользы.

— Нет, — решила Вьямра, — мы выпрягаемся из этого дела. Хватит нам и задатка!

Сейчас ей надо было думать о другом выгодном деле. О том, где она с внучкой — лишь вдвоем. Девчонка права: нельзя об этом знать людям Вьямры. Никому.

Умная девочка. Совсем как Вьямра в ее возрасте.

А что бы сделала Вьямра в ее возрасте?

Тяпнула бы весь урожай и махнула из Аршмира, заметая хвостом следы. Вот еще, делиться с кем-то!..

— Сейчас для тебя, Угар, другой приказ будет… Эй, Айбиш! — повысила голос женщина.

Из соседней комнаты на зов хозяйки поспешил телохранитель.

— Пойдешь с Угаром. Он соберет глазастых, толковых парней. Клопа возьмите, Рысью Пасть, Гребня, Паленого… Помнишь девицу, которая ко мне приходила, когда я ночевала в доме портного?

Айбиш степенно кивнул.

— Расскажешь этим парням, как она выглядит. Я знаю, ты мастер: так ее распишешь, что ни с кем не спутают.

Айбиш польщенно ухмыльнулся.

— Потом идите ко всем городским воротам. Девица не должна улизнуть из города. Смотрите в оба глаза: она ловкая и хитрая, как лиса. Пока ходит по городу — не трогайте ее, но из Аршмира не выпускайте. Только не вздумайте ее убить или покалечить, слышали? Она мне нужна живой и целой!

* * *

— Барышня меня наняла, — хмуро бубнил Прешдаг. — Ну — какая?.. Обыкновенная барышня. Не старуха. Волосы какие?.. Не приметил, у нее шаль на голове была. Глаза какие?.. Так мы с нею в гляделки не играли… Что девицу спрятать велела — да, было такое дело, и за то я готов хоть шейку под змейку. А циркачей уж отпустите, не виноваты они, я их припугнул. Мол, кто девице бежать поможет, тому ноги выдерну… А с девицей они хорошо обращались, вот хоть у нее самой спросите.

Милеста, которая при появлении своего похитителя встала с кровати, скупо подтвердила: мол, ее перекрасили, ей угрожали — но других обид не чинили. Даже покормили.

В глазах Прешдага стыло отчаяние. Он оказался меж двух огней. Предашь Вьямру — проклятая старуха отыграется на Рейхе и детишках. Не предашь Вьямру — вся труппа сдохнет с голоду на конюшне. И Рейха с детишками — тоже.

Хозяин цирка решил сперва разделаться с той опасностью, которая ближе. Пришел к Спруту-стражнику, в ноги кинулся: вот он я, арестовывай!

Но почти сразу понял: что-то здесь не то. Никто не поволок его в Дом Стражи. А когда он, моля пощадить труппу, повысил голос, Сын Клана шикнул на него: мол, не ори на всю гостиницу…

Вот оно как! Стало быть, Спрут хочет, чтобы дело осталось в тайне?

Раз так, можно попробовать его обдурить. Главное — чтобы колдунья сняла чары с дверей конюшни…

А Спрут, словно мысли читая, продолжил:

— Если сделаешь все, что прикажу, — замолвлю перед Хранителем слово за тебя и твоих циркачей. А госпожа завтра снимет чары с двери.

— Согласен! — тяжело бухнул укротитель.

— Где и когда у тебя встреча с нанимательницей? — спросил Ларш, прикидывая, что надо сбегать во дворец и попросить себе в помощь надежных и нелюбопытных стражников.

— У нижних ступеней Песчаного спуска, сразу после второго темного звона.

И едва Прешдаг это произнес, как неподалеку от Судебной площади дважды гулко ударил колокол. Ему отозвались часовые колокола с других башен. Второй темный звон плыл над городом.

Ларш охнул от досады. Идти за подмогой было некогда.

— Милеста пока побудет у тебя? — быстро спросил он Авиту.

— Конечно.

— Милеста, не смей выходить за порог, не то откажусь помогать тебе!.. Мирвик, останься с девушками, охраняй на всякий случай… А ты, похититель девиц, — за мной, и бегом! Если застанем твою барышню — уже сегодня труппу велю освободить!

* * *

А внучка Вьямры и не собиралась идти на встречу со своим телохранителем. Зачем ей лысая дубина, приставленная к ней бабкой? Она получит деньги и исчезнет из города…

Кстати, а что бы она сама сделала на бабушкином месте?

Поставила бы своих людей караулить у городских ворот.

Значит, выбираться из Аршмира придется осторожно, изменив внешность.

Ничего-ничего, бабушка, ты еще будешь гордиться своей внучкой…

— Стой! — прервал размышления девушки голос сверху. — Где твой телохранитель?

Девушка безмятежно скользнула взглядом вверх по крутому, поросшему мелкими кустиками ежевики склону ущелья. Никого, конечно, не увидела, но учтиво улыбнулась и ответила:

— Где-то здесь. Сама не знаю, где именно. Он пришел раньше и засел в камнях с арбалетом.

Недолгое молчание — и ответ враждебным тоном:

— Мы так не договаривались.

— Вот именно! — с легкой досадой откликнулась девушка. — Я ему так и сказала: зачем это нужно? Разве нас не защищает имя Вьямры? Надо быть сумасшедшим, чтобы ее помазать.

— Это правда, — негромко откликнулось ущелье. — Что ж, пусть барышня положит товар вот сюда…

По склону вниз заскользила веревочка с привязанным к ней холщовым мешочком.

— А деньги? — с подозрением спросила девушка.

— Чтобы обмануть Вьямру, надо быть сумасшедшим, — напомнил ей ее же слова мужской голос. — Впереди ущелье изгибается. Взгляни, красавица, что там, вот за этой скалой?

Похожая на палец скала была совсем близко. Девушка прошла несколько шагов, с опаской заглянула за изгиб ущелья.

На большом валуне стоял деревянный ларец с откинутой крышкой. Уже начало темнеть, но валун был достаточно близко, чтобы можно было разглядеть с закатных лучах блеск серебра.

— Почему не золото? — возмутилась девушка. — Вы бы еще мешок медяков принесли!

— Что собрали, то и притащили. Клади товар в мешочек, а потом изволь проверить, правильная ли вручена сумма.

Девушка поколебалась несколько мгновений, потом вернулась к свисающей веревочке, положила что-то в мешочек и поспешила, обогнув скалу, к валуну, где ждал ее ларец с серебром.

Мешочек с бесценным грузом только успел подняться по склону, как ущелье огласилось грохотом камнепада. Эхо заметалось меж скал, словно гром боевых барабанов.

Бранби осторожно, прячась за валунами, пробрался к отцу и сказал тихо:

— Порядок. И ее накрыло, и валун. А этот… с арбалетом… даже носа из-за камней не показал!

— Выжидает, — так же тихо отозвался Лабран, разглядывая добычу. — А может, и нет ее вовсе. Может, она все наврала, покойница-то… Подождем немного. Если он не высунется, не полезет хозяйку из-под камней вытаскивать, тогда и мы домой пойдем. А то как бы нам с нашим гостем не разминуться.

— А серебро, отец? В ларце ведь не только камни. Они же сверху серебром засыпаны!

— Бранби, ты не воробей, чтоб крохи клевать. Нас ждет такая прибыль, что про эти горстки серебра мы и думать забудем.

— А девчонка-то неужели без костра останется?

— Вряд ли. Вьямра будет ее искать. Наверняка старухины люди разберут завал… Говоришь, ты эту девицу в театре видел?

— Не в театре, а возле театра, на улице. Я с дружком мимо шел, а дружок говорит: гляди, вот она в «Двух наследниках» играла королеву. Жаль, что я сам вчера не сумел поглядеть. Красивая такая… Эртала, да…

* * *

Темнело. С моря поднимался ветер, волны трепали бороды водорослей на прибрежных валунах.

Девушка не пришла.

Напрасно Прешдаг торчал на ветру возле нижних ступенек, напрасно Ларш таился за камнями, чтобы не спугнуть девицу. Наконец оба признали, что они опоздали… или нанимательница и не думала приходить.

Ларш был в отчаянии. Зацепить ниточку, ведущую к волшебному перстню, — и понять, что она оборвана!

А рядом Прешдаг размышлял: как ему быть? Вроде он пришел к Спруту по его приказу, выдал нанимательницу, привел стражника на место встречи. Выполнил уговор? Выполнил.

Но господин же никого не изловил. Что искал — не нашел. А хочет небось показать Хранителю, как старался, ловил преступников. Вот и покажет добычу — циркача бродячего.

«Надо этому зверенышу еще кусок мяса подбросить», — прикинул укротитель.

Мяса так мяса, лишь бы не своего. Нельзя долго торчать в компании стражника: у Вьямры много глаз…

— Господин, — решился наконец Прешдаг, — когда мы с этой девицей по городу ходили, она в один дом зашла и долго там была. Хозяева знают небось, кто такая и где ее сыскать.

— Что же ты молчал? — вскинулся Ларш. — Веди меня туда скорее!

Прешдаг грохнулся на колени.

— Господин, все расскажу — но сам туда не пойду! Хоть убей меня на этом месте! Все равно меня срубят, беспременно срубят!

— Перестань нести чушь, вставай и пойдем!

— Господин, не пойду! Давай условимся: я расскажу, куда идти, а ты меня на время отпустишь.

— Да ты сдурел…

— Господин, дай досказать! Если б я хотел деру дать и цирк бросить — давно бы удрал, к тебе бы не заявился. Ты же видишь куда я от цирка? А если меня здешнее ворье срубит — труппа рассыплется. Они сейчас сидят на конюшне, господин, и гадают: жить им или помереть выпадет. Там дети малые, из них двое — мои. Там баба, что мне четверых родила, двоих мы с нею на костер положили — куда я от нее теперь? Отпусти, господин! Я ночь у фургонов побуду, пригляжу, чтоб бродяги наше добро не растащили. Успокою своих: мол, выпустят их скоро. И никуда от той конюшни не денусь, всегда меня там найдешь!

Слова укротителя тронули Ларша. В конце-то концов, этот прохвост действительно сам пришел сдаваться, спасая труппу. Никуда он не убежит от семьи. Если не отпустить его, может упереться и замолчать. А время дорого…

— Ладно. Говори, куда идти. А потом можешь отправляться к своим фургонам.

Прешдаг заулыбался до ушей:

— На Свечной улице… не на самой улице, пониже малость, на склоне. Крыша плоская… о, вот! Есть примета! Ставни красной каймой обведены!

У Ларша в ушах зазвучал голос стражника Алки: «Вон в том доме живет человек, которому я в охотку начистил бы морду…»

— Это где живет меняла Лабран? У которого сын в береговой охране?

Циркач едва не выдал себя изумленным восклицанием. Так господин уже знает про тот дом? Стало быть, он, Прешдаг, умно поступил: променял на ночь свободы то, что ему и так не принадлежало.

— Откуда мне знать, кто там живет… Так я могу идти?

Ларш поколебался. Дюжий укротитель мог бы оказаться подмогой в опасности. Хотя… Какая уж там подмога! Струсит да удерет. А он, Ларш, сейчас идет только на разведку. А если понадобится — кликнет стражников, что бродят с обходом.

— Ладно, иди. Если вздумаешь скрыться — со дна морского достану!

Прешдаг поднялся с колен и кинулся наутек, пока Спрут не передумал.

Но направлялся он не на пустырь за Галечной площадью, тут он стражнику соврал.

Нет, к фургонам циркач собирался обязательно вернуться. Но сперва, пока не стемнело совсем, он спешил в ущелье, где у его временной хозяйки назначена была встреча. Вдруг госпожа туда опоздала или покупатель позже заявился! Бывают же чудеса на свете! Тогда бы Прешдаг и поручение Вьямры выполнил, и со Спрутом поладил. И сумел бы вырвать отсрочку для спасения цирка!

* * *

Солнце еще не село, но на дно ущелья уже легли сумерки.

Две большие вороны, склонив головы набок, пристально оглядывали свежую осыпь: их заинтересовал клок яркой ткани, торчащий меж камней. Вокруг было тихо, лишь за скалами шумел прибой. Но осторожные вороны выжидали.

Наконец одна из них, тяжело взлетев, опустилась у груды камней, хрипло каркнула и уцепила клювом лоскут.

И в этот миг рядом камень ударил о камень, покатился вниз. Ворона, заполошно заорав, рванула в воздух. Ее товарки тоже поднялись с валуна.

Усевшись на краю обрыва, обе птицы встревоженно смотрели, как из каменной осыпи показалась исцарапанная рука. Камни пришли в движение, выпуская из плена девушку.

Сейчас Эртала не была похожа на королеву, что в блеске красоты произносила со сцены свой горький и гордый монолог. Окажись здесь кто-нибудь из недавних восторженных зрителей — не признал бы актрису в этой растрепанной, покрытой синяками и кровоподтеками девице в драном, испачканном платье.

Эртала трясущимися руками потерла виски. Да, все тело болит… и, кажется, она только что была без сознания. Но все, что было с нею до страшных мгновений камнепада, девица помнила довольно отчетливо.

Когда сверху донесся шум и посыпались камни, тело начало действовать словно само. Эртала упала наземь, прильнула к валуну животом, вскинула руки на затылок, защищая голову. Это ее спасло — и еще, наверное, то, что многие камни, отскакивая от верхушки валуна, падали не на нее, а рядом.

«Наверное, это бабкина кровь, — отрешенно, словно не о себе, подумала Эртала. — Бабкино змеиное умение опережать опасность…»

Мысль мелькнула и исчезла. Девушка заплакала. Болели плечи, спина, ребра. Голова была тяжелой и гулкой, словно колокол.

«Мне не вышибло мозги, — заставила Эртала себя успокоиться. — И ноги, кажется, целы… ведь целы, да?»

Мысль о том, что придется с переломанными ногами остаться в ночном ущелье, не надеясь на помощь, привела девушку в ужас. Она, превозмогая боль, задергалась, заизвивалась, выдираясь из каменного плена. Шаль, прижатая валунами, соскользнула с плеч и осталась в осыпи.

И вот уже Эртала стоит — да-да стоит, хотя на левую ногу наступать мучительно. Но она может идти, она доберется, это ведь не ползком…

Здесь не из чего сделать посох, но она по пути найдет палку, чтобы опираться. И она не станет просить помощи у редких вечерних прохожих — слишком опасно. Подбитую птицу загрызет любой лис. Хорошо, что растрепанная чумазая нищенка не заинтересует грабителя. Да и для насильника она сейчас незавидная добыча.

Эртала побрела вдоль ущелья, стараясь не вскрикивать на каждом шагу. От боли ее тошнило, кружилась голова. Дорожки слез сохли на грязном лице.

Теперь ей может помочь только Вьямра.

Если захочет.

Если простит.

* * *

Гость уверенно распахнул дверь дома, где был не впервые и где его ждали.

— Добрый вечер, почтенный Лабран… О, Бранби, и ты здесь? Рад тебя видеть.

Меняла широко улыбнулся в ответ и указал гостю на стул с низкой спинкой, а сам неспешно уселся напротив.

Бранби остался стоять. Он отошел в глубь комнаты, словно его не интересовал разговор отца с гостем. На самом деле он слушал внимательно, хотя и знал, чем кончится беседа.

А гость держался приветливо и непринужденно. Сев, он откинулся на спинку так, что стул закачался на задних ножках. Заметив встревоженный и недовольный взгляд хозяина, он принял более устойчивое положение и весело объяснил:

— С детства привык так баловаться. А уж падал сколько раз!.. Впрочем, к делу, почтенный Лабран. У меня для тебя хорошие новости. Я раздобыл все, что ты просил. Браслеты у меня с собою, а перстень у надежного человека, который готов расстаться с ним за разумную плату.

— Врет твой надежный человек, — не удержался Бранби. — Перстень уже у нас.

— Сынок, — тяжело бросил Лабран, — не совался бы ты в разговор старших!

За спиной гостя Бранби развел руками: мол, какая разница, о чем эта хамса узнает, все равно уже никому не расскажет…

Гость не обернулся на голос молодого человека, не стал расспрашивать ни о чем. Только прищурился:

— Даже так? Вас можно поздравить!

— Поговорим о браслете, — твердо направил Лабран беседу в нужное русло. — Я хочу на него взглянуть.

— На который из них? — усмехнулся гость.

За его спиной замер Бранби. Молодой бернидиец как раз извлек из рукава черную удавку и теперь ожидал условного знака от отца. Тянуть было нельзя, ночью надо было успеть на лодке добраться до бухты, где ждала «Вредина».

Но странные слова гостя заинтриговали бернидийцев и подарили обреченному человеку еще несколько мгновений жизни.

А гость изящным жестом циркового фокусника вскинул руки так, что рукава сползли к локтям, открыв два синих с голубым узором браслета.

Лабран ошеломленно перевел взгляд с одной руки гостя на другую.

— Два браслета?! Почему — два?..

— Понятия не имею, — легкомысленным тоном отозвался гость. — Знаю только, что люди Верши-дэра охотились за этими вещицами… да-да, за двумя сразу. Знаю, что в миг смерти на вельможе были эти браслеты. Оба. Отсюда делаю вывод: вам следует купить мою добычу. Целиком.

— Я даже не знаю, подлинные ли это талисманы, — уклончиво ответил бернидиец. — Может, оба фальшивые.

За спиной гостя Бранби ухмыльнулся. Разговор миновал интересный поворот, дальше гость сам мог только гадать. А значит, скоро отец подаст знак…

— А может, оба настоящие, — мягко сказал гость. — Проверить не можем, верно? А потому, почтенный Лабран, разумно будет купить оба браслета. Даже не за двойную сумму, а… скажем, подниму я условленную цену раза в полтора. Это будет честно.

Лабран вздохнул.

— Что ж… два умных человека всегда сумеют договориться.

Эта фраза прозвучала не для гостя, а для сына.

Бранби плавно шагнул к стулу гостя.

Движение рук, набросивших удавку на шею жертвы, было естественным, давно заученным.

Но бернидиец не завершил это движение, не потянул в стороны скрещенные концы удавки. Ему не дали этого сделать.

Даже Лабран, отвлекавший гостя разговором, не понял, что тот смотрел мимо его седой головы — на серебряный поднос, украшавший каминную полку. В начищенном серебре, как в зеркале, отражалось то, что делал Бранби.

Оттолкнувшись ногами от пола, гость спиной вперед опрокинулся на убийцу. Подбородок он успел прижать к груди, и петля не сумела стиснуть ему горло.

Спинка стула ударила Бранби по ногам, от боли и неожиданности тот выпустил удавку. А гость, ловко вскочив, схватил с сундука тяжелый бронзовый подсвечник и запустил им в лицо опешившему Лабрану.

Бранби, от неожиданности и боли потерявший несколько драгоценных мгновений, обернулся к гостю, рванул кинжал из ножен… поздно, поздно! В руке у гостя уже был нож — и он со змеиной точностью ударил Бранби рукоятью в висок. Молодой бернидиец рухнул на колени, как бык на бойне, и растянулся на полу.

Лабран смахнул с глаз кровь из рассеченного лба, с воплем вскочил и схватился за то, что первым оказалось под рукой: вилку. Длинную, острую двузубую вилку.

Старый пират с его нелепым оружием не выглядел смешным. Гость отступил, понимая, что перед ним серьезный противник.

Лабран шагнул следом — и ударом ноги вышиб у врага нож. И тут же коротко, без замаха, ударил вилкой…

Гость прыгнул в сторону, увернулся — и оказался у камина. Глаза его сверкнули: кочерга словно сама подставила рукоять в его ладонь!

Он обрушил удар на плечо Лабрана — мощный, до хруста. Пират взвыл, пальцы его выронили вилку, рука беспощадно повисла. А враг тут же нанес второй удар, сверху вниз, тоже по плечу.

Искалеченный Лабран упал, теряя сознание, но могучее усилие воли удержало его на грани обморока: он увидел, как враг склонился над Бранби. Победитель успел подобрать свой нож — и теперь держал лезвие у груди молодого бернидийца.

— Один удар — и твой сын в Бездне. Где перстень?

— Под подушкой… — с бессильной ненавистью прохрипел Лабран.

* * *

На что надеялся Прешдаг, когда бежал на место встречи девицы с покупателем?

На чудо. Только на чудо.

Другой надежды у него не было — только на милость Безликих, которые сжалятся… нет, не над ним, конечно. За что жалеть безмозглого пропойцу, загубившего самое дорогое в своей жизни? Нет, сжалятся над безвинной цирковой мелюзгой, над преданной и терпеливой Рейхой, над прочими бедолагами-циркачами… Да сожри его, Прешдага, демоны! Пусть боги пожалеют хотя бы медведя Вояку, который столько лет потешал народ плясками и шуточной борьбой с укротителем… а теперь славную зверюгу пустят на окорока и шкуру!..

Ну, что бы стоило богам устроить так, чтобы встреча задержалась! Чтобы вот сейчас, именно сейчас посланница Вьямры стояла перед покупателями и вела с ними рискованную беседу! А он, Прешдаг, небрежно так возник бы рядом, одним своим видом показав, что девушка в полной безопасности. И старая ведьма Вьямра никогда не узнает про шашни Прешдага со стражей, и скостит часть долга, и даст отсрочку, даст!..

Увы, не пожалели боги ни трудолюбивую и веселую цирковую мелюзгу, ни твердую духом страдалицу Рейху. И даже Тот, Кто Хранит Всякую Неразумную Тварь, не озаботился судьбой умнейшего из дрессированных медведей.

Пустым оказалось ущелье! Прешдаг тупо прошел его насквозь — туда, где можжевельник стоял первой линией обороны, защищая подступы к гранитной стене. Зачем циркач сюда притащился? Почему не повернул прочь, едва поняв, что безнадежно опоздал?

Как теперь быть? Что врать Вьямре? Девица наверняка донесла уже своей хозяйке: мол, защитничек не явился на условленное место. Не иначе, в запой ударился…

По высокой осыпи вдоль склона — следу недавнего обвала — убитый горем человек лишь скользнул взглядом. И как же так вышло, что в сгустившихся сумерках взгляд этот сумел зацепиться за торчащий из-под камней клок материи?

Прешдага словно встряхнуло. Он яростно огляделся. Никого, никого…

Пал на колени. Вгляделся.

Не просто тряпка! Шаль! Та, что была на плечах девицы! Там, под камнями, — тело девушки, которую ему велели защищать и охранять!

С ревом верзила набросился на завал, как на врага. Камни раскатывались, били великана по рукам и ногам, но тот не обращал внимания на боль.

Вскоре ясно стало, что тела под завалом нет — только тряпка, бывшая некогда шалью. Зато обнажился большущий валун, а на нем — ларец с расколотой крышкой.

Над ущельем мчались тучи, за скалами выл ветер, а под темнеющими небесами стоял пораженный, едва не потерявший рассудок человек.

Серебро! Сундук серебра! Боги, вы все-таки смилостивились над Прешдагом!

Неверяще тронул холодный металл. Взял одну монетку, прикусил зубом. Настоящая!

И тут же устрашился: а вдруг недоверие оскорбит тех, кто послал ему подарок? Сказители толковали про людей, которые отыскивали клады, но при этом вели себя недостойно, за это золото и серебро превращались в камни…

Укротитель ревнивым, жадным жестом запустил руки в монеты… и вскрикнул в ужасе.

Камни! Ларец до самого дна забит камнями!

Как ни странно, последнее потрясение помогло Прешдагу опомниться.

Может, боги и превратили серебро в камни — но, хвала им, верхний слой так серебром и остался. А может, камни там были с самого начала. Кто-то кого-то хотел обмануть. Он, Прешдаг, догадывается, кто и кого.

И пусть! Плевать ему на чужие хитрости. Для него этот ларец — драгоценная находка. В темноте глупо считать монеты, да и плохо у циркача со счетом. Но так, на глазок… хватит, небось, чтоб долг заплатить. А не хватит, так остальное-то проще наскрести!

Нет, он не пропьет ни монетки из этих денег. Ни единой монетки. Надо перепрятать ларец. Поближе к цирку — под обрывом или под крыльцом брошенного дома. Потом уговорить Спрута и колдунью выпустить труппу из конюшни. Убедить Вьямру, что он, Прешдаг, всеми силами старался защищать девицу, но барышня от него ускользнула.

А деньги пусть Рейха сочтет. И пусть придумает, как объяснить зловредной старухе, откуда у нищего цирка вдруг взялось серебро. Рейха — умница, придумает что-нибудь. И Финкуд ей подсобит, у клоуна голова толковая…

Прешдаг оторвал повисшие на петлях обломки крышки, чтобы не мешали, и взял сундучок под мышку. Конечно, если выбросить камни, нести бы легче, но это не пришло силачу-укротителю на ум.

Твердым шагом поспешил он из ущелья. И пусть смилуются боги над ночными грабителями, если те посмеют задержать Прешдага на его пути к Галечной площади!

* * *

Когда Ларш подошел к дому менялы, уже стемнело.

По пути охотничий азарт молодого стражника успел остыть. Юноша представил себе: вот он стучится в чужой дом, вот входит, обнаруживает там мирно ужинающее семейство. И о чем он спросит этих людей? «Не заходила ли к вам, господа, некая девица? Как зовут — не знаю, как выглядит — представления не имею, но думаю, что замыслы у нее злодейские…»

Над ретивым дуралеем будут хохотать все окрестные чайки!

А если укротитель ему наврал, лишь бы удрать?

Но далеко ли удерет, если вся его семья в заложниках?

А вдруг…

Ларш задохнулся, словно его ударили в грудь.

А вдруг коварный хозяин цирка нарочно услал его на первую же попавшуюся улицу, чтобы отвлечь, а сам со всех ног побежал в «Жареную куропатку»?

Мирвик охраняет девушек… Да что Мирвик — против этого слона?.. Может, Прешдаг уже утащил Авиту на пустырь, угрозами и побоями заставил снять чары с дверей конюшни… А потом ищи-свищи рассыпавшуюся во все стороны труппу по аршмирским притонам!

Это так ясно представилось юноше, что он едва не кинулся выручать Авиту.

Но тут из дома донесся крик.

Ларш встревоженно метнулся к забору. Крик не повторился. Парень подтянулся на руках, оглядел мирный дворик и дом с плотно закрытыми ставнями.

Но ведь кричали же, кричали!..

Ларш быстро оглянулся — улица пуста, ни стражи, ни прохожих! — и перемахнул через забор. Бегом бросился к крыльцу, забарабанил в дверь. Никто изнутри не отозвался.

Парень спрыгнул с крыльца, подбежал к окну, постучал в ставни:

— Откройте! Городская стража!

И тут повторился вопль — чудовищный, переходящий в хрип.

Ларш поспешно вернулся на крыльцо, ударил в дверь плечом, затем рванул на себя… и тут она легко распахнулась, открыв темную прихожую.

«Да тут не заперто!» — охнул про себя Ларш.

* * *

— Где ждет корабль и как зовут капитана? — ровным голосом продолжал гость допрос.

Разве мог Лабран молчать, если лезвие ножа касалось груди его сына?

— В бухте за Лисьим мысом. Шхуна «Вредина», капитан Ирслат.

— Это все, что мне надо знать, — учтиво сказал гость. Глянул на перстень на своем пальце, кивнул своим мыслям. И резко, точно ударил бесчувственного Бранби ножом в грудь. Такой удар убивает сразу.

В этот миг в дверь грянули удары.

Лабран их не услышал. Забыв даже о том, что изувечен, он в страшном порыве поднялся с пола и двинулся на врага. И такая жажда убийства горела в его глазах, что противник отступил от безоружного калеки.

Послышался стук в окно. Из-за ставней донесся голос:

— Откройте! Городская стража!

Гость отбросил накативший страх и ударил Лабрана кочергой в грудь — расчетливо, мощно, ломая ребра, вбивая их в легкие.

Лабран страшно закричал, упал и, хрипя, пополз к убийце. А тот прикидывал: к двери нельзя, там стража. Наверх! На чердак! Оттуда спрыгнуть — не так уж высоко.

На чердак гость взлетел стремительно, как кот на забор. И тут его ждал жестокий удар: чердачное окно было заколочено.

Внизу хлопнула входная дверь.

* * *

Ларш ворвался в комнату, скудно освещенную единственным светильником, — и остановился на пороге.

На полу — мертвец с раной в груди. Второй человек, явно умирая, из последних сил тянулся к нему, Ларшу. Слова срывались с его губ вместе с кровью:

— На чердаке… убей… У него браслеты… и перстень…

Ларш понял, что для умирающего он — последняя надежда, орудие мести. И еще он понял, что на чердаке — убийца.

Молодой Спрут был без меча. Он ведь гостил на пиру — а потом события завертелись так стремительно, что некогда было сходить за оружием. А враг, что таился наверху, наверняка был вооружен.

Выйти из дому, кликнуть стражу?

Докричишься, как же…

А вдруг на чердаке никого нет? Вдруг преступник удрал по крыше?

Эта возможность испугала юношу больше, чем мысль о вооруженном злодее. Подхватив светильник, он ринулся к лестнице.

Но не успел даже забраться на чердак: на него сверху обрушилось что-то тяжелое, яростное. Светильник, выбитый из рук, запрыгал по ступенькам и погас, а за ним по лестнице покатился барахтающийся живой ком. В наступившем мраке Ларш попытался удержать врага, но тот вырвался. Противники вскочили на ноги одновременно. Убийца кинулся к выходу, но замешкался — споткнулся, судя по злому вскрику. Стражник настиг его в дверях, и враги снова сцепились.

А умирающий мужчина во тьме выдавил свои последние в жизни слова:

— Он… к морю… на корабль…

И захлебнулся кровью.

Ларш держал убийцу за обе руки, держал неудобно и ненадежно. Враг вырвал левую руку, оставив в ладони Ларша что-то гладкое и твердое, и ударил стражника в правый бок, по недавней ране. От боли Ларш вскрикнул и ослабил хватку. Убийца выдернул из захвата правую руку и выскочил за дверь.

Ларш потерял несколько мгновений, приходя в себя от боли. Затем тоже выбежал на крыльцо, в поток лунного света.

Впереди перемахнула через забор темная фигура.

Ларш сбежал с крыльца и бросился следом. На ходу он бросил короткий взгляд на добычу, которую держал в руке. Да, кожаная полоса с бисерным плетением, завязки оборваны. Узор разглядывать было некогда, но Спрут и так знал, что увидел бы…

У забора он задержался еще на мгновение: сунул браслет за голенище сапога. Подтянулся на руках, вскарабкался на забор. Увидел удирающую по улочке фигуру. Спрыгнул с забора и бросился в погоню.

* * *

— Ну, ба-абушка!..

— Заладила — «ба-абушка»! Дешево собираешься купить старую Вьямру — за пару ласковых словечек!.. Да, у тебя, похоже, сломаны два ребра.

Обнаженная девушка лежала на кровати. Старуха, хмурясь, ощупывала ее тело, покрытое синяками и кровоподтеками.

— Да, больно… Ой, бабушка, неужели я останусь на всю жизнь кривобокой?

— Не того боишься, дура. Лучше подумай: много ли той жизни тебе останется, когда я вышвырну тебя за порог и велю убираться прочь? Такое дело загубила, хамса бестолковая!

— Ох, бабушка…

— Что — «бабушка»? Ты начала глупо и закончила глупо! Ну, хорошо, воспользовалась ты случаем, нацарапала письмо вместо той неграмотной актрисульки. Вместо отказа написала, что она придет на свидание. Ну, спела ты колыбельную этой дурочке, сманила из чулана парик…

— Да-да, у нас фигура одинаковая, глаза…

— Девица эта, которая тебе мешала… отправила ты ее к циркачам, велела спрятать. А почему — не в море, а? С камнем на шее? Мертвые, знаешь, безопаснее.

В ответ — виноватое молчание… Ну, тут все ясно. Пожалела подружку свою театральную. Молода еще, сердечко не звериное…

— Ладно. Сманила ты у Хранителя перстень. А подумала, кому урожай сосватать?

— У меня же родная бабушка — королева скупщиков краденого!

— Угу. Ты мне еще слона из Наррабанских Хором приведи и попроси на него покупателя сыскать. Срочно и тайно… Ладно, сосватала я перстенек человеку с полными сотами… Так какого же демона ты поперлась на встречу с ним без охраны, побери тебя Серая Старуха?

— Я… мне показалось, что этот лысый дурень все испортит.

— Врешь. Хотела все проглотить и смыться.

— Да что ты, бабушка…

— Замолчи, паскуда. Ну, и чего ты добилась? Что сейчас у тебя на руках, перстень или деньги?.. Куча неприятностей у тебя на руках. Ты потеряла работу в театре. Тебя наверняка ищут по всему Аршмиру. И ради чего?.. Ладно, не отвечай. Еще раз скажешь «ба-абушка» — задушу своими руками.

Эртала притихла. Если Вьямра Юркая Кошка говорит «задушу» — это не для украшения речи.

А старуха отвернулась к окну, чтобы скрыть гордую, счастливую улыбку, которая поневоле растягивала губы.

Девчонка не захотела делиться добычей? Еще бы! Кровь Вьямры. Внученька вся в нее.

Опыта пока маловато. С возрастом поймет, что иногда выгоднее делиться, чтобы не потерять все.

Но лихость… но умение рискнуть… но смекалка… Как добыла перстень — изящно, нагло! А как ухитрилась подсыпать той актрисе сонное зелье! На сцене, среди толпы, да еще и вино разливала не она. Ловка девица, ловка!

А когда под утро уже вернулась в театр — догадалась не просто прикинуться спящей, а зелья хлебнуть, чтоб уж точно никто не усомнился: спит бедняжка, опоили ее злодеи…

Вьямра согнала с лица улыбку и обернулась к испуганной внучке — суровая, жесткая:

— Ты посмела обмануть меня. Чужому человеку за это бы не жить. Но я дам тебе еще одну попытку. Последнюю. У тебя будет лекарь, умелый и неболтливый. А потом тебе будет убежище от розысков… Никому не хвалилась, что ты моя внучка?

— Я что — медуза безмозглая?!

— Сейчас ты вот именно медуза безмозглая. Но я сделаю из тебя воровку, каких и на свете больше нет.

— Бабушка, милая…

Вьямра знала, на что идет. Знала: эта юная хищница возьмет у нее все, чему стоит научиться, а потом уйдет, не обернувшись даже, как ушла прежде, в детстве.

Но почему-то это показалось старухе достойной целью жизни: вырастить новую Вьямру. Более удачливую, более ловкую. Вьямру, которая достигнет в жизни большего, чем скупка краденого в портовом городе.

Вырастить свое бессмертие.

* * *

Кому подыгрывала луна в этой безумной гонке? Она светила Ларшу, показывая вдали убегающего врага: вот он! Сворачивает в глухие проулки, перемахивает низкие заборчики, пересекает спящие дворы! Лови его, хватай!

Но она же, коварная, набросила на прибрежные трущобы сеть теней, укрывая в ней бегущего убийцу.

И беглецу, и преследователю казалось, что город опустел. На самом деле домишки подглядывали за погоней сквозь щели ставен, редкие запоздалые прохожие жались к заборам.

Стражник уже понял, что убийца бежит не к порту. Корабль, о котором говорил умирающий, ждет не у пристани. Значит, на берегу преступник возьмет лодку и отправится к условному месту встречи. В какую-нибудь неприметную бухту.

«Как же я упустил его? — казнился Ларш. — Ведь в руках держал! Он, гад, меня саданул прямо по ране. Будто знал… ох! А если — знал?»

Спрут даже споткнулся, но тут же продолжил бег. Глаза высматривали уходящую добычу, но в мозгу, кроме вопроса «где?!», бился и другой вопрос — «кто?!».

«Я никому не говорил про рану… демон меня побери, до чего бок разболелся!.. Кто про нее знает? Тот, кто саданул ножом… два мусорщика, лекарь, Джанхашар и…»

В памяти всплыло: вот Гурби стоит в дверях комнаты лекаря. «Что, доигрался в стражника? Сильно тебя зацепило?»

Из полумрака под ноги полетела рассохшаяся бочка. Ларш извернулся кошкой, чтоб не быть сбитым с ног.

Близко, мерзавец! Вот он, протискивается между досками сломанного забора!

Цепочка мыслей хоть и оборвалась, но быстро связалась снова.

Мог Гурби знать про браслеты? Да. Он все время крутился в Наррабанских Хоромах, подслушать было легко.

Мог Гурби отравить вино? Как раз ему и проще всего это было!

Мог Гурби украсть браслеты с мертвых рук Верши-дэра? Запросто.

Забор Ларш взял штурмом: выдрал и отшвырнул мешавшую доску. За дырой открылась коротенькая улочка, ведущая из спусков к морю. Как назывались эти ступени, Ларш не помнил и не хотел вспоминать.

Важнее было другое воспоминание. Хриплые, с кровью слова: «У него браслеты… и перстень…»

Мог Гурби похитить перстень Хранителя?

Не мог. Прямая измена. Ни один Сын Клана не сумеет преступить клятву, данную королю. Даже если захочет.

Значит…

Начинался отлив. Море, тихо ворча, отползало от берега. Несколько лодок, привязанных к вбитым меж валунов колышкам, уже почти лежали на камнях.

Беглеца не было видно. Ларш завертелся на месте. Никого! И возле лодок ни души, и на волнах не качаются даже чайки.

Значит, убийца побежал не по спуску, а в другую сторону, прочь от моря.

Можно уже не спешить. Ларш упустил преступника.

Из маленького сарайчика внизу, у берега, вышел рыбак с веслами на плече. Побрел к лодке — видно, собирался на ночной лов.

В душе молодого стражника подала тихий голос надежда. Поговорить с этим рыбаком! Вдруг он видел кого-то поблизости? Вдруг преступник пробежал мимо сарайчика?

Ларш шагнул к ступенькам… и вдруг остановился в озарении.

Он понял, за кем гнался.

Понял, кто мог бывать везде — от Наррабанских Хором до лачуги рыбака. Кто мог приметить, куда хозяева этой лачуги прячут на ночь весла.

Человек, которого в каждом доме примут по-доброму благодаря его ремеслу…

Ларш поднял ладони ко рту и закричал:

— Ульден! Стой, Ульден!

«Рыбак» вздрогнул, но не прекратил возню с уключинами.

Стражник кинулся вниз по крутому склону. Подлая луна устроила в небесах возню с тучами, нельзя было бежать по крутым ступенькам, но Ларш спешил как мог.

Весла уже были в уключинах. Ульден теребил веревку, пытаясь развязать узел. Увидев, что погоня близко, он поднатужился, выдернул колышек, забитый между камнями, и оттолкнул лодку от берега. Ему пришлось зайти в воду почти по пояс. Наконец он перебрался через борт — и весла ударили вразнобой.

Ларш вбежал в море без размышлений, забыв свой страх перед пучиной — да и какая пучина здесь, у берега? Вода хлынула в сапоги, прижала одежду к телу. Холод заставил задохнуться, от морской соли загорелась рана, но охотничий азарт был сильнее боли и холода.

Он давно не плавал, но руки сами вспомнили, что надо делать.

Ларш не жалел сил, но ему бы не догнать лодку, будь лекарь опытным гребцом. Но беглец не сразу смог приноровиться к ритму, да еще и головой вертел, отыскивая во тьме того, кто кинулся в волну вслед за отчалившей лодкой.

И еще Спруту сказочно повезло: когда он был уже близко от лодки, по плечу и шее его скользнула веревка, волочащаяся за лодкой. Ларш в нее вцепился, и когда Ульден вошел в ритм гребли, было уже поздно.

Луна скрылась в черной туче, Ульден не видел преследователя… куда там! Даже берег с морем слились в сплошную черноту, и гребец ориентировался лишь на свет маяка: великан, стоящий на островке, бросал луч во мрак.

Отлив и течение уносили лодку от берега, и беглец не замечал, что тащит за собой врага, словно рыбу на кукане.

Ларш пытался подобраться по веревке ближе к лодке, но это получалось медленно: сведенные от холода и напряжения руки плохо слушались. Ларш в мыслях благодарил богов за веревку: в одежде и сапогах он долго не продержится на поверхности!

Когда луна выглянула в просвет между тучами, Ульден увидел за кормой на воде голову преследователя. С проклятьем он оставил весла, встал, вглядываясь в пловца.

Узнал. Помянул вслух Серую Старуху и ее козни. Заговорил громко и четко, без всяких учтивостей:

— Вздумаешь лезть в лодку — встречу ножом. Хочешь жить — плыви к берегу. Или на остров, туда ближе.

Ларш не ответил: берег дыхание. Но про себя подумал: «Был бы у тебя нож — ты б веревку перерезал!»

— Уплывай! Не хочу тебя убивать, но если придется — веслом долбану!

Это уже была серьезная угроза, и Ларш, собрав силы, разом преодолел короткое расстояние, что отделяло его от кормы.

— Утоплю ведь! — крикнул Ульден, нагибаясь за веслом.

Вот это он сказал зря. Слово «утоплю», словно ключик, открыло черную дверцу в сознании Ларша и выпустило наружу лютый ужас. Парень забарахтался, вцепился обеими руками в корму, подтянулся…

Лекарь понял, что не успевает вынуть весло из уключины, шагнул на корму, ударил ногой по руке стражника. Пальцы разжались — но тут же вцепились в ногу Ульдена. Лекарь взмахнул руками, чтобы не упасть, но лодка качнулась под весом переставшего соображать Ларша. Ульден рухнул на дно, попытался уравновесить завалившуюся на борт лодку, но та черпнула воды и перевернулась.

* * *

Ночь черной кошкой свернулась под окном гостиницы. Лежала с виду мирная, уютная, но порой коварно посверкивала желтым оком луны.

В «Жареной куропатке» мало кто спал.

Все слуги и даже госпожа Лаинга собрались на кухне вокруг Барабульки. Та, упиваясь общим вниманием, расписывала роковой пир в Наррабанских Хоромах и гибель Верши-дэра (хотя сама ее не видела).

Девушка была счастлива: хозяйка уверила ее, что не отдаст под суд за браслеты и заколку и даже не выгонит, при себе оставит. И теперь служанка с удовольствием рассказывала про гибель заморского вельможи. Но про свою госпожу и ее странных знакомых — ни словечка, хотя госпожа Лаинга и спрашивала. Чтоб из-за длинного языка потерять хорошее место… Она, Барабулька, не такой дурехой уродилась!

А в комнате Авиты художница и актриса, усевшись рядышком на кровати, беседовали. Мирвик сидел на скамье у стола и вставлял реплики в разговор девушек.

Авита уже успела во всех подробностях рассказать Милесте про последний пир Верши-дэра, а та рассказала ей про свой плен у циркачей и даже, спрыгнув с постели, изобразила «хумсарскую пляску», которою потешала зрителей на улицах.

— Интересно, долго ли будет держаться эта краска? — скорчила она гримаску. — Что мне волосы остригли — это полбеды. Волосы — не зубы, отрастут, да и париков у Бики полон сундук. А вот не пойдет ли от краски кожа пятнами, как у Джалены от чернил?

— У Джалены как раз пятна уже сошли, — уточнил Мирвик.

— Правда? Ой, как хорошо! Вот только… придется уступить ей роль, да?

— Не думаю, — поспешила ее утешить Авита. — Ты сыграла с таким блеском, что весь город потрясен.

— И Раушарни к тебе хорошо относится, — добавил Мирвик. — Вся труппа насчет вас троих догадки строит: почему этот скряга взял в театр Милесту, Эрталу и Авиту? Актрис сразу — на главные роли. А художнице — дал работу, которую Бики и бесплатно бы сделал.

— Наверное, гадают, кто из нас — его новая любовница? — ехидно предположила Авита.

— Не обязательно, — ухмыльнулся Мирвик. — Мне театральные птички нащебетали, что любовниц своих он не балует. У Раушарни роль через постель не очень-то получишь.

— Значит, в молодости он был мягче, — смущенно улыбнулась Милеста. — Когда-то он был влюблен в мою маму. Она тоже была актрисой, но потом вышла за моего отца и уехала с ним в Шеджимир. Отец был лавочником. Когда он умер, мы с мамой продолжали торговлю, но как-то не задалось… А мама учила меня актерскому мастерству — еще при жизни отца, тайком от него. Потом мама заболела, лавку пришлось продать, почти все деньги ушли на лечение. Перед смертью она написала письмо для Раушарни и велела ехать в Аршмир… Раушарни так растрогался! Сказал, что мама была гениальной актрисой, а я на нее похожа. Велел что-нибудь продекламировать. Я прочитала монолог Луанни из «Принца-изгнанника». Он сказал, что даст мне роль.

— Вот оно как! — уважительно отозвался Мирвик и глянул на Авиту. — А у моей госпожи тоже было письмо?

— Нет, я показала Раушарни свои рисунки, — твердо ответила Авита.

Мирвик недоверчиво хмыкнул.

Авита отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Не верит — и правильно делает. Малевать декорации валиком — это не выводить рисунки на бумаге тонким угольком.

Но откровенничать она не собирается.

Если кто-то выкладывает вам свои секреты — он наверняка ожидает, что и вы ему ответите тем же.

Но Авита умеет хранить тайны, особенно чужие.

Не хочет Раушарни, чтобы все знали, кто он родом и откуда… ну и пожалуйста! Авита не станет бренчать о том, что отец «короля сцены» был в имении ее дяди старшим слугой, да и сам великий артист в детстве крутился на побегушках в господском доме. Стыдится он этого.

А несколько лет назад труппа чем-то не угодила королю, театр велено было закрыть на год. Труппа разбрелась на время. Раушарни, у которого денег на год не было скоплено, подался на родину. Там хозяин имения взял Раушарни на работу — за столом прислуживать. Вот этого актер втройне стыдится…

Авита тогда была еще девчонкой, под замком еще не сидела. Раушарни она запомнила. И он ее запомнил. Как увидел в коридоре театра — побелел. И работу ей дал, лишь бы не разболтала никому его секрет, лишь бы актеры его на смех не подняли.

Авита не разболтает. Хотя Милеста и так пытается выспросить, и этак:

— Как же ты его уговорила? Может, это колдовство? Может, ты не только двери накрепко запираешь чарами, а еще что-то умеешь?

Авита вдруг нахмурилась:

— Хотела бы я быть великой чародейкой! Я бы тогда вызнала, что сейчас делает Ларш. И помогла бы ему. Чует мое сердце: что-то с ним неладно…

Мирвик и Авита притихли. И каждый из троих молча попросил Безликих помочь молодому Спруту, где бы тот ни был…

* * *

Горько-соленая волна закатила дерущимся по оплеухе, залила глаза, ворвалась в горло, заставив кашлять и отплевываться. Враждебные объятия разомкнулись, оба противника уцепились за перевернутую лодку. Море разняло их, как взрослый человек разнимает детишек-драчунов.

Ульден оттолкнулся от лодки и поплыл туда, где гигантская каменная фигура пронизывала ночь взглядом-лучом.

Тут же за ним последовал Ларш.

Нет, это была не погоня. Юношу гнал к острову ужас. Он даже не догадался скинуть сапоги — ни барахтаясь в волнах, ни карабкаясь по скользким, обточенным водой скалам. Но паника, отнявшая разум, придала силы, и Спрут ползком выбрался на островок.

Он без сил опустился на холодные камни. Сапоги были полны воды, мокрая одежда облепила тело, холод пробирал до костей, болела рана на боку — но превыше всего царствовало в душе счастье спасения. Забыта погоня, забыт пропавший перстень… главное — позади осталась проклятая пучина!

«Да чтоб я еще хоть раз… — блаженно думал Ларш, припав щекой к валуну. — И на берег не затащат. Здесь останусь. До самой смерти. На маяке».

Во мраке захрустели под чьими-то ногами мелкие камни. Старческий голос — высокий, пронзительный — заговорил, обращаясь к кому-то:

— Ох, храни Безликие… ты откуда, приятель?

И ответ — негромкий, неразборчивый.

Ларш не пошевелился. Это его не касалось. Внизу, во мраке, ворочался и шумел черный ужас, но он не мог добраться до Ларша, не мог, не мог…

А смотритель продолжал громко, удивленно, приветливо:

— Надо же, беда какая… Ну, ничего, приятель, ничего! Сейчас пойдем в дом, я тебе дам переодеться в сухое, налью…

Фраза оборвалась коротким вскриком боли.

Этот вскрик воскресил разум Ларша.

Он вскочил и кинулся на крик. Споткнулся о что-то мягкое, нагнулся. Луна вынырнула из туч, посветила стражнику.

Смотритель маяка был без сознания, на лбу его была темная полоса. Но он дышал.

Ларш в смятении задержался рядом с беспомощным человеком.

Из мрака в полосу лунного света вылетел тощий подросток. Замер, потрясенный.

— Помоги ему! — властно бросил Спрут и кинулся в погоню за уходящим убийцей.

А луна светила-старалась, и виден был враг, бегущий к маяку, и хлюпала в сапогах вода — почему не вылил, дурак, было же немного времени… А сейчас времени уже нет, над ним каменная громада, оплетенная сетью веревочных лестниц.

Ларш знал, что на этом маяке нет каменных ступеней. Ему в детстве рассказывали про великана, подчиняющегося Клану Спрута. И с гордостью говорили: от исполина не отбито ни осколочка! Грузы тащит наверх лебедка, но и она держится на цепях и канатах, а не прибита к камню…

Воспоминание вихрем пронеслось в мозгу — и вот уже Ларш карабкается наверх. А рядом, чуть выше, по такой же веревочной лестнице лезет вверх Ульден.

Резкий порыв ветра рванул лестницы, оба прекратили движение. И тут сверху раздался голос — властный, убедительный, полный страдания:

— Ларш, уходи. Если останешься — погибнешь. Я этого не хочу.

Стражник заметил это «погибнешь» вместо «убью тебя». И понял, что ему угрожает нечто более опасное, чем схватка с убийцей.

— Что ты хочешь сделать? — спросил он.

Ветер стих, но оба противника не пошевелились. Они следили друг за другом, каждый готов был действовать при малейшем движении врага.

Но сейчас — и оба это понимали — была короткая передышка.

Переговоры.

Последняя возможность убедить противника отступить, сдаться.

— Чего хочу? — отозвался Ульден. — Этого уже сделать не смогу, ты помешал, не дал уйти без грохота. Придется оживить великана и увести его по мелководью. И горе тому, кто сунется нас остановить. А ты лучше спускайся. Иначе велю ему раздавить тебя, как блоху.

Перед глазами Ларша вскользь мелькнула картинка: каменные гигантские пальцы смыкаются на его теле. Мелькнула — и исчезла. Не до того было стражнику.

— Оживить великана можем только мы, Спруты, — солгал он.

— Нет! — В голосе лекаря зазвучала насмешка. — Нашел я в городском архиве старый пергамент… Обряд-то простенький, главное — сосредоточиться… — Ульден прервал себя на середине фразы. — Прошу, уходи, не доводи меня до убийства.

— Не доводить тебя? А Верши-дэра не ты отравил?

— Эту тварь не жалко. Застрял в Аршмире, притворялся, что у него подагра… а сам затевал подлые дела, я кое-что подслушал…

— А меняла с сыном?

— Это бернидийские-то лазутчики?

— Бернидийцы тебе нехороши? — Ларш удобнее перехватил веревку, не замечая боли в ободранных руках. — А кому ты хотел продать перстень — не бернидийцам, а? Только не говори, что хотел оставить себе, обучить великана танцам и выступать с ним по ярмаркам!

— Я — другое дело. — Ульден заговорил жарко, страстно. — Мне суждено свершить великое: избавить мир от болезней! Я на верном пути, но, чтобы создать Снадобье, нужны деньги…

— И за эти деньги ты продал свой город врагам? Представляешь, какая бы тут резня…

— Да. Это страшная цена, но я плачу за счастье мира. Не будет болезней, страданий…

— Ты платишь чужими жизнями, это нечестная сделка.

— Пусть. Нет ничего важнее Снадобья.

— Это твой город! Опомнись, лекарь!

— Мир важнее города.

Словно огромная хищная ящерица, Ульден скользнул вверх, на край пещеры. Он попал в поток света — и его страшная, исковерканная тень задергалась по облакам, подобно безумному демону.

Ларш поспешил следом. Он перевалился через толстую цепь, ограждавшую пещеру, при этом чуть не сорвался вниз — так обрушились на него пронзительный свет, жара, запах горелого масла.

Это была Бездна, это было хуже Бездны!

Посреди пещеры стоял котел, в котором пылало пламя. Изогнутые металлические зеркала собирали свет и бросали его наружу. Свет выплескивался между зеркалами, дрожал и свивался с тенями на стенах пещеры.

И жара, такая жара! Ларш разом забыл, что только что дрожал от холода в мокрой одежде.

Ослепленный Спрут споткнулся, крепко обо что-то ударился (тут же понял, что это лебедка). Упал — и всем телом ощутил дрожь в массиве камня.

«Просыпается! — подумал юноша в ужасе. — Очнулся великан!»

Откуда-то из пляски света над лежащим Ларшем возник черный силуэт. Ульден стоял неподвижно, вытянув перед собой руку.

«Главное — сосредоточиться…» — вспомнил Ларш. Он подтянул ноги к животу и ударил Ульдена по ногам. Тот вскрикнул и упал, но тут же вскочил. Но и Ларш успел подняться.

Враги стояли друг против друга в пляшущих потоках света, словно вокруг бушевал пожар. Пот заливал глаза, рты пересохли.

— Не смей мешать! — властно выдохнул Ульден. — Я чувствую его… он встревожен… вот, слышишь?

Чтобы ощутить дрожь камня и гул в его толще, уже не надо было лежать ничком.

«В котел его, в огонь!» — подумал Ларш гневно.

Он вспомнил прием, которому учил его старый наемник. Кинуться на врага, сцепить руки в замок у его шеи, согнуть колени, тянуть его своим весом вниз — но прочно стоять на ногах… можно вертеть гада как угодно… в огонь его!

Ларш прыгнул вперед, вскинул руки к шее Ульдена, ударил его коленом в пах…

Вернее, хотел ударить. Ульден поймал его колено на скрещенные руки — и опрокинул Ларша на камни.

— Хорошо дерешься, лекарь! — с ненавистью бросил Ларш, не вставая.

— Научился на войне. Я сильнее тебя и лучше обучен драться. Не двигайся — оставлю в живых.

«Да, он сильнее, — тоскливо подумал Ларш. — Но пока я жив — не дам ему колдовать!»

Он попытался встать, но Ульден был начеку и крепко ударил его ногой в грудь. С хриплым выдохом Ларш вновь растянулся на полу и застыл, не сводя глаз с врага.

Ульден вновь вытянул перед собой руку.

Очень осторожно Спрут скользнул ладонью по полу, надеясь опереться и встать.

Под ладонь попалось что-то… браслет! Выпал из-за голенища, когда Ларш растянулся на камнях.

Пустышка, поделка Афнары? Или… или талисман?

Ларш резко поднялся на колени. Уклонился — удар Ульдена пришелся вскользь. И изо всей силы, метко и хлестко стегнул врага кожаным браслетом по руке, по перстню. По полу брызнул бисер с разорванных нитей.

Гул и дрожь камня оборвались разом.

Ульден потрясенно замер: порвалась его связь с тяжелым, медлительным, грозным разумом великана. А Ларш, воспользовавшись замешательством врага, вскочил с колен и врезал ему кулаком в лицо.

Ульден грохнулся в опасной близости от котла с кипящим маслом. Вскочил, заметался. Свет из зеркала ударил его по глазам, ослепил, заставил потерять ориентацию, отступить к выходу из пещеры. Ульден зацепился за ручку лебедки, взмахнул руками, потерял равновесие и спиной вперед полетел через цепь, ограждавшую выход, — к ногам великана, чьим хозяином он не сумел стать.

* * *

Как Ларш спустился по обрывкам канатов, полопавшихся от судорожных движений великана, — этого юный Спрут не запомнил. Он был словно в бреду — и очнулся лишь над телом Ульдена, когда снял с его мертвой руки перстень.

Пришел в себя. Почувствовал чье-то присутствие, поднял голову.

На него с ужасом глядели старик-смотритель с кровоподтеком на лбу и тощий парнишка.

— Именем Хранителя Аршмира, — хрипло сказал Ларш и, выхватив из-под рубахи нефритовую фигурку Спрута, показал ее смотрителю.

После жары в пещеры ветер был убийственно холодным. Но страшнее ледяного ветра, страшнее боли во всем теле была мысль о том, что придется перебираться на берег на лодке.

«Я не выдержу… опять пучина…»

Подросток дернул смотрителя за рукав, сказал в испуге:

— Дед, глянь-ка…

Ларш проследил его взгляд.

Великан поменял позу. Теперь каменная длань была простерта вперед — как совсем недавно простирал руку Ульден.

Воспоминание обожгло Ларша.

Предатель погиб, но дело молодого Спрута не было завершено.

«Да, страшно так, что потроха в узел завязываются. Но я служу Аршмиру и королю, я давал клятву. Талисман Джангилара не даст мне струсить!»

Серая свинцовая бляха, на которой грубыми штрихами изображен дракон.

Спокойные, внимательные глаза короля.

Голос Ларша-подростка: «Клянусь быть верным…»

— Лодку мне! — твердо приказал Спрут смотрителю маяка. — Немедленно!

Глава 16

Полдень тридцать пятого дня Звездопадного месяца

— Значит, он мертв? — хмуро спросил Хранитель города, глядя на перстень на своем пальце. — Как ты говорил… кусочек металла и камень?

— Угу, — прозвучало меж двух перин. На свет выглянула красная, несчастная физиономия Ларша. — Дядя, прикажи им, чтоб меня выпустили! Жарко, как… как в той пещере!

Ульфанш вздохнул:

— Мальчик мой, ни за что на свете не рискну им приказывать!

«Им» — означало «Аштвинне и дворцовому лекарю».

Когда Ларш вернулся во дворец, измученный передрягами прошлой ночи (и особенно возвращением на берег на лодке), он лишь коротко рассказал о своих приключениях. Встревоженный Ульфанш тут же послал за лекарем, а тетушка Аштвинна прибежала сама, узнав от слуг, что с любимым племянником что-то случилось. Ларша немедленно загнали в баню, заварили ему лечебные травы, смазали целебной мазью рану на боку, а затем уложили меж двух перин, дабы выгнать простуду. И теперь юноша чувствовал, что у него ноет каждая жилочка в теле, но горло не болело, говорить он мог нормально — и сейчас у них с Хранителем шла серьезная беседа.

— Перстень мертв, — вернулся Ларш к прежней теме. — Навсегда или нет — не знаю, но ты, дядя, держи в порядке береговые укрепления.

— Они у меня и так всегда в порядке… Ладно, сейчас главное — отвести беду от Клана, скрыть эту историю с кольцом. Весь Аршмир гудит о том, что статуя вытянула вперед руку…

— Надо починить веревочные лестницы, великан их порвал. Может, даже цепи повредил.

— Уже чинят. Мастерам сказано, что Клан Спрута проверял готовность великана защищать город. И еще им велено помалкивать, поэтому к вечеру об этом будет судачить весь Аршмир. А потом эта история уйдет в прошлое. И когда выяснится, что великан не подчиняется перстню, никто не обвинит в этом… — Ульфанш запнулся: он хотел сказать «меня», но в последний миг закончил фразу иначе: — Не обвинят наш Клан.

Тут Ларш так взволновался, что до пояса вылез из-под перины.

— Ой, а сам-то великан?.. Что с ним будет, раз перстень потерял силу? Если сейчас великан получит свободу, что мешает ему попросту уйти? А если, наоборот, его воля на замке, а ключ утерян… — Юноша зябко передернул голыми плечами. — Ох, я никогда не забуду ту пещеру — жар, вонь горящего масла! А если бы у меня в глазнице каждую ночь разводили огонь, а я не мог бы ничего сделать…

Он замолчал увидев усмешку Хранителя.

— Мальчик мой, я был на островке дважды… укройся получше, простудишься… вот так, молодец… Первый раз — когда принял перстень от отца, второй — прошлым летом, с проверкой наведался. Перстень позволяет… то есть позволял уловить чувства великана. Так вот: он счастлив. Первый раз вышло так, что я не смог вернуться на берег засветло и заночевал в домике смотрителя. Второй раз нарочно остался на ночь, чтобы проверить свои ощущения. Когда смотритель зажигал масло в котле, от великана шло волнами медленное, густое блаженство. Я сам таял в этих волнах… Нет, Ларш! Возможно, когда-нибудь великану надоест торчать на островке, но сейчас он доволен, как кот в кресле у камина.

Хранитель стряхнул воспоминания и заговорил сердечно:

— Ты спас Клан, город и королевство… это если второй талисман открыл бы путь изменникам к престолу. Чем я могу отблагодарить тебя? Требуй чего хочешь…

— И потребую! — с неожиданной воинственностью отозвался племянник из-под перины. — Много чего потребую! Я многим задолжал, платить будем вместе. Я не сумел бы устроить ловушку для хозяина цирка, если бы не помощь барышни Авиты из Рода Навагир. Она — Ночная Чародейка. Таких не терпят в городах. Но я пообещал ей покровительство Хранителя Аршмира.

Ульфанш нахмурился.

— Ночные Колдуны — опасный народ. От них и впрямь лучше держаться подальше… Какими чарами она владеет?

— Охранными, я же рассказывал…

— А еще?

— Н… не знаю… Но, дядя, я же обещал!..

— Я помню. Ты дал обещание от нас обоих. Несколько опрометчиво, но что сделано, то сделано… Ночных Чародеев надо или изгонять, или, наоборот, щедро кормить из рук… Говоришь, художница? Работает только в той наррабанской манере? Или маслом тоже умеет?

— С ее слов знаю, что умеет.

— Закажем ей два портрета — мой и жены. Если картины окажутся мазней, повесим их в дальних покоях, а художнице щедро заплатим. А если она хорошо пишет, недостатка в заказах у нее не будет. И — да, я поговорю с Джанхашаром, чтобы у барышни не было неприятностей из-за ее… особых умений.

— Вот и славно. Теперь — девица Милеста. Ее похитили, держали в плену, выкрасили в черный цвет, отрезали волосы…

— А какие были волосы! — невольно вздохнул Ульфанш.

— Дядя! — возмутился Ларш. — Неужели даже после того, что случилось…

— Ну-ну, успокойся. Девица Милеста получит щедрый подарок. Что еще?

— Еще цирк… Да, они преступники. Но они… ну, привыкли держаться друг друга. И когда их вожак попал в беду, они его не выдали. За такие трюки отправляют в рудник, но… Прешдаг все-таки мне помог… я обещал замолвить за них словечко.

— Хорошо, ты замолвил это самое словечко. Если похищенная девица согласится не обращаться в суд…

— Ну, Милесту я уговорю, — повеселел Ларш. — Большую помощь мне оказал Мирвик, который служит в театре. Мне кажется, он заслуживает денежной награды.

— Безусловно. Особенно если эта награда заставит его держать рот на замке! — Хранитель сделал ладонью жест, словно смахнул что-то ненужное. — Но почему ты до сих пор не сказал, чего хочешь для себя? Конечно, я беру назад и слово «трус», и прочие нелестные слова, что сказал сгоряча. Ты можешь занять достойное место при мне, а впоследствии я найду способ отправить тебя в столицу. Ты станешь придворным, мой мальчик, тебя ждет блестящее будущее…

Хранитель не договорил: его остановило смущение, написанное на физиономии племянника, забавно торчащей из-под перины:

— Дядя… я… ну, словом… я не хочу уходить из стражи!

Ульфанш опешил, но потом решил, что племянник шутит, и расхохотался:

— Ну да, конечно! Тебе пришлось по вкусу разнимать драки по кабакам и устраивать обыски в притонах!

— Нет, — сказал Ларш очень серьезно, — мне не по вкусу разнимать драки по кабакам. Но я, кажется, понял, чем мне хочется заниматься от этого дня до последнего костра.

Хранитель оборвал смех, недоуменно взглянул на племянника.

А тот примолк, захваченный воспоминанием: вот он и другие парни из третьего десятка режут веревки, которыми связаны пленники контрабандистов. И женщина целует ему, Ларшу, руки, взволнованно приговаривая: «Не за себя, за деточек, за деточек моих…»

А потом Ларш шел по дну ущелья, нес на плечах спасенного мальчугана и понимал, что сделал хорошее, правильное дело. А рядом шли те, кто недавно дрался с контрабандистами бок о бок с Ларшем, — отважные, бывалые парни… Как же счастлив он был! Как же он сознавал, что живет не зря!..

Но рассказывать об этом Хранителю юный Спрут не стал. Заговорил о другом:

— Я заметил интересное обстоятельство: «крабы» не умеют искать преступников. Хватать их на горячем умеют, у них это даже здорово получается. А вот искать…

— На это есть ловчие, — пожал плечами дядя. — Дай ловчему денег, назови имя преступника — и он будет гнать добычу хоть до Бездны, затравит и притащит к тебе.

— Вот-вот — «назови имя»… А если имени не знаешь? Нашли на улице человека с ножом в спине — кто это его? Загорелся склад, в огне погиб товар торговца — кто поджег? Другой торговец, чтоб разорить соперника? Враг, которому торговец когда-то сделал зло? Или хозяин склада украл товар, а пустое здание подпалил? А то и такое бывает: оступился человек на лестнице, свернул себе шею. А если не сам споткнулся? Если его кто-то подтолкнул?

— Если и подтолкнул — разве докажешь? — развел руками Хранитель.

— Вот и стража так рассуждает. Преступник, как человека убьет, свою подпись на ближайшей стене не ставит. Значит, отвечает за свою вину только тот, кто не сбежал вовремя с места преступления. А кто сбежал — гуляет себе по Аршмиру и над стражей посмеивается.

— Но как его отыщешь?

— А как зверолов отыскивает свою добычу в лесу? По шерстинке, по следу, по отряхнутой с куста росе. Он знает повадки каждого зверя. И учит своих детей и внуков ремеслу, как и сапожники, гончары, плотники. А вот такого ремесла — поиск неизвестного преступника — в Грайане нет. А если есть, то я про него не слыхал. И я, дядя, попробую создать такое ремесло.

— Не понимаю… Чего же ты от меня-то хочешь?

— Десяток, — твердо сказал молодой Спрут. — Назначь меня командиром особого десятка, который будет подчиняться только тебе. Отношение к этим людям должно быть не такое, как к прочим «крабам», а потому прошу положить им такое жалованье, чтоб завидовали десятники дворцовой стражи. Людей позволь набирать мне самому. По одному подбирать буду — самых умных, ловких, знающих воровской мир, да чтоб у каждого была стая птичек…

— Птичек? Это ты о ком?

— Об осведомителях.

«Алки! — подумал Ларш. — Аштвер мне этого в жизни не простит, но я уведу у него Алки! Вот ведь парень — обо всем, что в Аршмире творится, узнаёт так быстро, словно сам все это натворил!»

— Да, вот еще, дядя… Дашь мне право на мое усмотрение брать в десяток бывших преступников, бросивших свое ремесло.

«Эх, жаль, Мирвик вряд ли согласится…»

— Этот десяток, дядя, не будет разнимать пьяные драки по кабакам. И если в порту грузчик зарежет матроса на глазах толпы — с этим тоже к «крабам». И если на улице у зеваки срежут кошелек — это не наша печаль, мы не будем ловить тех, кто «снимает соты»…

— Что-что?

— Потом объясню… Но если умер человек — и не разобрать, своей смертью умер или помог ему кто… или украдены драгоценности, или дом подпалят…

— И твой десяток со всем этим разберется? — скрыл усмешку Хранитель.

— Нет. Думаю, сначала от нас будет мало проку. Терпи, дядя, терпи и плати. Нам нужно из ничего создать ремесло со всеми его приемами и ухватками. Знаю пока только одно: мы будем как можно реже прибегать к пыткам. Иногда, пожалуй, придется, но… Под пыткой, наверное, я и сам признаюсь, что замыслил извести тебя и тетушку Аштвинну. А я хочу научиться добывать не признание, а правду.

Хранитель некоторое время раздумывал. Затем сказал с улыбкой:

— Рассуждаешь наивно, по-мальчишески. Сдается мне, что захотел ты новую игрушку, причем не из дешевых. Но я тебе должен куда больше. А если из твоей затеи выйдет хоть что-то путное… Словом, будет тебе все, о чем ты сейчас просил.

Эпилог

Двадцать девятый день Щедрого месяца

— Отличный занавес! Зрители так и ахнули. А что кисти не золотые, а серебряные, так оно из зала лучше смотрится! — восхищался Мирвик.

— Серебряные изысканнее, — согласился Ларш.

Оба шли из театра, с «Двух наследников» — спектакль ставился уже несколько раз, но еще не приелся публике. Роль королевы прочно заняла Барилла, зрители принимали ее тепло, но актрисе пришлось смириться с приговором города: «Играет-то она хорошо, но с Эрталой не сравнить».

«Любовь толпы капризна, прихотлива, — сказал по этому поводу Раушарни. — Если бы Эрталу видели на сцене каждый день — быть может, к ней бы охладели. Но так… звездой падучею она сверкнула, проблистала и исчезла…»

Никто не знал, куда пропала выступившая один раз актриса. Имя ее обрастало легендами — от романтических (похищена знатным поклонником) до драматических (тайно зарезана и брошена в море другими актрисами).

А за роль «коварной разлучницы» шла распря меж Милестой и Джаленой. Сегодня в летучую мышь превращалась Джалена. Но для нее выпал не совсем удачный день: зрители восхищались не столько игрой актрисы, сколько долгожданным новым занавесом. Темно-синим, с серебряными кистями и серебряным узором в виде огромных снежинок. Рисунок должен был напоминать об имени высокородной дарительницы — Аштвинна Зимняя Сказка. Сама супруга Хранителя тоже была на спектакле, ее встретили восторженными криками.

Теперь Мирвик, сменив наряд придворного на обычную одежду, провожал Ларша к дому, который тот снимал, и в самых утонченных выражениях отбивался от очередного приглашения на службу.

— Ну, какой из меня стражник? Я же при театре! Метлой орудовать — это я могу, дали на сцене пару слов сказать — я и счастлив… Деньги? Ну да, деньги хорошие, кто ж спорит… Но я, спасибо Хранителю, и так не без гроша…

Мирвик улыбнулся, вспомнив о деньгах, которые обрушились на него от щедрот Хранителя. Правда, с условием: не бренчать о том, что довелось узнать. Да пожалуйста!.. А зато теперь не надо спать в театре под лестницей. Мирвик снял чердачную комнату у вдовы Чирайны, заплатил за год вперед. Вдове и подспорье, и гордость: ее сыновья расхвастались по округе, что их постоялец — всамделишный актер. И теперь соседи не устают с благоговением глазеть через забор, как Мирвик по просьбе Тенаша и Хараша в очередной раз декламирует: «О королева, отчего твой лик…»

Спохватившись, Мирвик вернулся к беседе:

— Ну, как я жалованье отработаю? Меня ж на второй день из стражи погонят!

Ларш засмеялся и махнул рукой. Он, в общем-то, и не рассчитывал на согласие. Зато он успел узнать у Мирвика уйму воровских словечек и приемов. А Мирвик бахвалился в труппе покровительством Спрута, так что знакомство было взаимовыгодным.

— Никогда не угадаешь, кого я на службу в свой десяток сманил!

— Попробую угадать. Наррабанского Светоча? Дракона из Подгорного Мира?

— Ха! Авиту!

Мирвик даже споткнулся на ходу.

— Авиту?!

— Угу. Дядю пришлось уговаривать: женщины в аршмирской страже никогда не служили. Хотя в Тайверане, говорят, такое было. Я упирал на то, что в армии наемницы служат, так почему в страже нельзя? Наконец дядя сломался, но потребовал, чтобы она не носила черно-синюю перевязь и оружие. Авита, кстати, выставила такое же условие.

— Безымянные боги… Что же она у вас делает?

— Рисует.

— То есть как это — рисует?

— А так. Вышла тут история: влез к одному купцу в дом ворюга…

— Мышь, — строго поправил Мирвик стражника.

— Чего?.. А, да-да, мышь… Хозяин вышел на шум, получил от этого мыша в морду. Ну, ворюга сбежал. Хозяин — в Дом Стражи. Трясется весь. Да, видел вора. Да, запомнил. Как тот выглядел? А никак. Шрамов нету, оба глаза на месте. Встречу, мол, — признаю, а так…

Мирвик понимающе кивнул.

— А я догадался послать за Авитой, — продолжал Ларш. — Она захватила с собой восковую дощечку и палочку. Села с купцом в уголке, нас всех разогнала, чтоб не мешали. Купец успокоился: при девушке дрожать стыдно. А я в сторонке сижу, краем уха слушаю, как она купца приветливо выспрашивает: «Пусть мой господин скажет только: у негодяя лицо круглое?.. Ах, длинное, как морда лошади? Вот такое, да? Ну и славно. А брови — прямые или изогнутые?.. Не такие? Ничего, сотрем, другие нарисуем…» Так они сидели, рисовали… Вдруг купец как заорет: «Он! Как живой, чтоб ему в Бездне гореть!..» Авита скопировала рисунок на бумагу. Мы тот лист прибили к воротам в Доме Стражи, «крабы» сползлись полюбоваться. И сразу пятеро закричали: «Да это же Репейник!» В тот же день голубчика и взяли. Ловко?

— А то!

— Авита умную мысль подбросила: чтоб с каждого, кого приволакивают в Дом Стражи, рисовать портрет, те листы хранить и пострадавшим показывать. И другая польза от портретов будет: если велят ловить по всему городу, скажем, Костолома, то новичкам, которые этого Костолома в глаза не видели, можно показать рисунок.

Мирвик уважительно покрутил головой: стража на его глазах менялась, становилась все опаснее.

— Да, — вспомнил Ларш, — тот укротитель… Ну, Прешдаг… перед тем как он со своим цирком умелся из города, я привел его в Дом Стражи и велел Авите зарисовать его лысую башку. И сказал: «Все, похититель девиц, теперь твоя морда у меня навсегда останется. Если вернешься в Аршмир, веди себя тихо, как уж под корягой, не то пожалеешь». Он даже побелел. Решил, наверное, что это снова какие-то чары Ночной Колдуньи.

— Не вернется, — уверенно сказал Мирвик.

Стражник продолжал с упоением человека, который повествует о любимом деле:

— И еще мне нужен лекарь. Хороший. Такой, чтобы легко умел определить, какой смертью человек умер, своей или…

Тут Ларш резко замолчал, остановился.

До сих пор он шел привычным путем, не глядя по сторонам — освоился уже на аршмирских улицах. И когда Мирвик свернул куда-то, бросив: «Тут ближе!» — просто повернул, увлеченный беседой.

Но слово «лекарь» словно сорвало с глаз повязку. Спрут огляделся, узнавая место, где побывал однажды.

Это же Кошачья улица! А вот и калитка, к которой Ларш в тот безумный день подкатил на телеге для мусора.

Ларш тронул калитку. Она легко открылась.

Заброшенный двор. Распахнутая настежь дверь в маленький домик. Заросли бурьяна — как же быстро они подступили к самому крыльцу!

Ларш не стал заходить в дом. Он знал, что там увидит. Если человек умирает, не оставив наследника, имущество отходит в казну. Но домашнюю утварь разбирают соседи, стража закрывает на это глаза.

Мирвик, войдя следом, удивленно поглядывал на побледневшего, замкнувшегося Спрута.

В бурьяне что-то завозилось. Стебли раздвинулись, выглянула острая рыжая мордочка.

— Пилюля! — внезапно охрипшим голосом позвал Ларш. — Пилюля, иди сюда!

Он шагнул к собачке, но та злобно тявкнула, скрылась в высокой траве, прошуршала вдоль забора.

— Покупать будете? — послышалось сзади.

Ларш и Мирвик обернулись.

У калитки стоял добродушный веснушчатый парень.

— Сосед я, — пояснил он. — Тут люди ходят, прицениваются…

— Здесь слуги были… — тихо спросил Ларш.

— Кухарку и мальчишку-слугу уже продали, а старуха — та вольная была, сама умелась куда-то.

Ларшу вспомнились слова Ульдена: «Умный парнишка, все с лету понимает. Думаю дать ему вольную и взять в ученики…»

Спрут резко повернулся и, пройдя мимо опешившего от такой неучтивости парня, вышел со двора. Недоумевающий Мирвик поспешил следом.

Пройдя пол-улицы, Ларш замедлил шаг.

— Это был самый уютный дом из всех, где мне доводилось побывать, — горько сказал он. — А теперь там пустота и разорение. Потому что я убил его хозяина.

Мирвик, которому была известна большая часть тайны, возразил:

— Разве мой господин уговаривал его подставить город под вражеский налет? Разве Верши-дэра вы на пару травили? Он сам загубил свою жизнь и разрушил свой дом — в тот миг, когда задумал зло.

— Красиво говоришь, поэт. Но ведь у него была высокая цель. Он хотел сделать мир счастливым.

— Не сделал бы, — сразу, не задумываясь, ответил Мирвик.

— Да? Почему ты так думаешь?

— Барахтаться в грязи ради хорошего дела — что удерживать рыбину в намыленных ладонях. Не справишься с делом, не дастся оно тебе, боги твою затею не благословят. А если справишься, то выйдет не то, что ты замыслил. Потому что ты на него столько грязи налепишь — уж лучше было бы и не начинать… Я, господин мой, об этом уже размышлял.

Ларш задумчиво кивнул:

— Что ж, это мне урок. У меня ведь тоже есть дело, которое мне по сердцу. Пусть не для всего мира, а только для моего города, но я постараюсь, чтобы к нему прилипло как можно меньше грязи.

И до самого дома они молчали. А портовый город Аршмир глазами вечерних окон, в котором сияли огоньки свечей, приятельски глядел на своего защитника, стражника Ларша из Клана Спрута.

Примечания

1

В крупных городах время отбивают колокольным звоном 12 раз в сутки. Отсюда единица времени «звон» — 2 часа. Время делят на «темное» и «светлое». Первый светлый звон — приблизительно 8-00, первый темный звон — 20–00.

Content

Ольга Голотвина
ДВА ТАЛИСМАНА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания