Дия Гарина

Бите-дритте, фрау мадам

* * *

Платье получилось сногсшибательным. В том числе и по цене. Жемчужные россыпи, отделявшие белую пену кружев от переливчатых складок атласа, были самыми что ни на есть, настоящими. Да-а-а… Миллионер Челноков не поскупился на свадебный подарок для будущей невестки. Сколько же он в него вбухал, даже подумать страшно. Однако еще больший страх внушал притаившийся на дне шкатулки золотой ободок, который всего через два дня окажется у меня на безымянном пальце. И перевернет с ног на голову всю мою жизнь.

Если бы прошлым летом кто-нибудь заикнулся, что через год мне суждено выйти замуж за взрывоопасного, контуженного, нахального, упрямого садиста и миллионерского сыночка — Павла Челнокова, — я бы умерла от хохота. Как теперь умираю от страха. Мама дорогая, ну почему я боюсь? Никто меня на аркане под венец не тащит — сама в петлю лезу. Причем исключительно по собственной глупости и честности. Ведь это была несусветная глупость — пообещать чокнутому омоновцу выйти за него замуж, если нам повезет остаться в живых! А теперь моя патологическая честность заставляет сдержать обещание.

Вру. Самой себе вру. И с упрямством ослицы отказываюсь поверить в то, что на самом деле почти счастлива. Именно «почти», потому что вот уже третий день цыганская кровь, доставшаяся от прабабки, вынуждает меня пугаться собственной тени и вздрагивать от каждого шороха. Донесшийся из коридора тонкий девичий вопль заставил подскочить на месте и выронить платье из рук.

— Свадьба, свадьба! Кольца, кольца! Я люблю тебя, мое солнце! Свадьба, свадьба. Все будет хорошо! — надрывалась Эля Челнокова, следуя мимо моей двери в ванную комнату. Вот уже неделю это несносное шестнадцатилетнее чудовище при каждом удобном случае напоминало мне о предстоящем кошмаре, выражая свой восторг по поводу моей капитуляции перед ее разлюбезным братцем. Которому, кстати, уже давно пора вернуться с мальчишника, где он вот уже семь часов прощается со своей холостяцкой жизнью. Не то чтобы я переживала по этому поводу, но… Ох уж это «но».

«Что-то должно случиться… Что-то обязательно должно случиться сегодня… С ним, с тобой, с вами.» — вкрадчиво шептал внутренний голос. И поскольку ошибался он крайне редко, то неудивительно, что еще через два часа я готова была отработать на припозднившемся женихе несколько болезненных приемов, им же мне и показанных.

Ну, погоди! Вот внесу в брачный контракт дополнительный пункт, запрещающий мужу любые гулянки без моего особого дозволения. И попробуй только не подписать! Согласилась же я ради тебя бросить работу телохранителя! Хотя многие говорили, что у меня к этому делу настоящий талант. Но разве тебя интересуют такие мелочи, как моё призвание? Первым пунктом это условие в контракт записал, тиран проклятый! Мама дорогая, и почему я только согласилась? Не иначе временное помрачение рассудка, вызванное особой химической реакцией, имя которой…

— Ника! — Возникший на пороге Павел оказался в состоянии полного нестояния. Двое секьюрити поддерживали его под руки, демонстрируя на квадратных лицах стопроцентную политкорректность.

— Сама уложу, — буркнула я, принимая с рук на руки будущего супруга, счастливо улыбающегося мне, охране и кактусу на столике у телевизора.

— Ника, осталось два дня, — сообщил мне Павел, когда я начала стаскивать с него залитую кетчупом рубашку. — Слушай, ты н-наручники мои не видела?

— Нет, — тяжело вздохнула я, вспоминая ровные круги на глади челноковского пруда, куда навсегда канули опасные браслеты. — А зачем тебе наручники?

— В ЗАГС тебя в них поведу, — сонно пробормотал Павел, раскидываясь на кровати и из последних сил пытаясь притянуть меня к себе. — На всякий случай. Чтобы не сбежала.

— Не бойся, не сбегу, — пробормотала я, накрывая индийским пледом засопевшего гуляку, и осторожно погладила его нахмуренный лоб, перечеркнутый бледно-розовой полоской шрама. — Теперь уже не сбегу. Если только небо не упадет на землю.

И оно, конечно же, упало.

Между лопатками у меня засвербило так, будто туда вгрызался отбойный молоток знатного стахановца. Господи, неужели опять?! Слишком хорошо мне было знакомо это ощущение, чтобы я могла его с чем-нибудь спутать. За мной следят. Сквозь раскрытое настежь окно до меня дотянулся чей-то тяжелый пристальный взгляд, усиленный скорее всего двенадцатикратной оптикой.

Как он сюда попал? Ведь охрана у Владимира Андреевича Челнокова не щи лаптем хлебает. А камеры? Ах да. Камеры уже три дня как погорели. И все благодаря новому увлечению самого младшего представителя рода Челноковых. Эх, Генка, Генка… Что же мне теперь делать по твоей милости?

Не показывать вида. Сейчас самое главное не показывать вида, а, лениво потянувшись, подойти к окну и также лениво задернуть тяжелые бордовые занавески. Пускай там, в густых кустах челноковского парка, думают, что я ни о чем не подозреваю, а просто ложусь спать.

Демонстрируя полнейшую безмятежность, я позволила себе исполнить маленький теневой стриптиз, медленно раздеваясь между яркой настольной лампой и задернутыми шторами. Моя четкая тень плавно скользила по бордовому велюру, обрисовывая то, что я позволяла ей обрисовать. И пока она скользила, в голове у меня сплеталась паутина авантюрного плана. Нет, я не брошусь со всех ног к главе семейства, не стану будить Павла и предупреждать охранников. Не дай бог в кустах никого не окажется, и мне придется потом доказывать каждому столбу, что Ника Евсеева не страдает манией преследования вкупе с предсвадебными галлюцинациями. Я сама. Я все сделаю сама. Это будет моя последняя работа. Имею я право быть телохранительницей самой себе?

Прервав стриптиз на самом интересном месте, я проскользнула в глубь комнаты и, лихорадочно натянув джинсы с футболкой, вытащила из сумочки маленький револьвер. Давно уже прошли времена, когда между косметичкой и бумажником у меня лежал безобидный газовик. Теперь здесь обитает семизарядная «беретта». Не знаю, почему я до сих пор не простилась с ней. Оттягивала до последнего, словно револьвер в сумочке был символом не только моей профессии, но и в, каком-то смысле, личной свободы. Или я это делала назло Павлу Челнокову, взрывавшемуся всякий раз, когда я ненароком позволяла ему заглянуть в сумочку? Не знаю. Знаю только, что теперь огнестрельное оружие придется как нельзя кстати.

Осторожно прокравшись полутемными коридорами коттеджа, я воспользовалась черным ходом и оказалась как раз напротив подозрительных кустов. Правда, до них оставалось еще добрая сотня метров залитой лунным светом лужайки. Но это ничего. Человек, от взгляда которого у меня по спине до сих пор бегают нехорошие мурашки, наверняка занят сейчас наблюдением за окном спальни. А значит, я сумею подобраться к нему незамеченной. Тут как раз удобная канавка идет почти до самых кустов. И бог с ней, с испорченной одеждой.

Человек тихо стоял в сплетении колючих ветвей, не сводя бинокля с плотно задернутых штор спальни. Лунные лучи, с усилием пробиваясь сквозь кусты, оставляли неразличимым его смутно белевшее лицо. Маской непрошеный гость пренебрег. Но не осторожностью. Звук, едва уловимый в тревожном шелесте июльской листвы, в одно мгновенье превратил человека в готовую сорваться с места боевую машину. Но даже зудевшие вокруг комары не могли заподозрить, что странного двуногого интересует что-то кроме багровеющего на втором этаже окна. Высокая женская фигура, выросшая словно из-под земли у него за спиной, тоже ничего не заподозрила.

Нас разделяло около двух метров, когда я, подколодной змеей выползла из канавки и уставилась в затылок неподвижно застывшего наблюдателя. Слишком далеко. Еще один бесшумный скользящий шаг — и я смогу… Смогу разглядеть искры, посыпавшиеся из глаз, когда мою руку, крепко сжимавшую «Беретту», вывернуло почти наизнанку. Рот сам собой раскрылся для крика, но широкая жесткая ладонь запечатала его лучше любого кляпа. Мама дорогая, какой же он быстрый… И наглый! Разве это не наглость заявить хриплым шепотом:

— Так и думал, что ты придешь одна. Дурочка. Я тебя уже сто раз мог убить.

— Убей, — потрясенно пробормотала я, едва его ладонь убралась от моих губ. — Убей или уходи. Или убей, а потом уходи.

— Не могу.

— Отпусти. Ты мне руку сломаешь.

— А ты не сопротивляйся. Тогда и больно не будет.

— Зачем ты пришел?

— За тобой.

— Врешь. — Я тряхнула головой, стараясь отогнать наваждение этого хриплого, почти незнакомого и в то же время родного голоса. — Этого не может быть. Ты — давно не юноша. Прошло столько лет. Это не в твоих правилах. Ты не можешь…

— Еще как могу! — заверил он меня и, быстро повернув к себе лицом, пояснил ситуацию: — Знаешь, я тоже думал, что уже все закончилось. Но когда год назад мы встретились снова, я вдруг понял, чего на самом деле не смогу. Не смогу больше жить без тебя. А ты бросила меня в реанимации и сбежала. От жениха своего нынешнего, кстати, тоже. Я думал, что привыкну. Я даже не стал искать тебя. Не любишь — не надо. Но неделю назад в интернете прочитал о скорой женитьбе сына миллионера на простой телохранительнице — и как с цепи сорвался. Не отдам я тебя этому молокососу.

— Как это не отдашь?! — первый шок от встречи с бывшим бой-френдом (хотя какой он «бой» — пятый десяток разменивает) уже прошел. — Кто тебя, Виталя, спрашивает? Это моя жизнь! Мой выбор! И я его сделала!

— Может быть, потому, что тебе не из кого было выбирать? — Виталий Немов, человек, перекроивший свое лицо и мою жизнь, выпустил меня из захвата и безапелляционно заявил: — Ты поедешь со мной в Германию.

— С ума сошел! — я рассмеялась немного натянуто. — С какой стати? Целый год о тебе ни слуху, ни духу и вдруг: здрасьте, я — ваша тетя! Я приехала из Германии, где так много диких… Диких…

Пока я пыталась подобрать слово, Немов резко дернул рукой, и острие иглы вошло мне аккурат пониже спины. От неожиданности я онемела, а когда решила высказать наглецу, возомнившему, будто он имеет на меня какие-то права всю правду-матку, то с ужасом поняла, что влипла. Еще бы не влипнуть, если язык отказывается повиноваться, глаза начинает затягивать белая пелена, а в ушах сквозь нарастающий гул слышатся слова моего похитителя:

— Спи, Ника. Спи. Так будет лучше, поверь мне. Ты ведь не любишь его. Я знаю. Может, и меня ты уже не любишь, но об этом мы потом поговорим. В Германии. Когда ты станешь совсем свободной.

Слова сливались в монотонный гул, звуки таяли в белесом тумане, а последняя мысль так и не добралась до погружающегося в ничто сознания. Но мысль эта была нехорошей.

Очень бережно, будто женщину, обмякшую у него на руках, изваяли из тончайшего китайского фарфора, Немов опустил ее на траву и, на секунду задумавшись, направился к дому. Хотя со стороны могло показаться, что по лужайке всего лишь пронеслась тень от случайного облака. Ему хватило трех точно рассчитанных движений, чтобы взобраться по стене и, подтянувшись, проникнуть за багровые шторы спальни. Соскользнув с подоконника, Немов шагнул к кровати, на которой, страстно обнимая розовую подушку, улыбался во сне счастливый соперник. Павлу Челнокову явно снился день его свадьбы, а может быть, даже ночь. Бывший спецназовец, криво улыбнувшись, наклонился над бывшим омоновцем и застыл в неудобной позе, не сводя глаз с пульсирующей жилки на шее спящего.

Мерное покачивание было до боли знакомым, а сопровождающий его частый стук — вообще родным. Поезд. Я еду в поезде. Точнее, меня везут. И везет человек, за которого восемь лет назад я собиралась выскочить замуж, чтобы жить долго и счастливо. И умереть в один день. Только вместо моей свадьбы были чужие похороны, а вместо счастливой жизни — сплошное бегство от самой себя.

Я открыла глаза и тут же закрыла их, чтобы не смотреть на новое лицо Виталия, которое никак не подходило к его рукам — таким знакомым и близким. Разумеется, близким, если эти руки вот уже пять минут гладят меня во всех направлениях.

— Таля, что делаешь? — пробормотала я, еще не вынырнув окончательно из омута сна. — Куда ты меня везешь?

— Я ведь уже сказал — в Германию. — Немов выудил из кармана мой загранпаспорт. — Видишь? Я продиктовал кое-кому твои данные, и на границе нас уже будет ждать курьер с визой. Пока туристической. А в Германии сделаем тебе что-нибудь посерьезней.

— Где ты его взял? — поразилась я.

— Там где он у тебя лежал, — как ни в чем не бывало, отчитался Виталий. — В твоей сумочке. А сумочка в тумбочке. А тумбочка в изголовье двуспальной кровати. А на кровати спал мертвым сном твой…

— Мертвым сном?

Я смотрела в любимые когда-то глаза, от которых не осталось даже цвета, поблекшего от белизны сибирских снегов, и не могла поверить. Неужели этот сумасшедший пробрался в охраняемый дом и… Нет! Этого не может быть! Виталий не мог… То есть, мог, но не стал бы…

— Да, не дрожи ты так! — Немов крепко сжал мои плечи. — Я имел в виду, что твой орел валялся на кровати мертвецки пьяным. Его даже труба архангела Гавриила не разбудила бы. Нашла за кого выходить замуж!

— Да, нашла! И тебя не спросила. А не нравится — пиши заявление об уходе, — я собрала остатки сил и, тряхнув плечами, сбросила его руки. — Не понимаю, на что ты надеешься? Неужели думаешь, что Павел будет бездействовать? Как бы ты на его месте поступил?

— Не знаю, как бы поступил я, — усмехнулся Немов, — а он проспится, переломает в комнате всю мебель, напьется до зеленых чертей и навсегда вычеркнет неблагодарную стерву Нику Евсееву из своей жизни.

— Почему? — опешила я, даже не обидевшись на «стерву».

— Потому что найдет на тумбочке записку, в которой синим по белому твоим почерком написано: «Прости меня, Пашенька. Но я не могу стать твоей женой. Я люблю и всегда любила только одного человека. И ты его знаешь. Сегодня я уезжаю к нему. Спасибо тебе за все. Будь счастлив, Пашенька. Надеюсь, что ты еще встретишь женщину, которая полюбит тебя так, как я не смогла полюбить. Прощай». И подпись: «Не твоя Ника».

Из состояния ступора меня вывел вежливый стук в дверь. Вошедшая официантка, глядя строго перед собой, поставила на столик бутылку коньяка и два ланч-бокса. Рюмки, как оказалось, там уже стояли.

Нет, я не возопила «спасите». И не только потому, что потеряла дар речи от услышанного. Меня не нужно спасать. Если я захочу, то выйду из поезда на любой станции. И пожирающий меня глазами Немов не помешает. Просто не станет этого делать. Физически. А вот морально…

— Когда это ты умудрился мой почерк освоить? — мрачно спросила я, едва дверь купе захлопнулась за официанткой.

— Коллекционировать почерки — мое хобби, — хмыкнул Немов. — Я, конечно, не особо крупный специалист, но вряд ли твой Павел затребует графологическую экспертизу.

— Зачем? Господи, ну зачем ты это делаешь? Хочешь во второй раз сломать мою жизнь? Унизить меня? Как я ему все это объясню? Он ведь мне никогда не поверит до конца. Он же чокнутый!

— Вот я и не хочу, чтобы ты за такого замуж выходила, — бессовестно улыбаясь, сообщил Немов. — Лучше выходи за меня.

Он с силой сжал мои колени и, впиваясь глазами прямиком в душу, лихорадочно продолжил:

— Восемь лет назад судьба сыграла с нами злую шутку. А сегодня подарила еще один шанс. Ты помнишь, как мы мечтали об этом. Когда ты вернешься из Англии, мы закатим такую свадьбу, о которой даже через двадцать лет старики внукам рассказывать будут. Может, я и воскрес только ради того, чтобы наша мечта осуществилась. Почему ты так смотришь на меня, Ника? Не молчи, ответь!

Но я безмолвно смотрела на его измененное лицо и радовалась, что не вижу своего Немова. Скальпель хирурга перекроил дорогие когда-то черты, а абсолютно седые волосы добавили ему еще добрый десяток лет.

Что я могу сказать тебе, мой похититель? Все эти долгие семь лет я ненавидела тебя. И любила. Даже когда узнала, что ненавидеть и любить уже некого. Наверное, я ненормальная. Любая другая на моем месте плюнула и забыла. А не бегала бы от своей любви по всей стране, упрямо игнорируя тот факт, что таскает ее в собственном сердце. Воскресни ты чуточку раньше, и все могло бы быть совсем по-другому. Но ты опоздал, и я успела встретить… «Новая любовь убивает старую», — кажется, так говорилось в бессмертной «Анжелике». Все верно. Тогда почему я еще сижу здесь? И, не отрываясь, смотрю в твои глаза, от которых осталась лишь знакомая боль. Та же боль, что когда-то проживала в моем сердце.

— Ты что из самой Германии за мной приехал? — грубовато спрашиваю я, когда молчание затягивается удавкой на шее.

— Нет, я уже был в России. По делам, — нехотя отвечает Виталий.

— По незаконным?

— В какой-то степени, — усмехается он, на мгновение напоминая себя прежнего. — Ты же понимаешь, что у людей моей профессии только два пути. Либо защищать интересы государства, либо… интересы тех, с кем у этого государства возникли некоторые разногласия. А поскольку защищать интересы Германии я не собираюсь, то… Я уже провернул почти половину задания, когда наткнулся на эту статью в интернете.

— Значит, ты подвел своего клиента? И лишишься гонорара? И все из-за меня… — скривилась я, — Не жалеешь?

— Я бы мог сказать, что ни о чем не жалею, потому что ты бесценна, — у Немова слегка дернулось правое веко. — Но я скажу как есть. В этом деле и гонорар не бог весть какой, и время терпит. Так что я успею обустроить тебя в Германии, а потом вернусь и закончу начатое.

— Ну, ты нахал! — возмутилось во мне что-то глубинное женское. — Мало того, что меня за безответную куклу держишь, так еще и бесценной не считаешь!

— У всего есть цена. И у тебя тоже. Только не спрашивай меня о ней, — покачал головой Немов и, резко придвинувшись, схватил меня за плечи. — Конечно, я не Павел Челноков. У меня нет папаши-миллионера, который не моргнув глазом, обеспечил лучшему другу, то есть мне, пятнадцать лет строгого режима.

От возмущения я взвилась так, что едва не пробила головой верхнюю полку.

— Блин! — вырвалось у меня закономерное российское.

— Тихо, тихо, — он крепко обнял меня и начал бережно гладить место удара. — Я пошутил, Ника. Ты, наверное, действительно своего Пашеньку того… Либе. Хотя мне трудно в это поверить. Я скорее предположил бы, что ты на самого миллионера запала. Тебе же всегда мужики в возрасте нравились. Такие, как он. Как я…

— Когда следующая станция? — вместо ответа спросила я, выворачиваясь из объятий и с удивлением замечая, что мне почему-то не хочется этого делать.

— Сойдешь?

— А как же! Если только ты мне опять эту дрянь не вколешь. У меня от нее, между прочим, голова до сих пор болит.

— Выпьем, — подвел Немов черту, и потянулся за рюмками. Потом подумал и, взяв стоящие рядом стаканы в извечных металлических подстаканниках, наполнил их до середины. — Должно помочь.

Мы молча выпили. Он не стал закусывать. А я мрачно ковырялась в ланч-боксе, вылавливая кусочки жареной курицы под доносящуюся из динамиков на удивление знакомую мелодию. А… «Вечная любовь». Можно подумать, что такая бывает! Но почему тогда так ноет сердце, состязаясь в садизме с раскалывающейся от боли головой?

— Станция через полчаса, — Виталий уже не смотрел на меня. Больше всего его интересовал проносящийся за окном рассветный пейзаж. — Вот твоя сумочка. Документы. Денег на обратный билет я тебе добавлю.

Он так и не повернул головы. Мимо проносились розовые стволы сосен, запятнанные зеленью хвои лишь у самых верхушек.

— Прости меня, — это не он, это я сказала. Будь проклята эта бабская жалость! Ведь это он должен у меня в ногах валяться, вымаливая прощение за мою едва не погубленную жизнь. Что я, зря из-за него топиться ходила?

— Я Челнокова и правда люблю, — продолжала я нести несусветную чушь. — Так же как тебя. Тогда. Сильно. Наверное. Он мне жизнь спас. Три раза. Он меня любит.

Сухой смешок, сорвавшись с чужих губ, заметался по купе. И это меня взбесило.

— А на что ты надеялся?!

— На то, что ты меня еще любишь, — просто ответил Немов, отрываясь наконец от окна.

— Ложь, вздор и провокация! — заявила я недрогнувшим голосом, но глаза все-таки отвела. И напрасно. Потому как не сразу заметила, что нас с Виталием уже не разделяет маленький столик. И восемь прошедших лет тоже не разделяют. Это позавчера он сделал мне предложение. Это вчера мы ездили на шашлыки, и он обжегся, наступив босой ногой на уголек, далеко отлетевший от предоставленного самому себе костра. Это сегодня я призналась, что жить без него не могу. Это сейчас я, счастливо зажмурившись, погладила жесткий ежик коротко остриженных волос и, плавясь под ласками его сухих горячих губ, едва сдержала готовый вырваться стон, — вдруг услышат в соседнем купе. Купе?!!

«Что я наделала? Мама дорогая, что же я наделала?! — паниковал во мне внутренний голос, пока я безуспешно пыталась собрать остатки разума и одежду с пола. — Что же теперь будет?!» А ничего не будет! Я это теперь знала точно. И, вглядываясь в спокойное лицо сморенного сном Виталия, в сотый раз повторяла: «Ничего не будет».

Прости меня, настоящий полковник. Я не обещала ехать с тобой в Германию — тебе просто очень хотелось верить в сказку. И, видит бог, я этому сильно поспособствовала. Поэтому ты безмятежно спишь, а я сижу, вцепившись в сумочку занемевшими пальцами, и считаю минуты до следующей остановки. Ты не найдешь меня рядом, когда проснешься. И все поймешь правильно. Ты всегда меня понимал. А вот сама я себя не понимаю. И потому снова бегу. От тебя. От Павла. От выбора. Ни с одним из вас я не буду счастлива до тех пор, пока в сердце остается место для второго. И потому мне придется, согласно житейской мудрости «искать третьего».

Меня бросало то в жар, то в холод. И только когда поезд, устало вздохнув, остановился у аккуратного, окруженного клумбами вокзальчика, я поняла, что это включался и выключался кондиционер. Дверь тихо отъехала в сторону (не зря я приоткрыла ее заранее), и мне осталось только выскользнуть в коридор. Поезд тронулся едва, я соскочила со ступеньки на усыпанную крупным щебнем землю. Ну вот и все. Что я буду делать дальше, рисовалось весьма смутно. Но для начала, однозначно, уберусь отсюда подальше. На всякий пожарный случай.

И случай не замедлил представиться. Ярко красная машина с лестницей на крыше медленно отъезжала от вокзала с надписью «Анютино». Сумасшедшими прыжками я кинулась за ней и, размахивая сумочкой, как стягом, безусловно, сумела привлечь внимание водителя.

— Ты чё с ума сошла?! — рыкнул он на меня низким прокуренным голосом, который ну никак не вязался с его тщедушной комплекцией. Тощая загорелая шея торчала из засаленного воротника форменной рубашки. Так что вместо того, чтобы возмутиться грубостью огнеборца, я его искренне пожалела. Такая жара, а он в форме парится…

— До трассы довезете? — запыхавшись, прокричала я, состязаясь в громкости с проносившемся мимо поездом.

— Залезай.

Он безнадежно махнул рукой, как будто распахнувшая дверцу женщина с подозрительным блеском в глазах была послана ему в наказание за самовольную отлучку из части. Дважды я просить себя не заставила и буквально взлетела в кабину, удостоившись одобрительного хмыканья.

— Тебя бы в наш расчет. По крышам лазить.

— Да с удовольствием, — усмехнулась я, — А какая зарплата?

Прислушиваясь к многозначительному вздоху водителя, я поняла, что идти в пожарные мне не стоит. Не поняла только одного: что делать дальше, когда в кошельке моем шелестят всего две бумажки — желтоватая и голубенькая. Остальные (фиолетовые, зеленые и совсем новые красные) были благоразумно припрятаны в тумбочке у кровати, дабы не вводить меня в соблазн во время предсвадебного шопинга. Предсвадебного…

Я изо всех стиснула зубы. То ли для того, чтобы сохранить их в целости при подскоках на регулярно попадающихся колдобинах, то ли для того, чтобы не разреветься в голос. Ведь здесь нет того единственного плеча, уткнувшись в которое, я могла бы устроить маленький Ниагарский водопад. Прости меня, Пашенька. Очень тебя прошу. Наша чашка разбилась еще до того, как мы вдоволь напились из нее. Вернее, я сама ее разбила. Но, совершив одну ошибку, мне хватит ума не совершать вторую. Эта чашка так и останется несклеенной. Не могу я просто взять и вернуться, чтобы потом изворачиваться или резать правду матку на допросе, который обязательно устроишь мне ты. Поэтому я трясусь в пожарной машине по грунтовой проселочной дороге, даже не зная, где нахожусь. И это к лучшему.

— Тебе вообще-то куда? — как бы невзначай поинтересовался лейтенант, закладывая лихой вираж вокруг неожиданно возникшей на дороге ямины. Надо же, лейтенант! Я только сейчас различила на погонах запыленные звездочки. — А-то, может, прямо до дома тебя доброшу?

— Если только у вашей машины есть крылья, — усмехнулась я, будучи уверена, что Виталий вез меня в Германию отнюдь не через Сибирь. Похоже, блудной дочери пришло время возвращаться в отчий дом. Причем автостопом.

— Нету, — между тем сокрушенно покачал головой лейтенант.

— Чего нету? — я с титаническим усилием возвратилась к реальности.

— Крыльев, — терпеливо пояснил он, тыльной стороной руки вытирая лоб, обильно припорошенный пылью. — Крыльев нету. И кондиционера тоже. И личного состава не хватает. И хотя бы одного тропического ливня. С начала апреля ни одного приличного дождя так и не было. Горит все, что только может. Реки обмелели. Воды днем с огнем… Одну деревню вчера эвакуировали. Рвы копаем, как в Великую Отечественную. А у авиаторов денег на керосин тоже нету. Если только небесная канцелярия не сжалится, выгорит все в районе к чертовой матери!

— А в каком именно районе? — с невинным видом спросила я, решив все-таки определиться с географией.

— Ну, ты даешь! — огнеборец чуть руль не выпустил от удивления. — Не знаешь даже, где находишься?

Тут я не выдержала. Слезы полились сами, а вместе с ними слова. Не знаю, много ли он понял из моих малосвязных всхлипов, но машину остановил и даже предоставил мне свое пропахшее потом плечо.

— Ну и дура, — констатировал он, когда поток моей боли иссяк. — Такие деньги…

— Никакие не деньги! — возмутилась я. — Павел ни копейки у отца не возьмет. Он и работу уже нашел и квартиру для нас снял…

— Точно, дура, — не моргнул глазом лейтенант, — Такой мужик…

Несмотря на мои протесты, он все-таки довез меня до ближайшего городка и остановился на окраине возле придорожного кафе. По словам пожарного лейтенанта, здесь часто останавливались дальнобойщики, так что шансы подсесть к кому-нибудь были очень даже неплохие. Оккупировав столик возле окна, я приступила к детальному изучению посетителей кафе. Таковых в связи с неприлично ранним временем суток почти не было. Только одна гулящего вида девица, пристроившаяся возле окна, пыталась навести маникюр, а мужчина лет сорока за самым дальним столиком нетерпеливо пощелкивал пальцами по меню явно в ожидании заказа. И ни одного субъекта, хотя бы отдаленно напоминающего дальнобойщика на привале. На всякий случай я повнимательнее пригляделась к мужчине. И еще раз убедилась, что к так необходимым мне дальнобойщикам он не имеет никакого отношения. Его скорее можно было принять за бизнесмена средней руки или высшего менеджера. Светлый легкий костюм, в то время, как все вокруг щеголяют в шортах, говорил сам за себя. Так что особо я к нему не присматривалась, полагая, что он явно не мой клиент. И ошиблась.

Даже не взглянув на меню, я заказала себе «капучино» и, уставившись в давно немытое окно, с надеждой провожала взглядом каждую большегрузную машину. Прохладное дыхание вентиляторов и поданный официантом горячий кофе сделали жизнь почти терпимой. Но стоило мне взглянуть на принесенный счет, как самочувствие мое резко ухудшилось. Даже в столичных аэропортах цены на кофе были куда скромнее. Стоит расплатиться по счету, и кошелек мой лишиться обеих оставшихся бумажек. А ведь автостопом мне добираться не меньше пяти дней. Конечно, и этой смешной суммы хватило бы только на хлеб и воду из колодцев, но все-таки…

Пока мозг бился над поиском спасительного решения, я еще раз пригляделась к «менеджеру» в светлом костюме. Но хорошенько рассмотреть его мешал скопившийся в углу полумрак. Ждет. И похоже, не только заказ. Скучает… Ах, он скучает? Тогда небольшое развлечение ему не повредит. Отбросив последние сомнения в законности моих дальнейших действий, я направилась к столику.

Все-таки внезапность — уже половина дела. Погруженный в раздумья обладатель светло-зеленого костюма заметно вздрогнул, когда я, опустившись на соседний стул, хрипловато заявила:

— А позолоти ручку, фартовый. Всю правду скажу. Что было, что будет, чем сердце успокоится.

Вот до чего меня довела тщательно разбавленная цыганская кровь! И это при том, что большинство знаний о гадательной работе с клиентами я получила из фильмов «Цыган» и «Табор уходит в небо». Но отступать мне не куда. Другого способа пополнить опустевший кошелек и при этом не войти в конфликт с законом или совестью почему-то не находилось. А так — маленькое шоу для изнывающего от скуки мужика. Вот только захочет ли он за него заплатить?

— Я сам себе погадать могу. Пообещать мешок золота, мисс Вселенную в жены и освобождение от налогов на всю оставшуюся жизнь, — оживился мой визави. При ближайшем рассмотрении он казался странно возбужденным, как будто принял грамм двести без закуски. А закуски на столе действительно не было. Впрочем, как и спиртного. Только одинокое меню.

— Такую ерунду не обещаю, — фыркнула я, и по блеску в его карих с прищуром глазах поняла, что крючок проглочен. Осатаневший от ожидания мужчина согласен выслушать любую чушь, лишь бы не посматривать нервно на часы через каждые тридцать секунд.

— Руку давайте, — проворчала я. — Да не эту. Правую.

Он послушно протянул правую руку ладонью вверх. Линии сплетались на ней в причудливую схему, прочесть которую я при всем желании не могла. Тетя Роза никогда не учила меня гаданию по руке. Только на картах.

— Деньги вперед, — безапелляционно заявила я. — А то будущее как в тумане.

— Э нет, черноголовая, — подрагивающие губы растянулись в ухмылке. — Ты мне сначала про прошлое расскажи. За каждый правильный ответ с меня… десять рублей.

— Грабеж! — возмутилась я, чуть не носом уткнувшись в широкую ладонь. — Полтинник, не меньше!

— Двадцать пять.

— Согласна.

Оторвавшись от ладони, я взглянула в слишком серьезное лицо «менеджера», за которым без труда угадывался еле сдерживаемый смех, и расплылась в широкой улыбке. Похоже, нам обоим начинало нравиться происходящее. Не знаю, как я выглядела в домашней футболке на голое тело и видавших виды джинсах, но он мне явно приглянулся. Хорошее у него было лицо: правильное, мужское. Без намека на инфантильность или развязность, не побитое алкоголизмом… Стрижка аккуратная, рыжеватые волосы чуть вьются. Только суеты в движениях в избытке. Да еще этот лихорадочный блеск в глазах…

— Что же вы молчите, госпожа цыганка? Где она, вся правда про «что было»?

Издевается, паразит. Натурально издевается. Ну ничего, сейчас он у меня получит. Правда, что именно получит, я еще не придумала и, чтобы оттянуть время, снова уставилась на его ладонь. Скажу: вы женаты — рассмеется. Кольцо на пальце само за себя говорит. Скажу: на днях вы упали — расхохочется. Ссадина на ладони красноречивее всяких линий. Кстати, о линиях. Вот эта — линия жизни. Точно знаю. В журнале женском высмотрела. Ну и длинная она у него! До ста лет жить будет, не иначе…

— Ангел смерти меч свой занес, — неожиданно сказала я, с усилием отрывая взгляд от пересекающей ладонь полоски. — Отдашь все, что есть сейчас при тебе, — откупишься.

Он застыл с полуоткрытым ртом, так и не успев выдать в мой адрес очередную колкость.

— Откупись, — продолжал я, с трудом узнавая свой изменившийся голос. И откуда в нем взялся этот ощутимый медный гул, точно отзвук далекого колокола? — У тебя семья. Что они будут делать без кормильца? Отдай деньги.

«Мама дорогая, что я говорю?! Я ведь совсем не то хотела сказать. Точнее, вообще ничего говорить не собиралась. Что я делаю? И что делает он?!»

Мужчина, не мигая, глядя мне в глаза, вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлое кожаное портмоне и медленно начал расстегивать его плохо гнущимися пальцами. Кнопка замка с трудом, но все же поддалась. И на золотистую скатерть одна за другой стали ложиться зеленые бумажки. Наши и заокеанские.

— Леша! Что ты делаешь?! — изумленный женский возглас сорвал наваждение, как срывает ноябрьский ветер последние листы с осиротевшей ветки. И время вновь потекло по обычному руслу.

— Я… — Мужчина растеряно смотрел на стопку купюр, лежащую передо мной, и лихорадочно пытался собраться с мыслями.

— Почему ты даешь деньги этой…

Тут меня отпустило оцепенение, и я сумела слегка повернуть голову, чтобы увидеть молодую симпатичную женщину, удивленными глазами взирающую на место преступления. Конечно, преступления! «Применение гипноза в целях мошенничества…» Статья… УК РФ. До…. лет лишения свободы. Мне на курсах по гипнозу это очень доходчиво объяснили. Мама дорогая!..

— Все нормально, Саша. Не волнуйся. Я ей всего лишь аванс выдавал.

Ответ мужчины так поразил меня, что я даже подавилась словами покаяния, готовыми было сорваться с пересохших губ. Какого черта! Почему он сказал это? Ничего не понимаю. Но пока глаза мои недоуменно хлопали, состязаясь в скорости с крутившимся над головой вентилятором, руки небрежно смахнули деньги в сумочку.

— Какой аванс, Алексей? — женщина немного сбавила тон, и, опустившись на стул рядом с мужем (ясно, что с мужем, а то с кем же?), кинула на меня исподлобья бронебойный взгляд. — Ты с ума сошел! И кем же ты ее нанимаешь? За такую бешенную сумму?!

— Пусть сама скажет, — раздражено дернул плечом Алексей, так молниеносно ставший моим работодателем.

И что мне оставалось делать? Только, сказать правду.

— К вашему сведению, Александра э…

— Геннадьевна, — подсказал Алексей и неожиданно хохотнул.

— К вашему сведению, Александра Геннадьевна, — продолжила я, стараясь натянуть на лицо невозмутимую маску, — у меня очень интересная профессия. И она, безусловно, стоит тех денег, которые ваш муж мне заплатил. Я…

Тут я сделала эффектную паузу, и, набрав побольше воздуха, объявила:

— Телохранитель.

Сказать, что мне удалось их огорошить, значит ничего не сказать. Невозмутимость медленно сползала с лица Алексея, уступая место полному непониманию. Я шучу? Продолжаю начатую игру? Издеваюсь над ним? Ведь не может быть, что я на самом деле…

— Телохранитель? — переспросила молодая женщина, нервно одергивая ослепительно белый пиджачок. «Проститутка. Журналистка. Дизайнер, — мелькали на хорошеньком женском личике подходящие для меня профессии. — Допускаю даже историка. Но телохранитель? Не может быть!»

— Да, телохранитель, — с оттенком превосходства хмыкнула я, и дабы не грешить против истины, уточнила: — Детский.

— О, господи! — Краски поблекли на лице Александры Геннадьевны, и буквально через пять секунд она уже состязалось в белизне со своим нарядным пиджачком. — Неужели ты думаешь, что они могут… Они уже угрожали? Леша, я боюсь!

— Успокойся, Саша. — По тому, с каким трепетом Алексей обнял жену, я поняла, что ей на долю выпало нечто мне в принципе недоступное — настоящее семейное счастье. — Успокойся. Никто нам не угрожал. Это на всякий случай. Ты же понимаешь, что риск есть всегда… Особенно в таком деле. Все будет в поря…

Сначала мне показалось, что сидящий напротив Алексей увидел позади меня нечто ужасное — так округлились у него глаза. Но когда я молниеносно обернулась, то ничего подозрительного не заметила. Кроме заинтересованного лица гулящей девицы, которая даже рот приоткрыла, глядя на что-то оставшееся за моей спиной. А так как за спиной у меня остался Алексей, я рывком вернулась в исходное положение. Но не увидела ни его, ни Александры.

— Леша! Лешенька-а, что с тобой?! — донесся до меня ее истерический вскрик откуда-то снизу.

Стремительно пав на четвереньки, я увидела неподвижного лежащего на полу Алексея, и трясущуюся как в лихорадке Сашу. В голове закрутились сразу несколько мыслей: «Стреляли? С глушителем? Откуда? Куда попали? Почему нет крови?» Несколько грубо отстранив шокированную моим поведением женщину, я провела беглый осмотр и поняла, что ошиблась. Никто ни в кого не стрелял. Это обыкновенный обморок или что-то очень похожее на обморок. Фу, слава богу. А я уж думала, что моего новообретенного нанимателя шлепнули в присутствии телохранителя. Вот сраму было бы! Но почему же так сжимается сердце в предчувствии непоправимого? Я еще раз внимательно осмотрела Алексея, стараясь не обращать внимания на тихо подвывающую Сашу. «Скорую» и без меня вызовут. Только знаем мы, с какой скоростью эти «скорые» едут, — лучше понадеемся на самих себя. Для начала я стянула с Алексея галстук, расстегнула верхние пуговицы на мокрой от пота рубашке и повернула на бок — пусть подышит, пока еще может.

«Если ты ничего не сделаешь, это „пока“ быстро закончится», — вмешался внутренний голос. И я чувствовала, что он прав. Хриплое прерывистое дыхание Алексея не способствовало оптимизму. Что же с ним приключилось? Инфаркт? Инсульт? Почему мне кажется, что я подобное уже видела? Но прежде, чем ответ выкристаллизовался в моем сознании, я уже мчалась к своему столику, на котором так и стояла недопитая чашка «Капучино». Однако сейчас меня интересовала не чашка, а блюдце. Точнее оставшиеся на нем два кусочка сахара. Будь благословенна моя привычка к несладкому кофе!

Стиснув сахар в кулаке, я со всех ног бросилась обратно и, разжав зубы Алексея попавшейся под руку чайной ложкой, всыпала ему в рот три щепоти сладких крошек. Теперь все зависит от того, верна ли моя догадка. Если это действительно гипогликемическая кома, то мой сахар спасет ему жизнь. Именно так моя мама помогла одному старичку, внезапно упавшему посреди улицы. У него даже записка была в кармане: «Болею диабетом. Если упаду в обморок — дайте мне сахар». Два кусочка рафинада лежали тут же, в тщательно заштопанном кармане. Я, девчонка лет десяти, со смесью любопытства и страха наблюдала, как мама засовывает старичку сахар за щеку, как он приходит в себя и благодарит ее.

Но благодарности от обморочного Алексея мы так и не дождались. Зато дождались «скорую», неторопливо подкатившую к дверям кафе. Однако моему нанимателю повезло. В отличие от многих других, в этой «скорой» нашлось все, что нужно. И опытный врач, и необходимые лекарства, и даже тест на сахар. Который и доказал мою правоту.

— Вовремя вы ему сахар дали, — со снисходительностью мэтра кивнул врач на пришедшего в себя Алексея. — Он теперь каждый день свечки должен ставить за ваше здоровье. Вы спасли диабетика.

— Я просто была свидетелем похожего случая, — отмахнулась я, ловя на себе внимательный взгляд спасенного работодателя.

— Но Леша не диабетик! — возмутилась Александра, разрываясь межу чувством благодарности и самой обыкновенной ревностью.

— Провериться надо, — проворчал врач. — Бывает скрытый диабет.

— Неделю назад, мой муж прошел полное обследование, — переходя на официальный тон, заявила Александра, — Никакого диабета — ни явного, ни тайного — у него не обнаружили.

Но смутить эскулапа оказалось не так-то легко.

— Не знаю, не знаю. На вашем месте я бы обязательно обратился к эндокринологу.

— Обязательно обратимся, — тихим, но твердым голосом уверил его Алексей. — Большое вам спасибо.

Короткий кивок вместо «пожалуйста», и вот уже «скорая» исчезает за тучами пыли, оставляя нас наедине со смутными сомнениями.

— Ну, спасительница, — выдавил улыбку Алексей, — не будем время тянуть. Поехали знакомиться с объектом. Теперь ты понимаешь, Саша, как вовремя мы встретили…

— Нику Евсееву, — запоздало представилась я. — Детского телохранителя с семилетним стажем.

— Мое имя вы уже знаете, — мой работодатель хитро прищурился, — А теперь позвольте официально представить вам мою жену Александру Геннадьевну Стецову. По мужу — Панфилову. Думаю, что после сегодняшних событий вы можете звать ее просто Саша. А меня — Алексей. Спасение жизни лучше любого брудершафта.

«Вот хитрец, — подумала я, снова попадая под хмурый взгляд Александры. — Ловко он вывернулся. Даже фамилию свою сообщил, как заправский подпольщик. И правильно. Не хватало еще, чтобы жена догадалась, каким странным вышло наше случайное знакомство».

То, что я постоянно натыкаюсь на случайности, круто меняющие течение моей жизни, — неопровержимый факт. В данном случае все кончилось почти хэпиэндом. Встреча в кафе спасла Алексею жизнь, а мне подкинула необходимые деньги. Которые, кстати, придется отрабатывать, потому что халява и я — понятия несовместимые.

Пока я пыталась разложить ситуацию по полочкам, Алексей, опираясь на плечо, заботливо подставленное Сашей, осторожно поднялся. Они оказались почти одного роста, и я в тайне порадовалась, что на моих кроссовках не предусмотрены десятисантиметровые каблуки. Не люблю возвышаться над мужчинами больше, чем на полголовы.

— Ты ведь не сможешь вести машину, — нахмурилась Александра.

— Точно, — согласился Панфилов. — До сих пор голова чугунная. Как будто с похмелья. Не зря док сказал, что при резком падении сахара человек ведет себя как пьяный. И реакция неадекватная. Так что придется нам посидеть тут, пока в норму приду.

Так вот почему он отдал мне деньги! А я-то подумала, что за мои красивые гипнотические глаза!

— Давай, я машину поведу, — предложила Саша.

По тому, с каким трепетом это было произнесено, и по ответному вздоху Алексея, я догадалась, что за руль она садилась всего несколько раз. И так как рисковать мне сегодня больше не хотелось, поспешила предложить:

— Если вы, господин Панфилов, согласитесь быть моим штурманом, я с удовольствием подвезу вас, хоть это и не входит в обязанности телохранителя. Кстати, об обязанностях. Не могли бы вы поподробнее рассказать, в чем они будут заключаться?

— Расскажу, — заверил меня Панфилов. — Только не здесь.

Я молча кивнула и двинулась следом за пошатывающимся нанимателем, так неожиданно свалившемся на мою голову. Его новая «десятка» не произвела бы впечатления в большом областном центре, не говоря уж о столичных мегаполисах, но в этом заштатном городке пользовалась явной популярностью. Стоило нам выйти из кафе, как стайка мальчишек врассыпную бросилась прочь от машины, представив на наше обозрение весь набор нецензурных выражений, выведенных пальцами на утративших черный цвет запыленных боках. Не моет он ее что ли?

Махнув рукой на письменное народное творчество, Панфилов передал мне ключи, и жизнь снова стала прекрасной. Особенно когда включился кондиционер.

— Разворачивайтесь, — махнул мне Алексей с соседнего сидения, и я поняла, что придется выезжать из города. Что ж, хозяин — барин. И этот барин, отрешенно глядя в окно, рассказывал мне свою такую обычную историю.

Жил-был на свете хороший парень — Алеша, из интеллигентной семьи. И были у него золотые руки, светлая голова, любимая жена да сын-кровиночка. В общем, все как в сказке. Кроме, разумеется, денег. Ну разве можно их нынче заработать ударным инженерным трудом? Вот и Алеша решил, что нельзя. А потому запрятал свой красный диплом политехнического института в самый дальний шкаф однокомнатной квартиры и решил податься в бизнесмены. Восемь лет Алеша обильно и безрезультатно поливал трудовым потом ниву российского предпринимательства, пока наконец удача, совсем как избушка на курьих ножках, не повернулась к нему передом. И все благодаря одному доброму человеку, с которым я очень скоро познакомлюсь. Этот добрый человек, Виктор Игоревич Зацепин, будучи историком и краеведом, показал Алеше место, где еще до революции добывали самую настоящую живую воду. И везли ту воду и Москву, и в Санкт-Петербург, и вообще по всей матушке России. Так что Алеше Панфилову оставалось только взять участок земли, пробить скважину, купить итальянскую линию по розливу и угрохать все оставшиеся деньги на разрешения и взятки. Зато теперь минеральная вода «Панфиловская» приносила Алеше небольшой, но стабильный доход. В общем, и на жизнь хватало, и крупная «братва» на его малый бизнес не зарилась, пока…

— Дернул черт нашего мэра, — улыбка Алексея вышла уж чересчур кривой, — начать войну не на жизнь, а насмерть с игорным бизнесом. А точнее с человеком, который весь этот бизнес у нас «держит». С Иловским Петром Петровичем — честным предпринимателем с почти чистым прошлым.

— Вот именно «почти»! — нервно вставила Саша с заднего сиденья. — Все знают, что он не сидел только благодаря взяткам! И теперь он хочет…

— Погоди, Саш, — перебил ее Панфилов. — Хотеть-то он хочет. Но вот на что он ради этого готов пойти…

— Да на все! — Александра с каждой минутой заводилась все больше. — Если ты уже телохранителя для Пашки нанял…

— Для кого? — прозвучавшее имя вызвало у меня такое торнадо эмоций, что я чуть не задавила перебегавшую дорогу курицу.

— Для Пашки. Нашего десятилетнего оболтуса, — пояснил Панфилов и продолжил: — В общем, наш мэр… вон он, кстати…

Алексей махнул рукой, и я была осчастливлена лицезрением первого джентльмена Ухабовского района. С огромного рекламного щита на меня приветливо смотрел актер Ивар Калныньш, опираясь рукой на слоган: «Нашему району достойное будущее». Почему-то стало очень досадно. С таким лицом не в политику — в кино прямая дорога. И была бы у народного избранника всероссийская слава, а не призрачная власть в захолустном уезде…

Рекламная улыбка мэра уже припорошилась пылью, вылетевшей из-под наших колес, а я все никак не могла отделаться от этой мысли и сосредоточиться на рассказе Алексея. И удалось мне это, когда он уже красочно описывал свой разговор с владельцем всех окрестных казино.

— Постойте. Я что-то упустила, — пробормотала я. — Причем тут вы?

— При том, что, опережая готовящийся Указ президента об игорных зонах, мэр подписал постановление, запрещающее азартные игры в нашем Ухабове.

— И он до сих пор жив? — вырвалось у меня.

— Жив, — усмехнулся Алексей. — Потому что оставил Иловскому лазейку. Казино и автоматы могут работать, но не ближе чем в двенадцати километрах от городской черты.

— Ерунда какая! — фыркнула я. — Какую прибыль можно получить в двенадцати километрах от города?

— Мою, — Алексей дернул щекой, и я превратилась в слух.

— Дело в том, что по каким-то непонятным причинам народ наш азартные игры не жалует, — продолжал Алексей. — Иловский давно бы прогорел со своими казино, если бы километрах в одиннадцати от города не построили бы отели для наших российских рокфеллеров. Они не пустуют никогда — очень уж приглянулся уставшим от Ницц и Канар бизнесменам наш тихий околоток. Вот и вырос в бывшем заповеднике на берегу обалденно красивого озера этот вип-городок. Тишина. Благодать. И… Скука. Вот и зачастили богатые клиенты в Ухабов — приобщиться к порокам цивилизации. Им развлечение, Иловскому сверхприбыль…

— А теперь лавочку закрыли, — вставила Саша, неодобрительно сверкая глазами в затылок мужу. — И поэтому Иловский пришел к тебе…

— Зачем? — я все еще не понимала.

— Затем, уважаемая Ника, — Панфилов повернулся ко мне всем телом, — что мой земельный участок, находится как раз в двенадцати километрах от города. Затем, что там есть и свет, и водопровод и канализация. Затем, что вип-городок — на другой стороне озера. Затем, что лучшего места под развлекательный комплекс Иловскому не найти.

— И вы отказались уступить ему свою землю, — я, наконец, начала немного соображать. — Но ведь этот Иловский наверняка предлагал вам хорошие деньги. Почему вы отказались? Ведь вы отказались?

— Вот именно, отказался! — Саша была уже близка к истерике. — Дурак! На эти деньги мы могли бы в Москву переехать. И новое дело открыть!

— Успокойся, Сашка, — на этот раз голос Алексея звучал почти грубо. — Мы уже обсуждали это. Если бы Иловский вел себя не как упившийся барин, уверенный, что стоит ему потрясти у меня перед носом пачкой евро, и я на четвереньках за ними поползу, все могло бы быть по-другому.

— Все было бы по-другому, если бы ты не слушал своего Зацепина, раскрыв рот, как третьеклассник на сеансе стриптиза, — Саша все еще кипела праведным гневом. — Это он тебе голову заморочил своими идеями национального возрождения. Нравственностью. Честью и достоинством!

— Что плохого в чести и достоинстве? — на всякий случай я решила поддержать своего нанимателя. И пусть его супруга сверкает на меня глазами в зеркало заднего вида.

— А то, что Петя Иловский не привык, когда ему отказывают. — Похоже, Саша тоже не собиралась сдавать позиции. — Он будет добиваться своего — и добьется. Думаешь, один телохранитель сможет защитить Пашку, если Иловский решить его выкрасть, чтобы сделать тебя посговорчивей?

Вот тут она была права. И Алексей понимал это не хуже меня. Поэтому ответил:

— Я же говорил, что он не угрожал мне. И потом, сейчас не криминальные девяностые. Ему не нужна такая репутация. Он теперь человек публичный. Меценат. Детский фонд создал. Нет, он на такое не пойдет. Придумает, что-нибудь потоньше. Чужие руки привлечет… Так что я уверен, Пашке ничего не угрожает. А телохранитель — это на всякий случай. Такой который учесть нельзя.

— Леша, я все равно боюсь, — очень тихо сказал Саша.

И надо сказать, что все основания для этого у нее были. Потому что гипогликемическую кому, едва не унесшую ее мужа на тот свет, вызвал укол инсулина, который можно купить в любой аптеке. А иглы в инсулиновых шприцах сейчас такие тонкие, что сидящий рядом со мной мужчина даже не почувствовал укола. И умер бы через час после введения нужной дозы, не окажись меня рядом, потому что никаким диабетом не страдал. А получившая наследство вдова не смогла бы отказать господину Иловскому. И вскоре в двенадцати разрешенных километрах от Ухабова на берегу озера вырос бы русский Лас-Вегас районного масштаба.

— Вот здесь сверните, — Панфилов указал на убегавшую за пригорок грунтовую дорогу.

И я, послушно съехав с асфальта, погнала «десятку» по красноватой, сухой как пепел, земле. Разговор сам собой прекратился, и под одинокий рык мотора проносились мимо нас измученные жарой кусты, за которыми вперемешку теснились белые березовые и розовые сосновые стволы. Раскинувшийся вокруг лес казался светлым и радостным, но природным красотам не удавалось разогнать тучи, клубившиеся в душе. Вроде бы грех жаловаться: теперь я при деньгах, при работе… Только сердце почему-то упрямо отказывается верить в неожиданно наступившую светлую полосу.

— Посигнальте, — попросил Алексей, и я послушно нажала на клаксон, не понимая, кому и зачем мы гудим.

Неожиданно дорога сделала резкий поворот, за которым метрах в пяти притаился деревянный шлагбаум. Что есть силы вжав педаль тормоза, я успела предотвратить столкновение и мысленно отерла холодный пот. Не стоит в самом начале работы портить имущество нанимателя. Вот потом…

Потом из-за поворота появился бородатый мужчина. А я как открыла рот, чтобы о чем-то спросить Панфилова, так и не закрыла его, не отрывая от незнакомца удивленного взгляда. К шлагбауму подходил… мужик. Настоящий мужик из глухой деревни века девятнадцатого. В рубашке-косоворотке, отделанной ярко-красной вышивкой, и полотняных штанах, заправленных в короткие сапоги. В руке мужика поблескивал здоровенный топор, так и просящийся в дело.

— Привет, Леха! — осклабился мужик, и у меня отлегло от сердца.

— Здравствуй, Николай, — Панфилов распахнул дверцу и, сделав несколько шагов по чахлой травке, крепко стиснул свободную от топора руку.

Теперь я могла позволить себе получше рассмотреть странного крестьянина. Короткая густая борода, скрывавшая половину лица, была чуть темнее светлых выгоревших волос, довольно длинных и поэтому прихваченных, пересекавшей высокий лоб тесемкой. Ростом крестьянина Николая бог не обидел. Рядом с ним я могла бы позволить себе даже любимые десятисантиметровые шпильки. Борода делала его старше, но живые светло-серые глаза, окинувшие меня внимательным взглядом, выдавали истинный возраст — чуть меньше сорока.

— Вот, знакомься, — Алексей кивнул в мою сторону. — Ника Евсеева. Будет приглядывать за моим Пашкой. Что-то вроде телохранителя.

«Что-то вроде»! Мое возмущенно «пф», прозвучало на весь лес.

Николай понимающе улыбнулся и, не дожидаясь Панфилова, представился сам:

— Николай Чинаров, вожатый.

— Кто? — не поверила я, проносившая красный галстук положенные шесть лет. Очень уж не вязался образ вожатого с полотняными штанами и густой бородой крестьянина Николая.

— Вожатый-вожатый, — очень серьезно подтвердил Панфилов. — Сейчас сами все увидите.

Немного выбитая из колеи, я двинулась следом за Панфиловым и Николаем, не забыв тщательно закрыть машину. Саша шла за мной, и от ее неодобрительных поглядываний нестерпимо чесалась моя чувствительная спина.

Когда густые кусты, уступив место невысокой траве, открыли передо мной шершавые бока двух натуральных русских изб, я уже не знала, что и думать. А когда разглядела за избами длинный двухэтажный дом с белыми колоннами и огромными вазами, живописно обрамляющими парадный вход, вообще засомневалась в реальности происходящего. Тем более что навстречу нам из одной избы высыпала ватажка крестьянских тинэйджеров обоего полу. Мальчишки — в таких же, как у Николая рубахах и штанах, а девочки — в разноцветных сарафанах и с красными лентами в туго заплетенных косах.

Что делала помещичья усадьба здесь, в начале двадцать первого века, оставалось только гадать. Но гадала я не долго. Сжалившийся надо мною Панфилов снизошел наконец до объяснений:

— Вообще-то это — музей. Музей одной отдельно взятой помещичьей усадьбы. Виктор Зацепин, историк и фанат, с моей помощью осуществил свою давнюю мечту. Здесь действительно когда-то была усадьба. Остались кое-какие материалы, фотографии. Правда, дом и избы пришлось строить заново, но зато утварь и мебель самые настоящие. Собирали по всему району. Ну да вы сами потом посмотрите.

— А… — я растеряно указала на шушукающихся подростков.

— А это наши пионеры, — рассмеялся Николай, любуясь моим ошарашенным видом. — Леха тут на лето этнографический лагерь организовал. Бесплатный. Чтобы подрастающее поколение к наследию предков приобщалось.

Эти слова вызвали кривую усмешку на симпатичном Сашином лице. Она даже отвернулась, чтобы не смотреть на Николая, весело мне подмигивающего. Похоже, ее раздражало здесь все, включая вполне современно одетого человека, вышедшего из «помещичьего» дома.

— А это наш идейный вдохновитель, уездный предводитель команчей — Виктор Игоревич Зацепин. Барин, короче, — объявил Николай и шутовски поклонился подошедшему мужчине.

Виктор Игоревич и впрямь выглядел барином. Поскольку был упакован в элегантный темно-серый костюм, имел бородку «а ля Чехов» и донельзя напоминающие пенсне круглые очки. Аккуратно зачесанные темные волосы основательно мелировала благородная седина, и с первого взгляда становилось ясно, что «барин» уверенно приближается к пятидесятилетнему рубежу. Но фигура подтянутая, я бы даже сказала «с выправкой», хотя была уверена, что этот человек не имел никакого отношения к армии.

— Здравствуйте, — он четким движением склонил голову, разве что каблуками не щелкнул.

— Добрый день. — Я немного замялась, не зная, как отвечать на столь изысканное приветствие, и чувствуя себя очень неуютно под оценивающим прищуром Зацепина. — Ника Евсеева. Телохранитель.

Густые брови Зацепина изогнулись удивленным домиком, и Алексей вынужден был в нескольких словах обрисовать ситуацию. Достаточно тихо, чтобы навострившие уши подростки при всем желании не смогли ничего разобрать. Зацепин озабочено покачал головой.

— Ты полагаешь, что серьезной опасности нет?

— Почти уверен. Но береженого Бог бережет. У тебя найдется отдельная комната для Ники Валерьевны?

— Конечно, я…

— А где обитает мой подопечный? — вмешалась я.

— Там, — Алексей указал на левую избу. — Там у нас все мальчишки обитают. А в другой избе — девочки.

— Не пойдет, — я решительно замотала головой. — Нам нужна отдельная комната на двоих. Иначе я не ручаюсь за безопасность вашего сына.

Панфилов не ожидал от меня такой отповеди. Игра, начатая им в кафе, ради сохранения собственного лица оборачивалась чем-то серьезным и даже пугающим. Наверное, он уже двадцать раз пожалел о своем решении, но и я не привыкла выполнять свою работу спустя рукава. Нанял телохранителя — будь любезен создать условия.

Зато вожатый Николай посмотрел на меня с уважением и предложил:

— Можно мою комнату занять. А я к пацанам переберусь.

— Не надо, — отмахнулся Зацепин. — Освободим чулан. Он как раз подойдет.

Хмурый Алексей молча кивнул и спросил:

— А где сам виновник переполоха? Надо его с Никой познакомить.

— На кухне картошку чистит, — улыбнулся Николай.

— Опять проштрафился? — Алексей насупился еще больше. — Что на этот раз?

— Все нормально, Леха, — успокоил Чинаров. — Сегодня он дежурный.

— Ну, тогда мы точно голодными останемся, — улыбнулся Зацепин. — Паша может на какую-нибудь фигуристую картофелину заглядеться и про все забыть. Он у тебя мечтатель.

— Мечтатель, — подтвердил Алексей без всякого выражения, а я почувствовала, как стоявшая за спиной Саша съежилась, будто в ожидании удара.

Видимо, и Николай ощутил возникшую неловкость и спешно засобирался:

— Ну, я пойду чулан освобождать.

— А я, — стряхнул оцепенение Панфилов, — покажу Нике Валерьевне окрестности.

— Только не задерживайся, — тихим голосом попросила мужа Саша.

Он молча кивнул и повлек меня по утоптанной тропинке в обход «помещичьего» дома. В воздухе отчетливо повеяло влагой, и сквозь березовые стволы проглянула отраженная синева июльского неба, слегка исковерканная рябью. Озеро. Оно оказалось действительно большим. Надо будет выпытать у Панфилова, как называется. Но пытать почему-то стали меня.

— Что вы со мной сделали там в кафе? — Алексей стоял немного выше и поэтому мог буравить меня взглядом, не задирая головы.

— Ничего, — смутилась я, поскольку сама себе не могла внятно разъяснить происшедшее. — Просто хотела вас попугать. Очень уж вы меня достали своими подколами. Я сама чуть со стула не упала, когда вы деньги выложили.

— Не понимаю… — Алексей рассеянно провел рукой по глазам.

— Я тоже не понимала. Пока не догадалась, что у вас гипогликемическая кома. Один из признаков ее приближения — спутанность сознания. Человек ведет себя как пьяный и не отдает отчета своим действиям. Ваш поступок я могу объяснить только так.

— Ну, допустим. — Панфилов прикурил и глубоко затянулся. — А теперь дайте мне сюда ваш паспорт и документ, удостоверяющий, что вы действительно телохранитель.

Что ж, лучше поздно, чем никогда. Немного порывшись в сумочке, я вытащила паспорт вместе с вложенной лицензией и протянула своему нанимателю. Он внимательно просмотрел документы и вернул мне со словами:

— Деньги можете оставить. Все-таки я вам жизнью обязан, а она дорогого стоит. Что же касается вашей «работы»… Сегодня пятница. До понедельника вы будете приглядывать за Пашкой. А потом — адью.

— Но почему?

— Потому, что когда я говорил жене, что нанял вас, судя по всему, находился в неадекватном состоянии. Моему сыну не нужен телохранитель. Я уверен. Но раз уж так вышло, доиграем эту комедию до конца.

— Вы уверенны, что телохранитель не нужен? — нахмурилась я. — Вы же умный человек и понимаете, что не случайно чуть не отдали богу душу.

— Откуда вы знаете, умный я или нет? — усмехнулся Панфилов и уже серьезно добавил: — Вы правы, это не случайность. Именно поэтому в понедельник в ваших услугах уже не будет необходимости. Я дам Иловскому то, что он хочет. Жизнь, сами понимаете, дороже. Моя и моих близких.

— Клиент всегда прав. Только предупреждаю: я не привыкла халтурить. До понедельника я отвечаю за безопасность вашего сына. Поэтому прошу внушить ему, что он должен слушаться меня беспрекословно. Не знаю, под каким соусом вы это подадите.

— Договорились. А теперь мне нужно возвращаться в город. Николай все вам покажет и ответит на все вопросы. С Пашкой я переговорю. Будет шелковый.

И опять мальчишеское имя резануло по сердцу. Хорошо, что я буду слышать его всего три дня.

— Вечером я вернусь, — сообщил Алексей. — У нас много дел. Бал на носу.

— Какой бал?

— Самый обыкновенный. Думаете, мы детей только крестьянских робах ходить заставляем? Нет. Утром дрова колоть, огород копать, белье стирать. А вечером танцы, английский, французский, этикет. В общем у нас все гармонично.

— И почему бедные дети от вас не сбегут. — Сарказм в моем голосе бил через край. — Как вы вообще их уговорили вырядиться в это тряпье?

— Без особого труда. — В карих глазах Панфилова закружили хоровод озорные чертики. — Им нравится такой маскарад. К тому же их сюда никто силком не тащил. Все сугубо добровольно. Мы даже лагерь как таковой не организовывали — слишком много бумажной волокиты и проблем: всякие там СЭС, департаменты образования и т. д. и т. п. Просто у Виктора Зацепина нашлись друзья, которым понравилась идея такого национально-патриотического воспитания. Вот они своих детей к нам и определили. Все на честном слове.

— А не дай бог случится что? — не сдавалась я, вспоминая свое пионерское детство. Были у нас и несчастные случаи, и криминал…

— Да у нас тут тихо, — беспечно отмахнулся Алексей. — Правда, мою скважину и линию по розливу мужики из соседней деревни раза три поджигали, но это у них обычай такой. Не только меня жгли. Всех фермеров в округе по три раза подпаливали. Если не сбегали к чертовой матери — оставляли в покое. Но это из-за классовой неприязни. А тут — музей. Денег не приносит. Сами деревенские не один экспонат сюда притащили. Молодежи в деревне нет. Хулиганить некому. Так что все тихо и гладко. Для охраны одного Николая за глаза хватает. Он, кстати, в десанте служил. А тут еще увлекся особым видом единоборства. Русский бой называется. Может, слышали?

— Нет. Не слышала.

— Значит услышите. И увидите. Чинаров наших пацанов тренирует. А вы сами-то владеете чем-нибудь? Все-таки профессия обязывает…

— Владею, — раздражено буркнула я, краснея под оценивающим взглядом до сих пор сомневающегося во мне Панфилова.

— Угу, — неопределенно буркнул тот, заметив мое раздражение. — В общем, мы договорились. В понедельник будете свободны. А до тех пор можете работать или делать вид, что работаете. А сейчас мне пора возвращаться в город. Идемте.

Я шла за Панфиловым, в который раз поражаясь превратностям собственной судьбы. Но деньги в сумочке требовали отдачи. Никогда не шло мне впрок даровое счастье. Вот и Павел Челноков тоже… Мне сразу следовало бы это понять и не доводить дело до греха. В смысле, до свадьбы.

Мы вернулись на утоптанную площадку перед «помещичьим» домом. И вскоре Панфиловская «десятка» увозила его вместе с женой и присоединившимся к ним Зацепиным в славный город Ухабов. А я осталась наедине с десятилетним Пашкой Панфиловым, неприязненно взирающим на меня из-под насупленных бровей.

— Не нужна мне нянька, — заявил малолетний упрямец, срезая с картошки стружку толщиной в сантиметр. — И врать мне не надо. Какая вы телохранитель? У вас даже оружия нет.

Жаль, что моя «Беретта» осталась у Виталия, а то помахала бы перед носом маловерного пацаненка, презрительно крутившего веснушчатым носом. Светлые почти льняные волосы ежиком топорщились почти по всей голове, лишь на затылке в угоду мальчишеской моде было оставлено несколько длинных вьющихся прядей. Что вместе с русской рубахой, из ворота которой торчала загорелая мальчишеская шея, смотрелось немного дико. Он еще раз неприязненно глянул на меня серыми, почти прозрачными глазами и демонстративно отхватил от клубня почти треть. Что ж придется налаживать контакт без помощи оружия. И, вместо того чтобы продемонстрировать кое-что из своего арсенала я предложила:

— Давай помогу.

Не дожидаясь ответа, я уселась на табуретку рядом с горе-дежурным и, вытащив из сумочки перочинный нож, с энтузиазмом принялась за привычное дело.

— Классно у вас получается, — удостоилась я похвалы своего подопечного. — Спасибо. Скажите, а Ника это сокращено от Никита?

— Нет, — я сделала вид, что не заметила подкола. — Это в честь богини победы. Была такая у древних греков. С крыльями. И без головы. Хочешь, расскажу?

Пока маленький Павел, навострив уши и раскрыв рот, слушал лившиеся из меня могучим потоком мифы Древней Греции, я усиленно пыталась задушить в зародыше мысль о том, что безголовая богиня кого-то мне очень напоминает. Где была моя голова, когда я одна отправилась на охоту за прячущимся в кустах Виталием? Как меня угораздило потерять ее в поезде? Почему эта самая голова упрямо качается из стороны в сторону, как только в нее закрадывается мысль плюнуть на все и набрать на мобильнике номер Павла Челнокова.

Нож вдавился в картофелину с такой силой, что, развалив ее пополам, глубоко врезался мне в ладонь. Хорошо, что я его давно не точила, иначе порезалась бы до кости. Но Пашке хватило и этого. Увидев алый ручеек, стекающий по моей кисти, он стал белее стен кухни, а потом закатил глаза и сполз на пол. Пришлось, чертыхаясь сквозь зубы, срочно шлепать его по щекам здоровой рукой. А потом с помощью подоспевшего Николая перевязывать упорно кровоточившую рану.

Наконец страсти улеглись, картошка почистилась, и я в сопровождении пришедшего в себя Пашки отправилась на экскурсию по музею. Гидом вызвался быть Николай. Мы бродили по оказавшимся многочисленными комнатам, и я постепенно утрачивала чувство реальности, как будто погружалась в тот недосягаемый, запыленный парой веков мир.

Веер. Даже духами до сих пор пахнет. В моей руке он ожил, дохнул в лицо эпохой, об уходе которой я всегда тайно сокрушалась. Глубоко в душе больным зубом задергался распятый компьютерным веком романтизм. Скользить в танце по навощенным паркетным полам, и чтобы проносились мимо язычки пламени сотен свечей, сливаясь в огненные ленты. И чтобы моя рука нежилась на его надежном плече, обтянутом форменным мундиром. И чтобы его рука робела на моей стянутой корсетом талии. И чтобы чуть хриплый голос повторял в такт музыке: «Ах, мадемуазель Ника, мадемуазель Ника… Ну какого хрена ты от меня опять сбежала?!»

Голос бывшего жениха, прозвучавший в сознании, был настолько реален, что я в испуге завертела головой, готовая наткнуться на его зеленые волчьи глаза, горящие убийственным презрением. Но наткнулась на экспонат. Казалось, эта старуха на полтора века уснула перед раскрытым настежь окном, положа одну руку на стоящую рядом прялку с куделью серой шерсти, а в другой намертво зажав черное от времени веретено. Выбеленная рубаха с тесемочками на рукавах, открывала иссохшие кисти, перевитые старческими венами. Из-под черной, в зеленую клетку поневы, складками ниспадавшей до пола выглядывали носки настоящих лаптей. Поневоле я подивилась мастерству сработавшего манекен. Такое сходство с человеком из плоти и крови просто в голове не укладывалось. Даже седая прядь, выбившаяся из-под головного платка, казалась самой что ни на есть живой. Хорошо, что морщинистые веки старухи закрыты, иначе…

— Ты кого привел, Коленька? — иерихонской трубой раскатилось по танцевальному залу, и на меня в упор взглянули маленькие карие глазки неожиданно зашевелившейся старухи.

— Прости, что разбудили, мать, — пробасил в ответ «Коленька», ничуть не удивившись ожившему манекену. — Это Ника Евсеева. Будет за Лехиным Пашкой приглядывать. Ты ее не обижай. Она хорошая.

— Вижу, какая она хорошая… — Пронзительные глазки опытными бурильщиками пробились к самым недрам моей души и уже хозяйничали там во всю. — Господи, и кому теперь только детишек доверяют — сиськи вон на просвет видать! Потому и живем в беззаконные времена…

— Ну чё ты так, мать… — вступился за меня Николай.

— А перед тобой только хвостом покрути, ты и лису в курятник запустишь. Кобель, — старуха зыркнула на Чинарова, так что тот покраснел даже сквозь бронзовый загар.

— Не-е-е, баба Степа, — неожиданно вступился за меня мой подопечный. — Она хорошая. Честное слово. Она мне кучу всего понарассказала и картошку помогла почистить. Даже порезалась сильно.

— Картошку почистить и то не может, бесстыдница городская, — продолжала ворчать баба Степа. — Да не стой ты столбом, как тебя… Ника! Покажь руку-та!

Понимая, что со старухой лучше не спорить, я протянула ей перевязанную Николаем ладонь, на которой сквозь бинты отчетливо проступало алое пятно.

— И перевязать-та толком не смогла, косорукая.

Ворчание старухи перешло в совсем неразличимое бормотание, а морщинистая кисть скользнула куда-то в складки поневы, извлекая из них маленький пузырек темного стекла. Пока я гадала, что она собирается делать, баба Степа сноровисто размотала бинт и от души плеснула мне на рану едко пахнущую жидкость.

— Блин! — возопила я, пытаясь выдернуть вмиг онемевшую от боли руку из лап бабушки-садистки. Но не тут-то было. Баба Степа держала крепко. Я не ожидала такой силы от этого божьего одуванчика, едва достигавшего макушкой мне до подбородка. Однако же!

— Вот как перевязывать надо, — как ни в чем не бывало, продолжала она ворчать, аккуратно наматывая бинт на невыносимо саднящий порез. — До свадьбы заживет. А теперь идите. Мне допрясть надо. А потом еще носки связать. Кыш отсюда, охальники.

— Отлично, — провозгласил Николай, едва мы вышли на широкое крыльцо с балюстрадой. — Вы ей понравились. Значит, спать теперь можно спокойно.

— Ничего себе, понравилась! — задохнулась я.

— Без балды, понравилась, — подтвердил Николай. — Стала бы иначе она с вами возиться — руку перевязывать.

— Да кто она вообще такая? — вырвался у меня крик души.

— Степанида Егоровна Силантьева — главный исторический консультант, — улыбнулся Чинаров. — Она и стирать наших отроков учит, и прясть, и ткать… В общем мастер на все руки. Она немного того. Не в себе. Так что вы на ее выходки внимания не обращайте. И не бойтесь — баба Степа безобидная. Так, поворчит немного для порядка, и все. А детей она любит.

— Она, что, из соседней деревни?

— Не совсем, — покачал головой Николай. — В лесу она живет. Здесь неподалеку. Избушка у нее на курьих ножках возле Черной горы стоит. Деревенские старушку побаиваются. Говорят, что ведьма.

— Ни фига она не ведьма, — вмешался молчавший доселе Пашка. — Клевая бабка. Она мне вчера синяк чем-то помазала. А сегодня его уже нет.

— Ну, не знаю, — не сдавалась я. — Может она и тихая сумасшедшая, но дети…

— Дети! — возмутился Николай, — Да когда я учился, в нашей школе столько учителей чокнутых было — мама не горюй. И ничего. А она, между прочим, еще с Великой Отечественной тут живет. Партизанила в этих лесах. Да так и осталась. Говорят, всю ее семью немцы сожгли. С тех пор она и тронулась. Жениха убитого уже шестьдесят с лишним лет ждет. Ходит и бормочет: «Он вернется, долгожданный мой. Обязательно вернется. А я его дождусь. Обязательно дождусь. И не помру, пока не увижу».

Солнце ли в этот миг спряталось за случайное облако, ветер ли с озера потянул осенней прохладой, только в сердце возник противный холодный комок и ни в какую не желал таять. Так всегда случалась, когда я примеривала на себя чужую судьбу. Смогла бы я жить, потеряв самых близких людей, шестьдесят лет изо дня в день ждать возвращения жениха, не в силах отомстить или забыть? Не знаю. И знать не хочу. А хочу завернуться с головой в одеяло и забыться крепким, исцеляющим душу сном. Жаль только, не могу. Суетливый Пашка, охранять которого мне предстоит целых три дня, уже бежал к избам, откуда гурьбой вываливались подростки, сменившие крестьянские рубахи на плавки и купальники.

— Николай Сергеевич, — загалдели они все разом, — пора!

Что именно «пора», догадаться было не сложно. И я могла только пожалеть себя — ведь купальника в моем распоряжении не имелось. А до понимания высокой культуры нудизма мне было еще далеко. Вот так и получилось, что я сидела на белом чистом песке, в тени высоких берез. А ребятня вместе со своим вожатым бултыхались в теплой воде умопомрачительно красивого озера. Жаль, что до сих пор не узнала, как оно называется, но, на мой взгляд, больше всего ему подошло бы название «Черное». Под высокими обрывами и в тени раскидистых ив, там, где мелкие волны не слепили солнечными бликами и небесным ультрамарином, озеро казалась совершенно угольным. Я даже набрала в ладони пригоршню пахнущей свежестью воды, чтобы разобраться в этом феномене, но сочащаяся сквозь пальцы влага была кристально прозрачна.

Я не стала доискиваться причин такого обмана зрения и сосредоточилась на моем подопечном, который в этот момент влезал на Николая. «Вожатый» стоял по грудь в воде и швырял за ноги взбирающуюся на него детвору. Детвора жизнерадостно пищала, а Николай пытался зашвырнуть следующего желающего как можно дальше. Тугие бугры мышц перекатывались по загорелым плечам, отвлекая меня от основного занятия — наблюдения за белобрысым Пашкой. Как ни странно, но «синдром первого дня» напрочь, позабыл о моем существовании. Вопреки обыкновению, я совсем не боялась. И с какой-то ленцой одним глазом окидывала подступающие к воде травянистые склоны, а другим следила за тем, как Николай высоко подкидывает Пашку, и тот с оглушительным воплем плюхается в воду. Не испугалась я, даже когда белобрысая голова не показалась на поверхности в положенное время. Слишком часто мои подопечные пытались меня таким образом поддразнить. Ждали, что телохранительница очертя голову бросится их спасать. Ха! Этот номер не пройдет. Хотя…

Все еще убежденная, что меня разыгрывают, я на всякий случай подошла к самому краю берега и уставилась на то место, где скрылся под водой мой подопечный. Раз, два, три, четыре… После двадцати я глубоко вздохнула. После тридцати, как была в джинсах и кроссовках, так и рванула в озеро, оставляя за собой шлейф хрустальных брызг. А вдруг он ударился на дне о корягу? Просто потерял сознание, ведь он так легко падает в обморок? Не добежав двух метров до ничего не понимавшего Чинарова, я нырнула и наугад закружилась, пытаясь ощупью отыскать исчезнувшего мальчишку.

Когда воздух в легких закончился, мне волей неволей пришлось вынырнуть за новой порцией кислорода. Вода, попавшая в мои широко открытые глаза, тщетно пытавшиеся разглядеть что-либо в пронизанной солнечными лучами толще, жгла не хуже кислоты. И потому я не сразу разглядела, что из-за плеча Николая осторожно высовывается белобрысая Пашкина голова. Но уж когда разглядела… Высшее педагогическое образование не помешало мне высказать все, что я думаю о маленьких засранцах, норовящих довести до инфаркта своих заботливых телохранителей. А также о великовозрастных придурках, которым косая сажень в плечах заменяет половину действующих мозговых извилин. И хотя Николай, в отличие от Пашки, жизнерадостно скалящегося из-за его спины, улыбался несколько виновато, кипевшая во мне обида грозила перерасти в настоящую вендетту.

Гордо тряхнув головой, я обдала «вожатого» россыпью сорвавшихся с волос брызг и направилась к берегу, храня оскорбленное молчание. Судя по донесшемуся из-за спины громкому плеску, проштрафившиеся любители розыгрышей следовали за мной по пятам. Николай что-то в полголоса выговаривал юному Панфилову, а меня потихоньку начинало трясти. Как всегда, когда опасность уже миновала и можно ослабить натянутые струной нервы, стресс выплескивался наружу мелкой противной дрожью.

— Ника Валерьевна… — донесся извиняющийся голос Чинарова.

Я резко развернулась и, не проронив ни слова, окатила пособника малолетнего провокатора взглядом, полным ледяного презрения. Ответный взгляд Николая никто не рискнул бы назвать презрительным. Скорее… Ну, конечно! Как же я могла забыть? Мокрая футболка облепила меня куда как плотно. И если учесть, что под ней ничего не было, то пожирающему меня глазами мужику было на что засмотреться.

— Всем из воды! — скомандовал Чинаров, с усилием отрываясь от созерцания моей ничего не скрывающей футболки. — Через пятнадцать минут, чтоб на тренировке были! Опоздавшим — двадцать отжиманий на кулаках.

Не слушая закономерного «ну, еще немножко, Николай Сергеевич, ну, пожалуйста!», Чинаров решительно зашагал по тропинке и вскоре скрылся из виду, даже не оглядываясь на семенящих следом подростков.

— Вы обиделись? Или испугались? — оставшийся на берегу Пашка неуверенно топтался на месте. — Ну и зря. Я плаваю как рыба. Даже лучше. И вообще, я не специально. Просто проверял, сколько могу под водой просидеть. А там на дне ухватиться не за что было. Вот и пришлось за ногу Миксера держаться.

— За чью ногу? — нахмурилась я, позабыв про обет молчания.

— Миксера, — охотно пояснил мне враз оживившийся мальчишка. — Мы так Николая Сергеевича зовем.

— Почему?

— Ну, он же Николай Сергеевич, — принялся втолковывать мне Пашка, на лице которого явно читались сомнения в моем умственном развитии. — Сокращенно Ник Сер. Только Ник Сер — это как-то стремно. Поэтому мы зовем его Миксер. Ну, и еще кое-почему. Сами скоро увидите.

Очевидно, на лице моем не высветилось жгучего желания вообще хоть на что-то смотреть, потому что Пашка снова посмурнел и спросил:

— Вы все еще сердитесь?

— Слушай меня внимательно, Павел Алексеевич Панфилов, — проникновенно сказала я, крепко сжав мокрую мальчишескую руку чуть повыше локтя. — Давай договоримся так. Если за те три дня, что мне предстоит тебя охранять, ты еще раз выкинешь что-нибудь подобное или просто ослушаешься меня…

— И что вы сделаете? — тут же взъерошился мой подопечный. — Ну, что?

— Я своими руками передам тебя тем, кто хочет тебя похитить, — страшным шепотом ответила я. — Честное телохранительское — передам. Причем бесплатно.

Что-то мелькнуло в лице десятилетнего мальчишки. Он даже не спросил меня, кто хочет его похитить и зачем. Может быть, потому, что не ждал от меня правдивого ответа. И правильно делал, что не ждал. Я и так допустила непоправимую ошибку. Вместо того чтобы озаботиться своей безопасностью, Пашка раздулся от гордости чуть не вдвое. А как же! Теперь он — фигура в пока еще непонятной, но очень интересной игре. Мама дорогая, если бы ты только знал мальчик, какая страшная и грязная это игра. И, слава богу, что благоразумие твоего отца прекратит ее раньше, чем на кон будет поставлена твоя жизнь. Слава богу…

— Что это? — выдернул меня из лабиринта раздумий мальчишеский голос.

Указательный палец с обкусанным ногтем некультурно показывал на мою шею, с которой я откинула волосы, чтобы как следует их отжать. Глаз на моем затылке от рождения не имелось. Но я прекрасно знала, что так заинтересовало моего подопечного. Пять бледно-розовых шрамов, разлиновавших мою шею чуть ниже затылка.

— Бандитские пули, — раздраженно буркнула я, поспешно опуская волосы.

— Ну да, — рассмеялся Пашка. — Так я и поверил! Ой, слышите? Тренировка начинается. Бежим! А то на кулаках будем отжиматься!

Он рванулся вперед, обдав меня песчаным душем, ударившим из-под босых пяток. И пока я взбиралась вверх по тропинке следом за припустившим во всю прыть мальчишкой, перед глазами, как наяву, стояла секретная лаборатория, из которой мне только по счастливой случайности удалось выбраться живой и почти невредимой. Шрамы, конечно, не в счет.

Шутки шутками, но нам действительно едва не пришлось отжиматься. Вожатый Николай, снова облачившийся в расшитую народную рубашку, сурово посмотрел в нашу сторону и укоризненно покачал головой. Он стоял, широко расставив ноги, на вытоптанной площадке перед пятью серьезными до невозможности тинэйджерами, ловящими каждое движение сенсея. Именно сенсея. Несмотря на русскую рубаху и непонятное название «русский бой». Все-таки крепко пустило в нас корни это самое заезжее карате. Перед началом тренировки он даже поклонился по-японски, прижав руки к туловищу. Хотя в такой одежде уместнее было бы отвесить земной поклон.

Ничего особенного я на этой тренировке не заметила. Чинаров учил ребят приемам рукопашного боя, которые сам постигал в наших доблестных ВДВ под руководством бравого капитана. До боли знакомые блоки, захваты, удары… И лишь три раза я вздернулась от неожиданности. Первый — когда Николай елейным голосом попросил меня продемонстрировать какой-нибудь прием, и я, категорически отказавшись, услышала презрительное хмыканье юного Панфилова. Второй — когда мой подопечный получил от «сенсея» удар в грудь, после которого мальчишка долго не мог перевести дух. И третий…

— Коленька, соколик, — ласково обратилась к Чинарову вынырнувшая из ближайших кустов Степанида Егоровна, — научи и меня, пожалуйста, как с иродом каким-нибудь сладить. Столько их развелось в последнее время, аж телевизор смотреть страшно. Да ты не бойся, не рассыплюсь. Я крепкая еще. Научишь?

— Э-э-э… — растерялся Николай. — Ты уж извини, мать. Не получится у меня. Ты только не сердись, Егоровна. Честное пионерское — не получится. Лучше я тебе свисток подарю. Если что — свисти погромче. А я прибегу и как-нибудь сам разберусь. Ну не обижайся, мать. Ну… Черт, ушла… Ладно, не отвлекаемся. Серега — твоя очередь: покажи на Сашке, как делается этот захват.

Он еще что-то говорил, но я уже не слышала. Ноги сами несли меня за угол «помещичьего» дома, где в старом плетеном кресле согнулась в три погибели Степанида Егоровна Силантьева. Одинокая русская бабка, которая на девятом десятке почувствовала, что защитить ее сегодня некому. И не приученная сидеть сложа руки, решила прибегнуть к помощи новомодных восточных единоборств. От солнца ли слезились прищуренные глаза, недобро сверкнувшие при моем приближении, или от старости, но мне почему-то захотелось опуститься у ее ног и положить голову на слегка подрагивающие колени. Как в далеком беззаботном детстве. Этого я, разумеется, не сделала, а, немного помолчав, сказала:

— Я могу вас научить. Если вы захотите, конечно.

— Учительница выискалась, — проворчала боевитая старуха, — Учи, коли не шутишь… Только ноги задирать не учи. Неприлично мне, старой, такие кренделя выделывать.

Неприлично! Я едва не подавилась улыбкой, пытаясь сохранить предписанное строгими японскими канонами спокойствие. Восьмидесятилетняя баба Степа не сказала: невозможно или трудно. Всего лишь «неприлично». Мне бы в ее годы такую бодрость если не тела, то духа.

— Вот так вставайте, — попросила я, на секунду высовываясь из-за угла и отыскивая глазами моего подопечного. — Для начала я вам самое простое покажу. Представьте, что я — ирод и хватаю вас вот так. А вам тогда нужно сделать вот так и вот так. Ручаюсь, он вас сразу выпустит.

— А если он с пистолетом? — поинтересовалась Егоровна и деловито направила на меня неизвестно откуда взявшуюся ложку.

— Тогда делаете так. Он просто не успеет выстрелить. Ну а потом пальцами в глаза и коленом по корню всех зол, — пояснила я, приведя бабу Степу в игривое расположение духа. Она даже позволила мне рассмотреть ее наследство, почерневшую от времени серебряную ложку. Мама дорогая, если кто-нибудь догадался, каких трудов мне — клептоманке со стажем, — стоило вернуть это сокровище в не по-стариковски крепкие руки.

— Ура!!!

Дружный вопль возвестил об окончании тренировки, и мимо нас горохом посыпались стосковавшиеся по воде мальчишки. Как будто не из нее час назад вылезли.

— Пора мне, — вздохнула баба Степа, утирая трудовой пот, бисеринками застывший на удивительно высоком лбу. Ее съехавшая на затылок цветастая косынка сейчас больше напоминала бандану, чем деревенский головной убор. — Девкам платья нужно помочь справить. А то пятница ох как быстро наступит.

— А при чем тут пятница? — не поняла я.

— Так ведь бал у нас в пятницу. — Степанида Егоровна даже согбенную спину распрямила. — Телевидение приедет снимать. Коленька говорит — ЧП областного масштаба! А платья-та девки сами должны сшить. Вручную. Чуть не месяц шьют, а до сих пор у кого подол не обметан, у кого рукав не пришит. Иголку держать как следует, и то не умеют. Вот оно воспитание нонешнее…

Неожиданно потеряв ко мне всяческий интерес, Егоровна развернулась и, бормоча под нос анафему современной молодежи, засеменила к «девчачьей» избе. А я поплелась на берег и, устроившись на раскалившемся чуть не до бела песке, снова не спускала глаз с орущего громче всех Пашки.

— Ты еще дуешься? — Чинаров присел рядом и заглянул в душу удивительно светлыми глазами. Его фамильярное «ты» я пропустила мимо ушей и подчеркнуто вежливо ответила:

— Вам, Николай Сергеевич, за такие шутки руки-ноги надо поотрывать. А если бы у меня больное сердце было?

— Ну ладно, проехали. — Чинаров энергично отмахнулся. То ли от атаковавшего его слепня, то ли от меня. — Могу я возместить моральный ущерб? У нас тут, конечно, сухой закон, но у меня есть…

Его жест был однозначен. Но я в ответ только покачала начинающей подсыхать головой.

— На работе не употребляю. А насчет морального ущерба… Сейчас самый ходовой товар — информация. Ею и расплатитесь.

— Согласен, — неизвестно почему просиял Николай и даже игриво подмигнул. — Что конкретно вам рассказать, гражданин начальник?

— Все.

И он рассказала все. Так что я примерно представляла себе, как встали фигуры на доске в черно-белую чашечку. Хотя по большому счету мне это не нужно. Ведь еще максимум два дня — и Панфилов договорится с большим игорным боссом. А значит, меня здесь уже не будет.

Так по наивности я считала. Но шло время, а мой наниматель никак не мог связаться с господином Иловским. И беспокойные дни моей службы прибавлялись один за другим. Беспокойные потому, что непоседливый Пашка Панфилов все время куда-нибудь норовил улизнуть, вынуждая меня таскаться за ним хвостиком. Я почти физически ощущала, как стягивается вокруг бизнесмена узел невидимых тревожных нитей. Приезжая в лагерь, Панфилов с каждым днем становился все мрачнее. А утром в пятницу наступил день долгожданного бала, о котором мне за неделю прожужжали все уши и юные «пионеры» и их вожатый, и даже Зацепин с Егоровной.

Глубокий порез на руке превратился в багровый шрам, но все еще продолжал саднить. И что-то неуловимое саднило в душе, заставляя меня даже в спокойные минуты, когда мой подопечный сидел напротив меня в чулане и слушал полюбившиеся мифы древних греков, подозрительно поглядывать по сторонам. Я сразу увидела, что приехавший утром Алексей Панфилов находился точно в таком же состоянии. И догадывалась почему. Похоже, он снова собирался звонить своему недругу и собирался с духом.

Мы поговорили ни о чем. Я даже не спросила, сколько еще будет продолжаться моя опека над вертлявым Пашкой, а все смотрела, как старательно Саша Панфилова отворачивается от снующего возле нас Чинарова. Не любит она его. И даже не слишком это скрывает. Или мне казалось, или между вожатым и женой его друга постоянно проскакивали какие-то искры. Но бизнесмен не замечал ничего, погруженный в тяжкие раздумья. С сыном он был подчеркнуто весел, со мною корректен, а с женой ласков. Но я-то видела, что внутреннее напряжение заставляет вибрировать каждую струнку его души. И не просто вибрировать — дрожать. Так и уехал — на подрагивающей в такт его состоянию «десятке», подняв за собой рыжие пылевые облака.

Панфилова действительно била дрожь. То есть это ему казалось, что била. На любящий и тревожный взгляд жены Саши он ничем не отличался сейчас от обычного Алешки. Может быть, только двигается чуть более скованно. Но это, наверное, последствия комы. Саша с усилием отогнала от себя эту мысль. Не нужно. Все в руке божьей: будет, как будет. Она даже усмехнулась про себя, привычно одернув любимый пиджачок. В последние годы мысль о Божьем промысле все чаще и чаще начала застревать в хорошенькой головке Панфиловой.

— Что он тебе ответил? — спросила она, кивая на стиснутый в руке мужа мобильник.

— Как обычно, ничего. — Поверить в спокойствие Алексея мешали только упрямые желваки, время от времени каменевшие на скулах. — Сказал, что сейчас не может обсуждать этот вопрос — слишком занят. Сказал, что в течение дня выберет время и сам со мной свяжется.

— Иловский сам с тобой свяжется? — нахмурилась Саша, чья внешность куклы Барби не раз обманывала тех, кто пытался ее обмануть. — Мне это не нравится. Что-то не так.

— Что-то не так, — повторил Алексей, погружаясь в глубокую задумчивость.

Но насколько «это не так», супруги даже не догадывались.

Неожиданно из-за угла коттеджа, который Панфиловы называли своим уже целых пять лет, появились двое неизвестных мужчин. Оба одинаково худощавые, одинаково седые и одинаково высокие. Но при этом никто не рискнул бы назвать незваных гостей даже дальними родственниками. Хотя по возрасту один другому явно годился в сыновья.

Над морщинами мужчины, шедшего чуть позади, время трудилось лет эдак девяноста. И своей работой могло заслуженно гордиться. «Божий одуванчик», — пробормотала про себя Саша, переводя взгляд на второго мужчину, на ходу прячущего мобильник в карман белых джинсов. «Старый больной волк», — охарактеризовал старика Алексей и следом за женой впился глазами в его более молодого спутника.

«Лет двадцать назад за ним девки табунами бегали, — Саша Панфилова с усилием отвела взгляд от лица приветливо улыбнувшегося мужчины. — И он бегал. Только, кажется, не за девками».

Алексею же мужчина в белых джинсах почему-то напомнил соседского добермана, не оправившегося от смерти хозяина и только по привычке охранявшего проданный другим дом.

— Доброе утро, Алексей Михайлович, — поздоровался «доберман» каким-то осипшим голосом.

— «И как это он простыть умудрился в такую жару? — мелькнуло в голове у Саши. — Мороженного, что ли, объелся?»

— Вы уж простите, что без приглашения, — между тем продолжал мужчина. — Но у нас к вам очень интересное предложение. Надеюсь, оно вас заинтересует.

— С чем пожаловали и кому обязан? — нахмурился Алексей, подивившись про себя, до какой степени продвинулся в постижении дворянского этикета, благодаря дурному примеру Виктора Зацепина.

— Разрешите представиться… — начал было «доберман».

Но тут Саша, тоже вспомнившая о хороших манерах, предложила:

— Пройдемте в беседку. Думаю, чашечка кофе никому не повредит.

Панфилов бросил на нее удивленный взгляд. Обычно супруга категорически отказывалась от высокого звания официантки и под любым предлогом покидала коттедж, когда деловые встречи происходили на их территории. А Саша все никак не могла отделаться от ощущения, что этих гостей нужно задобрить сразу. Особенно того, что помоложе. Она с удивлением обнаружила, что строит непонятному чужаку глазки, и, не дожидаясь ответа, пошла в дом.

— От кофе не откажемся, — запоздало кивнул «молодой». Старший же не произнес за весь разговор ни единого слова. В глубоко запавших глазах отчетливо просматривалось отражение вечного покоя, уверенно маячившего впереди.

— С чем пожаловали? — попугаем повторил Панфилов.

— Может, все-таки присядем? — вопросительно поднял бровь «доберман». — Сами видите, мой клиент — человек весьма преклонного возраста. И сегодня едва не попал в вашу местную больницу с сердечным приступом.

— Сюда, пожалуйста, — Алексей кивнул на притаившуюся за деревьями беседку и, на правах гостеприимного хозяина первым двинулся по выложенной крупным булыжником дорожке.

Когда визитеры удобно расположились в плетеных креслах, а Саша доставила на блестящем подносе все, что необходимо истинным знатокам кофейного напитка, неожиданно заговорил старик. Впрочем, с тем же успехом он мог и молчать. Саша и Алексей не поняли ни единого слова, поскольку изъяснялся «божий одуванчик» исключительно по-немецки.

— Господин Зольден говорит, — просветил удивленно замершую чету «доберман», — что от своих деловых партнеров не раз слышал хорошие отзывы о вашей чудо-воде. Он прибыл в Россию, чтобы вести с вами переговоры о создании на базе вашей линии крупного совместного предприятия и обеспечить «Панфиловской» выход на рынки Евросоюза.

— Подождите! — вскинул руки Панфилов. — Мне очень неприятно отказывать господину Зольдену, но он опоздал. Я продаю свой бизнес и переезжаю в Москву. Сделка будет заключена в ближайшее время, так что…

— Нет, это вы подождите! — рыкнул «доберман»-переводчик, но тут же спохватился и тихим проникновенным голосом продолжил: — Ведь вы еще не знаете, какие условия хочет вам предложить один из самых известных бизнесменов Баварии.

И быстро затараторил на немецком, то и дело по-собачьи заглядывая в глаза старику.

«Ну точно доберман», — внутренне улыбнулся Пранфилов. А вслух произнес:

— Боюсь, любые условия, которые мог бы мне предложить столь уважаемый коммерсант, для меня неприемлемы. Сожалею, господин…

— Штольц, — буркнул переводчик.

— К сожалению, господин Штольц, я должен просить вас перевести мой отказ господину Зольдену, вместе с заверениями в моем глубоком уважении…

— Вы не хотите даже выслушать условия?

— Вы правы, не хочу.

Штольц снова повернулся к нахмурившемуся старику и разразился настоящей речью. Саша и не подозревала, что одно предложение можно переводить так долго. А в чем она была почти уверена, так это в том, что «божий одуванчик» если не говорит по-русски, то понимает почти каждое слово. Проникновенный матерный диалог остановившихся у изгороди подростков вызвал на лице старика чуть ли не одобрительную улыбку.

Пока Саша пыталась понять, что же это значит и значит ли вообще, господин Зольден тяжело поднялся и, коротко поклонившись, шаркающей походкой двинулся к выходу.

— Я надеюсь, что вы передумаете, — очень серьезно сказал переводчик, проходя мимо Панфилова, — Вы даже представить не можете от чего отказываетесь. Вот вам номер моего мобильного. На всякий случай.

Между скучавшими без дела кофейными чашками опустился желтоватый листок визитки.

— До свидания, господин Панфилов.

Штольц двинулся следом за своим патроном, и вскоре две высокие фигуры скрыли заросли еще не распустившихся «золотых шаров».

— Странные какие, — пробормотала Саша, передергиваясь от непонятного озноба. Словно рядом пронеслась лишенная твердой руки обезумевшая лошадь. Она с детства боялась лошадей…

— Странные, — согласился Панфилов, — Но сейчас меня волнует не это.

Не проронив больше ни единого слова, он направился к крыльцу, возле которого, метя некупированным хвостом красноватую пыль, извивалась в ожидании хозяйской ласки лохматая кавказская овчарка. Задумчивая Саша пригубила наконец кофе и, вертя в тонких ухоженных пальцах прямоугольник визитки, отдалась созерцанию выбеленного подступающей жарой неба.

— Ты уже неделю меня пытаешь. — Развалившийся на песке Николай, рассеянно посмотрел на меня сквозь прищуренные веки. — Про что еще вам рассказать, госпожа следователь?

— Про Зацепина, — не колеблясь, попросила я. — То, что вы с Панфиловым — одноклассники, я и сама догадалась. А вот про вашего Виктора Игоревича хотелось бы послушать. Занятный он человек. Как будто не из этого мира.

— Точно. — Борода Николая уставилась в безоблачное небо. — Я не зря же сказал, что он наш уездный предводитель команчей. Все так и есть. Витек-то не хухры-мухры — председатель нашего местного дворянского общества. Задвинут на этом по полной программе. Вообще-то это его усадьба. Прадед его здесь барином был. Только разорился перед самой революцией. И уже дед Зацепина в Ухабове простым бухгалтером работал. А в Великую Отечественную партизанил. Как раз в этих лесах. Так они и познакомились.

— Кто они?

— Леха с Зацепиным. У Лехи ведь дед тоже тут партизанил. Вот он и пришел однажды в наш музей узнать, нет ли каких материалов об Алексее Панфилове. Его деда тоже Алексеем звали. И нарвался аккурат на Зацепина. А у того целая диссертация про наш партизанский отряд уже была. Так они и подружились. Витек Леху даже два раза в свое Дворянское собрание брал. В свою веру обращать. За царя и Отечество. Потом лагерь этот придумал. Кстати, на сегодняшнем балу весь цвет уездного дворянства соберется. Менуэты танцевать.

— Менуэты… — вздохнула я, вспоминая недавнюю грезу. — Знаешь, Николай, пригласи меня сегодня на менуэт.

— Извини, Ника… — Николай замялся.

— Ну вот! — возмутилась я. — Неужели со мной даже потанцевать нельзя?!

— Не в этом дело. Меня не будет на балу. Я вечером в город уезжаю. Нечего мне с моим рабоче-крестьянским происхождением на их игрища соваться. Вернусь, когда эти голубокровки разъедутся. Вот тогда и потанцуем. Хочешь?

— Хочу! — Голова моя решительно дернулась, и я еще раз украдкой оглядела переваривающего мой ответ Чинарова. А он ничего. Особенно если его побрить. Сразу лет на десять помолодеет. Господи, что я делаю? Зачем?

— Значит, договорились! — Николай радостно осклабился, как будто вместо танца я пообещала ему тысячу и одну незабываемую ночь. Ладно, посмотрим.

Но смотреть нам пришлось в первую очередь за вошедшими в раж пацанами, затеявшими эротические игры в водной среде. От визга девчонок, с которых они попытались сорвать купальники, заложило даже мои привычные к Элиным воплям уши.

После того как Николай навел порядок с помощью совсем непедагогических методов, (которыми, правда, не брезговал сам Макаренко), мы в сопровождении орущей и ноющей ватаги проследовали в большой зал дома-музея. Как оказалось совсем не пустой. Виктор Зацепин и незнакомая сухопарая женщина поджидали нас, нетерпеливо прохаживаясь вдоль увешанных портретами стен.

— Это — Гюрза, — страшным шепотом просветил меня Пашка, медленно смещаясь за мою спину. — Она нас танцам учит. Строит как духов. Не любит она меня. Я ей один раз в танцевальные туфли кнопки насыпал.

— Убила бы, — чуть слышно проворчала я.

— Вот она и убьет, — обреченно донеслось из-за спины. — Прямо сейчас.

«Гюрза» и впрямь приближалась к нам скользящим шагом, демонстрируя железобетонное выражение на узком вытянутом лице.

— Павел Панфилов, — с придыханием произнесла учительница танцев, — ваше отвратительное поведение перешло всякие границы. На сегодняшний бал вы не допускаетесь. Ваш отец будет весьма огорчен, но я не могу поступить иначе. Вам необходимо преподать урок.

Пока я размышляла над тем, где она научилась так высокопарно изъясняться, мой подопечный покинул безопасное убежище и, нахально вскинув голову, шагнул навстречу «Гюрзе».

— Очень мне ваш бал нужен. Скучища и фигня! Вы все в игры играетесь. Хуже маленьких.

— Павел! — оказывается и лощеный Зацепин может быть до отвратности резок. Что-то треснуло в его голосе, как расколовшая скорлупа, и мне на секунду показалось, что он способен при всех ударить белобрысого мальчишку. Наотмашь. До крови.

Наверное, у меня сработал рефлекс. Пашка в один миг был отброшен за спину, а я качнулась вперед и только колоссальным усилием воли сумела остановить изготовившееся к броску тело.

— Простите, Виктор Игоревич, — пробормотала я, смутившись, — не слишком ли суровое наказание для моего подопечного? Ведь он к этому балу так долго готовился…

— Ни фига этот бал мне не нужен, — поспешил встрять неугомонный Пашка, за что и был мною болезненно одернут.

— Вот видите, Ника Валерьевна, — густые брови Виктора Зацепина скорбно поднялись, — он так ничего и не понял. И не поймет, пока не набьет достаточно шишек. Пусть будет так, Павел. Бал тебе не нужен. И ты не нужен на балу. Все просто замечательно. Проведешь сегодняшний вечер в гордом одиночестве.

— И совсем не в одиночестве, — белобрысые волосы мальчишки упрямо встопорщились, даже длинные прядки на затылке. — Я с Никой Валерьевной его проведу.

Прозвучавшая двусмысленная фраза развеселила стоящего в сторонке Николая. Ему пришлось отвернуться, чтобы скрыть широкую ухмылку, — одной бороды для этого было уже недостаточно.

Вот так и получилось, что, когда гости и пресса поодиночке и группами блуждали между белыми колоннами музея, мы с Пашкой Панфиловым сидели в бывшем чулане, перегороженном ширмой с изображением трех надутых павлинов. Он на скрипящей раскладушке, а я на столетней кровати с поющими «Марсельезу» пружинами.

— И что мы теперь будем делать? — проворчала я, неодобрительно поглядывая на идеологического противника старинных танцев. — Помирать со скуки? Даже с Николаем Сергеевичем вашим не поболтаешь — сбежал.

— И правильно. — хмурый Пашка, демонстративно улегся на раскладушку. — Давайте спать, раз делать все равно нечего.

— В семь часов? Нет уж. Есть идея получше. Давай, уедем в город.

Мне до сих пор неясно, что заставило меня произнести эти слова. Неземная тоска в глазах юного бунтаря, поблескивающая всякий раз, когда мимо нашего окна проходили приглашенные на бал гости? Или переполнявшая меня лихорадочная энергия, настойчиво требующая выхода? А может быть, невнятный шепот внутреннего голоса, разобрать который я не могла при всем желании? Тем не менее слово было произнесено, и мой подопечный едва не развалил раскладушку, подпрыгнув от радости.

Предупреждать Зацепина о нашем отбытии я не стала. После той странной вспышки я к нему теперь долго не смогу подойти. Стыдно. Это надо же было так отреагировать на самый обыкновенный окрик! Причем заслуженный моим подопечным на все сто. Кажется, мне пора лечиться. А поскольку лучшим лекарством от расшалившихся нервов для меня с легкой руки Павла Челнокова стала стрельба по мишеням, то поездка в город окажется как нельзя кстати. Должно же там быть что-нибудь вроде тира?

— Страйк-клуб у нас есть, — гордо заявил Пашка, слегка озадаченный моим вопросом. — Я даже один раз там с папой играл.

— Понравилось?

— А то! — он расплылся в улыбке. — Жаль только, мы тогда проиграли.

— Теперь выиграем, — самоуверенно заявила я.

Поскольку старший Панфилов все еще не прибыл, пришлось ограничиться запиской, оставленной на подоконнике. Это было глупо. Это было рискованно. Это было против всех писаных и неписаных правил. И все-таки… И все-таки я в сопровождении моего подопечного, сменившего русскую рубаху на итальянские джинсы, продиралась сквозь кусты к памятному шлагбауму. И даже не удивилась, что нам повезло: белая «Нива», доставившая на бал очередного гостя уже разворачивалась на небольшой поляне, чтобы вернуться в город. Водитель с радостью согласился подбросить нас до страйк-клуба, куда сам иногда захаживал с двумя погодками-сыновьями.

Так и вышло, что я с десятилетним оболтусом Пашкой Панфиловым оказалась в темном зигзагообразном помещении, эффектно подсвеченном ультрафиолетовыми лампами. Алые лазерные проблески нашего оружия метались вслед за одетыми в специальные доспехи фигурами из команды противника. А я под радостные Пашкины вопли скакала из стороны в сторону, перекатывалась по полу и палила во все стороны а ля Жан Клод Ван Дамм.

Не знаю, получил ли Алексей Панфилов инфаркт, обнаружив наше отсутствие, но мне после такой боевой терапии действительно полегчало. Чему немало способствовал восхищенный взгляд моего подопечного, которого я удостоилась после того, как хозяин клуба, молодой крепкий парень, вглядевшись в распечатку, изумленно покачал головой:

— Сколько здесь работаю, а такого еще не видел. Ни одного попадания! Этого не может быть. В вас стреляли одновременно семь человек. Все они были завсегдатаями нашего клуба, и, что удивительно, почти трезвые. Неужели, оборудование погорело?

Он еще долго сетовал на то, что покупка новой экипировки разорит его окончательно, и пытался заполучить номер моего «мобильника», который я, немного поразмыслив, ему продиктовала. Зачем обижать хорошего человека, тем более что он решил угостить нас за счет заведения двумя молочными коктейлями и шоколадным мороженным? Правда, чтобы продиктовать номер, мне пришлось достать сотовый из сумочки и впервые за сутки включить, дабы узнать собственный номер. Никогда не запоминаю федеральные номера!

Неожиданно я почувствовала вибрацию и поняла, кто звонит еще до того, как кафе клуба огласили начальные такты темы Дарта Вейдера из «Звездных войн». Решение пришло мгновенно. Если Павел Челноков решил все-таки меня найти — он найдет. И то удивительно, что бывший омоновец ждал так долго. Но лучше, чтобы это «долго», превратилось в «навсегда». А для этого его нужно сбить со следа.

— Ответь, — я протянула телефон растерявшемуся Пашке. — Я не хочу говорить с этим человеком. Не хочу, чтобы он знал, где я нахожусь. Скажешь, что телефон этот купил у какой-то чокнутой тетки на Киевском вокзале. За пятьсот рублей. Давай, жми на кнопку.

Враз посерьезневший Пашка, не сводя с меня глаз, решительно вдавил кнопку и ломким голосом пискнул:

— Алло.

Я не слышала, что сказал мальчишке его старший тезка, но лицо Пашки вытянулось и слегка позеленело. Он ответил, как я просила, и поспешно прервал разговор. Слишком поспешно.

— Спасибо, — как можно теплее поблагодарила я, выключая мобильник. — Грубый дядя сильно ругался?

— Н-нет, — Пашка нервно сглотнул. — Не сильно.

— Вот и хорошо, а теперь пойдем в аэрохоккей сыграем. За счет заведения, — подмигнула я маящемуся рядом хозяину клуба.

Но дальнейшим нашим развлечениям был неожиданно положен конец. Едва мы переместились из закусочной зоны клуба в зону игровую, как Пашка неожиданно толкнул меня под руку.

— Смотрите!

Проследив за мальчишеским взглядом, я увидела входящую в клуб Сашу Панфилову в сопровождении Николая, подобно нам удравшего с великосветского раута. Быстро оглядевшись, они сели за свободный столик и, поглощенные разговором, даже не заметили, как мы с моим подопечным выскользнули из клуба, хоть и сидели почти у самой двери. Мало ли какие мысли родились в моей голове, когда я мельком увидела, как Чинаров успокаивающе положил руку на тонкое Сашино запястье. Хорошо, что Пашку больше занимало, чтобы его мама и вожатый не заметили нас, крадущихся за их спинами, как Следопыт с Чингачгуком.

— Уф, чуть не заметили, — облегченно вздохнул он, очутившись на свежем (а на самом деле жарком и душном) воздухе.

— Ну и заметили бы. Ничего страшного, — отмахнулась я, погруженная в свои невеселые думы, вызванные к жизни разбередившим душу звонком.

Какое-то время мы шли по дороге в полном молчании. Я лениво помахивала рукой перед капотами проносящихся мимо машин, а Пашка загребал сандалиями придорожную пыль.

— А что такое железная дева и испанский сапог? — неожиданно спросил он, когда очередной «КамАЗ» проигнорировал мою поднятую руку.

— Средневековые орудия пытки, — автоматически ответила я, но потом заинтересовалась: — А почему ты спрашиваешь?

— Да этот, который вам звонил… Он, когда мой голос услышал, сказал, что если я правдиво отвечу, откуда у меня этот телефон, то долго мучиться не буду. А после того как я ответил, он еще кое-что сказал. Сказал, что если я вру, то железная дева и испанский сапог покажутся мне Диснейлендом по сравнению с тем, что он со мной сделает. Это правда?

— Что «правда»? — растерялась я.

— Что он это со мной может сделать? Не зря же его имя в вашем телефоне — Садист.

— Нет, Паша, — печально рассмеялась я. — Он, конечно, много чего может сотворить. Только не с тобой. Так что бояться тебе нечего.

А сама подумала, что уж кому бояться, так это мне. Если не Павла Челнокова, который, как ни крути, меня любит, то хотя бы моего нынешнего нанимателя — Алексея Панфилова. За сегодняшнюю самоволку я могу в прямом смысле ответить головой. Представляю, что он мне скажет, когда мы наконец вернемся!

— Спасибо, — серьезно и проникновенно сказал Алексей Панфилов, столкнувшийся с нами нос к носу у входа в бывший чулан. — Честно говоря, я чувствовал себе гораздо спокойнее, когда вас не было.

Скрыв под вежливой улыбкой совершенное невладение ситуацией я, протолкнула Пашку в чулан и наобум предположила:

— Он приезжал? Вы договорились?

— Договорились… — Рот Панфилова ощерился, как будто собирался выдать вместо слов отчаянный рык пойманного в капкан волка. — Если ультиматум можно назвать договором. — И снова добавил: — Хорошо, что вас не было. Потому что это было так…

Узнав о том, что его сын вместе с чертовой телохранительницей удалились в неизвестном направлении, Алексей Панфилов не просто разозлился. «Что эта… себе позволяет?!» и «Вернутся — убью!» были самыми невинными мыслями из беснующегося в его мозгу шквала. Несмотря на все старания, он так и не смог влиться в лениво-чопорное течение бала, озадачивая собравшихся застывшим лицом и невнятным бормотанием. И не было рядом любимой жены, успокаивая которую он смог бы взять себя в руки. Тихое бешенство бизнесмена продолжалось почти час, пока рев мощных моторов не заглушил звуки скрипок и виолончели.

Три черных джипа, сверкая в лучах заходящего солнца оранжево-розовыми дугами, стремительно вылетели из-за кустов и, подняв тучу пыли, затормозили у парадного крыльца. Пока их дверцы открывались, чтобы выплеснуть на землю людей, совсем недавно откликавшихся на нелепое «пацаны», а теперь стоящих из себя благородных «секьюрити», Панфилов успел выскочить на крыльцо. Он ни секунды не сомневался в том, кто именно пожаловал на его бал, не дожидаясь официального приглашения. И в том, что визит этот не сулит ему ничего хорошего.

Действительно. В лице Петра Петровича Иловского, с достоинством поднимавшегося по лестнице навстречу Панфилову, не было ни намека на это самое «хорошее». Опущенные уголки узкого рта, взгляд, даже в такую жару обдававший могильным холодом, и нетерпеливо трепещущие ноздри короткого приплюснутого носа сразу же оповестили Алексея о том, что дела его плохи.

— Добрый вечер, господин Иловский. — Ледяная вежливость Панфилова дорого ему обошлась, но чтобы догадаться об этом, нужно было иметь на руках диплом телепата. — Очень рад, что вы, несмотря на свою занятость, решили почтить своим присутствием наше скромное мероприятие.

— Гость в дом — Бог в дом, уважаемый Алексей Михайлович, — кивнул игорный воротила, гладя прямо в глаза подобравшемуся Панфилову, хоть и стоял на ступеньку ниже.

«Может, за другими гостями Бог и ходит, а за тобой наверняка сам Сатана, — мрачно подумал Алексей. — Неужели ты явился ко мне с такой помпой, чтобы всего-навсего принять мою капитуляцию? Господи, хорошо, что Пашки и Сашки сейчас здесь нет, иначе…» Он не успел додумать что «иначе», как Иловский заявил:

— Только я в твой дом, Панфилов, не войду. И танцевать с тобой не буду, ты уж извини. Хочешь спросить, а чего это он приперся?

— Хочу спросить, отчего такая честь? — холодно осведомился Панфилов, затылком чувствуя взгляды особо любопытных гостей, облепивших высокие окна. — Я ведь уже сказал, что согласен на ваше предложение. Мы могли бы обсудить детали в более подходящей обстановке.

— А я думаю, что эта обстановка и есть самая подходящая. — Иловский поднялся еще на одну ступеньку, вынуждая Алексея отступить. — Если ты помнишь, свой отказ ты имел наглость швырнуть мне в лицо в присутствии полусотни человек. Причем не последних в нашем городе. Ты унизил меня, Панфилов. И я хочу ответить тебе тем же. Ты, кажется, согласился на мои условия? Я их меняю. Свою землю ты отдашь мне даром. И подпишешь все бумаги с улыбкой на лице в присутствии прессы и заинтересованной общественности. Ну, и водокачку свою тоже на меня перепишешь. Вот такие теперь мои условия.

— Все? — Панфилов вдруг отчетливо понял, что этому человеку он не отдаст даже вставной челюсти любимой тещи. — А теперь послушай меня. Пошел ты…

Алексей долго и со вкусом перечислял направления по которым Иловскому следовало идти вместе с его шулерским бизнесом. От старательно прививаемого Зацепиным светского лоска не осталось и следа. Мужик говорил с мужиком. И неважно, что на обоих красовались элегантные костюмы и ботинки «Саламандра». Слова шли откуда-то из глубины, и Алексей мысленно поражался богатству своего словарного запаса, скопленного за тридцать восемь лет, как оказалось, совсем не тихой жизни.

— Все? — повторил его вопрос Иловский, глядя сверху вниз на умолкшего Панфилова и делая телохранителям знак оставаться на местах. — Надеюсь, ты понимаешь, что теперь это становится не бизнесом, а личным делом. Моим личным делом. И если даже завтра отменят все указы об игровых зонах, я все равно заставлю тебя отдать мне все, что у тебя есть? Вижу, что понимаешь. И боишься. Правильно, кстати, делаешь. Нет-нет, я не угрожаю! Твоя семья может спать спокойно. Пальцем их не трону, слово даю. И тебя не трону, хотя, не скрою, очень хочется. И все-таки ты мне все принесешь сам. На блюдечке с голубой каемочкой. Причем очень скоро.

— Все? — казалось, у Панфилова не осталось больше слов. Только это, вмещавшее в себя действительно все: презренье, страх, ненависть, упрямство, и даже несбыточную надежду на то, что ВСЕ будет хорошо.

— Теперь все, — милостиво кивнул Иловский и, не проронив больше ни слова, быстро бежал по ступенькам к раскрытому настежь джипу.

Орава телохранителей подобно беззвучным призракам втянулась в заурчавшие оборотами машины и вскоре только клубы пыли напоминали о короткой, но очень важной «стрелке».

— Что ты теперь будешь делать? — Хмурый Зацепин сверкнул стеклами очков, переводя взгляд с затухающего светила на впавшего в глубокую задумчивость Алексея.

— Ничего. Ты же слышал, что он сказал? Ни меня, ни моих родных пальцем не тронет. А это самое главное. Как он собирается добиться того, чтобы я отдал ему задаром потом и кровью давшееся мне дело, понятия не имею. А ты?

— Ума не приложу, что он имел в виду.

— Ладно, поживем — увидим. — Панфилов окинул тоскливым взглядом свой «лагерь» и повторил: — Самое главное, что он никого пальцем не тронет.

— И вы ему верите?! — возмущенно переспросила я, как только мой наниматель закончил свой невеселый рассказ.

— Верю, — серьезно произнес Панфилов. — И все-таки в эти короткие пятнадцать минут нашего разговора я радовался, что Пашки тут не было. Надеюсь, вы хорошо провели время?

— Отлично, — подтвердила я, отбрасывая со лба своенравный локон. И, наблюдая краем глаза, как отправленный на кухню Пашка помогает Степаниде Егоровне раскладывать на тарелки куски огромного капустного пирога, как бы невзначай поинтересовалась. — Значит, я могу теперь быть свободна?

— Почему? — Панфилов даже слегка опешил.

— Потому что вы уверены в том, что Иловский сдержит слово и не причинит вашему сыну никакого вреда. Значит, в моих услугах вы больше не нуждаетесь.

— Не знаю. Наверное… — растерялся бизнесмен, но, подумав, добавил: — И все-таки я прошу вас остаться на ночь. Утро вечера мудренее. А завтра на свежую голову обсудим все еще раз. Договорились?

И мы договорились. Потом я отправилась помогать своему подопечному с распределением пирога. Причем изрядная часть капустника так и не попала на тарелки гостей, направляясь прямиком в наши голодные рты. Баба Степа фиксировала все не по-старчески острыми глазками, но на удивление не препятствовала, а лишь вздыхала и трепала Пашку по вихрастому затылку.

Тихая мелодия, выведенная скрипками и фаготами в быстро опускающейся почти тропической ночи, настраивала на стопроцентный лирический лад. И кого-то очень не хватало, чтобы, отдавшись колдовской музыке, скользить в танце по выбеленной известью кухне, вокруг огромной квадратной плиты, до сих пор пышущей огненным жаром. И этот кто-то нашелся очень быстро.

— Р-р-разрешите вас пригласить, — неожиданно материализовавшийся за спиной Николай дурашливо щелкнул каблуками. Он не сменил «цивильной» одежды, так что выглядел весьма и весьма, несмотря на бороду и легкий алкогольный блеск в глазах. Однако, когда его рука оказалась у меня на талии, и мы действительно сделали несколько танцевальных па, я скисла. Не та это была рука. И обладатель ее не тот. И еще очень хотелось понять, знает ли Алексей о тайных (или не тайных?) встречах друга детства с очаровательной Сашей?

— Что-то рановато вы, Николай Сергеевич, явились, — бросила я пробный шар. — Гости-то великосветские еще не расползлись окончательно. А одна журналистка, Оксана, кажется, вообще ночевать останется. Уж больно захотелось в настоящей русской избе на печи выспаться. А посему Зацепин позволил ей провести одну ночь в «девичьей» избе.

— Какая печь, — хмыкнул Николай, — Жара, как Парагвае. Максимум на что она может рассчитывать, — настоящая лучина. А я буду следить и дергаться, как на электрическом стуле, пока эта лучина не погаснет. Пожарная безопасность, чтоб ее… Одна шальная искра — и тут начнется вторая Хатынь. И это несмотря на специальную пропитку. Так что, как только своего подопечного уложите, назначаю вам свидание при луне. Все равно мне ночь не спать. Слышали, кто сегодня к Лехе приезжал? То-то и оно…

— Но ведь Иловский сказал, что никого не тронет.

— Этот скажет! — Николай фыркнул не хуже жеребца. — А потом… Знаю я таких человеколюбцев. Работник азартного труда! Днем с кетменем, а ночью с кистенем…

— Ну, вы как хотите, а я спать буду, — заявила я, потихоньку освобождаясь от танцевальных объятий. — Слышишь, Павлик? Кончай к коктейлям тянуться, они все равно безалкогольные. Правое плечо вперед, в чулан шагом марш!

Принявший игру Пашка по военному развернулся и, высоко поднимая прямые как палка ноги, замаршировал к выходу. Я направилась следом, а за мной поплелся Николай, бормоча под нос нечто нелестное в мой адрес. На минутку задержавшись у стоявшего на ступенях Панфилова-старшего, Пашка получил положенную дозу отцовской любви в виде выговора за утреннее поведение, после чего был отпущен в опочивальню. Я тоже удостоилась пожелания спокойной ночи и, оглянувшись на пороге чулана, увидела, как мой наниматель, взяв под руку задержавшегося гостя, шествует к оставленной у шлагбаума машине.

Господи, наконец-то я высплюсь! Переполненный событиями вечер заставлял глаза слипаться, а скулы ныть от чудовищно широких зевков. Даже разболтанные пружины кровати, певшие «Спят усталые игрушки» при любом движении, не могли испортить мне долгожданное свидание с Морфеем. Уснула я мгновенно. И так же мгновенно проснулась, даже сквозь сон ощутив чужое присутствие. Подпрыгнув едва ли не под потолок и вызвав к жизни многоголосый хор ржавых пружин, я успокоилась так же быстро, как и завелась. В полуметре от меня белесым приведением торчала баба Степа и безмолвно манила легкой старческой рукой.

Выскользнув из чулана следом за Степанидой Егоровной, первым делом я очень вежливо поинтересовалась, какого дьявола меня будят ни свет ни заря?! И поскольку до зари действительно оставался как минимум час, баба Степа даже соизволила извиниться. А потом попросила приступить к занятиям по самообороне! Надо же, не забыла! А говорит: склероз…

Если бы кто-нибудь видел нас со стороны! Баба Степа с упрямством, достойным узбекского ишака, заставляла меня показывать все новые и новые приемы. Я вяло открещивалась, пытаясь донести до тронутого склерозом восьмидесятидвухлетнего мозга известную истину: больше не значит лучше. В конце концов мне удалось убедить Степаниду Егоровну, и мы в течение целого часа отрабатывали два простых приема, доступных даже такому божьему одуванчику.

Взмокнув в лишенном прохлады воздухе, я с тоской поглядывала на маячившие между деревьями глянцевые проблески воды. И когда моя дышавшая как паровоз ученица, ворчливо поблагодарив, исчезла в лесной чаще, я стремглав ринулась по тропинке у вожделенному озеру. Я даже забыла о своих водных страхах, измученная царившей вокруг жаркой духотой и, очень скоро оказавшись на берегу, застыла, удивленно таращась на выходящего из озера мужчину. Вообще-то я не подозревала, что в нашем «лагере» оставался еще кто-то из гостей. А ему, скажите на милость, почему не спится? Небосвод только-только начал светлеть над зубчатой стеной леса, вольно раскинувшегося на противоположном берегу.

— Доброе утро Ника Валерьевна, — поздоровался со мной мужчина, и я только сейчас поняла, кто именно выбрался на берег и, уперев руки в бока, одарил меня смутно белевшей улыбкой.

— Доброе утро, Виктор Игоревич, — поздоровалась я с Зацепиным, как будто наталкиваться в четыре утра на почти обнаженных мужиков, было для меня сугубо привычным делом.

С минуту мы молчали, разглядывая друг друга, и я в который раз поразилась, до какой степени меняет человека одежда или ее отсутствие. Элегантный костюм Виктора Игоревича наверняка отдыхал в шкафу, а вместе с ним и весь скрупулезно продуманный имидж предводителя местного дворянства. И теперь, в темных обтягивающих плавках, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, без напоминающих пенсне очков, Зацепин больше походил на латиноамериканского мачо, чем на простого российского историка. Даже движения его изменились: стали плавными, грациозными, обманчиво расслабленными.

— Никак уснуть не мог, — Виктор Игоревич оправдательно развел руками. — Всю ночь промаялся — и вот не выдержал, купаться побежал. Как самый настоящий пионер — в тайне от вожатых. А вы тоже окунуться решили? После трудов праведных?

То, что он видел, чем мы с Егоровной занимались на задворках «помещичьего» дома, было ясно и так. Но отчитываться перед «барином» у меня в планы не входило, в чем его должны были убедить мой хмурый вид и демонстративное молчание. И, кажется, убедили. Потому что, не дожидаясь моего ответа, историк быстро миновал разделявшее нас несколько метров песчаного берега и напрямую спросил:

— Вы обучаете Силантьеву своим восточным штучкам?

— Вряд ли это можно назвать обучением, — неохотно проворчала я. — Просто показала пару-тройку приемов… Неймется ей. Видать партизанское прошлое покоя не дает — все в бой рвется бабулька.

— Партизанское прошлое, — как-то странно протянул Зацепин. — Ошибаетесь, Ника Валерьевна. Ой, как ошибаетесь. Впрочем, не только вы…

— А без намеков можно?

— Можно и без намеков. — Виктор Игоревич несколькими энергичными движениями стряхнул капельки воды, скользившие по непривычно белой коже. — Никакая она не партизанка. Наоборот. У меня в музее храниться часть немецкого архива, который из-за неожиданного наступления Красной Армии не успели вывезти или уничтожить. И есть там один документ, где черным по белому написано, что в 1941 году Степанида Егоровна Силантьева, 19** года рождения, уроженка города Ухабова была принята на должность личного секретаря штандартенфюрера СС Отто Краузе, зверстовавшего у нас до 1944 года. И верой и правдой служила немецкому рейху вплоть до освобождения нашего района советскими войсками. А потом двадцать лет в лагерях искупала предательство. Сюда вернулась уже при Хрущеве и поселилась в этом самом лесу. Старожилы ее не узнали. И не мудрено: во время войны Степаниде только двадцать исполнилось, а вернулась она сюда старой седой развалиной. Правда лесная жизнь пошла ей на пользу. Может, на самом деле приколдовывает Егоровна? Сейчас она даст фору любой своей ровеснице…

— Мама дорогая, — пробормотала я себе под нос, ежась от холодных муравьев посыпавшихся мне прямо за воротник футболки. — И что, никто не знает?

— Я знаю.

— И молчите? Почему?

— А кому это сейчас интересно? — пожал плечами Зацепин. — Кроме нас, архивных крыс… Она свои счета оплатила. Один из последних оставшихся в живых партизан, говорил мне, что Степанида уже при немцах сошла с ума. Перед самым разгромом неожиданно исчезла, а когда наши освободили Ухабов, пришла в город и у всех встречных и поперечных спрашивала: где ее долгожданный? По сей день, между прочим, спрашивает…

— Притворялась, чтобы в ГУЛАГ не попасть?

— Вряд ли. Пару раз я видел, как на нее находило. Можете мне поверить, жутковатое зрелище. Так что вы поосторожнее с этими единоборствами — мало ли что ей в голову взбредет. Как пойдет кому ни попадя шеи сворачивать…

— Не пойдет, — автоматически ответила я. Мысли плавали в странном сером тумане, из которого проступали обгоревшие избы, клавиши печатной машинки, немецкая офицерская фуражка… — Я ей ничего такого не показывала. И не покажу, будьте уверены.

— Вот и хорошо, — серьезно кивнул Зацепин. — Теперь позвольте откланяться. Пойду статью дописывать, раз уж водные процедуры принял. А вам счастливо искупаться — вода сегодня отменная. Впрочем, как и вчера.

Сверля взглядом спину удаляющегося «барина», я совсем уже, было, собралась последовать за ним — все настроение купаться у меня пропало. Но тело неожиданно взбунтовалось и, несмотря на молчаливые протесты рассудка, медленно начало освобождаться от одежды.

Только погрузившись до подбородка в освежающую черноту, я поняла, насколько стосковалась по таким «процедурам». Вода оказалось действительно сказочной. Время не имело власти над гладким антрацитовым зеркалом озера, и полчаса, проведенные в его восхитительно прохладных объятьях, пронеслись для меня как одна минута. Волшебство это могло продолжаться и дальше, если бы не надтреснутый голос, возмутивший тишину над водной гладью.

— Вылазь-ка, телохранительница. Поговорить надоть.

Смутно угадывавшаяся в предрассветном сумраке старческая фигура, появилась на берегу словно из-под земли.

Несколькими гребками я покрыла разделявшее нас расстояние и, выйдя на призывно белеющий песок, поспешно натянула одежду прямо на мокрое тело. Щеголять наготой перед бабой Степой хотелось еще меньше, чем перед Зацепиным или Чинаровым.

— Только не надо этих деревенских штучек, — прошипела я, прервав напряженное молчание. — «Вылазь-ка», «надоть»… Женщина, которая была секретарем-переводчиком штандартенфюрера СС, как минимум, закончила среднюю школу.

— Не хочешь «надоть» — не надо, — Степанида Егоровна неестественно выпрямилась, будто проглотила немецкий стек. — Это у меня с лагеря осталось. Там один охранник из деревенских десять лет мне голову этим «надоть» морочил.

— Только не давите мне на жалость, — пробормотала я. — И держитесь от меня подальше.

Почему я выплюнула эти слова с лицо седой морщинистой женщине двадцать лет платившей за возможно вынужденный или опрометчивый шаг, так и осталось для меня загадкой. Ведь полвека с тех пор прошло. И даже больше. Сегодня нас предают и продают на каждом шагу, я прекрасно знаю об этом и никогда так остро не реагирую. Но теперь…

Может быть, мой презрительный прищур и дрожащий голос — отзвук самого обычного страха потерять то святое, что еще осталось в душе, — веру? В преданность и дружу, в героизм отцов и дедов, в силу духа и вечную любовь? Может быть. Я не успела разобраться. Потому что баба Степа опять заговорила.

— Ошибаешься, девонька. И в том, что на жалость я давлю. И в том, что переводчицей была. Герр Отто прекрасно говорил по-русски. Я только печатала и стенографировала. И даже не спала с ним, если тебе интересно. Овчаркой меня звали, но немецкой подстилкой — никогда. Мальчиков он любил, герр Отто, и весь Ухабов об этом знал. Его потому и услали на Восточный фронт. Чтобы глаза начальству не мозолил. Не жаловали таких в рейхе.

— Для чего вы мне все это рассказываете? — взбрыкнула я, избавившись от оцепенения, вызванного ее странно зазвеневшим голосом. — Мне это не интересно! Мне плевать! У меня своих проблем выше крыши, и на ваши я размениваться не собираюсь. Спокойной ночи! То есть утра. Пойду досыпать. Как минимум два часа у меня есть.

— Спи, милая. Спи, родная, — голос Егоровны снова изменился. Теперь в нем отчетливо слышалась материнская ласка. Так могла бы говорить мать, склонившаяся над мертвым телом любимой дочери. На всякий случай я осторожно сделала два шага назад и в сторону, чтобы не попадать в поле зрения ее бесцельно блуждающего взгляда.

— Он вернется, мой долгожданный. Обязательно вернется. А я дождусь. Смерть с косой прогоню, а его дождусь, — бормотала Степанида Егоровна. — Не может он не вернуться. Неправильно это будет. Совсем немного осталось. Скоро, уже скоро.

Она деревянно повернулась и скрылась в непроглядном мраке медленно просыпающегося леса. Первая розоватая полоска уже пересекла темно-фиолетовое небо, но в тени укоризненно качающихся сосен еще царила первозданная тьма. Когда вторая предвестница зари прочертилась на заметно посветлевшем небосводе, я пошевелила плечами, чтобы отстала от спины пропитавшаяся водой футболка. Нечего столбом стоять, пора в чулан возвращаться. И хоть я, разумеется, не усну, но уж поваляюсь в свое удовольствие, пока суровый вожатый не крикнет свое вечное «подъем».

Тут, однако, выяснилось, что «вожатый» поднялся раньше, чем можно было предположить, и прокричал совершенно другие слова:

— Ты что делаешь, сука?!

Глядя на мчащегося ко мне разъяренного Николая, я усиленно пыталась сообразить, чем заслужила такую реакцию, пока раздавшийся за спиной шорох не заставил меня оглянуться. Из-за угла музея выворачивал здоровенный мужик, с крестьянской основательностью поливавший деревянные стены из двадцатилитровой канистры. И, судя по едкому знакомому запаху, отнюдь не водой. Пока память выдавала информацию о патологической склонности жителей ближайшей деревни к огненным потехам, ноги уже несли меня прямиком к мужику, а потом одним ударом выбили у него из рук почти опустевшую канистру.

Подоспевший Чинаров от всей вожатской души съездил заподозрившему неладное мужику снизу в челюсть. Однако в нокаут мужик падать не пожелал, а, заревев обиженно на весь лагерь: «Наших бьют!» — бросился на обидчика. Я уже совсем было собралась помочь Николаю отключить этот оживший бульдозер, но тут из кустов высыпали человек двадцать представителей современного российского крестьянства, яро размахивавших черенками от лопат. Вместе с дружным рыком из их луженых глоток несся такой перегар, что, надышавшись, впору было умереть от алкогольного отравления. Но я не умерла, а, отбив желание щелкнуть зажигалкой у еще одного поджигателя, бросилась к другому крылу дома, где все еще смотрел сладкие сны мой подопечный. При этом я что-то орала как ненормальная. Кажется, «пожар» и «атас».

Выскочивший на крыльцо Зацепин все понял, едва увидел надвигающуюся на него невменяемую толпу. Да, именно толпу. Потому что против нас троих это была настоящая толпа, и единственным разумным выходом было бегство.

— Быстрее! — я залетела в чулан и рванула за плечо хлопающего глазами Пашку. — Беги в лес! На нас деревенские поперли. Пожгут тут все к чертовой матери!..

Младший Панфилов оказался на диво сообразительным и, прыгнув босыми ногами в спортивные тапочки, выскочил в приоткрытую мной дверь.

— А вы? — неожиданно затормозил он у ближайших кустов, спиной почувствовав, что я остановилась.

— А я остаюсь, — как можно бодрее улыбнулась я. — Надо же вашему Миксеру помочь перемолоть этих… Это…

Слово не находилось, и я без долгих рассусоливаний втолкнула моего подопечного в густое переплетение колючих ветвей.

— Иди к трассе, — напутствовала я трещавшего ветками мальчишку. — Остановишь кого-нибудь и все расскажешь. Пусть милицию вызывают. Только не вздумай возвращаться, слышишь?

Конечно, он слышал. Но ничего не ответил. И было ясно даже ежу — вернется. Вот только сбегает за помощью и обязательно вернется, маленький упрямец. Черт бы побрал этот мальчишеский героизм! Подвиги им подавай! Хорошо хоть, что к его возвращение все уже закончится.

Я повернулась спиной к сулившему покой и безопасность лесу и шагнула. Мама дорогая, что я делаю?

«Что ты делаешь, Ника? — где-то внутри спросил голос, очень похожий на мамин. — Это совершенно не твое дело». Шаг. «Твое дело — охрана подопечного, — вторил голос Гарика Аветисяна, председателя нашей ассоциации. — Ты же телохранитель, а не спасающий всех Бэтмен!». Еще шаг. «Озверевшая толпа — это страшно, — пропыхтела трубкой моя прабабушка-цыганка, которую я никогда не видела, — Я помню». Маленький шажок. «Их ненависть можно понять. Классовую вражду еще никто не отменял», — внес свою лепту голос прадеда — одного из Красных латышских стрелков сделавших нам революцию. Полшага. «Тебе не справиться одной, — хрипловатый голос Виталия Немова прозвучал как наяву. — Я был твоим первым учителем. Я знаю». «Если с тобой что-нибудь случится, я от этой деревни камня на камне не оставлю!» — отозвался эхом Павел Челноков. — «Остановись, Ника. Иначе я никогда себе не прощу…» И я остановилась.

Я неподвижно застыла за музеем, вдыхая дурманящий запах бензина, вслушиваясь в матюги пьяных мужиков, и не знала что делать. Мои голоса бубнили на все лады, но, когда из дальней избы до меня не донесся пронзительный девичий визг, разом замолчали. А потом… Потом хором крикнули «Бей!».

И я ударила. Короткие секунды, ушедшие на то, чтобы очутиться возле избы, вместили в себя очень много. И доведенную до автоматизма «разгонку», и сочинение собственного некролога. Я уже выворачивала из-за угла, когда визг вжавшейся в деревянный сруб Нади, конопатой тринадцатилетней девчонки с накрученными на бигуди волосами, повторился. На нее медленно и потому еще более жутко надвигался тот самый бугай, которого не смог свалить Николай Чинаров, несмотря на всю свою десантную подготовку. А вокруг замыкали полукольцо дико гогочущие мужики, подзадоривая своего предводителя.

Дрожащая от напряжения пружина, до отказа сжавшаяся во мне, на миг замерла, чтобы тут же распрямиться, сметая на своем пути любые препятствия. Двое или трое мужиков разлетелись в разные стороны, а их вожак так и не успел сообразить, почему рука его вдруг сочно треснула, выставляя напоказ обломки кости. Рев бугая услышали, наверное, даже в Ухабове, и мне, с детства не выносившей громких звуков, пришлось успокоить его ударом в висок.

Мужик упал как подкошенный, и прежде чем на меня накинулись его товарищи по классовой борьбе, я успела разглядеть неподалеку остальных налетчиков, упоенно пинавших два слабо шевелящихся тела. Наверное, очень скоро я тоже лягу на эту выгоревшую от жары траву и смогу только безмолвно дергаться в ответ на очередной злорадный пинок, но пока я еще на ногах…

Очень может быть, что в то пропахшее бензином утро я действительно показала все, на что была способна. И даже чуточку больше. Потому что когда выдалась малая передышка, и я сумела немного перевести дух, обводя побоище правым, еще открывающимся глазом, — оказалось, что желающих пообщаться со мной сильно поубавилось. Маты вперемешку со стонами доносились из-за основательно поредевшего живого полукруга, куда сумели уползти некоторые мои противники. Остальные неподвижно лежали тут же, затрудняя своим подельникам доступ к моему покачивающемуся от усталости телу. Похоже из двенадцати человек на ногах осталось ровно половина. Выходит пять-ноль в мою пользу. Неплохо. Очень даже неплохо. Пожалуй, даже Немов остался бы доволен моими достижениями. Жаль только, что я не смогу ему о них рассказать. Потому что еще шестеро деревенских, оставив на время игру в футбол, где вместо мяча — живое человеческое тело, поспешили на помощь своим соратникам.

Я еще успела порадоваться, что сумела вытолкнуть Надю из живой ловушки и сделать так, чтобы желающих ее преследовать не нашлось. А потом, встряхнув руку, сломавшую уже не один крестьянский черенок, прыгнула на ближайшего мужика, у которого кровь из разбитого носа оставляла яркие кляксы на когда-то белой футболке. Скоро на меня навалятся остальные, о чем свидетельствует рванувшийся из одиннадцати глоток поток ругани. Уже совсем скоро…

Короткая автоматная очередь, прозвучавшая в самый нужный для меня момент, заставила всех замереть и растерянно завертеть головами в поисках подоспевших к месту происшествия омновцев. Но вместо взвода крутых парней в камуфляже и масках, перед нами предстала Степанида Егоровна Силантьева, из-за спины которой осторожно выглядывал мой недисциплинированный подопечный. В руках бабы Степы трепыхался немецкий «Шмайссер», направленный отнюдь не в землю.

— А ну пошли отсюда, если жизнь дорога! — рявкнула старушка голосом отставного фельдфебеля. — Считаю до трех! Раз…

На счет «три» последние бойцы революционного отряда деревни Дмитровки уже заволакивали своих раненных товарищей в ближайшие заросли.

— Боятся они меня, — удовлетворенно ухмыльнулась баба Степа и потрепала по затылку Пашку Панфилова, дерзко вскинувшего голову под моим укоризненным взглядом. — Я могла бы их разогнать и без этого…

Она энергично взмахнула автоматом, болтающимся на отлично сохранившемся кожаном ремне. Правда, при ближайшем рассмотрении ремень оказался просто новым. Выходит, не запускала бывшая секретарша оставшееся от прежних хозяев наследство. Холила и лелеяла, меняла ремни и смазывала, чтобы в один прекрасный момент… Зачем тебе старый немецкий автомат, баба Степа? Нет, ты, конечно, с его помощью здорово нас выручила, но…

— Ты не стой столбом, — скрипучий старушечий голос безжалостно вырвал меня из раздумий. — Мужикам нашим помочь надо. А ты, пострел, отцу позвони. Пусть едет сюда и врача заодно прихватит. Боюсь, Коленьке моей помощи мало будет.

— Как я позвоню? — растерялся Пашка. — У меня папка телефон отобрал…

— Возьми у меня в сумочке, — отмахнулась я, со страхом наклоняясь над беспамятным Николаем.

— А милицию вызывать? — не отставал Пашка.

— Не… кх-кх… Не надо, — прокашлял за моей спиной голос Виктора Игоревича.

Я обернулась и встретилась с его пронизывающим взглядом. Почему-то по лицу Зацепина не били, и глаза оставались такими же ясными, как если бы он толкал сейчас речь в своем Дворянском собрании. Зато лежал историк, согнувшись в три погибели, обнимая руками живот, и тонкая струйка крови стекала по подбородку из перекошенного болью рта. Зрелище, надо сказать, жуткое. Если ему отбили внутренности…

— Ничего страшного, — констатировала между тем хлопотавшая возле него Егоровна. — А я уж было подумала, что вместо печенки у него теперь студень говяжий. Ан, нет. Просто губу порвали. Да ты у нас, Виктор Игоревич, видать, двужильный. Эк тебя месили, а ты почти как огурчик.

— Огурчик, — тяжело выдохнул Зацепин. — Только маринованный. Мужички меня отлично промариновали. Хорошо, что пресс по утрам качал, — не до конца пробили…

— Так мне милицию вызывать? — повторил возвратившийся Пашка, опасливо опускаясь на колени рядом Чинаровым и судорожно стискивая мой мобильник. — Смотрите, что они с ним сделали! А если… он умрет?

— Не умрет, если сейчас же отцу позвонишь! — рявкнула я, осторожно осматривая голову Николая. — Пусть скорую немедленно вызывает!

— Да я сам «скорую» вызову! И милицию!

— Никакой милиции, — повторил Зацепин, и был прав. — А «скорую» вызывай. Или лучше мне трубу дай — я вызову. Боюсь, тебе не поверят.

Пашка запикал кнопками, но я уже не слышала, нащупав у застонавшего Чинарова глубокую рану за ухом. Я уже собиралась оторвать край своей превратившейся в пыльную дерюжку футболки, чтобы попытаться остановить кровь, когда…

— Может быть, это пригодится?

Я едва не подпрыгнула, услышав над собой высокий женский голос. Но когда разглядела смутно знакомое лицо, вспомнила, что на ночь в лагере осталась одна из приехавших на бал журналисток. Кажется, Оксана. Она, как ни в чем не бывало, протягивала мне гигиеническую прокладку и, похоже, только что сфотографировала нас на свой мобильный, быстро исчезнувший в ее сумочке. Чертовы папарацци! Кровь и смерть для вас пахнут всего лишь сенсацией и первой колонкой. Руки мои сразу же зачесались, и не будь они заняты обматыванием вожатской головы, то, пожалуй, вырвали бы у журналистки сотовый и начисто стерли все кадры. Но вовремя поданная прокладка дорогого стоит и я, скрипнув зубами, сдержалась. А зря.

— Почему вы не хотите вызывать милицию? — начала Оксана свое журналистское расследование. — Вы что-то скрываете? Это потому, что вчера сюда приезжал Иловский?

Да уж, сообразительности этой девице не занимать. Молодая да ранняя. Или это у нее уже рефлекс выработался — связывать воедино жареные факты?

— Какая тебе разница? — как можно спокойнее сказала я. — Повезло дуре — успела в лес удрать, вот и радуйся, что не ты тут сейчас лежишь. А в чужие дела не лезь. Интервью будешь в другое время брать. И в другом месте. А теперь лучше отойди, не то в крови свои белые брючки перепачкаешь.

Но смутить ухватившуюся за криминальную тему журналистку оказалось не так-то легко.

— Кстати, о крови. Вас, кажется, тоже ранили? — она кивнула на мой порез, который после этой Куликовской битвы разошелся и кровоточил. — Я что-то не видела у них ножей. Только палки…

— Это давнишнее, — прошипела я, заканчивая перевязку. — Картошку чистила и порезалась.

— И все-таки, почему вы отказываетесь от милиции?.. — Оксана укоризненно покачала кудрявой головкой. Короткие обесцвеченные волосы делали журналистку похожей на трепещущий под ветром одуванчик. Но одуванчиком она отнюдь не была — как минимум актинидией, что хватает зазевавшихся рыбок, решивших полюбоваться на морской цветок.

Я даже испугалась, что она вызовет стражей порядка сама, но, видимо, журналистка решила не вмешиваться и только наблюдать. То, что в ближайшем номере областной газеты появится статья о бесчинствах в детском этнографическом лагере, сомнений не вызывало. Кстати о лагере… Где же наши юные пионеры? Все ли с ними в порядке?

Слава богу, в порядке оказались все. Испуганные и потому непривычно тихие мальчишки и девчонки по одному и по двое выходили из леса и молча вставали вокруг лежащего Николая. Только Надя, вытащенная мною из круга потерявших человеческий облик мужиков, то смеялась, то всхлипывала, пока подошедшая к ней Егоровна не обняла девочку за плечи и не увела в избу.

«Скорая» приехала, когда приехала. Не знаю, сколько времени прошло. Сорок минут? Полтора часа? Мне они показались вечностью. Сначала мы собирались перенести Николая в мальчишескую избу, но я неожиданно вспомнила, что людей с травмами черепа и позвоночника лучше вообще не трогать. Правда, вспомнила уже после того, как его голова моталась туда-сюда во время производимой мной перевязки.

Пожилой врач, памятный еще по вызову к Панфилову, кивнул мне, как старой знакомой, и равнодушно поинтересовался, кто его так?

— Нашлись умельцы, — пробормотала я в ответ. — С ним что-то серьезное?

— Смотря что считать серьезным, — хмыкнул эскулап. — Сотрясение мозга и несколько сломанных ребер гарантирую. Остальное будем посмотреть.

Когда «скорая» с так и не пришедшим в себя Николаем умчалась в Ухабов, я запоздало вопросила у Зацепина:

— А почему вы не поехали? Вам ведь тоже в больницу надо…

— Ничего, не развалюсь. Мы ведь до Алексея не дозвонились, так что я тут сейчас за главного. После сегодняшнего надо всех детей по домам отправить. А потом можно и в больницу.

Он сидел на крыльце дома, построенного на месте его родового гнезда, и то и дело подносил к уху свою «Нокию», чтобы поговорить с очередным родителем. Во время этих переговоров я еще раз убедилась, что дипломатических способностей Зацепину не занимать. Не прошло и получаса, как почти все родители оказались предупреждены и вскоре должны были приехать за своими чадами. Да и терпением Виктора Игоревича бог не обидел. Если бы мне досталось хотя бы половина того, что ему перепало от дмитровских мужиков, я бы голову от подушки не отрывала. А он еще находил в себе силы улыбаться растерянным подросткам и покрикивать на возбужденного, вьюном вьющегося Пашку. Разумеется, мальчишка чувствовал себя героем, который привел помощь в самый последний момент. То, что исход дела решила боевитая баба Степа, его нисколько не смущало. Главное, он был сопричастен к героической битве за родной лагерь, а до остального дела ему не было. Правда, надо отдать юному орлу должное, на меня он смотрел почти как на равного себе героя. И еще постоянно пытался помочь Зацепину, предлагая свою помощь в подносе воды, наборе нужного номера и транспортировке историка до ближайшей кровати. Зацепин отнеткивался, но я чувствовала, что предел его терпению уже очень близок.

— Идите прилягте, — увещевала я его. — Не стойте из себя пуленепробиваемого супермена.

— Я и не строю. Мне не так уж крепко досталось. Наверное, потому, что сопротивления настоящего оказать не мог. Это они на Николая сильно обиделись. Потому, что он троих из их ватаги надолго из строя вывел. А с меня что взять? — интеллигент очкастый. Такого бить неинтересно. Правда, очки они мне снять не предложили. Хорошо, что сам догадался…

— А вы… — я смутилась. — Вы — храбрец. Другой на вашем месте удирал бы так, что только пятки сверкали.

— Наверное, это было бы разумно. Но… Понимаете, мне вдруг почудилось… Это трудно объяснить. Мой дед партизанил в этих местах…

— Понятно.

— Ничего вам не понятно! — почти выкрикнул Зацепин. — И мне тоже. Потому что деда моего, Ивана Петровича Зацепина, советская власть лишила всего. Титула, достатка, дома этого самого лишила. А он ее защищать пошел. То есть, конечно, не ее, а родину свою, Россию-матушку. Так и погиб за нее где-то здесь. Я сколько ни пытался, так и не смог найти, где он похоронен. Все архивы перерыл. В том числе и ту часть немецкого, что у нас в Ухабове осталась. Я даже не знаю как именно он погиб. И сегодня мне вдруг показалось, что с ним тоже было так. Окружающие враги и он, один, без оружия… С детства мучил себя вопросом, а смогу ли я вот так…

— Получается, что смогли.

— Получается ли? Тут ведь не немцы с автоматами — соседские мужики с палками. Ведь не убивать же они нас пришли?

— Уверены?

— Уверен. Я все думал, как Иловский Алексея к ногтю прижать попытается? А он наш рабоче-крестьянский класс подпоил и натравил на проклятых «помещиков»… Поэтому и смысла не было милицию вызывать. У него ведь там давным-давно все куплены.

— Не согласна. То есть насчет милиции как раз согласна. Куплено там все. А вот насчет того, что мужики не убивать пришли… По-моему они в таком состоянии были, что могли мать родную зарезать и не заметить. Невменяемые какие-то…

— А кто у нас сейчас вменяемый? — философски вопросил Зацепин и начал закатывать глаза. Пришлось звать на помощь ребят и осторожно заносить заведующего музеем в его комнату на втором этаже. Так что выдавать детей на руки родителям пришлось мне вместе с путающимся под ногами Пашкой.

Солнце медленно, но верно скатывалось к горизонту, и почти всех пионеров уже разобрали, а я все никак не могла дозвониться до Панфилова. «Абонент временно недоступен» — вот и все, чего я смогла добиться от своего «Самсунга». Но ближе к вечеру удача все-таки мне улыбнулась, и Алексей Михайлович соизволил откликнуться. Я как можно доходчивей разъяснила ему ситуацию, и даже попеняла за телефонную недоступность. В ответ мой ошарашенный наниматель пробормотал что-то насчет потерянной посылки, которую он искал где-то в хранилище почтамта здешнего областного центра. И что сотовый там не берет.

Дождавшись от Панфилова обещания скоро приехать, я с тоской посмотрела на сидящую рядом Надю Маркину. Ту самую, чей крик заставил меня ввязаться в, казалось бы, безнадежную драку. Ведь если бы не автомат Егоровны… Кстати, мне так и не удалось разглядеть его поближе. Баба Степа почти сразу куда-то удалилась, и вернулась в лагерь уже безоружной. Тут я была с ней полностью согласна. Нечего подогревать у подрастающего поколения нездоровый интерес к таким вещам. Тем более что возвратившиеся в лагерь мальчишки, все как один потянулись к табельному оружию немецкого вермахта. В общем, все было тихо и мирно. Даже заурчавший возле шлагбаума мотор напоминал больше мурлыканье ласковой кошки, чем тревожный набат. А зря.

Не помню, почему мне понадобилось обернуться именно в этот момент. Сидя на крыльце в обнимку с так и не пришедшей в себя Надей, я смотрела на тропинку, ведущую к дороге, и в ожидании Алексея Панфилова размышляла, как он отреагирует на мой расплывшийся на пол-лица синяк. В том, что он расплылся очень живописно, я не сомневалась ни минуты. Взгляд, мельком брошенный в зеркало музыкального салона, явил мне весьма плачевное зрелище. Не знаю, скоро ли отважусь на второй. Такие вот мысли, весьма далекие от безоблачных, занимали мое внимание, пока я не решила перенести его на ближайшие к дому кусты. И сделала это как раз во время, чтобы увидеть, как плотная зеленая завеса раздвигается и пропускает на поляну четырех подозрительного вида мужчин. Нет, не давешних мужичков. Дмитровские фанаты классовой борьбы и в подметки не годились тем, кто явился неизвестно по чью душу в наш уже почти закрытый лагерь. И не только потому, что на головах незваных гостей красовались черные шапочки-маски, а в руках вместо допотопных колов я успела заметить вполне современные пистолеты. Было в них что-то еще, от чего сразу же захватило дух, и все пропущенные удары заныли с удвоенной силой. Взбешенный бык тоже опасен, но во всей полноте ощущаешь дыхание смерти, только встретившись с тигром.

Да к нам пожаловали тигры. По крайней мере, один из них, явно возглавлявший эту не святую троицу был именно тигром. Скользящим шагом он двинулся прямиком ко мне, а я, вместо того, чтобы предпринять что-нибудь конструктивное, например, спросить «какого черта?! что вам надо?!», залюбовалось его текучей, обманчиво расслабленной походкой. Потому что точно так же двигаются оба моих неудавшихся жениха. Мама дорогая, ну с какой стати моем пути попадаются такие мужчины? В друзьях или врагах, но такие — способные голыми руками искрошить в капусту целый взвод. Вот и этот «тигр» в отличие от остальной тройки, не размахивал оружием (похоже, он его даже не имел), а просто шел. Но так, что хотелось провалиться сквозь землю, только бы не вставать у него на пути.

Столбняк отпустил меня, когда между нами оставалось еще добрых двадцать метров.

— Беги! — рыкнула я на Надю, расширившимися от ужаса глазами смотревшую на новую напасть, и толкнула ее в сторону почерневшего в подступающих сумерках леса. Дважды упрашивать девочку не пришлось, и она вспугнутым зайцем рванула прочь, к немалому моему облегчению. Мне оставалось только последовать ее примеру, однако ноги несли меня отнюдь не в лесную чащу. Для начала я влетела в чулан, где возился, собирая вещи в огромный, не по росту рюкзак, мой подопечный, из-за которого, как я не без основания подозревала, и пожаловали к нам люди в черных масках.

Но то ли ноги мои поутратили девичью резвость, то ли пришельцы оказались слишком быстрыми, только едва я успела ухватить ничего не понимающего Пашку за плечо, чтобы вытащить его из чулана и броситься в спасительный лес, как сразу же за дверью раздался дружный топот обутых в кроссовки ног. Поздно. О попытке прорыва я даже и не думала — силы были явно неравны. Мне и с одним-то «тигром» не справиться. Оставалось только захлопнуть дверь перед самым его носом и задвинуть крепкий бронзовый засов, тоже, между прочим, музейную ценность. Не менее крепкое плечо тут же попыталось высадить дверь, а через мгновение таких плеч стало четыре. Ничего, так просто им сюда не пробиться. Толстая дубовая дверь укрепленная железными полосами (деньги тут что ли собирались хранить?) продержится достаточно долго, а в окно полуподвального чулана сможет пролезть только тщедушный Пашка.

Звон разбитого стекла и сдавленные матюги подтвердили мою уверенность. Некоторое время мы с моим подопечным будем в безопасности. А потом… Дверь опять затрещала под натиском налетчиков.

— Что им надо? — Пашка растерялся до такой степени, что не успел еще испугаться.

— Тебя, — коротко ответила я, прижимая его к стене. Чулан загибался углом, и та часть, где мы сейчас оказались, из окна не просматривалась, но стоит выйти на середину и…

— А кто они? — снова спросил мой подопечный, поставив меня в тупик. То что обещаниям Петра Петровича Иловского не трогать семью Панфилова грош цена в базарный день, ясно было с самого начала. Не получилось запугать крестьянским бунтом — решил прибегнуть к проверенному способу — взятию заложника. Вроде все сходится. И все-таки… И все-таки что-то не клеилось. Где-то в подсознании коренилась ничем не обоснованная уверенность, что владелец зеленых столов и «одноруких бандитов» не имел к этому нападению никакого отношения.

— Я не знаю, кто это, — честно ответила я. — И что нам теперь делать, тоже не знаю.

— А я знаю! — с оттенком превосходства заявил юный Панфилов, удовлетворенно созерцая мое недоуменное лицо. — Здесь потайной ход есть. Под домом. К самому озеру ведет.

— Откуда знаешь?

— Миксер показал, — возбужденно зашептал Пашка. — Я его однажды с бутылкой водки застукал, и он попросил, чтобы я не говорил никому. А потом этот ход показал. Как бы в оплату… Мы по нему до самого озера добрались, — он и дальше куда-то вел, только там камни осыпались. Миксер говорил, что ход старый, дореволюционный, наверное.

— И как туда попасть? — мне было глубоко наплевать, чей это ход, лишь бы скорее в нем оказаться.

— Вот этот самый шкаф надо отодвинуть…

Мальчишка не успел договорить, а я уже уперлась спиной в старинный, чертовский тяжелый шкаф, где хранилось с моей точки зрения сущее барахло, очевидно представлявшее для Зацепина историческую ценность. С возмущенным скрипом старая развалина поддалась, и я действительно увидела в деревянном полу аккуратно пропиленное отверстие, в глубине которого виднелась ржавая металлическая крышка обещанного люка. Открыть его, и спровадить в темное каменное чрево часто дышащего Пашку оказалось делом двух минут. Я уже сидела на краю люка и собиралась последовать за ним, как вдруг раздавшийся из-за двери голос заставил меня замереть и покрыться ледяным потом, несмотря на тридцатиградусную жару:

— Слушай внимательно, телохранительница. У нас мало времени — я не хочу рисковать. Если ты сейчас не отдашь нам пацана, мы сначала прикончим старую ведьму, а потом этого очкастого хмыря. Да, тут еще девчонка одна пробегала. Ну, ты тоже знаешь, что мы с ней сделаем…

— Мразь! — выдохнула я, вцепившись в края люка, ногти противно скрипнули о дерево. — Какая же ты мразь. Я тебя своими руками задушу, подонок! Сволочь, скотина…

Меня трясло, как на электрическом стуле, а из горла лились такие ругательства, что выглянувший из люка Пашка распахнул глаза на пол-лица. Когда весь словарный запас родного языка был исчерпан, я перешла на английский. Это большое заблуждение, что по-настоящему материться можно только на русском. В языке Шекспира встречаются такие крепкие выражения, что и не вдруг переведешь. Но, похоже, стоявший за дверью достаточно владел английским, чтобы разобраться в моих пожеланиях.

— Прекрасная речь, — похвалил он, как ни в чем не бывало. — К сожалению, я не понял все дословно, но смысл уловил. Жаль, что не могу ответить тем же — в школе немецкий изучал. Но промолчать тоже не могу.

Его немецкий мат был чертовский хорош. И хотя я понимала с пятого на десятое (в институте немецкий изучала только факультативно), общий смысл тоже уловила.

— Ну, хватит, валандаться, — перешел он на русский. — Отдай мальчишку. Ему-то ничего не грозит, если только папаша упрямиться не будет.

— Ты кому это предлагаешь? Телохранителю? — спросила я, лишь бы хоть что-то спросить, лишь бы не думать о том, что мне предстояло сделать. — Что я после этого скажу его отцу?

— Скажешь, что если он продаст Иловскому свой участок, то назад сына получит в разобранном виде.

Значит, предчувствие не обмануло меня, и к этому похищению Иловский действительно не причастен. Но тогда кто? Кто может быть так заинтересован в невзрачном куске земли, если ради обладания им решился на такое? Может быть, вместе с минеральной водой его недра скрывают золотые жилы и алмазные трубки?

— Я жду, — снова донесся из-за двери ненавистный голос.

— Нет, — прошептал Пашка, не в силах оторвать взгляд от моих уставившихся в никуда глаз. — Я не пойду. Я… Я убегу.

— Но тогда их убьют, понимаешь? И бабу Степу, и Виктора Игоревича, а еще Надю… — быстро-быстро зашептала я в ответ. — А ты будешь в безопасности. Твой отец не собирается продавать участок этому самому Иловскому. Честное слово, не собирается. Понимаешь? Тебе ничего не грозит, а они останутся живы…

— Н-нет, — Пашка упрямо замотал головой. — Я не хочу. Я боюсь. Я…

Я успела перехватить его прежде, чем гибкое мальчишеское тело скользнуло обратно во тьму потайного хода. Он сопротивлялся как мог, молча глотая злые слезы, а я тащила его к двери и, словно во сне, твердила: «Я приду за тобой. Ты не бойся, я обязательно приду за тобой. Чем хочешь клянусь! Я приду за тобой. Обязательно приду…»

Засов мне удалось отпереть только с третьей попытки. И не только потому, что мальчишеские руки и ноги молотили меня с удвоенной силой отчаяния. То что со мной происходило, было больше похоже на дурной сон. Потому что только во сне я могла своими руками отдать похитителям ребенка, которого должна была охранять. Нет. Этого не может быть. Это не я. Это не я распахиваю дверь, так что она с силой ударяется о стену, отчего с многочисленных полок чулана сыплются старинные прялки, почерневшие от времени чайники, вальки и стиральные доски. Это не я стараюсь не смотреть на бьющуюся в истерике Надю, избегаю тяжелого взгляда Егоровны и пропускаю мимо ушей процеженное Зацепиным «Дура!». Это не я передаю с рук на руки обмякшего Пашку стоящему за дверью мужчине в черной маске. Это не я смотрю в его бесцветные глаза и говорю:

— Если с ним что-нибудь случится…

— То ты меня найдешь? — хмыкает он в ответ. — Может быть, и найдешь. А пока передай господину Панфилову, что это мы его найдем и все подробно оговорим. В самое ближайшее время. И, ради бога, отсоветуй ему обращаться в милицию. Ничего хорошего из этого не выйдет, сама понимаешь. Счастливо оставаться, телохранительница. — И, повернувшись к своим подручным, командует: — Уходим!

Когда гул мотора затих в незаметно подкравшемся вечере, я на деревянных ногах пошла обратно в чулан и, никем не остановленная, заперлась на все замки. Что я наделала? Как я могла пойти на такое? Бежать, бежать куда глаза глядят! И если от собственной совести убежать не удастся, то, по крайней мере, я избавлю себя от каленого железа трех осуждающих взглядов, что ждут меня там, за дверью. Нет, вру. Там меня ждет только один осуждающий взгляд. Потому, что я слышу, как Надя осторожно скребется в дверь и просит впустить ее, ведь ей без меня страшно. Потому что баба Степа, с кряхтеньем присев на корточки возле разбитого окна, вздыхая через слово, ворчит, чтобы я не делала глупостей и что все образуется. Она точно знает — все будет хорошо. На секунду мелькнула мысль: о чем думала Степанида Силантьева, когда, проезжая по улицам родного Ухабова в компании штандартенфюрера СС Отто Краузе, ощущала бьющие навылет ненавидящие взгляды земляков? Нет-нет, бежать, только бежать!

Чернота потайного хода манила меня, как пьяницу недопитая бутылка. Но бушующие в груди чувства все-таки не помешали разуму взять под контроль тело. Нельзя уходить. Судьба приготовила для меня пытку, избежать которой я не вправе. Потому что Нике Евсеевой еще предстоит взглянуть в глаза человеку, доверившему ей своего сына. Чтобы избавиться от искушения и немного привести мысли в порядок, я навалилась всем телом на старый шкаф. Он снова протестующе скрипнул, но не развалился, а встал точно на место, прикрыв потайной ход, прорытый неизвестно когда, неизвестно кем и не известно для чего. Несколько раз глубоко вдохнув, я, как гимнастерку перед смотром, одернула футболку, отодвинула засовы и вышла из своего убежища.

Разговор с Панфиловым происходил в кабинете историка, где мы, оставив Надю на попечение Егоровны, заперлись словно заговорщики. И я постаралась забыть о нем сразу же по окончании. Хотя надо отметить, что истерик мой наниматель не закатывал и не бросался на меня с криками «иуда» и протянутыми к горлу руками. Не бросался, но очень хотел. Особенно, когда я, твердившая через фразу: «Я его верну», честно ответила на вопросы Зацепина:

— Вы знаете, кто похитил Пашку?

— Нет.

— А где его могут держать, вы хотя бы предполагаете?

— Нет.

— Так какого хрена, вы тогда заявляете, что вытащите его?!

— Погоди, Витя, — Панфилов размял сигарету и, щелкнув зажигалкой, затянулся так, что хватило бы на троих. — Кажется, я догадываюсь, кто мог это сделать. Немец этот, божий одуванчик. Больше не кому.

— Какой немец? — растерялся Виктор Игоревич. — При чем тут немец?

Когда Алексей рассказал о визите престарелого коммерсанта и о странных намеках переводчика, я не выдержала:

— Да что у вас за земля такая, что на нее как мухи на… всякая дрянь слетается? — А потом обратилась к Зацепину: — Может, ваш прадед припрятал здесь какой-нибудь клад? Куда ведет потайной ход под вашим музеем?

— Вы знаете про ход? — брови Зацепина поползли вверх.

— Не только знаю, я в него даже ноги спускала, когда…

И тут я прокляла свой длинный язык, потому что Алексей Михайлович развернулся ко мне всем телом:

— Вы хотите сказать, что могли убежать с моим сыном через потайной ход, а вместо этого вручили его похитителям, перевязанного голубой ленточкой? Сколько тебе заплатили, дрянь?!

— Погоди, Леша… — историк придержал готового сорваться с места Панфилова. — Думаю, ты ошибаешься. Если бы ей заплатили, то она могла проделать все гораздо чище и остаться вне подозрений. Такая возможность у нее была, и не раз. Думаю, что после утренних событий у Ники просто сдали нервы. И она повела себя неадекватно. Прости, но я с самого начала говорил тебе, что женщина-телохранитель — это как домашняя кошка в лесу. Чуть что — сразу на дерево.

Я промолчала. Пусть говорит, что хочет. Пусть мешает меня с грязью, обвиняя разом в трусости и идиотизме. Тем более что я и впрямь чувствую себя круглой доверчивой идиоткой. Ничего, я вытерплю. Я должна вытерпеть эти несколько дней. А вот потом…

— Кажется, у моей жены осталась визитка этого Штольца — переводчика, — Панфилов медленно приходил в себя после вспышки. — Я поеду и постараюсь с ними связаться. Но если только с Пашкой что-нибудь…

Он бросил на меня испепеляющий взгляд, но снова был остановлен Зацепиным:

— Успокойся, Леша. Ты же помнишь, что передала тебе Ника? Что его не тронут, пока ты не отдашь Иловскому свой участок. Но ты же все равно не собирался отдавать! Так что Пашке скорее всего ничего не грозит.

— Вот именно, что «скорее всего», — прошипел Панфилов. — Ладно, я поехал. Будем надеяться, что Саша не выкинула визитку.

— А милиция… — пробормотала я вслед.

— Разумеется, никакой милиции, — вмешался Зацепин. — Я даже заявлять на поджигателей не буду. И родителям что-нибудь наплету, чтобы рот на замке держали. Не хватало еще, чтобы эти немцы подумали, будто мы сообщили о похищении. Тогда…

— Да, ты прав, — кивнул Панфилов уже с порога. — Я все равно в больницу к Николаю собирался заехать. Так что и его попрошу дознавателям голову заморочить. Нам милиция сейчас совсем не в строку.

Разговор был окончен. Заканчивался и сегодняшний длинный-предлинный день, укрываясь одеялом июльской ночи. Глядя на растворяющиеся в ней фигуры Алексея и Виктора Игоревича, провожавшего друга до машины, я безуспешно пыталась собраться с мыслями. И всякий раз терпела неудачу — таковых просто не было. Кроме одной, навязчиво жужжащей сразу в оба уха. Ну что ж, философски заключила я, уж лучше одна конкретная мысль, чем целая голова абстрактных. И, вяло переставляя ноги, потащилась в чулан. Спать. Мне нужно поспать. Как там Скарлетт говорила? Я подумаю об этом завтра? Да, я подумаю. Только вот мобильник свой найду.

Мобильник я нашла только после того, как вытряхнула содержимое сумочки на кровать. Наверное, три раза натыкалась на него, пока рылась в переполненных всякой ерундой отделениях, но не замечала. Блин, включенный! И батарея почти разрядилась. Это Пашка утром по нему «скорую» вызывал и не выключил. Скорее подзарядить. Хорошо, что перед тем как меня похитил Немов, я не успела выложить зарядное устройство из сумочки — три дня таскала с собой, после того, как один раз заряжала телефон в офисе.

Пока пальцы быстро подключали провода, в голове оформилась вторая мысль. И это было уже хорошо. Глядишь, скоро нормально соображать начну. Правда, с трудом рожденная идея получилась не из разряда гениальных: выпить. Коньяка, виски, хорошо очищенной водки, плохо разведенного спирта… Я была согласно на все, лишь бы разжались тиски, сдавившие сердце чувством вины и страха. Если я ошиблась… Нет, не буду думать. Буду ждать. Я умею ждать, это у меня в крови. Но того, что случилось в следующий миг, я совсем не ждала.

Острожный, но настойчивый стук в дверь, вывел меня из состояния самобичевания. Кого еще принесли черти в это трижды проклятый день? Бабу Степу с ее жалостью? Зацепина с обличительной речью, клеймящей женщин-телохранителей? Вернувшегося Панфилова? А! Какая разница, мне все равно! Я спать хочу… Так и скажу ей, ему, им…

Дверь противно скрипнула, и я как стояла с открытым для отповеди ртом, так и забыла его закрыть.

— Здрасьте, — произнес возникший в проеме двухметровый шкаф, приветливо дергая правой рукой, висевшей на перевязи. Через пять ударов сердца я наконец поняла, что вижу перед собой главного вдохновителя классовой борьбы, неудавшегося поджигателя и насильника, короче того самого дмитровского мужика, руку которого, я в порыве праведного гнева сломала сегодня утром. И рука эта теперь вызывающе белела свежим гипсом в окружившей музей темноте.

— Поговорить надо, — буркнул он, нерешительно затоптавшись на пороге. — Впустите?

— Заходи, гость дорогой… — я безнадежно махнула рукой. Чаша моих терзаний и страхов до того переполнилась, что явись сюда даже господин Иловский под ручку с таинственным немцем, я бы им тоже предложила: — Чай будешь?

— Не-е, — мужик замотал кудлатой головой и двумя широченными шагами почти пересек чулан. — Я это… А ты… вы… будете?

На стол рядом с заряжающимся «Самсунгом» встала литровая бутылка самогона. Я нервно рассмеялась. Как-то неуютно становится, когда наши желания начинают сбываться. Кажется, кто-то просто мечтал о высокоградусной душевной анастезии…

— Решил меня отравить? — саркастически интересуюсь я, доставая чистые стаканы. — В отместку за сломанную руку?

— Не-е… — снова тянет мой поздний гость, — Это не вчерашняя. Эту я сам гнал. Проверенно электроникой. Даже теща пила и ничего…

— Ну, тогда наливай, — мой тяжелый вздох перекликается со смачным бульканьем. — Представься, что ли. Хотя бы для приличия.

— Семен, — он понял свой стакан, — Семен Романовский.

— Ника.

— Ну, будь, Ника.

— Буду.

Я ждала, что он еще что-нибудь скажет, но Семен опрокинул стакан и молча, без кряканья поставил его на стол. Даже не занюхал. Силен…

Между первой и второй… Семен вообще не стал делать перерыва и снова наполнил стаканы. Себе полный, мне на две трети. Однако… Я сделала один большой глоток и едва сдержалась, чтобы не зайтись надсадным кашлем. Вот это крепость! Почти чистый спирт. Уважительно наблюдая за тем, как ходит кадык Семена, проталкивая в горло огненную воду, я в который раз поразилась телесной и психической крепости нашего народа. Это надо же так пить и до сих пор не почернеть от цирроза и не побелеть от горячки!

Тем временем Романовский снова наполнил свой стакан, а мой почти все такой же полный освежил, вежливо отставив мизинец.

— Будем, телохранительница. — похоже, тост у него на все случаи был один единственный. Точнее единственный, который он мог произнести вслух при даме, будучи еще достаточно трезвым.

Я молча выпила — и на этот раз до дна. Горящее огнем горло расплескивало тепло по телу упругими волнами. Сейчас станет легче. И плевать, что этот амбал на самом деле задумал. Мне все равно.

Вру. Мне совсем не безразлично то, что будет со мной. Особенно в ближайшие несколько дней, потому что… Перед глазами начинало понемногу кружиться, а тугой обруч, сжавший сердце, дал слабину. Я глубоко вздохнула и, видя, что мой нечаянный собутыльник не торопится объясняться, перешла в наступление:

— Зачем пожаловал, гость дорогой? Расквитаться за это? — моя захмелевшая голова мотнулась в сторону покалеченной руки. — Ружье, поди, припрятал в кустах? Вот выпьешь сейчас для храбрости и…

— Не-е, — мне показалось, что Семен по-настоящему обиделся. — Я не для этого…

— А для чего? — мне стало любопытно.

— Поблагодарить…

Мое удивленное молчание было красноречивей любых слов. А когда я немного пришла в себя, то сумела выдавить:

— Поблагодарить?! За что?! За сломанную руку?

— За то, что от петли меня отвела. — лицо Семена мучительно перекосилось. — Я… У меня ж две дочки, такие как та девчонка… Я бы потом жить не смог, если бы…

— Тогда какого хрена?.. — я уже ничего не понимала.

— А такого! — он взорвался неожиданно, я едва успела подхватить падающую бутыль, сметенную со стола взмахом богатырской руки, — Я же говорил Сереге: не бери водяру у залетных торгашей — потравишься. Так он не только сам взял, да еще и всю деревню споил на своих поминках. То есть не на своих, а на тестевых. На халяву кто ж откажется? А Серега, видать, так тестя любил, что водки море выставил. Где только денег взял? Не иначе у этого самого тестя из кубышки.

— И что? — я все еще не понимала при чем тут Серегин тесть и его пышные поминки.

— Да то, что водка паленая была. Да еще такой гадостью! А тут кто-то сказал, что в усадьбе на бал дворянчики собрались. Все такие чистенькие, аккуратные. Вальсы танцуют, коктейли глохчут почем зря. А мы тут травимся неизвестно чем. Ну, и решили красного петуха им пустить. Решили, выпили за то, чтоб горело ярче. Потом еще добавили. А потом… Это было как сумасшествие. Как будто мы все чокнулись. Зверь во мне проснулся. И в мужиках наших тоже: не различали, где бред, где явь. Я тогда все, что угодно мог сделать. И сделал бы, если бы ты меня не остановила.

Тыльной стороной руки он отер вспотевший лоб, изборожденный морщинами непривычных раздумий, и решительно рубанул воздух.

— Поймаю того гада, который нам эту отраву продал, ноги вырву! Выпьем, красивая. За тебя. И кто тебя только драться научил? Ты и ему мою благодарность передай, когда увидишь.

— Когда я его увижу, я его убью, — прошипела свернувшаяся во мне кобра. И столько ненависти и муки было в этом шипении, что сидящий напротив мужик, который одним ударом мог быка свалить, отшатнулся. Неизвестно что еще я могла наговорить, под воздействием чистой и безопасной самогонки, но тут мой «Самсунг» заерзал на подоконнике, оповещая о звонке. Я схватила его еще до того, как телефон огласил чулан траурной мелодией. Одного взгляда на номер оказалось достаточно, чтобы понять: мой жених не собирался униматься. Наверное, Пашка врал не слишком убедительно и его старший тезка не поверил в то, что я избавилась от телефона. И теперь будет доставать звонками. А ведь я не могу выключить мобильник. Не могу и все!

Когда подушка, брошенная на телефон, немного приглушила его возмущенные завывания, я, наконец, обернулась к покаянному Семену, то обнаружила его уже возле самой двери.

— Ну, бывай, Ника! — смущенная улыбка сделала его лицо почти человеческим. — Понадобится что, заходи. Мой дом крайний в деревне. На крыше колесо от телеги. Для аистов.

— А разве здесь аисты есть? — растерялась я.

— Нету. Но вдруг, если прилетят… Пусть лучше колесо для них будет. И для тебя все будет. Должник я теперь твой. А в нашем роду долгов не забывают. И не прощают тоже.

Он исчез в ночи так же неожиданно, как и появился, а я еще долго сидела, уставившись на полупустую мутную бутыль, и старалась не думать ни о чем. Потому что думать обо всем случившемся сегодня было страшно. И, несмотря на алкогольную анестезию, — слишком больно.

Я проснулась с дикой мигренью и, кляня на чем свет стоит, экологически чистый деревенский самогон, первым делом схватилась за мобильник, мирно почивавший под подушкой. А вдруг… Но пропущенных вызовов не было, и моя гудящая голова обессилено опустилась на выбеленную льняную наволочку. Вчера я выложилась до последнего, и сейчас каждое движение требовало небывалых усилий. Пока я умывалась у колодца, заглядывая в манившую прохладой и покоем глубину, мысли постепенно начали оживать. Подал о себе вести и заплывший левый глаз. Вчера в разгар душевных терзаний я не обращала внимания на хвори телесные, зато теперь все синяки, шишки и растянутые связки не позволяли забыть о себе ни на минуту.

И все-таки не зря говорится, что с бедой надо ночь переспать. Сегодня я смогла бы почти без трепета взглянуть в глаза даже самому Панфилову. То есть без внешнего трепета. Внутри у меня все вибрировало, словно струны арфы, под рукой самоуверенного неумехи.

— Утро доброе, — раздался за моей спиной голос бабы Степы.

Вот черт! Принесла нелегкая. После четы Панфиловых я меньше всего была расположена ее лицезреть. И все-таки что-то удерживало меня от гордого молчаливого ухода. Может быть, выражение неподдельного сочувствия на потемневшем от времени и невзгод лице, а, может, по-рентгеновски проницательный прищур.

— Доброе утро, — бурчу я в ответ и, все еще не надеясь уклониться от разговора, пытаюсь проскользнуть мимо Егоровны.

— Ты погоди, касатка. Не спеши, — останавливает она меня и, словно телку на веревке, тащит к стоящим на веранде креслам. Я не сопротивляюсь и покорно усаживаюсь на плетеное сидение. Руки автоматически тянутся к большой кружке с чаем, благоухающим всевозможными травами. А баба Степа откидывает вышитое полотенце, прикрывающее тазик полный румяных пирожков. От чудного запаха, моя голова начинает потихоньку кружиться, а в желудке назревает октябрьская революция.

— Ты ж со вчерашнего утра не ела, — вздыхает Егоровна, и я смутно вспоминаю, что она права. Жесткие ладони неожиданно оказываются у меня на лице, осторожно ощупывая вспухшую левую сторону.

— А я уж думала, что у тебя глазница сломана — так распухло все, — она укоризненно качает головой. — Не могла, что ли, сразу холодное приложить? Теперь месяц синяя ходить будешь.

— Да какая мне разница! — взрываюсь я, безуспешно пытаясь высвободиться из ставших вдруг очень сильными пальцев. — Отпустите меня! Не прикасайтесь! Без вашего фальшивого сочувствия обойдусь!

— Почему фальшивого? — мягкие ладони отрываются от моего перекошенного лица и начинают гладить по мокрым после умывания волосам. — Никто лучше меня не знает, каково это, когда люди отворачивают от тебя глаза и плюют вслед. Ты не дергайся, Ника. Я тебя с собой не равняю. Тебе и тысячной доли моего лиха не досталось. И, слава богу.

— Нету вашего бога, — бормочу я, не в силах сдержать наполнившие глаза слезы, и, уткнувшись в пропахший кухней передник, всхлипываю, как последняя девчонка: — Это нечестно. За что? Почему все это со мной происходит? Почему я живу в этой долбанной стране?! Где каждая мразь может походя растоптать мою жизнь, просто потому что у нее больше денег, больше власти, больше силы и наглости? И надеяться не на кого — только на себя. А я жить спокойно хочу! Детей хочу! И чтобы их никто не похищал…

Вот такую чушь я несла под молчаливые вздохи Егоровны. Она прекрасно понимала, что эти бессвязные всхлипы необходимы мне как воздух. Без них я просто задохнусь, сойду с ума, сломаюсь под непосильной тяжестью невыполненного долга и вины. А мне хотелось кричать во все горло: не виноватая я! Я прекрасно знаю, что избрала очень плохой выход, но все остальные были еще хуже!

— Ты думала, что так будет лучше, — баба Степа читала меня, как открытую книгу, — Теперь терпи и делай остальное. Ты же будешь делать остальное?

— Что остальное? — я подозрительно покосилась на Силантьеву почти высохшими глазами. — Что вы хотите сказать?

— Хочу сказать, что тебе поесть надо. Да и мне не помешает. — Старушка с кряхтением опустилась на соседнее кресло и потянулась за пирожком. — А потом тебе надо барина нашего в больницу как-нибудь доставить. Он еще хорохорится, но я-то вижу, каково ему. За музей пусть не беспокоится — я посторожу. Не в первый раз, поди. Деток всех разобрали, чего не посторожить? Я и посторожу. И подожду. Он ведь скоро вернется, долгожданный мой. Уже скоро.

Едва не подавившись пирожком с капустой, я поспешно ретировалась. Остановившийся взгляд Егоровны внушал мне неподдельный страх. Мама дорогая! Ну почему меня жизнь постоянно сталкивает с убогими и сумасшедшими? Вот взять, к примеру, Павла Челнокова…

Чтобы отогнать вставший перед мысленным взором призрак бывшего жениха, мне пришлось со всей возможной для побитого тела скоростью взлететь на второй этаж. Думать о нем, еще не хватало! Как будто мало мне насущных проблем. Вон Зацепин белее стены, к которой прислонился, пытается до туалета доковылять. Это, я понимаю, проблема. И сейчас буду решать именно ее.

За каких-нибудь два часа мне удалось завлечь в свои сети проезжавшего мимо дальнобойщика и доставить Виктора Игоревича в местную больницу, куда вчера увезли беспамятного Чинарова.

Пока врач в приемном покое осматривал историка, молоденькая сестричка вместо того, чтобы заполнять журнал, смотрела на меня, не отрываясь, как на Горгону-Медузу. Несмотря на замазывание тональным кремом и черные очки, синяк вокруг моего левого глаза выпирал на всеобщее обозрение. А так как Зацепина знал весь Ухабов, то я была уверена, что сегодня же вечером городок наполнится самыми невероятными слухами. И среди них обязательно будет такой: предводитель местного дворянства подрался с любовницей и был ею до полусмерти избит. А я еще пристала к медсестре с расспросами о поступившем вчера Николае Чинарове и, глядя на ее округлившиеся глаза, запоздало поняла, что количество избитых мною любовников удвоится.

Проводив Виктора Игоревича до самой койки, я отправилась на поиски палаты номер пять, куда, судя по журналу, определили нашего героического вожатого. И, к своему удивлению, не застала его там. Две небритые, не по-мужски любопытные особи придирчиво оглядели меня сверху донизу и, сосредоточившись на моем побитом лице, многозначительно зашушукались. Но потом все-таки снизошли и сообщили, что Николая я смогу найти в маленьком больничном дворике, вот только…

Не дослушав их сбивчивые объяснения до конца, я взяла быстрый старт и, поплутав немного по больничным коридорам, выбралась во двор. Там в тени почти растерявших свой пух тополей на ярко раскрашенных лавочках коротали больничное заключение пациенты ЦРБ. Но не успела я пуститься на поиски Чинарова, как вдруг совсем рядом услышала его тихий голос.

— Спасибо, что пришла, конечно. Но большей глупости ты сделать не могла.

Я слегка опешила от такого приема, однако быстро поняла, что сидевший за кустом сирени Николай имел в виду отнюдь не меня.

— Мне не к кому больше было пойти. — Голос Саши Панфиловой был не только тих. Он был вообще лишен каких-либо признаков жизни. Так мог бы изъясняться получивший свободу автоответчик.

— Леша куда-то подевался, — продолжала она. — А я… Я не могу одна. Я с ума сойду. Пашенька мой… Что они с ним сделают…

— Спокойно, Саш, спокойно. — Николай обнял ее за плечи, сминая белый пиджачок, и было в этом жесте нечто больше, чем обычное участие и утешение. То, что сидящие за ажурной стеной кустов мужчина и женщина не просто друзья, мне было ясно уже давно. И то, как старательно они на людях отворачивались друг от друга, служило доказательством куда более весомым, чем даже их свидание в кафе. Но было что-то еще. Какая-то общая тайна. Или беда…

— Леха мне все рассказал, — продолжал между тем Чинаров. — Они не тронут Пашку. Ведь вы не собираетесь продавать этот долбанный участок. Значит, все будет хорошо. И сын вернется целый и невредимый.

— Когда? — все также безжизненно прошептала молодая женщина. — Они даже не связались с нами. А я не могу найти визитку, которую этот переводчик оставил. Потерялась где-то. Я ведь помню, что положила ее в стол, но, сколько ни перерывала ящики, так и не смогла…

— Не переживай. Свяжутся они еще. Это в их интересах. Нашли вас в первый раз, найдут и во второй. Эх, жаль, я из строя вышел! Но ничего, завтра выпишусь и… горы сверну, а верну Пашку.

— Не вздумай! — вдруг оживилась Саша. — У тебя пять ребер сломано! Ты ходишь еле-еле. И потом он не должен догадаться. Понимаешь, не должен! Мы и так уже перед ним виноваты — не отмыться и отбеливателем. Знаешь, я давно хотела тебе сказать. Две недели назад мне показалось, что он начал догадываться. Я испугалась. Я так испугалась, что…

— Апчхи! — тополиный пух, забившийся в нос, вызывал безусловный рефлекс и, я огласила окрестности оглушительным чиханием, так и не узнав, что именно сделала испугавшаяся Саша Панфилова. Сюжет для дешевой комедии. Но мне было совсем не до смеха. Особенно когда, раздвинув сиреневые ветви, передо мной встал во весь рост Николай Чинаров. Просто встал — не оскорбляя и не обвиняя. Но я готова была провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этих немигающих голубых глаз. А потому все свое внимание сосредоточила на его больничных тапочках сорок седьмого размера.

— Это ты. Ты его отдала. — Белые босоножки Саши Панфиловой встали рядом с тапочками Николая. — Ненавижу.

Но вопреки словам голос ее оставался всего лишь записью на магнитофонной ленте. Без ненависти, без боли, без жизни.

— Я его верну, — завела я старую шарманку. — Все будет хорошо.

— Хорошо уже не будет. Никогда. — Белые босоножки выпали из моего поля зрения, и через секунду звонкие каблучки уже выбивали дробь из больничной аллеи.

— А теперь посмотри мне в глаза, телохранитель, — выдохнул Николай. И мне ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Я подняла голову, заранее зная, что увижу на перекроенном презрением и побоями лице. Но почему-то не увидела. То есть лицо я как раз увидела, но чужое. Как будто передо мной стоял совершенно другой человек. Несколько секунд я приходила в себя, а потом поняла, что Чинарова просто побрили. Лишенный густой бороды и спадающих до плеч волос Николай уже не напоминал разухабистого деревенского мужика. Передо мной стоял «конкретный пацан», вернувшийся с беспредельной разборки. А еще…

Непроизвольно сглотнув перекрывший в горло комок, я старательно собрала разбежавшиеся мысли. Теперь многое становилось понятным, в том числе и только что подслушанный разговор. Потому что в больничном халате, с обхватывающей голову повязкой на меня смотрел Пашка Панфилов, неизвестно как успевший вымахать в здорового мужика и постареть на двадцать восемь лет.

Мама дорогая! Где были мои глаза раньше? Как же я могла этого не заметить?! Во всем виновата чертова борода, отпущенная Чинаровым не иначе как для того, чтобы каждый встречный не тыкал в него пальцем и не говорил: «А ты знаешь, что Пашку Панфилова, сынка твоего другана, с тебя словно на ксероксе откатали?»

— И не стыдишься же в глаза смотреть, — продолжал между тем Николай, пылая праведным гневом, и гнев этот теперь был мне понятен. — С рук на руки, говорят, передала пацана этим сукам. Чего молчишь? Была бы ты мужиком, я бы…

Забывшись, он шумно вздохнул, за что и был наказан взорвавшейся в груди болью. Его скрутило и повело в сторону. Пришлось мне срочно подставлять плечо и, сгибаясь под тяжестью стокилограммового тела, тащить Николая к спрятавшейся за кустами скамейке.

— Сначала поправься, как следует, — сиплю я, переводя дух, после занятия тяжелой атлетикой. — Потом будешь из себя крутизну изображать. Скажи лучше, где Панфилова можно найти. Разговор у меня к нему есть.

Вру. Не нужен мне Алексей Панфилов. И говорить нам с ним не о чем — все уже сказано. Но возникшее из ниоткуда чувство опасности заставляет тормошить едва пришедшего в себя Чинарова.

— Ты знаешь, где он может быть?

— Нет. Он сегодня не заходил.

— Ладно, лежи в больнице спокойно, не дергайся. Если я сказала, что все будет хорошо, значит, будет хорошо. Понял? Ну, тогда пока. Поправляйся…

Я едва не ляпнула: «Поправляйся, папаша», но вовремя чихнула и поспешила ретироваться.

Только отойдя от больницы на добрых полкилометра, я задумалась над вопросом: куда же иду? Ноги как-то сразу сбились с шага и уже, подкашиваясь от усталости, потащили к ближайшей скамейке в тенистом сквере. Памятник вождю смотрел на меня сквозь путаницу ветвей понимающе и даже как-то по-отечески. Ему ли, простоявшему здесь больше полувека, не знать, что такое превратности судьбы.

Да уж. Живешь себе, строишь планы и вдруг бац — превратность. И ты по чужой милости оказываешься в чужом городе. Потом охраняешь чужих детей и привязываешься к ним. Потом дерешься с чужими пьяными мужиками и, в довершение всего, своими руками отдаешь мальчишку в руки чужие, запятнанные по самые плечи. И не будешь знать покоя ни в светлый день, ни в темную ночь, пока не вырвешь его обратно. Прости меня, Пашка. Я еще крепко надеюсь оправдаться перед тремя твоими родителями, перед помешанным на дворянской чести Зацепиным и даже перед все понимающей бабой Степой, но вот перед тобой… Перед тобой мне не оправдаться никогда. А значит, остается только ждать и слепо верить, что тебе сейчас не так уж и плохо.

Пашке Панфилову действительно было не так уж и плохо. Он сидел в переделанном под камеру коридоре, ярко освещенном люминесцентной лампой. Обе двери (в головах и ногах), ведущие из коридора черт знает куда, были накрепко закрыты. Они открывались только для того, чтобы дать пленнику возможность добрести до туалета и вернуться под бдительным приглядом гориллоподобного гангстера.

Прошло уже больше суток с того момента, как высокий мужчина в черной маске, перенявший Пашку с рук на руки у предательницы-Ники, опустил брыкающегося и царапающегося мальчишку на лежащий возле бетонной стены матрац. Но слова, сказанные ровным хриплым голосом, до сих пор отдавались у Пашки в ушах:

— Не дергайся, парень. Ничего с тобой не случится, если, конечно, твой папочка глупостей не наделает. Сиди тихо и все будет «зер гут».

— Это точно, — заржал вдруг второй похититель. — И «зер» ему будет, и «гут». И наверное, уже сегодня ночью.

— Ты о чем?

Высокий как бы нехотя развернулся ко второму бандиту, но тот почему-то сразу поперхнулся и забормотал:

— Да так, ни о чем. Я думал, ты лучше меня шефа знаешь…

— Конечно, лучше, — согласился высокий. — Но я не смогу спать спокойно, пока не узнаю, что знаешь о нем ты.

— Так я это…

— Так ты это мне расскажешь, — подвел черту высокий. — Иди в гараж, Серый, и жди меня там. Я сейчас.

Дважды упрашивать Серого не пришлось — дверь за спиной Пашки громко хлопнула, и предательские мурашки побежали по вжавшейся в бетон мальчишеской спине. Оставаться наедине с обманчиво спокойным человеком в черной маске и не бояться было выше Пашкиных сил.

— Не бойся. — Высокий протянул было руку, чтобы потрепать мальчишку по затылку, но вовремя передумал — зубы Пашки клацнули в каком-нибудь миллиметре от узловатых пальцев. — Не бойся, волчонок. Пока я здесь, тебе нечего бояться. Наверное… Главное, чтобы я тебя услышал.

И он услышал — потому что Пашка орал как резанный.

Вырванный из тревожного сна чьим-то хриплым дыханием и тяжестью навалившегося тела, Пашка Панфилов испустил такой душераздирающий вопль, что у него самого заложило уши. Но огромная ладонь тут же с размаху запечатала ему разом и рот, и нос, дышать сделалось совершенно невозможным, а сил на сопротивление уже не осталось. Теряя сознание от ужаса и удушья, Пашка успел увидеть ухмылку на потном лице насильника и то, как она сменяется гримасой непереносимой боли.

— Я тебя, сука, сейчас кастрирую, — послышался знакомый голос высокого. — Причем вручную.

— Это не я!.. — не то пролаял, не то провизжал Серый, оставив безуспешные попытки вывернуться из костоломного захвата.

— А я почему-то в этом не уверен. — Высокий еще сильнее сдавил что-то Серому, и тот, взвыв, уткнулся носом в шершавый пол.

Вышедший из столбняка Пашка наконец сумел отползти назад, немного отдышаться и взглянуть на своего спасителя. На этот раз он был без маски, и мальчишка на всякий случай постарался как можно лучше запомнить хмурое сосредоточенное лицо. Высокий, абсолютно седой мужчина, удобно усевшийся на беспамятном Сером, криво улыбнулся:

— Я же говорил, не бойся. Дядя Штольц тебя в обиду не даст. Да не трясись ты так — зубы сломаешь. На, лучше затянись.

Он вынул из кармана смятую пачку «Кэмела», прикурил сигарету и протянул Пашке. Все еще плохо соображая, что делает, мальчик глубоко затянулся и тут же зашелся в приступе кашля.

— Нормально-нормально. Зато теперь не будешь трястись, как на электрическом стуле. — Штольц взъерошил мальчишеский затылок. — А сейчас попытайся заснуть.

Зажав сигарету в зубах, он ухватил Серого за воротник и потащил к двери. Вскоре в импровизированной камере уже ничто не напоминало о происшедшем. Только хриплое дыхание мальчика, свернувшегося на грязном матрасе, нарушало воцарившуюся тишину.

Солнечные лучи вливались в раскрытые по жаре окна широкой полноводной рекой, а пылинки лениво скользили в них микроскопическими мальками. Престарелый немецкий коммерсант откинулся на спинку стула и отрешенно вертел в руках пустую кофейную чашку. Боже, как давно он не пил настоящего кофе! Цикорий, который позволяли ему врачи, ничем не напоминал любимый когда-то напиток. Новый день начинался так же скверно, как и предыдущий. Как многие бесконечно долгие дни до этого. А ведь впереди их осталось совсем мало. Даже сегодняшняя ночь, обещавшая хотя бы тень былого удовольствия, и то не оправдала возложенных надежд. Дьявол его забери, этого «переводчика»!

— Господин Зольден, — хриплый голос Штольца, заставил старика досадливо поморщиться. Надо же! Стоило помянуть всуе — явился. Ну что ж, это и к лучшему. Давно пора расставить точки над «i».

— Доброе утро, — усмехнулся он в ответ. — Никак не могу привыкнуть именовать вас Зигмундом Штольцем, Дмитрий Николаевич. Да и это ли имя ваше? Уверен, что нет.

— Но и вы совсем не герр Зольден. — Седой «переводчик» обогнул стол и уселся напротив своего босса. — Впрочем, меня это не касается. Чего нельзя сказать о сегодняшнем ночном происшествии. Не пора ли вам раскрыть карты?

— Вы хотели сказать: не пора ли нам раскрыть карты? — краешком губ усмехнулся немецкий «коммерсант» на чистом русском языке.

— Я вас не понимаю, уважаемый, — покачал головой Штольц, — Вы обо мне знаете все, а я о вас почти ничего. Кроме того, что сегодня вы чуть не сорвали дело, которое я тщательно спланировал. Я могу понять вашу тягу к вуаеризму, в столь почтенном возрасте остается только это. Но почему бы просто не посмотреть порнофильм с садистским уклоном? Допускаю, что вас больше торкает, когда все происходит вживую, но затаскивать извращенца-Серого на заложника — это, мягко говоря, неосмотрительно. Его отец потом небо и землю перевернет, чтобы нас найти.

— Вы поднимаете слишком много шума из-за невинной забавы, Дмитрий Николаевич, — отмахнулся Зольден. — В конце концов, вы профессионал и сможете обеспечить нашу безопасность.

— Невинная забава? — скривился его собеседник.

— Вот именно, — старик широко улыбнулся. — И мне очень жаль, что теперь я ее лишился. Вы так основательно поработали над Серым, что восстановится он не скоро. Весьма сожалею, что не присутствовал. Это зрелище с успехом могло заменить, то которое вы мне испортили.

Вместо ответа Штольц грубо выругался по-немецки.

— Что поделаешь, Дмитрий Николаевич. — Вежливая улыбка не покидала морщинистое лицо. — У меня есть маленькие слабости. А в моем возрасте грешно не воспользоваться удобным случаем. Не так много радостей осталось мне в жизни.

— Ладно, оставим. Собственно, я пришел для того, чтобы обсудить наши дальнейшие действия. Мы выдержали нужную паузу. Клиент, как говорится, созрел и подпишет теперь все, что угодно. Это я точно знаю. Но зато не знаю, что мне делать дальше. Никаких инструкций от вас я до сих пор не получил.

— Получите, когда оформим сделку.

— Вообще-то я предпочитаю готовиться заранее. — Штольц хмуро воззрился на босса. — Чтобы не было неожиданностей.

Однако за неожиданностями дело не стало. Осторожный стук в дверь заставил собеседников дружно повернуть головы.

— Входи, чего скребешься, — буркнул Штольц и брезгливо поморщился.

Серый бочком протиснулся сквозь узкую щель, обтерев футболкой новенький дверной косяк. Ночная экзекуция, устроенная переводчиком, не оставила следов на лице, но двигался неудавшийся насильник с большим трудом.

— Э-э… Там… — промямлил он, старательно отводя взгляд. — Там… Короче, вам это интересно будет…

— Что нам будет интересно? — в голосе Штольца появились нотки любопытства.

— Ну, это… Там по телевизору показывают Панфилова этого. Ну, чей пацан. Он, кажись, землю свою продает. Или отдает. Я чё-то так и не понял…

Если бы возраст позволял господину Зольдену вскочить и бросится в соседнюю комнату к монотонно бормочущему телевизору, он бы наверняка это сделал. Но годы брали свое, и старый немец подошел к мигающему экрану неспешным равнодушным шагом. В отличие от стремительного Штольца, который к этому моменту уже успел оседлать скрипучий стул и довести громкость в динамиках до максимума.

Десять минут в комнате царила напряженное молчание, нарушаемое редкими сухими смешками господина Зольдена. Штольц же только поскрипывал стулом, раскачиваясь на нем словно на лошадке-качалке.

— Приведите мальчишку, Дмитрий Николаевич, — после очередного смешка приказал Зольден. — И позвоните его глупому отцу. Пусть он послушает, крики своего сына, расстающегося с некоторыми частями тела. Может быть, одумается.

— Думаете, уже пора? — вопросительно поднял бровь «перевочик», все еще покачиваясь на стуле.

— Самое время, — подтвердил старик, прикрывая веками лихорадочный блеск зрачков.

Пока Штольц лениво поднимался, дверь с грохотом распахнулась, и в проеме показался Серый, тащивший упирающегося Пашку.

— Иди-иди, щенок, — бандит щерился хищным оскалом, волоча мальчишку, будто мешок с картошкой. — Сейчас своему папочке песенку споешь. Какой номер у его мобилы? Говори!

Он с маху залепил Пашке пощечину и собирался продолжить, но был остановлен тихим:

— Замри, извращенец.

Штольц в два шага пересек комнату. Поднял с пола испуганного мальчишку и усадил на стул.

— Сиди не дергайся, — буркнул он. — И ничего не бойся.

— Ему как раз и следует бояться, — заметил Зольден на родном языке. — Или вы думаете, что я шутки собираюсь шутить?

— Я думаю, что нужно сначала во всем разобраться. Расчленить его мы всегда успеем. Для начала позвоним, — тоже по-немецки ответил Штольц.

Пока он набирал номер, в комнате неожиданно сделалось очень тесно. Пятеро накачанных парней, выстроившись вдоль стен, с интересом наблюдали за развитием событий.

— Вы, что, не доверяете мне? — Штольц недоуменно улыбнулся и быстро окинул комнату оценивающим взглядом. — Считаете, что я могу пойти на попятный? Или что я в случае чего не справлюсь с этими сосунками? Я же их сам вербовал и знаю, чего они стоят. Даже если они вооружены, а я нет. Это все ваша скрытность и срочность. Если бы я в самом начале обладал полной информацией, то подобрал бы более квалифицированные кадры.

— Меня вполне устраивают эти, — улыбнулся Зольден в ответ. — Особенно тем, что никакие общие интересы их с вами не связывают. Их благосостояние зависит исключительно от меня, а значит…

— А значит, вы все-таки мне не доверяете, — заключил Штольц.

— Ничего личного. Всему виной ваше прошлое. Таким не принято доверять. Так что звоните, пока не поздно.

— Поздно, — пробормотал Штольц, вглядываясь в экран.

— Пожалуй, — подтвердил Зольден. — Придется переходить к запасному варианту.

— О котором я тоже ничего не знаю, — поморщился «переводчик».

— Вот именно. Но скоро узнаете все в подробностях. А еще узнаете, что мальчишка для него не нужен, — промурлыкал старик. — Так что мои маленькие слабости теперь делу не помешают. И все-таки позвоните. Пусть его отец послушает…

Штольц согласно кивнул, нажимая кнопки мобильного, и как бы невзначай наклонился к Пашке.

— Когда я выкину тебя в окно — беги. И ори как резаный, — прошептал он так, что расслышать его могли только мальчишеские уши. А потом, взглянув на экран, изумился:

— Ого! Посмотрите-ка. Похоже, мы теперь можем не торопиться.

— Да, пожалуй, — с сожалением в голосе согласился Зольден. — Такого поворота я не ожидал. Интересно, что бы это значило.

— Мне тоже интересно, — пробормотал переводчик. И, подхватив Пашку Панфилова на руки, объявил:

— Пусть пока посидит. Авось пригодится еще.

— Действительно, — согласился немец. — Ваш русский авось почти непобедим. Подождем. Но только недолго…

Я сидела на скамье и тщетно пыталась успокоиться. Хотелось вскочить, бежать куда-то, что-то делать… Ожидание становилось невыносимым. Еще немного и я начну бегать по узким аллеям сквера и бормотать под нос неразборчивые проклятия. Откуда такая паника? Что шепчет мне внутренний голос, заставляя сердце сжиматься в предчувствии непоправимого?

— Вы тоже на пресс-конференцию?

От неожиданности я подпрыгнула над скамейкой почти на полметра. Но оказалось, что ко мне подсел вовсе не обретший плоть внутренний голос, а всего лишь журналистка Оксана. Улыбнувшись мне, как старой знакомой, она закинула ногу за ногу, почти полностью выставив напоказ загорелые бедра.

— На какую такую пресс-конференцию? — автоматически спросила я, все еще пребывая в растрепанных чувствах.

— На пресс-конференцию Иловского. В его самом большом казино, в «Золотом теленке». Там и ваш Панфилов будет. По слухам он собирается сделать какое-то заявление. Мне повезло, что я еще в область не вернулась. Это ведь как раз моя тема — я ее с первого дня освещаю. Две статьи уже вышло. И про то, как мэр Ухабова Иловскому свинью подложил своим запретом. И про то, как Панфилов Иловского подальше послал. А теперь, значит, напишу, как Иловский все-таки своего добился.

— То есть?

— А разве вы не знаете? Панфилов сегодня принародно документы подпишет на безвозмездную передачу земли под строительство развлекательно-игрового комплекса. Не зря же Дмитровские мужики лагерь громить приходили. Я не первый раз замужем, и два факта между собой связать могу. Так что статья у меня получится шикарная. А вот если еще и ваше интервью добавить… У-м-м-м, пальчики оближешь. «Женское лицо телохранителя». Звучит?

— Да, — отрешенно кивнула я.

— Что «да»? Постойте, куда вы? Как насчет интервью?

Но я уже ничего не слышала. Ноги сами несли меня прочь от журналистки, что-то кричавшей мне вслед. Ноги несли, а мысли скакали обезумевшими белками-летягами. Этого не может быть. Алексей Панфилов никогда ничего не подпишет, пока Пашке угрожает хоть какая-нибудь опасность. Или он все-таки сумел вернуть сына? То есть не сына, а… Нет, все равно сына. Он же любит его как родного. То есть родного и любит. Он же ни о чем не догадывается, это ясно даже мне. Но тогда почему он подвергает его такой опасности?! Или эта Оксана, что-нибудь напутала?

— Как пройти в «Золотой теленок»?! — набросилась я на проходившего мимо старичка с авоськой, чем едва не довела его до инфаркта.

Получив очень точные инструкции, я испуганным зайцем запетляла по кривым ухабовским улочкам и к своему удивлению очутилась в нужном месте в нужное время. Два мраморных льва бдительно следили за кучкой журналистов (точнее журналисток), вливающихся в гостеприимно распахнутые двери казино. А не менее бдительный охранник на входе чуть ли не носом тыкался в послушно предъявляемые журналистские удостоверения. Тут настала очередь возблагодарить всевышнего за то, что на дне моей сумочки завалялось удостоверение, выданное Нике Евсеевой — внештатному корреспонденту ХХХской газетой «Веритас». Вру. Сумочку я как раз оставила в чулане, а для свободы действий прицепила на пояс Пашкино «кенгуру». Туда аккурат вместился кошелек, мобильник и пачка моих документов.

Размахивая бордовой корочкой перед носом охранника, я протиснулась в просторный холл «Золотого теленка» и влекомая живым потоком направилась туда, где и должна была состояться пресс-конференция. То есть в игровой зал.

Без столов, крытых зеленым сукном, или на худой конец «одноруких бандитов» просторное помещение выглядело осиротевшим. Тонированные стекла приглушали напор полуденного светила, и казалось, будто давным-давно наступили сумерки. Такие же сумерки царили в моей душе.

«Я не позволю Панфилову подписать документы. — Выкристаллизовалась из обрывков единственная четкая мысль. — Пальцы ему на руках переломаю, а подписать не дам. Мама дорогая, неужели он и вправду собирается отдать свою землю? Чем же ему пригрозил Иловский, если он решился на это?»

Я могла еще очень долго изводить себя бесплодными вопросами, но тут в дальнем конце зала зажглись прожектора, и в яркие круги света вошли главные действующие лица.

Впереди шествовал сам Петр Петрович Иловский. Лицо его излучало абсолютное спокойствие и уверенность не только в завтрашнем, но и во всех последующих днях вплоть до Судного. Некие прихлебательные личности, окружавшие игрового магната, были напротив сверх меры суетливы и все норовили забежать вперед. А за ними…

Сказать, что Алексей Панфилов шел следом за Иловским, значит погрешить против истины. Он даже не брел. Скорее кое-как передвигался. Нет, его ботинки не шаркали по длинноворсному темно-синему ковру, но неестественно прямая спина и замедленные движения заставили меня пристально вглядеться в лицо моего нанимателя. Как раз в этот момент Иловский остановился и повернулся к нетерпеливо гудевшей журналистской братии. Панфилов в точности повторил движение своего недруга, и у меня появилась возможность взглянуть ему прямо в глаза. Этого оказалось достаточно для того, что бы все встало на свои места. Вместо иронично прищуренных карих глаз бизнесмена на меня уставились две черные дыры, в которых не осталось даже проблеска рассудка. Точно такими же глазами он смотрел во время нашей первой встречи в придорожном кафе, когда околдованный моим голосом выкладывал на стол тысячные купюры. Мама дорогая, да ведь это же обычный гипноз! То есть не обычный, а очень глубокий — похоже, шестой стадии.

Так вот почему Иловский сказал, что несговорчивый землевладелец сам принесет ему свой участок на блюдечке с голубой каемочкой! Не знаю, кто подсказал игорному воротиле эту идею. Может быть, виной всему ухабовское сарафанное радио. Достаточно было двух-трех дней, и о весть том, что заезжая цыганка «развела на бабки» известного в городе бизнесмена, наверняка стала здесь притчей во языцех. Мог Иловский узнать об этом? Мог. А еще он мог за это время подыскать хорошего гипнотизера и, воспользовавшись идеальной гипнабельностью Панфилова, заставить бизнесмена выполнять любое свое желание. Алексей ведь сейчас не соображает ничего. Все бумаги подпишет. Даже собственный смертный приговор!

То ли кондиционеры заработали с удвоенной силой, то ли сквозняком потянуло сразу из всех щелей, только по моей мокрой спине побежали леденящие кожу мурашки. Потому что Панфилов сейчас действительно подпишет смертный приговор. Только не себе, а Пашке. Долго ли будет оставаться в неведении таинственный немец, если одетая во все желтое тележурналистка жизнерадостно объявляет о том, что она ведет прямой репортаж с пресс-конференции господина Иловского?

Прекратить. Нужно немедленно это прекратить. Меня ведь из телохранителей никто не увольнял, а значит главная моя задача — обеспечить своему подопечному хотя бы относительную безопасность. Если уж не сумела обеспечить абсолютную. Уповать на чужое спасительное вмешательство для меня непозволительная роскошь. Я должна все сделать сама. Знать бы только, что именно я должна сделать?

Мои лихорадочные размышления были прерваны торжественным заявлением Иловского:

— Дамы и господа, сейчас на ваших глазах состоится подписание документа, важность которого трудно переоценить. И для района, и для всей области…

Он начал красочно расписывать неземные блага, которые обрушатся на Ухабов, после открытия развлекательного комплекса, а я все никак не могла решиться. Слишком много народа и слишком мало времени. Но другого выхода я не вижу. Зато вижу стоящую под окном «десятку» Панфилова и благодарю судьбу за неожиданный подарок.

Я быстро спустилась вниз к маявшемуся в одиночестве охраннику. Он стоял спиной и даже не успел развернуться, отключившись после моего точного удара. Отлично. Все идет как по маслу: когда он очнется, то даже не сможет объяснить, какая сволочь отправила его в долгий нокаут. Спасибо тебе, Павел Челноков за науку, раньше такого удара в моем арсенале не было. А еще спасибо за идею: чтобы вытащить свою сестру из неприятностей — ты ее всего-навсего похитил на глазах доброй сотни человек. Теперь мне предстоит проделать то же самое. И чтобы окончательно спутать карты всем заинтересованным сторонам, я поспешно затаскиваю неподвижное тело в туалетную кабинку и приступаю к раздеванию. Точнее к переодеванию. Черный комбинезон охранника садится как влитой поверх джинсов и футболки, обнаруженная в кармане маска оставляет на всеобщее обозрение только два моих лихорадочно горящих глаза, а тяжелая кобура прибавляет уверенности. Интересно, что у него там. Ого! Самый настоящий «Макаров». Не газовик, какой-нибудь. И пули вряд ли пластиковые. Интересно, а разрешение на него есть? Вру. Сейчас мне интересно совсем другое: сумею ли я протащить Панфилова сквозь толпу растерявшихся журналистов и спешно вызванных секьюрити Иловского. В любом случае эта огнестрельная игрушка мне не повредит.

И она не повредила. Пока я протискивалась к загипнотизированному Алексею, уже склонившемуся над стопкой бумаг, почти никто не обращал на меня внимания. Ну, разве что те, кого я грубо расталкивала, соревнуясь в скорости с опускающейся на первый документ шариковой ручкой, намертво зажатой в пальцах Панфилова. Он так и не выпустил ее, когда я, ухватив рукав модного светло-серого пиджака, что есть силы, потащила бизнесмена к выходу.

Немая сцена закончилась гораздо быстрее, чем я ожидала. Гневные и испуганные крики слились в нарастающий гул, и пришлось срочно палить в лепной гипсовый потолок, дабы остудить несколько горячих голов, пытающихся мне помешать. Громкий хлопок выстрела заставил всех замереть, и я, увлекая за собой безучастного Панфилова, оказалась уже возле самых дверей.

Мне везло. Мне необыкновенно везло. Не желая подрывать свой имидж цивилизованного бизнесмена, Иловский услал куда-то своих головорезов-телохранителей. Такой поворот капризной судьбы не мог ему даже в голову прийти. Конечно, очень скоро Петр Петрович опомнится, и охота на дерзкого похитителя пойдет по всем правилам, но пока путь к свободе мне преграждала лишь стеклянная входная дверь. Со всего маху шлепнув по дымчатому стеклу ладонью, я распахнула дверь и вывалилась на невысокое крыльцо. Где и столкнулась лицом к лицу с почему-то опоздавшей на конференцию журналисткой Оксаной. Она проводила меня и Панфилова полубезумным взглядом, а потом начала рвать из чехла оснащенный цифровой камерой мобильник. Но мне уже было не до нее.

Прислонив Алексея Панфилова к черной «десятке», я захлопала его по карманам в поисках бумажника. По моим наблюдениям именно там и лежали до зарезу необходимые сейчас ключи. Они нашлись как раз вовремя. Едва я втиснулась за руль, пристегнув предварительно своего нанимателя к соседнему креслу, как из-за угла казино вылетели два тонированных джипа. Руки и ноги все сделали сами. Мне еще ни разу не доводилось заводиться с такой скоростью. Однако передний «Террано» успел все-таки поддать мне под зад. То есть не мне, а «Ладе». Но это только придало нам дополнительное ускорение.

Вот когда я поняла, что такое «гонки на выживание». Мы кружили по улочкам Ухабова, и я успевала только поочередно жать то на газ, то на тормоз. Как удалось мне, не зная города, не попасть в какой-нибудь тупик, так и осталось тайной. Но это меня крайне радовало. Как и то, что по нашей «девятке» так и не открыли огонь. Наверное, потому что они все время висели у нас на хвосте и надеялись вот-вот догнать. И догнали бы. Если бы в один прекрасный момент я не проломила шлагбаум и не пронеслась перед носом свистящего изо всех сил поезда.

Резко затормозив, я выскочила из машины и, плюхнушись в пыль, расстреляла всю обойму по скатам джипов. Да-да, целясь в просветы между проносящихся передо мной колес поезда. Две пули очень живописно высекли из них рыжие снопы искр. Зато оставшиеся все-таки разнесли две покрышки на машинах преследователей. Есть! Искоса поглядывая в зеркало заднего вида, отражавшее быстро удаляющиеся перекошенные физиономии телохранителей, я свернула в ближайший проулок, потом еще в один, и еще… Неужели до сих пор не объявили план «Перехват»?

Я бросила машину в полуразвалившемся гараже заброшенной промзоны. Что в Ухабове когда-то функционировал маленький кирпичный заводик, мне поведал в случайном разговоре Виктор Зацепин, и теперь его живописные развалины оказались передо мною наяву. Пусть черную «десятку» ищут на выездах из города. Никому не придет в голову, что я спрятала ее в пятистах метрах от переезда, на котором неподвижными памятниками японскому автомобилестроению застыли тонированные джипы.

Панфилов покорно вышел из машины и встал рядом со мной, глядя в пространство остановившимся взглядом. Пока он стоял, слегка покачиваясь из стороны в сторону, я стянула мокрый (хоть выжимай) комбинезон, осточертевшую черную маску и, посетовав на то, что расческа не влезла в «кенгуру», пригладила рукой растрепавшиеся волосы. Пусть все ищут черную «Ладу» с двумя мужчинами, но никто не обратит внимания на скромную супружескую пару, голосующую на трассе. А если жена ведет под руку мужа, еле стоящего на ногах от избытка принятого на грудь спиртного, то, что за беда? Мужику еще повезло. Бывает, что таких пьянчуг жены в канавах придорожных оставляют.

Бутылка коньяка обнаружилась в бардачке «десятки», как нельзя кстати. Повинуясь моей настойчивости Алексей несколько раз глотнул из горлышка и закашлялся. Вот теперь все будет достоверно. Оставалось только стянуть с моего нанимателя щегольской серый пиджак, по которому его могут опознать издали. Все вещи я затолкала в щель между стенами, а пистолет сбросила в вентиляционное отверстие, предварительно стерев свои отпечатки.

И вот мы под ручку с Панфиловым побрели по тропинке, петляющей между заброшенными зданиями кирпичного завода к маячившей впереди улице, по которой то и дело проносились дальнобойные фуры. Мне всегда везло с автостопом, и сегодняшний день не стал исключением. Не боящийся грязи «КамАЗ» притормозил рядом, обдав нас горячечным дыханием дизеля.

— Вам куда? — пожилой водитель понимающе улыбнулся, глядя, как я хлопочу возле безучастного Панфилова и буквально на руках затаскиваю его в кабину.

— До Дмитровки добросите? — просительно улыбаюсь я в ответ. И как ребенок радуюсь тому, что кошелек со мной.

Водитель согласно кивает, «КамАЗ» трогается, окраина Ухабова приближается, а с рекламного щита нас напутствует доброй улыбкой похожий на киноактера мэр. Зато почти под самым щитом на обочине стоит машина ППС и вооруженный автоматом лейтенант пристально вглядывается во все выезжающие из города машины.

Стараясь унять невольную дрожь, я плотнее прижалась к Панфилову, и снова была удостоена одобрительного взгляда дальнобойщика.

— Кого это ловят сегодня? — поинтересовался он, на всякий случай немного притормаживая. Однако запыленный грузовик не вызвал у лейтенанта никаких подозрений, и стоящий рядом инспектор ГИБДД так не поднял свой карающий жезл. У меня отлегло от сердца. И все же всю дорогу я находилась «в растрепанных чувствах» и вертелась на сидении, как принцесса на горошине. А когда черно-белая табличка сообщила нам, что до Дмитровки осталось каких-то полтора километра, расплатилась с водителем и потащила Панфилова по сворачивающей с трассы проселочной дороге.

Первой царапнула по моему встревоженному сердцу непривычная вежливость дмитровцев. И бойкие старушки, и степенные матери семейств, не говоря уже о дедках в обрезанных валенках — все здоровались с нами, как со старыми добрыми знакомыми. А когда моя чувствительная спина покрылась липкой паутиной внимательных взглядов, то рискованная идея искать убежища в деревне, показалась мне совершенно бредовой. Но поскольку идти на попятный было уже поздно, пришлось, ориентируясь на подсказки словоохотливых сельчан, вести Алексея Панфилова к самому крайнему дому с венчающим крышу колесом для несуществующих аистов.

— Здравствуй…те… — Семен Романовский широко распахнул калитку. — Какими ветрами?

— Ураганными, — вымученно улыбнулась я, — Хочешь рассчитаться, должник?

— А то! — осклабился Романовский. Оглядел меня с ног до головы, потом переключился на Панфилова и уже без намека на веселье продолжил: — Входи и ничего не бойся. Жена с девчонками в Анапу уехали к родне. Так что лишних вопросов некому задавать. И я тебя ни о чем спрашивать не буду.

— Очень жаль. — Презрения в моем голосе хватило бы на десятерых. — А надо бы спросить: как можно быть такой идиоткой!

— Если хочешь, спрошу. — Семен даже бровью не повел. — Только давай в дом сначала зайдем и Панфилова твоего уложим. Не видишь что ли, совсем плохо мужику?

Запоздало сообразив, что Семен не мог не узнать человека, частную собственность которого лично поджигал четыре раза, я повернулась к бизнесмену и убедилась в том, что мой должник прав. Алексей Михайлович белее собственной рубашки уже закатывал глаза и собирался валиться на утоптанную до плотности асфальта землю.

Вдвоем с Семеном мы подхватили Панфилова под руки и потащили в дом, уложили на скрипучую панцирную кровать и встали над ним, как над покойником не зная, что делать дальше.

— Может самогонки ему дать? — с сомнением в голосе предложил Романовский, наблюдая за моей реакцией.

— Вряд ли это поможет. — Я присела на край кровати и пощупала пульс на влажной от испарины руке. Похоже все-таки сердце. Стрессов, которые выпали на долю этого человека за несколько последних дней, я не пожелала бы даже злейшему врагу. И ведь «скорую» вызывать нельзя. Иначе все, ради чего я занялась похищением людей, пойдет прахом.

— У тебя «Корвалол» есть? — спросила я Романовского и, глядя на его смущенно-растерянное лицо, поняла, что о лекарствах, имеющихся в доме, он не имеет никакого понятия. И не удивительно, если учесть, что лекарством на все случаи жизни для него был самогон собственного изготовления.

Пришлось устроить в пятикомнатном доме настоящий обыск, прежде чем мы обнаружили в платяном шкафу коробку из-под мороженого со всевозможными пузырьками и облатками. Слава богу, «Корвалол» там был. Тридцать капель (плюс еще пять на всякий случай) в пятидесятиграммовый граненый стакан, полный ледяной колодезной воды, и я полуобняв Панфилова влила лекарство ему в рот. Алексей пил жадно, как будто только что из парной, но признаков возвращения рассудка не проявлял.

Тут у меня возникла одна идея. Не зря же за моими плечами три месяца маяты на курсах немедицинского гипноза! Я не знаю, как вывести Панфилова из этого гипнотического состояния, но зато знаю, как погрузить его в другое. В свое. Возможно, у меня получится. Ведь тогда в кафе его реакция на мое внушение была моментальной. По крайней мере, ничто не мешает мне попробовать. Я вытянула из-под футболки золотой кулон с одиноким бриллиантом (не мог Павел поскромнее подарок сделать!) и начала медленно покачивать его перед блуждающими глазами Алексея. Вскоре эти глаза эти уже не могли оторваться от качающегося туда-сюда блестящего полукруга. Отлично. А теперь…

— Сейчас я буду считать до семи. И на счете семь ты уснешь. Ты устал. Ты хочешь спать. И на счете семь ты уснешь. Раз. Два. Веки тяжелеют. Три. Дыхание ровное. Четыре. Хочется спать. Пять. Глаза закрываются. Я сказала, закрываются. Шесть. Ты спишь. Семь!

Но еще до того, как прозвучала заветная цифра Алексей погрузился в глубокий гипнотический сон. Густые брови его перестали подергиваться, а приподнятая и отпущенная мною рука упала мягко и безвольно, как тряпочная. Какое-то время я сидела рядом, слушая выровнявшееся мужское дыхание, а затем пошла на кухню, где Романовский уже вовсю гремел расставляемой посудой.

— Ну а теперь-то можно по маленькой? — робко интересуется мой должник, выставляя на стол бутылку из-под молдавского «Белого аиста» до горлышка заполненной мутноватой жидкостью.

— Теперь можно, — обреченно киваю я, с усилием отгоняя замаячивший впереди призрак алкоголизма. — Только не спрашивай ни о чем, Сеня. Пожалуйста. У меня на правду-то сил не осталось, не то, что на вранье.

— Не буду спрашивать, — подозрительно покорно соглашается мой собутыльник, наливая самогонку в граненые стопки. — Что захочешь, сама расскажешь.

И я рассказала. Не все конечно — только сегодняшние свои подвиги.

— Ищут меня. И его ищут. — Малосольный огурец хрустел на зубах вперемешку со словами. — Милиция ищет, Иловский ищет… Может быть, еще кое-кто… Короче, один сплошной поисковый тимуровский отряд. А когда найдут…

— Не найдут. — Семен грохнул по столу кулаком, взбудоражив даже гусей в сарае. — Ты не думай, Ника. У нас в деревне все про всех знают. Но никому чужому ни полслова. Даже за водку. Особенно, если я попрошу. А просить я умею, не сомневайся.

— Вот уж в этом не сомневаюсь, — пробормотала я. — Только что делать дальше не знаю. Гипнотический сон у Панфилова может перейти в сон обычный. А может и не перейти. Короче я и сама не знаю, получится ли у меня его в порядок привести или это должен сделать только тот самый гипнотизер, который над ним поработал.

— Может бабу Степу позвать? — предложил Семен, повторяя ритуал самогонной церемонии. — Будем, Ника.

— Не-… кх-нельзя! — просипела я, проталкивая самогонку сваренной в мундире картошкой. — Иловский может знать, что она в Панфиловском лагере прирабатывала. И послать к ней своих головорезов.

— Ха! Плохо ты бабу Степу знаешь. Как она в наших мужиков из автомата палила?! Да из ее избушки любой головорез убежит, как черт от ладана.

— Нет уж. Не хочу я рисковать. Мне еще свои поиски нужно организовать. — Я почти с ненавистью посмотрела на лежащий под рукой мобильник. Ни одного пропущенного вызова. Или он просто сломался?! — Знаешь, Семен, давай договоримся. Я оставлю Панфилова у тебя. До утра он проспит как младенец, а я за это время в город смотаюсь. Кое-какую мыслишку хочу проверить. Не могу больше сидеть, сложа руки.

— Все бы так, сложа руки, сидели, — весело подмигнул Романовский. — Глядишь, порядка в стране больше было бы. Когда хочешь ехать?

— Вечером.

— Тогда иди, отдохни. Я тебе у девчонок постелю.

Я не стала возражать, что всего-навсего четыре часа, и солнце даже не думает сдавать позиции, а покорно поплелась за Семеном. Мимо большого темного от времени зеркала, отразившего бледное, осунувшееся женское лицо с упрямо поджатыми губами и синими кругами вокруг глаз. Прошло несколько секунд прежде, чем я сообразила, что из нас двоих к женскому полу отношусь только я. И это мое отражение явило беспристрастное зеркало.

Ты плохо выглядишь, телохранительница. Почти также плохо, как чувствуешь себя. И это уже опасно. Потому что любая ошибка, рожденная отчаянием, усталостью и слишком сильным желанием поскорее все исправить, может привести к непоправимому. Значит, тебе нужно уснуть. Даже если ты уверена, что это невозможно.

Пришлось немало потрудиться, заставляя перевозбужденный мозг приступить к процессам торможения. Я долго вертелась на мягких перьевых подушках, как будто их набили канцелярскими скрепками. Но потом мерное тиканье часов растворилось в шелесте лесной травы, на которой я вдруг оказалась. Спелые ягоды земляники приятно освежали пересохший от страшной жары рот. Пить. Как же мне хочется пить. Я побежала к искрящемуся неподалеку ручью и обеими горстями зачерпнула холодную до ломоты в зубах воду. Действительно зубы ломило, но жажда не собиралась отступать, и чем больше я делала глотков, тем больше хотелось мне пить. Понимая, что что-то не так я бросилась к другому ручью, потом к третьему… Неужели мне суждено погибнуть от жажды, несмотря на водное изобилие?! Кажется, я застонала от такой несправедливости и тут же подверглась энергичному встряхиванию.

— Ты чего стонешь, Ника? Приснилось чего? — Низкий голос Семена окончательно вытащил меня из кошмара. Правда, не до конца. Обведя языком потрескавшиеся губы, я поняла, что готова отдать десять лет безоблачной жизни за глоток минеральной воды. Пусть даже Панфиловской.

— На, попей. — возле моих глаз исходила мелкой рябью поверхность налитого в стакан рассола.

— Ты ангел, Романовский. Ты знаешь об этом? — Прохрипела я, прежде чем единым духом осушить стакан до дна.

— Теперь буду знать, — усмехнулся мой спаситель. — Я совсем забыл, что эту самогонку гнал из… Нет, не буду выдавать свое ноу-хау. Не важно из чего гнал. Важно, что после этой дряни сушняк такой накатывает, что если вовремя не запит, с ума можно сдвинуться. А теперь простой водички попей. Ну, как, полегчало?

Я прислушалась к бурлящему в желудке литру жидкости и уверенно заявила:

— Полегчало. Спасибо, Семен. Так во сколько, ты говорил, последний автобус в город уходит?

В Ухабов я попала только часам к девяти. И, следуя указаниям из запасной книжки, за каких-то сорок минут добралась до района новых коттеджей, утопавших в зелени садовых деревьев. На местном жаргоне он назывался Птицеград, поскольку все чистенькие улочки в нем носили название экзотических и отечественных представителей семейства пернатых.

Окна дома номер тридцать семь по улице Аистов были темны, но это еще ничего не значило — яркие краски июльского вечера не спешили угасать на лиловом небе. Она должна быть там. Ей и пойти-то больше некуда.

Она была там. Белый костюмчик Саши Панфиловой я заметила еще до того, как скрипнула кованой калиткой. Молодая женщина сидела в беседке, и, запрокинув голову, смотрела на медленно догорающий закат. После нашей встречи в больнице я ждала от нее любой ее выходки. Но к тому, что сотворила Саша, осознав, кто стоит перед ней, загораживая замечательный вид, оказалась не готова.

— Помогите! — Ломким голосом вскрикнула женщина и, сиганув через перила беседки, бросилась прочь, топча клумбы и цепляясь за кусты.

Тут у меня сработал какой-то животный рефлекс: если убегают, обязательно нужно догнать. Я кинулась следом за удалившейся на приличное расстояние Панфиловой и успела перехватить ее только возле забора, за которым начинался соседский участок. Мне удалось зажать ей рот прежде, чем она закричала, и, презрев угрызения совести, вывернуть тонкую руку с такой силой, что Саша сразу перестала вырываться.

Вот так мы и вошли в дом. Впереди всхлипывающая от боли и страха Саша, с заломленной за спину рукой, а следом отвратительное жестокое чудовище в женском обличье. То есть я. В погруженном во мрак холле мы долго натыкались на всевозможные углы, пока, наконец, не добрались до гостиной. Угасающего вечернего света мне хватило на то, чтобы с помощью подручных средств (двух шарфов и пары колготок) примотать Панфилову к старомодному креслу.

— Ну и чего ты орешь? — наконец-то смогла спросить я, покончив с этим противным, но необходимым делом.

Саша поперхнулась очередным призывом о помощи, которые не смолкали с того момента, как моя ладонь убралась от ее рта. Женщину била крупная дрожь, и постепенно становилось ясно, что страх, который я ей внушала, имел под собой вескую причину.

— Что ты трясешься, как хвост овечий? Чего навоображала? Думаешь, я тебя убивать пришла? Или похищать?

— Да.

— Что «да»?

— Похищать…

— Ну, здрасте! — возмутилась я. — Да на кой ты мне сдалась, чтобы тебя похищать?

— А на кой тебе мой сын сдался? Чтобы его похитителям отдавать? — ненависть вспыхнула в Саше с такой силой, что она даже перестала дрожать. — На кой тебе сдался мой муж, чтобы похищать и его?

Теперь настала очередь моему сердцу ухнуть прямиком в пятки. Она знает? Откуда? Но если о похищении знает Саша Панфилова, значит, знает и весь Ухабов!

— Что мы тебе сделали? — она уже не кричала, а причитала. Едва слышно. Как иногда шепчут перед иконой, упрекая Всевышнего в свалившихся несчастьях. — За что ты нас так?

— Откуда ты узнала, что Алексея выкрала я?

— От милиции! Ты была переодета и в маске, но тебя кто-то опознал. И теперь вся милиция тебя ищет!

— Если бы только милиция! — скривилась я. — Это было бы полбеды.

— А кто еще? — В голосе Саши Панфиловой мне послышался неподдельный интерес. Или она просто тянет время в надежде, что сюда кто-нибудь забредет?

— Еще? — Я вдруг поняла, что она не знает. Ни о пресс-конференции, ни о том, что Алексей Панфилов едва не подписал приговор своему (то есть ее) сыну. И вкратце изложила Саше события сегодняшнего дня, умолчав только о том, где сейчас находится ее муж.

— Ну, что, тебя можно развязывать? Глупостей делать не будешь?

— Господи, за что?.. — вместо ответа прошептала молодая женщина. — За что?

Поняв, что благодарности мне от нее не дождаться (по крайней мере пока), я глубоко вздохнула и принялась распутывать в горячке затянутые до упора узлы.

Мы сидели на кухне и пили кофе. Саша медленно приходила в себя и требовала, чтобы я сообщила, где находится ее муж, и что собираюсь делать дальше. Первую часть ее вопроса я благоразумно опустила, зато подробно остановилась на второй:

— Я собираюсь Пашку у этих немцев выкрасть. Но для этого мне нужна визитка, которую тебе переводчик оставил. Срочно.

— Но я искала ее и не нашла! — В отчаянии хрустнула пальцами Саша. — Весь дом облазила. Чуть ли не с лупой искала.

— Надо еще раз поискать. — Я сделала последний самый большой глоток. — Давай помогу?

Не решаясь возражать, Саша провела меня в кабинет Панфилова, и мы принялись разбирать завал на его столе, который, по словам молодой женщины, она перелопачивала уже трижды.

— А это что? — я выудила из-под стопки бумаг яркую книгу, испещренную импортными буквами. — Разве Алексей Михайлович читает по-немецки?

— Это книга, которую Леша на почте все-таки нашел. Он ее уже один раз из Германии выписывал, но в тот раз она не дошла. Затерялась на необъятных просторах нашей Родины. Леша тогда с издательством списался и попросил выслать еще одну. Потом так радовался, что книга все-таки пришла. Только прочитать не успел. Даже на перевод друзьям отдать…

— Что за книга? — Мое ворчание доносилось до Саши совсем глухо, поскольку голова у меня, всунувшись в ящик стола, никак не могла из него высунуться.

— Воспоминания одного бывшего эсэсовца. Они теперь часто такие мемуары публикуют. А этот служил как раз здесь. И ему было поручено лично возглавить борьбу с партизанским движением. Он и возглавил. А Леша, когда судьбой деда заинтересовался, как-то нашел этого немца через интернет. Друзья, знающие немецкий, помогли. А тот возьми и напиши, что у него есть информация о том, как погиб Алексей Панфилов — старший — дед Леши. И что в книге об этом подробно описано.

Мне оставалось только покачать головой. Переписка с возможным убийцей деда — это не то занятие, которое я выбрала бы добровольно. Но у каждого свои тараканы. И я, со вздохом отложив книгу, перешла к поискам на стеллаже. Потом решила вернуться в гостиную и поискать еще на тумбочке у телевизора, где нагромождение газет и бумаг по высоте не уступало Эвересту. Но стоило мне переступить порог погруженной во мрак комнаты, и зашарить по стене, нащупывая выключатель, как рука моя взорвалась вспышкой дикой боли. Я едва успела увернуться от следующего удара клюшки для гольфа, порхающей туда-сюда в руке едва различимой в темноте крупногабаритной фигуры.

Пока в глазах гасли искры от соприкосновения клюшки с моей правой рукой (хорошо, что нападавший почти промахнулся и лишь слегка зацепил меня своим редким для наших широта оружием), я молча уворачивалась, выжидая подходящий момент. Но дождалась лишь окрика Саши:

— Чего возишься в темноте, Ника, выключатель, что ли, найти не можешь?

Я уже было собралась заорать во все голо «Грабят!» (а иначе, зачем неизвестному прокрадываться в дом?), но была обескуражена странным поведением грабителя.

— Так у вас все в порядке? — раздался подозрительно знакомый голос, и Николай Чинаров предстал передо мной в ярком свете хрустальной люстры. Это Саша, неслышно войдя в гостиную, повернула ненайденный мной выключатель.

— Ой, Коля! А что ты здесь…

— Я вообще-то тебя спасать от этой хамелионши собирался. Как только узнал, какой номер она выкинула, места себе не находил. Думал, ты тут одна с ума сходишь! Из больницы сбежал и перся пешком через весь город. Прихожу и вижу, что она по твоему дому, как хозяйка шастает. Решил, что она и тебя… того… Но, как я понял, у вас тут полный тандем. Может, объяснишь мне?

В ответ Саша Панфилова затараторила так, будто в автоответчике включили ускоренную перемотку. Николай шумно переводил дыхание, бросал на меня косые взгляды и постепенно бледнел.

— А ну-ка, товарищ вожатый, в кресло шагом марш! — скомандовала я, запоздало сообразив, что с пятью сломанными ребрами такой марафон обошелся Николаю недешево.

Он на удивление послушно опустился на ближайшее сидение и осторожно откинулся на мягкую спинку.

— А чай в этом доме после одиннадцати вечера дают? — поинтересовался Николай у выбитой из колеи Панфиловой, которую точно сдуло порывистым осенним ветром.

Утопая в мягком кресле, я искоса наблюдала за Сашей, хлопотавшей возле Чинарова, и старалась отогнать настойчиво лезущие в голову крамольные мысли. Ишь, как она за ним ухаживает! Да и он тоже хорош — еле ходит, а через весь город отмахал, чтобы добраться сюда. И еще уверяет, что это простой дружеский визит! А еще делают вид, что их связывает только чистая как слеза дружба. А про сына — Пашку, забыли? А я вот все время помню. И даже во сне не могу спрятаться от этих воспоминаний.

Прошел еще час, и я подвела неутешительные итоги: проклятая визитка находиться не желала, на мобильник никто не звонил, рука болела, а настроение было близко к абсолютному нолю. Мы устроили себе еще одно чаепитие, во время которого я едва успевала уклоняться от вопросов о том, зачем мне визитка и что я хочу сказать герру Штольцу. Сначала дело, потом отчет — так учил меня двоюродный дедушка Василий — бессменный бухгалтер «Роспотребпродукта». И я была с ним полностью согласна.

Когда Саша начала клевать носом, нашей боевой тройкой было принято решение устраиваться на ночлег. Не знаю, как сегодня собирался ночевать Николай — на диване в гостиной или в супружеской спальне в приятной компании Саши Панфиловой — жены лучшего друга, но диван заняла я. А покуситься на супружеское ложе в моем присутствии Чинарову не позволяли остатки совести. Хорошо, что в кабинете у бизнесмена стоял еще один раскладной диван, не то пришлось бы мне все-таки ночевать на полу, уступить мягкую мебель страждущему Николаю.

Сон пришел ко мне, едва голова коснулась подушки, извлеченной из какого-то запасника и почему-то на всю комнату благоухающей лавандой. Может быть, ее успокаивающий аромат прогнал кошмары, измучившие меня в последние дни, или причина была в подступившем вплотную нервном перенапряжении. Только спала я в эту ночь, как младенец, и не увидела даже отрывка сна.

Утро началось для меня в пять утра. Выспавшись днем, я проснулась чуть не с рассветом и тут же кинулась мобильнику. Никаких пропущенных вызовов не отразилось на приветливо подмигнувшем мне экране. Но сегодня я обязательно дождусь звонка. Я была уверена в этом так же, как уверена стрелка компаса в том, что показывает на север. Нетерпеливое возбуждение прокатилось по телу горячей волной, но я поспешила обуздать расшалившееся воображение. Спокойней, спокойней. Нелепо так заводиться из-за какого-то ненаучного предчувствия. А нужно выйти на свежий воздух и хотя бы пару наклонов сделать. После вчерашних подвигов тело у меня ныло в самых неожиданных местах. Ох, нелегкая это работа — похищение людей.

Потихоньку выскользнув из коттеджа (пусть сладкая парочка поспит в свое удовольствие), я неторопливо размяла ноющие мышцы. Высокие кусты и пустынные в этот час улочки гарантировали полную конфиденциальность. Даже если меня объявили во всероссийский розыск.

Привычные наклоны и растяжка потихоньку настраивали тело на рабочий лад. Правда, оставалась еще голова. Улыбнувшись собственным мыслям, я быстро сбегала на кухню и устроилась в беседке с чашкой крепкого кофе. Может, и правду говорил Алексей, когда утверждал, что жена его знает сорок три способа заваривать кофе, но не будить же мне ее ради маленькой чашечки бодрящего напитка. Пусть лучше выспится, как следует. У нас еще ничего не кончилось. У нас еще все впереди. Даже если не удастся найти визитку, то… Тут я вспомнила, что по рассказу Саши встреча с немцами происходила именно в беседке. Здесь она разглядывала визитку после ухода переводчика. А, значит, могла элементарно обронить ее.

Ползая на четвереньках вокруг массивного деревянного стола, я тыкалась носом в каждую щель, в надежде разглядеть белый бумажный прямоугольник. Неожиданно волосы на моем затылке слегка шевельнулись. Это могло быть всего лишь легкое дуновение ветра, а могло…

— Доброе утро, Ника Валерьевна. — Виктор Зацепин медленно шел ко мне по усыпанной белым песком дорожке.

Двух секунд мне с лихвой хватило, чтобы принять вертикальное положение и приветливо улыбнуться историку. Понимая, что если уж он решил поздороваться, то вряд ли сразу бросится звонить в милицию, я уселась, демонстративно забросила ногу на ногу и сделала большой глоток не желающего остывать кофе.

— Не ожидал вас здесь встретить, — как ни в чем не бывало, продолжал Зацепин. — Угостите божественным напитком? В этой больнице поят какой-то невозможной бурдой… Вот я и решил зайти к Саше — она в кофе толк знает. А заодно поинтересоваться, не нужна ли моя помощь…

И этот туда же! Сначала Чинаров, теперь Зацепин. Везет же Панфиловым на друзей семьи и не только.

Мысленно я зааплодировала предводителю дворянства. Ведь знает, что я вчера сотворила, не знает зачем, но спокойно заходит в беседку и усаживается рядом с похитительницей. Правда, затрудняюсь ответить, чего в его поступке было больше выдержки или логики. Вряд ли обычные похитители приходят на следующий день в дом похищенного и нахально распивают кофе в садовой беседке.

— Как поживает Алексей? — интересуется он, получив из моих рук кофейную чашку, за которой мне пришлось тащиться на кухню.

— Более-менее, — отмахиваюсь я, с риском расплескать свой кофе и уже собираюсь пуститься в пространные объяснения, но вижу возникшую в дверях Сашу, сменившую белый костюм на короткий розовый халат.

— Доброе утро, Виктор Игоревич, — растерянно здоровается она. — Вы тоже из больницы сбежали?

— Здравствуйте, Саша, — улыбается он в ответ. — А почему «тоже»?

Однако выросшая позади жены бизнесмена двухметровая фигура Чинарова избавляет женщину от дальнейших объяснений.

— Давайте, зайдем в дом, — предлагаю я, неприязненно глядя на оживающую улицу. — Там поговорим.

Говорили мы недолго. Оперативно ввели Зацепина в курс дела, еще раз для очистки совести перелопатили все бумаги в кабинете Панфилова. Визитка, разумеется, не нашлась, зато потерялась книга эсэсовца, которую пожелал рассмотреть Зацепин. Но никто не собирался ее искать, и было решено прервать поиски, чтобы выпить для разнообразия чаю.

Надо сказать, что во время обыска и чаепития я по большей части отбивалась от вопросов: «на фига мне это надо?», «где Леша?» и «что я собираюсь делать дальше?», задаваемых по одиночке и хором. Приходилось отмалчиваться, отговариваться военной тайной и заверять заинтересованные стороны в том, что все под контролем.

Неудивительно что, осатанев от этого бесконечного допроса, я вернулась в беседку, чтобы обследовать несколько перспективных щелей, которые еще не успела осмотреть. И нашла. Белый прямоугольник завалился между досками возле самой ножки стола. Перочинный нож сам прыгнул из кармана в руку. Длины лезвия как раз хватило, чтобы зацепить уголок визитки и, прижав к краю доски, осторожно потянуть вверх.

Еще немного. Совсем чуть-чуть. Пальцы аккуратно перехватывают картонный уголок, я уже вижу черную вязь телефонного номера, так необходимого мне сейчас. Еще одно движение и…

И меня швыряет носом в пол. На спину валится несусветная тяжесть, а руки как будто хрупкие веточки трещат в профессиональном захвате.

— Лежать, не дергаться, — предупреждает грубый голос, как будто я могу пошевелить хотя бы пальцем, без риска с головой погрузиться в омут одуряющей боли. — Лежать, падла!

Меня обшаривают проворные руки, отшвыривают прочь перочинный нож, а следом с моего пояса исчезает и мобильник.

Мама дорогая! Что же теперь делать? Растерянность наваливается почище усевшегося на мне омоновца. В голове вперемешку с туманом страха крутятся отрывки рассуждений Павла Челнокова, которыми он, как практикующий адвокат несколько раз доставал меня после обмывания выигранных дел. Кажется, в моем случае лучше всего идти в полный отказ. Улики на меня могут быть только косвенные. Ведь под маской моего лица никто не видел. Но тогда, как они вообще узнали, что это я умыкнула Панфилова? Ничего не понимаю. Как не понимаю и того, кто же вызвал стражей порядка? Неужели все-таки Саша?

Но едва меня подняли с досок беседки, как все сразу встало на свои места. Журналистка Оксана вовсю щелкала своим мобильником, запечатлевая мой арест для своей паршивой газетенки. Глаза женщины горели азартом заправского охотника, а то, что два подполковника милиции снисходительно взирали на ее фотовспышки, наводило на мысль о том, что своим арестом я обязана именно ей. Но, черт побери, как она меня узнала?

Пока мое слабо сопротивляющееся тело заталкивали в милицейский уазик, на крыльце поочередно появились Николай, Саша и Зацепин. Что они объясняли представителям органов правопорядка, для меня так и осталось загадкой — зарешеченный «воронок» взревел мотором и я, уныло глядя на обхватившие запястья отнюдь не золотые браслеты, начала готовиться. Разумеется, к самому худшему.

— Значит, вы продолжаете утверждать, что Панфилова не похищали? — Чернявый с проседью подполковник, прожигал меня глубоко посаженными глазками вот уже целых два часа. А до этого еще два часа меня допрашивал второй подполковник с лысиной на пол головы и серыми водянистыми глазами. А до этого… Короче, допрос длился уже шесть часов. Солнце, хорошо видимое в зарешеченное окно районного отдела внутренних дел, уже перевалило за полдень и все ближе подбиралось своими лучами к моим перемазанным глиной кроссовкам. А оба подполковника все ближе подбирались к сути.

— Ты понимаешь, что мы с тобой рассусоливать не будем? — проникновенно внушал мне лысый подполковник, ввалившийся вне очереди в кабинет. — Куда ты спрятала заложника? Отвечай!

Давно миновали те времена, когда я вжимала голову в плечи, заслышав громкую ругань соседа по переполненному автобусу, но и преуменьшать опасность было бы глупостью. Со мной действительно не будут долго мучиться, а предпочтут помучить меня. Как далеко смогут они зайти, и как далеко смогу зайти я в своем упрямстве и чувстве долга? Всеми силами стараясь отогнать от себя эту мысль, я продолжала твердить:

— Вы меня с кем-то путаете. Я никого не похищала. Вы же сами говорили, что якобы я в маске была. Тогда как эта долбанная журналистка могла меня опознать?

— А вот как! — Лысый схватился за наручники и развернул мои руки ладонями вверх. — Вот по этому самому порезу! Журналистка Оксана Корнеева утверждает, что узнала его. Она увидела порез у вас на руке во время вашей последней встречи в музее Панфилова. И точно такой же порез она заметила у похитителя, когда он ладонью уперся в стеклянную дверь.

— И вы задержали меня только на основании этих показаний? — я старалась говорить спокойно и размеренно. — Да мало ли кто может порезать себе ладонь. Она ведь видела мой шрам и шрам похитителя едва ли несколько секунд. Как она может утверждать, что один и тот же шрам?

— Значит, может, — вмешивается первый подполковник. — Гражданка Корнеева утверждает, что у нее фотографическая память. И после того, чему она стала свидетелем в незаконном детском лагере, организованном Панфиловым, ваш шрам она никогда не забудет. Кстати, о том нападении мы потом поговорим. А пока еще раз: где вы были вчера с половины одиннадцатого…

Мы толкли воду в ступе еще несколько часов. Из последних сил я удерживалась от того, чтобы не упасть с неудобного табурета. Зверски ныла спина, а жажда мучила так, что впору было выпить половину Байкала.

— Да зачем мне его похищать?! — мой истеричный выкрик заставил подполковников значительно оживиться. Чернявый, вон даже со стола соскочил, а лысый привстал с мягкого кожаного кресла.

Моему измученному мозгу потребовалось значительное время, чтобы сообразить, они просто приветствуют неслышно вошедшую в кабинет персону. И хотя нежданный посетитель находился точно за моей спиной, я уже догадалась, кого именно в РОВД встречают с таким почетом.

— А затем… — звучный голос Петра Петровича Иловского, памятный еще по пресс-конференции, не предвещал мне ничего хорошего, как и его разгневанный обладатель. — Тебе понадобилось похищать Панфилова, потому что за это похищение заплатила его жена.

Кажется, такое заявление внесло смуту даже в умы всякое повидавших подполковников. Не то, что в мою бедную измученную голову. Я смотрела на обманчиво спокойного Иловского и холодела при мысли, что он действительно верит в то, о чем говорит.

— Бред! — у меня еще нашлись силы фыркнуть в ответ.

— Да нет, не бред. — Иловский как-то плавно переместился за стол моих дознавателей, беспрекословно усевшихся на боковые стулья, и, перегнувшись через прожженную в нескольких местах столешницу, пояснил: — Я тут провел свое маленькое расследование и выяснил, что в семье моего партнера по сделке не все так безоблачно. Например, чудный ребенок — Пашка, как оказалось, не имеет никакого отношения к Алексею Панфилову. Он всего лишь сын его лучшего друга Николая Чинарова. Так что, исчезни сейчас бизнесмен Панфилов, его благочестивая женушка унаследует бизнес своего муженька и, наконец-то, сможет соединиться со своим любовником Чинаровым в новую крепкую семью. Настоящая мама, настоящий папа и общий сынок — не правда ли умилительно? Вот тебе и заплатили за то, чтобы ты похитила того, кто тебе доверял!

— Вздор, — я хотела, было, рассмеяться, но смех умер не родившись. — Если бы Саша хотела избавиться от мужа, то не стала бы мне платить за его похищение. Достаточно было вколоть ему тонюсенькой иглой дозу инсулина, и она уже вдова. Так что…

Тут в моем пересохшем горле что-то скрипнуло, не дав закончить фразу. Мама дорогая, как же я не догадалась раньше! Тот случай в кафе! Иловский не имеет нему никакого отношения. Стал бы он городить такой огород, если бы просто хотел избавиться от Панфилова? А если не хотел избавляться, то… Ой, Саша-Саша, безутешная жена. Как же ловко ты обманула всех нас! А Николай? Он не мог не знать, что она собиралась сделать. Или мог?

Я уже наполовину придумала обличительную речь, которую собиралась произнести перед преступной парочкой, когда Иловский не выдержал:

— Ты скажешь, где спрятала его, сука?! Не понимаешь, кому дорогу перешла?! Думаешь, что с тобой будут церемониться? Ошибаешься. Сегодняшняя ночь запомнится тебе надолго. И рада будешь забыть да не сможешь!

Неожиданный резкий удар свалил меня вместе с табуретом. Машинально прикрыв лицо, я сумела увернуться от ботинка летевшего мне прямо в переносицу, зато получила пинок в правую почку. Лысый подполковник стоял надо мной, разминая кисти, и улыбался так, что скулы сводило в ответном волчьем оскале. Я понимала, что сопротивление только добавит им злости, но ничего не могла поделать с ненавистью, уже начавшей превращать тело в бесчувственное орудие убийства. Так что второй удар чернявого пришелся по валявшемуся на полу табурету. Я была уже на ногах, и все могло бы кончиться для меня (и не только) очень плохо, но осторожный стук в дверь остановил подавшихся ко мне блюстителей закона.

— Товарищ подполковник, — обратился к лысому, вошедший лейтенант. — Вот. Товарищ капитан велел вам передать.

Печатный лист, расчерченный ровными строчками, лег на стол, над которым тут же склонились обе подполковничьи головы.

–..! — выругался чернявый. — Он, что, с кресла своего упал? С какой стати?

— Что там? — нахмурился воротила игорного бизнеса, окидывая милиционеров тяжелым взглядом.

— Постановление прокурора. Ее отпускают под подписку.

Надежда, вспыхнувшая в моей душе, могла превратить здание РОВД в кучку мелкого пепла.

— Ерунда, — Иловский угрожающе приподнялся над стулом. — Прокурора нет в городе. Я точно знаю. Он в вип-городке справляет день рождение дочери.

— Подписано сегодня, — лысый с сомнением покачал головой. — Бланк, печать… Все по форме.

— Так вы, что, собираетесь отпустить ее?! — густые брови Петра Петровича поползли вверх.

— Ну… — протянул чернявый. — Вроде обязаны…

— А если постановление придет к вам только завтра… — предложение Иловского безжалостно стянуло меня с небесных облаков на грешную землю. Одной ночи проведенной в этих стенах мне хватит, чтобы остаться инвалидом на всю жизнь. Если, конечно, я не дам им то, что им нужно — Панфилова. Но тогда срок за похищение человека мне обеспечен. Вот и выбирай из двух зол…

— Э-э-э, товарищ подполковник… — лейтенант переминался с ноги на ногу. — Так ведь все уже зарегистрировано…

— Как зарегистрировано? — лысый резко повернулся к нему. — Я ведь Маринку уже два часа как домой отпустил. Она при мне ушла.

— А ее адвокат привел. Вот она и зарегистрировала. И постановление он принес.

— Что?! Кто?! — удивленное мужское трехголосье прозвучало на редкость слаженно. Как будто много лет тренировались…

— Адвокат, — лейтенант даже попятился. — Вот этой адвокат. У него и бумага есть, что он ее интересы представляет.

Звонок мобильника в повисшей тишине, прозвучал в два раза громче, чем обычно.

— Алло, — чернявый поднес трубку к уху. — Да. Да. Но… Я понял. Да. Договорились.

— Прокурор? — сообразительности господину Иловскому было не занимать.

— Угу, — кивнул слегка обалдевший подполковник. — Придется отпустить. Сейчас. Это сколько же ему забашляли если он на такое пошел?

— Интересно… — Иловский смотрел на меня теперь совсем по-иному. — И кто же твоя крыша?

— Господь бог, — просветила его я, пытаясь справиться с подступившей паникой. Почти также сильно, как обещанной мне кошмарной ночи, я боялась встречи с человеком, который меня от нее избавил.

Коридор РОВД закончился слишком быстро. Следуя за лысым подполковником, я успела пробормотать про себя «мама дорогая» всего четыре раза прежде, чем попала под прицельный огонь чуть прищуренных зеленых глаз. Павел Челноков собственной персоной нетерпеливо мерил холл райотдела.

— Ты что ли ее адвокат? — шедший последним Иловский почему-то оказался впереди.

— Ну, я. — знавшие Павла также хорошо, как его сбежавшая невеста (в смысле я), должны были бы насторожиться. Но Петр Петрович Иловский не принадлежал к их числу.

— А ты не нукай, — прорычал он, выходя из себя. — Еще посмотрим, чья возьмет. Алексеич!

Лысый подполковник кашлянул и вышел вперед:

— Ваши документы, гражданин адвокат.

— Всегда пожалуйста, — Павел протянул милиционеру черную папку. — Паспорт. Удостоверение Коллегии адвокатов. Письменное согласие госпожи Евсеевой, с тем, что я защищаю ее интересы, действительное по февраль следующего года.

Подполковник бегло пролистал документы и, бросив быстрый взгляд на Иловского, объявил:

— Согласно постановлению прокурора района, гражданка Евсеева отпускается на время следствия под подписку о невыезде. Завтра в девять утра я вызываю ее на допрос. Кабинет номер двадцать три. Повестку сейчас оформят.

Молодая девушка отделилась от стены и пошла по коридору, громко цокая подкованными каблучками. Наверное, секретарша. Эта… Марина. Странно, что я не заметила ее сразу. Вру. Ничего тут нет странного. Потому, что здесь и сейчас для меня существовал только один человек, от которого я не могла оторвать воспаленных глаз. Однако моего бывшего жениха сейчас больше интересовала подтянутая фигура господина Иловского. А также три его телохранителя, переминавшихся на освещенном сильной лампой крыльце.

Неизвестно чем кончилась бы эта игра в гляделки, но тут секретарша Марина принесла, наконец, свежеотпечатанную повестку, в которой я машинально расписалась.

— Все. Пошли, — Павел крепко ухватил меня за руку, и как упирающуюся капризную девчонку потащил за собой к выходу.

Новенький черный «Опель», поджидавший нас у крыльца, являлся объектом пристального внимания дежурных милиционеров и телохранителей Иловского. Так что садиться в него мне пришлось, под обстрелом косых завистливых взглядов. Похоже, в нашей стране автомобиль оставался для мужского пола не только средством передвижения, но и предметом некоего непонятного женщинам культа. Бодро рыкнув мотором, «Опель» выдохнул в любопытных даже не дымок, а всего лишь горячий воздух, и укатил прочь от моих мучителей.

Только, когда мы отъехали от райотдела на несколько кварталов, я сумела выдавить:

— Куда мы?

— А ты как думаешь? — Павел не отрываясь, следил за дорогой. — В гостиницу, конечно.

— И сколько номеров ты собираешься заказать?

— Я так понимаю, что ответ «два» устроит тебя гораздо больше. Женщинам всегда нужно чего-то больше. Больше миллионов, больше квадратных метров, больше сантиметров…

Он ждал, что я зацеплюсь за последнее слово, и явно готовился к обличительной речи, но мне гораздо интереснее было узнать…

— Как ты меня нашел?

— Тебя волнует только это? — Похоже, вулкан просыпался, грозя похоронить меня под толстым слоем обвинений и оскорблений.

— Много чего волнует меня в этом мире. В том числе и это. — Если он не сменит тон, наш разговор прервется не начавшись. — Неужели, стоит тебе только захотеть, и ты с легкостью найдешь меня, как бы я ни пряталась?

— Если ты будешь продолжать пользоваться своим сотовым, то да, — Павел свернул в до безобразия темный проулок и остановил машину. — В каком веке ты живешь, Ника? Ведь это же проще простого, нужно только знать, кому из сотовых операторов заплатить. И сколько… Вот я и заплатил. И даже подумал, что ошибся. Что ты перехитрила меня и действительно продала телефон на Казанском вокзале. Даже представить себе не мог, что ты будешь делать в этом захолустье вместе с твоим… — Он вовремя проглотил вертевшееся на языке слово. — Скажем так: с твоим первым женихом.

Павел смолк, ожидая моего чистосердечного признания, и не дождавшись, продолжил:

— Ты знаешь, что со мной было, когда я прочел твою записку? — голос его звучал почти буднично, но именно почти.

— Не знаю.

— И я не знаю. Просто не помню. Если бы ты тогда попалась мне под руку… Наверное, это отцовские гены проснулись. Не даром твой… батю Мавром называл. Никогда не думал, что из-за бабы… Я ведь вообще-то не ревнивый…

На меня накатил приступ истерического смеха. Я тихонько хихикала, пока отвернувший от меня Павел продолжал свою исповедь.

— Я хотел тебя забыть и не мог. Вот как половину особняка батиного разгромил не помню, а тебя… Ты ко мне в каждом сне приходила… Если только удавалось уснуть. Спасибо Эльке. Пока я с ума сходил, она целое расследование провела. Однажды растолкала меня среди ночи и заявила, что ты не могла уехать по собственной воле. На мое нечленораздельное бормотание: почему? ответила, что иначе ты обязательно забрала бы с собой любимый итальянский лифчик и коллекцию украденных из ресторанов ложек. Она, понимаешь, весь дом перерыла, но сделала полную опись твоих оставшихся вещей! Я смеялся долго. Почти до утра. А потом решил найти тебя. Чтобы ты мне сказала в глаза… Короче, приезжаю сюда сегодня утром, захожу в какую-то забегаловку на окраине, кофе выпить… Почти сутки за рулем… А там по телевизору в местных новостях передают криминальную хронику. И твоя фотография во весь экран. Типа, не проходите мимо! Ну, я и не прошел — побежал. За день весь город оббегал. По всем кабинетам. И даже ресторанам. Прокурор уж больно идейный оказался. Сломался только после шести нолей.

— Опять деньги! — вырвалось у меня. — Правы были древние греки: Земля наша на трех китах держится. Сила. Деньги. Власть. Ненавижу! И тебя ненавижу. Всех вас мужиков ненавижу! Сила, деньги, власть. Вот что вам нужно. И больше ничего. Думаешь, купил меня? За миллион деревянных рублей? Думаешь, я тебе в ножки поклонюсь?

— А-а-а… — недобро протянул, мой неудавшийся жених. — Так ты хотела с этими ментами наедине остаться? На всю ночь? Выходит я тебе весь кайф обломал? Ты уж прости меня, дурака, больше не повторится…

Не дослушав наглеца, я остервенело рванула ручку дверцы. Бежать. В ночь, в никуда, от него, от боли, что заставляет душу корчиться и молить об освобождении. Опять бежать… Наверное, я никогда не остановлюсь. И не остановилась бы, если бы не сильный рывок, заставивший мое потерявшее равновесие тело повалиться обратно на переднее сидение. Павел с силой притянул меня к себе, обхватив поперек туловища.

— А!

Мой вскрик, выбил Челнокова из колеи. Но сдержаться я не могла, — его ладонь пришлась точно на место удара лысого подполковника, едва не сломавшего мне ребро. Сложившись пополам, я тяжело дышала, ощущая затылком разгорающийся пониманием взгляд Павла.

— Я опоздал? — тихо спросил он. — Они тебя уже…

Почувствовав, что еще секунда, и он бросит «Опель» обратно к зданию РОВД, я поспешно пробормотала:

— Подумаешь, двумя ударами больше. Когда увидишь меня при нормальном освещении, поймешь, какая это сущая ерунда по сравнению с тем, что мне уже перепало за последние дни.

За весь путь до гостиницы мы не проронили ни единого слова. Администраторша «Юбилейной» в перерывах между заполнением бумаг, бросала на нас опасливые и в то же время любопытные взгляды. Что было неудивительно — наше противостояние ощущалось почти физически. Видимо поэтому и номера нам достались аккурат напротив.

— Завтра поговорим, — бросил Павел через плечо, терзая ключом замочную скважину. — Может быть, я немного остыну. Да и тебе не помешает. Только не вздумай опять смыться.

— Можешь не беспокоиться, не смоюсь. Только вымоюсь, — бурчу я под нос и аккуратно прикрываю за собой дверь, борясь с желанием хлопнуть ею как можно громче. Ему, видите ли, надо остыть! «Поговорим завтра»… Каков нахал! Я не собираюсь перед тобой оправдываться, миллионерский сынок. Так и заруби на своем только чудом не сломанном носу. Ты мне еще не муж! Да если бы и муж…

Господи, что за дурацкие мысли. Он же меня спас сегодня. В очередной раз вытащил из болота. Это же я его кинула. В прямом и переносном смысле. Я во всем виновата. И если прав на меня у него никаких нет, то уж на правду из моих уст он имеет все права. Я должна рассказать ему. Все. Ну, или почти все. А потом… Так и не додумав, что же будет с нами потом, я решительно направилась в ванную. Почему-то вспомнилось, что на Руси было принято перед последним и решительным боем мыться и переодеваться в чистое.

Сверкающие никелем краны, поддались на удивление легко, обдав синий кафель божественно горячими брызгами, и я поспешно стянула с себя запыленную, пропитавшуюся потом одежду. Мне нужно смыть с себя эти дни. Эти бесконечно долгие дни. Вместе с грязью и ненавистью, болью и чувством вины.

Предвкушение скорого прикосновения горячих водяных струй рождает в теле блаженную дрожь. Вру. Это совсем не струи.

— Ответь мне на один вопрос, — голос Павла чуть подрагивает, совсем как его руки, крепко, но бережно, прижимающие меня к часто вздымающейся груди. — Я знаю, ты не умеешь врать. Так что если соврешь, я пойму. Ответь, ты уехала от меня сама? По своей воле?

— Нет, — что поделаешь, если я действительно не умею врать.

Павел переводит дух и резко разворачивает меня. Не отрывая своего фирменного волчьего взгляда от моих подозрительно заблестевших глаз, осторожно касается кое-как замазанного синяка.

— Еще вопрос. Не подскажешь, твоего Виталия случайно нет в городе?

— Нет, — так же бестрепетно повторяю я, не уставая благодарить великий и могучий русский язык. Ведь мое «нет» можно перевести как «Нет, его нет в городе», а можно и как «Нет, не подскажу». Но Павел не обращает на такие мелочи никакого внимания. Его руки уже скользят по моей влажной, покрытой мурашками спине, опускаясь все ниже, вопреки следующему вопросу своего хозяина:

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Нет, — и это тоже правда. Но даже будь мой ответ самой неумелой ложью, Павел сделал бы вид, что поверил.

О том, что использовать гостиничные ванные комнаты советской планировки для чего-либо кроме мытья практически невозможно, мы вспомнили уже потом.

Я лежала, приклонив голову на лучшую в мире подушку. Павел во сне иногда пытался пошевелить плечом, но даже в объятьях Морфея не забывал, что держит в своих объятьях меня, и прекращал попытки перевернуться на бок. Накал страстей до дна вычерпал мои и без того значительно подтаявшие силы, и оставалось только благодарить бога за короткие минуты счастья, выпавшие мне сегодня. И еще за то, что Павел не задал последнего вопроса, на который мне пришлось бы отвечать так же честно.

Я не останусь с тобой, Пашенька. Я решила так, сойдя в поезда на станции «Анютино», и своего решения не изменю. Потому что даже сейчас все мои мысли о человеке, чье имя ты избегаешь произносить. И остается только дождаться, когда ты уснешь настолько крепко, чтобы…

Тихо и легко, как полуночный сон, я поднялась с постели и, затаив дыхание, извлекла из брюк Павла подмигивающий зеленым мобильник. Обострившаяся до предела память услужливо подсовывала мне номер телефона, увиденный всего один раз на кусочке картона, который мне так и не дали вытащить из щели в полу Панфиловской беседки. Включив в ванной воду, чтобы пиканье кнопок не тревожило беспокойного сна Павла Челнокова, как могла быстро набрала текст эсэмэски и отправила ее обладателю потерянной визитки. Теперь остается только ждать. И надеяться на то, что благоприятный момент для ответа все-таки наступит.

А пока из крана льется холодная вода и вместе с минутами ожидания утекает в канализацию, я постараюсь привести себя в полную боевую готовность. Две ледяных пригоршни в лицо и веки уже не так сильно тянутся навстречу друг другу. В тесной ванной как следует не развернуться, но я все же умудряюсь кое-что проделать со своим молящим о пощаде телом. Растяжка. Наклоны. Повороты. Дыхание. Теперь можно одеваться.

Я едва успела натянуть джинсы, когда завибрировавший мобильный заставил сердце сжаться в комок. Сейчас. Сейчас все решится.

— Алло. Конечно, я. Кто же еще? — как можно тише отвечаю я, опасливо косясь на закрытую дверь. — Да, готова. Говори, куда ехать. Да, найду. Сейчас выезжаю.

Смахнув со лба вспотевшую прядь, я несколько раз глубоко вздохнула, унимая нетерпеливую дрожь и, отключив мобильник, осторожно приоткрыла скрипучую дверь.

— Не спится? — Павел Челноков застыл передо мной непреодолимой преградой. Я ни секунды не сомневалась том, что он все слышал. И как водится в дешевых романах, понял все совершенно превратно. — И куда ты, скажи на милость, собралась? Опять к своему…

— Прости меня, Пашенька! — совершенно искренне страдая и раскаиваясь, я повалилась на колени. — Прости!

И пока ошарашенный такой выходкой Павел, вытаращив глаза, взирал на мой склоненный затылок, я вцепилась ему в щиколотки и изо всех сил дернула на себя и чуть в сторону. Не ожидавший подвоха Челноков среагировал чуть позже, чем следовало, и со всего маху грохнулся прямо на стоявшую позади тумбочку. И пока он, оглушенный, ворочался, пытаясь подняться, мне оставалось только закусить губу и ударить его по пересекавшему лоб шраму.

Павел обмяк сразу и не услышал моего бабского всхлипа. Вот теперь точно все. Он не простит мне такого. Никогда. Но допустить, чтобы бывший омоновец увязался за мной и лицом к лицу встретился с фальшивым переводчиком Штольцом, было выше моих сил. А потому я шикнула на себя и, подхватив незадачливого жениха подмышки, потащила в комнату. Взгромоздив Павла на кровать, я ее раз обшарила карманы его брюк и, обнаружив ключи от «Опеля», бросилась вон из номера.

Мотор ревел, отгоняя мрачные мысли, и создавал имитацию кипучей деятельности. Деревья вдоль дороги слились в одну сплошную черную полосу. В свете фар то и дело вспыхивали отраженным светом огромные ночные бабочки. Некоторые из них находили свой конец на капоте «Опеля», безжалостно оборвавшего их полет. Вот так и моя жизнь когда-нибудь оборвется. Не потому, что кто-то там, за облаками испытывает ненависть лично ко мне. Просто все мы когда-нибудь попадаем под колеса безжалостного времени. И никто не знает когда и где это произойдет. Может быть, уже за тем поворотом. Может быть, так будет лучше для всех?

Суицидные мысли еще роились в голове, когда фары выхватили стоявшую на обочине высокую мужскую фигуру. И я, аккуратно притормозив, подобрала позднего попутчика.

— Ты где свой сотовый бросила? — совершенно спокойно осведомился Виталий Немов, а по совместительству переводчик Штольц. — Я сегодня звонил тебе раз пятьдесят. Хорошо, хоть ты сама эсэмэску скинула. Парня надо срочно забирать. Я уже не могу контролировать этого извращенца Зольдена. Старый хрыч одной ногой в могиле, а свои садистские замашки не растерял. Ты, кстати, тоже неважно выглядишь? Случилось, что-нибудь?

Вот это он зря спросил. Потому, что в отличие от Павла, получившего от меня строго дозированный бесстрастный доклад, на него вылилось все, что копилось у меня в душе эти долгие черные дни. И он это безусловно заслужил. Чуть до петли меня не довел этим похищением и последующим молчанием!

— Спокойно, Нини, — он назвал меня старым детским прозвищем. — Спокойно. Давай отложим разбор полетов на потом. Сейчас главное забрать мальчишку. Так что слушай внимательно. Мы сняли самый дальний коттедж в этом городишке. Всего десять километров от Ухабова. Место глухое, рядом лес. Это нам на руку. Из охраны сегодня только трое на ногах. С ними ты справишься. Остальные мертвецки пьяные дрыхнут в биллиардной — моя работа. Пойдешь через черный ход, я оставил его открытым…

— Одна?! А ты?!

— А я пока должен быть вне подозрений, поэтому тоже буду мертвецки пьяным. Не перебивай. Так надо. Потом все объясню. А сейчас я опишу тебе расположение комнат…

Это оказалось совсем просто. Я не ожидала, что судьба, наконец, сменит гнев на милость, и потому была готова к любым ее каверзам. Но все прошло на удивление гладко. Первый охранник сидел на крыльце и как завороженный смотрел на часто падающие звезды, оставлявшие белые росчерки на бархатно-угольном небе. Звездопад. Раньше я никогда не видела ничего подобного. Не увидела и сейчас потому, что бесшумно кралась по дому в поисках нужной двери. Точнее охранника у двери, и прилагающегося к нему комплекта ключей.

Он сидел у телевизора и постоянно щелкал пультом. Вот что меня всегда раздражало в мужчинах, так это их постоянное скитание по каналам. Одна эта привычка в Павле возмущала меня больше, чем все его заглядывания на секретарш, официанток и прочих представительниц романтических профессий. Но сейчас я только приветствовала хобби охранника. Сосредоточившись на быстро меняющихся картинках, он пропустил бы мимо ушей даже топот бешеного слона. За это и поплатился.

Я так и оставила его сидящим в кресле. Только свесившуюся на грудь голову поестественней пристроила на высокой мягкой спинке. Нет, боже упаси, никаких трупов, но отдыхать ему придется как минимум полчаса. За это время я успею… Успею вырубить еще одного амбала, за каким-то чертом завернувшего в эту комнату. Тут надо сказать, что Немов действительно постарался. Амбал даже не шел, он полз вдоль стеночки и практически мне не мешал, так что огрела я его по затылку больше для очистки совести. А потом, лихорадочно тыча в замок все более-менее подходящие ключи, попыталась открыть дверь импровизированной камеры. В конце концов, мне это удалось, и я едва сдержалась, чтобы не расплескать скопившиеся в глазах соленые капли.

Посреди коридорчика на грязном матрасе лежал Пашка и спросонья щурился на свет здоровенной люминесцентной лампы. Первые несколько секунд он даже не мог меня разглядеть. И только когда я подскочила к матрасу и, буркнув «Молчи и делай, что я говорю!», потащила его наружу, мальчишка таки понял, кто перед ним и попытался вырвать руку из моей ладони. Подозревая, что Пашка собирается во всеуслышание заявить, что он обо мне думает, я без церемоний зажала ему рот рукой и буквально на руках понесла к выходу. Это оказалось не так-то просто, мальчишка вертелся ужом, пока не увидел, что несу я его из дома в темный лес. Тогда он начал извиваться сразу двумя ужами.

— Тихо, ты, придурок, — непедагогично шипела я, путаясь ногами в мотке брошенной кем-то проволоки. — Я же тебя домой дурака сейчас отвезу. Правда-правда отвезу. Ну, что ты? Ну, не плачь. Ты же мужик. Настоящий мужик, без балды. Все уже закончилось. Теперь все будет очень хорошо. Честное телохранительное…

Но Пашка никак не мог успокоиться, и я начала опасаться, что придется лечить истерику старым как мир народным способом — холодной водичкой. Но воды поблизости не наблюдалось. Поблизости вообще ничего не наблюдалось, даже в двух шагах. Темно, хоть глаз коли. Боясь уронить пацана, я поставила его на землю и, встряхнув для верности, потащила за руку к оставленной на дороге машине.

Когда приглушенные расстоянием крики достигли наших с Пашкой ушей, я уже садилась за руль, предварительно запихнув мальчишку на заднее сидение. Пропажа была обнаружена, но фора у нас — ни за что не угнаться.

— Ты как, Пашка? — я пыталась поймать его отраженный взгляд, трогаясь с места в абсолютной темноте. Фора форой, а фары включать не рекомендуется.

— Не знаю, — после томительной паузы последовал тихий ответ. — Я… Я еще не понял. Все так быстро…

— Ладно, проехали. Я же говорила, что вытащу тебя.

— Ага… — он как-то странно замолчал. — Вытащила. Спасибо огромное. Только если бы не дядя Штольц… Он так себя называл… Я… меня бы… уже… на запчасти…

Сквозь взвихрившийся в душе холод я ощутила два взаимоисключающих чувства. Одним из которых оказалась ненависть. Мало того, что Виталий устроил мне веселую жизнь, вывалял в дерьме, смоле и перьях, так еще сам оказался в белом фраке. Он, понимаете ли, теперь у Пашки герой! А я…

— Почему ты меня отдала? — наконец, спросил Пашка со всем жаром возмущенной души.

— Потому что твой любезный дядя Штольц попросил! — Кажется, я уже перестала себя контролировать. — Он ведь под дверью не только ругался по-немецки, но еще объяснял мне, что про ход они знают и уже перекрыли его. И еще сказал, что сделает все, чтобы с тобой ничего не случилось. И что обязательно позвонит мне, как только сможет. А потом я тебя заберу.

— Так ты его знаешь? — Пашка задумчиво хмурил брови совсем как Николай Чинаров.

— Знаю, — буркнула я. — И, к сожалению, слишком хорошо.

— А если знаешь, скажи: почему он вообще меня похитил? А потом защищал от этого немца? Потому что он наш разведчик и не может раскрываться?

— Не знаю, Паша. Ничего я в этой жизни не знаю…

Разумеется, любопытного мальчишку, подпрыгивающего на кресле от пьянящего ощущения свободы, не удовлетворил такой ответ. Поэтому оставшиеся до Ухабова километры мне пришлось увертываться от его каверзных вопросов. Когда же машина затормозила возле коттеджа Панфиловых на улице Аистов, он вдруг произнес:

— Я тоже стану телохранителем, когда вырасту. Только никогда, слышишь, Ника, никогда и никому не отдам того, кого охраняю! Лучше пусть нас вместе убьют…

Однако, несмотря на такие решительные заявления Пашка не сумел самостоятельно отойти от машины на каких-то три шага. Ноги его подкосились, и я едва успела уберечь своего подопечного от падения на клумбу. Нервное напряжение сменилось полным упадком и пришлось на руках заносить мальчишку с дом.

Открывший дверь Николай простоял столбом всего какую-то минуту, потом выхватил у меня Пашку и подбросил его к самому потолку. После этого мне пришлось тащить на себе уже двоих: еле передвигающего ноги Пашку и согнувшегося от боли Чинарова, позабывшего на радостях о своих сломанных ребрах.

Когда я сгрузила свою ношу на диван в гостиной, выскочившая на шум Саша очевидно решила присоединиться к отцу с сыном и, не издав ни звука, сползла по стене на пол. Пришлось все хлопоты о восстановлении телесных и душевных сил взять на себя. Обязательная валерьянка, сладкий чай, крепкий кофе, полезный во всех отношениях шоколад, армянский коньяк… Все это я по очереди таскала из кухни, стараясь не забывать и о поддержании своего здоровья. Когда же нам в три рассудительных голоса удалось убедить Пашку в необходимости хотя бы немного поспать до утра и отправить маленького упрямца в постель, я наскоро поведала присутствующим о своих приключениях и перешла к самому главному.

— Саша, вам с сыном нужно срочно уехать из города. Ничего еще не закончилось. Вам, вашему мужу и даже мне будет спокойнее, если от Ухабова вас с Пашкой будут отделять хотя бы несколько сотен километров.

— Конечно, — кивала дрожавшая как в лихорадке Саша Панфилова. — Мы уедем. Утром. Утром автобус в центр отходит. А оттуда на поезде. К тете моей поедем. В деревню. Там нас никто не найдет. Никто… Но я все равно буду просыпаться от каждого скрипа. И бояться, бояться, бояться!..

— Не будешь. — Николай оторвался от созерцания чаинок на дне молочно-белой чашки. — Потому что я поеду с вами.

«Кто бы сомневался», — подумала я с досадой. Подозрения, впервые посетившие меня на допросе в РОВД, получали еще одно подтверждение. Почему же я не разглядела этого раньше?

— Нет, Коля, — Саша решительно покачала головой, пробудив мое любопытство. — Ты должен остаться и помочь Леше. Иловский такую охоту за ним устроил. Ему сейчас твоя помощь нужна как никогда. А мы уж как-нибудь сами справимся.

Чинаров растерянно посмотрел на меня.

— Что скажешь, телохранитель?

— Скажу, что тебе нужно ехать с ними. Я тут как-нибудь сама справлюсь, хоть и трудновато придется, — заявила я.

— Может лучше нам и Леху с собой прихватить, — задумался Николай. — Точно! Ника привезет его прямо к автобусу и…

— Не лучшая идея, — хмыкнула я. — Вас Иловский, может, и выпустит. У него какие-то свои тараканы в голове и, похоже, они ему нашептали вас не трогать. Он хочет победить вчистую. Дурь, конечно, но она нам на руку. Вот Панфилова он не отпустит ни за что. Значит, меня тоже не отпустит. Так что я Панфилова никуда не отправлю. Тем более с вами. Неизвестно еще, кого ему нужно опасаться больше: Иловского или…

Я выразительно перевела взгляд с Чинарова на Сашу. Последовавшее удивленное молчание выглядело почти натуральным. Но такие мелочи теперь волновали меня мало. Плевать. Пусть знают, что я знаю. Все знаю. И не позволю их плану осуществиться. По крайней мере пока я торчу в этом городе… А потом хоть трава не расти!

— Я что-то пропустил в твоей речи? — Николай первым нарушил молчание. — Ты это о чем?

— О том, что я все знаю. Сразу предупреждаю: мне это по барабану. Ваши проблемы. Вот уеду я отсюда, и решайте их хоть с помощью инсулина, хоть с помощью цианистого калия… Только предупреждаю: все равно вам это боком выйдет. Давние грехи имеют свойство выставлять счета с процентами.

— Ты понимаешь, о чем она? — Чинаров переглянулся с молодой женщиной.

— Честно говоря, не очень, — призналась Саша.

— Да ладно вам притворяться, — я щедро плеснула себе в кофе остатки коньяка, потом вспомнила, что придется еще садиться за руль, и потянулась за чистой чашкой. — Сегодня ночь такая. Все всё про всех узнают.

— И что же мы должны узнать? В чем ты нас подозреваешь? — Николай повысил голос, но спохватился, что может разбудить недавно заснувшего Пашку, и добавил уже тише: — Сказала «а», говори тогда и «б».

— Ладно, скажу. Я подозреваю, что кто-то из вас двоих вколол Алексею Панфилову инсулин. И если бы не мое неожиданное вмешательство, то сейчас передо мной сидели бы убитая горем вдова и ее верный утешитель.

— Ты думаешь, что мы… — растеряно начала Саша.

— Сначала я думала, что это Иловский. То есть его люди. И сам Алексей думал точно также. Но все последующее поведение Иловского перечеркивает это предположение. Так что выбор невелик. Это или ты, Саша, или Николай.

— С ума сойти, — пробормотала Саша. — Да с какой стати мне своего Лешку убивать?

— Вот именно, — Николай хотел казаться спокойным, но получалось у него на три с минусом. — Если, как ты утверждаешь, это сделали мы, то открой нам страшную тайну: почему?

— Потому что вы — любовники. Вы так старательно на людях отворачивались друг от друга, что даже мне это бросилось в глаза. Ну, а где есть любовный треугольник, всегда найдется мотив. Только у вас даже не треугольник — квадрат. Думаете, я слепая и не вижу, что Пашка ваш сын? Сын Александры Панфиловой и Николая Чинарова. Только не делайте таких круглых глаз. Его с тебя, Николай, как под копирку сняли, а от Алексея Панфилова у пацана только фамилия. Может быть, вы боялись, что он узнает…

К концу моей обличительной речи я смотрела только на бывшего вожатого, и когда бросила победный взгляд на Сашу, то едва не поперхнулась горячим кофе. Она смеялась. Это был не истерический хохот, не тихий смущенный смех, не… Наверное, так мог смеяться человек, потерявший последний рубль за полмесяца до получки. От облегчения, что не нужно больше думать, как растянуть его на оставшееся время.

— Мисс Марпл, — смеялась Саша. — Евлампия Романова. Даша Васильева. Ну, Ника, ты даешь! Гордись, Коля, нам выпал счастливый шанс познакомиться с гением народного сыска — Никой Евсеевой. Нет, подожди. Не обижайся. Подожди, Ника, сейчас я отсмеюсь… Ну вот, вроде успокоилась.

— Интересно, что именно тебя развеселило в моих словах? — кажется, я действительно обиделась. Не такая реакция ожидалась от разоблаченных преступников. Хотя… Должна признаться, что несмотря на все вышесказанное, в моей голове слово «преступники» почему-то никак не вязалось с сидевшей напротив парой.

— Ты права, Ника, — в голосе Чинарова я с удивлением уловила нотки тихой и давней грусти. — Пашка действительно мой сын. Мой и Сашин. Только скрывать это от Лехи никто не собирался. Ведь это была его идея…

— Какая идея? — вот теперь я ничего не понимала.

— Все очень просто, — вздохнул Николай. — И очень сложно одновременно. Понимаешь, Леха в армии на атомной подводной лодке служил. И детей у него быть не может. А какая же семья без карапузов? Брать в детдоме? Наследственность, да и город маленький. Узнают, потом от пересудов некуда деться некуда будет. Вот Леха и попросил меня… По дружбе. Ну, ты понимаешь… Он с меня слово взял, что когда ребенок родится, я уеду из города. И больше не вернусь никогда.

— Но ты вернулся… — пробормотала я совершенно выбитая из колеи таким поворотом.

Вот это да! Такого даже в мексиканских сериалах не увидишь. Но каков Панфилов! Свести друга с женой и не побояться, что сам останется у разбитого корыта. Вон, Чинаров какой орел, куда до него бизнесмену…

— Я был вынужден вернуться. Выхода другого не было, — Николай между тем продолжал свой рассказ, сцепив руки в замок. — Влип я по самые…

— А конкретнее можно? — любопытство мое потихоньку брало верх над растерянностью.

— С мафией связался. Им всегда нужны такие парни, как я. Крепкие и глупые. Они так ловко все обставили, что я понял на кого работаю, только когда было уже поздно. Очень поздно. Но уж когда узнал… Разрулил все дела по понятиям. Только по своим. Поэтому теперь меня и менты ищут, и авторитеты.

— И он приехал сюда, — вздохнула Саша, и осторожно погладила Николая по короткому русому ежику, возле залитого зеленкой неровного шва. — Ему больше некуда было ехать…

— Мне хотя бы месяца четыре нужно было на дне отлежаться. А тут лагерь этот кстати пришелся. Никто меня там не нашел бы. Но я не знал, что Панфилов туда Пашку своего… то есть моего… До меня так и не дошло, зачем он это сделал? Проверял что ли? Но через месяц я понял, что больше так не смогу. Я других детей едва замечал, только на него одного смотрел. Однажды по пьяне чуть не проговорился. Уже ляпнул, что тайну ему хочу открыть, да вовремя опомнился. Пришлось подземным ходом отговариваться. Короче, запутался я окончательно. Видеть, как он моими глазами смотрит на Леху и говорит ему «папа»… Не могу. А уехать и все забыть… Тоже не могу.

— Вот тебе и инсулин в руки, — констатировала я.

— Дура! — рявкнул Чинаров, отбросив всякие церемонии, но потом сдержался. — Знаешь, Ника я через чужие жизни уже переступал, но друзей предавать еще не научился. Вот если бы у нас Сашкой что-то было… то есть по-настоящему… Может быть, тогда… Только она ведь Леху взаправду любит. И когда я ее… Ну, когда Пашку надо было делать, мы с Лехой ее до беспамятства напоили.

— Я сама попросила, — напряжения в Саше Панфиловой хватило бы на высоковольтную ЛЭП. — Они мне все рассказали. Леша очень просил. Говорил, что это единственный выход, что только так мы будем счастливы по-настоящему. А я очень-очень хотела детей, только все равно не смогла сама… Вот и попросила, чтобы они меня напоили.

— Мама дорогая, — пробормотала я, ища, куда бы спрятаться от обрушившихся на меня эмоций. — Как же вы теперь?

— Не знаю, — Саша провела рукой по глазам. — К шведской семье я еще морально не готова.

— Я тоже, — ни с того ни с сего сорвалось у меня с языка, и два вопросительных взгляда воткнулись мне в переносицу.

— Это ты про «адвоката» и «переводчика»? — первой догадалась Саша. Все-таки женские души, что ни говори, во многом настроены в унисон. Задень одну, завибрирует и вторая. — Не знаешь, кого выбрать?

— Знаю! Никого! — прошипела я, в миг припомнив все грехи обоих неудавшихся женихов. — Ладно, все. Проехали. И мне ехать пора. Меня в девять утра, между прочим, в РОВД на допрос ждут. А еще надо Панфилова вашего проведать. И если он пришел в себя все ему объяснить.

— А если он не пришел в себя? — Саша смотрела на меня, как на замедляющее бег колесо рулетки.

— Тогда что-нибудь придумаем, — моя рука дернулась в отметающем сомнения жесте. — А вы срочно на автобус. Да, еще дайте-ка номер сотового, по которому я смогу с вами связаться. На всякий случай.

С трех попыток запомнив номер Панфиловой, я покинула коттедж и, усевшись в «Опель», тихо покатила по улице. После всего услышанного в душе что-то царапало и скреблось. Лучше бы я их в убийстве подозревала, честное слово. Было бы и проще, и понятнее. А так… Интересно, а как бы я поступила на месте Саши?

Этим вопросом я задавалось почти весь путь до Дмитровки. Пока, войдя в стоящий нараспашку дом Семена Романовского, не нашла в нем ни одной живой души. Ведь нельзя же считать живой душой измученного похмельем хозяина, уткнувшегося на кухне в вышитое полотенце, доставшееся ему еще от прабабушки, и рыдающего в голос.

— Прос-т-ти, Никочка! — ревел бугай, размазывая пьяные слезы. — Все водка. Паленая. Все она, злодейка! Приезжали за ним. От Иловского. А я, а я…

Наполовину полная бутылка водки была сметена могучей дланью упакованной в лубок. И я, внутренне холодея, поняла: если Семен решился на порчу столь ценного продукта, значит, дело действительно плохо.

— Они его забрали? — я устало опустилась на стул. — Как же они узнали, что он у тебя?

— Я виноват, — Семен склонил покаянную голову на грудь. — Я по всей деревне прошел. Каждому в глаза поглядел и сказал, чтобы рот на замке держали, а то…

Кулак Романовского с грохотом опустился на столешницу, отчего вся посуда с жалобным звяканье подскочила на пол ладони.

— Сволочи! Узнаю, кто проболтался, убью!

— Да как они узнали, что здесь надо искать?

— А никак. Они в музей приезжали. Никого кроме этого историка чокнутого не нашли. Поговорили с ним, как следует, ничего не узнали и решили к нам для очистки совести завернуть. А тут Серега ходит по деревне и на девять дней тестю своему самогон собирает. Потому, что после того, как мы его паленой водкой потравились, мужики наши решили, что водку больше не пьют. Только самогон.

— А это как же? — я укоризненно тычу в упавшую на пол бутылку.

— А это я не сам, — с гордостью отвечает Семен, выпячивая волосатую грудь из потерявшей большую часть пуговиц рубашки.

— Как это не сам? В тебя ее насильно заливали, что ли?

— Ага, — кивает он, глядя на меня честными глазами. — Насильно. Это все предатель-Серега! Купился, гад, на ящик коньяка и выболтал, что видел подозрительных мужчину и женщину, входящих ко мне в дом. Вот эти бандюги и пожаловали. Ну и повязали меня. Зря ты мне, телохранительница, руку сломала, я с ними по-другому бы поговорил. А так, срам один — с четырьмя козлами справиться не мог! Изолентой меня замотали, и давай по дому шастать. Все обнюхали. И сарай, и чердак, и погреб…

— Погоди, — мысли у меня в голове ворочались медленно, но все-таки ворочались. — Погоди. Ты хочешь сказать, что Панфилова в доме не было?

— Ес оф кос, — блеснул Романовский знанием иностранных языков. — Ни в доме, ни в сарае, ни на чер…

— Куда же он делся?!

— Ушел.

— Как ушел? Один? Он что, проснулся нормальным?

— Нормальным — ненормальным, а выпить оказался не дурак, — «успокоил» меня Семен. — Я ему сразу с утра полстакашки налил, для промывания мозгов. Потом еще полстакашки…

— Господи, ты ж его убить мог! — ахнула я. — Алкоголь поверх гипноза… Да у него еще сердце… Это же черте что могло получиться!

— Ну, что получилось, то получилось, — туманно обронил Романовский и, ничтоже сумняшеся, поставил на стол непролитую до конца бутылку. — Я тоже немножко испугался сперва. Думал, скорую придется вызывать. Но тут приходит Егоровна…

— Кто?! — я слегка опешила. — Степанида Егоровна?

— Ну, да. Баба Степа. Она раз в неделю в деревню приходит за продуктами. Видать, ей кумушки у магазина доложили, кто у меня гостит. Она и пришла. И Панфилова твоего драгоценного забрала.

— Куда? — Лимит моего удивления был исчерпан на год вперед, а соображения хватало только на односложные вопросы.

— К себе, в избушку, — как маленькой растолковывал мой собеседник, плавно превращаясь в собутыльника. Я и не заметила, что передо мной уже стоит на треть полный стакан. — Сказала, лечить его будет…

— Надо же какое совпадение, — бормочу я, решительно отодвигая стакан. — Она его забрала и иловские молодчики остались ни с чем. Слава богу…

— Нет, не слава, — Семен помрачнел и даже отодвинул вслед за мной непригубленный стакан. В его взгляде отвращение мешалось с вожделением — как будто вместо стакана перед ним стояла последняя деревенская потаскуха. — Когда они его у меня не нашли, то не успокоились. А захотели выяснить, куда я его спрятал. Попался среди этих козлов один башковитый, решил, что по-плохому со мной договориться не получится. И договорился по хорошему, — он снова посмотрел на водку. — Поначалу они мне ее через воронку заливали. Ну, а потом… Потом не помню. Очнулся под вечер на кровати, не связанный, и никого нет. А это значит, что я им про избушку Егоровны спьяну все выболтал…

Его горе было столь искренне и велико, что Семен отбросил последние сомнения и одним движением опрокинул в себя ненавистный стакан. А я, отвернувшись от шепотом матерящегося Романовского, молча смотрела на проступающие сквозь предрассветный сумрак очертания леса. И словно подслушав мои мысли, Семен виновато пробормотал:

— У нас в Дмитровке все знают, где избушка Егоровны. Хотя к ней редко кто в гости решается заглянуть. Ну, только если болячка какая серьезная прицепится… Недоброе там место. И, как бы это… Страшноватое. Даже днем. А уж ночью туда мужиков даже самогонкой не заманишь, но я провожу тебя. Если захочешь, конечно…

Я молча встала и направилась к выходу, цепляясь за складки половиков и вслушиваясь в раздающееся позади сопение Романовского.

На медленно светлеющем небе гасли одна за другой колючие звезды, а разгорающаяся заря зажигала в Черном озере нежно-розовые блики. Семен вел меня почти целый час и уже практически не шатался. Напряжение под завязку насыщенных событиями дней и ночей проступало каким-то безразличным отупением. Хотелось спать и ни о чем не думать. Не то, что куда-то идти по едва различимой тропинке, временами продираясь сквозь спутанные заросли. Если это издевательство продлиться еще хотя бы пять минут, я не выдержу — упаду прямо на пожухшую лишенную последней влаги траву.

— Пришли, — неожиданно затормозил идущий впереди Сусанин. — Ну, ты дальше сама, Ника. А я, это… Домой мне надо. Сегодня мои возвращаются из отпуска. Прибраться бы не помешало, а то Валька опять скажет, что я без нее месяц не просыхал.

— Ладно иди, герой, — моя рука вяло качнулась, освобождая пятившегося Семена от обязанностей проводника. — Только фонарик мне оставь. Под этой скалой темень сплошная, хоть глаз выколи. Ничего не вижу. Ты хоть пальцем ткни, где избушка-то?

— А чего в нее тыкать? — раздался над самым ухом голос Степаниды Егоровны. — Ветхая она у меня. Тыкните — того и гляди, развалится.

Вырвавшееся у меня непроизвольное «ой», вторило громкому матюгу Семена.

— Ну заходите, гости дорогие, — елейным голосом продолжала старушка, материализуясь из мрака в каких-нибудь двух метрах от нас. — Что-то гостей у меня в последнее время — не продохнуть. Не к добру это столпотворение вавилонское… Точно говорю, не к добру.

— Егоровна! — я ожидала, что Романовский сейчас падет на колени — столько неприкрытого самобичевания было в тоне главного деревенского заводилы. — Прости меня, пьянь коричневую. Проболтался я…

— Это уж точно, — согласилась Егоровна. — Ты проболтался, а у меня в избе всю мебель ироды переломали. Искали Лешеньку чуть не пол дня…

В ее тоне было столько торжества, что я не преминула спросить:

— И не нашли?

— А то! — победоносно возвестила бабулька. — Я его в верное место припрятала. Пойдем, провожу.

Она отрывисто кивнула и, не заботясь, иду ли я за ней или осталась стоять соляным столбом наподобие оробевшего Семена, двинулась в тень скалы. Пришлось последовать за моей эксцентричной провожатой и, уже подходя к ее избушке, услышать робкое:

— Я, наверно, домой пойду. Вы тут и без меня разберетесь. Ну, до свиданьица, телохранительница.

И, не слушая моих благодарностей, Семен на удивление тихо растворился в лесу.

— Заходи, не бойся, — баба Степа распахнула скрипучую дверь, выпуская на волю свет одинокой керосиновой лампы. — Посмотришь, как живу. Только уж не обессудь, беспорядок у меня. Прибраться еще не успела после погрома. Всю мебель мне переломали, ироды. Ну, заходи…

Пришлось сильно нагнуться, чтобы не задеть низенькую притолоку, а потом все время следить, чтобы не задеть макушкой низкий потемневший от времени потолок. Миновав тесные сени, я оказалась в небольшой комнатке, казавшейся еще меньше из-за царящего в ней беспорядка. Единственной целой вещью, пережившей нашествие иловской братвы, казалась старая панцирная кровать, спинки которой украшали позеленевшие медные шишечки — мечта скупщиков цветного металла. Пучки трав, видимо сушившихся над большой русской печкой, занимавшей полкомнаты, устилали пол толстым ковром, так что возникало стойкое ощущение, будто находишься на деревенском сеновале.

— Садись, Валерьевна, — непривычно обратилась ко мне баба Степа. — Сейчас чаю вскипячу. От разговоров горло сохнет, а ведь нам будет, что друг другу порассказать.

Хрустя сухими стеблями мяты и чабреца, Егоровна прошла в самый темный угол комнаты, и я скорее угадала, чем услышала шипение примуса.

— Вы мне лучше сразу скажите, — я опустилась на кровать, с которой бесстыжие руки скинули на пол набитый сеном тюфяк, — что с Панфиловым? Где он?

— Обождешь, прыткая, — старуха, неспешно достала из солдатской тумбочки две металлические кружки и, сыпанув в них подозрительной травяной смеси, наполнила кипятком до самого верха.

Настаивать было бесполезно, поэтому я, положив скрещенные руки поверх железных прутьев спинки, поудобнее устроила на них свою отказывающуюся работать голову и устало закрыла глаза. Выспаться бы мне. И, возможно жизнь снова стала бы относительно терпимым мероприятием.

— Ку-ка-ре-ку! — скрипуче пропело у меня над ухом.

Я вздрогнула всем телом и поспешно открыла глаза. Степанида Егоровна склонялась ко мне с алюминиевой кружкой полной благоухающего на всю избушку напитка. Мама дорогая, неужели я и в самом деле заснула?

— Уснула, — рука бабы Степы прошлась по моим давно не мытым волосам. — Умаялась. Пей, Валерьевна. Пей и слушай. Хороший слух большое подспорье. Я их матюги услыхала минут за десять до того, как они решили мою дверь вышибить. Будто она когда-нибудь закрывается! Да пока они тащились по тропинке, я уже раз двадцать Лешеньку спрятать успела бы.

— Так они, правда, его не нашли? — жалобно проблеяла я и, дождавшись ехидной улыбки Егоровны, отхлебнула гигантский глоток травяного чая. За что и поплатилась. Он даже не подумал хоть немного остыть — обжег мне все, до чего смог добраться.

— Не нашли, не нашли, — успокоила меня Силантьева. — Ушли не солоно хлебавши. Я его на совесть спрятала.

— А он все еще под гипнозом или нормальный?

— Не знаю я ни про какой гипноз, — удивилась старушка. — Он еле живой был, когда я его у Семена увидала, да. Но это из-за самогонки и сердца. Я его как сюда привела, сразу травками отпоила. Так Лешенька к тому времени, как эти ироды пожаловали, был уже как огурчик…

— Как же вы его больного сюда довели? — поразилась я. — Мы с Семеном почти целый час прошагали. А ведь у Панфилова сердце барахлило…

— Это если по тропинке, то час идти. А если по прямой, через лес — ровно половина. И еще запомни, Валерьевна. Движение — это жизнь. Лежала бы я на печи, когда у меня сердце прихватывало — давно бы богу душу отдала. А я, пока мы шли, его дышать по-особому заставляла. К деревьям правильным прислоняла. На землю там, где надо усаживала… Он, когда порог избы переступил, уже вдвое крепче себя чувствовал. В природе сила, Валерьевна. Она нам мать, вот и помогает детям своим неразумным. Всегда. Нужно только слышать ее шепот. Хороший слух большое подспорье. Вот вернется долгожданный мой, я его за семь верст услышу, за семь саженей учую, а уж когда увижу…

— А почему вы меня Валерьевной стали вдруг звать? — я поспешила развеять безумие, проглянувшее сквозь скорбный лик старинной иконы, в которую превратилось вдруг лицо Степаниды Егоровны.

— А кто же ты? — старушка словно вернулась из дальнего далека и какое-то время собирала себя в единое целое. — Валерьевна и есть…

— Раньше просто Никой звали…

— Так то раньше. До того, как ты постарела…

Окажись в комнате зеркало, я бы уже вертелась около него, высматривая старческие признаки на лице, а так мне оставалось лишь гадать шутит баба Степа, бредит или говорит правду. Я ведь действительно чувствую себя настоящей старой развалиной. Может, у меня после свалившихся напастей полголовы седых волос?

— Тебе столько всего досталось… Нет, не телу. Оно поправляется быстро. Душу твою перепахало вдоль и поперек. Вот она и пошла морщинами. Дай бог, расправится когда-нибудь… В шкуре предательницы побывать, да еще и безвинно…

Егоровна покачала головой и присела рядом, заставив сетку прогнуться так, что колени мои оказались на уровне носа. Я растерянно хлопала глазами, не без основания подозревая, что упускаю что-то важное. Наконец мне удалось сформулировать скитавшийся в подсознании вопрос:

— Как вы узнали, что я безвинна? Я ведь, кажется, еще не говорила, что забрала Пашку у похитителей.

— Забрала? Вот и славно! То-то Лешенька обрадуется. Надо будет ему сказать…

— Э, нет. Сначала вы мне скажете, как узнали, что я…

— Как узнала? Да очень просто, — перебила меня Егоровна, уже переведенная мной в ранг ясновидящих. — Я же говорю, хороший слух — большое подспорье. Думаешь, я не слышала, о чем ты со своим хахалем замаскированным переговаривалась, когда он потребовал у тебя Пашеньку? Правда, ни одного твоего слова я не поняла… Зато очень хорошо поняла его… И что он тебе по телефону позвонит, и что мальчонку в обиду не даст.

— Погодите, — возмущению моему не было предела. — Выходит вы меня обманули! Когда говорили, что не работали переводчиком. Ведь Виталий говорил со мной по-немецки!

— Так его Виталием зовут, — старушка многозначительно мне подмигнула. — Хорошее имя. И говорит он хорошо. Чистенько так. Почти без акцента. Что смотришь на меня, как на Гитлера? Правду я тебе сказала. Переводчицей я никогда не работала, герр Краузе не нуждался. Но я не говорила, что не знала языка. Это я по отцу Силантьева, а по матери — Мейнерд. Да у меня первое слово не «мама» было, а «мутер».

— С ума сойти, — я даже замотала головой, чтобы собрать в кучу разбежавшиеся мысли. — Так вы знали и молчали, пока меня грязью поливали со всех сторон!

— Так ведь ты сама хотела, чтоб не знал никто! — удивилась старушка.

Мой глубокий вздох был ей ответом. Да, я сама выбрала для себя такой путь. Мне казалось, что проще потерпеть несколько дней косые взгляды, чем выкладывать в сущности малознакомым людям не самые выигрышные факты моей биографии. И не потому, что они могли бросить на меня еще большую тень. Просто… все так непросто. Объяснять и доказывать всегда было для меня худшим из зол. Уж если обелять свое имя, то конкретным делом. И теперь, когда Пашка в сопровождении матери и настоящего отца уже выезжает из города на междугороднем автобусе, я могу облегченно перевести дух и постараться вырвать из памяти эти пропитанные ненавистью и презрением дни.

— Ладно, Валерьевна, пойдем. Покажу тебе, где я Панфилова от иродов укрыла. Только ты смотри, не проболтайся. Тайна это. Государственная.

С этими словами старуха, кряхтя, поднялась с кровати и, подойдя к печи, отвалила чугунную задвижку. Широко раскрытыми глазами наблюдала я за тем, как Егоровна встает на приступочку и ловко, будто и не висели у нее за плечами восемь десятков нелегких лет, проскальзывает прямо в печь. Столбняк, приковавший меня к кровати, продолжался пока, откуда-то из недр не донесся приглушенный голос бабы Степы:

— Чего застряла? Ползи за мной!

Ничего не оставалось, кроме как последовать примеру не по возрасту бодрой старушки.

Протиснувшись в черный зев русской печи, я старалась даже не представлять, во что превратиться моя одежда после тесного контакта с копотью и нагаром. В голове почему-то крутились совершенно друге мысли. Например, о том, как русский народный герой Иванушка извел в общем-то довольно симпатичную бабу Ягу, предложив старушке показать ему, как правильно нужно залезать в печь для дальнейшего приготовления. Тьфу-тьфу-тьфу…

Мое ползанье на четвереньках в кромешной тьме казался бесконечным, и не только потому, что затылком я все время чиркала по кирпичам, а коленями наступала на какие-то особо острые камешки. По моему скромному разумению длина печи была куда меньше того пути, который я уже проделала, а голос Егоровны, затерявшейся где-то впереди, звучал отнюдь не рядом.

— Еще немного и будем на месте.

Ободренная таким обещанием, я увеличила скорость и едва не кувырнулась куда-то вниз, когда правая рука неожиданно не наша опоры и провалилась в пустоту. К счастью в это время щелкнул выключатель, и луч мощного фонаря осветил тайник. Небольшое помещение, вырубленное в монолитной скале, оказалось совершенно пустым, если не считать лежавшего у стены тюфяка, на котором сладко похрапывал мой невезучий наниматель — Алексей Панфилов.

— Видишь? — Егоровна направила фонарь прямо в лицо бизнесмену. — Жив он и здоров. И почти счастлив. Чего не скажешь о нас с тобой.

— А почему он не просыпается? — нахмурилась, пытаясь растормошить Панфилова.

— Почему-почему… — неожиданно смутилась Силантьева. — Потому что склероз у меня. Я его вместо сердечного сбора, снотворным напоила. Хорошо, что он отвар принял как раз перед тем, как иловские молодчики припожаловали. Иначе я его сонного сюда ни за что не затащила бы. Ох, и перепугалась же я, когда его звала. Кричу ему, кричу, а он не отвечает… Пришлось опять сюда ползти. А потом еще раз с тюфяком. Не спать же ему на голом камне. Хоть и жара, а достоинство свое застудить может. На кой черт он тогда своей Сашке сдастся?

— Погодите, Степанида Егоровна. Про достоинство потом. А сейчас про то, где мы?

— Как где? В бункере. Вернее в его прихожей.

Белое пятно метнулось в сторону и высветило небольшую железную дверь. Мама дорогая! В памяти тот час вплыли катакомбы секретной лаборатории, в которую я, кстати, проникла через печную трубу, где едва не рассталась с жизнью. Если бы не Павел Челноков… Дрожь пробежала по телу от макушки до пяток. И не ясно кто в ней был повинен больше: страх или щемящее чувство безвозвратной потери, родившееся в зачастившем сердце. Как же я буду жить без него? Без его насмешливых зеленых глаз. Без… Стоп! А ну-ка, без паники на «Титанике»!

— И что там за дверью? — я с усилием переключилась на насущные проблемы.

— Не знаю, — размытый силуэт Егоровны пожал плечами. — Дверь-то закрыта. Оружие, наверное…

— Почему вы это скрываете? — возник у меня закономерный вопрос. — Об этом же надо, куда следует, сообщить! Вдруг взорвется…

— Шестьдесят пять лет не взрывалось, и ни с того ни с сего взорвется? — отмахнулась старушка. — Давай-ка лучше выбираться. Сюда воздух почитай, что не идет. Ему только и хватит.

Я уже вывалилась из печи, а Егоровна все пристраивала на место разрисованный кусок фанеры, имитирующий закопченную кирпичную кладку. Пока Силантьева выбиралась из печного чрева на белый свет, я удивленно оглядывала себя, поражаясь тому, что почти не испачкалась. Похоже, по назначению эта печь ни разу не использовалась.

— Чего застыла? Помоги! — потребовала голова Егоровны, показавшаяся из топки.

Пришлось спешно подставлять руки под ссохшееся и все же странно тяжелое старушечье тело. Бережно опустив Егоровну на пол, я вдруг поняла, что в коптившей под потолком керосиновой лампе больше не было нужды. Рассвет хозяйничал в комнате вовсю.

— И все-таки нужно про бункер рассказать, — то ли с сомнением, то ли с осуждением покачала я головой. — Опасно ведь. Честное слово, опасно!

— Рассказать? — баба Степа встрепенулась драчливым воробьем. — Что бы они меня по допросам затаскали? Почему, мол, молчала столько лет?

По допросам… Мама дорогая! Под прессом свалившихся событий я едва не забыла, что сегодня в девять утра меня ждут на допрос в Ухабовском РОВД.

— Степанида Егоровна, мне в город надо! — мой выкрик донесся в избу уже снаружи. — Приглядите за Панфиловым. Если проснется, никуда его не выпускайте. Ждите, когда я вернусь!

Ответ бабы Степы, если он был, так и не догнал меня, устремившуюся по тропинке к Дмитровским огородам. Жаль, конечно, что старушка не показала короткую дорогу, но взять ее в провожатые, значит, оставить Панфилова одного. А этого допускать никак нельзя.

Пока я неслась по лесу, выжимая остатки прыти из громко топающих ног, мысли, не сдерживаемые никакими преградами, несли меня на своих невидимых крыльях. На допросе придется крутиться, как уж на сковородке, и надеяться на профессионализм Челнокова. Странная штука память. Сейчас я могла бы во всех подробностях пересказать вечеринку, на которой в шутку подписала, подсунутые мне Павлом бумаги, из которых следовало, что с этой минуты он становится моим собственным адвокатом. Зачем ему это понадобилось, так и осталось загадкой, но на утро я смеялась вместе с ним над своей шатающейся из стороны в сторону подписью. Зато теперь на законных правах адвоката он будет сидеть рядом со мной в кабинете следователя и ни за что не даст меня в обиду. И я даже не вздрогну, когда лысый подполковник пройдет от меня с правой стороны, той самой, где наливается сейчас фиолетовым свечением совсем не маленький кровоподтек.

Успешно справившись с бегом по пресеченной местности, я, не тратя времени на восстановление дыхания и прощание с Романовским, буквально рухнула на сидение «Опеля». Но именно благодаря спешке к гостинице «Юбилейная» подкатила ровно в восемь часов. Проходя мимо администраторши и пребывая в мечтах уже под прохладными струями душа, я вдруг вспомнила, что ключ остался в номере на тумбочке. Интересно, Павел закрыл мою дверь? Может быть, он захочет отомстить мне и не отдаст ключа. Заставит идти на допрос в таком жутком виде?

Пока я мысленно прокручивала оправдательную речь, которую буду держать перед своим адвокатом, ноги самостоятельно привели меня к двери номера. Она оказалась открыта. Бросив беглый взгляд на пустую не заправленную кровать, я снова вышла в коридор и постучалась в номер Павла. Ответом мне было категорическое молчание. Похоже, мой адвокат, взбешенный ночным поведением своей подзащитной, самым натуральным образом сбежал, дабы уберечь имущество гостиницы от разрушительного действия взрывной челноковской натуры. Наверное, торчит сейчас возле РОВД и сходит с ума от каждой минуты ожидания. Ничего, подождет. Все силы мира сейчас не заставят меня отказаться от душа и чашечки черного кофе.

Через полчаса, приняв в баре так необходимую мне дозу кофеина, я вышла на крыльцо «Юбилейной» и словно попав в нетающие льды Антарктиды покрылась мурашками с ног до головы. Слежка. Отличная профессиональная слежка. Я закрутила головой в поисках севших мне на хвост субъектов, не нашла, и даже зауважала своих противников. По всему выходило, что подполковники или даже сам Иловский решили организовать за мною наружное наблюдение. В сущности это меня не слишком смутило. Пусть смотрят. Мне нечего скрывать от своего народа. Тем более, что миссию свою я этой ночью выполнила и перевыполнила. А к Панфилову собиралась только к вечеру, и за это время мы с Павлом придумаем, как сбить шпиков со следа. Так что все идет хорошо и даже замечательно. Почему же тогда, сердце ноет и сжимается, будто передо мной не самая обыкновенная гостиничная лестница, а спуск в Дантов ад.

Увидев выходящую из гостиницы женщину, трое мужчин в видавшей виды «шестерке», припаркованной у соседнего здания, с сожалением собрали засаленные карты. Два, развалившихся на заднем сидении амбала потянулись за черными масками, мирно дремавшими у заднего стекла, а водитель аккуратно завел недавно прогревавшийся мотор. Осталось только плавно тронутся с места, подкатить к широкой лестнице, по которой устало спускалась черноволосая женщина, резко затормозить и…

–..! — выругался один из троицы, наблюдая за неожиданно возникшими на лестнице персонажами. — А эти откуда взялись?

— Да какая, мать вашу, разница! — отозвался его напарник. — Давай, шефу звони. Пусть он решает.

— Точно, — поддержал водитель. — Пусть шеф решает…

Быстро запикали кнопки мобильника, и вскоре в кабинете, укрытом от надоевших солнечных лучей тяжелыми темно-синими шторами, раздался телефонный звонок. Снявший трубку хмурый мужчина, выслушал льющиеся из нее сбивчивые объяснения, коротко отдал распоряжения и отключился.

— Ладно, поехали, — буркнул водитель. — Теперь без нас разберутся. Мне эта идея с самого начала не вкатывала. На глазах у всего города, почти у ментов под носом… А тут еще эти налетели…

— Ну, так трогай, чего зря языком треплешь, — донеслось с заднего сидения, и обиженный водитель объехав, стоящую впереди «Оку», не быстро и не медленно покатил мимо гостиницы, краем глаза косясь на развернувшееся на лестнице действо.

Хмурый хозяин затемненного кабинета, еще немного покрутил в руках молчаливую трубку, потом опустился в широкое кожаное кресло и нажал на кнопку вызова. Явившийся через секунду огненно-рыжий помощник всем своим видом являл желание разбиться в лепешку, но выполнить любое задание раздраженного шефа.

— За то, что ты ее упустил, Максимушка, я спрошу с тебя потом… — услышал помощник начало неприятного разговора и поспешил раскаяться.

— Петр Петрович, но кто же мог предположить, что она, дав подписку, тут же смоется из города?

— Ты, Максимушка, ты должен был предположить! — рявкнул Иловский. — И ты должен бога благодарить за то, что сегодня утром она вернулась. Мне только что Толян звонил, спрашивал: как быть?

— Слава богу, — покорно согласился помощник Максим и на всякий случай уточнил: — Так они ее уже везут? И этот упрямец нам уже не нужен? Замучился я с ним, доходягой, чуть что — сразу вырубается. Может, его того…

— Нет, — отрезал Иловский. — Они ее не везут. Возникли непредвиденные обстоятельства. И по завету великого вождя, мы пойдем другим путем. Поговорим с ней по душам. Кстати, он у тебя еще может говорить? Вот и отлично. Тогда набери номер гостиницы…

Я уже спустилась на три ступеньки и почти совсем думать забыла про слежку, как вдруг передо мной словно из-под земли возникла, недобрым словом будь помянута, журналистка Оксана. Руки ее уверенно сжимали небольшой диктофон, который она ткнула мне в лицо со словами:

— Почему вы похитили Алексея Панфилова? На кого вы работаете?

Кажется, она собиралась еще что-то спросить, но я, находясь не самом лучшем расположении духа, вырвала у настырной папарацци диктофон и уже подыскивала место, куда его можно зашвырнуть, но тут на лестнице стало очень тесно. Три оператора с профессиональными видеокамерами на плечах и столько же симпатичных молодых девушек, размахивающих микрофонами разных видов, сноровисто окружили меня, отрезая пути к отступлению. Редкие в этот час прохожие застывали с открытыми ртами, и медленно, но верно подтягивались к гостинице, привлеченные непривычным для Ухабова зрелищем.

Сообразив, что к обвинению в похищении может добавиться еще и порча чужого имущества, и иск за нанесение морального ущерба, я, оскалившись в недоброй улыбкой, протянула Оксане жгущий руку диктофон.

— Без комментариев! — громко заявила я, вспомнив, что именно этой волшебной фразой во всем мире отвечают на журналистскую осаду политические деятели и звезды шоу-бизнеса. Но не желающие отставать журналисты обступили меня еще плотнее. Чувствуя себя принцессой Дианой и Мадонной в одном лице, я пошла на прорыв и не спустилась, а скорее скатилась с лестницы, едва не попав под колеса проезжающей мимо «шестерки». Команда настырных репортеров отставала от меня на какие-то секунды. Мама дорогая, как же мне от них отвязаться?

Быстрым шагом я двинулась вдоль улицы, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды прохожих. Но команда преследования не отставала. Наверное, надо было вернуться в гостиницу и бежать через черный ход, но на такую капитуляцию перед Оксаной я никогда не поду! Вот если бы нашлась веская причина…

— Госпожа Евсеева! — неожиданно долетел до меня призывный крик. Кругленькая и какая-то домашняя администраторша призывно махала мне рукой из дверей «Юбилейной». — Вернитесь на минуточку!

Обрадованная таким замечательным предлогом, я быстро развернулась и, обогнув опешивших журналистов, как на крыльях взлетела по ступенькам.

— Вас к телефону! — приветливо улыбаясь, просветила меня администраторша, с любопытством поглядывая за оставшимися на улице репортерами, и указала на допотопную телефонную кабинку в самом темном углу холла.

Когда я открыла ее стеклянную дверь, крылья за моей спиной уже опали, а вспотевшая ладонь ухватила телефонную трубку крепче, чем спасательный круг. Звонить мне в гостиницу мог только Павел. Значит, разбор полетов начнется раньше, чем я ожидала. Но, может быть, это и к лучшему.

— Алло, — хрипло выдохнула я в мембрану. — Ну и чего ты молчишь, Челноков? Это же глупо молчать и дышать мне в ухо как прыщавый подросток.

— И действительно, — ответил мне приглушенный незнакомый голос, — молчать это очень глупо. Ты бы хоть поздоровался со своей подружкой, адвокат.

Кажется, я вскрикнула. Или мне это только показалось? В трубке послышалась какая-то возня, потом незнакомый голос стал гораздо громче.

— Не хочет твой трахаль с тобой говорить. Придется, значит, мне за него отдуваться. Короче, слушай сюда, телохранительница. Мы тебе обмен предлагаем. Ты нам Панфилова сдаешь и за это забираешь адвоката, живого и местами здорового. Ну как? Согласна?

— Вы блефуете, — сквозь стук крови в висках я с трудом расслышала собственный голос. И не узнала его. Совсем недавно я слышала похожие интонации у Саши Панфиловой. Так монотонно и безразлично мог бы говорить оживший вдруг автоответчик. — На понт берете. Думаете, я вам поверю?

— Слышь, адвокат, она не верит, — голос снова отдалился. — Ну, чего ты стесняешься! Давай, передай привет своей подзащитной.

Вместо ответа, я услышала частое тяжелое дыхание, потом какой-то жуткий звук, от которого трубка едва не выпала из моей ослабевшей руки, и дыхание на том конце провода стало еще тяжелее и чаще.

Я знала, что Павел ничего не скажет. Даже «беги из города, дура!». Потому что отлично знает: стоит мне удостовериться, что его действительно похитили, я уж точно никуда не побегу. И чем все закончится одному богу известно.

Мне едва удавалось проталкивать в легкие ставший вдруг очень горячим воздух, а пересохшее горло отказывалось издавать членораздельные звуки. Я должна им сказать. Должна хоть что-то сказать, иначе… В этот момент в трубке снова что-то жутко хрустнуло, но вместо Павла закричала я:

— Я согласна! Господи, да согласна же!

— Прекрасно, — мой невидимый собеседник явно улыбался. — Принципиальной договоренности мы уже достигли. Теперь давайте оговорим детали. Вы скажете нам, где находится Панфилов и…

— Нет! — я даже замотала головой, как будто садист на том конце провода мог меня видеть. — В начале я должна убедиться, что с ним все в порядке. Что он хотя бы жив!

— Кто, Панфилов? — издевательски хохотнула трубка.

— Челноков. Мой адвокат. Я должна его увидеть! Иначе сделки не будет!

— Условия тут ставим мы. А ты не ори и слушай. Если ты сейчас скажешь, где Панфилов, то получишь своего адвоката еще тепленьким. Потом, боюсь, поздно будет…

— Да не могу я сказать, где Панфилов! — кажется, в голове у меня постепенно начали рождаться какие-то бледные подобия мысли.

— Ну, тогда… — угрожающе протянул голос.

— Нет, вы не поняли! Я не могу, потому что не знаю. То есть знаю, но не могу сказать. Я же в вашем районе почти не ориентируюсь. Только показать могу!

— Это как?

— Он в лесу прячется, — продолжала я торопливо. — Я тропинку знаю. А как объяснить не знаю. Я проведу вас! Но только если вы его с собой возьмете. А когда я доведу вас до места, вы нас отпустите.

Вместо ответа я услышала приглушенный разговор, и хоть ни единого слова не удавалось разобрать, но можно было не сомневаться, что звонивший передает мои условия Иловскому. Потом из-за треска помех до меня долетела фраза: «Одна баба и доходяга-адвокат, который от любого удара по голове вырубается. Никакого риска». Я задержала дыхание, неужели повезет?

— Ладно, уболтала, — снисходительно передали мне согласие Иловского. — Значит, так. Мы берем адвоката и через полчаса подъезжаем к гостинице. Твое дело отделаться от журналистов. Увидим кого с телекамерами — пеняй на себя.

— Журналистов не будет. А вот насчет милиции гарантировать не могу. У меня же сейчас допрос в РОВД, и если я не приду…

— Не дергайся. Допрос отменяется, — успокоил меня голос. — Значит, через полчаса…

Изо всех сил подавляя предательскую дрожь, превращавшую меня в колыхающийся студень, я медленно поднималась в свой номер. Это моя вина. Моя!.. Они ведь за мной приходили! А нашли его. И забрали, чтобы узнать, куда он меня спрятал. Господи, только не думать об этом, только не думать… Я ведь с ума сойду… Если бы я не оставила беспомощного Павла, медленно приходить в себя после меткого удара, он легко бы справился с Иловской шушерой. Они же ему и в подметки не годятся! Да он один мог бы раскидать четверых! Даже без оружия… Оружие…

Мысли играли друг с другом в пятнашки, то и дело, сталкиваясь, слипались и являли мне жутковатые гибриды лишенные всякого смысла. Оружие… В комнате Павла наверняка остался пистолет, но мне это не поможет. Обыска избежать не удастся. Не устраивать же перестрелку прямо на улице! Тем более, что они всегда могут заслониться Павлом…

Отдать им Панфилова? Его же они не собираются убивать. А теперь плевать мне на то, подпишет ли бизнесмен дарственную Иловскому или нет. Ведь маленький Пашка в полной безопасности и уже едет в пропыленном автобусе прочь от сумасшедшего немца, который… Что-то снова мелькнуло у меня в голове, как раз когда рука повернула ключ в двери моего номера. Ну, конечно! Бункер! Вот что интересует этого старого немецкого козла на участке Панфилова. Вот почему он предлагал моему нанимателю развивать совместный бизнес. Чтобы, не привлекая внимания, получить доступ к бункеру. Но ради горы ржавого оружия такие трюки не проделывают, а значит, за железной дверью бункера спрятано нечто более ценное. Значит…

Мысль опять оборвалась, но я уже шарила по номеру, в надежде отыскать потерю. Вот он! Сотовый Павла Челнокова, так и остался лежать в ванной комнате, на стеклянной полочке возле зеркала. Мне оставалось только нажать на повтор и активировать последний номер, который я, таясь от бывшего жениха, торопливо набирала здесь каких-то одиннадцать часов назад. Мама дорогая, всего одиннадцать часов! Наверное, они были сделаны из особо эластичной резины и растянулись для меня на несколько суток. Столько всего им удалось вместить в себя! Все-таки человека можно смело отнести к категории особо прочных механизмов. Ни один робот такого напряжения не выдержал бы и давным-давно перегорел. Правда, не исключено меня ждет именно такой конец, ибо любые запасы энергии не безграничны. Дай бог, чтобы хватило их на несколько часов.

— Алло.

Хриплый голос Виталия вырвал меня из ментальных глубин, и я, не выдержав, разрыдалась прямо в трубку:

— Таля, спаси его! Я поеду с тобой в Германию, в Антарктиду, к черту на кулички, только пожалуйста, спаси его!

Он терпеливо слушал мои сумбурные выкрики и даже задавал какие-то уточняющие вопросы. А потом, когда во мне затеплился огонек надежды, неожиданно отключился. Я еще минут пять пыталась понять считать ли это отказом, или ему пришлось прервать разговор по конспиративным соображениям.

Но время, отпущенное мне на колебания, искало быстрее, чем хотелось. Хватит толочь воду в ступе. Пора разогнать команду папарацци, терпеливо поджидающую свою жертву на улице.

Хлопнувшая дверь, отделила меня от сомнений и колебаний. С каждым шагом я все больше входила в состояние, при котором вставать на моем пути категорически не рекомендуется. Но прежде, чем прибегнуть к грубой силе испробуем окольный путь.

Подозвав милую администраторшу, я с абсолютно невинными глазами начала плакаться ей в жилетку, ругая, на чем свет стоит, настырных папарацци, не дающих ни вдохнуть, ни выдохнуть. И когда женщина сочувствующе закивала в такт моим причитаниям, слезно взмолилась:

— Я вас очень прошу. Выручите меня. Пойдите и скажите им, что краем уха услышали, как я по телефону обещала кому-то выйти с черного хода. Вы мне жизнь спасете. Честное слово!

Растроганная мольбой администраторша даже не подумала возражать и покорно направилась к выходу. Это еще один побочный эффект «разгонки»: кроме физических воздействий усиливается и психологическое. На таком взводе можно было убедить Березовского добровольно вернуться на Родину.

Через пять минут женщина возвратилась очень довольная и сообщила, что журналистская осада с главного входа снята, а, стало быть, путь свободен. Дважды просить я себя не заставила и, пулей вылетев на тротуар, завертела головой, отыскивая машину похитителей. Почти сразу же из-за угла появились два темно-синих джипа. Они резво пробежали разделявшее нас расстояние и затормозили как раз передо мной. Солнце мазнуло по боковым стеклам, мешая рассмотреть, находящихся в машине мужчин. Я даже не знала, сдержал ли Иловский слово, и сидит ли в одном из джипов Павел, если только он еще может сидеть. На всякий случай я попятилась к лестнице, ожидая, пока переднее стекло на одном из автомобильных монстров опустится…

— Не будь дурой, садись, — скривился Иловский. — Вон он, твой адвокат.

Задняя дверца распахнулась, и рыжий охранник чуть сдвинулся, давая мне возможность заглянуть в салон. Павел сидел неестественно прямо, но, по крайней мере, сидел. Завороженная видом его до синевы бледного лица, я покорно протиснулась в машину и тут же ощутила на себе руки рыжего охранника. Пока он от души лапал меня, совмещая приятное с полезным, Павел даже не повернул головы. Но не потому, что в бок ему упирался пистолет второго охранника, а потому что любое неосторожное движение могло бы закончиться для контуженного омоновца новым провалом в беспамятство.

— Трогай, — распорядился с переднего сидения Иловский и повернулся ко мне. — Говори куда ехать? Кстати, если ты собираешься водить меня за нос — не советую. Своего лишишься. И адвокат твой тоже лишится, только не носа, а гораздо хуже. Тогда уж он точно тебе не пригодится.

Охранники и водитель в меру громко заржали, отдавая должное чувству юмора босса, а мне зажатой между безучастным ко всему Павлом и продолжающим исподтишка тискать меня охранником было не до смеха. Погашенная «разгонка» оставила после себя пугающую пустоту — держать ее дольше не было необходимости. Ничего. Сейчас еще рано. Потом… Пока мы будем тащиться к домику Егоровны, я снова разгоню маховик ненависти, и тогда…

— Оглохла что ли?! — от рыка Иловского завибрировали тонированные стекла. — Говори или…

— Деревня Дмитровка, — поспешила я с ответом. — Крайний дом возле самого леса. На крыше колесо для аистов. Там начинается тропа…

— Ты мне голову не морочь, стерва! — почувствовав настроение босса, сидящий рядом охранник до хруста вывернул мне руку. — Мои ребята были у этой сумасшедшей старухи. Нет у нее никого… Если хочешь остаться целой, придумай, что-нибудь получше…

— Вы не понимаете, — прошипела я, давясь болью, — Егоровна спрятала Панфилова не в доме. У нее неподалеку есть тайник. Но без меня вы его не найдете. А я могу показать только на месте. Старуха меня к тайнику от своей избушки провожала. Поэтому и надо сначала к ней. Иначе полдня проплутаем, и ничего не найдем.

— Максим? — обратился Иловский к выпустившему мою руку охраннику.

— Похоже на правду, — тот неуверенно кивнул. — Мы, конечно, никого в избушке не нашли, но уж больно хитро эта старуха на нас смотрела. Как будто знала что-то…

— И ты мне ничего не сказал?! — под ледяным взглядом босса Максим втянул голову в плечи. — Нужно было расспросить ведьму, как следует. И не пришлось бы огород городить…

— Петр Петрович, она бы ничего не сказала, — как можно убедительнее заговорил Максим. — Просто не успела бы. Я не новичок, но эта бабка настоящий божий одуванчик. Дунешь — облетит. Померла бы только и все. Так что с ней — кивок в мою сторону — очень даже неплохо получилось. Доведет нас до тайника, никуда не денется.

— А если сбежит? — Иловский, казалось, не замечал меня, но каждое его слово предназначалось исключительно для моих ушей.

— Не-е-е. Куда она без своего адвоката? Вон даже к нам в пасть за ним сунулась, значит, не бросит. А он без посторонней помощи и двухсот метров не пройдет. Какое там бежать…

Почувствовав обжигающий взгляд Павла, я скосила глаза и поняла, что иловский прихвостень сказал почти правду. Далеко убежать мой адвокат сейчас не в состоянии, но вполне готов взять на себя заботу, по крайней мере, о двух бандитах. Вот что прочла я в его прищуренных зеленых глазах. Значит, теперь все зависит от того, сколько человек едет за нами во втором джипе. И если их всего трое… Нет. Нам не справиться. Нужен счастливый, очень счастливый случай, чтобы выйти живыми из этой передряги. И никакие обещания Иловского не смогут меня обмануть. Получив Панфилова, он от нас сразу же избавится. Просто чтобы не рисковать. Нет человека — нет проблемы. Тем более, что здесь мы — заплывшие в чужой омут рыбешки, а он даже не щука, он — браконьер. И сети его надежны и беспощадны.

Дальше ехали в полном молчании. Серая асфальтовая лента с тихим шорохом втягивалась под колеса джипов, приближая нас к Дмитровке куда быстрее, чем хотелось бы. Ведь счастливому случаю нужно время, чтобы успеть сыграть свою решающую роль. Но время не слушалось никого и в положенный срок широкие рубчатые колеса возмущенно взвизгнули, останавливая машину возле дома Романовского.

Сам хозяин неспешно колол дрова во дворе, легко вскидывая колун здоровой рукой и с хряском вонзая его в звенящие поленья. Увидев недобрых гостей, высаживающихся возле недавно покрашенного забора, Семен опустил топор и шикнул на жену, любопытно высунувшуюся из дверей. Он одарил меня рублевым взглядом, как будто хотел что-то сказать. Увы, кажется, я знала, что именно. Отвернувшись от возмущенного моим предательством Романовского, я сосредоточилась на выбирающимся из джипа Павле. И едва успела подхватить его, когда оставшийся в салоне охранник, раздраженный медлительностью пленника, пинком вытолкнул Челнокова из машины.

Лицо Павла из белого стало серо-зеленым, и он резко вырвал руку, за которую мне пришлось его ухватить, оберегая от падения. Я непонимающе хлопала ресницами, пока не увидела неестественно вывернутые пальцы и только с огромным усилием проглотила поднявшийся к горлу комок. Мама дорогая, мамочка любимая. Я приношу ему одни несчастья. И если нам вдруг суждено пережить сегодняшний день, клянусь, что не пробуду с ним лишней минуты. Пока на контуженную голову бывшего омоновца не свалилась из-за меня новая напасть.

— Ну? — сквозь зубы бросил Иловский, оглядывая меня с ног до головы. — Куда дальше?

— За мной, — просветила я игорного заправилу и хотела подставить Павлу плечо, но была грубо отстранена Максимом.

— Ты пойдешь впереди, а он в середине рядом со мной. Вздумаешь бежать, переломаю ему остальные пальцы. Дошло? Тогда двигай, не теряй время!

Спотыкаясь о древесные корни, я быстро семенила по тропинке, показанной мне Семеном сегодня ночью. И едва сдерживалась, чтобы поминутно не оборачиваться и не смотреть на с трудом выдерживавшего темп Челнокова. Интересно, на что я рассчитываю? Ведь из второго джипа выбралось четыре человекообразных субъекта в оттопыривающихся подмышками джинсовых жилетках. Но даже капли сожаления о том, что я не бежала подальше от этого проклятого города, услышав в трубке тяжелое дыхание Павла, ко мне в голову не просочилось. «Ну и дура», — заявил внутренний голос с явно челноковскими интонациями. — А мне каково помирать будет, зная, что ты… что тебя… «И еще хорошо если быстро». «Ничего, ничего, Пашенька, — неслышно шептали в ответ мои губы. — Я уже не боюсь. Мы с тобой на прощание такое представление устроим, что никому мало не покажется. И сделаем это еще до того, как подойдем к избушке. Я не собираюсь сдавать им Панфилова, тем более, если нас все равно…»

Но минута проходила за минутой, узенькая тропинка вилась уже возле самого озера, а я все никак не могла решиться и, свалив идущего за мной охранника, пробиться к Павлу. «Ну, подожди еще немножечко. Лучше за тем поворотом… — вкрадчиво упрашивал внутренний голос. Но поворот сменился зигзагом, тропинка снова повернула в гору, а я все на что-то наивно рассчитывала, чего-то упорно ждала. И дождалась.

Несколько пистолетных выстрелов, слившись в один сплошной грохот, навсегда успокоили шедшего позади меня охранника, и заставили раненного Иловского с воплем покатиться по траве. Но оставшиеся на ногах секьюрити не оплошали и начали палить в ответ по кустам справа от тропинки. Нам с Павлом не нужно было подавать друг другу какие-нибудь знаки, чтобы, почти синхронно развернувшись, сцепиться с нашими конвоирами. Наверное, рыжий Максим не ожидал такого от своего пленника, считая его неспособным к сопротивлению доходягой. За что и поплатился. Я впервые увидела, как сворачивают шею живому человеку. Да и сейчас не особенно разглядела. Павел проделал это настолько быстро и четко, что я даже охнуть не успела. И это несмотря на то, что ему пришлось управляться одной рукой.

И все же если бы не нежданная огневая подмога, адвокату и его подзащитной вряд ли светила победа. Спасибо счастливому случаю. А ведь нападавшие рисковали не меньше. Сомнительная защита кустов и тонкоствольных молодых березок не могла уберечь их от ответных пуль. Я уже слышала два вскрика, донесшихся из кустов, когда, пробившись к Павлу, потянула его прочь от места перестрелки. Но мой бывший жених покачал головой и зашарил подмышкой у рыжего секьюрити, лежащего на животе и укоризненно взирающего в небеса.

Мне были отпущены судьбой какие-то мгновенья, чтобы успеть дернуть Челнокова в сторону. Пуля свистнула над самым ухом, и унеслась прочь, заставив нас броситься ничком на землю. И вовремя. Распластавшийся возле матерящегося Иловского секьюрити взял нас на мушку и принялся аккуратно расстреливать. Пули выворачивали сухую, рассыпчатую как песок землю, не позволяя нам поднять головы. Оставалось только медленно отползать ногами вперед.

Наверное, бандитские пули нас все-таки достали бы, но в этот момент точный выстрел, прозвучавший совсем с другой стороны, наповал уложил иловского охранника. Похоже, нападавшим надоело прятаться под сомнительной защитой чахлых кустов, и они предприняли обходной маневр. Нет, вру. Скорее всего, они разделились заранее и, когда все охранники господина Иловского палили в одну сторону, их начали спокойно и методично расстреливать с другой. Несколько выстрелов буквально косой выкосили еще отстреливающихся бандитов. В живых остались только мы и раненный Иловский. Понимая, что милости ему ждать не приходится, он из последних сил бросился к озеру и, вспоров темную воду, поднял вокруг себя тучу брызг. Едва я успела усомниться в его умственном здоровье (ведь голова, торчащая над водой, мишень просто замечательная), Петр Петрович Иловский как в воду канул. То есть он как раз и канул. А точнее, нырнул.

— Дурак, — тень подошедшего Виталия легла рядом со мной на траву, что показалось мне очень символичным, потому что с другой стороны лежал мой второй жених. — Сейчас вынырнет, и я его сниму.

— Ты?! — удивленно выдохнул Павел, и под взглядом зеленых глаз на мне едва не задымилась мокрая от пота футболка.

— Что, даже спасибо не скажешь, Челноков? — притворно удивился Немов, переводя взгляд с озера на вышедших из кустов мужчин.

Я последовала его примеру и узнала в одном из них того самого пьяного амбала, которого от души огрела по затылку во время операции по спасению Пашки Панфилова.

— Вынырнул, — Павел, оказывается, уже стоял на одном колене, и указывал на появившуюся над водой голову Иловского.

Виталий быстро развернулся и три раза подряд выстрелил в человека, которого я при случае придушила бы самолично. Но почему-то, когда пули прошили черное зеркало озера в том месте, где только что была голова Иловского, на душе у меня слегка полегчало. Наверное, я пока не привыкла к тому, что живого человека можно расстреливать как мишень в тире. Или того зла, что он причинил, мне показалось недостаточно для вынесения такого сурового приговора? Не знаю.

А вот Виталий вопросами преступления и наказания не мучился, ну разве что досадовал на промах:

— Вот сволочь! Хорошо ныряет, — пробормотал он, поморщившись. — Но, кажется, я все-таки его достал.

С этими словами Немов перекинул пистолет в другую руку и, не глядя, всадил по пуле в подошедших „соратников“. Я замерла, боясь пошевелиться. Может, он сошел с ума? И сейчас мы с Павлом разделим общую участь?

— Они нам больше не нужны, — спокойно пояснил мне Виталий, кивая на еще подергивающиеся тела. — Зато потом могли бы стать проблемой.

Господи, неужели я когда-то собиралась за него замуж? Он рассуждает также как Иловский и прочие стервятники! Чем же он лучше? Безжалостный! Расчетливый! Холодный! Импотент! Нет, это уж я переборщила. С потенцией у моего первого жениха все в порядке. Это как раз и плохо. Потому что, пряча пистолет в кобуру и еще раз окидывая пристальным взглядом не потревоженную ветром водную гладь, Виталий, искоса посматривает на меня. И на Павла. Мама дорогая, а что если он задумал…

— Спасибо, дорогой, — я через силу улыбаюсь ему и расставляю все точки над „и“. — Ты свое дело сделал. Значит, и я сдержу свое обещание.

— Не верю я женщинам, — кривится Виталий в ответной усмешке. — Всем, кроме тебя. И откуда ты такая взялась на мою седую голову? Врать не умеешь, слово будешь держать, даже если тебя на куски станут резать… Такие в наши дни уже не родятся.

— Тебе-то откуда знать, родятся — не родятся? — неприязни в голосе Павла хватило бы на роту Немовых.

— Да, уж знаю!

Виталий нахмурился, и я поспешила разрядить обстановку:

— Пойдемте к Егоровне. Панфилова обрадуем. Он ведь не знает, что все уже кончилось. И чаю попьем. С травками. А тебе, Павел, нужно срочно повязку тугую на руку сделать. Все-таки переломы…

— Покажи, — потребовал Немов.

— Потерплю пока, — Павел даже отступил на шаг. — Тут врач хороший нужен, а не эта Егоровна. И не ты.

— Ну, извини, уважаемый… — Виталий нехорошо улыбнулся и вытащил нож.

„Мама дорогая!“, — едва не вскрикнула я, но Немов поспешил прояснить ситуацию:

— Вы идите, а я пока приберусь. Хорошее тут озеро, глубокое. И выстрелы вряд ли кто слышал. Заодно покараулю, вдруг Иловский не захочет быть Чапаем и все-таки выплывет.

И вот мы с Павлом из последних сил плетемся по тропинке к домику Егоровны, до которого осталось всего ничего. А я, глядя на спину второго жениха, вдруг понимаю, что сам он не дойдет. Уразумев, что после ударов по голове доходяга-адвокат моментально вырубается, костоломы Иловского, переключились на все, расположеное ниже. Так что при относительно нормальном лице, тело Челнокова под рубашкой с чужого плеча было совсем ненормальное, а наверняка черно-синее с багровыми разводами.

Павел ничего не сказал, когда я, приобняв его, повела как верная жена в стельку пьяного дальнобойщика. Или мать маленького мальчика. Он вообще молчал всю дорогу, и от этого становилось только хуже. И ему, и мне. Впрочем, что это я? Я же слово дала. И даже дважды. Первый раз, обещала Немову ухать с ним в Германию, если он поможет мне спасти своего соперника. А вторую клятву, самому господу богу: ни секунды лишней не остаться с человеком, который из-за меня уже несколько раз чуть не лишился жизни.

— Паша, — начала я издалека, пытаясь разорвать тягостную паутину молчания, — А зачем Виталий нож достал, когда сказал, что прибраться хочет? Он им, что, братскую могилу копать собрался? К Страшному суду как раз успеет. Двенадцать человек, все-таки…

— Не копать, — Павел отвечал короткими предложениями, хватая ртом воздух в частых паузах. — Резать…

— Что резать?

— Животы…

— К-какие ж-животы? — кажется, мне вот-вот станет плохо.

— У трупов. Чтобы не всплывали. Затащит в озеро поглубже и притопит. Покойник со вспоротым животом не всплывает. Разве, что течение на берег выбросит…

— Господи, — прошептала я и потрясенная молчала до самого дома Егоровны.

Кусты уже расступились, пропуская нас на полянку, где возле вросшей в зеленый холм скалы притулилась ветхая избушка. И только тогда Павел не выдержал:

— Какое обещание ты ему дала? В обмен на что?

— Какая теперь разница? — пробормотала я, глядя сквозь розовую пелену, как в дверном проеме возникает маленькая женская фигура. А следом высокая мужская. У меня еще хватило соображения узнать Зацепина, зато не хватило сил сделать несколько последних шагов. Как стояла, так и села увлекая за собой не менее измотанного Павла.

— Боже мой милостивый! — всплескивает руками Степанида Егоровна, не по-старчески прытко скатываясь со ступеней. — Что-то ты, Валерьевна, зачастила ко мне. И все с мужиками… Осторожно, Витенька, бери его. Веди в дом. А мы с Валерьевной как-нибудь сами…

Вытянувшись на единственной кровати, я пыталась сосредоточиться. На чем угодно. Хотя бы на том, что пол в избушке в отличие от моего предыдущего посещения был чисто выметен. А пришедшие в негодность сухие травы душистой копной громоздились возле самой печки. Я отрешенно подумала, что не будь печь всего лишь маскировкой, то без пожара вряд ли бы обошлось. Потом попыталась обдумать еще что-то пустяковое. И все это на удивление медленно. Мысли оказались такими же ленивыми, как и тело. Язык не поворачивался назвать себя родимую обессиленной. Скорее, пропущенной через мясорубку, закатанной в тесто и хорошенько сваренной. Рука, удерживающая кружку с горячим придающим бодрости чаем, тряслась и расплескивала благоухающую на весь дом жидкость. А сидевший в ногах Павел, на удивление покорно отдавшийся в умелые руки бабы Степы, морщился и скрипел зубами, принимая муки перевязки. Виктор Игоревич Зацепин, выглядевший по сравнению с нами настоящим молодцом, несмотря на появившиеся совсем недавно ссадины на лице, трудился, не покладая рук над реанимацией примуса. Раритетная бытовая техника никак не желала заводиться и согреть для нас еще один пузатый чайник. Зато каждый был занят полезным делом.

Безразличие незаметно опутывало меня липкими тенетами. Было уже все равно, откуда взялся в избушке Егоровны воюющий с примусом историк? Почему не видно Алексея Панфилова, неужели еще не проснулся? Тяжелое молчание Павла теперь стекало с души как с гуся вода. И даже возникший на пороге Немов не заставил сердце сбиться с ритма.

Словно сквозь множество ватных слоев до меня доносились разговоры, объяснения, выяснения отношений и прочая ерунда. Главное, что все уже кончилось. Все. И можно спокойно отвернуться к стенке, чтобы хоть на несколько блаженных минут нырнуть в исцеляющий душу и тело сон.

Кажется, у меня уже вошло в привычку засыпать в самых неподходящих условиях. И просыпаться от странных звуков.

— Люди-и-и-и! — жутко завыло вдруг неведомое чудовище, заставив меня подпрыгнуть на кровати, как на батуте. — Есть кто живо-о-ой?

Пока я продирала глаза и вглядывалась в присутствующих, подозревая в розыгрыше, послышалось отчетливое шуршание, и из печи показалась голова Алексея Панфилова. Последовала небольшая суматоха, в результате которой бизнесмен был извлечен из печи, поставлен на ноги и усажен ко мне на кровать. Потом снова были разговоры, расставления точек над „и“… Немов даже умудрился обелить мое имя в глазах Панфилова и Зацепина, который, как выяснилось, пришел к Егоровне поправить здоровье, пошатнувшееся после общения с разыскивающими бизнесмена иловцами.

— Степанида Егоровна, — помешанный на истории Виктор Игоревич как-то незаметно переместился к печке. — Можно мне на этот бункер взглянуть? Даже если он не открывается. Всю жизнь мечтал из кабинетной крысы в Индианы Джонсы переквалифицироваться…

— В кого? — озадачилась старушка.

— Не важно. Ну что, пустите меня в свою тайну?

— Полезай! — милостиво кивнула Егоровна. — Только после меня. Ты ж в своих очках да еще в темноте моего фонаря не найдешь. А я всю эту пещерку на ощупь ведаю.

И вот уже ее черные войлочные боты, которые в дни моего детства весьма символично назывались „Прощай молодость“, один за другим втягиваются в раскрытый зев печи. Зацепин, не желая отставать, ринулся следом, и только затихающие чертыхания говорили о том, что такое передвижение историку в новинку.

— Я тоже с ними, — похоже, Немов считал эту экскурсию своим прямым долгом. — Хочу посмотреть из-за чего старый немецкий хрыч развел всю эту бодягу. Я его на что купил, после того как Ника мне позвонила? На то, что якобы получил информацию, будто Иловский пронюхал про бункер и послал своих архаровцев его пошерстить. Зольден сначала не поверил. Но я с твоих слов, Ника, описал, где этот бункер находится. А так как он упорно скрывал от меня, чего ради мы тут торчим, то убедился, что я не блефую. Ну и, конечно, распорядился быстренько лететь сюда с нашими орлами и не допустить конкурентов к тайнику. Мы на каких-то десять минут вас опередили. В следующий раз, Ника, если задумаешь просить моей помощи, делай это заблаговременно!

— Значит, это не случайность? — Павел заерзал на кровати так, что потревоженные ржавые пружины исполнили нечто напоминающие арию Хосе из „Кармен“. — Ты просила его…

— А что я должна была делать?! — мой возмущенный вопль заставил Панфилова подскочить с кровати. — Геройски погибнуть вместе с тобой? Да с какой стати?!

— Ты могла сбежать…

— Идиот! — прошипела я, выдергивая ноги из под Челнокова, в запале усевшегося на них.

— Конечно, идиот, — абсолютно спокойно подтвердил Немов и, усевшись на освобожденное Панфиловым место, демонстративно положил руку мне на плечо. — Неужели он не понимает, что ты просто не могла так поступить? А еще замуж за него собралась…

— Собралась и тебя не спросила! — Павел резко развернулся к сопернику, и тут же скривился от боли в потревоженной руке. — Думаешь, если спас мне жизнь, то я тебе задницу не надеру? — и, глядя на развеселившегося Немова, уточнил. — Когда рука заживет…

— Вот, когда заживет, тогда и поговорим. Я тебе из Германии позвоню…

— Ах, ты!..

Да уж, сцена разыгралась безобразная. Хорошо, что кроме нас троих в избушке уже никого нет. Деликатный Панфилов дал нам возможность поговорить по душам, исчезнув в черном провале потайного хода.

— Замолчите! — я демонстративно зажала уши. — Ваши разборки устраивайте без меня и в другом месте. Желательно подобрать какой-нибудь дальний полигон. А там хоть орите, хоть деритесь, хоть стреляйтесь — меня это не интересует. Не нужны вы мне. Оба. Достали уже!

— Нет, погоди, — лицо Немова приблизилось к моему. — Помнится, ты мне обещала кое-что. За спасение вот этого сопляка. Уехать со мной в Германию, например?

— Это правда? — голос Павла утратил такую родную хрипотцу и звенел деревом на морозе.

— Да. Но я аннулирую сделку! Ни с кем и не куда не поеду. Тут останусь жить. У Егоровны. Убирайтесь с моей кровати. И чтобы глаза мои на вас не глядели!

— Нет, погоди! — Виталий в отличие от подскочившего с кровати Павла, придвинулся еще ближе. — Ты мне слово давала, а теперь, выходит, в кусты?

— Мое слово! Хочу дам, хочу обратно заберу! — мой жалобный тон не вязался с таким категорическим заявлением. — Оба с глаз моих долой. Кругом, шагом марш!

— Почему, это оба? — спросил Виталий. — Я тут один остался. Твой Челноков давно уже в бункер уполз. Струсил, наверное.

— Сам ты струсил! Да он!.. Да ты!.. Да я!.. — у меня не хватало слов. Эмоции девятым валом захлестнули остатки разума. Но зато ноги все сделали правильно. Уже через секунду я вползала в печь и, оббивая головой низкий потолок лаза, поползла вслед за Павлом. У него же рука! Как же он с одной поползет?!

Это наверняка выглядело смешно. И я бы с удовольствием посмеялась, если бы не навернувшиеся слезы. Мама дорогая, за что?! Неужели мне суждено быть навечно распятой между двумя этими мужиками? Даже сейчас я слышу впереди тяжелое дыхание Павла, а позади в полголоса матерится Виталий. Господи, хоть бы ты решил все за меня! Как угодно! Не могу я больше на половинки разрываться!

Хорошо, что в пещере метался луч фонаря, иначе на таком взводе я запросто кувырнулась бы вниз, позабыв о том, что лаз начитается (или заканчивается) почти в метре от пола. Следом за мной десантировался Немов, и в небольшом каменном мешке сразу стало очень тесно.

— … скрывали это от меня, — Зацепин водил фонарем по двери бункера и укоризненно качал головой. — Эх, Степанида Егоровна, Степанида Егоровна… Знаете ведь, что я тайны умею хранить. Вашу вот, сколько лет храню…

— Хранит он! — возмутилась баба Степа. — Тоже мне хранитель нашелся! А кто Нике все про меня разболтал? Увидел смазливую молодку и растаял. Что ты знаешь о тайнах и о том, как их надо хранить? Вот я знаю, что это такое молчать. И дед твой тоже знал! Ой…

Зацепин медленно повернулся и направил луч прямо в лицо Силантьевой.

— Вы были знакомы с моим дедом?

— Не то чтобы знакома… — нехотя пробормотала Егоровна и потупившись замолчала.

— Нет, уж договаривайте! — Зацепин вопреки своей обычной сдержанности готов был, казалось, набросится на бабу Степу и любой ценой добиться от нее правды.

— Виктор, ты с ума сошел, — вмешался Панфилов. — Чего ты так завелся?

— Ничего я не завелся, — процедил Виктор Игоревич и снова пристал к Егоровне с расспросами. Минут пять мы молча наблюдали за игрой в одни ворота. Зацепин настаивал, баба Степа отмалчивалась, как партизан на допросе, упрямо задрав подбородок вверх. В конце концов, я не выдержала:

— Погодите, давайте не здесь! Народу столько набилось. Пора убираться отсюда, дышать уже тяжело!

— Вот именно, — в голосе Немова я уловила тревогу. — А то, боюсь, что сюда цэ о два поступает дополнительно.

— Ты не умничай, ты пальцем покажи, — процедил Павел фразу из старого анекдота.

— Смотри!

Немов действительно ткнул пальцем в отверстие выхода, и мы замерли пораженные. В дальнем конце лаза бушевал огонь. Если бы не перепалка, затеянная историком, мы давно бы услышали гул пламени, а теперь потрясенно молчали, пытаясь ответить на два самых главных российских вопроса: кто виноват и что делать?

Первый вопрос разрешился сам собой:

— Ну, что суки, думали, что утопили меня? — послышался ослабленный расстоянием и кровопотерей голос Иловского. — А я все-таки выплыл…

— Ну, разумеется, — пробормотал Виталий, поднимая пистолет. — Такие как ты не тонут. Закон дерьма.

Грохот выстрела и ответный смех заставили эхо глумиться над нами.

— Я не такой дурак, чтобы подставляться под пули. Вы все сдохнете. Задохнетесь в дыму. И ты старая ведьма, и ты Панфилов, и ты чертова баба, и ты адвокат, и ты кого я не знаю. Стрелять надо было лучше… А теперь моя взяла. Когда ваши трупы начнут смердеть, я снова приду сюда и покопаюсь в этом вашем бункере о котором вы так кричали, что было слышно за десять метров от этой халупы…

Он нес еще какую-то ахинею, а Виталий, после первых же слов Иловского нырнувший в тоннель, уже подбирался к огненной преграде. Мне не нужно было долго гадать, что горело сейчас там — охапка целебных трав, аккуратно сложенная возле печи и остатки трех стульев, поломанных при обыске. Наверное, Иловский сдобрил все керосином, так как разгорелся костер удивительно быстро. Но вряд ли эта жалкая пародия на растопку сможет остановить Немова. Он не посчитается с ожогами, а боль его научили подавлять еще в бытность старлеем. И тогда Иловскому покоиться на дне Черного озера.

С замиранием сердца я смотрела, как Немов врезается в стену из пламени и… Раздается издевательский хохот Иловского, а следом громкий металлический лязг. Не понимая, что произошло, я зашлась надсадным кашлем, а потом наблюдала, как Виталий, сорвав рубашку, сражается с огненными языками. Красные следы, оставшиеся от впившихся в ладони ногтей, сойдут еще не скоро. Если только это „не скоро“ для меня наступит.

Мы стояли и смотрели, в медленно темневший тоннель и ничем не могли помочь Виталию. Лаз оказался слишком узким, вдвоем не разминуться. Но вот рыжие отблески перестали отплясывать на наших напряженных лицах, и раздался дружный вздох облегчения, закончившийся закономерным приступом кашля. Как не короток был организованный Иловским пожар, но дыма в пещерке накопилось изрядно. Надо скорее выбираться отсюда! И тут из лаза донесся голос Немова:

— Вот что граждане, судьи. У меня есть…

— Две новости, — закончила я.

— Три, — уточнил он. — Одна хорошая.

— Начни с хорошей, — посоветовал, стоящий за моей спиной Зацепин.

— Хорошая. С огнем я справился. Но этот… он нас закрыл.

В моем затуманенном от плавающего вокруг дыма мозгу тут же всплыл образ тяжелой железной заслонки. Но ведь стоит посильнее толкнуть и она выпадет. Если только…

— А засов у меня на печи крепкий, — буднично сообщила баба Степа, — Не выбить. В шестьдесят девятом мне его кузнец из Дмитровки поставил. Хороший был мужик. Царство ему небесное…

— Господи, да зачем же вам засов на печи? — прокашляла я. — Его же с той стороны любой открыть мог и сюда пробраться…

— А я его ставила не от тех, кто оттуда сюда, а от тех, кто отсюда туда, — пояснила старушка, вогнав в ступор даже приползшего обратно Немова.

— Это как? — решился уточнить Павел.

— Очень просто. Они ведь каждую ночь ко мне приходили. Те, кто бункер для немцев строил. Их же в этой пещере расстреляли. И оставили. Я когда вернулась сюда, похоронила то, что от них осталось. Честь по чести. А они все равно ходили. Овчаркой называли. Говорили, что я шаркаю громко. Спать им не даю. Прогнать хотели. А я не могла уйти. Я ведь долгожданного своего еще не дождалась. Вот и поставила засов… Скоро. Скоро мой долгожданный пожалует. Каждой косточкой чую его, близко он. Уже близко…

Жутковатая речь сумасшедшей то и дело прерывалась кашлем, но впечатление все равно произвела. Похоронное.

— Ты сказал, что новости три, — вернул нас к действительности Павел.

— Верно, — Немов отер пот рукавом, размазав копоть по лицу. — Третья новость такая: труба в печи почти полностью забита. Вентиляции никакой. Возможно, мы не задохнемся, но отравление угарным газом у нас уже в кармане.

Я была так потрясена высшей несправедливостью, что забыла даже пробормотать „Мама дорогая!“. Вынести все обрушившиеся на меня передряги, добраться до почти счастливого конца и снова оказаться в каменном мешке, которые с божественным упрямством подсовывала мне судьба. В первый раз — это была яма с жидким бетоном, в котором я едва не захлебнулась. Во второй — катакомбы секретной биологической лаборатории. И вот роковой третий раз, видимо последний. Прислонившись к прохладной громаде обтесанной скалы, я честно попыталась придумать какой-нибудь план спасения, но удушливый дым проникал, казалось, напрямую в сознание, оплетая его беспросветной серой пеленой.

— Ну-ка посветите мне, — сквозь нарастающий шум в ушах услышала я голос Виталия. — Посмотрим, что тут фашисты понапридумывали.

Он подошел к двери, ведущей в бункер, и, вынув из карманов набор отмычек, принялся колдовать над тремя не тронутыми ржавчиной замками. Похоже, баба Степа не только „шмайсер“ маслицем смазывала. Вот верный сторож! И чего ради так старалась, спрашивается?

— Не знала, что ты во взломщики подался, — я протиснулась к Виталию между Панфиловым и Зацепиным, благоговейно замершими за его спиной. — Ты же вроде не умел…

— Знаешь, дорогая, когда семь лет на зоне ласты паришь, поневоле чему-нибудь полезному выучишься. Там такие спецы были! С одной скрепкой могли бы все швейцарские банки обуть. Ага! Один есть! С тех пор я и таскаю с собой отмычки. На всякий случай.

— Второй, — выдохнул мне в ухо Зацепин, глядя, как под руками моего первого жениха повернулась в скважине замысловатой формы отмычка, и снова закашлялся. — Если откроем, у нас будет шанс. Там же оружия должны быть горы. Подыщем какую-нибудь подходящую железяку, выбьем заслонку. И объем воздуха там наверняка больше…

— Если они только там „сюрпризов“ не оставили, — поспешил остудить оптимизм историка Челноков, баюкая покалеченную кисть. — Дверь откроем, и тут как рванет!

— Можешь предложить другой вариант? — в голосе Немова плескался целый Байкал иронии.

Почему-то вспомнилось, как мы вместе ждали смерти в бетонной яме. А с Павлом еще и лабораторию секретную штурмовали… Прям какая-то суперкоманда у нас получается. Может быть… Ну, нет! Я к такому союзу морально не готова.

— Готова, милая! — заявил вдруг Немов, вгоняя меня в пунцовую краску. Хорошо, что единственный фонарь в его руке был направлен на замки, и никто этого не заметил. Он что мысли читать выучился? Но прошло несколько секунд, и до меня дошло, что мой первый жених всего-навсего имел в виду дверь. Ее можно открывать. Но не рванет ли на самом деле оставленный фашистами „сюрприз“, который вполне мог сохранить свою убийственную мощь, несмотря на прошедшие годы.

— Ну, что открываем? — на всякий случай поинтересовался Немов, берясь за ручки дополнительных засовов. — А идите-ка вы все в печку. То есть ползите. Там вас, скорее всего, не достанет.

— А ты? — против воли вырвалось у меня.

— Ну, должен же кто-то дверь открыть. И желательно поскорее. Вон смотри, Панфилов сейчас в обморок упадет.

Подсказка оказалась не лишней, Зацепин успел подхватить друга у самой земли.

— Да быстрее вы! Полезайте в тоннель! — скомандовал Виталий. — А то все ластами щелкнем!

Мы молча повиновались. Первой ползла Егоровна. За ней Зацепин тащил Панфилова, а я по мере возможности подталкивала бизнесмена сзади. Возле Немова остался только Павел. Я не слышала, что Челноков сказал бывшему полковнику, но зато услышала ответ:

— Я бы и рад пропустить тебя вперед, но чтобы открыть дверь, нужно поворачивать эти ручки одновременно. А у тебя только одна рука еще на что-то способна. Так что ползи отсюда. И побыстрее.

Павел не двинулся с места. И в течение десяти очень долгих секунд я была ни жива, ни мертва. Что если они оба… Но здравый смысл все-таки взял верх, и Павел, выругавшись вполголоса, боком вполз в тоннель.

Послышался металлический лязг открывающихся засовов, и моя голова непроизвольно вжалась в плечи. Господи, спаси его, если можешь! Меня била дрожь, и в тоже время пот струйками стекал по спине. Как жарко! Сейчас или я сама взорвусь от нечеловеческого напряжения, или…

Но вместо грохота взрыва до нас донесся тихий протяжный скрип изредка смазываемых петель и восхищенный голос Немова:

— А я еще думал, что Эрмитаж — солидный музей…

Взвившись от радости, я чувствительно приложилась головой о низкий потолок лаза и следом за Павлом поползла обратно в пещеру. И вскоре мы изумленно оглядывали скрывавшееся за дверью помещение.

Размеры бункера нас порадовали. Высокий потолок и широко разошедшиеся стены, по которым размазывался электрический свет фонаря, обещали достаточно воздуха для всех шестерых. Зацепин первым делом плотно закрыл почти герметичную дверь, отделив нас от пещерки, едва не ставшей газовой камерой. А вторым — обвел восхищенным взглядом увешанные картинами стены бункера.

— Я даже не предполагал, что такое можно сейчас найти! — выдохнул он и пошел вдоль стен, благоговейно прикасаясь к покрытым патиной бронзовым рамам, простым холстам и растрескавшимся иконам.

Каюсь, мне очень захотелось двинуться за ним и рассмотреть собранные здесь шедевры. Я без труда узнала несколько известных полотен русских художников, что бесследно канули в водовороте Великой Отечественной. Да и различные ящики, громоздившиеся друг на друга в центре бункера, неудержимо манили в них заглянуть. Но Панфилов так и не пришел в себя, а Павел, зайдясь надсадным кашлем, начал медленно сползать по стене. Поэтому, переложив на Немова с Зацепиным почетное право первооткрывателей, мы с Егоровной приступили к привычному женскому делу — исцелять и утешать. Правда, занималась этим в основном баба Степа. Расстегивала на Панфилове рубашку, подкладывала ему под голову свою вязаную кофту, с которой не расставалась даже в летнюю жару, от души хлопала Павла Челнокова по щекам. В общем, по мере сил заботилась об их самочувствии и утешала. Меня.

— Ты, Валерьевна, не переживай, выберемся мы отсюда обязательно. Я ведь еще своего долгожданного не дождалась. Значит рано мне помирать. И Алеше с Витюшей. И тебе рано. И мужикам твоим тоже.

— Панфилова в больницу надо, — отвечала я невпопад, обшаривая взглядом полумрак бункера. И почти рядом с дверью обнаружила самый настоящий лом. Эврика! — Вы тут побудьте, а я попробую заслонку выбить. А если эти черные археологи, вдруг вспомнят, что мы здесь как хомячки в мышеловке, пусть присоединяются.

Провожаемая фирменным челноковским взглядом, я набрала в грудь побольше свежего воздуха и выскользнула за дверь, закрыв ее как можно плотнее. И сразу же очутилась в полной темноте. Это ничего. Всего несколько шагов по прямой и я буквально уткнусь в тоннель. Но прежде чем в него уткнуться мне пришлось задуматься над вопросом: почему в пещерке вдруг началось великое потепление? Но поскольку никакие идеи в голову не приходили, пришлось забраться в найденный на ощупь тоннель и озадачиться следующим вопросом: почему поток жара накатывает именно отсюда? Целых десять секунд я гадала, что бы это значило, попутно прислушиваясь к странным приглушенным звукам, доносившимся снаружи, а потом взвыла от боли и неожиданности. Потому что мои ладони, шлепающие по полу тоннеля, вдруг оказались на раскаленной сковородке. Причем правая, подтягивающая здоровенный лом, вляпалась еще в какую-то полужидкую клейкую субстанцию. Отпрянув назад, я глубоко вдохнула и закашлялась. Странная масса оказалась обжигающе горячей. Преодолевая боль, вытерла ладонь о джинсы, и, протянув руку вперед, осторожно коснулась пола. Еще один ожог убедил меня, что галлюцинации здесь ни при чем. Там, где по моим подсчетам заканчивался тоннель, переходя в печное чрево, творилось что-то странное.

Пот лил с меня градом, а легкие молили о глотке свежего воздуха, но я вновь потянула вперед нывшую руку и для разнообразия потрогала кирпичный потолок. Результат оказался тем же — боль и полное непонимание того, что происходит. Почему, черт побери, печные кирпичи раскалены так, будто здесь двое суток жгли древесный уголь?

Раскашлявшись уже всерьез, я включила задний ход, бросив лом на произвол судьбы и только с лязгом захлопнув за собой дверь бункера, догадалась о природе непонятных потрескиваний и подвываний, проникающих в тоннель из домика Егоровны. Вернее из того, что от него осталось.

— Не хочу вас огорчать, — прокашляла я пространство. — Но пока о свободе придется забыть. Козел Иловский не соблюл правила противопожарной безопасности и доигрался до настоящего пожара. Наверное, какой-нибудь уголек на пол упал. Или он специально… В любом случае избушка полыхает и наверняка очень красиво. А печь превратилась в топку Бухенвальда. Плюнешь — зашипит…

Пораженные новостью мужчины немного помолчали, а потом обрушили на меня град вопросов. В конце концов, мне надоел этот допрос, и я предложила им самим сходить и убедиться. И совсем не удивилась, когда Немов двинулся к двери. Он ведь женщинам не верит!.. Хотя про меня, кажется, говорил обратное. Вот она пресловутая мужская логика!

Оставшись без света, мы какое-то время молчали, переваривая очередную плохую новость. Правда вслед за ней пришла хорошая — Панфилов очнулся. И тут же был введен нами в курс дела.

— Сколько времени потребуется, чтобы печь остыла? — едва очнувшись, бизнесмен взял быка за рога.

— Думаю, после такого пожара — сутки. Может больше, — предположил историк. — Воздуха здесь достаточно. По моему, даже есть что-то вроде вентиляции. Так что предлагаю засечь время… У кого есть часы с подсветкой?

У меня, — на панфиловской руке блеснул голубоватый огонек. — Половина второго.

Зацепин в полголоса пробормотал что-то вроде „пропустил“ и зашуршал одеждой. Потом так же в полголоса выругался. А когда вернулся Немов, с кислой миной подтвердивший мою правоту, потребовал у него фонарь и принялся кружить по бункеру, освещая пол под ногами.

— Что потерял? — подал голос Павел, до этого безучастно сидевший у стены.

— Шприц, — коротко ответил Зацепин.

— С дозой что ли? — мрачно хохотнула я. Похоже, последние события напрочь испохабили мое чувство юмора.

— С инсулином, — озабоченный Виктор Игоревич, не принял шутки. — Маленький такой. На один кубик.

Тут у меня в голове что-то явственно щелкнуло, и рассыпанная мозаика сложилась в неприглядное панно.

— Не ищите, — несмотря на пропитавшееся печным жаром тело, голос мой звучал холодно. — Кажется, я знаю, где он у вас выпал. В печи. А я все гадала, в какую это расплавленную дрянь умудрилась влезть рукой…

— Значит, плохи мои дела, — после тяжелого молчания произнес историк. — Один укол я уже пропустил. И… Короче, если я не выйду отсюда в течение суток… То не выйду никогда.

— Виктор… — Панфилов поднялся и шагнул к Зацепину. — И ничего нельзя сделать?

— Ничего. С диабетом не шутят, знаешь ли. Особенно в моем случае. Вовремя не укололся — плохо. Вовремя не поел, тоже… Такие вот штуки инсулин в нашем организме творит. Смертельно опасные.

— И поэтому вы выбрали его, чтобы избавиться от своего лучшего друга? — заявила я, вглядываясь в лицо кандидата исторических наук, предводителя дворянства, человека на каждом углу говорившего красивые слова про честь, достоинство и верность.

Наверное, на меня посмотрели как на умалишенную. В скудном свете фонаря это трудно было определить, но реакция Панфилова была однозначной.

— Вы с ума сошли! Или надышались дыма и бредите. Виктор хотел меня убить? Да вам не в телохранительницы надо было идти, а в писательницы. Такое богатое воображение пропадает. А точнее, больное. Вам ли не знать, что это Иловский и его банда хотели от меня избавиться, потому что я отказался продать этот проклятый участок!

— Нет! Не хотели, — голова моя решительно мотнулась. — Иначе он не стал бы городить весь этот огород с гипнозом. А просто повторил бы попытку. И способ убийства слишком тонкий для господина Иловского. Признаться, сначала я думала, что это ваша жена решила избавиться от вас и вернуть вашему сыну кровного отца — Николая. Тоже, кстати, вашего друга. А потом…

— Ты знала?! — выдохнул Панфилов, переходя на „ты“. — Откуда?!

— Так это правда, Леша? — Зацепин был потрясен не меньше.

Немов тоже заинтересовался и даже осветил меня фонарем. А вот Егоровна, кажется, догадывалась, поскольку одобрительно качала головой и бормотала, что-то вроде „Глазастая ты девка, Валерьевна“. Только Павел никак не желал выходить из своего отрешенного состояния, развалившись у стены в обманчиво спокойной позе. Такое подозрительное спокойствие я наблюдала у взрывного Павла Челнокова всего два раза. И в обоих случаях это происходило, когда он собирался проститься с жизнью: в бетонной яме отцовского особняка и в „Раю“ „Белозерского братства“, замерзая на ледяном сибирском ветру. Мама дорогая, что он задумал?

— Так почему вы отказались от мысли, что это Саша Панфилова решила убить моего друга Алексея? — Зацепин вернул меня к мною же и затеянному разговору.

— Потому, что она мне сказала…

— Что вот так просто сказала, а вы так просто поверили? — рассмеялся Зацепин.

— Нет! Она сказала, что ее муж прекрасно знал, что Пашка не его сын.

Про то, какие обстоятельства привели к рождению Панфилова младшего, я упоминать не стала. И так уже выболтала достаточно. Вон как Панфилов-старший в мою сторону глазами сверкает, никаких фонарей не надо.

— Но ведь это ничего не меняет, — продолжал наступать на меня историк. — Предположим, Леша все знал. Но он мог не давать ей развода. Или Сашка вдруг захотела сделаться богатой вдовой, чтобы обеспечить свое будущее, а уже потом выйти за Николая. Мотивов можно придумать целый вагон. В отличие от моего случая. Зачем мне по-вашему убивать Алексея Панфилова. Человека, который так много сделал для воплощения моих задумок о возрождении дворянства в нашем районе. Зачем я вас спрашиваю?

— Не знаю, — честно призналась я.

— И вы обвиняете меня только на основании того, что я болею диабетом и знаю механизм воздействия инсулина? На основании того, что я в принципе имел возможность это сделать?

— Я вас не обвиняю. Для того чтобы обвинять, нужны доказательства. Мотивы и прочее. У меня их нет. И никакое следствие их не раздобудет. Вы слишком умны. Но я уверена, что именно вы в то утро ввели инсулин Алексею Панфилову, и то, что он остался в живых — счастливая случайность.

— Слышала бы ты себя со стороны, Ника, — в голосе Панфилова было уже не возмущение, а усталость. — Тебя частично оправдывает только то, что ты плохо знаешь Виктора Зацепина, человека, буквально помешенного на вопросах чести.

— Это ты правильно сказал, Леша, — Зацепин положил бизнесмену руку на плечо. — Все правильно. Я именно помешанный. И именно из-за этой проклятой чести я едва не убил тебя две недели назад.

Надо отдать должное Панфилову, он не отстранился от приобнявшего его историка.

— А теперь ты бредишь, Витя, — спокойно сказал он. — Пойди, приляг. Может быть, полегчает.

— Ну вы, ребята, даете, — прокомментировал Виталий. — Сюда бы парочку телекамер и такое реалити-шоу можно было бы забабахать, озолотились бы все.

Я стояла и не могла от удивления и рта раскрыть. Чтобы Зацепин просто так сознался в преступлении? Сам, без доказательств, с потрясающей легкостью! Мне вдруг показалось, что все это уже было. И обвинение, и покаянное признание, произнесенное таким неестественно спокойным голосом… Ну, конечно! Точно так же запросто Владимир Андреевич Челноков признавался в том, что довел любимую жену до могилы. Потому что сам стоял на ее краю в заливаемой бетоном яме. Де жа вю. Немецкий бункер, конечно, будет попросторнее, но в остальном атмосфера соответствовала. За исключением одного приятного обстоятельства. В этот раз смерть не грозила никому кроме самого Зацепина. И это до глубины радовало мою эгоистичную душу. Жить. Я буду жить. И Павел вернется в родной дом к непоседе Эльке и гению-Генке с пламенным приветом от меня. И Виталий уедет в свою обожаемую Германию. И Панфилов будет спокойно заниматься разливом своей знаменитой минеральной воды. И…

— Ты зря не веришь мне, Леша, — Виктор Игоревич снял руку с плеча Панфилова и привычным жестом поправил очки. — Я действительно сделал тебе укол инсулина. Помнишь, там на почте? Когда ты пытался получить второй экземпляр мемуаров эсэсовца, с которым списался через Володьку Плотникова? Тебя еще трясло от нетерпения, ведь первый экземпляр так и не дошел, растворился в необъятных российских просторах. А потом, когда милая девушка объявила, что они и эту посылку не могут отыскать в своем хранилище, тебя потряхивало уже от злости. Вот тогда я и вколол тебе инсулин. Ты был в таком состоянии, что и нож в спине не почувствовал бы, не то что тонюсенькую иголку.

— Но… Почему? — кажется, до Алексея Михайловича все-таки дошло, что Зацепин говорит правду. — Не понимаю. Что я тебе сделал?

— Хотел получить книгу, — криво улыбнулся историк.

— Что?! — воскликнула я вместе со всеми. Ответ Зацепина не укладывался в голове. Я была готова услышать страшную семейную тайну о зарытом помещичьем золоте, к которому ведет потайной ход из отстроенного с помощью Панфилова музея. Но убить друга за книгу?

А вот Панфилов, кажется, понял.

— Значит, ты не хотел, чтобы я в ней о чем-то прочел? Например, о том, что на самом деле твой героический дед сдал немцам весь партизанский отряд? По идейным соображениям. Хотел таким образом отомстить Советской власти за то, что всего лишился. О том, что из-за него отряд был уничтожен и расстреляны жители трех деревень, которых немцы посчитали партизанскими пособниками? О том, что из-за Сергея Зацепина Алексей Панфилов попал в руки садиста Краузе? О том, что мой дед почти месяц терпел такое, что даже кто-то из немцев сжалился и однажды задушил его прямо в камере?

— Ты знал?! — попавший в круг света Зацепин стал похож на демона из фильма ужасов. На абсолютно неподвижном лице карие глаза горели натуральным красным огнем. Или это отражался в очках блик от огромного рубина в окладе изображающей распятие иконы? — Но откуда?

— Господи, Витя, ты живешь в век интернета. Неужели ты думаешь, что я стал бы дожидаться книги, не спросив этого эсэсовца о своем деде? Он уже давно прислал мне электронку с выдержками из своих мемуаров. Я тогда в Москве был. Там и перевод сделал.

— А мне не сказал, — алые огоньки погасли, и я поняла, что Зацепин крепко зажмурился. — И продолжал общаться со мной, как будто ничего не случилось? Хотя нет. Теперь я вспоминаю. После той командировки, ты стал избегать оставаться со мной наедине. Боялся, что сорвешься и…

— Да, боялся. Я думал, ты не знаешь ничего. Боялся, что не выдержу и однажды все тебе расскажу. И… Я трудно схожусь с людьми. А ты… Я вдруг понял, что ты оказался моим единственным другом, с которым меня связывают общие интересы, общие взгляды на жизнь… Честно говоря, я боялся, что ты со своими сдвигами на дворянской чести после этого пойдешь и застрелишься. А ты, значил, решил меня… Вот она хваленая честь дворянская! Или у потомков она наизнанку выворачивается?

— Ты представить не можешь, что я почувствовал, когда узнал, что тебе должна прийти эта книга, — Зацепин обессилено опустился на ближайший ящик. — Просто с ума сходил. Я ведь уже давно раскопал неизвестную до того часть немецкого архива, и… Готов был на все, лишь бы никто не узнал об этом. Особенно ты. Первую книгу мне удалось выкрасть. А вторая действительно потерялась на почте, ты ее потом получил. Но тут тебя похитили, как все думали, а я все мучился вопросом, узнал ты или нет. Потом по счастливой случайности увидел ее у тебя в доме, когда Сашу пришел поддержать. Выкрал и сжег. Вот на что ради сохранения доброго имени идут, оказывается. Ложь, воровство…

— Убийство друга, — продолжил Панфилов.

— Нет, — покачал головой Зацепин. — Это не оправдание, знаю, но я не собирался тебя убивать.

— Да, ну?! — встряла я. — А укол, значит, для профилактики диабета ему сделали?

— Я хотел, — Зацепин не обратил на мой выпад никакого внимания, — чтобы ты просто попал в больницу, а я получил возможность выкрасть и вторую книгу. Но, наверное, неправильно рассчитал дозу. Я в тот день вообще был на таком взводе, что два на два не смог бы правильно умножить. А, может быть, у тебя уровень сахара в крови был понижен… Только это ничего не меняет. Из-за меня ты действительно чуть не умер. Если бы не она…

У меня было всего несколько секунд, чтобы насладиться лаврами героини, а потом в круг света вступил баба Степа.

— Дураки вы, — обратилась она к буравящим друг друга глазами мужчинам. — Оба. А ты Витенька в особенности. Ну, Лешенька-то, не знал, а ты… Архивы какие-то копал… Нет, чтобы меня старую спросить? Или забыл кто я такая? Отто Краузе без меня шагу не делал. Все его грехи перед богом и людьми у меня перед глазами до сих пор стоят, каленым железом жгут. Так что слушайте, что вам Степанида Егоровна Силантьева скажет. Это все его идея — дядюшки Отто. Так он просил себя называть. Когда в гестапо попали связной Сергей Зацепин и комсомольский вожак, координатор партизанского объединения Алексей Панфилов захотелось ему покуражиться. Спустился он к ним в камеру и сказал так: кто предателем станет, живым уйдет и доброе имя сохранит. А кто упрямиться будет, тот не только в муках умрет, а еще доброе имя потеряет. Во всех бумагах его как предателя будут записывать, как немецкого помощника. Так что чист твой дед Витенька. Никого он не предавал. Молчал до конца и имя свое очернил. Это для него хуже смерти было. А он все равно молчал. И я тому свидетельница. Только все же вышло у Отто не по задуманному. Наступление как раз началось. Город бомбили, половина архива сгорела. И имя Зацепина не пострадало ничуть. Если бы вы тут копать ничего не стали ничего этого, может, и не было бы. Не буди лихо пока оно тихо. А война, она такое лихо… Ой, лишенько!

— Господи, если б я знал… Если б знал! — пробормотал потрясенный Зацепин. — Я же с этим столько лет жил…

— Погоди. Погоди, Егоровна, — теперь Панфилов стал белее мела. — Ты сказала, кто в архивах предателем записан, тот на самом деле не предатель. А тот, кто герой… Мой дед. Он на самом деле…

— Не бойся, Алешенька, — сухая старушечья рука прошлась по вспотевшим волосам Панфилова, словно ласкала баба Степа собственного любимого внука. — Дед твой тоже смерть мученическую принял, не предав никого. Когда Краузе понял, что ничего от них не добьется, бешенный стал. Снова в камеру к ним пришел, написал на бумажках имена, сжал в кулаке и велел мне тянуть. Пусть, говорит, судьба определит, кому из вас предателем умирать. Я и вытянула. Теперь вы знаете кого.

— Ты… старая… Ты там была! Сволочь…

Панфилов сделал шаг к Егоровне, но Зацепин удержал его.

— Оставь, Леша. Столько лет прошло. На меня лучше кидайся. Я во всем виноват. Уж если хочешь пар спустить, давай стреляться. Я тут обалденные дуэльные пистолеты видел. Посеребренные, с малахитовыми вставками на рукоятях. Представляешь?! Все в футляре есть: и пули, и порох. Он даже ничуть не отсырел. Точно! Давай стреляться! Я холостым выстрелю. А ты даже если попадешь, хуже не сделаешь — мне ведь все равно умирать. А так, хоть какая-то польза. Вроде как за собственные грехи расплачусь. Как говорится, кровью смою позор. Я ведь, правда, нашу дружбу предал.

— Идиот! — Панфилов вырвал рукав из стиснутых пальцев Виктора Игоревича. — Кругом одни идиоты. И я с вами тоже скоро идиотом стану! Надо же было такое придумать! Ты бы еще в гусарскую рулетку сыграть предложил. Чокнутый…

Панфилов еще долго бормотал, что-то нечленораздельное, но тут вмешался Немов:

— Уважаемые, если у вас все, попрошу всех занять свои места. С вашего позволения я выключу фонарь. Батарейки не резиновые, а нам тут еще сутки кантоваться. Свет буду включать только по нужде. В смысле, девочки налево мальчики направо. За дверь не выходить.

Потекли томительные минуты нашего заточения. Они слагались в часы, но я этого не замечала. Потому что, свернувшись у стены и накрывшись шикарной меховой шубой, обнаруженной в одном из ящиков, снова заснула. Да так крепко, что не слышала мужского разговора бизнесмена и историка, вздохов и охов Егоровны и томительного молчания Павла. Сон-утешитель простер надо мной свои благословенные крылья. Я плыла в темно-синем теплом море, и желтый песок берега уже превратился в узкую, теряющуюся на горизонте полоску. Но страха не было, и возвращаться не хотелось. Не к кому мне было возвращаться. Мосты сожжены, и два дорогих человека не бросятся меня спасать, потому, что я сама отказалась от них. Значит, я буду плыть пока смогу, а потом Водяной утянет меня к себе на дно, и боль в разорванном напополам сердце, наконец, утихнет. Я уже чувствую, как его полупрозрачные руки опутывают меня лентами водорослей, и все-таки пугаюсь. Рот сам собой раскрывается для крика, но липкая водоросль закрывает его зеленым кляпом, и остается только мычать и корчиться в напрасных попытках освободиться.

— Ум!!! — возмущенно мычу я, как оказалось уже наяву, и понимаю, что на самом деле связана по рукам и ногам. А рот мне закрывает совершенно банальный скотч. Мама дорогая!

— Тихо, Ника. Спокойно, — голос Немова чуть звенит, и я понимаю, что это не сулит ничего хорошего. — Тут твой Челноков неплохую идею подкинул. Короче, пока ты спала, мы постановили так: раз ты не можешь выбрать из нас двоих, мы это сделаем за тебя. А поскольку никто не хочет уступить, решим все по-мужски. Дуэлью. Зацепин не зря про пистолеты болтал. Я проверил все точно. Порох сухой, пули есть. Места достаточно. Если от стены до стены. Дыма от выстрела не, так уж и много. И шансы почти равные. Ну, а если мы оба того… Тоже не страшно. Ты же от нас обоих отказалась. Значит, и так, и так одна осталась бы. В общем, не мычи и не дергайся. Я наперед знаю, что ты скажешь. Что оставшегося в живых прибьешь самолично. Извини, не верю. Я хорошо тебя знаю, побесишься и примешь. И будешь счастлива.

Он осветил меня фонарем, спрятав свое лицо за конусом света. Хотелось надеяться, что одолевшая меня слезоточивость вызвана именно избытком фотонов, бьющих в глаза. Сволочи! Гады! Вот только развяжите меня, и я вам покажу!

— У нас все по правилам будет, — „успокоил“ меня присевший рядом Павел. — Зацепин и Панфилов согласились секундантами быть. Зацепин знает, как эти пистолеты устроены. Зарядит одинаково. Мы-то по старинному оружию не очень… А ты тут посиди. Потом кто из нас останется тебя развяжет.

— И этому оставшемуся, я категорически не завидую, — хмыкнул Виталий. — Хватит мычать, Ника. Все равно ведь не развяжем. Мужики мы или нет? Как сказали, так и будет. Ну что, Челноков, пошли что ли? Лично я себя идиотом чувствую с этой дуэлью. Но что делать… В рукопашной ты мне сейчас не соперник. Да и не только сейчас. И в „гусарскую рулетку“ нам не сыграть. У меня ведь пистолет — не револьвер. А так… Даже что-то романтическое есть. Пушкин и Дантес. Лермонтов и этот… Не помню.

— И я не знал никогда, — Павел поднялся. — Пойдем. Нечего тянуть.

— Пойдем.

И они ушли, оставив меня связанной, прислоненной спиной к какой-то огромной картине, которую я так и не удосужилась рассмотреть. Я мычала и ревела, но заигравшиеся в мужские игры идиоты не обращали на меня никакого внимания. Зацепин и Панфилов преисполненные важности момента колдовали с пистолетами. До меня донесся возбужденный голос историка:

— Надо же, никогда не думал, что буду секундантом. Наверное, это подарок судьбы напоследок. Господа, подойдите сюда. Выбирайте пистолеты. Кстати, дуэли проходили по разным сценариям. В некоторых стреляли одновременно, в некоторых по очереди. В зависимости от того, кто кого вызвал на дуэль. По каким правилам будете стреляться вы? Одновременно или по очереди?

— Одновременно, — одновременно ответили оба моих жениха, и я едва сдержала рванувшийся из горла вой. Могла бы и не сдерживать. Все равно скотч перекраивал любые звуки в неопределенное мычание. Мама дорогая, что же вы, сволочи, творите?! Вот до чего доводит мужиков вынужденное ничегонеделание. Крышу сносит быстрее, чем в горячих точках.

Я дергалась и извивалась, пытаясь хоть как-то ослабить веревки. Но куда там! Виталий спеленал меня на высшем уровне: и крепко, и кровообращение не нарушится. Господи, да уберите же кто-нибудь эту липкую штуку с моего рта. Я выберу! Слышите, я выберу одного! Брошу монетку и выберу! Только не расходитесь от поставленного на ящик фонаря, направляющего вверх электрический луч. Мрак наполненного сокровищами бункера разделился на две равные половины, в каждой из которых дорогой мне человек, почти чеканя шаг, двигался из света во тьму. Уходил от меня навсегда. Немов сказал правду, здесь их шансы равны. Они убьют друг друга. И оба это знают. Но тогда почему? Почему-у-у?!

— Напоминаю, стрелять только после моей команды, — обратился историк к замершим у противоположных стен дуэлянтам. — Когда я скажу „Сходитесь“, можете сразу стрелять. А можете идти к барьеру и стрелять в любой удобный момент. После промаха, вы все равно должны выйти к барьеру. Можете прикрываться пистолетом, поворачиваться боком, уменьшая площадь поражения. Барьер — вон те ящики. Понятно?

И в ответ на двойное „да“:

— Сходитесь!

Я замерла, застыла ледяной статуей, сквозь радужные линзы слез наблюдая, как Виталий с Павлом, подняв пистолеты, медленно двинулись навстречу друг другу. Ма-ма-а-а!

Тихий скрип, донесшийся откуда-то справа, заставил меня непроизвольно повернуть голову. Здесь скрипеть ничему не положено. Откуда же этот непонятно почему леденящий душу скрип?

Не будь мой рот заклеен скотчем, неизвестно какими судьбами оказавшийся в кармане Немова, он давно бы уже раскрылся от удивления. Одна из здоровенных картин, медленно поворачивалась, пропуская в бункер высокого человека. Мои привыкшие к темноте глаза различили белизну коротко стриженых волос, неяркий огонек фонарика и пистолет, выплясывавший в старческой руке нервное „ча-ча-ча“. Человек надсадно дышал, как будто только что пробежал марафон, но двигался уверенно, даже как-то по-хозяйски.

Почему-то я сразу поняла, кто вернулся за своими сокровищами и замычала так, как еще ни разу до этого не мычала. Куда там! Поглощенные дуэлью мужчины не соизволили даже повернуться в мою сторону. Зато это сделал пришелец. Три секунды у него ушло на то, чтобы осветить меня своим крошечным фонариком и оказаться совсем рядом. Он присел на корточки и, ткнув пистолетом мне в бок, с едва уловимым акцентом прошипел:

— Замолчи!

И, конечно же, добился противоположного результата. Я взвыла, раненной тигрицей, попыталась выбить пистолет, за что и получила удар рукояткой в висок. Все поплыло перед глазами, в ушах заметался колокольный звон, и какое-то время меня не было в бункере. А когда я вернулась, то поняла, что худа без добра все-таки не бывает.

Первым неладное почувствовал Павел. Он остановился и, повернувшись в мою сторону, вгляделся в темноту. Удивленный его поведением, Немов тоже остановился и прислушался. Тогда я попыталась придать своему мычанию некую осмысленность. Три коротких м-м-м, сменили три длинных, но закончить общепринятый сигнал бедствия SOS мне не позволил почтенный немецкий коммерсант, вторично впечатав рукоять пистолета в мой раскалывающийся от боли висок.

Когда мне удалось очнуться в следующий раз, диспозиция несколько изменилась. Уставившийся в потолок фонарь скупо освещал будто-то вымерший бункер, по которому металось эхо недавнего выстрела.

— Бросьте оружие! — скомандовал господин Зольден, чуть дрожащим голосом. — И выходите на свет. Все! Иначе я прострелю ей голову.

Я знала, что все участники дуэли спрятались за ящиками, чувствовала буравящие темноту взгляды Павла и Виталия. Нет, они не станут стрелять. Мы находились в самом темном углу и были практически неразличимы, а стрелять на звук при таком эхе, слишком большой риск. Разумеется для меня.

Выходите! — повторил немец и выстрелил.

Неожиданная боль обожгла бок и я, не удержавшись, застонала.

— Следующей пулей я раздроблю ей колено, — пообещал господин Зольден, — Потом еще одно. Лучше выходите. С поднятыми руками. Все.

И чтобы вы думали? Они вышли! „Идиоты! — хотелось закричать мне. — Теперь у нас не осталось ни единого шанса! Он же сейчас всех вас… Потом меня…“

— Дядюшка Отто! — Егоровна возникла в трех метрах справа от нас так неожиданно, что растерялась не только я. Низенький темный силуэт медленно приближался, а старушечий голосок журчал, как ласковый ручей. — Ты вернулся, долгожданный мой. Я так долго тебя ждала. Теперь можно и умереть. Что же ты молчишь, дядюшка Отто? Неужели не узнал свою верную Стефанию?

К тому времени, как штандартенфюрер СС Отто Краузе навел пистолет на бабу Степу, она уже подошла к нему почти вплотную. И прежде, чем обескураженный неожиданной встречей немец успел выстрелить, очень грамотно провела прием, который мы с ней полночи разучивали на поляне у музея. Выстрел все-таки прогремел, но пуля ушла в потолок, осыпав нас острым каменным крошевом. А на второй у господина Краузе просто не хватило времени. Павел был уже рядом, и заломил ему руку так, что хрустнули старческие кости. Дядюшка Отто тонко вскрикнул и обмяк, но ни единого червячка жалости в моей душе не шевельнулось.

Пока эсэсовца вязали снятыми с меня веревками, баба Степа перетягивала мне оцарапанный пулей бок полосами, оторванными от ее длинной юбки. А я, пользуясь тем, что печать с моих уст была снята, без устали докладывала своим женихам все, что о них думаю. Они же делали вид, будто мои слова не имеют к ним никакого отношения, и сосредоточенно обсуждали с Зацепиным и Панфиловым произошедший инцидент.

— Запасной выход! — восхищался историк. — Как же я не догадался его поискать! Ведь это же элементарно… Теперь мы можем не ждать сутки…

— И сразу отвезем тебя в больницу, — закончил за друга Панфилов.

— А этого, — Павел пнул ногой приходящего в себя Краузе, — в „контору“.

— Нет! Он мой! — ненависть, прозвучавшая в голосе Егоровны, заставила меня содрогнуться. Разумеется я не испытывала к садисту-гестаповцу никакого сочувствия, но…

— В каком смысле? — смущенно откашлялся Зацепин.

— Хочу видеть, как он умирает, извиваясь раздавленным червяком. Хочу выжечь ему глаза, вырезать сердце, в котором нет ничего людского. Я ждала этот день шестьдесят пять лет и дождалась. Вы идите, касатики, а меня с ним оставьте. Я хочу крики его слушать. Долго-долго. Пока господь не сжалится над ним и не отправит в ад на муки вечные. Потому, что даже там не придумают такого, что сделаю с ним я. За все, что сделал он.

— Баба Степа… — начала я.

— Молчи, Валерьевна. Сейчас мой черед говорить. Я столько лет молчала, что сама почти забыла. Как будто это было не со мной. Ан нет, со мной, — она помолчала, собираясь с силами. — Когда в Ухабов пришли немцы мне было девятнадцать. И комсомольское подполье приказало мне поступить на службу к фашистам. Потому что я отлично знала немецкий язык, а немцы об этом не знали. Сначала я в комендатуре работала. Потом меня увидел штандартенфюрер Краузе. Он сказал, что я напоминаю ему родную сестру, и сделал личным секретарем. Какая ему нужда была в секретаре, который не знал бы немецкого, не ведаю. Наверное, ему просто хотелось, чтобы про его любовь к мальчикам говорили как можно меньше. Он таскал меня за собой повсюду. В рестораны, в застенки, на казни. А по вечерам читал Шиллера вслух по-русски. Я не могла спать. Даже во сне я слышала, как они кричали. Но я как заклинание твердила, что так надо. Что это моя война, что так я помогаю своей Родине громить проклятых фашистов.

Я свободно ходила по немецкому штабу и слушала, слушала, слушала. А потом через Сергея Зацепина, твоего, Витенька, деда передавала все в партизанский отряд. Оттуда сведения шли за линию фронта. Так продолжалось три года. Уже перед самым наступлением, я свалилась с воспалением легких. И месяц провалялась в немецком госпитале. Дядюшка Отто навещал меня. Приносил цветы и конфеты. Говорил, что без меня как без рук. Что никто не мог сварить ему кофе так, как делала это я. А еще за время моей болезни он внедрил в отряд провокатора. И когда я вернулась из госпиталя, то узнала, что с помощью этого предателя были арестованы Панфилов и Зацепин. На второй день после моего выхода, Отто Краузе спустился к ним в камеру. И как обычно взял с собой свою Стефанию. Я увидела их, и… Не знаю, как у меня хватило сил выдержать это. Что-то отвечать Краузе, даже смеяться… Только одно останавливало меня от того, чтобы не выцарапать ногтями глаза доброму дядюшке Отто. Только одно — я должна была узнать имя предателя, прежде, чем он одного за одним выдаст гестапо все наше подполье. Но шли дни, а Краузе даже в пьяном бреду не называл его настоящего имени.

Через три недели он еще раз привел меня в ту камеру. К тому времени там остался только твой дед, Алешенька. Тезка твой. Человек, в которого я была влюблена с восьмого класса. Нет-нет, что ты! У нас ничего не было. Да и не могло быть. Когда я закончила школу, он был уже женат. И твоя бабушка Ольга была беременна твоей мамой. Когда он оставался организовывать подполье, их успели вывезти из Ухабова до прихода немцев. А я осталась, чтобы помогать ему. И я поклялась, что я никогда даже словом не обмолвлюсь о своих чувствах. Но слова не сдержала… Когда я увидела, что с ним сделали… Я… Что-то случилось со мной. Не помню. Кажется, в обморок упала. Отто выскочил позвать охранника, а я… Он не должен был жить. Каждый миг для него был пыткой. И я… Своими руками… Откуда только силы взялись?.. Но перед этим я сказала, что люблю его. И всегда любила. А он… он улыбнулся.

Когда вернулся Отто с охранником, то ничего не заметил, я Алешу лицом к стене повернула. А потом на пол легла, вроде как не очнулась еще. Они меня вытащили и положили на кушетку в кабинете Краузе. Ему туда мальчиков приводили. Тут зазвонил телефон. И Отто сказал, что все готово к уничтожению партизанского отряда и что операция назначена на завтра.

Я бежала всю ночь, но все равно опоздала. Опоздала я. И в Ухабов уже не вернулась. Сколько ходила по лесам не помню. Что делала, тоже. Как не померла? Один бог ведает. Но однажды я снова увидела Отто. Здесь, у бункера. Видела, как награбленное они прятали. Как рабочих расстреливали. Как уезжали, видела. Но я знала, что он вернется. Вернется, мой долгожданный. За добром своим. Обязательно вернется, и тогда… А потом пришли наши. Но в списках подпольщиков имени моего не было, такое уж секретное задание было, что знал о нем один твой дед, Алешенька. Вот так я и осталась немецкой пособницей… А после лагеря сюда вернулась. И все боялась, что бункер этот нашли. Ведь тогда мой дядюшка Отто никогда бы не вернулся ко мне. Чтобы я могла сделать с ним все, что он сделал с Алешей. Поняли теперь? Убирайтесь! Оставьте его мне! Сейчас он получит все сполна. Слышишь, Отто? Слышишь меня, изверг?!

— Нет, Степанида Егоровна, — тихо сказал Немов, щупая запястье штандартенфюрера, высохшее, словно принадлежащее мумии. — Он не слышит. Он умер. От страха. У него сердце уже отказывало. Говорил, что операцию хочет сделать. Видать, поэтому и рискнул сюда вернуться. Деньги понадобились. Чужие жизни не считал, а со своей ни в какую не хотел расставаться…

— Умер? — взгляд Егоровны помутнел. — А почему тогда я жива? Значит, бог над ним смилостивился, а меня от мук избавить не хочет?

Она хотела еще что-то сказать, но, вдруг захрипев, повалилась на пол. Стоящий рядом Павел хотел подхватить обмякшее тело, но не удержал одной рукой, и Степанида Силантьева распростерлась рядом с долгожданным Отто Краузе, заставив нас на мгновение замереть.

— Отмучалась? — проглотив комок, спросила я у склонившегося над Егоровной Немова.

— Пока жива. В больницу ее надо. Выбираться давайте.

Я сидела у шлагбаума возле музея-усадьбы, и в который уже раз поджидала „скорую“, вызванную для Егоровны и Зацепина. Потайной подземный ход оказался тем самым ходом, который показал мне Пашка Панфилов. Может быть часть богатств, спрятанных в бункере, принадлежала роду Зацепиных? А уж потом, немцы обнаружили тайник и решили, что лучшего места для схрона не придумать? Не знаю. Все может быть.

Мы вылезли из подземелья возле самого озера. Там, где, по словам Чинарова, осыпался грунт, и вторую часть хода завалило. Так вот этот божий одуванчик Краузе его откопал. Не удивительно, что после такой нагрузки вкупе с угрозами Егоровны его хватил инфаркт. Я словно наяву видела, как девяностолетний эсэсовец, не получив вестей от Немова, ловит попутку, переставляя негнущимися ногами добирается до осыпавшегося хода, и словно крот вгрызается в сухой глинозем. А теперь он лежит в том самом бункере, куда так стремился, и слепыми глазами смотрит на собранные богатства. Что с этими сокровищами будет дальше? Меня это не интересовало. А так же то, остался ли в живых Иловский, устроивший грандиозный лестной пожар, ведь огонь с горящей избушки моментально перекинулся на сухие кусты и деревья… И то, как теперь будут делить маленького Пашку Панфилова два его отца… И то, простит ли Алексей Панфилов едва не убившего его Виктора Зацепина… Меня теперь уже ничто не интересовало, кроме двух мужчин спускающихся к шлагбауму по тропинке.

— Опять стреляться будете? — я полосую их презрительным взглядом. — Идиоты. Кретины.

— Может, уточнишь? — как ни в чем не бывало, спрашивает Павел.

— Уточню! Он — идиот, а ты кретин!

— Ну, не такой уж он кретин, — хмыкает Немов. — Это ведь он придумал разыграть спектакль с дуэлью.

— Что?! — в груди моей почему-то оказалось очень мало воздуха. — Спектакль?

— Конечно, — на лице Челнокова расплылась препоганейшая ухмылка. — Мы, что, сбрендили: по-настоящему стреляться?

— Это все Челнокова идея, — продолжал просвещать меня Виталий. — Мы тебя так проверить хотели. Пули в пистолеты не заряжали и договорились после выстрелов вместе упасть. Вроде как оба того… Егоровна должна была тебя развязать, и мы все узнали бы.

— Что узнали? — я медленно, но верно сходила с ума. — Как узнали?

— Ну, неужели непонятно? — пробурчал Павел. — К кому из нас первому ты бы бросилась, того и… Жаль, что сорвалось.

— Ах, вы!.. — клокотавшее в горле негодование напрочь перекрыло мне кислород. Я безмолвно открывала и закрывала рот, как вытащенный на берег карась. Гады! Паразиты! Я ведь чуть не умерла от страха, глядя, как два дорогих мне человека убивают друг друга. Ну, сейчас я вам выдам все, что…

— Короче, Ника, — перебил Павел, нервно дернув щекой. — Мы тут подумали и решили, что хватит нам дурака валять. Бегать за тобой как собачонки мы больше не будем.

— Совершенно верно, — поддержал его Немов, обмахиваясь пачкой пожелтевших бумаг с синим штампованным орлом в верхнем левом углу. — В общем так. Мы пошли. У тебя есть двадцать секунд, чтобы решить за кем пойти следом.

Не добавив больше ни слова, они повернулись и быстро зашагали в разные стороны, оставив меня в изумлении пополам негодованием. При этом ни один даже не обернулся! Павел уходил молча. Зато Немов демонстративно листал документы, явно принесенные им из бункера, и бормотал себе под нос: „Это в „контору“. И это в „контору“. И это. А вот это мне на бедность“. Один из пожелтевших листов быстро исчез в его правом кармане.

„Это что же такое творится, граждане?!“ — возмутился мой внутренний голос. — Чтобы я бегала за ними?! Да никогда! Это несусветная наглость и самонадеянность думать, что меня можно вот таким образом заставить… Это не честно! Не честно! Они не должны так поступать со мной! Пусть у меня ноги отсохнут, если я хоть за одним побегу!»

Но ноги имели на этот счет особое мнение, и быстро понесли меня вслед поднимающемуся к музею Немову.

— Подожди, Таля! — я с силой ухватила его за рукав. — Подожди. Я хочу знать. На кого ты все-таки работаешь? На «контору»? Или еще на кого-нибудь?

— Как тебе сказать, Ника, — он смотрел мне прямо в глаза, — Помнишь, я говорил, что могу работать только на государство, но на государство под названием «Германия» я работать не буду.

— Значит, на «контору»… И тебе все простили? Вернули звание…

— Да, нет. Просто у меня был разовый контракт. Кстати не очень-то выгодный. Ты же знаешь родное государство: удавится, а лишней копейки рабочему человеку не заплатит. Пришлось позаботиться о дополнительных источниках дохода.

— И тот листок, что ты положил в карман…

— Всего лишь малозначащая служебная записка одного немецкого майора, в которой говорится о том, где искать Янтарную комнату.

— Ого! — восхитилась я.

— Ага, — подтвердил Виталий и, не сводя с меня взгляда, спросил: — Ты поедешь искать ее со мной?

Вместо ответа я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Он ответил сразу. Но потом понял и отстранился.

— Ты всегда умела просить прощение.

Немов вытер мне слезы мятым носовым платком, невесть как завалявшимся в его джинсах, а я до боли в пальцах сжала крепкую мужскую ладонь.

— Прощай, — выдохнула я чуть слышно и, не обращая внимания на режущую боль в раненном боку, бросилась вниз по тропинке вслед удаляющейся высокой худощавой фигуре, энергично размахивающей здоровой рукой. Услышав топот за спиной, этот нахал даже не соизволил оглянуться! Но все же сбился с ноги и зашагал куда медленней. Зато я — быстрее.

Дия Гарина (Кисенкова Лидия)

Content

Дия Гарина
Бите-дритте, фрау мадам