Вольф Серно

Странствия хирурга: Миссия пилигрима

Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень

Псалмы 90: 4–6[1].

Моей команде: Микки, Фидлеру (умер в 16 лет), Зумо, Бушману, и на этот раз еще и Хайнеру — Старику, моей «глыбе».

ПРОЛОГ

Операции и методы лечения, изложенные в этой книге, отражают уровень медицины XVI века. Хотя в те времена уже существовали хирургические приемы, не претерпевшие особых изменений по сей день, да и лечебные травы действуют точно так же, как и четыре века тому назад, хотелось бы настоятельно предостеречь благосклонного читателя от подражания описанным рецептам и применения на практике почерпнутых в романе знаний.

В который раз за это утро отцом Томасом овладело смутное беспокойство, какое-то глухое предчувствие, если не подспудная тревога. Все эти ощущения были ему хорошо знакомы и всегда настораживали, поскольку довольно часто оправдывались в дальнейшем. Вот и сегодня, казалось бы, все шло своим чередом. Был ясный, хотя и холодный, мартовский день 1579 года от Рождества Христова, и ничто не предвещало каких-либо неожиданностей. Как всегда, вскоре после заутрени пришли его ученики из окрестных деревень, прочли вместе с ним в часовне утреннюю молитву и теперь сидели в маленькой, с грехом пополам натопленной каморке, окна которой выходили во внутренний двор монастыря. Низко склонившись над грифельными досками, они торопливо царапали каракули.

Отец Томас беззвучно вздохнул. Это была группа из девяти мальчиков и девочек разного возраста, пытавшихся овладеть премудростями чтения и письма и помимо этого бившихся над латинскими вокабулами.

Томас опять еле слышно вздохнул. Ученики напоминали ему комок сырой глины, которому предстояло придать форму на гончарном круге. Терпение, терпение и еще раз терпение — вот что было нужно, чтобы чему-нибудь научить их. Другое дело — Pueri oblati, официальные монастырские ученики, которые тщательно отбирались и потому быстро преуспевали в учебе. Если бы он только мог представить, с какими трудностями столкнется, когда старый аббат Гардинус на смертном одре попросил его создать школу и учить детей! Он согласился, хотя уже тогда, три года тому назад, понимал, сколько времени у него отнимет этот наказ. Драгоценного времени, столь необходимого ему для собственных изысканий. Он был врачом и приором Камподиоса, старого цистерианского монастыря на севере Испании, и помимо этого автором трактата в тысячу двести страниц, названного «De morbis hominorum et gradibus ad sanationem»[2]. Сочинение было снабжено изумительными иллюстрациями, которые талантливые собратья кропотливо чертили долгими часами. Трактат, сокращенно называемый «De morbis», «О болезнях», — представлял собою свод самых важных медицинских познаний и включал в себя учение о целебных травах, о лекарственных веществах и раневую хирургию вместе со сведениями о родовспоможении. Отец Томас был горд внушительным компендиумом, тем более что его собственные скромные статьи соседствовали там с работами таких знаменитых и искусных врачей, как Сусрута из Бенареса, Гиппократ, Гален, Диоскорид, Авиценна и многих других.

Он вздохнул в третий раз, теперь уже вслух. Ученики все еще писали на досках свои закорючки. С каким бы удовольствием он продолжил сейчас изучение черной горчицы и душистого колоска! Оба растения, да еще в сочетании с кольником и арникой, уже продемонстрировали впечатляющие результаты в борьбе с ломотой. А он обречен сидеть здесь и замещать брата Куллуса, в обязанности которого, собственно говоря, входило обучение чтению и письму. Да, Куллус… Жизнерадостный певун и всеобщий любимец, он был чревоугодником и в еще большей мере поклонником Бахуса.

Томас, который всегда вел аскетический образ жизни, нисколько не сомневался, что именно вследствие приверженности Куллуса радостям застолья он вынужден сейчас замещать его. Тому, кто предается обжорству, не следует удивляться, если рано или поздно подагра укусит его за большой палец ноги. Услышав посреди ночи причитания брата Куллуса, Томас поспешил к нему и при ярком свете свечей осмотрел больной палец. Он был красный, как зоб индюка, и распухший, будто его накачали водой. Куллус стонал, призывая на помощь всех святых, и утверждал, что даже прикосновение пальца к одеялу причиняет ему адские мучения.

— Ты ешь слишком много жирной пищи и не разбавляешь вино водой, — упрекнул его Томас.

— О-о-ой, брат, не хватай же так сильно за сустав, ты мне его словно щипцами сжал! — взвыл толстяк, и Томасу ничего не оставалось, кроме как дать ему питье из ивовой коры и сок, выжатый из безвременника осеннего.

— Спасибо тебе, брат, огромное! Я буду за тебя молиться и поставлю за тебя свечку в часовне, если когда-нибудь смогу снова ходить. Ой-ей-ей!..

— Я оставлю тебе пузырек безвременника осеннего, — серьезно ответил Томас. — Принимай каждый час по полной ложке, всего пять раз, и упаси тебя Бог принять хотя бы на одну ложку больше. Вспомни, что писала о безвременнике святая Хильдегарда фон Бинген: «…и если человек съедает его, от этого он часто умирает, потому что в нем больше яда, чем пользы».

— Ой-ей-ей!

— Куллус, послушай хорошенько! Только одну ложку! И только один раз в час. И так пять раз. Много не всегда бывает хорошо, а в этом случае как раз наоборот.

Отец Томас встрепенулся. Пока он витал в облаках, два бездельника затеяли болтовню. Это было уже чересчур.

— Тихо! — прикрикнул он, поднимаясь. — Давайте-ка посмотрим, так ли расторопны ваши стило, как языки.

Он отправился вдоль рядов сидящих, проверяя нацарапанные каракули. Томас велел им написать первую фразу из одной сатиры Сенеки. Он намеренно выбрал это задание, рассчитывая одним ударом убить сразу трех зайцев: во-первых, ученики практиковались в письме, во-вторых, они учились читать написанное, ну и, в-третьих, они с легкостью могли усвоить пару новых латинских слов. Томас преклонялся перед Сенекой, римским государственным деятелем, философом и поэтом, бывшим какое-то время советником императора Клавдия, прежде чем его призвали в наставники его наследника Нерона.

Как и следовало ожидать, успехи его подопечных были весьма скромны. Буквы на досках стояли лишком небрежно и криво, чтобы он смог удовлетвориться написанным. Единственным исключением оказалась Нина. Ее буковки были выведены ровно, слово за словом. Да, Нина, старшая дочь Карлоса Орантеса, мелкого земельного арендатора из провинции Пунта-де-ла-Крус, как всегда, отменно выполнила свое задание. Она была серьезной девочкой с большой тягой к учению и очень одаренной, чем существенно отличалась от своих соучеников. А еще она весьма интересовалась искусством врачевания, легко усваивала учение о лекарственных растениях и к тому же была удивительно хороша собой. Лицом Нина напоминала Мадонну — кожа безупречна, черные глаза, опушенные длинными шелковистыми ресницами, на редкость выразительны, нос прямой и изящный, а губы алые и полные. Пожалуй, чересчур алые и чересчур пухлые для Мадонны, однако, несомненно, прекрасные…

Отец Томас обескураженно пресек свои скачущие мысли. А вдруг он только что нарушил обет непорочности? «Нет-нет, — успокоил он себя, — и у священника есть глаза, и эти глаза говорят, что Нина уже не дитя. Через два месяца, в мае, ей исполнится семнадцать, и она войдет в тот возраст, когда многие ее сверстницы уже выходят замуж. Но, похоже, Орантеса, ее отца, это мало волнует. Трижды в неделю он посылает дочь в школу и явно гордится ее смышленостью…»

— Вам еще надо изрядно поупражняться! — громко произнес Томас, стараясь придать своему голосу строгость. — Перепишите это предложение три раза, а потом мы его вместе прочтем и переведем. Ты, Нина, можешь передохнуть.

— Хорошо, отец мой. — Дочь Орантеса отложила стило в сторону.

Один из мальчиков полюбопытствовал:

— Отец мой, а откуда это предложение?

Томас наморщил лоб.

— Это слова из одной сатиры Сенеки. Сенека был не только поэтом, но и адвокатом, квестором и сенатором в древнем Риме.

— А что это такое, э-э… сатира?

— Это слово происходит от латинского satira, что означало чашу, наполненную фруктами. Сейчас оно, разумеется, имеет другой смысл. Сатира — это такая литературная форма, в которой посредством иронии подвергаются осмеянию определенные люди или обстоятельства.

— А что такое ирония?

Отец Томас, тем временем вернувшийся на свое место, сел.

— У меня такое впечатление, Педро, что ты задаешь свои вопросы лишь затем, чтобы отделаться от писания, но тебе это не удастся.

Уличенный Педро потупил глаза.

— Тем не менее я отвечу тебе. Ирония — это вид насмешки.

Теперь вопрос задал Хосе:

— А кого же высмеивал этот Сенека, отец мой?

— Чтобы это понять, надо знать, что Сенека служил советником у римского императора Клавдия. Клавдий был образованным человеком и даже оставил после себя несколько научных сочинений. На протяжении всей своей жизни он слыл своенравным, но безобидным и невоинственным человеком. Пожалуй, самой яркой его чертой была капризность. Поэтому, когда он умер, Сенека написал сатиру на смерть и обожествление Клавдия. Я думаю, этих знаний тебе будет вполне достаточно.

— Да, отец мой. А как называется эта, э-э… сатира?

— Это ведь не играет никакой роли. Хотя изволь. Она называется «Apocolocyntosis Divi Claudii».

— Аро… Alopo.?..

— Я вижу, ты не слишком преуспел в языке науки. «Apocolocyntosis Divi Claudii» приблизительно означает «Отыквление императора Клавдия».

— Оты… о… чего? — Хосе выпучил глаза, надул щеки и прикрыл ладонью рот, но не сумел сдержать приступ смеха и громко прыснул. — Отыквление, отык… тыквление… ха-ха-ха, хи-хи-хи! Извините, отец мой, уж больно слово смешное!

Остальные дети тоже не удержались и засмеялись. Даже Нина улыбнулась.

Отец Томас был вынужден признать, что еще ни разу не рассматривал название с этой точки зрения. Мальчишка прав. Забавное словотворчество! Почувствовав, что общий смех грозит заразить и его, он позволил себе легкую усмешку.

— Ну, хорошо, — согласился он, — я вижу, вы больше не в состоянии толком сосредоточиться, поэтому поменяем предмет. — Выждав, когда все успокоятся, он задал вопрос:

— Раз уж мы заговорили о тыкве, знает ли кто-нибудь, каковы целебные свойства этого растения?

Нина подняла руку:

— Мякоть тыквы помогает при рези в глазах.

— Очень хорошо, — похвалил Томас. — Старый домашний рецепт. Нарезать тыкву тонкими полосками и осторожно наложить на глазное яблоко. Лучше всего, чтобы пациент лежал. Но это далеко не все, на что способно тыквенное растение Cucurbita. — Он вопросительно оглядел ряды молчавших учеников и продолжил: — Из семечек можно выжать превосходное масло, которое отлично помогает от глистов. Тоже испытанный домашний рецепт. Кто знает, для чего еще нужны тыквенные семечки? — Он выдержал паузу. — Хорошо, раз вы этого не знаете, я вам скажу. Тот, кто трижды в день съедает по горсти семечек… — Он осекся, почувствовав на себе пристальный взгляд Нины. Она внимательно слушала его, и это несколько смутило Томаса, поскольку он как раз собирался перейти к трудностям мочеиспускания у стариков. «Странно, — промелькнуло у него в голове, — а ведь если бы вместо нее там сидела крутобедрая крестьянка, меня бы это нисколько не смущало. Ни капельки! В чем тут дело — в ее молодости и красоте?» Он прогнал прочь назойливые мысли и подчеркнуто деловито продолжил: — …может существенно оздоровить процесс мочеиспускания. Особенно это относится к пожилым мужчинам, нередко испытывающим боли при этом. Наверное, у каждого в семье есть…

Он резко обернулся, потому что дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял брат Кастор, дряхлый привратник, возле которого с ноги на ногу переминался подросток, теребивший в руках свою шапчонку.

— Молодой человек наотрез отказался уходить, — пояснил Кастор своим надтреснутым голосом.

— И чего же ему надо? — не слишком дружелюбно осведомился отец Томас, который терпеть не мог, когда прерывали его занятие.

Кастор поманил к себе Томаса.

— Это он скажет только тебе, брат. Мне-то что, мне назад надо, ворота сами собой охраняться не будут.

— Меня зовут Фелипе, — раздался голос паренька, стоявшего в коридоре и продолжавшего теребить в руках шапку. — Меня старая Тония послала. Тония, ткачиха…

— Так. И что с ней? — Томас знал эту женщину, регулярно приходившую молиться в монастырскую церковь.

— Она велела передать… велела передать… — Шапка завертелась еще быстрее. Фелипе понизил голос: — Я должен передать, что у нее большой ком в груди и это причиняет ей страшные боли, — вот что я должен передать. Тония лежит в постели, лоб в испарине, ей плохо, ужасно плохо. У нее нет денег на цирюльника, и она велела спросить…

— Ладно, надень свою шапку и беги к ней. Скажи, что я приду, как только смогу. — Не дожидаясь ответа, Томас повернулся к мальчику спиной. «Так вон оно что! Человек был в беде и срочно нуждался в моей врачебной помощи. Предчувствие в очередной раз не обмануло меня!» Он поспешил назад в класс. — На сегодня все, дети, идите домой. Мне надо к больной.

Сопровождаемый сдержанным ликованием учеников, он выбежал во двор, миновал монастырскую баню и направился к монастырской больнице, называемой «Nosokomium». В голове вертелась мысль, что бы это могло быть, этот «ком в груди», как выразился мальчик. Речь, вне всякого сомнения, об опухоли. Вопрос лишь в том, доброкачественная она или «прожорливая». Если имело место последнее, врачи говорили о раке груди. Болезнь подтачивала сначала ткани, затем органы, а потом и саму жизнь. Страшный диагноз, при котором искусство врачевания почти всегда оказывалось бессильным. Старые мастера рекомендовали удалять узел как можно раньше, пока он еще размером не больше горошины. Но какая женщина будет каждый день ощупывать свою грудь, чтобы обнаружить уплотнение величиной с горошину? У доброй старушки Тонии наверняка было много других дел. С тех пор как давным-давно умер ее муж, она все силы отдавала на то, чтобы заработать ткачеством себе на хлеб.

С этими и другими мыслями Томас вошел в больницу, убогое помещение на восемь коек, из которых, впрочем, были заняты всего три. У всех больных была инфлюэнца. Они метались в жару, чихали и кашляли, и брат Паоло, ассистент лекаря, как раз менял им горячие обертывания на голенях.

— Laudetur Jesus Christus! [3] — поздоровался Томас, и брат Паоло пробормотал положенный ответ:

— In aeternum, in aeternum[4].

Томас юркнул в маленькую каморку по соседству, где он хранил свой сундучок с хирургическими инструментами и достаточное количество отборных трав. Упаковав и то, и другое в переносную коробку, он перекинул ее через плечо.

— Пожалуйста, будь так любезен, брат, извинись за меня перед аббатом Гаудеком. Я должен идти к больной и не смогу соблюсти следующие часовые молитвы, — сказал он, раздумывая, не следует ли ему попросить своего ассистента сопровождать его. Операция на груди, а именно таковую, судя по всему, предстояло ему сделать, была делом нешуточным. В четыре руки было бы сподручнее, чем в две. Но, увидев, насколько занят Паоло, он решил попробовать в одиночку.

— Хорошо, ступай с Богом, брат! — напутствовал его вдогонку Паоло.

Не теряя времени, Томас устремился к северным воротам, мимоходом кивнул Кастору и… остановился, как вкопанный.

— Нина! — вырвалось у него. — Что ты здесь делаешь?

Дочь Орантеса вышла из тени решетчатых ворот и приблизилась к нему. Она едва доставала до плеча высокому худощавому Томасу.

— Я подумала, что мне лучше пойти с вами, отец мой, — спокойно произнесла девушка. — Я хорошо знаю старую Тонию. Помогая вам, я помогу ей. К тому же я знаю дорогу к ее дому.

— Н-да… хм… — Томас на мгновение лишился дара речи. Нина намерена помогать ему во время операции? Столь юная женщина, почти ребенок? Никогда еще женские руки не поддерживали его в такой сложной работе, и он не знал, имел ли право одобрить это. — Н-да, хм… — опять нерешительно пробормотал он. — Послушай, Нина, такое хирургическое вмешательство — кровавое дело, это не для нежных впечатлительных созданий.

Над переносицей девушки залегла упрямая складка.

— Я не нежная и не впечатлительная, отец мой. И вообще, мы, женщины, легче переносим вид крови, чем иные мужчины. Ведь мы ее регулярно видим. Вы понимаете, о чем я.

Томаса начала тяготить вся эта история.

— Н-да… Ну, ладно.

— А вы вообще знаете, где живет Тония?

Отцу Томасу пришлось признать, что он не имел об этом ни малейшего понятия. Когда он пустился в путь, его голова была занята другим.

— Тогда я иду с вами. Разрешите мне пойти вперед. — Мелкими шажками Нина поспешила по узкой тропинке, которая, плавно извиваясь, сбегала вниз по склону. Перед самым спуском в долину Томас спросил:

— А откуда ты, собственно, знаешь старую Тонию?

Не останавливаясь, Нина повернула голову к нему:

— У меня целая куча братьев и сестер, и всех прокормить очень непросто, но еще труднее достать хорошую, прочную ткань, из которой мы с матерью можем сшить штаны, рубашки и юбки. Рано или поздно, когда одежда в третий или четвертый раз переходит к более младшему, даже самые хорошие штаны изнашиваются. Ткани дорогие, сами знаете, а когда зимы такие долгие, как эта, они еще больше поднимаются в цене. Тония иногда выручала нас холстиной и не требовала денег сразу.

Томас кивнул. Он только сейчас заметил, что на Нине было простое, ладно скроенное платье с наброшенным сверху теплым платком. И синее платье, и белый платок очень шли ей.

— Я люблю ее.

— Кого? Ах да, Тонию, конечно.

— Сейчас надо держаться правой стороны, иначе мы попадем прямо в Пунта-де-ла-Крус, а нам туда не нужно. — Нина свернула и уверенно нырнула в небольшую рощицу. Не пройдя и ста шагов, она остановилась и показала на покосившийся деревянный домишко, запущенный вид которого свидетельствовал о том, что под его крышей давно не жил мужчина.

Войдя в ветхое строение, Томас сначала дал глазам привыкнуть к полумраку. Немного помедлив, он огляделся и обнаружил по левую руку деревянный ткацкий станок, а в глубине комнаты соломенную кровать, на которой лежала Тония, с трудом приподнявшаяся, когда они вошли.

— Это вы, отец Томас?

Врач подошел к больной, и старая женщина попыталась поймать его руку, чтобы поцеловать, слабо прошептав:

— Благослови вас Господь, что пришли!

Томас отдернул руку.

— Ляг обратно, абуэла, — произнес он, надеясь обращением «бабушка» немного успокоить больную. — Не волнуйся. Как видишь, я пришел не один. Со мной Нина, в случае чего она поможет мне.

Ткачиха благодарно кивнула дочери Орантеса.

— Ты славная девочка, славная…

Томас снял с плеча сумку, пытаясь и дальше вести беседу в дружелюбном, доверительном тоне:

— Фелипе сказал мне, что у тебя ком в груди. Поэтому мне придется осторожно ощупать тебя, даже если это тебе неприятно. Больно не будет. Думай о том, что тебя касаются руки целителя, и не теряй надежды. Ведь еще у Моисея сказано: Я Господь, целитель твой, и, если Господу милосердному будет угодно, ты выздоровеешь.

Говоря это, он подошел к двум маленьким оконцам, завешанным звериными шкурами, и впустил свет. Потом проверил печь в углу и установил, что она почти погасла.

— Нина, добавь немного дров и разведи огонь. Там лежат меха.

— Хорошо, отец мой.

— Но сначала зажги пару свечей, мне нужен свет для обследования.

Нина выполнила все его указания.

— А теперь займемся тобой, абуэла. Давай-ка снимем с тебя рубашку через голову. Да, так… приподнимись немного… достаточно. Нет, больше тебе ничего не надо делать. — Томас осторожно положил больной руку на лоб — определил жар, потом прощупал пульс — тот был учащенным. Похоже, больную все еще мучил страх. — В какой груди сидит опухоль? — спросил он как бы между прочим, чтобы не молчать. На самом деле он давно обнаружил, что узел находится справа.

Старуха молча указала на правую сторону.

Томас начал пальцами ощупывать больное место. В отличие от мягкой, увядшей груди, узел оказался твердым и эластичным. Он находился над соском, непосредственно под кожей и был величиной с детский кулак. Томас попробовал перекатывать его, но ему это не удалось. И вторая попытка окончилась неудачей. Упрямая штука! С другой стороны, в этом было свое преимущество. Если повезет, он зацепит узел щипцами, выдавит его наружу и отделит потом от окружающих тканей. Другой метод был более радикальным. Он предусматривал ампутацию всей груди — способ, рекомендованный многими старыми мастерами. Если опухоль была злокачественной, этим методом вырезался особенно большой кусок ткани. Для этого брали две длинные, слегка изогнутые иглы, на концах которых были закреплены свитые льняные нити, и вводили их крест-накрест под опухоль. Затем, одновременно ухватив за четыре конца нитей, поднимали весь узел целиком, отделяя его скальпелем от основания. Такой метод был, несомненно, более кровавым.

К нему подошла Нина.

— Я все сделала, отец мой. Что мне теперь делать?

— Погоди, дочь моя, — отозвался Томас. — Я должен быстренько подготовить свои инструменты. — Он расстелил чистый кусок льняного полотна перед соломенной лежанкой, разложил на нем щипцы, иглы, скальпели, ножницы, зонды, крючки, ранорасширители, инструменты для прижигания и все другие приспособления, а затем потянулся за флакончиком с надписью Tct. laudanum. Он протянул его Нине. — Дай выпить содержимое Тонии. Она быстро расслабится.

— Хорошо, отец мой. А что означает Tct. laudanum?

— Целиком это звучит Tinctura laudanum. Обезболивающее и успокоительное средство, в состав которого входят спирт и наполнитель, но главное — сок, добываемый из незрелой коробочки опийного мака.

— Вы это сами изготовили?

— Разумеется.

У Нины роилась в голове еще масса вопросов, но она почувствовала, что сейчас не самый подходящий момент. Приподняв голову старухи, она поднесла к ее губам пузырек. Та послушно выпила.

— А теперь положи эти инструменты для прижигания в огонь. Следи, чтобы кончики были полностью погружены в жар. И еще разок раздуй огонь мехами.

Пока дочь Орантеса выполняла его распоряжения, Томас погрузился в размышления. Подтащив к себе ящик, он сел на него и подпер кулаком подбородок. Какому методу отдать предпочтение? Как при любой операции, предстояло все взвесить и учесть возможный риск. Вмешательство с помощью щипцов хотя и было не таким обширным и более бескровным, но, окажись опухоль злокачественной, она легко могла вновь разрастись. Большая операция с льняными нитями сулила больше надежды на исцеление, но была чревата немедленной смертью из-за большой кровопотери. Никто не сделает выбор за него, он должен принять решение сам. Томас глубоко вздохнул и поднялся. Для начала надо прощупать левую грудь и поискать затвердения там. Если там ничего нет, достаточно будет щипцов, а если же и в левой уже сидит узел, придется прибегнуть к иглам с нитями. И сразу в обеих грудях.

Он стал на колени перед больной и приступил к обследованию. Томас мог позволить себе делать это неторопливо: Тония уже погрузилась в благотворное забытье и едва ли воспринимала происходящее вокруг. Ему стало ясно, что левая сторона не поражена, и это стало решающим аргументом.

— Буду работать со щипцами, — объявил Томас Нине. — Помоги мне развернуть ее к свету. Свет — самое важное во время операции, без света самые ловкие руки и лучшие инструменты бесполезны.

Придвинув ложе пациентки к скудным солнечным лучам, пробивавшимся в оконце, и обставив его горящими свечами, Томас опустился справа от кровати. Жаль, что в доме не было стола, на который можно было бы положить больную. Тогда все было бы намного проще. А так ему придется проводить операцию на коленях — обстоятельство, болезненно напомнившее о том, что он уже миновал шестидесятилетний рубеж.

— А ты лучше сядь у изголовья, так тебе будет легче мне помогать.

— Хорошо, отец мой. — Нинины глаза блеснули. Отец Томас признал ее своей помощницей! Она грациозно села, скрестив ноги.

— Я ухвачу узел щипцами и выдавлю его наверх, для чего сожму обе ручки, и сделаю это таким образом, чтобы кончики ручек смотрели в твою сторону, тогда ты сможешь потом перехватить их. Твое дело — дальше крепко сжимать щипцы, все остальное предоставь мне. — Он поднес инструмент, и уже со второго захода ему удалось подхватить опухоль снизу. Он начал медленно сжимать щипцы, у Тонии вырвался легкий вздох. К счастью, она ничего не чувствовала. Тканевый узел продвигался вверх. Из-за нажима кожа натянулась настолько, что под ней отчетливо проступили очертания опухоли.

— Узел выглядит, как самая безобидная груша, лежащая на боку, — пояснил Томас. — Лишь бы это не был рак.

— А почему он так называется? — не удержалась от вопроса Нина, с любопытством наблюдавшая за всеми манипуляциями врача.

— Учение старых эскулапов сводится к тому, что смертоносная опухоль разрастается, питаясь близлежащими тканями. Она пожирает мясо вокруг себя, словно рак мальков в пруду. Поэтому ее так и прозвали. Количество злокачественных клеток в теле все возрастает, баланс соков в организме все больше нарушается, и в конце концов там царит полная дискразия. Следствие — неминуемая смерть. На-ка, держи ручки.

Томас взял острый скальпель и опытной рукой быстро сделал надрез вокруг узла. Потекла кровь, но Нина железной хваткой стиснула ручки щипцов. Отец Томас с удовлетворением отметил это, правда машинально, поскольку операция требовала от него высочайшей концентрации. Освобождая одну половину узла, он молил Бога, чтобы у основания опухоль была такая же гладкая и плоская, тогда вытащить ее не составило бы особого труда. Легкое, чистое дело, при котором можно быть уверенным, что в ране ничего не осталось…

— Приподними немного щипцы, дочь моя, вот так, хорошо. Еще немножко. Хорошо. — Маленькими надрезами Томас двигался дальше, и чем больше он внедрялся в плоть, тем сильнее становилась его уверенность, что опухоль, несмотря на свои солидные размеры, не даст осложнений.

Так оно и оказалось. Вскоре он с корнем вырезал инородное тело, ликуя в душе, но сохраняя полную невозмутимость внешне.

— Положи узел в чашу и быстро принеси мне из печки инструмент для прижигания, тот, который поменьше. Слава Богу, его должно хватить.

Томас прижал раскаленный каутер к открытой ране, что сопровождалось омерзительным шипением, однако мучительная процедура возымела эффект, и кровотечение прекратилось. Старая Тония дернулась пару раз, тяжело задышала и впала в полудрему. Томас успокаивающе провел рукой по ее лбу, нанес на рану заживляющую мазь.

— Все позади, абуэла, скоро опять будешь сидеть за своим станком, — преувеличенно бодро произнес он. — Поспи еще.

Затем он занялся извлеченным узлом. Надрезав скальпелем опухоль, он крючками раскрыл и растянул ее, после чего принялся изучать ее строение. Оно его разочаровало. Масса была неравномерно окрашена в серовато-желтый цвет, что вызывало подозрения. Томас молча покачал головой. Потом склонился над содержимым чаши, чтобы принюхаться. Увы, тот же результат: подозрительно! Неужели он должен был все же предпочесть большую операцию? Впрочем, что толку сейчас гадать! Опухоль вырезана, и она — злокачественная.

Ему вспомнился Ибн Сина, знаменитый арабский врач XI века, известный в Европе под именем Авиценна. Ибн Сина написал интересное сочинение о форме и цвете злокачественных опухолей. Томас был уверен, что в этом случае араб пришел бы к тому же выводу.

Старая Тония подала признаки жизни. Слабо махнув рукой, она прошептала:

— Уже… все… отец мой?

— Да, абуэла. Злодейка с позором изгнана.

— Все будет… хорошо?

Томас откашлялся. Он боялся этого вопроса. Опухоль оказалась злокачественной, это было ясно. Она была удалена, но далеко не побеждена. Сейчас все зависело от того, насколько она успела распространиться и хватит ли у нее сил, чтобы возродиться. В том же самом или другом месте. Если так, то искусство любого хирурга будет бессильно.

— Это в руках Господа, абуэла! — ответил он.

— Да, да, конечно, как и все в этом мире. — Старуха постепенно приходила в себя. — Но… что вы думаете об этом?

Томас считал маловероятным, что ткачиха доживет до следующего Рождества, но, конечно, не собирался говорить ей об этом. К тому же ведь случались чудеса, которые творил Господь всемогущий, так почему бы ему не простереть свою благодатную длань над этой несчастной старой женщиной? Хотя точно так же он мог бы забрать ее к себе. Пути Его неисповедимы, на все Его воля.

— Мне надо еще наложить тебе повязку, абуэла, — произнес он вместо ответа. — Мы с Ниной приподнимем тебя, чтобы я смог пропустить бинты вокруг всего тела.

Они проделали это, и, подхватив старуху под мышки, Томас чуть не вздрогнул от испуга. Он нащупал там новые узлы! Меньшего размера, но, несомненно, это были дочери той, большой, опухоли из груди! Это означало только одно: битва была окончательно проиграна.

— Что там… отец мой?

Томас стиснул зубы. Что сказать ей? Его обет строго запрещал лгать.

— Да, абуэла, в самом деле у тебя есть небольшие уплотнения под мышкой, но это не так уж важно. Может, это всего лишь защитная реакция твоего тела на ту злодейку в чаше.

Старуха молчала, уставившись на врача широко раскрытыми глазами. Святой отец был не в силах выдержать ее взгляд. С Нининой помощью он быстро перевязал ее.

— Доверься воле Всевышнего, абуэла, и у тебя ни в чем не будет недостатка.

Старуха по-прежнему молчала. Томас начал собирать свои инструменты. Управившись со сборами и перекинув через плечо сумку, он произнес:

— Я зайду послезавтра, абуэла, и поменяю тебе повязку. А пока оставляю тебе лекарства. Еще один пузырек с Laudanum и порошок для заваривания питья из ивовой коры. Есть кому за тобой ухаживать?

Старуха покачала головой.

— У нее есть я, — подала голос Нина. — Я буду за ней ухаживать.

— Ты?

— А почему бы нет? Иначе это не сделает никто. — Дочь Орантеса решительно выпятила вперед изящный подбородок.

— А как же… школа?.. Твои родители?

— В школе вы, надеюсь, отпустите меня на пару дней, отец мой, а родители меня не хватятся. Я пошлю к ним Фелипе, и он объяснит, почему мне надо быть здесь.

— У тебя ведь наверняка и дома много забот?

— Конечно. Но мне кажется, это сейчас важнее. Я уверена, что поступаю правильно, и не вижу другого выхода. Или вы можете положить Тонию в ваш госпиталь?

— Ну что ты! — Томас энергично затряс головой. — Это чисто мужской госпиталь, предназначенный для больных братьев Камподиоса.

— Вот видите, — Нина очаровательно улыбнулась, — иначе не получается. Я остаюсь здесь. При условии, конечно, что Тония согласна.

— Еще как согласна, — донеслось с кровати.

— Ну раз уж вы, женщины, так решили, не буду вам мешать. — Томас поправил на плече короб с инструментами. — Благослови вас Господь. Тебя, Тония, дочь моя, — он осенил ее крестом, — и тебя, Нина Орантес, изрядную упрямицу. — Перекрестил и ее и с улыбкой покинул дом.

На следующий день брат Куллус все еще не мог самостоятельно сделать больше десяти шагов, и Томасу вновь пришлось нанести визит в его келью. Войдя, он увидел, как толстяк ловко прячет какую-то книжицу в кожаном переплете.

— Что это у тебя, Куллус? — поинтересовался он.

— О, ничего особенного.

— Дай-ка сюда. — Томас потянулся за книгой. Открыв на том месте, где лежала закладка, он прочел:

Sunt quae praecipiant herbas satureia nocentes

sumere; iudiciis ista venena meis.

Aut piper urticae mordacis semine miscent

tritaque in annoso flava pyrethra mero…

По мере чтения им овладевало все большее удивление, ибо он понял, что имеет дело с «Ars amatoria», поэмой Овидия «Наука любви», а именно с разделом, посвященным возбуждающим средствам.

Многим известен совет: принимать сатурейские травы,

Вредные травы: по мне, это опаснейший яд;

Или советуют с перцем принять крапивное семя,

Или растертый пиретр во многолетнем вине

Так или подобно этому мог бы перевести хороший ученик, изучающий латынь, эти строки. У Томаса даже в горле пересохло. Не собирался же Куллус преподать этот безнравственный текст своим ученикам? Это уж ни в какие ворота не лезло! Лекарь растерянно отложил книгу в сторону.

— О, Томас! Не подумай ничего дурного! — воскликнул Куллус, словно отгадав мысли собрата. — Я читаю Овидия исключительно ради его замечательного элегического размера стиха, только поэтому! Никто не владеет искусством созвучия слов так, как этот великий поэт!

— Похоже, ты не так уж плохо себя чувствуешь. Быть может, средства, разжигающие любовный жар, заодно ускорили заживление твоего пальца? — Томас не пытался скрыть иронию.

— Томас, брат! Поверь же мне, это только ради чудесной гармонии стиха…

— Да-да! Садись и покажи свой палец. — Томас осмотрел сустав и пришел к выводу, что Куллус был либо первоклассным имитатором, либо все еще испытывал сильную боль. Поскольку монастырский лекарь привык не видеть в людях дурного, то остановился на последнем.

— Ну хорошо, — заключил он, — вероятно, мне придется взять на себя еще пару дней замещать тебя в школе. Но лишь в том случае, если ты будешь принимать и дальше прописанное мною лекарство. Обещаешь?

Куллус с облегчением усмехнулся:

— Не сойти мне с этого места!

— Мне надо выжать свежий сок безвременника да еще смешать его с другими ингредиентами, так что раньше вечера ты его не получишь. Не ешь пока ничего, — Томас едва удержался от улыбки, увидев, как вытянулась луноподобная физиономия толстяка, — и красного вина тоже не пей: воздержание пойдет тебе только на пользу.

— Хорошо, брат, я исполню все, что ты говоришь. Даже если мне это будет стоить больших, очень больших усилий.

— Прекрасно. — Томас хотел уже покинуть келью, но его остановил брат Куллус, крикнувший вдогонку с самым искренним выражением лица:

— Если в следующем месяце трава снова буйно разрастется, я помогу тебе собирать лекарственные растения! Это так же верно, как то, что Господь сотворил землю за шесть дней!

Умиротворенный отец Томас вышел. На такого, как Куллус, невозможно долго сердиться.

— Gallia est omnis divisa un partes tres… Вся Галлия поделена на три части… Gallia est omnis divisa un partes tres… Вся Галлия… — Монотонная декламация учеников действовала на Томаса усыпляюще. Однако это было необходимое упражнение. Он не знал лучшего способа заставить детей прочувствовать латынь, чем бесконечная зубрежка текстов. При этом простой язык «De bello Gallico»[5] Цезаря был идеальным учебным материалом. Правда, у лекаря не было ощущения, что ученики зубрили с воодушевлением. У всех до единого был равнодушный и безучастный вид. Нины не было.

Нина… Что могла делать в этот миг дочь Орантеса? Наверняка хлопотала у постели старой Тонии. Вновь и вновь у Томаса в памяти всплывала операция, закончившаяся так плачевно. Утром он молился за ткачиху, и это принесло ему некоторое облегчение. Беседа с глазу на глаз со Всевышним укрепила его. А теперь его снова стали одолевать горечь и разочарование. Что толку в самой превосходной работе хирурга, если она была совершенно бесполезна? Какой ответ давал Господь на этот вопрос? Томас автоматически сложил руки, как для молитвы. Может, человек просто должен больше верить, чем задаваться вопросами? Да, пожалуй, так.

— …quarum unam incolunt Belgae… одну из них населяют бельгийцы… quarum unam incolunt Belgae… одну из… — Монотонный распев внезапно оборвался. Отец Томас встрепенулся. Что случилось? Все ученики, как один, смотрели на дверь. Там стояла… Нина?!

Томас был так изумлен, что в первые секунды не мог вымолвить ни слова.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он наконец.

— Извините, отец мой, что мешаю, но мне надо срочно с вами поговорить.

— Что-нибудь со старой Тонией? — Томас вскочил и подбежал к дочери Орантеса.

— Нет… впрочем, да.

— Так что же? — Томас не мог больше совладать со своим любопытством. Охваченный волнением, он потянул девушку за собой в коридор. — Она жива?

— Да-да! Она чувствует себя неплохо. Но то, что она мне рассказала, показалось мне крайне важным!

— Значит, она жива. — Томас немного успокоился. — Давай сядем у того стрельчатого окна. Слушаю тебя, дочь моя.

Нина заговорила, поначалу немного сбивчиво:

— Знаете, отец мой… я, пожалуй, начну с того, что по вашему виду Тония поняла, как обстоят ее дела. Она сказала, что жить ей осталось недолго, она в этом уверена, и поэтому ей надо кое-что мне рассказать. Одну давнюю историю, которая камнем лежит на ее сердце.

— Да? И о чем же речь?

— Это долгая история, отец мой. — И Нина подробно пересказала святому отцу рассказ Тонии, слово в слово звучавший так:

— Лет двадцать назад к нам в дом постучалась молодая, совершенно выбившаяся из сил женщина. Муж мой тогда еще был жив. Он хотел тут же бежать за цирюльником, но незнакомка остановила его. «Моя жизнь кончена, я все успела сделать, — прошептала она. — Мой сын лежит у монастырских ворот. О нем позаботятся». Я хотела дать ей горячего бульона, но она лишь трясла головой. Предложила ей хлеба, сыра, супа — все напрасно. Женщина наотрез отказывалась принимать пищу. «У меня лишь одно желание — умереть», — твердила она. Когда же она открыла нам свое имя и свое происхождение, мы своим ушам не поверили. Прежде чем испустить последний вздох, она попросила похоронить ее в маленьком садике за домом, и нам пришлось поклясться именем Пресвятой Девы Марии, что мы никогда никому о ней не расскажем. Никогда. «Чтобы избежать позора», — заклинала нас страдалица. Но сегодня, на пороге собственной смерти, я должна это сделать. Иначе не смогу спокойно умереть…

Нина замолчала и с удивлением увидела, что лицо монастырского лекаря необычайно оживилось.

— То, что ты рассказываешь, — взволнованно воскликнул он, — чрезвычайно важно, дочь моя, крайне важно! В нашем монастыре был один мальчик, которого старый аббат Гардинус нашел в кустах у монастырских ворот, завернутого в красную камчатую скатерть. Мы назвали его Витусом, и он вырос у нас. В хирургии, фармакологии и траволечении у меня не было более способного ученика за всю мою жизнь!

— Знаю-знаю, отец мой, ведь я с ним знакома. Именно поэтому, услышав рассказ Тонии, я тут же примчалась к вам!

— Боже милосердный! Витус пустился в странствия в надежде отыскать свою семью и, кажется, нашел ее в Англии. А вдруг он все же ошибся? Слушай, Нина, а старая Тония назвала имя его матери?

— Нет, пока не назвала.

— Я должен немедленно бежать к ней. Происхождение Витуса столько лет было окутано тайной, и вот наконец забрезжила надежда, что она будет раскрыта и последнее звено в цепи доказательств найдено! Ах, если бы старый аббат Гардинус дожил до этого дня! Мне надо незамедлительно поговорить с Тонией. А потом мы пошлем гонца в Гринвейлский замок. Прямо сегодня. Лишь бы он застал там Витуса!

И отец Томас, врач и приор Камподиоса, пал на колени, не чувствуя под собой твердого камня, в то время как из его души вырвалась страстная молитва:

Праведен ты, Господи, и справедливы суды Твои.

Откровения Твои, которые Ты заповедал, — правда

и совершенная истина.

Язык мой возгласит слово Твое,

ибо все заповеди Твои праведны.

…И ныне, и присно, и вовеки веков. Амен.

— Амен, — повторила Нина.

ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА АМИНА ЭФСАНЕХ

Клянусь Аллахом воинствующим, хитроумным! Ты использовал меня, как напольную вазу, в которую воткнул свой стебель. За это ты поплатишься!

Никто в Танжере не мог припомнить таких жарких майских дней. Ветер, постоянно дувший с горы Джебель-аль-Тарик через пролив, казалось, заснул навечно. Уже ранним утром зной стоял стеной на бесчисленных площадях, подавляя любую деятельность и душа город. Там, где обычно кипела торговля, стоял шум и гам, где менялы расхваливали свой курс, воры-трюкачи обчищали карманы зевак, писари предлагали свои услуги, где барабанщики, трубачи и флейтисты вовсю музицировали, фокусники и жонглеры изумляли зевак своей ловкостью, корабельные матросы бражничали, проститутки ловили клиентов, рабы меняли хозяев, где рыбаки продавали свой улов, а ремесленники занимались своей повседневной работой, — повсюду царило безмолвие. Переулки, проулочки, задние дворы были пустынны, словно языком вылизаны, а тому, кто все же отваживался покинуть свой дом, казалось, что он слышит, как высоко над городом потрескивают на жаре камни цитадели.

У подножия старой крепости, на небольшой площади, можно было встретить одно-единственное исключение: десятка три бородатых мужчин в простой одежде и с тюрбанами на голове сидели, застыв на земле, словно каменные изваяния, в обычной для мусульман позе. Причиной их неподвижности было, однако, отнюдь не палящее солнце — жилистый низкорослый мужчина, стоявший перед ними, увлеченно рассказывал что-то, пуская в ход руки и ноги. Говорил он на испанском языке, вполне понятном слушателям, поскольку тогда, в 1579 году, Танжер входил в состав Португальской империи. Мужчина был одет в марокканскую джеллабу, подобие длинной туники, в бело-коричневую полоску, с капюшоном и рукавами средней длины. Однако он не был ни бербером, ни бедуином, как можно было заключить по чертам его лица. Кожа его была не темно-коричневой, как у сынов пустыни, а скорее оливковой. Высоколобый рассказчик близоруко щурился: бериллы, которые он носил на носу, похоже, не вполне подходили ему.

Такое приспособление с линзами слушатели никогда раньше не видели, и это несмотря на то, что жили они в портовом городе, открытом всему миру. Финикийцы, римляне, готы, вандалы, византийцы, арабы и еще с дюжину других народов в разное время населяли этот город, порой разрушая его, но каждый раз вновь восстанавливая. Жители Танжера оказались настолько жизнестойкими, что завоеватели и иные пришельцы вновь и вновь растворялись в плавильном котле местного этноса в этом совершенно особом месте, где Западный океан встречался со Средиземным морем, ислам сталкивался с христианством и открывались ворота в Африку.

Жилистый мужчина сделал паузу, поскольку, будучи хорошим оратором, прекрасно знал, что тем лишь придаст увлекательности повествованию.

— Плесни немного воды на тент над нами, Энано, — обратился он к карлику рядом с собой. — Иначе у нас мозги высохнут.

— Уи-уи, Магистр, — фальцетом пропел Коротышка рыбьим ротиком и взглянул наверх, где над головами слушателей был натянут большой кусок парусины. Подхватив ведро, он с обезьяньей ловкостью вскарабкался по опорам. Кое-где раздался смех. Малыш с клоками ярко-рыжих волос, в небесно-голубом детского размера костюмчике и горбом в форме бочонка походил на смесь гнома и шута, коими, собственно, и являлся. Добравшись до верхней точки, он постепенно вылил на парусину содержимое ведра. — Уй, косматый, рисуй картинки, вся тряпка намокла, — радостно выкрикнул он, нисколько не смущаясь, что мало кто понимает его речь, которую он то и дело пересыпал воровским жаргоном и одному ему понятными словечками.

Разлившись по всему навесу и тут же начав испаряться, вода принесла сидящим внизу некоторое облегчение. Жилистый мужчина по прозвищу Магистр, как и карлик, которого звали Энано — в переводе с испанского Коротышка, ходили раньше в открытое море, где и узнали этот способ справляться с жарой.

— Рассказывай дальше, Магистр! — потребовал сухой старик, отмахнувшись от пары особо назойливых мух.

— Да-да, рассказывай дальше! — послышалось со всех сторон. — Кто такая железная дева?

— «Железная дева»? — переспросил Магистр неожиданно глухим голосом. — Разве я вам еще не сказал?

— Нет.

Жилистый мужчина вытянул губы дудочкой и сделал таинственное лицо. Слушатели невольно подались вперед.

— Ну так знайте, «Железная дева» — это не человек и не зверь, потому что она не из плоти и крови. Она стоит глубоко в подвале темницы в Досвальдесе, провинциальном захолустье на севере Испании. Она стоит там с тех пор, как появились люди, и поговаривают, что она была уже и до того, как Господь Бог, или, чтобы вам было понятнее, Аллах милостивый, милосердный сотворил мир. Дьявол приходится ей одновременно и отцом, и сыном, и братом. Улыбка ее мертва, губы узки, как лезвие кинжала, а стальная одежда ниспадает до самой земли.

По рядам пробежал шепот. Мужчины сомкнули головы.

— Я видел ее в неверном свете факелов, друзья мои, и ее мертвая улыбка вдруг ожила. Я подошел ближе, намереваясь оглядеть ее со всех сторон, но молодой лорд удержал меня. «Не делай этого, у меня дурное предчувствие, — сказал он мне, — здесь что-то не так». Я оставил свою затею, и мы нашли книгу, в которой было сказано, что «Железную деву» еще называют «матерью, боль приносящей», или Madre dolorosa. Она оказалась потаенным орудием пыток! Я спросил лорда: «И как же действует эта „дама“? Есть ли что-нибудь об этом в книге?» И он прочел мне:

…затем осужденный грешник должен быть подведен с завязанными глазами к женоподобному приспособлению, после чего оно раздвинется, как ноги похотливой женщины, втянет его в себя и затем уничтожит.

— Спереди на ее накидке, там, где обычно бывают карманы на фартуке, находились две ручки, — продолжил Магистр, — мы хотели было уже потянуть за них, но тут услышали таинственный шорох, исходивший из нутра фигуры. Поколебавшись, мы все же рывком открыли ее слева и справа, и нашим глазам предстала такая картина!..

Рассказчик снова выдержал театральную паузу, тут же добившись ожидаемого эффекта.

— Ну? Что ты там увидел?

— Ну, говори же!

— Не томи!

— Так вот, друзья мои, женщина была пустотелой, а каждая пола ее накидки была изнутри усеяна множеством шипов и лезвий. Чтобы узнать, что все это значит, мы снова углубились в книгу. И прочли там:

…еретику предоставляется возможность сказать свое последнее слово, прежде чем Дева закроется и тысячекратно пронзит его. И перфорация подобного рода известна так же, как поцелуй Девы.

— Тем временем шум усилился, достигнув мощи водопада. «Думаю, я догадался, в чем причина, — сказал мой друг и товарищ по несчастью, — это река Пахо, текущая под нами. В книге сказано, что осужденный, искромсанный после смыкания накидки, падает вниз, в бурный поток, и его останки уносятся водой».

На что я ответил: «Если это так, где-то здесь должно быть устройство, приводящее в действие люк, или нечто подобное. Вероятнее всего, оно находится вне этого железного чудища». Я огляделся и в самом деле обнаружил деревянный рычаг, торчавший из каменной кладки возле «Железной девы». Я потянул за него, и пол под фигурой со страшным скрежетом сдвинулся в сторону. Вместе с молодым лордом мы подошли к краю образовавшегося отверстия и заглянули вниз, пытаясь хоть что-то разглядеть. Но там зияла лишь сплошная зловещая чернота.

«Интересно, глубоко ли тут?» — спросил я своего товарища. Он ничего не ответил. Мы оба подумали об одном и том же: если кто-то падал вниз еще заживо, он все равно тонул в воде. Бегство было невозможно. С тяжелым сердцем мы вернулись в свою камеру.

Молодой мужчина, у которого на груди висела рука Фатимы [6] на цепочке, воскликнул:

— Но вы-то бежали, иначе ты не стоял бы здесь? Или все, что ты нам рассказываешь, не более чем сказка из «Alf laila waleila»?

— Откуда? — Магистр недоуменно моргнул.

— Из «Alf laila waleila»! — Молодой человек усмехнулся. — Вы, неверные, называете это «Тысяча и одна ночь».

— Разумеется, все, что я рассказываю, чистейшая правда! Но если ты сомневаешься в моих словах, я могу и прекратить.

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, нет! — Парень разволновался. Он никак не ожидал, что в ответ на его дерзкое замечание последует такая реакция. На самом деле ему было совершенно безразлично, выдумана история или нет. Главное, чтобы рассказчик не умолкал, потому что рассказывал он хорошо. Соседи парня были такого же мнения и наградили его парой тычков, чтобы сидел тихо.

Магистр, который все это видел, остался доволен.

— Так вот, друзья мои, верите вы или нет, спустя некоторое время мы действительно убежали через железное чрево «Девы», бросившись в бурлящие воды Пахо, и поток протащил нас через полгорода, пока мы не очутились в пруду, целые и невредимые, если не считать укусов бесчисленных комаров, накинувшихся на нас в прибрежных камышах. Поначалу мы не могли поверить в свое счастье. Мы были свободны! Бегство из застенков инквизиции удалось! Чудовищные муки, которые выпали на нашу долю в пыточной камере, закончились! Никогда больше наши пальцы не будут засовывать в тиски, никогда больше не посадят на стул с шипами, не будут жечь каленым железом! Никогда…

Возмущенный возглас прервал Магистра, живописавшего подробности пыток.

— Какое варварство! Настоящие варвары эти неверные. Аллаху акбар! Он бы такого никогда не допустил!

На какой-то миг Магистр растерялся, но потом решил не обращать внимания на реплику. Было бы опрометчиво объяснять им сейчас, что, по его разумению, Бог и Аллах — всего лишь два имени единого всемогущего Господа и что фактом существования разных вероисповеданий люди обязаны пророкам и их толкованиям. А рисковать он не хотел. Пребывания в тюрьме Досвальдеса ему хватит по гроб жизни. Кто знает, какие пытки у мусульман уготованы тем, кто по пять раз на дню не раскатывает свой молельный коврик! Вслух он произнес:

— Пришла пора для нового орошения, Энано! Марш наверх, смочи навес!

— Уи-уи, уже ползу! — Карлик ловко вскарабкался наверх и снова опорожнил деревянное ведро. При этом — умышленно или случайно? — несколько капель брызнули вниз, на затылок правдолюба. Тот озадаченно вздрогнул.

Злорадство — едва ли не самый распространенный вид радости, эта истина верна повсеместно, и Танжер не исключение. Окружающие засмеялись. Момент напряженности был счастливо преодолен.

Магистр отметил это с облегчением. В берберских странах с Аллахом лучше не шутить. Какими бы гостеприимными ни были их жители, Коран, шариат и сунна здесь — незыблемые законы. Точно так же, как Священное Писание на его родине, в Испании, где на троне сидит его всекатолическое величество Филипп II.

— Уй, Магистр, чеши лохматого!

— Так вот, по дороге в Сантандер мы примкнули к труппе фокусников…

— Эй, не так быстро! — вновь подал голос тот же беспокойный парень. — Что это за труппа фокусников? И что вам вообще было нужно в Сан… в этом городе?

— Сантандер — портовый город на северо-западе Испании. Мы хотели там сесть на галеон, идущий в Англию…

— В Англию? А в Англии-то что вам понадобилось?

Магистр досадливо прикусил губу:

— Мой товарищ по несчастью предполагал отыскать там свою родню.

— Родню? Но ты же все время твердишь, что он молодой лорд. Значит, он не мог не знать своего происхождения?

— В то время он еще пребывал в неведении, мой проницательный юный друг. Единственной зацепкой служил герб его семьи, однако было неизвестно, какой фамилии принадлежит этот герб и откуда она родом. Сейчас можно почти с полной уверенностью сказать, что он настоящий английский лорд…

— И как его фамилия? Я…

— Тс-с! — На этот раз Магистр сам перебил своего любопытного собеседника. — Не будем предвосхищать события. — Он с огорчением заметил, что внимание слушателей ослабло, и все из-за этого настырного юнца. «Спокойно, не горячись! — призвал он сам себя. Надо сделать все, чтобы меня не перебивали через каждые два слова, и самый лучший путь — опять заинтриговать публику». — Итак, напоминаю, мы примкнули к труппе фокусников — кстати, она называлась Artistas unicos, — но не волнуйтесь, я не собираюсь рассказывать вам о бродячих артистах, представления которых вы можете каждый день лицезреть на площадях вашего замечательного города. Я хочу рассказать вам об одном лекаре, который странствовал вместе с Artistas unicos. Он называл себя докторусом Бомбастусом Зануссусом и был самым большим шарлатаном, какие только встречались на моем веку.

— Уй-уй! — Карлик усердно закивал, дико вращая глазами.

— Этот так называемый «врач» мучил и обманывал своих пациентов вместо того, чтобы лечить их, рассказывал им небылицы вместо того, чтобы говорить правду, и был настолько жадным, что брал деньги с самых бедных, даже если не был уверен в благополучном исходе лечения. Так вот, этот проходимец утверждал, что по цвету мочи он может описать фигуру человека, сказать, высокий он или низкий, толстый или худой! — Магистр победоносно огляделся.

Некоторые слушатели недоверчиво засмеялись, чтобы сделать ему приятное.

— Вы не верите моим словам, однако это было именно так. Этот человек делал операции по удалению «камней глупости» из черепов слабоумных и потом утверждал, что они опять в здравом уме. При этом их так же невозможно было считать излеченными, как и обнаружить камни у них в голове. Чистейшее шарлатанство! И это еще не все. Бомбастус Зануссус торговал какой-то бурдой, которую называл Balsamum vitalis и которая якобы помогала от всех болезней на свете. Как внутренних, так и наружных. От ломоты и рези, от душевных терзаний и колик, от гнойного и кровавого поноса, от сыпи и от рвоты черной желчью, от чесотки и от сифилиса. Да-да, от этого проклятия, завезенного к нам из Новой Испании, которое еще называется Scabies grossa[7], Morbus gallicus[8], твердый шанкр, или половая чума. И от всех этих напастей якобы должен помочь его так называемый Balsamum vitalis. От всех, кроме одной, — гнилых зубов. От этого жулик рекомендовал… свиную навозную жижу!

— Свиную навозную жижу?! Бр-р-р! — Некоторых передернуло от омерзения. — Да пошлет Аллах, чтобы у него рука отсохла!

— Но самое ужасное, друзья мои, это то, что он вытворял с глазами своих пациентов. Вы все, конечно, знаете болезнь, которая называется катаракта?

Слушатели усердно закивали. Похоже, их интерес опять достиг наивысшей точки. В жаркой Северной Африке глазные болезни были широко распространены, и виной тому слепящий свет солнца и тучи мух, непрестанно садившихся на лицо.

— Катаракту он собирался лечить снадобьем по такой нелепой рецептуре, что вы даже не поверите: он брал куколки красных муравьев, помещал их в стаканчик и заклеивал его. Потом помещал стаканчик в тесто, формовал буханку черного хлеба и сажал ее в печь. Когда та остывала, этот горе-лекарь открывал стаканчик и с гордостью объявлял, что муравьиные куколки превратились в «муравьиную воду» — идеальное средство от помутнения глаз!

— Ха-ха-ха! Тот, кто позволит навязать себе такое снадобье, сам виноват! — горячился молокосос. — Неужели медицина неверных не знает прокола катаракты? Не удивлюсь, если так оно и есть.

Магистру стоило больших усилий сдерживаться. Опять этот парень прервал его историю! Ученый подавил раздражение и продолжил как ни в чем не бывало:

— Разумеется, и за пределами Африки и Аравии известен прокол катаракты, но немногие врачи мастерски его выполняют. Этот знахарь, Бомбастус Зануссус, был не из их числа. Но ему пришлось сделать такую операцию, потому что сыновья одного пациента, робкого старика, настаивали на ней. Итак, шарлатан, раструбив всем о своем умении, принялся за операцию. Он усадил старика на солнце, встал напротив и взял правой рукой иглу. Тут он понял, что придется выполнять операцию левой рукой, поскольку больной глаз был правым. Вероятно, левая рука у него оказалась менее ловкой, тем не менее шарлатан исхитрился проколоть белок и вдавливал хрусталик вниз, пока тот не исчез. Сделав это, Бомбастус Зануссус вскочил и принялся принимать поздравления от хлынувших к нему зрителей. Однако случилось то, что и должно было случиться: всего через несколько дней сыновья привели старика: помутневший хрусталик скользнул вверх, и несчастный вновь ослеп на правый глаз. Абсолютно проваленная операция! На этот раз за дело взялся мой друг и товарищ по несчастью, молодой лорд. Он не повторил ошибки, сделанной Бомбастусом Зануссусом. Глубоко утопив хрусталик ланцетом, он выждал достаточное время, дабы убедиться, что тот не вернется на прежнее место.

Тут подал голос другой слушатель:

— Значит, молодой лорд провел операцию. А откуда у него взялись эти знания? Молодые лорды, как правило, не имеют обыкновения работать, — добавил он с усмешкой. Другие тоже засмеялись.

Магистр поднял руку:

— Тише, друзья мои, тише! Как известно большинству из вас, я стою здесь каждый день и каждый день рассказываю по кусочку из приключений, которые выпали на нашу с лордом долю за последние три года.

— Уй-уй, и со мной! — прокаркал Коротышка.

— И с Энано, — подтвердил Магистр. — Пару дней назад я рассказывал, что молодой лорд обучался artes liberales в монастыре Камподиос, и еще я упоминал, что он несколько лет подряд под руководством наставника постигал хирургию и фитотерапию. Монастырский врач отец Томас передал ему все свои знания, а эти знания, друзья мои, могут сравниться с научным багажом самых великих медиков.

— А где, собственно, сейчас находится молодой лорд, о котором ты все время рассказываешь? — вдруг раздался звонкий голос. Он принадлежал хрупкого сложения смуглому человеку, лицо которого почти полностью скрывал капюшон. Взгляд спросившего был все время опущен вниз, на руку, которой он усердно перебирал девяносто девять жемчужин своих четок.

— Мой друг и товарищ по несчастью находится… — Магистр помедлил, поскольку никак не мог сказать, что врач милостью Божьей сам болеет, — в другом месте, потому что не хочет поднимать шум вокруг своей персоны. Быть может, ты увидишь его завтра или послезавтра на этом месте. Но на сегодня все, друзья мои, иначе в последующие дни мне будет нечего рассказывать вам.

— Уй-уй, нещего брехать!

— А теперь прошу внимания! Энано, как обычно, продемонстрирует вам некоторые трюки! — Магистр сел на подготовленный ящик и вытер пот со лба.

Коротышка тем временем избавился от своего странного голубого наряда. Одетый всего лишь в фартучек, он представлял собой воистину жуткое зрелище. На горбе, занимавшем всю спину и имевшем форму бочонка, лоснилась мертвенно-бледная, восковая кожа, под которой не было ни мышц, ни жира — только чудовищно разросшиеся кости. У многих слушателей, впервые видевших подобное, дух захватило — они вытаращили глаза, но горбуну это нисколько не мешало. Не раздумывая, он лег на живот и крикнул Магистру:

— Вколащивай чан!

Те, кто ничего не понял, сразу получили объяснение. Магистр поднялся и поставил на спину карлика железный тазик. В этом не было бы ничего особенного, если бы не странное дно сосуда: оно было гладким, как у любой другой посудины, однако из него торчало не меньше дюжины острых, как иглы, шипов, и сейчас они впились в спину малышу.

— Некоторым из вас, друзья мои, знакома эта игра! — громко выкрикнул Магистр. — За свой рассказ я ожидаю небольшое вознаграждение, которое вы должны бросить в этот сосуд. Как известно, монеты имеют свой вес, и с каждой новой лептой он увеличивается. Когда груз так сильно надавит на горб моего приятеля, что он не сможет сдержаться от боли и закричит, будет в самый раз. Тот, чья монета вызовет его вопль, может забрать себе все содержимое. Если же вы дадите слишком мало и он не закричит, все собранное останется нам.

Слушатели кивнули, а те из них, кто уже был знаком с процедурой, шушукались друг с другом. Выигрыш был соблазнительным, но ни в один из прошлых дней он никому не достался. Каждый раз они швыряли в тазик много монет, но кроме тихого поскуливания карлик никаких звуков не издавал. Ну, еще одна монета, и он точно заорет! — думали они, снова и снова поддаваясь искушению. Следующая монета падала в миску, а горбун оставался нем, как рыба. Конечно, он причитал и стонал так, что даже джинн сжалился бы над ним, но больше ничего не происходило. Сегодня все будет иначе. Они разработали план и тут же начали претворять его в жизнь.

Поначалу каждый, как и полагалось, внес свою долю, потому что рассказчик занимательных историй имел право на вознаграждение. А потом они вместе с каждой монетой принялись кидать в тазик по несколько камушков. Карлик стонал от страшного груза. Но не кричал. Все еще нет. Камни становились крупнее, монеты мельче. Вконец измученный Коротышка поднял голову и по-волчьи завыл. Слушатели почувствовали скорую победу и удвоили свои усилия. Все больше камней и монет со звонким грохотом падали в тазик. Гном кряхтел, казалось, что железный сосуд сейчас раздавит его горб. А потом… потом он больше не раскрыл рта.

Наконец Магистр вмешался, сделав вид, что лишь сейчас заметил кучу камней в миске, и удивленно поднял брови.

— Благодарю вас, друзья мои, за столь обильные подношения, правда, в ваших карманах сегодня, очевидно, были не только деньги, но и камни. Я думаю, в своем рвении по достоинству вознаградить нас вы забыли об этом. Камни в нашей маленькой игре не были предусмотрены, поэтому разрешите мне ее закончить. Благодарю вас еще раз за великодушие, ибо не оскудеет рука дающего, как сказано в Священном Писании нашего христианского Бога. Аллах всеведущий да пребудет с вами!

С некоторым усилием он снял тазик со спины карлика, на которой впечаталось двенадцать отметин и не было ни одной капли крови. Затем пересыпал содержимое в холщовый мешок, перекинул его за спину и, не говоря ни слова, покинул площадь. Уже одетый карлик вприпрыжку бросился за ним.

Размашисто вышагивая, Магистр вдруг звонко расхохотался.

— Энано, дружище! Они ведь и в самом деле хотели надуть нас! Только ничего у них не вышло. Откуда им знать, что твой горб бесчувственнее деревяшки! Но скулил и причитал ты от души! Звучало очень натурально.

— Хи-хи-хи! О-хо-хо! — зашелся смехом Коротышка. — Никто не раскумекал! Никто не раскусил!

Впрочем, тут Энано заблуждался. Нашелся все-таки один слушатель, разгадавший их игру.

Слушательница.

— Прежде всего сними приклеенную бороду! — напустилась повелительница Амина Эфсанех на свою служанку Рабию. — В своих покоях я не потерплю поддельных мужчин! Только настоящих и только тех, которые отвечают моим запросам. А теперь выкладывай: почему тебя так долго не было? Где тебя носило? Пришел ли он на этот раз? Удалось ли тебе передать ему мою весточку?

Рабия согнулась в низком поклоне, что давало возможность не сразу отвечать. Впрочем, единственную возможность, поскольку ее госпожа охотно пускала в ход ивовый прут, если челядь не слишком быстро раскрывала рот. И сегодня прут был в руке госпожи — Рабия это точно видела, хотя рука с орудием наказания была скрыта рукавом дорогого шелкового одеяния цвета индиго.

— Ну, говори! — Амина Эфсанех возлежала на диване, усыпанном подушками с искусной вышивкой, и дрожала от нетерпения.

Служанка поспешила ответить:

— Тот рассказчик занимательных историй, которого зовут Магистр, говорил сегодня дольше обычного, но я узнала кое-что интересное…

— Я тебе велела снять бороду!

Рабия проворно выполнила приказание. Сорвав с лица искусственное украшение, она попыталась не замечать, как горели ее нежные щеки.

— Я разведала кое-что очень важное…

— Я спрашиваю, был ли он там! — Рука с хлыстом дернулась.

Служанка отпрянула и поспешно засунула бороду в карман своего хаика — свободно сшитой накидки, надетой специально для выполнения ответственного задания. Туда же последовал тюрбан.

— К сожалению, нет, повелительница, но я кое-что разузнала: он врач, и к тому же, как заверял Магистр, очень хороший.

— Врач? Что ты говоришь… — Амина Эфсанех произнесла это, растягивая слова. — Это удивительно. Я думала, он лорд.

— Да, госпожа, и это тоже. Как я сегодня узнала, он провел свое детство в одном испанском монастыре. Там его воспитывали, и там же он постиг все премудрости врачевания. Магистр рассказывал, как он успешно возвращал зрение больному катарактой.

— Хм-хм… — На лице повелительницы отразились напряженные раздумья. Ее облик был скорее строгим, нежели красивым, чему виной были прежде всего холодные, узко посаженные глаза. Довершали картину суровой наружности длинный нос и узкие губы. — Хм-хм… Человек, лечащий катаракту, далеко не всегда хороший врач. Этот Магистр открыл наконец его имя?

— К глубокому сожалению, нет, госпожа. — Рабия предусмотрительно отступила на полшага назад. — Он не сделал этого, хотя я напрямую спросила его. Он сказал, что молодой лорд сейчас находится в другом месте, потому что якобы не желает поднимать шум вокруг своей персоны. Потом Магистр закончил рассказ и попросил вознаградить его. Слушатели стали кидать монеты в тазик с острыми шипами, поставленный на горб карлика, лежащего на земле. Я о нем тебе тоже уже рассказывала, помнишь? Чем больше монет летело в сосуд, тем глубже впивались шипы в кожу. Рассказчик обещал, что в тот момент, когда карлик закричит от боли, слушатель, чья монета была последней, сможет забрать себе все деньги. Люди жертвовали все больше и больше, надеясь, что именно их монета будет последней каплей, которая вырвет крик у горбуна.

Я же, о повелительница, бросила всего лишь одну медную монетку, не только потому, что экономлю твои деньги, но и потому, что разгадала хитрость Магистра. Странный карлик вообще не испытывает никакой боли, так как на его горбу совсем нет мяса, а там, где нет мяса, а только кожа и кости, и боли быть не может.

Повелительница гневно постучала ногой по полу. Из рассказа своей служанки она поняла лишь то, что имя молодого лорда по-прежнему оставалось тайной. Все остальное ее нисколько не интересовало.

— Итак, ты не знаешь имени этого человека, хотя я приказала тебе разузнать его любой ценой!

Рабия быстро согнулась в поклоне. Она знала, что если госпожа говорит «любой ценой», то имеет в виду не только деньги или золото, но и силу. Амина Эфсанех была из тех женщин, которые всегда получали то, что хотели. А она хотела молодого лорда. С тех пор как шесть недель тому назад она случайно увидела его в старом городе, она жаждала его, как мартовская кошка. Но все усилия госпожи выследить его уходили в песок. Она пустила в ход все свои связи, расспрашивала на праздниках, вынюхивала у подруг и бесконечно выведывала окрест площадей, не встречал ли кто видного белокурого юношу, но все впустую. Пока не поручила заняться поисками умнице Рабии.

Едва приступив к расследованию, служанка разведала, что незнакомый белокурый молодой человек был дружен с Магистром и его карликом. Это случилось вчера, когда она случайно заглянула на площадь перед цитаделью. Любитель рассказывать истории под парусиновым навесом сразу бросился ей в глаза. Он рассказывал о своем друге и товарище по несчастью, некоем молодом светловолосом лорде, и в подробностях описывал их заточение в тюрьму испанской инквизиции. Рабии сразу стало ясно, что она напала на нужный след. Потому что светловолосых в Танжере можно было сосчитать на пальцах одной руки.

Свистящий звук вырвал служанку из раздумий. Хлыст рассек воздух на волосок от нее. Она поспешно воскликнула:

— Я пока не знаю его имени, госпожа, зато я разузнала кое-что другое. Я тайком следила за рассказчиком и карликом и теперь знаю, где они живут. Молодого лорда я тоже там видела. Он и вправду хорошо смотрится, просто красавчик…

— Замолчи! Что за дело тебе до того, как выглядит лорд! Где он живет?

— В самом конце улицы чеканщиков по серебру, в старом двухэтажном доме.

— Ага! Ты хотя бы передала ему мое послание, если уж не знаешь его имени?

— Извини, повелительница, но как я могла это сделать? Я же была одета мужчиной, и посуди сама, сколько бы у тебя было неприятностей, если бы разоблачили, что я женщина, переодетая мужчиной, да еще без чадры!

— Да-да, конечно. — Повелительница знала не хуже Рабии, что неприятности навлекла бы на себя прежде всего служанка. Женщина, появившаяся на людях без чадры, могла подвергнуться судебному наказанию по законам шариата, а законы эти были суровы. Бывали случаи, когда женщин, второй раз появившихся с непокрытым лицом, забивали камнями как проституток.

— Да-да, — опять произнесла повелительница, — иди за мной! — Она встала и, обойдя большую кровать с балдахином, прошла к богато инкрустированному письменному столу. Сев за стол, она взяла позолоченное камышовое стило и обмакнула его в такую же позолоченную чернильницу. Вынимая ручку, она брызнула несколько капель чернил на пол. На одном из нескольких персидских ковров, которыми была устлана вся комната, расплылась уродливая клякса. Амина исторгла проклятие. Потом начала писать. Пятно ей нисколько не мешало. Испорчен ковер навсегда или нет, ее не интересовало. Она была замужем за самым богатым купцом Танжера, за Шакиром Эфсанехом, который был родом из города паломников Радж, в самом сердце Персии, и сколотил свое состояние на торговле шелками и фарфором из Китая, равно как и на другом прибыльном деле — продаже рабов.

Его караваны бороздили Восточную и Западную Европу, снаряжались к берегам берберийских государств, устремлялись с востока на запад и с запада на восток, и так из года в год, всегда дорогами прибыли. Единственное, что, пожалуй, богач Шакир Эфсанех не мог купить ни за какие деньги, — молодость. Ему исполнилось уже шестьдесят девять лет, и, несмотря на самые дорогие возбуждающие средства, он не мог больше удовлетворять свою молодую жену. Амина была его самой любимой женой, потому что три другие состарились и увяли. Он с огромным удовольствием предался бы с ней любовным утехам, как в прежние годы, но суровое время иссушило его.

Лекарь Шакира подробно объяснил ему, в чем тут дело. Ветру в купцовых чреслах, так сказал он, недостает жара, поэтому он еле теплится, словно прохладная вода. Два сосуда, называемые яичками, которые должны бы, как меха, раздувать этот жар, выдохлись от многолетней невоздержанности их хозяина, им не хватает сил поднять ствол.

Толку от всех умствований не было никакого. Шакир Эфсанех сам себе казался евнухом. Ему ничего не оставалось, как только еще больше сил и времени отдавать делам, что привело к тому, что он стал еще богаче и еще больше пренебрегал женой.

Повелительница присыпала песком написанное, сложила лист бумаги и протянула его служанке.

— Отнесешь это безымянному белокурому лорду. Немедленно. Передай только ему в руки. Если спросит, почему я обращаюсь именно к нему, притворись дурочкой. Ты всего лишь подательница письма, не более. Дождись ответа и тут же возвращайся назад. Все поняла?

Рабия низко поклонилась. Распрямляясь, она получила сильный удар по плечу.

Служанка оказалась чересчур медлительной.

— Мой любезный доктор Шамуша, — произнес с улыбкой белокурый господин, — я крайне признателен, что вы еще раз решили посмотреть мою ногу, но, заверяю вас, с переломом все обстоит благополучно. Верьте мне.

Человек, названный доктором Шамуша, худой пожилой араб с седой бородой, дружелюбно кивнул.

— С верой не все так просто, коллега. Если речь идет о слове Аллаха всеведущего, то оно, естественно, не подвергается сомнению. Если же мы имеем дело с рассказом больного, то лучше проявить недоверие. Тем более если больной сам врач. Врачи, как известно, самые негодные пациенты.

Доктор Салих Шамуша — таким было его полное имя — церемонно опустился на табурет, следя за тем, чтобы не помялся его белоснежный бурнус.

— Покидали ли вы уже сегодня ваше ложе и упражнялись ли немного в ходьбе?

— Да. Равно как и вчера, и все получается на удивление хорошо. Уверяю вас, перелом уже действительно…

— Сделайте-ка несколько шагов, чтобы я мог видеть, не преувеличиваете ли вы.

Молодой человек, уступив настояниям врача, поднялся с кровати. Его походка была слегка деревянной, но без посторонней помощи он дошагал до узкого окна в глубине комнаты, повернул назад, громко выдохнул и вернулся к своему ложу.

— Вот видите, я не солгал вам.

— Но вы испытываете боль, дорогой Витус из Камподиоса, я же вижу. — Взгляд врача задержался на лице больного. Умные серые глаза были его главным украшением. Прямой нос, красиво очерченный рот и ямочка на подбородке — ясные черты.

— Не стоит и обсуждать. — Витус снова сел.

— Если бы это было иначе, я бы удивился. Перелом берцовой кости все-таки более болезнен, чем перелом пальца. Поднимите больную ногу повыше. Вот так хорошо. — Врач задрал панталоны Витуса и обследовал место перелома. Оно действительно зажило, отек уже спал. Тонкие ловкие пальцы врача скользили вверх и вниз по ноге, потом он попытался осторожно повернуть ногу влево и вправо. Витус резко втянул в легкие воздух. Салих Шамуша продолжил осмотр. — Вот видите, еще больно, не так ли? Но в остальном, похоже, все идет своим чередом. В тканях есть еще некоторое напряжение, но это нормально. Может, кто-нибудь сможет время от времени массировать вам ногу, это пошло бы на пользу. Скоро будете опять скакать, как кузнечик. Только будьте осторожны, не спешите с этим. Вы, молодые люди, никогда не любите ждать…

Витус звонко рассмеялся:

— Мне уже за двадцать, доктор!

Шамуша состроил удивленную гримасу:

— Аллах милостивый, милосердный, вы такой старый? Ведь вы уже почти на пороге дряхлости! Разрешите, я вам на прощание быстренько наложу одну мазь. — Он залез в свою сумку и вытащил оттуда маленькую баночку. — Чтобы предвосхитить ваши любопытные вопросы, уважаемый коллега: это самая простая мазь, изготовленная из розмаринового масла, смешанного с пастой из семени сального дерева. Соотношение три к семи. Мешать лучше не слишком большой лопаточкой. При перемешивании следить, чтобы движения не были чересчур взбивающими, тогда отдельные частички плотнее соединятся. Я ничего не забыл?

Витус опять засмеялся.

— Вы видите меня насквозь, доктор. Нет, больше у меня вопросов нет. К сожалению, подобные мази очень редко встречались в Англии, поскольку розмарин растет лишь на юге. Погодите, у меня тоже есть кое-что для вас. — Он поднялся и проковылял в темный угол, где к стене было прислонено нечто вроде короба. Порывшись в нем, он извлек оттуда губку. — Знаете ли вы, что это такое?

Шамуша удивился:

— Губка, разумеется, из тех, которыми моются каждый день.

— И тем не менее, в ней есть нечто особенное! — Глаза Витуса радостно блестели. — Европейские врачи называют это Spongia somnífera, то есть губка, пропитанная снотворным средством. Сейчас она сухая, но стоит ее только смочить и поднести под нос пациенту, как у того вскоре отключится сознание, после чего ему можно без спешки провести болезненную операцию.

Шамуша повертел губку в руках, но так и не смог обнаружить в ней ничего необычного. Тем не менее слова молодого коллеги не вызывали у него сомнения.

— Я уже слыхал об этом методе, — отозвался он наконец. — Много лет назад, я тогда учился в Мессине, на острове Сицилия. Впрочем, должен признать, что обезболивание с помощью дурмана или красавки мне привычнее. В любом случае, я вам весьма признателен. Равно как и за те увлекательные беседы, которые мы вели с вами в последние недели. Должен признать, что кое-чему научился у вас. Честно говоря, никак не ожидал, ведь каждая медицина считает себя самой лучшей в мире, и арабская не исключение. — Он поднял руку, чтобы не дать возразить собеседнику. — Подождите. От меня не укрылся ваш особый интерес к лечению чумы. Я тогда сказал вам, что, по моему мнению, панацеи не существует, и тем более не придумано специального средства. Но все-таки я обнаружил нечто, что заслуживает вашего внимания.

Шамуша опустил руку в бездонные складки своего одеяния и извлек оттуда небольшой пергаментный свиток:

— Это список оригинального фрагмента из описания путешествия Ибн Баттуты. Я полагаю, вы знаете, кто такой Ибн Баттута?

— По правде говоря, нет.

— На самом деле его звали Абу Абдаллах Мухаммед ибн Абдаллах, это был один из величайших сынов Танжера. Он появился на свет спустя 682 года после переселения Великого Пророка, то есть по вашему летосчислению в 1304 году. Первоначально он хотел лишь отправиться паломником в Мекку, но объехал Африку, Азию, включая Османскую империю, монгольскую Золотую Орду и огромные владения магараджей; побывал на большом острове, лежащем южнее. Аборигены называют его Ланка. Это страна коричных деревьев, искателей жемчуга и озер, вода в которых голубая и прозрачная. В этой стране Ибн Баттута посетил султана Мабара, миролюбивого и мудрого человека, проявившего большой интерес к особенностям жизни на Западе. Не буду перечислять, о чем именно они беседовали, мой любезный Витус из Камподиоса. В конце концов, вы сами сможете прочесть об этом, поскольку мой маленький подарок представляет собой латинский перевод. Скажу лишь одно: среди прочего они говорили и о чуме, а также о ее симптомах и возможном лечении. Выяснив, что они имеют в виду одну и ту же болезнь, — вы же знаете, сколько существует заболеваний с одинаковыми или схожими симптомами, — султан хлопнул в ладоши и призвал к себе своих самых лучших лекарей. Он спросил их, есть ли действенные снадобья против «болезни паха и подмышек», как называют в Ланке чуму, и после обстоятельного обсуждения услышал, что существует множество лекарств, но все они лишь облегчают симптомы, а не излечивают болезнь. Лучшее из них, по всеобщему мнению, имбирь.

— Имбирь?! — Витус рывком подался вперед, и лицо его передернулось: от резкого движения ногу пронзила острая боль. — Восточный имбирь?

— Именно так, — подтвердил араб. — Корневище имбиря, которое посвященные называют «рука». Оно должно быть твердым, крепким и не слишком волокнистым, ни в коем случае не сморщенным. Особенности применения вы можете почерпнуть у самого Баттуты. — Шамуша протянул ему свиток.

— Я… даже не знаю, как отблагодарить вас! — Витус неуверенно принял подарок. — Вы не можете себе представить, как много это для меня значит.

Шамуша улыбнулся. Прирожденный такт не позволил ему сказать, что он прекрасно понимает, насколько значителен его дар для молодого человека. Магистр успел рассказать арабу, что невеста его собеседника годом раньше пала жертвой чумы, и Витус из Камподиоса на ее смертном одре поклялся положить все свои силы на то, чтобы найти средство борьбы со страшной болезнью. Именно ради этого он с друзьями сел в Англии на корабль и отправился в путешествие. Молодой хирург надеялся расспросить лучших врачей и умнейших людей своего времени, не знают ли они чудодейственного средства против черной смерти. Но в Танжере его нога угодила между бортом корабля и пирсом, и ему еще повезло, что при этом он лишь сломал большую берцовую кость, а не лишился голени.

В итоге друзьям пришлось изменить свои планы и помимо своей воли надолго осесть у подножия Джебель-аль-Тарик, где, к несчастью, у Витуса похитили все деньги, так что Магистр и Коротышка были вынуждены выступать на площадях с историями, чтобы прокормить себя и больного.

— Внимательно прочтите описания Ибн Баттуты, дорогой Витус, и вы узнаете, что излечивающая чуму сила имбиря кроется в его потогонном действии. Вероятно, вместе с потом из организма уходят соки чумы.

— Благодарю вас снова и снова. У меня нет слов, доктор. Потогонный имбирь! Соки чумы, уходящие из организма! Каким беспомощным звучит на этом фоне совет Галена: Cito longe fugas et tarde redeas… — Витус спохватился, что врач-араб совсем не обязан владеть латынью, и продолжил: — …что означает «быстро убежать подальше и возвратиться как можно позднее!»

Шамуша хотел что-то произнести в ответ, но тут хлипкая дверь распахнулась.

— Возвратиться? Кто должен возвратиться? Если ты имеешь в виду нас, то мы уже тут! — В комнату вошел Магистр, а следом за ним вкатился Коротышка. — Я вижу, у тебя гость, светило арабской медицины! Приветствую вас, доктор Шамуша!

Энано тут же подхватил:

— Салют, господин пульсодав! Уй, и вам привет, господин лорд!

— И вам, господин лорд! — с ухмылкой повторил Магистр.

Витус отмахнулся.

— Поменьше шума вокруг моей персоны, сколько раз просил! Почести пэра я буду принимать лишь тогда, когда однозначно будет доказано, что я аристократ по происхождению. К тому же вряд ли это интересует нашего доктора.

Шамуша опять хотел что-то произнести, но Магистр опередил его.

— Откуда ты можешь знать, Витус? К тому же могу тебя заверить, что, по крайней мере, слушателей на базаре это чрезвычайно интересует. Согласись, звучит куда более загадочно, если я рассказываю о приключениях молодого лорда, чем какого-то Витуса без роду без племени! Вот, смотри, доказательство!

Магистр высыпал содержимое своего холщового мешка. Немало монет и еще больше камней покатилось по глинобитному полу.

— Рекорд, могу заверить вас со всей присущей мне скромностью, хотя бы по количеству гальки! Если бы я знал, какое прибыльное дело рассказывать истории, я бы никогда не изучал юриспруденцию, а тем более не расточал бы свои знания ленивым студентам в Да Корунье. Но теперь поздно сожалеть об этом. Так или иначе, у нас достаточно денег, чтобы отправиться дальше. Полагаю, мы наконец должны вознаградить доктора Шамушу за его врачебные усилия. Доктор, сколько я вам…

— Хотите меня обидеть? — Араб вскочил с резвостью, неожиданной для своего возраста. — Об оплате не может быть и речи! Лечить Витуса из Камподиоса было для меня исключительно приятной дружеской услугой, я не лукавлю. Брать за это деньги значило бы согрешить перед Аллахом!

Низкорослый ученый почувствовал себя на какое-то время озадаченным, но быстро нашелся:

— Тогда простите великодушно, доктор, я не хотел задеть вас. Может, я могу загладить свою вину? Погодите-ка, у меня тут есть кое-что…

Магистр шагнул к полке, на которой стояла амфора, и запустил в нее руку. Характерное позвякивание говорило о том, что там хранились монеты.

— Я слышал, доктор, что вы расположены к коллекционированию старинных денег. Может, вот это доставит вам небольшую радость. — Он протянул Шамуше золотой. Глаза лекаря радостно вспыхнули:

— О, скорей всего, это экспонат с изображением… Нет, не могу разглядеть: монета слишком мелкая, а здесь так темно! — огорченно воскликнул он. — Наверняка очень ценный экземпляр, но, разумеется, я не могу принять такой дар.

— Нет-нет, можете, всенепременно, — усмехнулся Магистр. — Или вы хотите нанести мне обиду?

Шамуша тоже не мог не улыбнуться: ученый победил лекаря его же оружием.

— Монета отчеканена в Риме, в семнадцатом году до Рождества Христова. На ней изображен император Август в профиль. На обратной стороне выбита Триумфальная арка. — В словах Магистра звучала гордость, как если бы он сам чеканил монету. — Не знаю, кто бросил ее в железный тазик Энано. Ясно одно: либо он не имел представления, какой это раритет, либо сделал это по ошибке. Теперь это уже не важно, спокойно берите монету.

— Да, пожалуйста, возьмите ее, я прошу вас, — поддержал друга Витус.

— Уй-уй, хватай, пульсодав!

Шамуша сделал вид, что покоряется судьбе:

— Тогда мне, пожалуй, не остается ничего другого. — С нескрываемой радостью он уложил свою ценность в коробочку с пилюлями и упрятал в сумку, а затем произнес с серьезным и решительным видом: — Теперь я, к сожалению, должен распрощаться с вами: меня ждет еще пара пациентов. При сегодняшней жаре они нуждаются в моем особом внимании. Желаю вам, Витус из Камподиоса, скорейшего выздоровления. Для меня было большой удачей познакомиться с вами. — Он кивнул как бы в подтверждение своих слов. — Это, разумеется, относится ко всем трем господам. Аллах воинствующий и хитроумный да пребудет с вами!

С этими словами доктор Салих Шамуша, сын Махмуда Шамуши, араб, мусульманин и филантроп, покинул пристанище трех друзей.

— Уф, я должен для начала сесть, — закряхтел Магистр, когда за ним закрылась дверь. — После сегодняшнего выступления на площади я словно выжатый лимон. Надо же, в такое пекло Шамуша добровольно наносит визиты больным. Редкий человек! Почти святой. Я же чувствую себя куда более земным существом. С каким бы наслаждением я сделал сейчас глоток прохладного галисийского вина. Придет час — и мы покинем этот город. Венеция и Падуя ждут нас. Как ты считаешь, Витус, твоя нога уже способна на подвиги?

— Да, Магистр. Думаю, вполне. Место перелома зудит, это хороший знак. Завтра поедем. Я сгораю от нетерпения поделиться тем, что узнал о чуме, с лучшими врачами. Любопытно, возлагают ли они такие же большие надежды на имбирь как на лекарственное средство?

— Уй-уй, монет куща, — воскликнул горбун, который тем временем отделил деньги от камней и с довольным видом ссыпал их в амфору. — Вот пойдем в шамовощную, хощу жеванины похавать!

Магистр застонал:

— Еда! Как ты можешь в такую адскую жару думать о еде, Энано? Мне кусок не полезет в рот.

— Если Энано голоден, пусть сходит в трактир и купит немного пшена и баранины, — вмешался Витус. — Мы ведь можем поесть позже, когда станет прохладнее. Но прежде всего нам нужна свежая вода из колодца. Пить в жару даже важнее, чем есть. Я принесу. Надо тренировать ногу.

Витус был уже в дверях, когда дорогу ему неожиданно преградила молодая женщина в чадре. Она стояла перед ним, скромно потупив взор.

— Гоп-ля! Я тебя чуть не сбил с ног! — вырвалось у него. — Надеюсь, ничего не случилось?

— Нет, господин. — Голос женщины был звонким и нежным. — Мне жаль, если я помешала тебе. Я должна передать тебе записку. Вот, возьми. — Она протянула Витусу сложенный, сладко благоухающий розовой водой листок бумаги.

— Вот это да! Кто же мог написать мне письмо? — Витус развязал ленточку.

— Прочти, тогда и узнаешь, господин.

— Спасибо. — Витус вернулся в дом, чтобы изучить послание. Оно было от некой Амины Эфсанех. Дама, представившаяся женой купца, утверждала, что страдает английской болезнью. Узнав, что он врач и к тому же прибыл из островной северной империи, она просит нанести ей визит. Внакладе он не останется.

Витус снова сложил записку. Что-то в ней было не так, он только не мог понять, что именно. Утверждение, что он как англичанин должен лучше разбираться в тонкостях английской болезни, звучало довольно убедительно. У этой болезни было много названий. Врачи называли Cupiditas sudoris, то есть «склонность к потению», или рахит. В Европе она встречалась повсюду, и никто не знал, почему ее называли именно английской болезнью. Быть может, потому, что впервые ее симптомы были замечены в Англии. Болезнь начиналась с приступов лихорадки и постепенно высасывала из человека все соки. Никто не знал ее истинной причины, однако в медицинских трудах можно было прочесть, что здоровая, не слишком жирная пища и свежий воздух часто творили чудеса.

Что же настораживало его? Если не содержание послания, то, быть может, почерк писавшей? Он был прямым и своенравным, манящим и отталкивающим одновременно. От букв словно веяло затаенной тревогой.

— Кто это тебе пишет? — поинтересовался Магистр.

— Жена одного купца. Просит моей помощи как врача.

Маленький ученый недоверчиво прищурился:

— Что?! Здесь, в Танжере? Откуда эта дама вообще тебя знает? И откуда ей известно, что ты врач?

— Понятия не имею. Она пишет, что якобы слышала, будто я врач. Может, доктор Шамуша входит в круг ее знакомых и что-нибудь рассказывал обо мне?

— Если она знает Шамушу, почему бы ей не обратиться к нему?

— Не знаю и знать не желаю. Что-то в этой истории дразнит мое любопытство. Думаю, я навещу эту даму. Только сначала посмотрю соответствующее место в книге «О болезнях».

— А как же твоя нога?

— Ей нужно движение. Тут мы с доктором Шамушей сходимся во мнениях. — Витус подошел к своему коробу и вытащил оттуда толстый фолиант, запиравшийся на замок. Отомкнув его, молодой человек принялся листать книгу, как всегда, позабыв обо всем на свете. Это была драгоценная копия оригинала, подаренная ему отцом Томасом, врачом и приором Камподиоса.

Витус поискал описание причин чрезмерного потоотделения и лихорадки и вскоре нашел его у Парацельса:

… если воды в организме нагреваются, они испаряются и не остаются неизменными, не соединяются с телом. Выделение пота охлаждает тело. Если потоотделение нарушено, тело нагревается.

Витус захлопнул книгу. Он рассчитывал на большее, ведь каждый и так знал, что потоотделение — реакция организма на перегрев. «А почему у человека начинается жар? Ведь и лихорадка, в конце концов, лишь следствие болезни. Много заболеваний вызывают жар. Слишком много. В том числе и чума. А нет ли связи между черной смертью и английской болезнью? Защищает ли перенесенная английская болезнь от чумы? Существуют ли научные труды в этой области? Может ли имбирь, если он действительно помогает от чумы, побороть и английскую болезнь? Вряд ли, ведь имбирь — потогонное, а на недостаток пота больные английской болезнью не могут пожаловаться, недаром ее называют Cupiditas sudoris. Напротив…»

Витус прервал поток мыслей, снова спрятал фолиант в короб и вытащил ящик с инструментами вместе с набором лекарственных трав.

— Надеюсь, это не слишком затянется, — произнес он на прощание. — Потом все вместе поедим. Магистр, будь так добр, сходи вместо меня к колодцу.

Маленький ученый пробурчал что-то себе под нос, что могло означать как согласие, так и отказ, но Витуса это уже не волновало. Таков уж он был: если кто-нибудь нуждался в его помощи, он не мог сказать «нет». Возможно, это было его ошибкой, как утверждали некоторые, но каждый таков, каким его сотворил Господь Бог.

Молодой человек вышел наружу и с изумлением убедился, что служанка все еще ждет его.

— Как, ты все еще тут? — удивился он. — На это я никак не рассчитывал.

— А как же ты собирался найти дорогу к моей хозяйке, господин? — возразила женщина, стрельнув на него глазами.

Витус опешил. И не только потому, что посланница была права, но и потому, что в ее словах прозвучала легкая насмешка. Может, она была больше, чем просто служанка? Он прогнал прочь свои подозрения. Вероятно, ему показалось.

— Пошли, — решительно произнес он.

Амина Эфсанех окинула довольным взором свои покои. Кажется, все подготовлено наилучшим образом. Окна затемнены, свечи мягко освещают комнату. Полог ее огромной кровати был откинут, открывая вид на груды разноцветных шелковых подушек. Они были перенесены сюда с дивана, который хозяйка велела передвинуть в соседнее помещение, поскольку он оставлял слишком мало места для задуманного Аминой действа. Письменный стол она также распорядилась вынести, и его место занял квадратный дубовый стол, уставленный соблазнительными яствами. Там стояли аппетитно зажаренный каплун с хрустящей корочкой, уже разделанный и поданный в холодном виде с острым пюре из гороха и бобов; жареное седло барашка в мятном соусе — реверанс в сторону туманного Альбиона, откуда прибыл гость; далее томленный на травяном ложе морской усач, в пасти которого торчали три финика; нежные кусочки меч-рыбы, которые так и просились в рот; ракушки всех форм и размеров, в бульоне, приправленном изысканными специями, и не в последнюю очередь устрицы, те самые дары моря, которые способны укрепить мужскую силу.

Кроме того, на столе было крепкое красное вино с Иберийского полуострова, которое развязывало язык и сметало все преграды. Паузы между блюдами должны были заполнять вкусные сладкие шарики, возбуждающие аппетит, правда, не к еде.

Ну, где он наконец, этот англичанин? Хозяйка в очередной раз оглядела себя. Теперь на ней было не шелковое одеяние цвета индиго с широкими рукавами, а красное платье из тончайшего льняного полотна, затканного золотыми нитями, плотно облегающее фигуру и подчеркивающее все ее формы. Под ним — ничего.

Чернокожий слуга, сложенный как Геркулес, вошел в покои, неся в руках два высоких стула. Это был негр из Гвинеи, раб, которого Шакир Эфсанех купил на танжерском невольничьем рынке за баснословно высокую цену. Со дня покупки не прошло и двух месяцев, однако парень уже наскучил Амине.

Негр поставил стулья к столу и выжидательно замер.

Амина раздраженно махнула рукой:

— Ну, чего ты ждешь? Пошел прочь!

Великан мгновенно повиновался. Повелительница презрительно надула губы. Парень, как и предполагалось, оказался сильным, но не выносливым. К тому же занимался любовью без удовольствия. Вероятно, скучал по дому, но эти движения его души были абсолютно чужды Амине. Сама она была родом из Аскалона, что на восточном побережье Средиземного моря, и за те одиннадцать лет, что были прожиты ею в Танжере, в доме мужа, она ни разу не испытала тоски по родине.

Амина подошла к кровати и взбила пару подушек. Ее снова охватило нетерпение.

— И где только носит этого парня! — прошипела она сквозь губы.

— Вы имеете в виду меня?

Повелительница вздрогнула от неожиданности. Ее удивление длилось не больше секунды, она тут же взяла себя в руки и внимательно оглядела посетителя, стоявшего в нескольких шагах от нее. Да, это он! Среди тысячи других узнала бы она его по белокурым вьющимся волосам, мерцающим сейчас в отблеске свечей. До чего же хороши правильные, выразительные черты его лица! Конечно, он не гигант, как гвинеец, но, несомненно, статный мужчина. А вот его одежда оставляет желать лучшего. Панталоны и камзол, надетый на кружевную сорочку, сидят безукоризненно, но они знавали и лучшие времена. Накидки и вовсе нет, а впрочем, она была бы излишней в такую жару. В руках он держит какой-то ящик, вероятно, с инструментами, и кожаный мешочек, в котором, очевидно, носит лекарства.

— Да, я ожидаю вас, — произнесла Амина с самой очаровательной улыбкой, на которую только была способна. Она знала, что выглядела обворожительно, поскольку приглушенный свет скрадывал жесткость ее черт, делая губы более полными и чувственными, а холодные глаза — теплее. — Как позволите обращаться к вам? Лорд?..

Пришедший протестующе поднял руки:

— Нет, нет, не стоит. Называйте меня просто кирургиком или хирургом. Так я имею полное право величать себя, потому что сдал экзамен на звание Cirurgicus galeonis у профессора Банестера в Лондоне.

— Как вам будет угодно. Хотя мне кажется странным, что человек, будучи лордом, не позволяет к себе так обращаться. — Улыбка по-прежнему не сходила с губ хозяйки, оставаясь такой же холодной.

— Дело в том, — Витус смущенно откашлялся, — что, хотя все говорит в пользу моего аристократического происхождения, мне не хватает последнего звена в цепи доказательств, и, пока оно не найдено, я просто Витус из Камподиоса, или, для краткости, хирург. А как позволите обращаться к вам?

— Ко мне? — Амина нахмурила брови, как всегда во время напряженных раздумий. Что там сказал этот красавчик? Еще надо доказать, что он лорд? Значит, никакой он не лорд, это уж точно. Стало быть, авантюрист? Нет, жалкий монастырский школяр! В лучшем случае. Она почувствовала укол злости. Тем не менее продолжала улыбаться и расслабила брови. — Мое имя Амина Эфсанех, как вы уже знаете из моего письма. Я супруга Шакира Эфсанеха, самого состоятельного купца в городе. Однако прочь условности, хирург, называйте меня Амина, этого вполне достаточно.

— Как угодно, Амина. — Витус изобразил поклон и поморщился: тяжесть тела пришлась на больную ногу. Не дав хозяйке выяснить причину его болезненной гримасы, гость продолжал: — Вы позвали меня, потому что страдаете английской болезнью. Но, честно говоря, вы не похожи на человека, лежащего в жару и в испарине. Не говоря уж о крайней изможденности.

— Ах, я… — Амина на миг смутилась. Она не рассчитывала, что ее хитрость будет так легко разгадана.

Взгляд Витуса стал строже:

— Вероятно, это недоразумение. Поэтому позвольте откла…

— Нет! Подождите! — Госпожа схватила его за рукав. — Конечно, вы правы, это недоразумение, и довольно крупное! Я вам все объясню. Но пройдите же наконец, положите ваши вещи. Все остальное мы сможем обсудить за едой. — С неожиданной силой она втащила гостя в глубь комнаты и указала ему на стул.

Он неохотно повиновался.

— Как изволите. Я не хотел бы показаться неучтивым, но мое время ограничено. Меня ждут друзья.

— Конечно, конечно. — Хозяйка дома также села на стул, предварительно убедившись, что свет свечей выгодно оттеняет ее лицо. — Что позволите вам предложить? Для начала, я думаю, глоток вина. Оно великолепно, это андалузская лоза, его нельзя разбавлять… — Она позвонила в колокольчик, и тут же как из-под земли вырос гвинеец, наливший красного вина в два кубка.

— Я пью за вас, хирург!

— А я за ваше здоровье, которое, судя по всему, безупречно.

Повелительница звонко рассмеялась:

— Вы называете вещи своими именами! Буду откровенна, я в самом деле не больна, во всяком случае в обычном смысле слова. Однако я весьма интересуюсь медициной.

— Вы интересуетесь медициной?

— Именно так! — солгала Амина с сияющей улыбкой. — И не только арабской, но и индийской, и западной. Вы, как знаменитый врач, знаете об этом гораздо больше других… — Она спохватилась. — Ах, какая же я плохая хозяйка! Угощайтесь, прошу вас!

— Извольте. — Хирург пошарил по столу в поисках ножа и вилки.

Понаблюдав за его беспомощными движениями, Амина показала ему пример и сама взяла пару кусочков большим, указательным и средним пальцами правой руки, как это принято в арабском мире. Подражая ей, он ухватил кусок каплуна, окунул его в пюре из гороха и бобов и поднес ко рту. В тот же миг гость судорожно закашлялся, начал ловить ртом воздух и пошел красными пятнами.

— О, хирург! — Хозяйка озабоченно положила ладонь на его руку. — Какая непростительная глупость! Я должна была предупредить вас! В здешних краях едят очень острую пищу. Быстро сделайте еще глоточек андалузского! Однако что я вижу? Ваш кубок почти пуст!

Это было далеко от истины, что, однако, не помешало ей вновь зазвонить в колокольчик.

— Нгонго! Нгонго! Где ты пропадаешь, лентяй?

Чернокожий слуга подскочил и вновь наполнил бокалы, пролив при этом несколько капель на скатерть, впрочем, хозяйка не заметила его неловкости. Она неотрывно наблюдала за гостем, который неожиданно заинтересовался рабом. Хирург приказал негру замереть и повернул его голову таким образом, чтобы получше разглядеть его левый глаз.

Амина прекрасно знала причину его любопытства.

— Я вижу, от вашего внимательного взора не укрылась странная пленка на глазу у моего раба! — воскликнула она.

— В самом деле. — Витус выпил глоток вина. — Мы, врачи, называем это Pterygium — птеригий, или крыловидная плева. Весьма необычное явление, которое может появиться на различных участках тела: либо в виде мембраны между отдельными пальцами, либо в виде ткани, растущей поверх ногтевой пластины, либо как бельмо, частично закрывающее роговицу глаза.

Витус сделал паузу, потом продолжил:

— Пятно может разрастись настолько, что существенно ограничит зрение.

— Весьма интересно, однако пусть вас больше не заботит здоровье раба. Лучше угощайтесь от души, попробуйте меч-рыбу. Заверяю вас, она не такая острая, как каплун. — В голосе Амины сквозило легкое нетерпение.

— Пожалуй. — Витус послушался и убедился, что хозяйка права. Он взял еще кусочек и еще один. — Вы давеча сказали, что интересуетесь медициной. Какой же области вы отдаете предпочтение?

Амина притворилась немного смущенной:

— Какой области, говорите? Боюсь, еще неизведанной. И к тому же такой, о которой не принято говорить дамам. Но я скажу вам без обиняков, ведь, в конце концов, вы врач. Это касается огня, который загорается между мужчиной и женщиной. Откуда берется жар, который толкает женщину к мужчине и мужчину к женщине, страстное желание вновь и вновь соединяться в любовном порыве?

Витус оторопело посмотрел на нее:

— И эта тема вас так волнует?

Амина глубоко вздохнула, прекрасно зная, что ее грудь при этом вздымается и красиво очерчивается под тканью.

— Да, очень, — томно проворковала она. — Что происходит в организме человека, который это ощущает?

Помедлив, Витус собрался ей ответить, но Амина не дала ему ничего сказать.

— Возьмите один из этих шариков, они укрощают огонь во рту. — Она склонилась вперед и протянула ему вазочку с шариками.

— Благодарю. — Витус подцепил один шарик и отправил его в рот. — На ваш вопрос сложно ответить.

Амина Эфсанех кивнула. Она с нетерпением ожидала, когда возбуждающий шарик начнет действовать на гостя. В его состав входили небольшая доза опиума, мандрагора, спаржевая эссенция и еще ряд других сильнодействующих средств. Связующей субстанцией служил гуммиарабик, сгущенный медом. Все вместе придавало массе эластичность и вязкость. Во всем мире не существовало лучшего афродизиака.

— Это связано с равновесием соков, входящих в состав организма, — произнес Витус. — Мы различаем желчь, кровь, слизь и черную желчь. Если преобладают желчь и кровь, в теле возникает жар и тем самым вожделение.

Хозяйка едва слушала его. Как же красив этот белокурый хирург! Такой мужественный, такой видный. Какой низкий у него голос! Как серьезно он все произносит! Неотразимо! Она должна иметь его. Немедленно.

Голос ее вдруг зазвучал хрипло:

— Понимаю, понимаю. Соки бурлят. Я знаю это от одной подруги. Она никогда не успокоится, пока не получит мужчину там, где ей приспичит.

Амина поднялась и подошла к своей кровати, не спуская, однако, глаз с гостя.

— Не хотите ли еще один шарик отведать?

— Нет, зачем?

— Тогда, может, вы хотите чего-нибудь другого? Например, немного отдохнуть? Здесь, со мной? — Она вдруг выскользнула из своего воздушного облачения и легла на постель. Закрыла глаза и вздохнула. Это был страстный, похотливый звук. Женщина медленно согнула ноги и развела их так широко, что перед ним открылось все ее лоно, ее гладко выбритый бугорок, который она красила хной в красный цвет, как любил перс Шакир Эфсанех, когда еще был быком в расцвете сил. Ее вздохи перешли в стоны. Это должно было магически притянуть к ней белокурого красавца. Он ждет не дождется, когда сможет проникнуть в нее. Она это твердо знала, потому что так было со всеми мужчинами, которые оказывались с ней. Она еще немного поломается и сначала даст ему хлыст, чтобы он ее побил. Не слишком сильно и только по ягодицам. Сто раз, этого будет достаточно, чтобы она оказалась на верху блаженства. А потом… Потом и он получит удовольствие. Может быть…

— Похоже, вы и ваша подруга — одно и то же лицо. — Голос хирурга вырвал ее из приятных грез. Он звучал по-деловому и вовсе не возбужденно. Повелительница распахнула глаза. Хирург стоял, держа в руках свои инструменты и лекарства. Не собрался же он уходить?

— Я врач, а не похотливый сатир, заметьте это. Вы хотя и страдаете, но не от английской болезни, а от похоти.

— Но я…

— Рекомендую вам трижды в день холодную ванну и желательно работу, которая вас займет. Желаю приятного дня.

С этими словами он вышел.

— Черт побери, дама на редкость упрямая! — Магистр скосил глаза поверх своих бериллов, пытаясь что-то разглядеть в послании, которое держал в руках Витус. — Что она пишет на этот раз?

— Амина Эфсанех просит извинения за свое поведение, оно непростительно, но она надеется на мое понимание, поскольку я врач и должен рассматривать ее как пациентку.

— Она что, хочет, чтобы ты лечил ее? — Магистр продолжал массировать ногу своего друга. Делал он это осторожно и мастерски, потому что за годы их дружбы набрался опыта в уходе за больными.

— Нет. Я уже ей советовал прохладные ванны. И еще работать. И то и другое тушит пожар ниже пояса. — Витус откинулся на кровати. Массаж действовал благотворно. Сегодня, на следующий день после визита к любвеобильной купеческой жене, его нога чувствовала себя немного лучше. — Она хочет, чтобы я помог ее рабу Нгонго. Это негр, страдающий от пленки на левом глазу. Она спрашивает, не мог ли я прооперировать его. Иначе раба надо продавать, поскольку он начинает слепнуть.

— Почему его должен оперировать именно ты? В Танжере есть немало врачей. Кроме того, мы ведь собираемся уезжать. Здесь нас больше ничто не удерживает, так ведь, Коротышка?

— Уй-уй, ничего, ничего! — Энано так сильно затряс головой, что рыжие космы разлетелись во все стороны.

— Операция по удалению птеригия в практике врача встречается крайне редко. Сомневаюсь, чтобы в Танжере нашлись лекари, владеющие этим искусством.

— Ах вот как? — Руки Магистра замерли на миг. — И что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что буду оперировать негра. В конце концов, он не виноват, что его хозяйка помешана на плотской любви. Даже если он неоднократно лежал в ее постели.

— Это верно. Actus non facit reum, nisi mens sit rea, как говорим мы, правоведы.

Коротышка подмигнул:

— Опять латинская белиберда! Щё ты там несешь?

— Я сказал дословно следующее: действие не налагает вины, если не виноват образ мыслей, — пояснил Магистр.

Витус подтянул ногу и опустил штанину.

— Так или иначе, я буду оперировать, — решительно заключит он.

— Ну-ну. — Магистр закрыл баночку с массажной мазью доктора Шамуши. — А можно поинтересоваться, кто тебе при этом будет ассистировать?

— Ты, конечно.

— Я? Тебе окончательно отказал здравый смысл? Я еще ни разу не ассистировал при такой операции!

— Значит, это будет первый раз. — Витус поднялся и взял свой ящик с инструментами. — Скажи служанке за дверью, пусть идет и доложит, что мы решились на операцию. Энано останется здесь и будет стеречь дом. Не так ли, Энано? Ты можешь уже упаковать часть наших вещей, и, если фортуна будет нам благоволить, завтра или послезавтра мы сядем на корабль, который понесет нас к берегам Адриатики.

Пока малыш рьяно пищал свое обычное «уй-уй», Магистр вышел за дверь, где терпеливо дожидалась Рабия.

— Передай своей госпоже, что мы вылечим раба, — сказал он. — Volente Deo, или, чтобы тебе было понятнее, если на то будет воля Аллаха.

— Сядь на стул и поверни лицо к солнцу, — приказал Витус чернокожему рабу.

Хирург стоял на крытой террасе многоэтажного, украшенного многочисленными зубцами, арками и эркерами владения Шакира Эфсанеха, разложив свои инструменты на специально принесенном высоком табурете.

— Да, господин. — Гвинеец сел.

— Ничего не бойся. Я хирург и уже много раз выполнял такую операцию. Она длится всего несколько минут. Магистр будет помогать мне.

Маленький ученый ободряюще кивнул пациенту:

— Да-да, именно так. Кстати, Витус, а где, собственно, хозяйка дома? Она была настолько озабочена здоровьем Нгонго, что должна была бы присутствовать при операции.

Стоявшая неподалеку служанка отозвалась:

— Ведь я здесь, господин. Повелительница просила извинить ее. Однако она рассчитывает, что хирург потом подробно опишет ей ход операции.

— Ну да, это уже немало, — пробормотал Магистр, удовлетворившись ответом.

Витус тем временем еще раз тщательно осмотрел пятно. Птеригий — тонкая, слабо пропускающая свет пленка — появляется во внутреннем уголке глаза и нередко, разрастаясь, затягивает роговицу. В их случае темно-коричневый зрачок пациента был почти полностью скрыт под пленкой.

Витус еще раз проверил лежавшие на табурете инструменты. Да, похоже, все необходимое под руками. Он сконцентрировался и мысленно воспроизвел все этапы операции.

— Магистр, будь добр, встань за спиной у больного. Да-да, вот так хорошо.

Затем обратился к пациенту, который, несмотря на все увещевания, выглядел испуганным:

— Больно не будет, Нгонго, только немного неприятно. — Он взял Hamus acutus, острый крючок, и внимательно осмотрел его. — Так, Магистр, подними ему верхнее веко.

Ассистент выполнил его указание.

Большая поверхность глазного яблока была теперь обнажена. Приноравливаясь, Витус несколько раз проделал левой рукой движение, которое собирался произвести крючком. Почувствовав себя уверенно, он поднес крючок и крайне осторожно ввел его с левой стороны — в точности между роговицей и пленкой. И ту и другую ни в коем случае нельзя было повредить. Когда инструмент проник вглубь приблизительно на четверть дюйма, он слегка отогнул фрагмент пленки, отделив ее от глазного яблока.

Потом, продолжая левой рукой удерживать птеригий, правой взял изогнутую иглу и ввел ее снизу. Теперь прикрепленная к игле нить могла взять на себя функцию крючка, разводящего края раны. Витус натянул нить, и пленка заняла прежнее положение. Он с облегчением вздохнул и отложил крючок в сторону.

— Ты очень храбрый, Нгонго, — похвалил он. — Магистр, продолжай крепко держать веко.

— Держу, держу, — заверил его друг.

— Хорошо. Послушай, служанка… как тебя, собственно, зовут?

— Рабия, господин.

— Хорошо, Рабия, ты будешь тоже помогать. Пока мы с Магистром оперируем, ты должна время от времени стирать слезы со щеки Нгонго. Возьми для этого чистую салфетку. Там, на табурете.

— Слушаюсь, господин. — Служанка исполнила приказание.

— Магистр, не мог бы ты, помимо прочего, еще держать нить?

— Ничего нет проще. — Маленький ученый обернул нить вокруг указательного пальца свободной руки и натянул ее.

Витус, у которого опять освободились обе руки, взял птериготом. Это был комбинированный инструмент, имевший с одной стороны ложечку с острым концом, а с другой — лезвие. Хирург осторожно подвел ложечку под пленку и, продвигаясь все дальше и дальше, до внутреннего уголка глаза, отделил нежную мембрану от всей поверхности глазного яблока. Наконец, вынул инструмент и вместо него ввел тупой крючок, Hamus retusus.

Держа крючок левой рукой, Витус перевернул птериготом и начал специальным лезвием изнутри отделять пленку по краям. Вскоре и эта работа была завершена.

— Можешь отпустить веко, Магистр, — обратился он к другу, и тот выполнил указание с облегчением, поскольку у него уже начала затекать рука.

Рабия продолжала с прежним усердием вытирать слезы.

— Я сгораю от нетерпения, — сообщил Магистр.

— Посмотри на меня, Нгонго, — попросил Витус.

Больной послушался. Сильно моргнув несколько раз, он с удивлением убедился, что снова беспрепятственно может видеть. Витус стер две-три мелкие капельки крови, скопившиеся в уголке глаза. Мельчайшие надрезы, из которых они выступили, скоро затянутся сами собой.

Хирург отложил птериготом в сторону.

— Ну вот и все, — произнес он устало.

В этот день на Амине Эфсанех было надето широкое, не слишком эффектное платье, не оставляющее ни тени сомнений в ее благовидных помыслах. Она не стала уставлять стол расточительно изысканными яствами, как в прошлый раз, лишь позаботилась о скромной трапезе: блюда занимали теперь только середину стола. За этим столом они и сидели сейчас с Витусом.

— Помните, — дружелюбно спросила она, — как острые блюда обожгли вам вчера рот? Как видите, теперь эта опасность вам не грозит. Впрочем, маленькие шарики, которые я сегодня вам снова предлагаю, не только гасят пожар во рту, но и сами по себе очень вкусны. Возьмите хотя бы один.

Молодой человек не стал обижать хозяйку. Шарик пришелся ему по вкусу, и, прежде чем проглотить, он его тщательно разжевал.

— Чувствуется вкус меда, — заметил он. — Я и в прошлый раз обратил внимание на это. А что туда еще входит?

Хозяйка рассмеялась:

— Если бы я знала! Моя служанка Рабия покупает их на базаре. Съешьте еще, не стесняйтесь, а потом снова расскажите мне об операции.

— Почему бы и нет? — Витус отправил в рот еще один шарик. Потом начал скупыми штрихами описывать операцию. При этом так увлекся, что машинально проглотил и третий, и четвертый шарик.

— Операция была несложной, — заключил он, — совсем простой. — Он всем телом и душой почувствовал, насколько простой она была. Его охватила эйфория, быть может, вызванная тем, что вскоре он отчалит к новым берегам. Нога больше нисколько не болела. В течение всей операции, которую он делал стоя, она ни разу не напомнила о себе. Да, операция была простой. Интересно, когда же ему придется оперировать в следующий раз? И кого? А все-таки жать, что он уже покидает Танжер. Такой красивый город. Все красиво здесь, все…

Даже Амина, сидевшая напротив, красива. Некоторая жесткость ее черт, которую он отметил вчера, несмотря на мягкий огонь свечей, казалось, исчезла. Сегодня она опять зажгла свечи.

Витус затряс головой, не понимая, что за мысли вертятся у него в мозгу. У него слегка кружилась голова, и все плыло перед глазами… Очнувшись, он увидел прямо перед собой глаза Амины. Она была очень близко. Как хорошо, что она рядом! Она казалась очень красивой. Он ласкал ее груди, мягкие и податливые, ощущая твердые от возбуждения соски. У Витуса снова закружилась голова, балдахин завертелся над ним, потом остановился, и вместо него появилось прекрасное лицо Амины. Это была Амина? Кто такая вообще Амина? Лицо обрамляли… медно-рыжие волосы! Это была Арлетта, его Арлетта, которую в прошлом году у него отняла чума! И вот она ожила. Была живой, как когда-то, часто дышала и смеялась, целовала его, соблазняла и манила. Ее рука скользнула вниз, принялась ласкать его член, который и без того был достаточно твердым. Витус ощутил, как Арлетта забралась на него верхом, уселась, словно наседка на яйцах. Ха-ха, веселенькое сравненьице! Он перевернулся, чтобы Арлетта оказалась под ним, как она всегда любила. «Пришпорь меня!» — почудился ему ее крик, и он пришпорил, с силой вошел в нее, снова и снова, пока все его напряжение не растворилось в одном-единственном протяжном крике:

— Арле-е-етта-а!

Обессиленная Амина Эфсанех лежала на своей большой кровати и дрожала от ярости. Да, она пережила акт любви, дикий и необузданный, какой ей редко случалось переживать, но чувствовала себя глубоко оскорбленной: в момент высочайшей страсти мужчина, который сейчас спал рядом с ней мертвецким сном, выкрикнул имя другой женщины. Имя чужой женщины, Арлетты. За это проклятый неверный, член которого должен сгнить по воле Аллаха, будет жариться в аду! До Страшного суда! Клокоча от ненависти, она прошипела:

— Клянусь Аллахом, воинствующим, хитроумным! Ты использовал меня, как напольную вазу, в которую воткнул свой стебель. За это ты поплатишься!

ПОГЛОТИТЕЛЬ ФИНИКОВ МЕХМЕТ-ПАША

Придумал! Наградой тебе будет мое общество. Я разрешаю тебе остаться у меня, и отныне ты должен ежедневно поднимать мне настроение — будешь моим паяцем, шутом, скоморохом. Да, такова моя воля! А титул твой будет: Мехмета-паши персональный смешитель!

В краткий миг просветления Витусу показалось, что он на море. Тело его тряслось и раскачивалось, словно он плыл в скорлупке в страшный шторм. Несколько раз ему становилось совсем плохо и его едва не тошнило, но в последний момент судьба благоволила к нему и вовремя лишала его сознания.

Наконец способность воспринимать окружающее вернулась к нему, и Витус, к своему огромному изумлению, обнаружил, что болтается, как мокрый мешок, за спиной у великана, перекинутый через его плечо. Так вот откуда ощущение тряски! С некоторым усилием он поднял голову и изловчился заглянуть мужчине в лицо. Оно было черным. Лицо Нгонго.

Нгонго нес его!

— Спусти меня вниз! — воскликнул он и попытался освободиться, однако яростный окрик заставил его замолчать:

— Закрой пасть! Не шевелись!

Только сейчас Витус заметил двух мужчин, шедших за Нгонго. Они были с головы до ног скрыты под одеждой и держали в руках мушкеты. Один из них грубо толкнул Нгонго дулом в спину. Негр зашатался, сделал большой шаг вперед, но все-таки удержался на ногах.

Витус вновь потерял сознание…

Первое, что он почувствовал, снова очнувшись, было неистребимое зловоние. Оно забиралось в ноздри и было таким сильным, что почти разъедало слизистую. Это была вонь человеческих экскрементов, и Витус сидел прямо в них. Вернее, на банке галеры с прикованными ногами, по щиколотку погруженными в фекальную жижу. На нем не было ничего кроме фартука. Слева от него оказался Нгонго, столь же скудно одетый, справа — двое незнакомых мужчин. А совсем сбоку, у самого борта корабля, скрючившись, сидел… Магистр.

Витус не мог поверить своим глазам.

— Да, это я, — прохрипел маленький ученый. — Похоже, наше путешествие в Венецию будет утомительнее, чем мы предполагали. — Он криво усмехнулся и сильно сощурился, поскольку в который раз лишился бериллов. Потом указал вперед, на длинное весло толщиной с руку: — Мне сказали, что мы должны приводить его в действие, и, боюсь, нам не останется ничего другого.

— Боже праведный, а как ты сюда попал? — Витус огляделся. И впереди, и позади — повсюду на банках сидели прикованные мужчины, молчаливые, погруженные в себя. Они оказались на галере, стоявшей в порту Танжера. Витус понял это по Касбе, возвышавшейся над городом крепости.

— Окольными путями. — Магистр снова усмехнулся, однако Витус слишком хорошо знал его, чтобы не понять, что тот чувствует на самом деле.

— Окольными путями?

— Да, в некотором роде… После того как ты исчез в будуаре милой дамы, чтобы доложить ей о ходе операции, я спокойно отправился к нашему дому на улице чеканщиков по серебру, поговорил немного с Энано и прилег отдохнуть. Не знаю, как долго я пребывал в объятиях Морфея, только вдруг надо мной выросли две мрачные фигуры и объявили, что я непременно должен следовать за ними. Я, разумеется, был против, но у них был веский аргумент — два мушкета, которыми они размахивали перед моим носом. Мне пришлось пойти с ними. А что оставалось делать? К счастью, Коротышка вроде улизнул от них. Все это случилось час назад. Когда меня приковывали цепью, ты с Нгонго был уже тут. Что с тобой произошло, сорняк?

Несмотря на тягостное положение, Витус не мог сдержать улыбки. Много времени прошло с тех пор, как Магистр впервые назвал его сорняком. Это случилось в досвальдесской темнице, где им пришлось вынести страшные пытки. Маленький ученый с присущим ему юмором висельника, отправляясь в камеру пыток, выкрикнул: «Сорняк неистребим!» Это стало их девизом, так они и звали друг друга с тех пор в тяжелые минуты.

— Что со мной произошло? Если бы я знал! Я оказался в покоях Амины Эфсанех, это я твердо помню, помню и то, что мне пришлось неоднократно описывать ей всю операцию, при этом я все время жевал какие-то маленькие шарики, от чего почувствовал необыкновенную легкость, а потом… Нет, об этом лучше не вспоминать! Однако подозреваю, что пребыванием здесь мы обязаны богатой купеческой женушке.

— Почему? — прищурился Магистр.

Витус не успел ответить, прерванный громкими криками и резкими командами. Плетка-девятихвостка просвистела в воздухе и больно ударила его по спине.

Похоже, корабль собирался отчаливать. Матросы отдали швартовы и тщательно свернули тросы. Гребцы оживились. Раздался глухой звук турецкого барабана, отбивающий медленный ритм.

Плетка вновь прошлась по его спине. Больно и недвусмысленно. Витус схватился за длинное весло.

На крытом юте элегантной галеры, на корме которой красовалась надпись «Ильдирим», что по-турецки означало «Мой народ», сидел неуклюжий человек и в огромных количествах поглощал сладкие сушеные финики. Они были куплены на одном из танжерских базаров, где он побывал еще сегодня утром и против своего обыкновения даже заплатил за них.

Человека звали Мехмет — довольно распространенное в арабском мире имя. Но он всегда настаивал на том, чтобы его величали Мехмет-паша.

Финики в потной руке стали теплыми и липкими. Мехмет-паша взял еще один, откусил черешок и выплюнул его через поручни в море. Затем плод исчез в спутанных зарослях его огромных усов.

Пока он жевал, взгляд его скользил по палубе и двумстам восьмидесяти гребцам, ритмично двигавшимся под звуки турецкого барабана. Наконец-то все банки заняты! Мехмет-паша почувствовал что-то вроде благодарности, вспомнив о служанке жены купца Эфсанеха, которая бескорыстно помогла ему заполучить молодых сильных парней. Ну, положим, не так уж бескорыстно… Да, ладно. Зато гребцы хоть куда, особенно негр. Да и белобрысый парень в самом соку. Только у недомерка со странными линзами на глазах, которые Мехмет-паша приказал выбросить за борт, маловато мускулов. Может, недостаток силы компенсирует выносливостью. Так или иначе, «Ильдирим» полностью укомплектована, и это хорошо.

Да… «Ильдирим» — хорошая галера, хотя и с бурным прошлым. Построенная в Венеции в 1568 году по летосчислению неверных, она называлась «Торчелло», по имени острова в Венецианской лагуне. Под этим именем спустя три года, в 1571, участвовала в сражении при Лепанто, в котором Священная Лига христиан в пух и прах разбила османский флот. Дон Хуан Австрийский, сводный брат Филиппа II и командующий христианским флотом, разделил свои силы на три эскадры: главные силы под командованием самого дона Хуана были сосредоточены в центре, эскадру правого фланга возглавлял генуэзец Джанандреа Дория, а левого, полностью состоявшего из венецианских галер, — Барбариджо.

В ходе тактических маневров турецким силам удалось временно окружить левый фланг и сильно потеснить его. Галера «Торчелло», в самом начале битвы дважды серьезно задетая в носовую часть, уже набрала немало воды, когда начался абордажный бой. С воплями «Аллаху акбар» янычары устремились на борт, и их кривые ятаганы обагрились кровью наполовину захлебнувшихся моряков. Но туркам довелось ликовать недолго, поскольку «Торчелло» все больше и больше уходила под воду, дрейфуя на север, пока море не сжалилось над ней и не выбросило на рифы.

Здесь она вскоре была позаимствована османами, потерявшими в битве сто пятьдесят кораблей, и отбуксирована в Смирну, где ее отремонтировали, затратив на это большие деньги. Типичный красный цвет венецианской галеры сменили на голубой. Месяцы спустя никто уже не мог сказать точно, каким образом бывшая «Торчелло» попала в руки Мехмету-паше, который нарек галеру «Ильдирим». Она стала пиратским кораблем, на котором он вместе со своими людьми молнией врезался в гущу врагов.

— Ва-а-х! — выкрикнул капитан пиратов, скривившись от боли в коренном зубе. — Эта сладкая дрянь доконает Мехмета-пашу. — Он выплюнул наполовину недожеванный плод на дощатый пол палубы и выбросил за борт остатки фиников. — Хакан!

— Да, Мехмет-паша! — Хакан кубарем скатился с грот-мачты, сбежал по трапу, проскочил вдоль рядов гребцов на корму и согнулся в низком поклоне. — Слушаю, Мехмет-паша!

— Убери это!

— Слушаюсь! — Личный слуга Мехмета-паши вмиг исполнил приказ. Он пользовался расположением хозяина и не хотел его лишиться.

— Али! — Паша, взмахом руки отослав Хакана, повернул свою массивную голову вполоборота назад, туда, где у румпеля стоял штурман. — Я не хочу чересчур далеко уходить в море. В скольких милях от нас Танжер?

Танжер, вот уже сто восемь лет принадлежавший Португалии, почти не ощущал правящей руки короля Генриха из Ависской династии, почему Филипп II Испанский уже давно протягивал свои жадные руки к древнему портовому городу, лежавшему южнее Геркулесовых столбов[9]. Этот вакуум власти Мехмет-паша использовал, чтобы устроить в Танжере нечто вроде опорного пункта, откуда уже неоднократно пытался захватить один из набитых сокровищами галеонов, приходивших каждую весну из Новой Испании. До сих пор, к сожалению, безуспешно.

Али ответил по-военному четко:

— Вот уже два часа, как суша скрылась за горизонтом, Мехмет-паша. Думаю, еще немного — и мы попадем в Северо-Южное течение Западного океана.

— Тогда нам лучше повернуть назад, — паша, кряхтя, поднялся со своего обитого красным бархатом капитанского кресла. — Галера не способна бороздить океан, даже если она сделана в Венеции.

— Да, Мехмет-паша. — Али смотрел строго перед собой.

— Но сначала помолимся Аллаху, как пристало каждому правоверному мусульманину в это время. — Паша взглянул на небо, чтобы сориентироваться на восток. Он мог бы свериться по компасу Али, но так ему было приятнее. Пророк ведь тоже не пользовался подручными средствами. — Хакан!

— Слушаюсь, Мехмет-паша! — Слуга принес капитану коврик, который тот собственноручно раскатал. Все бывшие на борту, исключая неверных гребцов, повернулись к востоку, туда, где находился священный город Мекка, и Мехмет-паша громогласно прочел текст Первой суры, «Открывающей книгу» и обращенной к Мекке:

Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господу миров милостивому милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, — не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших…

Закончив намаз, Паша поднялся с колен.

— И будь я проклят, — проворчал он, — если один из этих неверных псов не попадет вскорости под дула наших орудий.

— Ин шаʼа-лла![10]— пробормотал Хакан.

Вечером того же дня Мехмет-паша сошел на берег в Танжере. Он испытывал потребность в свежих финиках, финиковой водке, проститутках и обильной пище. Причем именно в такой последовательности.

Через несколько часов — он пропустил два намаза — его нога вновь ступила на пирс, к которому был пришвартован его корабль. Поскольку ему не сразу удавалось найти свою галеру, он всегда шел на запах. Еще издалека его приветствовал храп смертельно измученных рабов-христиан. Глупое, неверное отродье! Зловонное отребье! Но они нужны ему, чтобы гнать вперед его галеру. Он слегка покачнулся, отчетливо рыгнул и выудил финик из недр своих просторных, необъятных шальвар. Сунув плод в рот и пожевав его, он вскоре снова почувствовал тянущую боль в коренном зубе. В дурном настроении он поднялся на «Ильдирим», не замечая вытянувшегося в приветствии Али.

— Где Хакан, этот бездельник?! — накинулся он на штурмана.

— Ты же сам разрешил ему сойти на берег, — осмелился возразить Али.

— Ах, да! — Паша прошел в свою каюту. Если он не ошибается, где-то тут спрятан калебас с финиковой водкой. Хотя Коран и запрещает употребление алкоголя, цель оправдывает средства: сивуха поможет заглушить боль. В следующей молитве он просто объяснит Аллаху, что это было всего лишь средство от зубной боли. Насколько он помнил, водка должна стоять в шкафчике из красного дерева со стороны левого борта.

— О Аллах, милостивый, милосердный, сотворивший весь этот мир, неужели надо было сотворять еще и зубную боль, которая так мучает меня! — раздраженно ворчал он, шаря, покачиваясь, по полкам.

И, к безмерному ужасу Мехмета-паши, Аллах единый ответил ему:

— Фалалей, зуб болит, кости ломит. Уй-уй, пошуй, пошуй!

Нет, это никак не мог быть Аллах! Паша резко повернулся и начал обыскивать помещение.

— Кто говорит с Мехметом-пашой? — спросил он испуганно. Конечно, старый головорез был из числа людей, которые ничего не боялись, однако перед невидимым, необъяснимым, таинственным у него буквально тряслись коленки.

— Пошуй, пошуй! — раздалось снова, и теперь паша увидел крохотную ручку, торчавшую из горы подушек на его ложе. В ручке были зажаты несколько сушеных стебельков и бутонов, в которых человек, разбирающийся в травах, мог распознать гвоздику.

Кому могла принадлежать рука? Ребенку? Нет, странный голос звучал иначе, это был фальцет с хрипотцой, словно не из этого мира. Неужели ему явился злой дух? Джинн?! У капитана пиратов по спине побежали мурашки.

Тут подушки раздвинулись, и появился карлик, ростом не больше ребенка. Огненно-рыжие волосы торчали во все стороны. Одет коротышка был в странный костюмчик небесно-голубого цвета, растянутый на спине уродливым горбом. Произнося слова, он вытягивал вперед губки и слегка шепелявил, поэтому рот его напоминал рыбий.

— Пошуй, пошуй!

Паша неуверенно подчинился. Сунув бутоны гвоздики в рот, он начал их осторожно разжевывать, не спуская ни на миг глаз с необычного гостя. Тот, казалось, не обращал на него никакого внимания, слез с кровати и принялся оглядываться в каюте. Паша продолжал жевать. Гвоздика была ужасно горькой на вкус, не то что сладкие финики, которые он имел обыкновение непрерывно поедать. Но — о чудо! — боль отступила!

— Боль отступила! — воскликнул пират, сам этому не веря.

Малыш добродушно осклабился:

— Хороша шевалка!

— Что? — Мехмет-паша ничего не понял. Впрочем, ему это было безразлично, пока он не чувствовал боли. Капитан усердно жевал дальше.

— Ну щё, толстобрюх, боль пердю?

— Что-что? — Паша опять ничего не понял. Но теперь, когда боль почти полностью ушла, тарабарщина карлика даже веселила его. — Я думаю, зубной червь помер! — радостно воскликнул он.

— Весь бледный и холодный, пришел каращун?

— Да что ты там опять несешь?

— Знащит, помер, господин Пишпашпаша?

Пират расхохотался. Так его еще никто не называл, да никто бы и не осмелился. Малышу, похоже, все было нипочем. Он ничего не боялся, только рот до ушей да знай бормочет себе:

— Знащит, помер, господин небопер.

— Значит, помер, господин небопер, — повторил за ним паша, а потом спросил, давясь от смеха: — Как ты меня назвал? Небопер? А другие такие же потешные выражения знаешь?

— Уй-уй, а то! Хламосбор, блохолов, горлодер…

— Ха-ха-ха! — зашелся капитан. — Еще, еще!

— …пещковешатель, дерьмощист, долбоклок, селедкоукротитель…

— Ха-ха-ха!

— …щипарь, доскодел, носозей, коробовейник, клеверожор, шляпонос, туподав…

— Довольно, довольно! Мехмет-паша больше не может, Мехмет-паша сейчас упустит в штаны, если ты не прекратишь! — Капитан сел на кровать, держась за живот от смеха. — Ты дал мне хорошее лекарство и к тому же рассмешил. За это я хочу тебя наградить.

Паша поднялся, чтобы было удобнее рыться в бездонных шальварах, нашел финик и запустил его в рот. — Дай-ка подумать.

Второй финик продрался сквозь гущу усов, потом третий. Наконец сладкоежка воскликнул:

— Придумал! Наградой тебе будет мое общество. Я разрешаю тебе остаться у меня, и отныне ты должен ежедневно поднимать мне настроение — будешь моим паяцем, шутом, скоморохом. Да, такова моя воля! А титул твой будет: Мехмета-паши персональный смешитель!

Вопреки ожиданию карлик ничего на это не ответил, только низко поклонился. Потом вприпрыжку сбегал на берег и притащил на корабль кое-какой скарб. Среди прочего короб хирурга с инструментами и травами, а также крепкую палку в человеческий рост.

Он добился, чего хотел.

Буммм… буммм… буммм… буммм… буммм…

Глухой бой барабана, вибрируя, пронизывал головы и ударялся о барабанные перепонки, как будто колотушка била прямо по ним. Витус нагнулся вперед и схватился руками за толстое весло. Буммм… Опустил его в воду. Буммм… Провернул его. Буммм… Снова поднял весло. Буммм… Нагнулся вперед. Буммм… Буммм… Буммм…

Его тело было мокрым от пота. Он сидел, прикованный, в носовой части «Ильдирим» по правому борту, непосредственно за боевой площадкой, рамбатой, и молился, чтобы Мехмету-паше не взбрело в голову увеличить число ударов. Двенадцать ударов за время, которое нужно песку чтобы просочиться сквозь отверстие в минутных песочных часах, были той нормой, на которую способен хорошо накормленный мужчина, шестнадцать — на грани возможного, а двадцать — смертельной нагрузкой, при которой вылезут из орбит глаза и порвутся сухожилия на руках. Ни один здоровый мужчина не выдержит это больше, чем несколько минут.

Но Витус не был здоров.

Нога его снова болела, и он был крайне истощен, потому что вот уже больше месяца гнул спину в чреве галеры. Кормили рабов впроголодь, и его кишки ссохлись до такой степени, что казалось, будто желудок переваривает сам себя.

Другие гребцы чувствовали себя ненамного лучше. Нгонго, когда-то пышущий здоровьем, превратился в собственную тень, и Магистр, жилистое тело которого выдержало долгие месяцы в тюрьме инквизиции, имел крайне изможденный вид. Двое мужчин, сидевшие между ним и Витусом, страдали не меньше. Один, которого называли Альб, на самом деле звался Альбертом и был родом из курфюршества Бранденбургского в Германии, а другой отзывался на имя Вессель и происходил из Богемского королевства. Порядок расположения гребцов был обусловлен требованиями к гребле: ближе к середине корабля всегда сидел самый высокий — у них это был Нгонго, — поскольку там амплитуда движения весла была наибольшая. Все вместе они сидели на третьей банке по правому борту. Перед ними еще две банки, а за ними — двадцать пять.

Позади был еще один бесплодный день. Мехмет-паша часами высматривал добычу западнее от Джебель-аль-Тарик, но не видел ничего, что было бы достойно захвата. Настроение его от этого не становилось лучше. Даже Энано, персональному смешителю, не удавалось ничего сделать. Энано, малыш… Если бы не он, их положение было бы еще хуже. А так Коротышке удавалось хотя бы изредка притащить Витусу и его друзьям что-нибудь съестное. Пусть даже один финик.

— Сколько еще до Танжера? — услышал Витус голос сидевшего рядом Весселя. Голос богемца был едва различим, и не потому, что он задыхался, просто разговоры во время гребли были строжайше запрещены, равно как причитания и стоны. Тот, кто не подчинялся запрету, подвергал себя риску быть лишенным языка. Альба, сидевшего между Весселем и Магистром, уже постигла эта участь. Это было всего три месяца назад, когда Мехмет-паша, в очередной раз измученный зубной болью, решил преподать наглядный урок и провести экзекуцию на глазах у всей команды. На какое-то время это подействовало, и гребцы справлялись со своей изнуряющей работой молча, стиснув зубы. Но человек создан не для молчания, и через несколько дней, несмотря на опасность, то там, то здесь звучало словечко.

— Всего одна-две мили. — Витус также проговорил это еле слышно, пытаясь, чтобы его слова звучали подбадривающе. Дела Весселя были плохи. Он хотя и был в расцвете лет, но не обладал выносливостью. Витус подозревал, что в любой момент богемец может обессилеть, и это нужно предотвратить любой ценой. Ибо по спине того, кто сбавлял темп или вовсе прекращал грести, гуляла девятихвостка.

— Всего одна-две мили, — снова прошептал Витус.

— О Аллах милостивый, всемогущий, почему ты так несправедлив к Мехмету-паше? Разве я не произносил своевременно все молитвы? Разве не превозносил слово Твое? Да, конечно, признаю, в прошлом я один или два раза забывал раскатать свой коврик, но разве это причина не послать мне хоть один из этих красивых, жирных галеонов с богатствами?

Капитан стоял на юте и пререкался с Творцом. Месяц июнь уже начался, и с каждым днем, ниспосланным Аллахом, вероятность, что один из вожделенных кораблей появится, становилась все меньше. Конечно, Мехмет-паша должен был рискнуть уже в марте или апреле, но тогда была чересчур велика опасность, что придется иметь дело сразу с целой армадой кораблей, груженных сокровищами. Эти псы редко ходили поодиночке. Нет, уж лучше подождать припозднившихся, а таковые всегда находились. Это было так же верно, как то, что на востоке находился священный город Мекка. Рано или поздно на горизонте появится парус, принадлежащий одному из охотников за сокровищами, заходивших в порт Номбре-де-Дьос, что в Новой Испании, дабы доверху набить трюм золотом, серебром и драгоценными камнями, а затем отправиться через Кубу в трудный путь домой, в Севилью.

Один, о Аллах, всего один! Этого мне будет достаточно!

А может, Аллах сердился на него за то, что в последнее время Мехмет-паша злоупотреблял услугами танжерских портовых ласточек? Ведь в Двадцать четвертой суре Корана сказано:

Прелюбодея и прелюбодейку — побивайте каждого из них сотней ударов. Пусть не овладевает вами жалость к ним в религии Аллаха, если вы веруете в Аллаха и в последний день. И пусть присутствует при их наказании группа верующих.

Мехмет-паша решил тем же вечером посетить в Танжере не проститутку, а мечеть и горячо помолиться там, после чего маленький пир на юте уравновесит неприятности, преследующие его весь день. Толстый и неповоротливый, он сошел по трапу и вразвалку отправился в сторону носовой части галеры, с отвращением зажав себе нос. Сегодня запах был особенно омерзительный. Фекалии, моча и рвота, пот, кровь и слезы двухсот восьмидесяти рабов смешались в желтовато-коричневую густую жижу, по щиколотку покрывавшую ноги гребцов.

— Скот! Гнусное, зловонное христианское быдло! — Капитан несколько раз жадно глотнул ртом воздух и приложил к носу флакончик с благовонием. После этого ему полегчало. Утопив руку в широких шальварах, он выудил неизменный финик. Вонзил зубы и с удовольствием пожевал. Тому, что он снова мог без опаски вкушать свои любимые фрукты, он обязан своему персональному смешителю, этой маленькой обезьянке, которая, строя потешные гримасы, стояла, прислонившись к грот-мачте. Но предводителю пиратов было не до смеха.

Он поднял руку с зажатым фиником и спросил гнома:

— Свежие ли они? Ты знаешь, Мехмет-паша не любит, когда ему подсовывают залежалый товар. — Он предпочитал по возможности говорить о себе в третьем лице, поскольку когда-то прослышал, что некий Цезарь, бывший знаменитым полководцем, имел такую привычку.

— Можешь лопать, дерьмоед!

— Как… как ты меня назвал?

— Дерьмоед, господин Пишпашпаша. Ох, пардон, пора фонтан пустить.

— Что… что пустить?

— Уй, нужду справить. — Карлик показал между ног. — Отлить из своей кочерыжки, лейки, коряги, прыскалки, из своего банана, болта, дрочуна …

Больше он ничего не успел сказать, потому что оглушительный хохот капитана прервал его:

— Ой, ради Аллаха, прекрати, ты меня уморишь! Ха-ха-ха!

Хоть что-то развеселило в этот день пашу, пока корабль, огибая мол, входил в гавань.

Ночь опустилась на Танжер. Надежно пришвартованная галера с двумястами восьмьюдесятью измученными рабами во чреве, бессильно повисшими на веслах, покачивалась у пирса. Пиратская команда в полном составе сошла на берег, заставляя трепетать трактиры и бордели.

Лишь Мехмет-паша и его смешитель остались на борту. В охране не было нужды. Ведь они были в Танжере, у Геркулесовых столбов, и все вокруг были свои. Кроме «Ильдирим» в акватории порта стояли на якоре еще несколько пиратских судов. Ворон ворону глаз не выклюет.

Капитан восседал на юте и в одиночестве ужинал. Стол перед ним ломился от деликатесов. Среди прочего там были всевозможные дары моря, жареные перепела, голуби, цыплята, к ним белый душистый хлеб, сладкие пирожные, сочные сыры, свежесобранные финики. И, конечно, вино, до которого Мехмет-паша был большой охотник.

Под голодными взглядами христиан его аппетит становился еще лучше.

— Эй, смешитель, налей Мехмету-паше вина. Много вина! — крикнул он Энано. Язык его ворочался уже с трудом. Он ни разу не вспомнил о девяносто втором и девяносто третьем стихе Пятой суры, которые гласили:

О вы, которые уверовали! Вино, майсир, жертвенники, стрелы — мерзость из деяния сатаны. Сторонитесь же этого, — может быть, вы окажетесь счастливыми! Сатана желает заронить среди вас вражду и ненависть вином и майсиром и отклонить вас от поминания Аллаха и от молитвы.

Его одолевала усталость, и немного кружилась голова.

— Уй-уй, господин Пишпашпаша, сию секунду. — Энано вновь наполнил серебряный кубок.

Капитан выпил залпом половину кубка, рыгнул, испустив фонтан брызг, и — рухнул головой между блюд.

«Наконец-то! — сказал себе Энано. — Теперь ты, злодей, немного покемаришь». Он осторожно огляделся. Все было тихо. На пирсе ни души. Ни намека на пиратов. Даже Хакан ушел с корабля. Этот ревнивый осел никак не мог пережить, что у паши появился новый фаворит — Энано, смешитель.

Коротышка начал торопливо собирать остатки еды на круглый медный поднос. Просеменил вместе с ним вперед, спустился у фок-мачты вниз, балансируя по трапу, к корме, где сидели гребцы, и вскоре оказался у третьей банки.

— Это я! — заговорщицки прошептал он. — Не сразу, но получилось. Теперь храпит, финикоед.

— А ты не слишком много дурмана подмешал ему в вино? — Голос Витуса был столь же слаб, как он сам.

— Щё ты!.. А хоть бы и так. Продрыхнется, завтра ни о щём не вспомнит. Жалко, щё он так редко по-настоящему обжирается, я мог бы вам чаще тырить щё похавать.

— Начни в этот раз с других банок.

— Ну вот, каждому встрещному-поперещному! — Малыш энергично затряс головой. — На всех все равно не хватит. — Он сделал шажок вперед и застрял сандалией в нечистотах. Волна зловония ударила ему в нос, дыхание перехватило, но он мужественно протянул Витусу полный поднос. Привередничать было некогда. — Хватай себе щё-нибудь.

Витус отщипнул кусок от цыпленка и долго-долго жевал его, прежде чем проглотить. После него взяли себе понемногу и другие. Никто не проронил ни слова, даже Магистр.

Энано забрал обратно поднос и раздал остатки другим несчастным.

— Угощайтесь, доходяги! — Никто ему не ответил. Люди были настолько истощены, что даже те, кому ничего не досталось, не протестовали.

Малыш снова подошел к Витусу.

— Так дальше не пойдет. Ты тощий, как камбала, да и другие тоже. Я пощти мещтаю, щёбы финикоед наконец заполущил свой дурацкий корабль сокровищ: тогда хоть щё-то изменится.

Витус пожал своими костлявыми плечами.

— Может, завтра, — устало прошептал он.

Буммм… Буммм… Буммм… Барабан безжалостно подгонял рабов. По обеим сторонам галеры синхронно поднимались и опускались длинные весла. Кроме того, на трех мачтах были натянуты латинские паруса.

«Ильдирим» неслась во весь опор.

Мехмет-паша во что бы то ни стало желал заполучить свой галеон с сокровищами.

Он стоял на юте, словно легавая, исходя слюной от жажды добычи, и всматривался в морской простор до самого горизонта.

Пусто.

Снова и снова ничего.

«Аллах, благоволящий к верующим и карающий неверных, имей сострадание к Мехмету, твоему отчаявшемуся сыну. Пошли мне галеон!»

Пусто.

Буммм… Буммм… Буммм…

Мехмет-паша поскреб в своей растрепанной бороде и поправил тюрбан. Ему все еще было плохо после вина, даже дурно. Похоже, в последнее время он уже не в состоянии пить в таких количествах, как раньше. К тому же его сводило с ума бездействие. Он уже раз десять разбирал свои пистолеты, аккуратно смазывал их и снова собирал. Велел проверить все багры. Наточить клинки и топоры. Приказал канонирам привести в боевую готовность пушки. Велел осмотреть вращающиеся пушки по левому и правому борту. Снова и снова. Потому что из всех видов орудий, применявшихся в ближнем бою, они были самыми эффективными. Их заряжали картечью — острыми, как игла, снарядами, от которых не было спасения. От абордажного ножа и шпаги человек мог защититься, от стрелы, выпущенной из арбалета, спрятаться, от мушкетной пули найти укрытие, но широкий веер картечного града был смертелен.

Капитан велел впередсмотрящим удвоить наблюдение. Машинально вынув финик из недр своих шальвар, паша открыл рот и… выронил плод на пол.

На горизонте появился галеон.

Он был еще крошечным, не больше мушиного помета, но это, несомненно, был галеон.

— Слева по борту парус! — выкрикнули впередсмотрящие.

«Будьте вы прокляты Аллахом, ротозеи! Что у вас, песок в глазах? Мехмет-паша давно все увидел!» — Он ринулся на нос, где с кряхтением залез на боевую площадку. Взобравшись на самый верх, Мехмет-паша стал напряженно всматриваться в море, прикрыв глаза от солнца волосатой рукой. Долгое время он ничего не говорил. Напряжение среди пиратов росло. Наконец прозвучало спасительное:

— Испанец! Я вижу это по красному христианскому кресту на большом парусе. Хвала Аллаху!

Пока галеон подходил все ближе и ближе, у капитана была возможность изучить его подробнее. Осадка у испанца была довольно глубокая. Набил брюхо драгоценностями? Жемчугом из Нового Света? Золотом и серебром, украшениями и драгоценными камнями? Или всего лишь набрал соленой воды в трюм, потому что обшивка оказалась неплотной? Неважно! Аллах послал ему этот корабль, и он захватит его!

— Сорокафунтовая хорошо укрыта? — спросил он в тысячный раз. — Мехмет-паша не хотел бы, чтобы испанец что-то заподозрил раньше времени.

— Да, укрыта! — мгновенно донеслось с носа.

— Хорошо, Мехмет-паша доволен. — Он еще раз досконально изучил приближающийся галеон. Корабль шел с юго-востока, может быть, с Мадеры или с Канар. Двигался на своих огромных парусах прямо на «Ильдирим». Хвала Аллаху! Если бы чужестранец взял другой курс, он бы ушел от них. А так самое позднее через полчаса он будет от них на расстоянии пушечного выстрела.

— Хорошо, — снова пробормотал капитан, все еще продолжая разглядывать испанца. — Предпримем обычный обманный маневр.

Вскоре галера являла собой довольно жалкое зрелище: две из трех горделивых мачт были сложены, оставалась лишь фок-мачта и на ней болтался изодранный латинский парус. Рабы в трюме получили приказ втянуть почти все весла. Турецкий барабан молчал. Галера превратилась в безымянный голубой остов, едва движущийся по воде, словно водомерка без ножек. На самом же деле она была подобна пауку, затаившемуся в паутине, опасному и жаждущему добычи. Ее четырнадцать вращающихся пушек, боевую готовность которых так часто проверял Мехмет-паша, были укрыты так же, как сорокафунтовая и две двадцатичетырехфунтовые, стоявшие неподалеку. Снайперы с мушкетами спрятались на юте, остальные пираты, вооруженные до зубов, притаились под рамбатой.

— Слушайте, вы, крысы! — крикнул вниз капитан. — Через пару минут испанец будет нашим. Сражайтесь, мои крысы, как никогда в жизни, и тогда вы разбогатеете и сможете купить себе все, что вам захочется. Дома, верблюдов, женщин!..

Мехмет-паша опять прикрыл глаза от солнца рукой, и увиденное пролило бальзам на его душу: галеон шел к ним с задраенными люками. Он представлял собой самое что ни на есть мирное зрелище. На борту не было видно ни матросов, ни солдат. Лишь на кормовой галерее стояли несколько мужчин, непрерывно смотревших в их сторону. Очевидно, это были капитан и парочка донов, напыщенных аристократов, называвших себя идальго. Смотрите-смотрите, о неверные! То, что вы увидите, не вызовет у вас беспокойства…

Мехмет-паша хихикнул, вытащил из необъятных шальвар финик и откусил стебелек. Финик был вкусный, а чужаки все еще смотрели на них.

— Благодарю Тебя, Аллах! Дай этим язычникам подойти еще ближе. Сделай так, чтобы они сохранили свой курс и оказались у нас на траверзе, — уж тогда мы их взгреем… Сорок фунтов железа им правый борт — это то, что нужно. Лишь бы драгоценности не пострадали! О Аллах, Мехмет-паша обращается к Тебе с просьбой один-единственный, самый последний раз. Только этот раз, а потом он никогда не будет больше злоупотреблять Твоей добротой и милосердием.

Канонир, находившийся со своей командой под маскировочным навесом сорокафунтовой пушки, подал сигнал, что дистанция для прицельного выстрела еще слишком велика. Он поднял вверх три пальца, что означало три минуты, в течение которых, по его мнению, галеон приблизится на достаточное расстояние.

«Терпение, Мехмет-паша, терпение. Неверные ни о чем не ведают, словно лемминги. Лишь бы у них было столько же жира!»

Пираты, столпившиеся в тесноте под рамбатой, подталкивали друг друга и ухмылялись. Сейчас они зададут перцу этим свиноедам!

Еще две минуты.

Теперь можно было прочесть название галеона на носу: Nuestra Señora de la Inocencia[11].

Еще минута.

— Эй, голубая галера! Можем ли мы помочь вам? — неожиданно донесся до них дружеский крик. — Ложитесь в дрейф, мы пошлем шлюпку.

Мехмет-паша, стоявший на рамбате, захохотал во все горло.

— Не понадобится. Мы сами к вам придем! — Он выхватил оба своих пистолета и выстрелил в чужаков на корме. Пули не попали в цель, но он не обратил на это никакого внимания. — Вперед, мои крысы! Прочь маскировку, задайте им жару!

Спустя доли секунды на носу «Ильдирим» взорвался огненный шар, за которым последовал мощный двукратный удар грома. Заговорили сорокафунтовая и обе двадцатичетырехфунтовые пушки. Густые пороховые завесы повисли над обоими кораблями. Когда дым рассеялся, стало видно что испанец изрядно пострадал. Тяжелые орудия разворотили в его правом борту огромные дыры размером с ворота амбара. Верхняя палуба галеона представляла собой сплошную груду обломков из ощетинившихся стеньг, реев, мачт, из сломанных блоков, расколотых гвоздей от обшивки и раздробленного решетчатого настила. Над всем этим — разодранные в клочья парусина и такелаж. Лишь несколько человек мелькнули у поручней. Их крики о помощи утонули в картечном шквале из вращающихся пушек.

— Вперед, вперед, мои крысы! — Мехмет-паша собственноручно перебросил абордажный крюк на «Нуэстра Сеньора», в то время как его люди с обезьяньей ловкостью уже карабкались на борт испанца. Тяжелому и важному капитану понадобилось больше времени, чтобы взобраться наверх, но он успел убедиться, что его люди уже захватили галеон. Горстка матросов, которые еще пытались сопротивляться, рано или поздно все равно отправятся к рыбам. Один из его пиратов взял штурмом ют и вонзил какому-то отчаянно сопротивлявшемуся дону нож в брюхо. «Это, должно быть, капитан! — мелькнуло в голове у паши. — Только капитан так бьется за свой корабль и за свой груз». Хороший знак! Значит, парень идет не пустой.

Мехмет-паша поспешил к дону, со стоном корчившемуся на полу.

— Где сундуки с сокровищами, ты, пес неверный? — рявкнул он. — Говори!

Не получив ответа, он нанес тяжело раненному удар в лицо. Один, другой… Ему пришлось отскочить в сторону. Дон защищался! Неожиданно у него в руках появилась рапира, которой испанец угрожал пирату. О Аллах, человек был обречен на смерть и все же оборонялся! Храбрые они, неверные, этого у них не отнимешь. Храбрые и глупые. Паша выбил ногой оружие у умирающего.

— Можешь ничего не говорить Мехмету-паше, христианский пес, он и так найдет сундуки. — Капитан быстро ощупал верхнюю часть туловища дона. Кровь, кровь, повсюду кровь. Ага, вот: золотая цепь с усыпанным драгоценными камнями крестом! Пират сорвал ее. А это что? Еще одна цепь, на этот раз с ключом. Это должен быть ключ от ящиков с сокровищами! Паша выпрямился и хотел было уже бежать в трюм, ибо там, в каютах, обычно хранили драгоценности, как вдруг капитан галеона прохрипел:

— Он не пойдет… тебе… впрок… — В глазах умирающего блеснуло торжество.

— Вах! — Мехмет-паша отвернулся и поспешил прочь. Предчувствие его не обмануло: в одной из кают он нашел тяжелый сундук, обитый железом. Он стоял прямо под окнами из свинцового стекла и являл собою соблазнительное зрелище. Единственное, что было странно: на сундуке было целых три замка. Подойдет ли его ключ ко всем трем?

Мехмет-паша попробовал и, к своему огромному разочарованию, убедился, что его ключ открывал только один замок. В чем дело? Почему? Да будут прокляты Аллахом эти коварные, изощренные неверные!

Капитан пиратов пробовал еще и еще раз, исторгая страшные проклятия, словно на него опорожнили чан с рыбьими внутренностями, и в конце концов основательно вспотел и выбился из сил. Он не мог знать, что, дабы открыть сундук, нужны три разных ключа. Два обычно оставались у отправителя, один хранил капитан судна и еще один, универсальный, находился у короля Испании, которому по закону причиталась пятая часть сокровищ.

Когда отправитель, к примеру серебряных дел мастер из Гаваны, хотел закрыть сундук, он замыкал его на два замка. Потом капитан корабля брал груз на борт. Он не мог открыть сундук, поскольку его ключ подходил лишь к третьему замку, на который капитан, в свою очередь, запирал сокровища. Теперь уже отправитель сундука не мог его открыть, поскольку его ключи отмыкали лишь два первых замка.

Если капитан благополучно прибывал в Испанию, он передавал сундук с драгоценностями королю, который единственный мог открыть все три замка своим универсальным ключом. Благодаря этой хитроумной системе у его всекатолического величества Филиппа II была уверенность, что он не будет обманут своими подданными.

Мехмет-паша вдруг заметил, что «Нуэстра Сеньора» начала крениться на бок. Сильные повреждения привели к тому, что судно дало течь. Самое время покинуть его. Но только вместе с сундуком! Капитан «Ильдирим» заорал зычным голосом:

— Ко мне, мои крысы! Добыча! Добыча!

Как и следовало ожидать, через несколько мгновений пираты были тут.

— Возьмите сундук и переправьте его на мою «Ильдирим». Мехмет-паша откроет его там, пустив в ход силу.

Однако приказ было легче отдать, чем исполнить. «Нуэстра Сеньора» тем временем еще больше накренилась, и понадобились восемь сильных мужчин, чтобы поднять сундук. Кряхтя и стеная, с вздувшимися от напряжения венами на лбу, они дотащили груз до двери, чуть не споткнувшись о порог, и снова вынуждены были поставить его.

— Дальше, дальше, мои крысы! — Мехмет-паша, укрепивший на одной-единственной уцелевшей рее тали, безжалостно подгонял своих людей. Однако быстро не получалось: ящик оказался тяжелым, как валун Джебель-аль-Тарик. Крысам сначала нужно было взвалить его на правый фальшборт, чтобы продеть под ним веревки талей. Это удалось ценой неимоверных усилий, однако пираты не учли хрупкость поручней. Прогнившее дерево со скрежетом подалось, и сундук было уже не удержать. Под испуганные вопли пиратов и проклятия их капитана ящик скользнул вниз и рухнул, но — не было бы счастья, да несчастье помогло — не в воду, а прямо на рамбату «Ильдирим». Ударившись о доски одним из своих обитых железом углов, сундук пробил насквозь половину боевой площадки и развалился. Разноцветный сверкающий дождь из золота, серебра, драгоценностей, цепей, крестов, украшений, драгоценных камней и тяжелых монет излился на галеру.

Мехмет-паша получил свои сокровища. Хотя и не тем путем, каким рассчитывал.

Прошедший час принес смерть и горе «Нуэстра Сеньора», однако оказался благодатным для Витуса и его друзей. Потому что поначалу им почти не пришлось, а потом и вовсе нельзя было грести.

Их истерзанные тела смогли отдохнуть, в то время как глаза неотрывно наблюдали за происходившими событиями. Они твердо знали: многое, если не все, зависит от исхода боя.

Победа Мехмета-паши вряд ли была способна что-то изменить в их судьбе. Другое дело, если верх одержат испанцы. Тогда им могла светить свобода. Или их ждала смерть, если бы галера затонула, унеся на морское дно прикованных к банкам гребцов.

К ужасу и отвращению Витуса, трусливая, коварная «военная хитрость» Мехмета-паши увенчалась успехом. Испанский галеон был побежден и пошел на дно, даже один из вожделенных сундуков с сокровищами был, похоже, захвачен. Однако потом события приняли неожиданный поворот. Ящик выскользнул из рук пиратов на боевую площадку «Ильдирим», раскололся, и его бесценное содержимое разлетелось во все стороны. На секунду страх и изумление парализовали всех, потом над галерой пронесся оглушительный рев. Пираты, которых капитан, отчасти любя, отчасти презирая, называл крысами, стали похожи на стаю голодных пасюков и, обезумев, бросились со всех ног хватать драгоценности, где бы те ни лежали — на рамбате или под ней, между свайным молотом и якорной лебедкой, возле орудий или на боковых трапах. Они ныряли даже на самое дно трюма, в фекальную жижу, не брезгуя рыться голыми руками в экскрементах. «Золото, золото, золото!» — кричали они, не замечая пинков, которыми исподтишка награждали их рабы.

Выстрел положил конец безобразному фарсу. Капитан разрядил один их своих разбойничьих пистолетов.

— Прекратите, немедленно прекратите! — заорал он. — Каждый, кто обворует Мехмета-пашу, будет убит им лично. Давайте, крысы, кладите золото назад в сундук!

С большой неохотой головорезы повиновались, и тут прогремел второй выстрел. Кто-то взвыл от боли, раненный в руку. Это окончательно успокоило разгоряченных пиратов, и один за другим они начали подходить к ящику и бросать в него растасканные ценности.

— Прекрасно! — вскричал Мехмет-паша. — Мои бравые крысы! В Танжере мы все поделим, это я обещаю вам именем Аллаха милостивого, милосердного. Я получу львиную долю, но и каждому из вас достанется столько, что всю оставшуюся жизнь вам не придется ходить на грабежи.

Эти слова пришлись по вкусу пиратам, после чего они с радостью повиновались и разошлись по своим местам. Капитан вздохнул с глубоким облегчением. Ситуация была щекотливой, но он справился с ней благодаря пистолетам, перезаряженным его смешителем. Мехмет-паша прекрасно видел, кто хотел его обокрасть, а кто нет. Из тех немногих парней, которые не тянули свои жадные лапы к его золоту, он выбрал двоих, вооружил их до зубов и поставил охранять сундук. Других заставил ремонтировать повреждения и приказал взять курс на Танжер.

Испанский галеон, от которого над водой торчал лишь кусок кормы с пером руля и на котором не уцелел ни один человек, он не удостоил ни единым взглядом.

С тех пор прошло три дня. Три дня, в течение которых Витус и его товарищи ни разу не взмахнули веслом. Причина была проста: галера стояла у пирса. Мехмет-паша сдержал слово и выдал своим крысам обещанную долю. По расчетам капитана, он раздал команде лишь сотую часть добычи, но и эта небольшая часть была так велика, что вот уже три дня и три ночи пираты без передыху пили, распутничали и кутили в Старом городе.

На корабле царил почти зловещий покой. Лишь двое часовых, которым был доверен сундук, находились на борту. Наступил вечер. Последние лучи солнца зашли на западе, посеребрив водную гладь в гавани и сделав ее похожей на переливающуюся жидкую ртуть. И Мехмет-паша сошел на берег, чтобы предаться плотским радостям. Нисколько не сомневаясь, что от души насладится, он великодушно разрешил своему смешителю не сопровождать его. Эта милость выпадала на долю Энано несколько раз за последние дни, и он всегда использовал шанс притащить своим друзьям что-нибудь съестное. При этом ему нужно было соблюдать крайнюю осторожность, потому что капитан появлялся на галере всегда неожиданно, гонимый беспокойством, что кто-то может покуситься на его сокровища.

— Эй, Витус, вот тебе похлебка из крестьянской пушки, дроби и хрумкалок. Вроде вкусно! — прошепелявил карлик вполголоса, имея в виду суп из бобов, гороха и моркови. Еще он притащил мясо и жареную рыбу. — Давай, давай, лопай!

Витус принялся за еду. Он не стал набрасываться на нее, а взял с подноса только рыбу и пару кусков мяса, оказавшегося сочной бараниной. Молодой человек уже начал различать, какую еду ему подсовывает Энано, а это означало, что самочувствие его значительно улучшилось. Три дня покоя, продолжительный сон и питание сделали свое дело. Эх, если бы можно было хотя бы раз встать и размять свое тело!

К счастью, и состояние Магистра стало лучше. Нгонго, Альб и Вессель тоже воспряли. Карлик был словно птаха, неустанно вылетающая, чтобы добыть еду своим вечно голодным птенцам. При этом он расходовал деньги, которые они с Магистром заработали, рассказывая истории на площадях. Не забывал он и других невольников. Но те получали меньше. «Всех накормить все равно никаких денег не хватит», — пищал он.

Когда маленький благодетель хотел навязать Витусу еще и суп, тот отказался. Было бы глупо полностью набивать сократившийся желудок, какой бы соблазнительной ни была еда.

— Лучше передай на другие банки.

Гном решительно запротестовал.

— Отдай другим банкам, — повторил Витус. — Пожалуйста, Коротышка. А нам принеси побольше воды. Нам всем нужно питье.

— Уй-уй, господин Хитродоктор, ладно уж. — Карлик неохотно передал поднос на другой ряд, а потом вприпрыжку поскакал к трапу, ведущему наверх. Он собирался сбегать на корму, в личную каюту Мехмета-паши, где, как ему было известно, хранился бочонок со свежей водой, которую приносили из колодца возле мола. Семеня по трапу, он, как всегда, бдительно стрелял глазами во все стороны, чтобы убедиться в безопасности. «Все спокойно! — говорили его зоркие глазки. — Пишпаш-паша почтил корабль своим отсутствием».

Энано юркнул мимо красного капитанского кресла и хотел уже сбежать вниз, к каюте, как вдруг чья-то рука схватила его за шкирку. Малыш затрепыхался, как рыба на крючке, чтобы вырваться, но рука тисками сжала его шею.

— Почему ты к… кормишь р… рабов Мехмета-паши?! — прогремел над его ухом капитан заплетающимся пьяным языком.

Энано продолжал барахтаться, проклиная свою невнимательность и лихорадочно соображая, что делать. Откуда, черт бы его побрал, вдруг свалился на его голову паша? Он что, поджидал его? Но тогда он должен был бы пировать все это время на борту, Энано не мог бы этого не заметить. Значит, он вернулся на корабль обычным путем, а он, Энано, его проглядел. Непростительно! Но что толку причитать, ему уже становилось трудно дышать. Коротышка решил притвориться дурачком и все отрицать. Чем смешнее, тем лучше. Если пират хотя бы раз рассмеется, считай, дело наполовину выиграно.

— Щё ты болтаешь? — прохрипел он. — Никого не кормил, в другом месте был, нищим бурду относил.

— Н… не пытайся надуть М… Мехмета-пашу, ты к… кормил их! — Рука сжалась еще сильнее, если это вообще было возможно.

Энано начал задыхаться. Он больше не мог говорить и только яростно размахивал ручонками. Что ему оставалось делать? У него почернело в глазах. Откуда-то издалека он услышал голос капитана:

— М… Мехмет-паша лишает т… тебя своей м… милости.

Энано уже приготовился предстать перед очами Творца, которого называл Великим Бракоделом, как вдруг беспощадная рука разжалась. Капитан, издав предсмертный хрип, пошатнулся и завалился на бок. Малыш увидел, что в шее у паши торчал нож, а еще он увидел того, кто всадил этот нож. Это был высокий худой мужчина с отталкивающими чертами лица, властно сомкнутыми губами и изуродованным глазом, который пересекал, уродуя лицо, плохо затянувшийся шрам.

Энано удивился: убийца нисколько не был обескуражен тем, что свидетель может убежать и выдать его. В следующий миг малыш понял причину невозмутимости чужака. Со всех сторон вдруг хлынули люди, одетые как бандиты и вооруженные с головы до ног. В них было что-то неуловимо знакомое, и Коротышка догадался, что это были такие же пираты, только, в отличие от людей Мехмета-паши, они абсолютно трезвые и не прохлаждались в Старом городе, а явились на борт, чтобы… Да, кстати, зачем?

Ответ не заставил себя долго ждать. Несколько мужчин, здоровых, как быки, вышли из каюты Мехмета-паши, таща на плечах сундук с драгоценностями. По их лицам было видно, каких усилий им это стоило. Они переправили свою ношу на берег, где погрузили ее на большую, прочную подводу. Сразу же раздались два хлопка, затем плеск воды — это были убиты и сброшены в воду часовые. Глазки Энано бегали туда-сюда. Шрамоглаз, как он прозвал человека с изуродованным глазом, едва увидел его, получил то, что хотел: сокровища Мехмета-паши, которому он ради этого хладнокровно перерезал горло. Но почему пират все еще не уходил? Что ему теперь надо?

Коротышка испугался. Потом он вдруг увидел, что люди Шрамоглаза начали освобождать рабов от кандальных цепей, и запрыгал от радости. Очевидно, целью предводителя были не только сокровища.

— Молодец, молодец! — подскочил он к Шрамоглазу. — Великий Бракодел наградит тебя!

Вожак не обратил на него никакого внимания. Вместо этого он подозвал знаком двух своих людей, которые без лишних церемоний связали его.

— Вы щё, сдурели? — возмущенно запищал Энано. — Я такой же пират, как вы! Я вращ на этой посудине!

Однако возмущенные протесты ему не помогли. Один из пиратов подхватил его, словно рулон материи, под мышку и в качестве груза снес на берег, затолкнув в большой пустующий пакгауз. Склад был освещен большим количеством фонарей, и Энано огляделся. Увиденное показалось ему очень странным. На переднем плане, наискосок от входа, стояло кресло, напоминающее кресло Мехмета-паши. Оно также было богато изукрашено резьбой и обито красной материей. За креслом был закреплен трос, натянутый вдоль всего склада до самой задней стенки и деливший помещение на две части. Энано терялся в догадках, что означали все эти приготовления.

Вскоре появился Шрамоглаз и уселся в кресло, двое его людей встали рядом. Затем начали выпускать рабов, которые проходили мимо. Запускали по одной банке, они представали перед Шрамоглазом, и тот внимательно осматривал их. Время от времени один из его людей, стоявших рядом, отпускал замечания, вроде: «Трое из этих пяти молоды, могут еще поработать. Двое других слишком стары для галеры». Или: «У этих у всех экзема на ногах. Слишком долго сидели в дерьме». Или: «Высокий слепой, но в самом соку, у других вообще нет мяса на костях».

В итоге почти каждый из выводимых невольников, на взгляд Шрамоглаза, был пригоден для гребли, вне зависимости оттого, в каком физическом состоянии он находился. Это объяснялось тем, что его флот, состоявший из четырех галер, две из которых стояли в Танжере, а две — в Сеуте, срочно нуждался в новых рабах. В последнее время парни дохли, как мухи, потому что часто выдавалась безветренная погода и им приходилось грести целый день.

Новых рабов собирали в левой половине пакгауза. Те немногие, которых не отправляли на галеру, попадали на правую сторону.

Распределение длилось бесконечно долго. Шрамоглаз приказал начинать с гребцов задних банок и продвигаться по порядку вперед. Между тем Энано понял, что ожидало тех, кого отправляли направо: их на следующий день должны будут продать на невольничьем рынке в старом городе. Такая перспектива показалась малышу такой же безрадостной, как и чудовищная участь галерного гребца. Раб оставался рабом. Неважно, на море или на суше. Однако, стоп! Так ли оно на самом деле? Если вдуматься, на земле нельзя утонуть вместе с кораблем. Да и работа домашнего раба не такая изнурительная, как на галере. Его мысли закружились лихорадочной каруселью: как устроить, чтобы его друзья не попали снова на галерную каторгу? До Витуса и его друзей очередь дойдет еще не скоро, ведь они сидели почти в самом начале, на третьей банке.

Время шло. Энано отметил, что Шрамоглаз уже не так безжалостно отсылал всех на левую сторону, может, потому что бреши в его команде постепенно заполнялись.

Наконец подошел их черед. С бьющимся сердцем Энано увидел, как Витуса и его товарищей втолкнули в ворота пакгауза. Как и у всех остальных, руки их были связаны. Они подошли к столу, и Витус хотел что-то сказать, но один из пиратов опередил его.

— Это третья банка, — выдал он. Глупо, конечно, ведь перед тем сортировали рабов четвертой банки, и вожак был полным идиотом, если не догадывался, что после четвертой следует третья банка. — Щерный, белобрысый, немой, э… — Он запнулся, поняв, что о двух других гребцах ничего не может сказать.

Шрамоглаз вопросительно поднял вверх здоровую бровь.

Не раздумывая, Энано прокаркал:

— У одного парня кровавый понос, у другого — щесотка! Щесотка у всех, у всех пяти!

— Откуда ты можешь это знать, тень джинна? Откуда ты вообще взялся? — Шрамоглаз впервые обратил пристальное внимание на горбуна. Чесоткой он когда-то сам страдал и слишком хорошо знал, как омерзителен зуд ночи напролет, как противно и болезненно расчесывать места, где крошечные клещи проделали под кожей свои ходы, — между пальцами, на запястьях, под мышками, на мошонке и на ногах. Ему потребовалась масса времени и денег, чтобы избавиться от этой напасти.

— Я из Аскунезии, из земель востощнее Рейна, если тебе это о щем-нибудь говорит, Щелкогляд!

— Ну-ну, для гребли ты явно не годишься. Наверное, у тебя у самого чесотка, если ты все знаешь об этих парнях.

— Какое там! Зато у меня есть короб на корабле, со снадобьем! Сжирает щесотку, как собака кошку!

— Что еще за снадобье?

— Тс-с! — Уродливое подобие джинна бешено завращало глазами. — Этого никто не должен знать, даже сам Великий Бракодел, инаще не подействует! Ну щё, притаранишь мне короб или нет?

— Пожалуй. — Шрамоглаз кивнул одному из своих подручных. — Принеси его барахло!

— Заодно приволоки ходулю! — крикнул вслед Энано.

Когда прибыли и короб хирурга, и его посох, главарь пиратов показал направо:

— Марш все туда, и ты, гном, заодно с ними. Вылечи парней от чесотки, чтобы от них хоть в доме была польза.

— Уй-уй, Щелкогляд!

И снова рыжий чертяка добился того, чего хотел.

Хакан, изгнанный из фаворитов Мехмета-паши, променявшего его на ублюдочного карлика, вывалился из публичного дома в самой старой части Танжера. Здесь, в Старом городе, были лучшие дома терпимости. А тот, в котором он провел три последние ночи, — и вовсе отменным. Заведение называлось «Родник нежно-зеленых бутонов», и там были самые красивые девушки в мире. В его будуарах с приглушенным светом, где в любое время курились благовония, имелись не только арабские красавицы с обжигающим огнем в глазах, но и белокурые женщины из северных стран с белой кожей и голубыми глазами, с большой грудью, и соски у них были не коричневыми, а розовыми и соблазнительными. Там можно было получить даже девственницу, разумеется, достаточно редко и за огромные деньги. Деньги для Хакана не играли роли, по крайней мере, пока он был обладателем своей доли из сундука с богатствами паши. Однако карман его быстро оскудел, и он перестал быть желанным гостем.

Громко жалуясь на неблагодарность этого мира, Хакан направил свои стопы к гавани, где на пристани стояла «Ильдирим», от которой веяло спокойствием и родным домом. Он попросит Мехмета-пашу дать ему еще небольшую часть добычи, совсем маленькую и только один-единственный раз. Он напомнит капитану, как долго верой и правдой служил ему, и заверит, что на него всегда можно положиться. Куда больше, чем на некоторых, кто только и умеет, что трещать…

Хакан подрулил к двери, ведущей во внутренние помещения галеры, протиснулся в нее с некоторым усилием, потому что она была довольно узкой, и… оторопел. Наверное, он все-таки выпил больше, чем предполагал, ибо того, что он увидел, никак не могло быть. «Ильдирим» казалась пустой и осиротевшей. Ни на одной из банок не было людей, ни единой души, как если бы корабль только что спустили со стапелей на воду. Разумеется, это было не так, хотя бы потому, что новые галеры не воняли так зверски.

Хакан встряхнулся, как курица, купающаяся в песке, потянулся и отправился на ют: туда Мехмет-паша приказал оттащить сокровища. Может, сундук сейчас открыт, да и охраны, может, нет, раз уж весь корабль опустел…

И тут Хакан увидел кровь. Большую лужу крови, в которой лежал Мехмет-паша. Он был мертв.

Хакана обуял такой страх, что он забыл и про сундук, и про сокровища, не в силах отвести взгляда от бездыханного неуклюжего тела.

Мехмета-пашу зарезали — этого не мог не увидеть даже тот, кого Аллах лишил зрения. Из его шеи недвусмысленно торчал кинжал. Ясно было и то, что умер он не сразу: на это указывали кровавые следы, начинавшиеся в паре футов от тела. Наверное, он сильно хрипел, от боли или задыхаясь. Рот его, во всяком случае, был широко открыт.

Все эти мысли проносились в голове бывшего слуги, и в его сердце проснулась жалость. От сильного, самовлюбленного человека, наводившего на всех страх, осталась лишь гора мяса.

— И все-таки я желаю тебе попасть в райские сады, — пробормотал он. — Ин шаʼа-лла…

Ему вдруг пришла в голову идея. Пошарив в складках шальвар Мехмета-паши, он с некоторым трудом все же наткнулся на то, что искал. Вытащил и засунул капитану поглубже в рот.

Это был финик.

ТОЛСТЯК МАРУФ ИБН АБРАМ

Ты сам свинья! Такая же грязная, такая же наглая, такая же белобрысая! К тебе прикоснулся сатана! Аллах милостивый, милосердный, сделай так, чтобы ты стал пищей для огня и мерзко издох в языках его пламени!

Истинным злодейством было выставить их под палящим солнцем. Вот уже два часа они стояли так, связанные по рукам и ногам, и каждый, проходивший мимо и проявлявший хотя бы малейший интерес, мог досконально изучать их тела. Гребля на галере была отвратительной и унизительной, но оказаться выставленным на невольничьем рынке оказалось не менее ужасно.

Витус скрипел зубами. Сдаваться нельзя! Ко всем бедам снова дала о себе знать больная нога. Он перераспределил свой вес и шепнул Магистру:

— Выше голову, сорняк, не могут же они держать нас здесь до Страшного суда.

— Да, пожалуй, что так, — пробурчал ученый. — Aequam memento rebus in arduis servare mentem, — как правильно заметил Гораций.

— Щё такое? — прошепелявил Энано. — Опять на своей латыни брешете? Кто это разберет?

— Старайся сохранить присутствие духа и в затруднительных обстоятельствах, — перевел Магистр. И добавил: — Даже если это очень трудно, Коротышка.

— Когда-нибудь, — вздохнул Витус, — закончится и этот вандализм.

Ученый сощурился:

— Если грядущая ночь будет такой же «спокойной», как предыдущая, я лучше дам себя распять.

Действительно, прошлая ночь была менее всего похожа на спокойную. Их и немногих оставшихся доходяг, которых Шрамоглаз не приговорил к галере, заперли в каком-то сарае, где жутко воняло ослиным пометом и гнилой соломой. Но это было не самое страшное, потому что обоняние галерных гребцов давно притупилось.

Гораздо хуже были блохи, мириады которых накинулись на них в темноте. Сначала они этого даже не заметили, потому что укус блохи не всегда чувствуешь, однако под утро все тело начало страшно чесаться, и вскоре их муки стали настолько невыносимы, что они готовы были лезть на стенку. Друзья принялись изо всех сил наотмашь лупить друга по местам укусов, поскольку эта боль была куда приятнее и заглушала убийственный зуд.

— Уй-уй, — шепелявил Коротышка, — прямо настоящая живодерня! — При этом на долю малыша пришлась всего пара укусов, и ему было намного легче, чем товарищам. Повезло и богемцу Весселю. Похоже, и среди блох были свои гурманы, предпочитавшие одну кровь и пренебрегавшие другой.

Немой Альб страдал больше всех. Не только потому, что ему приходилось терпеть зуд, но еще и потому, что он не мог пожаловаться. Свои страдания он выражал лишь отчаянным гортанным клекотом.

И сейчас он издал этот странный звук, энергично тряся при этом головой. Причиной был не новый укус насекомого, а необычайно жирный, одетый в дорогие одежды араб, вразвалку подошедший к нему и спросивший имя.

Араб повторил свой вопрос. Альб покачал головой и пожал плечами.

Коротышка прокаркал:

— Не может он брехать, пойми же наконец, пузан!

— Что ты хочешь мне сказать, увечный? — спросил толстяк елейным голоском.

— Лизалки у него нет, языка!

Теперь толстяк понял, что хотел сказать маленький горбун. Он раскрыл Альбу рот и заглянул внутрь.

— О Аллах всеведущий! Уродец прав! У парня вырезан язык. Наверное, был чересчур наглым, как все неверные.

— Именно так, именно, сиди Маруф ибн Абрам! — Маленький, вертлявый мусульманин, которому Шрамоглаз поручил продажу рабов, подскочил к ним. — Аллах милостивый, милосердный покарал его.

— Кто ты? — требовательно спросил толстяк. — Я тебя не знаю.

— Зато я знаю тебя, о сиди Маруф! Да и любой, увидев тебя, понял бы, кто перед ним! — расточал мед проворный человечек. — Мое имя Реда Али. — Поверенный Шрамоглаза скрестил руки на груди и поклонился с благоговением, достойным восточного деспота. — Мне даны полномочия продавать этих великолепных рабов по бросовым ценам. Никогда еще ты не мог купить такой хороший товар так дешево.

— Это мы сейчас проверим. — Сиди Маруф опять бесцеремонно раздвинул зубы Альбу. — Не знаю, не знаю… Раб, который не может говорить, имеет большой недостаток. Я не могу послать его на базар за покупками. К тому же меня стали бы раздражать издаваемые им звуки.

— Посмотри, зато у него безупречные зубы. К тому же подумай: немой раб — это, может быть, и недостаток, но это же лучше, чем раб чрезмерно болтливый.

Сиди Маруф его почти не слушал. Не обращая внимания на блошиные укусы, он ощупывал мускулы на руках у Альба. Они его вполне удовлетворили, и он долго не мог от них оторваться. Потом его жирные руки прошлись по верхней части туловища немого, выискивая узлы, опухоли или иные образования, исследовали подробно кожу на предмет шрамов или замаскированных ран, нажали на печень, желудок и селезенку, а также на каждое ребро в отдельности. Ничего не обнаружив, толстяк дошел до пупка и, не стесняясь, спустился ниже, в пах.

— У него нет переломов, — довольно констатировал он.

Альб издал протестующий звук. Толстяк на него никак не отреагировал. Теперь его жирные ручонки возились с половыми органами раба.

— Ну, конечно, колбаска у него в кожуре, как у всех неверных! Какая гадость! Да покарает Аллах этого человека!

— Пощему? — не выдержал карлик. — Ты нищем нелущще, только потому, что твоя голая!

Сиди Маруф недовольно засопел:

— Молчи, урод, ты разеваешь пасть только потому, что тебя все равно никто не возьмет. — Он снова повернулся к Альбу. — Посмотрим, не перебиты ли твои яички.

Удостоверившись, что у немого не было мошоночной грыжи, он исследовал внутреннюю сторону бедер, чтобы проверить, нет ли там вздувшихся вен. Действовал он при этом аккуратно, почти с наслаждением, но не нашел ничего примечательного. С кряхтением выпрямившись, толстяк сказал продавцу:

— В общем и целом парень не производит такого уж плохого впечатления, если не брать в расчет тысячи блошиных укусов. Скажи ему, чтобы он показал мне спину.

Реда Али сделал знак Альбу, чтобы тот повернулся. Немой повиновался.

Сиди Маруф принялся дальше ощупывать невольника, словно жеребца. Не найдя и на спине ничего, кроме шрамов от ударов плетью, он сказал продавцу:

— Пусть с него снимут путы, чтобы он мог широко раздвинуть ноги. А потом пусть нагнется, низко-низко.

Продавец приказал одному из надсмотрщиков развязать веревки и крикнул:

— Давай, давай, голову вниз! Сиди Маруф хочет заглянуть тебе в задницу!

— Совершенно справедливо, именно это я и хочу сделать, — важно кивнул толстяк. — Я не раз встречался с тем, что у раба весь зад в трещинах.

Однако на этот раз Альб, сносивший процедуру с кротостью ягненка, заупрямился. Он ожесточенно затряс головой.

Продавец рассвирепел. Все так хорошо складывалось, и вдруг парень заартачился. Сиди Маруф был зажиточный господин, почему к его имени и прибавляли «сиди», и, похоже, он был заинтересован в покупке. Реда Али зло крикнул:

— Давай, наклоняйся, а не то отведаешь плетки!

Альб продолжал упираться. Анальный осмотр казался ему чересчур унизительным.

Теперь вмешался Витус, лицо его покраснело от гнева. Он и так слишком долго молчал.

— Оставь человека в покое, Реда Али! Представь, что ты был бы на его месте. Не унижай его!

Его поддержал Магистр:

— Прекрати эту недостойную процедуру!

Нгонго хранил мрачное молчание, зато Вессель заорал:

— Хватит! Перестань, в конце концов!

Энано возмущенно открыл свой рыбий ротик, но не успел он выпятить вперед губы и что-то вставить, как громкий щелчок перебил его. Доверенный Шрамоглаза нанес удар девятихвосткой. Не изо всех сил, чтобы не попортить товар, однако достаточно крепко, чтобы на спине Альба появились красные полосы. Удар был хорошо дозированным, что выдавало в Реде Али мастера в искусстве телесных наказаний.

Плетка-девятихвостка была на море самым распространенным инструментом, если нужно было выпороть строптивого матроса. Она состояла, как говорит само название, из девяти веревок, каждая из которых заканчивалась узлом. Провинившийся должен был собственноручно сплести ее перед экзекуцией, чтобы с самого начала у него появилось к ней особенное отношение. Для этого приговоренному надо было расплести канат на три шнура, и каждый из них еще на три, а потом завязать на конце каждого из девяти шнуров мощный узел, чтобы при порке его как следует проняло.

Альб по-прежнему стоял прямо. Он не боялся плетки, он к ней привык. Вообще-то германец был человек кроткого нрава и все в жизни принимал как ниспосланное Богом, но если что-то было ему не по нутру, он становился упрямым, как ишак.

Продавец изготовился для нового удара, но сиди Маруф остановил его.

— Не надо, Реда Али. Я полагаю, что его зад также не вызывает нареканий. Может быть, я куплю его. Впрочем, я еще не уверен, не несет ли немой раб в себе больше недостатков, чем достоинств. Разумеется, многое зависит от цены…

— О цене мы договоримся! — поспешно заверил торговец.

— Да-да, возможно. — Заплывшие глазки толстяка прошлись по жалкой кучке рабов и остановились на Витусе. Белокурый парень, без сомнения, был видным товаром. Фигура его, правда, не так впечатляла, как у негра, но о черномазом не могло быть и речи. Еще недавно у него их было трое, и ничего, кроме неприятностей, они ему не доставляли. Это были строптивые, воинственные забияки, с которыми ему пришлось расстаться. К сожалению, с материальными потерями. Нет, черномазого ему больше в доме не нужно.

То же самое относилось к низкорослому человеку, который постоянно щурился. Что толку от самого лучшего раба, если он ничего толком не видит! Вон стоит еще один мужчина, тоже белокожий и тоже слишком маленького роста. Плохой материал. А уж горбун — купить его было бы непростительной глупостью. Наглый, бесполезный едок, и больше ничего. Да и остальные выставленные на продажу рабы производили довольно жалкое впечатление. Нет, если подумать, купить можно было бы лишь немого да белобрысого. Толстяк направился к Витусу и принялся ощупывать его.

В душе у молодого человека бушевали противоречивые чувства. Как ему вести себя? Разумеется, он мог бы оказать сопротивление и оттолкнуть гнусного толстяка, но тут же вмешается один из надсмотрщиков, если раньше плетка Реды Али не пресечет попытку не подчиниться. Нет, это бессмысленно. К тому же, если он сделает хорошую мину при плохой игре, вполне возможно, толстяк купит его и возьмет к себе в дом. В этом случае появилась бы надежда когда-нибудь бежать, а там, глядишь, и освободить из рабства своих друзей. Он вел себя тихо.

— Ты довольно пропорционально сложен, — заметил сиди Маруф, рассматривая Витуса, словно картину, — хотя блохи покусали тебя особенно сильно. Наверное, у тебя очень сладкая кровь. Ну… — Он захихикал, отчего его масленые глазки еще больше заплыли. — Может, ты весь сладкий?

Витус собрал всю свою волю в кулак. Он, не мигая, смотрел прямо перед собой, сконцентрировавшись на одной точке над левым плечом купца.

— Любишь ли ты предаваться мужской любви, выяснится, когда я тебя возьму. Если я тебя возьму. Но сначала дай я тебя дальше осмотрю. Не люблю покупать кота в мешке. — Пальцы сиди Маруфа по-деловому занялись ощупыванием живого товара и вскоре очутились в паху. Толстяк сдвинул в сторону фартук раба и осмотрел то, что предстало его глазам.

— Ну, конечно, и эта колбаска в кожуре. Отвратительно! Впрочем, довольно солидная колбаса. — Он опять захихикал и собрался обследовать мошонку, но этого сделать ему уже не удалось.

— Руки прочь! — рявкнул Витус, не в силах больше сдерживаться. — Хватит ощупывать меня, как свинью!

— Что-о-о-о? — Толстяк отскочил назад, словно налетел на стену. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя от неслыханной дерзости. Потом его прорвало: — Что ты сказал, пес неверный! Ты, ублюдок, сын шлюхи! Сатанинское отродье! Запомни: я никогда бы не притронулся к свинье, ни за что! Тем более не стал бы есть такую мерзость, как свинина, кровь или падаль!

Вновь раздался резкий щелчок — Витус вздрогнул. Реда Али ударил плетью. На этот раз со всей силой.

Амина Эфсанех стала невольной свидетельницей событий на невольничьем рынке. Она оказалась неподалеку от злосчастных друзей, скрытая, однако, от их глаз, потому что сидела в паланкине, который двое крепких слуг как раз медленно проносили мимо. Увидев краем глаза жирного Маруфа, она сразу узнала его и с любопытством наблюдала, как тот увивался вокруг раба и похотливо ощупывал его. Он был купцом, как и ее муж Шакир, хотя далеко не таким удачливым.

Толстяк как раз пытался ухватить какого-то блондина за фаллос, который… Стойте-стойте! Это же был… как же она его сразу не узнала! Ведь это мнимый лорд! Мужчина, нанесший ей в постели смертельное оскорбление. Посмевший в ее объятиях произнести имя другой женщины.

— Стойте! — громко крикнула она и глубоко втянула воздух через тонкие породистые ноздри. Пламя ее ненависти, почти угасшее за прошедшие недели, вспыхнуло с новой силой, словно ее опозорили только вчера. Она-то считала, что парень вместе со своими дружками на галере, а он невредимый стоит тут, да еще толстый Маруф, купив его, может обеспечить ему безбедное существование в своем доме. Так не бывать этому! Амина резко выбросила руку из носилок и схватила за плечо Рабию, шагавшую рядом с ней. Испуганная неожиданным прикосновением, служанка тихо вскрикнула.

— Тихо ты, дурочка! Посмотри, там, позади, это ведь тот парень, которого ты по моей просьбе продала на галеру?

Рабия прищурилась, поскольку страдала близорукостью, однако сомнений не было.

— Да, госпожа, это он. Хирург из монастыря Камподиос. А рядом — невысокий человек, который на площади рассказывал истории о нем. И странный карлик тоже там. Все трое дружат, я тебе о них рассказывала.

— А остальные? Там еще трое.

— Не знаю, госпожа. Похоже, они все вместе. Стоят, во всяком случае, рядом.

— Это я и без тебя вижу. А еще я вижу Маруфа ибн Абрама, этого жирного, похотливого развратника. Я не желаю, чтобы он покупал этих рабов и брал их к себе в дом. Иначе у них начнется райская жизнь: мало работы, много хорошей еды. При известной услужливости, конечно, сама понимаешь.

Повелительница сделала знак своим слугам:

— Я хочу оказаться поближе к толстому Маруфу. Отнесите меня туда.

Носильщики выполнили ее приказание, и вскоре Амина Эфсанех, к своему величайшему удовольствию, могла в непосредственной близости наблюдать, как Реда Али ударил плеткой белобрысого, и тут же на него набросился толстяк:

— Ты сам свинья! Такая же грязная, такая же наглая, такая же белобрысая! К тебе прикоснулся сатана! Аллах милостивый, милосердный, сделай так, чтобы ты стал пищей для огня и мерзко издох в языках его пламени!

Эти слова пришлись по сердцу Амине. Даже очень. Она с упоением слушала дальше.

— Чтоб ты жарился в аду до скончания века, до Судного дня!.. — Сиди Маруф выдохся и принялся вытирать пот со лба. Вспышка гнева стоила ему сил. Несколько сдержаннее он продолжил: — Ну, может, не до Судного дня. Все не без греха в этом мире, и из неверного может получиться праведник. И как истинно знает Аллах всемогущий, что я отношусь к стойким, набожным и исправно жертвующим, так же истинно и то, что у тебя прекрасное тело. Исхудавшее сейчас, конечно, но это лишь вопрос количества съестного, которое я буду заталкивать в тебя, когда возьму к себе. Если возьму.

Вертлявый продавец отложил в сторону плетку, увидев, что ярость толстяка улетучилась. Он поспешил уверить его:

— О, сиди Маруф, я уверен, что ты купишь его, потому что я предложу тебе такую цену, перед которой ты не сможешь устоять.

— В самом деле? Я полагаю, что здесь не место говорить о деньгах. Слишком жарко, невыносимо жарко. Нам следует обсудить это за стаканчиком свежезаваренной мяты в одном из близлежащих заведений. Предлагаю «Садик Пророка».

— Конечно, конечно. Но ты все-таки заинтересован только в белобрысом или в немом тоже? Вспомни о его великолепных зубах.

— Посмотрим. Пойдем со мной, если хочешь это узнать. — Сиди Маруф хотел было уже, переваливаясь с боку на бок, отправиться в сторону вышеназванного заведения, как его остановил нетерпеливый крик:

— Я предлагаю за обоих испанский золотой дублон!

Толстяк резко обернулся.

— Ну-ка, ну-ка, кто же это? — Он узнал паланкин с заметным издалека гербом Шакира Эфсанеха. — О, это ты, Амина, цветок Востока! Супруга моего дражайшего конкурента! Какая неожиданность. Можно ли поинтересоваться, что побуждает тебя предлагать за этих никчемных рабов столь высокую сумму?

Не успела повелительница ответить, как между ними втерся проворный продавец.

— Извини, что осмеливаюсь противоречить тебе, но этих рабов никак нельзя назвать никчемными. Ты ведь это сам знаешь. А тебе, о Амина Эфсанех, я едва осмеливаюсь возразить, что ничтожный золотой дублон — слишком мало за них. Ты наверняка хотела пошутить. Ха-ха! Цена выше хотя бы в тридцать раз!

— Да, да, да. — Повелительница с детства была знакома с мелочным торгом на арабских рынках, но из-за своего взрывного темперамента и нетерпеливого характера всегда тяготилась им. В окне паланкина мелькнул хлыст, которым она несколько раз с силой хлестнула по раме. — Может, я и в самом деле пошутила. Дай подумать.

Амина сгорала от нетерпения поскорее заполучить своего обидчика, и у нее не было времени на неторопливый торг. В голове своенравной жены купца созрел план, который она хотела претворить в жизнь любой ценой. Женщина предложила наугад сумму, которая казалась ей достаточной.

Продавец застонал:

— О благороднейшая Амина Эфсанех, ты хочешь пустить меня по миру!

Повелительница подняла свою цену.

— Я вынужден сделать тебе одно признание: говоря о тридцатикратном увеличении первоначальной суммы, я никоим образом не имел в виду обоих молодцов, а, конечно же, только одного. Но и за одного твое предложение слишком мало.

— Во имя крови Христовой! Хватит, наконец! — Все резко повернули головы в сторону выкрикнувшего. Это был Магистр. Его щеки пылали, и явно не от жары. Liberum corpus nullam recipit aestimationem, как говорят у нас, в западном, христианском мире! И чтобы было понятно вам, которые мнят себя безгранично превосходящими других во всех областях: «Тело свободного человека нельзя оценить в деньгах!» Ясно? Свободными мы были еще совсем недавно. Как каждый из вас на площади. Кто дает вам право обращать нас в рабство? Я требую…

Больше он ничего не сказал. Реда Али опять пустил в ход плетку.

Тогда раздался громкий голос Витуса:

— Ты можешь хлестать нас плеткой, но не заставишь замолчать! От имени своих друзей я требую немедленно отпустить нас. Мы уже много раз выдвигали это требование, но никто не слышит нас. Может, хотя бы здесь найдется кто-нибудь, кто восстановит попранную справедливость. Мы не знаем за собой никакой вины. — Он бросил многозначительный взгляд в сторону паланкина: — В том числе по отношению к этой… даме!

— Закрой глотку, шелудивый пес! Да как ты смеешь… — Амина вся кипела от злости. Хлыст то и дело ударялся о носилки. — Семь золотых дублонов!

— За каждого? — спросил Реда Али, вновь изогнувшись в глубоком поклоне.

— Да-да, хорошо!

Но если повелительница думала, что уже достигла цели, то она ошибалась. Сиди Маруф тоже был еще здесь. И повысил цену.

Так продолжалось еще какое-то время, в течение которого бешенство и нетерпение Амины Эфсанех непрерывно росли. Наконец она крикнула, вне себя от ярости:

— Ради Аллаха, да ослепит он всех барышников в этом мире, хватит! Сколько ты хочешь, Реда Али?

Поверенный Шрамоглаза решил, что ослышался. Неужели самая богатая женщина города только что спросила его, сколько он хочет? Пройдоха внутренне ликовал. Это был шанс всей его жизни, поскольку можно было не сомневаться, что она выложит любые деньги. Почему, одному Аллаху известно. Реда Али глубоко вдохнул и выпалил:

— Вчетверо больше против последнего предложения, о Амина Эфсанех.

— Что?! Вчетверо?!

— Да… Ну да.

Вопрос повелительницы прозвучал так негодующе и растерянно, что Реде Али на миг стало не по себе. Но только на один миг, потом он спокойно произнес:

— Меня бы это устроило, если только сиди Маруф не предложит еще больше.

Однако толстяк молчал. Он и не думал поднимать цену. Сумма и так была равна его годовому доходу.

Амина нахмурила брови:

— Ты действительно сказал вчетверо?

— Э… Да, сказал. — Юркий продавец молниеносно оценил ситуацию. Главное — не допустить, чтобы богатая купчиха передумала. Что он мог сделать? Снизить цену? Ни в коем случае! Сумма была так фантастически велика, что он мог бы безбедно жить на нее до конца своих дней, даже если львиную долю отдаст хозяину. Раз он не собирался снижать цену, значит, нужно было предложить ей больше товара. Так всегда делалось во время торга. Больше товара — значит… И тут торговца вдруг осенило:

— За эти деньги, о уважаемая Амина, я готов уступить тебе не только этих двух, но и всех шестерых рабов. Подумай только, шестеро рабов, целый отряд, — абсолютно здоровых с головы до ног, сильных, как быки, способных исполнять любую работу!

— Ну-ну, конечно. — Лицо повелительницы было равнодушным. — Меня не интересуют…

И вдруг, о чудо, Амина неожиданно запнулась. Она перестала хмуриться. Губы ее тронула улыбка, которая становилась все шире и шире, — холодная улыбка госпожи.

— Думаю, Реда Али, я все же могу принять твое предложение. Сейчас же пошли рабов в мой дом. По поводу оплаты я поговорю с сиди Шакиром, моим мужем. Накладок не будет. — Нетерпеливый удар хлыстом приказал носильщикам двинуться с места.

Паланкин плавно проплыл мимо, оставив ошеломленного и бесконечно счастливого Реду Али.

И толстяка Маруфа ибн Абрама, который был безумно рад, что его не втянули в столь сомнительную сделку.

СЛУЖАНКА РАБИЯ

Маленький рассказчик историй хорошо играет в шахматы, вот и все. Я тебе уже однажды сказала, что мне приятнее пить с тобой горячую мяту, чем сидеть с ним за шахматной доской. Это абсолютная правда.

Амина Эфсанех приказала своим носильщикам едва ли не бежать. В голове ее, видимо, созрел план, и она торопилась как можно скорее попасть в свой дворец. Рабии, верной служанке, пришлось поторапливаться, чтобы не отставать от носилок госпожи и одновременно держаться подальше от хлыста: выложив такую сумму за рабов, госпожа, должно быть, пребывала не в духе.

Через продолжительное время, за которое не было произнесено ни слова, Рабия осмелилась спросить:

— Скажи, повелительница, что ты будешь делать с таким большим количеством рабов?

Из паланкина не донеслось ни звука.

Рабия решила, что госпожа не желает с ней разговаривать, но тут до ее ушей донесся смех, протяжный и надменный, и Амина Эфсанех снизошла до ответа:

— Как ты можешь догадаться, с самого начала я хотела только этого лорда-самозванца. Я никак не могла смириться с тем, что он больше не протирает галерную банку, и хотела позаботиться о новых кандалах на его ногах. Но тут начался этот идиотский, ненужный торг.

— О повелительница! — воскликнула запыхавшаяся Рабия, которой пришлось обогнуть группу болтавших мужчин, преградивших ей путь, прежде чем она опять поравнялась с носилками. — Но сумма, которую придется выложить твоему мужу, непомерно высока!

— Да, да, да. — Хлыст опять застучал по раме окна. — Да, немалая. Но зато я получила не одного, а сразу шестерых рабов.

— Да, конечно, о повелительница. Кстати, Нгонго ты всего лишь получила назад, ведь он уже был твоей собственностью, прежде чем я по твоему приказу продала его вместе с хирургом и рассказчиком историй Мехмету-паше.

— Да, да, да.

Рабия удостоверилась, что недосягаема для хлыста, и добавила:

— К сожалению, за гораздо меньшую сумму, чем та, которую ты заплатила сегодня.

— Молчи, дура!

— Разреши все же спросить, о повелительница, что ты будешь делать со всеми этими рабами?

Лицо Амины появилось в окне. На узких губах играла презрительная улыбка.

— Я разрешаю тебе спросить, Рабия, раз уж ты так хорошо умеешь считать. У меня есть определенные планы на всех шестерых. На них и на тебя.

Караван продвигался вперед очень медленно. Шел уже третий день, как они двигались на юг от Танжера, и по-хорошему должны были бы уйти гораздо дальше, чем ушли. Но шестеро невольников, шедших пешком, передвигались с большим трудом.

В отличие от них Рабия ехала на верблюде. В седле она держалась не очень уверенно, поскольку никогда специально этому не обучалась. Точно так же, как никогда не была в Фесе. Но именно город Фес был целью их путешествия через пустыню. Огромный Фес лежал в предгорьях Среднего Атласа. Там была вода, а потому целые рощи финиковых и других пальм. Там разводили скот, возделывали землю. И молились. Число мечетей в Фесе было столь велико, что некоторые утверждали, будто правоверный может каждый день в году молиться в новой мечети. Помимо всего прочего, Фес был религиозным центром и средоточием множества исламских школ. Но до него была еще сотня миль.

Взгляд Рабии упал на бредущие перед ней шесть фигур. Невольники потели и задыхались так, что становилось страшно. Сегодня они получили воду один-единственный раз: больше не разрешил хабир, предводитель каравана. Рабия знала, почему: Амина Эфсанех запретила ему поить их. В качестве жены его господина, сиди Шакира, она могла приказывать, тем более что каждый знал, как опасно навлечь на себя ее гнев.

Впрочем, тернистый путь был для этой шестерки лишь слабым намеком на те страдания, которые были им уготованы в конце: работа, хуже которой в Африке не было ничего.

Рабия, ребенком жившая в самом сердце Сахары, в оазисе Уаргла, знала этот подневольный труд. Как и все в пустыне, он был связан с водой. Грунтовых вод, питающих оазисы, было мало, поэтому их ареал был ограничен. А чтобы увеличить возделываемую площадь, нужно было подводить живительную влагу сложными путями через системы каналов. Эти сооружения, фоггара, располагались под песком и были различимы только по холмам, внутри которых скрывались входы в шахты. Для рытья каналов и шахт брали черных рабов, например харатинов, единственных, кто справлялся с работой под землей. День за днем они должны были работать, не разгибая спины, без солнечного света и малейшего дуновения ветерка. То и дело случались обвалы, и землю нужно было как можно быстрее убирать, чтобы ценная вода продолжала течь. Это была убийственная пытка, длившаяся всю жизнь. Впрочем, довольно короткую жизнь.

Именно на такую жизнь обрекла мстительная Амина Эфсанех хирурга и его друзей. Сиди Шакир владел большим количеством финиковых рощ невдалеке от Феса и как раз собирался расширить их площади. Это намерение требовало увеличения сети подземных каналов и новой рабочей силы.

Рабия сама с удовольствием попила бы сейчас воды, но не решалась повернуться в седле и достать висевший за спиной бурдюк из козьей кожи. Она и в самом деле никогда не была хорошей наездницей. Раскачивающийся корабль пустыни, собственно, не был приспособлен в качестве средства передвижения женщины. Если уж верховое животное, тогда осел. Но повелительница не задумывалась об этом, навязывая Рабии ответственность за шестерых рабов.

«Доставь их в Фес, — сказала она, пригрозив: — И не вздумай упустить! Передашь их старшему надсмотрщику пальмовых рощ сиди Шакира и как можно скорее возвращайся назад. Помни о своем любимом братце Ахмаде, который тоже работает в моем доме. Ты ведь не хочешь, чтобы с ним что-нибудь стряслось?»

«Нет, — поспешно заверила ее Рабия. — Не хочу».

Рабия все же решилась достать бурдюк с водой. Слишком велика была ее жажда. Повернувшись вполоборота назад и протянув руку за сосудом, она чуть не потеряла равновесие, потому что ее верблюд резко остановился. Хабир, который вел караван и ехал впереди, высоко поднял палку и дал сигнал к остановке. Рабия оглянулась. Близорукость не позволяла ей составить ясную картину окружающего, тем не менее девушка разглядела, что земля стала более каменистой и волнообразной. Слева от них волны превращались в холмы, а еще дальше холмы становились горами. Это, должно быть, горы Эр-Риф с отрогом Джебель-Тидигин, населенные воинственными племенами.

— Здесь мы разобьем лагерь на ночь! — крикнул хабир.

Тридцать один верблюд — двадцать семь вьючных и четыре верховых — остановились как вкопанные. На одном из верховых верблюдов ехал хабир, на другом Рабия, а два оставшихся были своего рода резервом. К животным в караване было приставлено одиннадцать погонщиков, которые, как и шестеро рабов, шли пешком, однако нисколько не страдали от жажды. Во-первых, потому что у них при себе было много воды, а во-вторых, это были дети пустыни, плоть от плоти ее, крепкие парни с задубелыми лицами, двигавшиеся без всякой спешки и не тратившие силы понапрасну. Тела их казались невосприимчивыми к палящему дневному зною и к ночному холоду. Ловкими, выверенными движениями они молча сняли с животных груз, утварь и седла. От них веяло спокойствием, уравновешенностью и даже чувством защищенности. Рабия это высоко ценила. Она несла ответственность за шестерых рабов, но ей не надо было ни о чем беспокоиться: Хабир и его люди бдительно следили за невольниками и, без сомнения, приведут их в Фес. Хабир был опытным человеком, имевшим право называть себя «хаджи», потому что совершил паломничество в Мекку и обошел там Каабу — святилище, служащее оправой для Черного камня, Хаджар аль-Асвад.

Хаджи Абдель Убаиди подошел к Рабии и в своей спокойной манере произнес:

— Я вижу, твой верблюд все еще не слушается тебя. Ты должна научиться опускать его на колени, даже если он иногда упрямится. Он привыкнет к тебе, нам еще предстоит долгий путь. — Говоря это, он почти играючи положил верблюду руку на шею, и, как по волшебству, животное опустилось на колени.

— Благодарю тебя. — Рабия попыталась держаться прямо, однако вновь чуть не потеряла равновесие, слезая с верблюда.

— Думаю, ты захочешь поначалу присмотреть за рабами. Твой шатер будет там, позади, у валунов. Мои люди разобьют его и разведут тебе огонь. — Хабир откашлялся. Предложение развести служанке отдельный костер было не простой вежливостью: женщину лучше держать подальше от очага погонщиков. Чужим женщинам нечего делать в мужской компании, лишнее беспокойство было хабиру ни к чему.

— Благодарю тебя, — вновь произнесла служанка. Разумеется, она догадалась об истинной причине заботливости хаджи, тем не менее ей был приятен его вежливый, почти дружеский тон. Поправив чадру, она кивнула ему и направилась к тому месту, где на корточках примостились рабы. Мимолетного взгляда ей было достаточно, чтобы убедиться, что руки у них все еще связаны. Они выглядели чрезвычайно утомленными и умирали от жажды. Ее собственная сильная жажда вернулась, и ей стало жалко их. Конечно, это были неверные, которые стоят ступенью ниже тех, кто исповедует учение Великого Пророка, но они ведь тоже люди…

Рабия сходила к своему верблюду и принесла бурдюк с водой.

— Вот вода, — сказала она. — Только пейте медленно и не слишком много. — Рабия знала, что тем самым нарушает запрет своей госпожи, но ей это было сейчас безразлично. У Амины Эфсанех длинные руки, но до пустыни им вряд ли дотянуться.

Мужчины пробормотали слова благодарности. Никто из них даже не взглянул на нее, все взгляды были прикованы к заветному сосуду с бесценным содержимым. Они пили по очереди, с жадностью, с которой утопающие хватают ртом воздух. Последними прильнули к бурдюку хирург и Магистр. Воды в нем осталось мало, и Рабия забеспокоилась, перепадет ли что-нибудь ей самой. Проницательный рассказчик историй заметил это и произнес севшим голосом:

— У меня такое чувство, что ты сама еще не пила, так ведь, Рабия?

— Не пила, — смущенно подтвердила она.

— О Боже! — Магистр поднялся с земли. — Какой эгоизм с нашей стороны! Я немедленно схожу к погонщикам и попрошу их снова наполнить бурдюк.

Девушка благодарно кивнула.

Неожиданно хирург спросил:

— Может, ты все-таки откроешь тайну, что с нами произойдет в Фесе?

Служанка отрицательно покачала головой. Рабы еще успеют узнать, какая страшная участь их ожидает. Если они это будут знать заранее, подумала она, возрастет опасность, что они попытаются бежать. Впрочем, любой, кто рискнет бежать в этих краях, не имеет ни малейшего шанса выжить. Она уже не раз говорила это пленникам и надеялась, что они хорошо запомнили ее слова.

— Пойду к своему шатру, — устало бросила она.

Еще немного, и она пожелала бы им спокойной ночи и поклонилась, как подобает молодой женщине, стоящей перед чужими мужчинами, но она тут же спохватилась, ведь это были рабы, и отвернулась.

Костер уже вовсю потрескивал, когда она подошла к нему. Шатер тоже был разбит, и все ее нехитрые пожитки размещены внутри. Погонщики проделали за нее всю работу. Девушка села к огню и протянула руки, чтобы согреться. Солнце только что зашло, и, как всегда в пустыне, сразу резко похолодало. Рабия с удовлетворением отметила, что место для ее шатра было выбрано удачно: под прикрытием валунов, задерживающих ветер.

Похоже, все складывалось удачно. Скоро она опять окажется в Танжере, городе, ставшем ее второй родиной. В который раз Рабия спросила себя, почему повелительница поручила охрану рабов именно ей. Ведь в ее хозяйстве было достаточно мужчин, которые гораздо лучше подходили на эту роль. Испытанные слуги. Почему не они? Она задумалась. Может, Амина Эфсанех опасалась, что они могут не вернуться? Госпожа была достаточна умна, чтобы понимать, что челядь ее не любит. А скорее, ненавидит. Рабия тоже не слишком любила повелительницу, хотя жила в роскошном дворце и ни в чем не нуждалась. У нее была своя собственная комната, ее регулярно кормили и она ладила с другими слугами.

Почему же повелительница послала в Фес именно ее? Почему не боялась, что служанка не вернется?

Наконец Рабию осенило. Ведь там оставался Ахмад, ее младший брат и единственный родственник, которого она любила больше всех на свете. Вот и разгадка. У нее одной был близкий родственник в доме госпожи, и ее одну можно было шантажировать. Ну, вот, теперь все понятно.

Рабия проглотила слюну и снова вспомнила о своей жажде.

— Вот твой бурдюк. — Словно джинн из бутылки, перед ней неожиданно вырос Магистр. — Доверху наполненный хорошей водой. — Поскольку его руки были по-прежнему связаны, он держал бурдюк за самый конец двумя руками.

— О, спасибо! — Рабия хотела вскочить, но одумалась, сообразив, что такое поведение было бы достойно осуждения. Она все время забывала о своей роли. — Дай мне воду, — произнесла она как можно более формально. Потом открыла пробку и приготовилась пить, но для этого ей сначала надо было откинуть чадру, что, разумеется, нельзя было делать в присутствии постороннего мужчины.

— Отвернись, — попросила она.

Маленький мужчина удивленно покорился.

Рабия откинула покрывало и сделала несколько больших глотков. О, как хорошо! Закрыв глаза, она глубоко вздохнула и снова отпила. Вода — источник всего живого, подарок Аллаха всеведущего, так говорят в пустыне. С каждой каплей, проникающей в ее нутро, она чувствовала это.

Закрыв бурдюк, девушка отложила его в сторону. И только теперь открыла глаза. К ее удивлению, Магистр все еще не ушел. Она быстро набросила на лицо чадру.

— Можешь повернуться.

Он послушался. И молча продолжал стоять рядом. Лицо его было изможденным.

Повисло неловкое молчание.

Рабия соображала, что бы такое непринужденное еще произнести, но ничего не приходило на ум.

— Да… — начал Магистр.

— Я мо… — одновременно с ним произнесла девушка.

Оба осеклись. Потом служанка попробовала снова:

— Я могу дать тебе только пару луковиц и несколько фиников. — «В том, что я накормлю голодного, не может быть ничего предосудительного, — мелькнуло у нее в голове, — ведь святые законы гостеприимства действуют повсюду, и в пустыне тоже. И нигде в Коране не сказано, что они не распространяются на рабов».

— Спасибо! — хриплым голосом поблагодарил Магистр. — Мы с друзьями слишком ослабли, чтобы я отказался от твоих даров. — Он взял еду, разложенную в два мешочка.

— Вам что, дают слишком мало еды? — удивленно спросила Рабия.

— «Слишком мало» значило бы сказать слишком много. — На короткий миг лицо Магистра осветила грустная усмешка, которую она так хорошо помнила по его выступлениям на площади. — Нам дают бобы и пшенную кашу, пшенную кашу и бобы, и снова бобы и пшенную кашу. Минимальными порциями. Несколько монотонно. Твои дары внесут разнообразие в наш рацион. Еще раз спасибо, и приятной тебе ночи. И если когда-нибудь я смогу отплатить тебе за твою доброту, знай, я навеки твой слуга. — Он опять усмехнулся и исчез.

Позже подошел хаджи Абдель Убаиди, хабир. Рабия как раз только что съела несколько фиников, отщипнула немного от лепешки и запила все это свежей водой.

— Я пришел, чтобы кое-что сказать тебе, — начал предводитель каравана. — Можно присесть?

— Да, конечно. Разумеется. Что ты хочешь мне сказать? — Рабия вежливо подвинулась немного в сторону.

— В общем, я видел, как ты давала рабам воду.

Рабия испугалась. Хотела было что-то возразить, но передумала. Вместо этого предложила заварить мяту.

— Спасибо, не надо. Я только хотел сказать тебе, что не видел этого.

— Как? Что ты имеешь в виду? — Рабия совсем запуталась. Так заметил что-нибудь хабир или нет?

Хаджи Абдель Убаиди улыбнулся:

— Я хочу сказать, что закрыл на это глаза.

— Хвала Аллаху! — У служанки камень свалился с сердца. — Но почему ты делаешь это?

— Понимаешь, — хабир уселся поудобнее, — все дело в том, что нельзя сказать «а», не сказав «б». Вот смотри: ты получила от госпожи приказ доставить с моей помощью шестерых невольников в Фес, где им предстоит батрачить под землей. Я, в свою очередь, имею от нее приказ давать этим людям только один раз в день кружку воды. Но вместе и то и другое не получается. Если рабы и дальше будут получать так мало воды, они умрут от жажды и никогда не прибудут в Фес. В этом случае я бы выполнил свой приказ, а ты свой — нет. — Хабир лукаво улыбнулся. — Значит, будет лучше, если я на некоторые вещи закрою глаза. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

В порыве благодарности Рабия вновь предложила ему заварить мяты, но хаджи отказался. Поднявшись, он вытащил из складок своей накидки козлиную шкуру.

— Ночь будет холодной. На, укройся. — И, не дав служанке ничего ответить, продолжил: — Мне пора назад, к моим погонщикам. Пришло время совместной ночной молитвы.

Вскоре она услышала протяжный монотонный распев:

Аллаху акбар… Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк Его…

Она почти физически ощутила истовость, с которой снова и снова произносились одни и те же слова Корана. Ее охватило страстное желание самой приблизиться к Аллаху, и она быстро раскатала свой коврик.

Молитва укрепила ее. Она справится со своим заданием и вернется в Танжер. Повелительница похвалит ее, может быть, даже вознаградит, и с ее младшим братом Ахмадом ничего не случится.

Она не испытывала усталости и раздумывала, ложиться ли уже спать или еще рано. Насколько позволяло разглядеть ее зрение, небо над ее головой было ясным и звездным, хотя ей и не удавалось различить очертания отдельных звезд. Рабия решила еще немного посидеть у костра и бросила в огонь несколько веток из дров, заботливо предложенных ей погонщиками. Языки пламени высоко взметнулись, распространяя новое тепло и новый свет. Было так светло, что ей захотелось немного поиграть. Сходив в шатер, она принесла доску, расчерченную на шестьдесят четыре квадрата, и тридцать две деревянные фигуры. Шахматы. Столь любимая ею королевская игра.

Рабия расставила фигуры, черные и белые, и, как обычно, когда играла сама с собой, спросила себя, какие фигуры выбирает. При этом она задумалась. Считалось, что белые лучше, потому что имеют право первого хода, а следовательно, в запасе всегда на один ход больше. Но так ли это на самом деле? Разве у игрока черными фигурами не было преимущества видеть, что задумывают белые? Во всем есть две стороны — такова жизнь. Одному хорошо, другому плохо.

Хирургу, Магистру и их друзьям, без сомнения, было плохо, и, честно говоря, они этого не заслужили. То, что с ними произошло, было несправедливо. Разве хирург из монастыря Камподиос был виноват в том, что повелительница безумно влюбилась в него, а не найдя в нем ответных чувств, от всей души возненавидела? Разве виноват Магистр в том, что случайно оказался другом хирурга? А чем заслужили свою участь четверо других?

Они ни в чем не виноваты. И даже то, что они поклонялись другому Богу, ничего не меняло.

Рабия снова собрала шахматы.

Она легла спать, но сон долго не приходил.

— Там впереди, немного правее, уже можно увидеть на горизонте минареты мечетей Эль-Ксар-эль-Кебира. — Хаджи Абдель Убаиди отстал и ехал теперь рядом с Рабией.

Служанка напряженно всматривалась в направлении его вытянутой руки, но, конечно, ничего не видела. Заставляя себя не щуриться, она произнесла:

— Эль-Ксар-эль-Кебир? О, я слыхала об этом городе. Говорят, наши борцы за веру одержали там большую победу.

— Ты даже это знаешь? — Хабир удивленно поднял брови. Далеко не каждая мусульманка интересовалась происходящим в мире. — Да, верно, в прошлом году. Султан Абд эль-Малик наголову разбил там португальцев, а их слабый король Себастьян погиб в битве. Это случилось в четвертый день месяца, который неверные называют августом. Видишь зеленый пояс, который тянется между нами и городом? Это вади [12] Лукоса, плодородная земля, заселенная с давних времен. Один мудрец в Уаззане как-то рассказывал мне, что первыми здешними поселенцами были римляне. Ну, я о них никогда не слышал. Поди проверь! Ладно, мне нужно вперед. Кстати, ты уже лучше сидишь в седле.

Верблюд хабира рысью вернулся в начало каравана, и Рабия снова углубилась в свои размышления. Погонщики затянули песню. Удивительно, как они вообще были на это способны, несмотря на тяготы перехода. Впрочем, песня звучала днем уже не в первый раз.

Магистру с друзьями такое было явно не по силам, хотя утром хабир отмерил им порядочное количество воды, намного больше, чем в предыдущие дни, что не укрылось от Рабии. Когда она потом проверяла, надежно ли связаны руки у невольников, невысокий Магистр, криво усмехнувшись, заметил, что пешее передвижение для них не самое ужасное. Ведь они столько долгих недель провели на банках галеры, мечтая лишь о том, чтобы наконец-то распрямиться в полный рост и хоть немного пройтись. И вот теперь у них эта возможность есть в избытке. Так что, по идее, они должны быть довольны.

Рабия не знала, куда глаза деть от стыда, так неприятно ей было. Ведь именно ее стараниями хирург, Магистр и Нгонго попали на галеру. К счастью, невысокий жилистый человек этого, похоже, не заметил и произнес:

— Надо всегда сохранять оптимизм. Как знать, а вдруг старушка Европа когда-нибудь заполучит нас назад?

— Ин шаʼа-лла, — безотчетно ответила Рабия.

— Ин шаʼа-лла? — переспросил Магистр. — Что это значит?

— Если на то будет воля Аллаха.

— Да? Странно. — Рассказчик историй задумался. — Помнишь, когда я тебе сказал, что мы с хирургом вылечим Нгонго от бельма, я добавил по латыни: Volente Deo — и перевел для тебя: «Если на то будет воля Аллаха». То есть Ин шаʼа-лла и Volente Deo, по сути, одно и то же. Как ты это находишь?

Ничего не ответив, Рабия отвернулась и побежала к своему верблюду.

Вечером того же дня они остановились на привал в трех милях восточнее города Уаззан. Именно тут хабир когда-то разговаривал с одним мудрецом о римлянах. Место для стоянки было не такое удачное, как предыдущее, — плоское и плохо защищенное. Рабия сняла чадру и ополоснула лицо и руки. Пока запасы воды были еще достаточны, она могла себе это позволить перед намазом. Ибо очищение было важной частью ритуала. Если не было воды, верующий был обязан очищать себя песком — так повелел Аллах устами Великого пророка.

Она вытащила свою шахматную доску и расставила фигуры и пешки. Немного подумав, выбрала распространенный дебют и передвинула белую королевскую пешку на две клетки вперед. Потом таким же образом ответила черными. Ход следовал за ходом. Через какое-то время она перевернула доску черными фигурами к себе, чтобы лучше прочувствовать их ситуацию. И тем не менее белые в этот вечер играли лучше. Черные уже потеряли коня и ладью, а белые только три пешки, это несмотря на то, что Рабия пыталась одинаково хорошо играть и теми, и другими. Положение черных быстро ухудшалось. Если не придумать две-три блестящие комбинации, черному королю неизбежно будет шах и мат…

— Я бы отодвинул слона на пять клеток назад, — раздался вдруг над ней чей-то голос. Это был Магистр. — Если ты этого не сделаешь, черные через три хода проиграют.

Рабия вздрогнула от неожиданности. Потом наморщила лоб.

— Откуда ты вдруг взялся? Как тебя пропустили часовые?

Магистр ухмыльнулся:

— Вчера они ведь тоже это сделали, когда я принес тебе бурдюк с водой. И сегодня вечером я им поклялся, что позарез нужен служанке Рабии, и, как видишь, не ошибся.

— Ты в самом деле умеешь играть в шахматы?

— Тебя это удивляет? У нас на Западе живут не только варвары. Мы тоже чрезвычайно высоко ценим эту игру-головоломку. Правда, должен признать, что целую вечность не сидел за шахматной доской. В последний раз это было суровой зимой anno 76/77 в Гринвейлском замке, имении моего друга Витуса из Камподиоса.

— В замке хирурга?

— Именно так. Разрешишь присесть?

Доли секунды Рабия все же боролась сама с собой, потом кивнула. Магистр опустился на землю напротив нее.

— Ты очень красива, — задумчиво произнес он, и по его голосу было ясно, что это не просто дежурная фраза.

— О! — Рабия смущенно закрыла лицо руками. После молитвы она забыла покрыть лицо! Девушка поспешно набросила чадру.

— Жаль, — вздохнул мужчина. — Такие благородные черты не стоило бы прятать. Но в каждой стране своя религия, и в каждой религии свои законы, которые я чту.

Рабия не нашлась с ответом.

— Доиграем партию? Я добровольно беру себе черных.

Девушка была признательна гостю за такой поворот разговора, вернувший их на нейтральную почву.

— Да, с удовольствием! Расскажи мне, пожалуйста, о замке. Большой ли он? Сколько там комнат? Где он расположен?

Магистр засмеялся:

— Сначала будем играть или сначала мне рассказывать?

— Сначала расскажи. Ты так хорошо умеешь это делать!

Гость прищурился:

— Ты хочешь вогнать меня в краску смущения? Должен признаться, что тебе это почти удалось. Ну, хорошо. Слушай: замок моего друга не очень большой, если сравнивать его с другими в Англии. Не знаю точно, сколько в нем комнат, но думаю, не больше ста пятидесяти. Однако в нем обитали многие поколения рода Коллинкортов. Старый лорд…

— Так хирург все-таки лорд? — живо перебила его Рабия. — Повелительница сказала, что он вовсе никакой не лорд! — Вообще-то женщине считалось непозволительным перебивать мужчину, но об этом она как-то не подумала.

Магистр опять засмеялся:

— Разумеется, он лорд, хотя небольшая доля сомнения все же осталась. Но если объяснять подробнее, мне придется предвосхитить историю, которую я рассказывал на площади.

— Да, пожалуйста, расскажи!

— Ладно, если ты настаиваешь. Да будет тебе известно, мой друг Витус — найденыш. Корзина с младенцем стояла в кустах у ворот монастыря Камподиос. Ее случайно обнаружил старый аббат Гардинус, настоятель монастыря. Именно он увидел ребенка, завернутого в красную камчатую скатерть. На скатерти красовался золотой герб, принадлежность которого никто не мог определить. Это было единственное указание на происхождение найденыша. Поначалу аббат Гардинус взял новорожденного под свою опеку, заботясь о том, чтобы мальчик получил прекрасное образование, а помимо этого перенимал у монастырского врача знания по хирургии и целебным травам.

— Да, об этом ты рассказывал в Танжере, я это хорошо помню. И еще помню рассказанный тобою случай, как хирург удачно излечил катаракту.

— Верно. Однако незадолго до своей смерти, а это случилось anno 1576, старый аббат открыл моему другу, что он найденыш. Витус был ошеломлен, он никогда не задумывался о своих родителях. Старый аббат и другие монахи заменяли ему и отца и мать. Теперь же он загорелся желанием узнать, какого он все-таки происхождения, но аббат Гардинус смог лишь показать ему красную камчатую ткань с вытканным золотым гербом. Это и был, судя по всему, фамильный герб моего друга. Но никто не знал, откуда родом эта семья. Поэтому Витус покинул стены монастыря, чтобы отправиться на поиски своих корней. Путь его через северную Испанию был длинным и изобиловал приключениями. Так, среди прочего, он угодил в лапы инквизиции. В темнице Досвальдеса он познакомился с моей скромной персоной. Прошу любить и жаловать: Рамиро Гарсия, магистр юриспруденции и бывший доцент в одной из частных школ Ла Коруньи.

После удачного побега и долгого пути, проделанного вместе с цирковой труппой, мы продолжили свои расследования происхождения герба. Мы плыли морем, потерпели кораблекрушение и пережили еще немало приключений, обо всех здесь рассказать просто невозможно. В конце концов мы попали в Англию и прибыли в имение Коллинкортов, на протяжении столетий бывших владельцами этого герба.

Магистр сделал паузу, Рабия тоже сидела молча. Она была зачарована историей, которая напомнила ей одну из сказок «Тысячи и одной ночи». Наконец она спросила:

— А почему остается — как ты это назвал? — небольшая доля сомнения в том, что хирург — настоящий лорд?

Магистр опять прищурился:

— Мы не можем отметать вероятность, что младенца подменили в корзине. В этом случае мой друг Витус вполне мог оказаться ребенком бедных крестьян, а может, даже плодом не слишком богоугодной связи.

— Кому же могла прийти в голову мысль подменить невинного младенца и зачем?

Магистр пожал плечами:

— Я тоже считаю это крайне маловероятным, но тем не менее нельзя с абсолютной уверенностью исключить, что какая-нибудь крестьянка, решив дать своему ребенку монастырское образование, не взяла взамен к себе в дом чужое дитя.

— Ни одна мать никогда так не поступит! — с горячностью воскликнула Рабия. — Ни за что!

— Я тоже в это не верю. И все же, пока не будет представлено бесспорное доказательство его происхождения, хирург отказывается от обращения «милорд».

— О, наверняка, он высокого происхождения! — Рабия невольно задумалась, как ужасно придется белокурому целителю и его друзьям в фоггара, но заставила себя подавить эти чувства. Ей было дано задание, и она должна его выполнить. Она обязана доставить рабов в Фес. Нельзя так близко к сердцу принимать судьбу неверных. И Магистра в том числе, который кем только ни был в одном лице: юристом и ассистентом хирурга, ученым и рассказчиком занимательных историй. А еще игроком в шахматы.

Она повернула доску черными фигурами к Магистру.

— Давай доиграем партию. Ты сказал, что на моем месте отодвинул бы слона. Ну так сделай это.

Между ними завязался ожесточенный бой. Рабия не могла не признать, что ее партнер очень ловко защищался. Ему уже почти удалось переломить ход игры, но в конце концов белые все же одержали верх.

— Прими мои поздравления! — воскликнул Магистр. — Я бы с радостью пожал тебе руку, как принято у меня на родине, но сама видишь… — Он приподнял свои связанные запястья. — Дай мне, по крайней мере, возможность отыграться.

Рабию тем временем уже сморила усталость, но ей не хотелось отказывать Магистру, и она уже была готова выполнить его просьбу, как вдруг над ними нависла чья-то тень. Это был хабир.

— Я кое-что принес тебе, — произнес предводитель каравана, пристально глядя Рабии в глаза. Невольника он словно не замечал.

— О да-да, конечно. — Рабия не знала, как себя вести. Женское чутье подсказывало ей, что хаджи Абдель Убаиди благоволит к ней, но сейчас его лицо было напряжено, присутствие Магистра его явно тяготило. Вероятно, он осуждал любой более тесный контакт с рабами.

— Вот. — Он нагнулся и поставил небольшой медный чайник на шахматную доску, прямо между фигур. — В отличие от вчерашнего вечера, сегодня у меня есть настроение выпить горячей мяты. — Он сел, смерив Магистра таким недвусмысленным взглядом, который пронял бы даже самого толстокожего.

Шахматист поднялся.

— Да, конечно. Уже поздно. Пейте в одиночестве вашу мяту, тем более что никакими расстройствами желудка, кишечника или желчного пузыря я не страдаю. Раб уходит. — Он поклонился Рабии, чтобы соблюсти все формальности. — Увидимся завтра. Остаюсь твоим верным слугой.

Вскоре Рабия с хабиром пили горячую мяту, что действовало благотворно в опустившейся на пустыню ночной прохладе. Рабией уже окончательно овладела усталость, и беседа текла довольно вяло. Неожиданно она вздрогнула. Ветер донес волну резкого кисловатого запаха.

— О Аллах, что это?

Хабир также почуял запах.

— Это наши верблюды. Пережевывают жвачку. Говорят, ничто не пахнет ужаснее, чем верблюжья отрыжка. Даже если человек привычен к этому запаху, как я.

— Но ведь животные давно уже лежат на одном месте?

— Просто поменялся ветер, только и всего.

— Извини, я не заметила. Наверное, я стала избалованной городской женщиной, затыкающей нос при малейшем запахе. — Рабия почувствовала смертельную усталость и в который раз попыталась подавить зевоту, но на этот раз ей это не удалось. Хорошо, что чадра скрывала ее невоспитанность.

— День был долгий, — произнес хаджи Абдель Убаиди, чутко заметивший состояние девушки. — Пойду к своим людям, заодно проверю часовых. Что-то они не слишком бдительны, ты понимаешь, о чем я.

— О, конечно. Но Магистр здесь не при чем. Я просто хотела сыграть с ним партию в шахматы.

— Ага, ну да. Да пошлет тебе Аллах приятных сновидений.

— Тебе тоже, — кротко ответила Рабия. — И не забудь свой прекрасный чайничек.

— Чайник? — Хабир еще раз обернулся. — Это тебе подарок.

— Спасибо огромное! — Рабия обрадовалась. Такого восхитительного чайничка у нее никогда не было. Филигранно выполненные орнаменты тянулись по всей его поверхности. Это была работа великолепного мастера, уж она-то знала толк в таких вещах. Однако странно: хабир уже второй раз делает ей подарок. Что бы это значило? Ничего. Разумеется, ничего. Как и то, что Магистр уже два раза приходил к ней. Или?

В любом случае оба мужчины нравились ей, очень нравились.

С этими мыслями она вскоре крепко заснула.

Полуденные часы следующего дня тянулись бесконечно долго. Караван продолжал свой путь на юг. То и дело слева или справа появлялся так называемый «алам» — куча сложенных камней, служившая указателем пути в пустыне.

Все чаще в поле их зрения попадали части скелетов. Выбеленные верблюжьи черепа, кости разных животных, очевидно, газелей или лис, а иногда и человеческие останки.

Рабия была рада, что глаза не позволяли ей различить такие вещи во всех подробностях. К тому же в этот день у нее особенно болел копчик. Она то и дело пыталась перераспределить свой вес в седле, но это не помогало. Она предавалась своим размышлениям, в то время как перед нею маячили шестеро рабов, бредущих меж верблюжьих ног. Они держались очень храбро, надо отдать им должное. В особенности хирург, несший на плече свой короб; кроме того, у него была длинная палка, служившая ему посохом. Они почти не переговаривались и лишь поддерживали друг друга, если один из них оступался или слабел. Откуда они только черпали силу? Или христианский Бог укреплял их?

Служанка прогнала ненужные мысли, потому что хабир во главе каравана дал знак остановиться. Только сейчас она заметила появившуюся справа группу акаций и пальм в обрамлении мимозы с длинными серебристыми шипами и других кустарников. Путешественники добрались до колодца Умм-ба-кария, источника, расположенного еще на подступах к вади реки Себу.

Рабия заставила своего верблюда опуститься на колени и слезла с него. Как приятно размять ноги! Подошел погонщик, взял животное и повел его за кольцо в носу к одному из небольших прудов. Девушка медленно двинулась вслед за ним, наблюдая, как на ноги всем верблюдам надевали путы, и животные, давно почуявшие воду, поспешно ковыляли к ней. Какие все-таки странные были эти пустынные создания! Выстроившись полукругом у края пруда и вытянув длинные шеи, они важно пили, издавая чавкающие звуки.

— Ну разве они не великолепны? — К ней сзади подошел хабир. — Никто из земных тварей не приспособлен так к жаре, как верблюд.

— Это верно, — согласилась Рабия, — я не раз убеждалась в этом. — И добавила, чтобы поддержать беседу: — Скажи, хаджи Абдель Убаиди, ведь верблюды могут с легкостью обходиться без воды от десяти до двенадцати суток, а мы в пути всего пару дней. Так нужно ли было делать здесь остановку?

— Справедливый вопрос, — кивнул хабир. — Впрочем, задать его мог лишь горожанин, как ты. А тот, кто, подобно мне, ведет караван, должен знать, что каждый новый день, который наступает по воле Аллаха, может таить в себе что-то непредвиденное. Представь, мы не стали бы делать здесь остановки и двинулись дальше, а назавтра половина наших животных мучилась бы коликами. Или некоторые сбили бы себе в кровь ноги. А может, их покусали бы скорпионы или гадюки. Или самум бы начался. Или следующий источник иссяк…

Существует множество причин, по которым каравану лучше запастись сегодня водой, чем завтра, и каждый раз чем больше, тем лучше. Погляди, верблюды все еще пьют. Взрослое животное может за один раз выпить двадцать больших ведер воды. Ни одна из Божьих тварей не сравнится в этом с ним, разве что слон. У верблюда толстые подошвы и грубые мозоли на голенях и груди, чтобы он мог беспрепятственно опускаться на горячий песок: он в состоянии закрыть свои ноздри, чтобы туда не проникала пустынная пыль; он может накапливать жир в своих горбах, чтобы долгое время обходиться без пищи. Кстати, ты знала, что наши верблюды на самом деле двугорбые? Просто передний горб у них недоразвит.

— Нет, не знала, — рассеянно проговорила Рабия, продолжая неотрывно следить за тем, как верблюды с жадностью пили воду. Им требовалось немало времени, чтобы разместить в своих желудках двадцать больших ведер жидкости. Неподалеку запасали воду впрок погонщики. Все, что могло быть использовано в качестве резервуара для воды, шло в дело: козьи бурдюки, овечьи желудки и кожаные оболочки, напоминавшие большие черные мячи.

Хабир показал пальцем на верблюда, стоявшего поодаль справа.

— Видишь это белое животное? Разве оно не изумительно? Это молодая верблюдица, ей всего пять лет. Своей красотой она отвечает самым высоким требованиям: прекрасно сложена, у нее большие глаза, длинная стройная шея и высокий твердый горб. Я купил ее для сиди Шакира на верблюжьем рынке в Асиле. Всего три месяца назад она родила маленького верблюжонка, почти черного. Да, окрас верблюдов такой же разный, как они сами. У каждого свой норов, свои привычки, свои капризы. Некоторые безмерно добродушны, другие упрямы, как ослы, а некоторые злопамятны, как старухи. Они весьма осмотрительны в проявлении своей благосклонности, держатся выжидающе, недоверчивы, им надо сначала присмотреться к хозяину, прежде чем они начнут доверять ему. Хозяин должен добиваться их расположения, а не наоборот. Они не какие-нибудь приблудные собаки.

— Да, я вижу верблюдицу. — Рабия наконец разглядела в указанном направлении белое пятно. Пятно среди множества других оттенков: коричневых, коричневато-черных, бурых, серых, серовато-коричневых, цвета охры и желтых. Это был пестрый, живой лоскутный ковер, по-прежнему всасывавший в себя воду. — Да, да, вижу. Я хотела бы пройти в тень, туда, вглубь, где деревья. Надеюсь, ты извинишь меня.

— Разумеется. Все равно мне надо позаботиться о размещении запасов воды. Когда солнце минует зенит, мы двинемся дальше.

Рабия углубилась в рощицу. Наконец она была уверена, что никто не видит ее. Справила нужду, очистилась песком и вынула из внутреннего кармана своей джеллабы ланолиновую мазь. Втерла в стертые до крови ягодицы, как уже делала в предыдущие дни. Лекарство принесло облегчение. Мелькнула мысль, что завтра караван уже дойдет до вади реки Себу, и потом до Феса останется один, ну, от силы два дня пути.

Мысль о том, что цель уже не за горами и она наконец выполнит свое задание, обрадовала ее. Но и немного огорчила, к ее удивлению.

— А вот и я. — Магистр вышел из-за угла ее шатра и изобразил что-то вроде поклона. — Я пришел, чтобы поставить тебе шах и мат!

Рабия не могла удержаться от улыбки. От рассказчика историй веяло такой беззаботной уверенностью, что ему было невозможно отказать.

— А если я не захочу играть?

— Ты? Не захочешь играть? Но я целый день предвкушал нашу встречу. Это было единственное, что поддерживало меня. Нет, нет, ты должна мне ответную игру.

Это была истинная правда. А потому Рабия уже расставляла фигуры, успев принести из шатра доску и разложив ее на песке у костра.

— Сегодня начинаешь ты. — Она повернула к нему белые фигуры.

— Об этом не может быть и речи. Я играю черными. Они ближе моей душе.

Рабия не стала уточнять, что он имел в виду, просто пошла навстречу его пожеланию. Они начали играть. Быстро выяснилось, что Магистр превосходно умел играть и был во всех отношениях достойным партнером. И тем не менее одним смелым ходом ей удалось настолько потеснить черного короля, что она смогла радостно объявить: «Шах!» И сделала это так живо, наклонив вперед голову, что чадра немного сползла с лица, а девушка этого и не заметила, увлеченная игрой. Она победоносно смотрела на партнера, ожидая увидеть его ошеломленное лицо.

— Ты действительно очень красивая, — неожиданно произнес он.

Теперь пришла очередь Рабии удивляться. Вместо того чтобы оценить ее безупречную игру, он второй раз восхищался ее красотой. Она только сейчас заметила, что чадра сползла, и хотела было поспешно поправить ее, но не стала делать этого. Причиной было выражение его лица — улыбка и несомненное восхищение.

Ее охватило теплое чувство. Еще никто за ее семнадцатилетнюю жизнь не делал Рабии такого комплимента. Она колебалась, накидывать ли ей снова чадру, поскольку даже скромная, благовоспитанная девушка не обязана скрывать свое лицо перед каждым мужчиной. Существуют исключения, их много, и все они перечислены на священных страницах Корана, большинство которых Рабия знала наизусть. Как там сказано в Двадцать четвертой суре?

… И скажи женщинам верующим: пусть они потупляют свои взоры, и охраняют свои члены, и пусть не показывают своих украшений, разве только то, что видно на них, пусть набрасывают свои покрывала на разрезы на груди, пусть не показывают своих украшений, разве только своим мужьям, или своим отцам, или отцам своих мужей, или своим сыновьям, или сыновьям своих мужей, или своим братьям, или сыновьям своих братьев, или сыновьям своих сестер, или своим женщинам, или тем, чем овладели их десницы, или слугам из мужчин, которые не обладают желанием…

Именно так ведь и сказано: или слугам из мужчин, которые не обладают желанием… Разве Магистр не подчеркивал много раз, что он ее слуга? Подчеркивал. А раз так, он имел право видеть ее лицо. Но что, если сейчас придет хабир? Вряд ли она сможет объяснить ему причины, побудившие ее оставить свое лицо неприкрытым. И если уж быть честной, этот невысокий мужчина, исполненный достоинств, вовсе не ее слуга. Слово «слуга» в его устах не более чем любезность, к сожалению…

Рабия набросила на лицо покрывало и снова произнесла:

— Шах!

— Я слышал. — Магистр прикрыл своего короля, и они продолжили игру.

Борьба была бескомпромиссной, и в конце концов Рабия проиграла. Она начала заново расставлять фигуры, но он отмахнулся:

— Не надо, Рабия. Лучше я пойду к своим друзьям-невольникам. Не хотел бы я снова встретиться у твоего шатра с предводителем каравана. Вчера вечером он чуть не пронзил меня взглядом. Приятных тебе сновидений.

Рабия долго смотрела ему вслед. У нее было ощущение, что он оставил за собой пустоту, исчезнувшую лишь с появлением хабира, вскоре тоже заглянувшего к ней на огонек.

Он принес с собой две медные чашечки.

— А ты не задумывался, что твои ночные экскурсии могут губительно сказаться на нашей участи? — Витус взглянул на Магистра.

— Задумывался, задумывался. — Маленький шахматист завернулся еще в одну накидку и тесно прижался к другу. — Давай сделаем, как верблюды, а, сорняк? Согреем друг друга и выставим задницы на ветер.

— Не уходи от ответа. Я видел, как хабир все это время не сводил глаз с шатра служанки и отправился туда лишь тогда, когда ты ушел.

— Парень ревнует, — фыркнул Магистр. — А если серьезно, Витус, Рабия на самом деле удивительно хороша собой. Красива, как… — он поискал нужное сравнение, — как богиня, только что сошедшая с фриза Парфенона. Не будь я вдвое старше ее, я бы попытал счастье.

— Совсем с ума сошел! — Витус возмущенно вскочил. — Твои визиты к ней могут стоить всем нам головы!

Магистр вновь уложил друга на землю:

— Наоборот, я пытаюсь нас спасти. Позавчера я случайно услышал обрывок из разговора погонщиков. Речь шла о том, что с нами собираются сделать в Фесе. Я не все разобрал, поскольку парни говорили на ужасном жаргоне, но, насколько я понял, нас хотят засунуть в глубокие пещеры под пустыней, в своего рода шахту, где мы должны будем рыть землю в поисках воды или что-то в этом роде.

— Что-о?! Почему же ты мне сразу об этом не сказал?

— Потому что поначалу у меня еще не было твердой уверенности. А сегодня я снова ухватил пару фраз из разговора и теперь уже точно знаю, что нас ждет нечто кошмарное.

— И как все это связано с юной служанкой?

Магистр прищурился:

— Очень просто. Я пытаюсь перетянуть Рабию на нашу сторону. Она добрая девочка. Чем большей симпатией она проникнется к нам…

— Ты хочешь сказать, к тебе…

— Ну хорошо, чем больше она будет мне симпатизировать, тем труднее ей будет ввергнуть меня и моих друзей в этот ад кромешный.

— Черт побери, да ты просто продувная бестия!

— Цель оправдывает средства. Cum finis est licitus, etiam media sunt licita. Спи, сорняк!

Ветер, вырывавшийся из глубин Сахары, усилился. Он дул прямо с юга и превращал каждый шаг в страдание. Около полудня хабир поднял свою палку и приказал сделать остановку.

— Ветер еще не решился, — сказал он Рабии, присевшей под защитой своего верблюда. — Он еще колеблется, перерасти ли ему в самум или успокоиться. Когда тени станут длиннее, мы узнаем, чего нам ждать.

— Я бы с удовольствием предложила тебе горячей мяты, — улыбнулась Рабия, — чтобы мы могли обновить чудесные чашечки, но, боюсь, в такую погоду будет трудно развести огонь.

— Ты права. — Хабир сел на землю, поправляя сетку, которая защищала его лицо от порывов ветра с песком и делала хаджи похожим на туарега. Его люди, снимавшие груз с верблюдов, были защищены таким же образом.

— А что, собственно, везет караван? — поинтересовалась Рабия.

— Неужели ты этого не знаешь? — удивился хабир.

А впрочем, ты действительно можешь не знать, потому что наши грузы чрезвычайно разнообразны. Фес расположен в глубине страны, поэтому мы погрузили все, что непросто там купить. К примеру, шелк и шелковые нитки из Китая, высушенные целебные травы и лекарства из Лиссабона, гитары и другие струнные инструменты из Испании, а кроме того, муку, сахар и пряности, семена растений, вяленую рыбу… Ну, конечно, оружие и чугун для тамошних кузнецов, чтобы те могли изготавливать различную утварь для дома и орудия для обработки земли.

Рабия вдруг почувствовала, что смотрит уже другими глазами на все эти бесконечные ящики и тюки, которые снимали с верблюдов.

— А что вы повезете обратно в Танжер?

— Разумеется, все то, чего мало или совсем нет в Танжере, — усмехнулся хабир. — Гуммиарабик из Дарфура: именно оттуда поступает самый лучший товар — великолепная смола из коры акаций, прозрачно-желтого цвета. Ее используют для изготовления косметических средств, медикаментов и даже такой будничной вещи, как клей. Затем соль из окрестностей Эль-Атруна, на Суданской равнине, кожаные и гончарные изделия, а еще золотые и серебряные украшения работы еврейских мастеров.

— И все это ты сможешь продать в Танжере?

— Не я, а мой господин. Точнее, наш господин — Шакир Эфсанех. Каждый караван приносит ему прибыль, несметное количество золотых монет, и делает его еще богаче, если это вообще возможно.

У Рабии мелькнула мысль, и она осторожно начала:

— Ты ведь знаешь, хаджи Абдель Убаиди, что рабы, которые идут с нами, должны будут работать в фоггара. Ты думаешь, они действительно стоят заплаченных за них огромных денег? Помнишь, я тебе рассказывала?

Хабир насторожился. Потом внимательно посмотрел на девушку, словно желая убедиться, что может доверять ей, и наконец спокойно произнес:

— За этих шестерых рабов, по моему мнению, заплачено сверх меры. Физически они слишком слабы, а духом чересчур строптивы. Чего стоит хотя бы этот тщедушный рассказчик, который все время крутится возле тебя. Представь себе: раб, умеющий играть в шахматы! Другой, светловолосый, как мне сказали, лекарь, что также без надобности для работы под землей. Про нелепого горбуна я и вовсе молчу. Негры в принципе неплохо приспособлены для самой тяжелой работы, но от недостатка солнечного света быстро заболевают. Два последних раба производят довольно жалкое впечатление, к тому же у одного вырезан язык. В итоге чистый промах. Неудачная сделка, если хочешь знать мое мнение. Но не нужно забывать, что ее совершила госпожа, с господином такого бы никогда не случилось.

Рабия кивнула:

— Да, хабир, я считаю точно так же. Кроме того, я хотела еще раз поблагодарить тебя, что ты разрешаешь Магистру иногда приходить ко мне по вечерам поиграть в шахматы. Я понимаю, что это несколько необычно, но разве вся наша поездка обычна?

Хаджи Абдель Убаиди промолчал.

— Во всяком случае, я с большим удовольствием пью с тобой мятный чай, нежели играю с Магистром в шахматы.

Теперь хабир откашлялся, и лишь внимательный взгляд мог заметить тонкую усмешку в уголках его рта.

— Послушай, Рабия, служанка супруги моего господина, мне кажется, нерешительный ветер наконец решился: он ослабевает. Скоро трогаемся в путь.

Он поднялся и удалился.

Последовавшая за этим днем ночь была первой за все путешествие, когда Рабия не смогла заснуть. Допоздна у нее сидел хаджи Абдель Убаиди, наслаждаясь подслащенной мятой, которая ему так понравилась, что служанке пришлось трижды заваривать свежий напиток. При этом хабира потянуло на рассказы. Он поведал о себе и о своей семье — об отце, о братьях, дядьях, но в первую очередь, конечно, о хадже в Мекку, со времени которого прошло уже семь лет и который оставил неизгладимые воспоминания.

— Я бы тоже охотно совершила паломничество в священный город, — вставила Рабия.

— Ты? В Мекку? — Хабир удивленно поставил свою чашечку. — Не принято, чтобы женщина высказывала такое пожелание. Тем не менее это возможно, как возможно, будучи женщиной, войти в сады вечности — так следует из Тринадцатой и Семнадцатой сур.

— Я знаю, хаджи Абдель Убаиди. Я ведь умею читать и писать. — Она улыбнулась. — Я посещала школу в оазисе Уаргла, где изучала Коран.

— О, ты обучена чтению и письму? — В глазах хабира блеснула искорка уважения.

— Да, обучена. Но что толку в моих знаниях, если я не покидаю стен Танжера?

— Ну вот сейчас, например, Аллах ведет тебя в Фес. И, если на то будет Его воля, попадешь и в Мекку. Человек и все его деяния предопределены волей Аллаха.

— Да, хаджи Абдель Убаиди, Аллах велик.

Хабир сделал еще глоточек.

— Может, когда-нибудь Он повелит твоей госпоже разрешить тебе поездку.

— Ин шаʼа-лла.

— Правда, в долгом пути паломничества тебе будет необходима защита опытного мужчины. А еще лучше отправиться замужней женщиной — с одним из хаджи, который уже бывал в священном городе и знает его. Запомни мои слова. — Хабир пристально посмотрел в глаза Рабии. — Если Аллах захочет, все возможно.

С этими словами он резко поднялся и исчез.

А Рабия еще долго не могла заснуть. В сотый раз перевернувшись на другой бок, она снова и снова вспоминала слова хабира. То, что он сказал, очень походило на предложение выйти за него замуж и взволновало ее. Обычно родители решали, кто на ком женится или кто за кого выходит замуж, и сообща обсуждали размер калыма и затрат на свадьбу. Все это нередко случалось еще тогда, когда будущие супруги были малыми детьми. Но у Рабии больше не было родителей и у хабира тоже. Если они решат пожениться, он должен будет испросить разрешения у сиди Шакира, а она — у суровой, нетерпимой Амины Эфсанех. Или хабир совсем другое имел в виду?

Рабия опять повернулась на другой бок. Нет-нет, именно это. Ее женская интуиция не оставляла ни тени сомнения. Теперь многое в поведении хабира стало ей понятнее, в том числе недовольные взгляды, которыми он сверлил Магистра… Да, Магистр. Сегодня вечером он не пришел, словно почуяв, что хаджи Абдель Убаиди собирается обсудить с ней нечто чрезвычайно важное.

Ничто не помогало. Сон все не шел и не шел. Рабия встала, накинула на узенькие плечи козью шкуру, подаренную ей хабиром, и вышла из шатра.

Ночь была холодной и ясной. Она посмотрела на небо, туда, где ярким фонариком висела луна. На юге пролетела падающая звезда. Рабия загадала желание поскорее очутиться в Танжере, а там, если будет воля Аллаха…

Она сделала несколько шагов, поскольку холод пробирал до мозга костей. Впереди на голой земле, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, лежали рабы. Рядом стоял часовой, пробормотавший ей сонное приветствие. В нескольких шагах храпели погонщики, внешне не слишком отличавшиеся от невольников. Они тоже лежали темными островками, завернутые с головы до ног, словно личинки в коконе, даже во сне не выпуская из рук главное орудие своего труда — кнут, знак своего положения и значимости. У молодых парней были обтянутые кожей хлысты, более старшие и более опытные изготовляли себе кнуты из хвостов ската, с шероховатой, усеянной шипами кожей.

Рабия отправилась дальше и очутилась у шатра хабира. Она на миг замерла и хотела было двинуться дальше, как вдруг полог шатра откинулся и из него вышел хаджи Абдель Убаиди.

— Хочешь выйти за меня замуж? — невозмутимо спросил он.

Караван медленно полз по взгорьям Джебель-Сала, горы, ограничивающей достопочтенный город Фес с севера и северо-запада. Вдали уже показались высокие четырехугольные ворота и минареты. Хаджи Абдель Убаиди медленно подъехал к верблюду, на котором покачивалась Рабия.

— Сегодня вечером будем на месте, о орхидея Востока, — сказал он так тихо, что слышала только она. С тех пор как Рабия дала согласие выйти за него замуж, он был самым счастливым мужчиной во всем царстве Аллаха.

— Я сгораю от нетерпения, — вздохнула Рабия.

Она тоже светилась от счастья, ведь назначением любой девушки было замужество, и, поскольку ей стукнуло уже семнадцать, она в последнее время часто терзалась вопросом, достанется ли ей вообще мужчина. Конечно, она чуть было не начала строить глазки Магистру, ведь он был таким занимательным и умным, но в качестве мужа он ей никак не подходил. Неверный рядом с ней — абсолютно невозможно. С таким же успехом она могла добровольно прыгнуть в костер сатаны. И вот ее руки попросил хабир, благочестивый человек, которого все уважали, который много поездил по свету и даже имел собственный дом в Танжере. Он, правда, был не слишком молод — тридцать девять лет, но ведь каждый прожитый год добавляет мужчине солидности и достоинства.

— Надеюсь, Фес тебе понравится, — произнес хабир. — Это шумный, бурлящий город. Я там бывал много раз. Трудно поверить, но ты найдешь в Фесе абсолютно все, что знакомо тебе по Танжеру. Разве что порта там нет. Зато городские святыни ежегодно притягивают тысячи паломников, и уже хотя бы поэтому повсюду процветает торговля. К сожалению, правда, и воровство. Сейчас еще раз строго-настрого накажу погонщикам не спускать глаз с наших товаров. И самим руки к чужому добру не протягивать. Наказания, налагаемые кади[13], подчас суровы. За мелкое воровство отрубают левую руку, за повторное — еще и правую. Если у вора больше нет рук, очередь доходит до ног, и…

Хабир осекся, увидев расширенные от ужаса глаза Рабии.

— Извини, моя орхидея, я не хотел напугать тебя. Фес вовсе не так уж плох, что доказывает одна небольшая история. Она не из «Тысячи и одной ночи» и уже потому имеет преимущество, что правдива. Во всяком случае, все так утверждают. Хочешь ее послушать?

— С удовольствием, хаджи Абдель Убаиди.

— Тогда слушай. Это произошло в Фесе много-много лет тому назад. История случилась так давно, что никто уже и не припомнит, какой из султанов тогда правил. Быть может, это было еще до господства великого Идриса Эль-Малея, гробницу которого ты сможешь посетить уже завтра.

Так вот, тот султан был мягким и весьма великодушным правителем, поэтому как-то однажды подарил свободу многим из своих рабов. Среди этих рабов был один негр по имени Юсуф, отличавшийся острым умом и необыкновенной смелостью. Став наконец свободным человеком, Юсуф вскоре поступил на службу в султаново войско, где быстро возвысился и был произведен в каиды[14]. В этом пока нет ничего особенного, можешь ты возразить мне. Существует немало хороших солдат, и почему добросовестный воин не может быть чернокожим? Однако случай с Юсуфом особенный. Дело в том, что благодаря всенародной любви ему удавалось сохранять свой пост более пятидесяти лет. За это время сменились три султана, и каждый из них оставлял Юсуфа в его должности.

Потом на трон взошел новый правитель, и в первый же год его власти каида оклеветали. Его завистники обратили внимание султана на несметные богатства, скопившиеся в доме Юсуфа. Они поклялись именем Аллаха, что такие сокровища могли быть собраны исключительно путем шантажа, подкупа или даже расхищения дворцовых ценностей.

Султан призвал к себе Юсуфа и рассказал ему, в чем того обвиняют. Каид заявил, что ни в чем не виновен и его совесть чиста. Однако посеянные в душе правителя зерна недоверия дали всходы, и султан не слишком любезно напомнил Юсуфу, что тот когда-то был рабом и как таковой ничем не владел. Владыка приказал каиду отделить добытое обманом богатство и сверх того все, что полагается ему, султану, от состояния, нажитого честным путем.

— Будет исполнено, мой повелитель, — ответил Юсуф с низким поклоном. — Я тотчас выполню твое пожелание.

После этого он пошел в конюшню, снял свои дорогие одежды и облачился в убогую одежду бедняка. Затем начал очищать стойло от навоза.

Некоторое время спустя султана стало одолевать нетерпение, и он приказал отыскать Юсуфа. Каково было удивление владыки, когда вскоре каид предстал перед ним в нищенском одеянии.

— Что все это значит?! — возмутился султан.

— О господин, — ответил Юсуф, — ведь ты повелел отделить мое имущество от твоего. Но мое имущество — это всего лишь то, что я ношу на себе. Только эта одежда была на мне, когда твой высокочтимый предпредпредшественник купил меня, и, строго говоря, даже она принадлежит не мне, а тебе — наместнику Аллаха на земле. Как же я мог отделить свое имущество от твоего? Разве я не по-прежнему всего лишь твой раб? Поэтому прикажи своим управляющим забрать все, что было нажито мною за всю мою жизнь. Это твое законное достояние…

— Ну, — заключил хабир, — ты можешь догадаться, чем закончилась эта история. Султан был крайне растроган поведением своего каида и поступил как великодушный человек. Он вернул Юсуфу должность при дворе и все его состояние. — Хаджи Абдель Убаиди улыбнулся. — Так что, как видишь, в Фесе не всегда сразу отрывают голову. Совсем наоборот. Люди здесь гостеприимны, как нигде в мире. Там, впереди, у тех беленных известью домов, нас ожидает прохладная вода.

Хабир оказался прав. Поравнявшись с первой хижиной, они увидели, что на каменном выступе стоит большая амфора со свежей водой, рядом — ковш, а на глине нацарапаны слова Maah el-sabil, «вода праведного пути».

— Вот видишь, лучшей награды в конце долгой дороги и не придумаешь, — заметил он, обращаясь к Рабии.

Он дал сигнал каравану остановиться, и, свесившись со спин верблюдов, хабир и девушка поочередно зачерпнули ковшом воды и выпили. После них, выстроившись в длинную очередь, подходили утолять жажду погонщики, а потом по команде предводителя каравана и рабы получили свою долю.

Они двинулись дальше. Рабия была поглощена своими мыслями, из головы у нее не шла история с Юсуфом. Не доехав сотни шагов до ворот города, она вдруг сказала:

— Султан, помиловавший своего каида, был великодушным человеком. А ты, мой будущий супруг, повел бы себя так же?

Хабир оторопел. Об этом он никогда не задумывался. Поглаживая бороду, он с важностью произнес:

— Если человек верно служил пятьдесят лет, нельзя по первому навету плохо думать о нем.

— Я тоже так считаю.

— Но султан проявил мудрость и исправил свою ошибку. Он помиловал каида.

Рабия кивнула и собрала все свое мужество. То, что она решилась сказать, было ею тщательно продумано.

— А тебе не кажется, мой будущий супруг, что было бы так же мудро, если бы мы помиловали своих рабов?

— Что?! — Хабир решил, что ослышался. — Ты считаешь, мы должны их отпустить?!

— Да, это мое пожелание.

— Так-так, твое пожелание. — Предводитель каравана потемнел и не удержался от вопроса: — А не хочется ли тебе всего-навсего, чтобы твой коротышка Магистр ушел целым и невредимым?

Теперь, когда они начали этот разговор, Рабия осмелела:

— Рассказчик историй хорошо играет в шахматы, вот и все. Я тебе уже однажды сказала, что мне приятнее пить с тобой горячую мяту, чем сидеть с ним за шахматной доской. Это чистая правда.

— Хм-хм… — Хаджи Абдель Убаиди, похоже, был удовлетворен ее ответом. — И как ты себе все это представляешь?

— Не знаю. Я знаю только, что наши рабы точно так же, как Юсуф, не совершали никаких преступлений. Наоборот, хирург сделал Нгонго операцию на глазу. Я сама присутствовала при этом. Он очень хороший врач! Единственное различие между нами и этими рабами в их неверии. Если мы допустим, чтобы они попали в фоггара, они вскоре умрут там и никогда больше не получат шанс вступить на истинный путь Великого пророка. Разве может Аллах милостивый, милосердный хотеть этого? Я в это не верю.

— Так-так, значит, не веришь, — хабир невольно улыбнулся… — Ты очень ловко умеешь отстаивать свою точку зрения. Одному Аллаху известно, кого я беру к себе в дом. Однако шутки в сторону. Предположим, мы сделаем то, что ты предлагаешь. Но где уверенность, что старший надсмотрщик через какое-то время не хватится рабов? Он пошлет весточку в Танжер сиди Шакиру или повелительнице Амине, и наш поступок вскроется. О наказании, которое ожидает нас обоих в этом случае, я не говорю Ты об этом подумала?

— Да, — робко ответила Рабия, — и мне в голову не пришло никакого решения. Разве только подкупить старшего надсмотрщика?

— Об этом не может быть и речи. И подкупившего, и подкупленного в равной степени можно шантажировать. Они листок на ветру коварства, лишь черви в глазах истинно верующего.

— Ты прав, мой будущий муж. Это была глупость с моей стороны. Стало быть, судьба рабов решена?

— Посмотрим, — пробормотал хаджи Абдель Убаиди.

— Значит ли это, что ты подарил бы им свободу, если бы нашлось решение?

— Посмотрим, — повторил хабир.

ПРЕДВОДИТЕЛЬ КАРАВАНА ХАДЖИ АБДЕЛЬ УБАИДИ

Рабов, о мой господин, твой старший надсмотрщик пальмовых рощ Азиз эль-Мамуд повел в фоггара, желая удостовериться, что их будут использовать там, где нужно. Потом случилось несчастье.

Над входом в караван-сарай большими, полустершимися буквами было написано: «Al-Haqq», что означает «истина». Более грязного пристанища нельзя было сыскать во всем Фесе, и единственной истиной были примечательные размеры заведения. Располагалось оно в центре Фес эль-Бали, Старого города, и состояло преимущественно из огромного выложенного булыжником внутреннего двора, по которому бродило бессчетное количество животных. Все они наперебой мычали, ржали и блеяли, оставляли повсюду кучи навоза и непрерывно жевали корм из подвешенных на их шеях мешков. Большая бочка воды в одном из углов не давала скоту страдать от жажды.

Двор окружали небольшие клетушки, скорее напоминавшие камеры и освещенные лишь тусклым светом, пробивавшимся сквозь низкую дверку. Обстановка была спартанской, ибо размеры каморки позволяли разве что одному человеку вытянуться на подстилке и отдохнуть.

Хабир с радостью предоставил бы своей будущей жене более приятный кров, но с таким большим караваном можно было разместиться только в «Al-Haqq». Предводитель каравана, Рабия и отряд погонщиков по прибытии поели в расположенной рядом харчевне «Фундук». Ничего особенно изысканного там не подавали, но нежная баранина, свежие овощи и обжаренные стручки окры[15] после многодневной однообразной пищи показались им невиданными лакомствами. Рабов хабир также плотно накормил и под надежной охраной разместил во дворе, где они могли спокойно спать под открытым небом.

Хаджи постучал в стенку своей клети, усеянную раздавленными насекомыми:

— Рабия, ты меня слышишь?

— Да, слышу.

— Ты освоилась в своей комнате?

— Да, только здесь ужасно душно.

— Мне очень жаль. Может, к ночи станет прохладнее. Оставайся у себя. Я должен отлучиться по делам. Когда вернусь, я бы с удовольствием выпил с тобой горячей мяты. Ты позаботишься об этом?

— Охотно, хаджи Абдель Убаиди.

Хабир вышел на улицу, тут же окунувшись в море теснящих друг друга домишек Старого города, ибо, за исключением больших площадей и торгового центра Феса, город был изрезан переулками и проулочками. Последние были такими узенькими, что двое взрослых мужчин в них едва могли протиснуться мимо друг друга. Большая улица была там лишь одна, и от нее паутиной расходились бесчисленные улочки. Именно к этой улице и устремился хабир, а добравшись до нее, закрыл нос и рот платком: этот город не зря пользовался репутацией самого пыльного в землях Аль-Мамляка Аль-Магрибия[16]. Хабир бросил взгляд на свои красивые, запорошенные пылью туфли с длинными узкими носами и пожалел, что у него нет пары выдолбленных из дерева грубых башмаков, которые местные жители имели обыкновение привязывать к ногам.

Но ничего не поделаешь, надо было двигаться дальше. Вскоре он свернул в боковой переулочек по левой стороне и подошел к трехэтажному дому, фасад которого имел такой же неприглядный и негостеприимный вид, как и все остальные строения, поскольку со стороны улицы не было ни одного окошка. Предводитель каравана постучал в тяжелую, украшенную серебряными и медными орнаментами дверь и крикнул:

— Это я, хаджи Абдель Убаиди!

Ему открыл слуга:

— Добро пожаловать! Хозяин ждет тебя.

Они пересекли внутренний двор, в центре которого под открытым небом журчала вода, и наконец остановились перед дубовой дверью. — Хозяин ждет тебя, — повторил слуга, жестом приглашая гостя войти.

— Салам алейкум, ас-салама, ас-саламу алейкум, — поздоровался хабир по всей форме, переступив порог комнаты. — Приветствую тебя, хаджи Моктар Бонали.

— Салам, — кратко ответил сиди Моктар. Субтильного вида человек, он выглядел еще изящнее в слабом золотистом отсвете двух мерцающих фонарей, несмотря на пышное облачение: на нем были роскошный домашний халат в разноцветную полоску и круглая красная шапочка, получившая свое название по имени города — феска. Внешность и горделивая осанка свидетельствовали о том, что сиди Моктар весьма преуспевающий торговец. — Аллах не дал твоим ногам преодолеть путь быстрее.

Хабир промолчал.

Хозяин вспомнил про законы гостеприимства:

— Присядь для начала, друг мой. Любопытство овладело моим языком. Могу я предложить тебе прохладительный напиток? Погоди, я пошлю за ароматной апельсиновой водой, ведь ты так любишь ее.

Отдав приказание слуге, он вальяжно откинулся в кресле и несколько раз глубоко затянулся кальяном.

— Может, и ты от шиши[17] не откажешься? Новый опиум из Китая великолепен, рекомендую от всего сердца. При вдыхании он навевает приятные мысли.

— Нет, в другой раз. — Хабир огляделся. То, что он увидел в комнате, красноречиво говорило о том, что за последний год его друг Моктар изрядно обогатился. Весь пол был усеян шелковыми подушками, расшитыми золотыми нитями. Небольшие свободные участки позволяли рассмотреть дорогую плитку в форме малюсеньких звездочек, искусно покрытую глазурью и выложенную строгим геометрическим узором. На стенах висели дорогие ковры с родины Шакира Эфсанеха. По ценности их превосходили лишь два эбеновых шкафчика, богато украшенных резьбой, инкрустированных жемчугом и драгоценными камнями, которые ярко вспыхивали в мерцающем свете фонарей. Низкий потолок цвета ляпис-лазури был расписан золотыми арабесками и изречениями из Корана.

— Апельсиновая вода пахнет изумительно, — отозвался хаджи Абдель Убаиди, принимая из рук слуги освежающий напиток. Он с наслаждением сделал первый глоток.

— Урожай апельсинов в этом году был хорош. Много сока.

— Это радует.

Сиди Моктар вытер губы и снова затянулся. Вода забулькала в трубке.

— Надеюсь, путешествие было приятным?

— Аллах не оставил нас. — Хабир подумал, говорить ли ему о предстоящей женитьбе и о рабах или нет, и пока не стал. Пусть беседа еще какое-то время струится неторопливо. Любопытный Моктар Бонали заслужил это.

Они поговорили о верблюдах вообще и о разведении верблюдов в частности, обменялись впечатлениями о последних скачках и победителях, расспросили друг друга о состоянии здоровья, посетовали на вечно растущие цены и падение нравов, посудачили о прелести и хитрости женщин, справились о родственниках, поинтересовались прочими новостями и в конце концов, после более чем часовой беседы, подошли к непосредственной причине визита хабира.

— Когда ты давеча справлялся о моем здоровье, друг мой, я забыл упомянуть, что мое зрение оставляет желать лучшего; не кривя душой, должен сказать, что оно все время ухудшается. Я уже почти не могу разобрать мелкий шрифт, — начал сиди Моктар.

— Мне очень жаль слышать это, — подхватил хабир его мысль. — Это должно быть серьезным препятствием при заключении сделок. — Он замолк.

Теперь изящный хозяин дома был уже не в состоянии сдерживать свое любопытство. Он воскликнул:

— Ну не мучь же меня! Скажи наконец, у тебя при себе приспособление для чтения?

Хаджи Абдель Убаиди усмехнулся.

— Разумеется. Кстати, должен сказать, что даже в Танжере было непросто раздобыть такую сильную лупу. Хвала Аллаху, она благополучно перенесла путешествие. — Он порылся в складках своего бурнуса и извлек увеличительное стекло.

— Дай мне его, дай же скорей! — сиди Моктар сгорал от нетерпения.

Получив вожделенный предмет, он смотрел на него с таким благоговением, словно это был личный амулет Великого пророка.

— Тебе, вероятно, придется изготовить более красивую ручку для нее, — заметил хабир.

— Да, да. — Хозяин его почти не слушал. Подойдя к одному из шкафчиков, он вынул оттуда ценный экземпляр Корана. — Хочу сразу испробовать лупу. Подожди, я открою Вторую суру, поскольку Первую я и так знаю наизусть.

Усевшись под фонарями и осторожно манипулируя со стеклом, он начал разбирать текст. Сначала медленно, потом все увереннее:

Эта книга — нет сомнения в том — руководство для богобоязненных, тех, которые веруют в тайное и выстаивают молитву и из того, чем Мы их наделили, расходуют…

— Получается, получается! — восторженно воскликнул он. — Слушай дальше:

…И тех, которые веруют в то, что ниспослано тебе и что ниспослано до тебя, и в последней жизни они убеждены. Они на прямом пути от их Господа, и они — достигшие успеха.

Хаджи Абдель Убаиди отставил свою чашку, она была пуста.

— Если ты рад, мне тоже приятно.

— Сказать «рад», значит, не сказать ничего! Наконец я снова смогу разбирать договоры и прочие бумаги, не утыкаясь в них носом! Наконец мне больше не придется притворяться, что я могу их прочесть. С актерством покончено. Я снова могу читать! Даже не знаю, как мне тебя отблагодарить, друг мой!

— Зато я знаю. Тем, что ты возместишь мне стоимость лупы и мои затраты. — Хабир вспомнил о предстоящей свадьбе и о том, в какую кругленькую сумму она выльется.

— Ну да. — Радость сиди Моктара вдруг сильно померкла. — И какую сумму ты себе представлял?

— Три испанских золотых дублона.

— Что? Ты сказал три? Три — и — и?! — Так же громко, как он только что ликовал, сиди Моктар запричитал: — Ты хочешь, чтобы я совершенно обнищал? Ты хочешь выгнать на улицу меня и моих домочадцев? Аллах премудрый и бережливый не даст мне солгать: я не могу заплатить таких денег!

Оба начали азартно торговаться. В результате хабиру удалось выторговать за лупу два золотых дублона и сверх этого сбыть большую часть привезенных товаров за необычно высокую цену. Итог торгов его не удивил, поскольку все это время он находился в более выгодном положении. Ведь у него в руках было то, без чего сиди Моктар не мог обойтись и чего он не мог купить в Фесе. Шакир Эфсанех, его грозный хозяин, будет доволен своим хабиром и тем охотнее одобрит свадьбу со служанкой Рабией. Может, даже поможет невесте собрать небольшое приданое…

Окрыленный этими приятными мыслями, хабир спросил:

— Скажи, друг мой, а как поживает Азиз эль-Мамуд?

— Азиз эль-Мамуд? — рассеянно переспросил сиди Моктар, поскольку все его внимание вновь было отдано лупе. Держа ее над страницами Корана, то на одном, то на другом расстоянии, он что-то бормотал себе под нос, иногда зачитывал отдельные места вслух, пока наконец не объявил с сияющим лицом: — Думаю, от четырех до пяти английских дюймов — это и будет идеальное удаление!

Хаджи Абдель Убаиди повторил свой вопрос.

— А, ты имеешь в виду старшего надсмотрщика пальмовых рощ?

— Именно его. Как тебе известно, он точно так же служит Шакиру Эфсанеху, как и я. Я слышал, что он вдвое увеличил площадь, занимаемую рощами моего господина, что, в свою очередь, обусловило расширение подземных ходов.

Сиди Моктар вытаращил глаза от удивления.

— А разве ты не знаешь? Хотя да, ты не можешь этого знать. Это произошло неделю назад, ты был как раз в пути. Азиз эль-Мамуд мертв.

— Что ты говоришь?! — Теперь настала очередь хабира таращить глаза. — Этого не может быть! Он ведь молод, ему и тридцати не было!

— Несчастный случай. Как ты правильно заметил, он должен был позаботиться о том, чтобы началось расширение фоггара. Взял для этого парочку рабов и отправился вместе с ними в шахты, чтобы обсудить подробности. Там это и произошло. Пласты земли неожиданно обрушились и погребли его. Ужасная смерть от удушья. Некоторые, правда, говорят, что он был единственным погибшим, что дало повод для кое-каких слухов. Азиза эль-Мамуда не слишком любили, как тебе, вероятно, известно.

— Так-так… — В глубоком раздумье хабир теребил свою бороду. — Стало быть, старший надсмотрщик погиб. Он в самом деле один там задохнулся?

— Кто ж может точно сказать! Слухов разных ходит много. Возможно, несколько рабов погибли вместе с ним. Да если и так, никого это не интересует. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто так. — Хаджи Абдель Убаиди решил, что пора сменить тему. — Как ты знаешь, судьба-кисмет не уготовила для меня семейного счастья. По крайней мере, так было до сих пор. Моя первая жена Айша умерла от зубного гноя, уже девятнадцать лет прошло; вторая, Сафа, умерла родами, вместе с нашим сыном.

— Да, я помню. Словно вчера все было. Каждый год, который делает нас старше, по воле Аллаха пролетает все быстрее. — Сиди Моктар начал зачем-то чистить лупу. — Однако ты сказал «до сих пор». Что ты имел в виду? Неужели надумал на старости лет…

— Надумал, — перебил его с улыбкой хабир. Голос его приобрел более мягкую тональность: — Хочу жениться, при условии, конечно, что госпожа Амина и сиди Шакир будут согласны.

— Что?! Твой повелитель и его супруга должны быть согласны? Дай-ка сообразить. Поскольку у них у обоих нет детей, то твоя невеста, скорее всего, находится у нее в услужении, так ведь? — догадался хитроумный сиди Моктар. — Кто же это? Я ее знаю? Ну-ка, выкладывай!

— Ее зовут Рабия, она, как ты верно предположил, одна из служанок Амины.

— Тогда я ее не знаю. Красивая?

— У нее самые красивые и кроткие глаза в мире. Она умна и молода. Если будет угодно Аллаху, она родит мне много крепких сыновей.

Сиди Моктар вскочил, обнял своего друга и расцеловал его в обе щеки.

— Вот это прекрасная новость! Ты уже наметил день свадьбы? Ах да, конечно, нет: сначала нужно получить одобрение Шакира. Дай я тебя еще раз поцелую!

Он тут же осуществил свое намерение и с любопытством принялся расспрашивать друга:

— Ну расскажи мне о ней поподробнее!

Хабир задумался. Впервые он осознал, что по сути мало что знает о своей нареченной. Он не очень уверенно произнес:

— Ну, я знаю, что ей семнадцать лет и что она прекрасно ладит со всеми во дворце хозяйки. У нее кроткий нрав, ясная голова, она умеет читать и писать и еще играет в шахматы.

— Что? Еще и в шахматы умеет играть? — Сиди Моктар шутливо погрозил пальцем. — Смотри, как бы в твой дом не вошла всезнайка. Чересчур много учености тоже вредно.

— По-моему, такой опасности не существует. — Хабир поднялся с подушек. — Мне пора идти, раз мы все уже обсудили. Рабия ждет меня в «Al-Haqq».

— Молодое счастье! — Сиди Моктар засмеялся с понимающим видом. — Я был бы последним, кто стал бы удерживать тебя. Погоди, провожу тебя до выхода.

На улице он обнял хабира:

— Ты действительно оказал мне большую услугу, друг мой. Благодарю тебя еще раз за увеличительное стекло.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся хаджи Абдель Убаиди. — Салам, мой дорогой Моктар. — Он повернулся, чтобы направиться к постоялому двору, но был вынужден остановиться. На его губах появилась улыбка: сиди Моктар не мог не бросить ему вдогонку последнюю фразу:

— Хотя оно и стоило мне целое состояние!

— Твоя горячая мята мне, честно говоря, в стократ приятнее, чем ледяная апельсиновая вода сиди Моктара, моя орхидея, — заметил хаджи Абдель Убаиди, дуя в чашку, чтобы остудить напиток. Завершив рассказ о визите к своему другу, он осторожно отпил из чашки. — С жарой лучше всего бороться жаром, хотя должен признать, что в твоей каморке она переносится не так уж плохо.

В действительности дневной зной спал, к тому же идеальный порядок, который навела Рабия, разложив в стенной нише, заменявшей шкафчик, свои нехитрые пожитки, действовал на хаджи благотворно.

Рабия тоже сделала глоточек. Она сняла чадру, хотя прекрасно знала, что это не положено. Но ведь хабир вскорости станет ей законным мужем, и она надеялась, что Аллах простит ей этот небольшой грех.

Хаджи Абдель Убаиди давно уже сделал это. Он впервые видел ее лицо неприкрытым, и то, что ему удалось рассмотреть в тусклом свете керосиновой лампы, настолько поразило хабира, что он поначалу не находил слов. Потом в памяти вдруг всплыло старое арабское стихотворение о любви:

Если я не могу быть солнцем,

Я хочу быть луной;

Если я не могу быть горой,

Я хочу быть долиной;

Если я не могу быть львом,

Я хочу быть ягненком…

Кем я только не хочу быть,

Но если не могу быть твоим —

Не хочу быть вовсе.

— О моя орхидея! — воскликнул он. — Аллах мне свидетель — ты красивее, чем Шахразада из «Тысячи и одной ночи»!

И он ее поцеловал…

Рабия отпила еще глоток. В голове роились самые разные мысли: от волшебных ощущений первого поцелуя до печальной судьбы надсмотрщика их господина Шакира Эфсанеха. Этот человек лежал сейчас мертвый под грудами земли и осыпавшейся породы, и вряд ли его труп когда-нибудь будет похоронен. В ее смышленой головке созрела идея. Девушка высказала ее, и хабир взвесил все за и против. Потом важно кивнул и заметил:

— Я не сомневался, что ты предложишь это.

— И что ты об этом думаешь, Абдель, мой будущий супруг?

— Посмотрим, посмотрим.

Через десять дней хаджи Абдель Убаиди предстал пред светлыми очами своего хозяина Шакира Эфсанеха. Ради особого случая он попросил, чтобы и госпожа Амина почтила его своим присутствием. Хабир облачился в лучшие одежды: искусно намотанный тюрбан, в центре которого сверкал небольшой изумруд, длинную рубаху из белого шелка, на которую был надет застегнутый на множество пуговиц жилет из кожи верблюжонка, поверх него суконный халат в пеструю полоску, широкие шаровары и туфли без задников с загнутыми золотыми носами. Довершал картину заткнутый за пояс кинжал с рукоятью, отделанной драгоценными камнями.

— Салам алейкум, ас-салама, ас-саламу алейкум, — неторопливо поздоровался он и низко поклонился.

— Салам алейкум, — удивленно ответил сиди Шакир. — Для человека, только что слезшего с верблюда, ты роскошно одет.

— На то у меня есть веские основания, господин. Дозволишь подробно изложить их тебе?

— Излагай, наконец! — нетерпеливо вмешалась повелительница. Она уже неоднократно спрашивала Рабию, как прошло путешествие — особенно ее, конечно, интересовала судьба рабов, — но к своей досаде не смогла выжать из служанки ни словечка. — Я хотела бы…

— Ты хотела бы отведать засахаренных фруктов, — перебил жену сиди Шакир. На его переносице залегла глубокая складка — недвусмысленное предупреждение для каждого, кто его знал. В этом случае следовало быть осторожным, крайне осторожным, и это было хорошо известно повелительнице Амине. Она покорно потянулась к чаше со сладостями, стоявшей на приставном столике.

Хабир с удовлетворением отметил, что хозяин не выпустил из рук инициативу. Будучи весьма великодушным супругом, он оставался единоличным хозяином в доме Эфсанехов.

— Я принес хорошие и не очень хорошие новости. Хотел бы предоставить тебе как самому мудрому решить, какие ты хочешь услышать вначале.

— Ты меня заинтриговал, хаджи Абдель Убаиди. Пожалуй, начни с менее хороших.

Хабир откашлялся. Наступил самый важный момент. Он столько раз мысленно проговаривал слова, которые хотел сказать, а теперь они вдруг улетучились, словно перекати-поле в песках пустыни.

— Ну, хаджи?

— Господин, мне весьма прискорбно сообщить тебе, что есть людские потери.

— Людские потери? Кто же умер?

Хабир напрягся, но продолжал:

— Шестеро рабов, господин, которых твоя супруга распорядилась отправить с караваном в Фес.

— Нет! — вскочила Амина. — Это неправда!

— Ешь засахаренные фрукты, — сиди Шакир усадил на диван свою разъяренную жену. Складка на его переносице появилась снова и на этот раз уже не исчезала, поскольку госпожа, разумеется, призналась ему, какую дикую сумму ему придется заплатить за приобретенных ею рабов. Напрасно потраченные, выброшенные на ветер деньги! А теперь еще эти затраты нисколько не будут компенсированы трудом купленных людей. Однако если чему и научился многоопытный купец Шакир Эфсанех за долгие годы, так это одному золотому правилу: никогда не оплакивать неудачную сделку, этим делу не поможешь!

Вот и сегодня он решил придерживаться этой истины:

— Продолжай, друг мой!

Хабир вздохнул с облегчением. Сиди Шакир назвал его «друг мой», как обычно, когда благоволил к нему.

— Рабов, о мой господин, твой старший надсмотрщик пальмовых рощ Азиз эль-Мамуд повел в фоггара, желая удостовериться, что их будут использовать там, где нужно. Потом случилось несчастье.

— Какое несчастье?

— К сожалению, довольно обыденное. Опоры подземного хода не выдержали, и обрушившиеся массы земли погребли его и рабов. В этот день погиб и он.

Складка на переносье опять разгладилась.

— Так-так, значит, Азиз эль-Мамуд тоже погиб… — Потеря старшего надсмотрщика была далеко не такой трагичной: он был свободным человеком и не стоил денег. К тому же его желание работать в последнее время поубавилось.

— Так-так… Значит, Азиз эль-Мамуд тоже погиб, — повторил хозяин дома. Он назначит нового надсмотрщика, помоложе и поприлежнее. И, разумеется, подешевле. — Был ли Азиз эль-Мамуд, по крайней мере, погребен, как полагается благочестивому мусульманину?

— К сожалению, это невозможно. Тела погибших оказались так глубоко засыпаны землей, что понадобились бы месяцы, чтобы раскопать их.

— Ну да. — Сиди Шакир на миг опять вспомнил о рабах, но не стал задумываться о спасении их душ. В конце концов, это были неверные. Ему пришло на ум, что у хабира были в запасе и хорошие новости. — У тебя, кажется, есть и приятное сообщение?

— Да, господин. Я рад сообщить тебе, что продажа твоих товаров в Фесе прошла под счастливой звездой. Многие вещи мне удалось продать с выручкой, превышающей их стоимость в два, три, а некоторые, например чугун и шелк, даже в четыре раза. Подробный отчет я представлю завтра.

— О Аллах, вот это я называю хорошей новостью! С нее надо было начинать. — Как опытный купец, Шакир Эфсанех сразу прикинул, что прибыль, принесенная караваном, в какой-то мере перекрыла потерю рабов. Точный расчет, вероятно, покажет, что доход даже превысил расходы, понесенные им по милости жены. — Я отблагодарю тебя, друг мой!

Хабир собрал все свое мужество и воспользовался подходящим моментом.

— Если ты собираешься отблагодарить меня, о господин, у меня есть одна маленькая просьба.

— Говори. Она уже почти выполнена.

— Путешествие было долгим, и у меня была возможность поближе присмотреться к служанке Рабии. Это удивительно скромная и умная девушка, которая, как и я, уже осиротела. Я прошу твоего разрешения взять ее в жены.

— Нет! — опять взвилась повелительница, и вновь супруг увлек ее обратно на диван.

Шакир Эфсанех улыбнулся:

— Я разрешаю тебе. И мы непременно постараемся, чтобы торжество было отнюдь не скромным. Не так ли, любимая?

Амина кивнула с каменным лицом.

Ей не оставалось ничего другого, кроме как съесть еще один засахаренный фрукт.

ТОРГОВЕЦ ХАДЖИ МОКТАР БОНАЛИ

Кальян мне что-то разонравился. Может, дело в опиуме, а может, в розовой воде. Вероятно, в розовой воде. В следующий раз попробую на цветах тамариска, это и дешевле. О чем ты меня спросил? Не выдам ли я вас? Нет, не выдам.

Вот уже три дня связанные рабы сидели в углу постоялого двора, под неусыпной охраной вооруженного погонщика верблюдов и более-менее сносно накормленные. Воду, которой они запивали свою скромную еду, им приходилось брать из бочки, деля ее с целым табуном животных. Если не брать в расчет, что с ними обращались, как со скотом, чувствовали они себя неплохо.

Правда, прошлой ночью произошел один чреватый последствиями несчастный случай: работавшее всего в нескольких переулках от них водяное колесо, обеспечивавшее бесперебойное снабжение водой всего квартала, не выдержало многолетней нагрузки и сломалось. Доставка прохладной воды прекратилась. И людей, и животных мучила жажда, и уровень воды в бочке резко снизился. Ничего не подозревавших друзей охватило беспокойство, а потом и паника, но никто не мог объяснить им причину создавшейся ситуации.

Ранним утром следующего дня солнце, как обычно, взошло из-за окрестных крыш, и жара обрушилась на рабов со всей силой. Казалось, она иссушала любую мысль, любое слово умирало, еще не будучи произнесено. На всей площади двора не было ни единого затененного участка.

— Чего бы я только не отдал за смоченный водой навес, как там, на площади в Танжере, — прохрипел Магистр.

— Уй-уй, — вяло подтвердил Энано с красным, как рак, маленьким лунообразным лицом.

Альб издал невразумительный клекот. Нгонго, никогда не отличавшийся особым красноречием, молча склонил свой мощный торс над карликом, подарив ему немного тени. Он проделывал это по несколько раз на дню, поскольку, будучи чернокожим, меньше всех страдал от жары, в то время как рыжеволосому малышу с его белой кожей приходилось хуже всех. Вессель бормотал что-то о вечнозеленых благодатных лесах Богемии.

Скоро солнце достигнет зенита и начнет мучительно медленно ползти на запад, пока наконец не скроется за крышами и не уступит место прохладе.

Витус тоже страдал. Люди и животные были больше не в состоянии подобраться к оставшейся в бочке воде. Их решили уморить от жажды? Молодой человек с трудом поднял голову и заметил, что число животных во дворе караван-сарая резко сократилось. Оставшаяся скотина ревела от жажды. Куда делись другие? Уж не сдохли ли от недостатка воды? Тогда где же их околевшие туши? Их что, уже успели убрать?

Ленивое течение его мыслей прервало неожиданное появление незнакомого мальчика. Он вежливо поклонился и сказал:

— Я ищу человека, который часто щурится.

— Человека, который часто щурится? — недоуменно повторил Витус. — А, тебе, наверное, нужен Магистр. — Он показал на друга.

Мальчик снова поклонился и поздоровался.

Магистр пробормотал в ответ слова приветствия, разглядывая пришельца красными воспаленными глазами. Словно в подтверждение того, что он и есть тот, кого ищут, маленький ученый сощурился.

После этого произошло нечто удивительное: мальчик вытащил острый кинжал и несколькими ударами рассек веревки на руках Магистра.

Тот совсем оторопел.

— Премного благодарен, сын мой, — хрипло произнес он. — Чему обязан?

Запинаясь, мальчик ответил по-испански:

— Это для тебя. — Он вытащил из складок своей одежды завернутый в папирус сверток и протянул его Магистру. — Открой. Мне велели дождаться, когда ты откроешь.

— Велели? Кто велел?

— Я не имею права этого говорить.

Магистр начал потихоньку оживать.

— А кто разрешил тебе разрезать мои веревки? — попробовал узнать он.

— Этого я тоже не имею права сказать.

— Магистр, смотри, наша охрана исчезла! — вдруг подал голос Витус.

— Человек с мушкетом? — маленький ученый растерянно заморгал. — Может, мочится где-нибудь, по обыкновению на корточках, как все погонщики?

— Нет-нет, он исчез! — Впервые за весь день Витус поднялся в полный рост и протянул мальчику свои связанные руки. — Освободи и меня.

Тот нерешительно помялся.

— Вообще-то у меня задание разрезать веревки только тому, кто часто щурится, — пробормотал он, но все же выполнил просьбу.

Освободив по очереди всех рабов, он опять попросил Магистра открыть сверток.

Тот, тоже успевший подняться, повозился немного с ленточкой, потом стянул ее и развернул упаковку. На свет показались книга и письмо.

— Ну надо же! — воскликнул Магистр. — Какой милый сюрприз. Только, к сожалению, я не смогу прочесть ни то ни другое. Все по-арабски. Сын мой, а ты как посланец не можешь помочь мне?

— Боюсь, что нет, господин. Я тоже не умею читать. Знаю только, что книга — это наш священный Коран.

— Коран?! Кто, ради всех святых, посылает мне Коран? — Заинтригованные друзья окружили Магистра, который несколько раз перелистал всю книгу, но так и не обнаружил ни одной знакомой буквы.

— Мы в Фесе открываем книгу с другой стороны, господин.

— Как? Ах да, я слыхал об этом. Только что толку? Откуда бы я ни начинал, повсюду непонятные для меня письмена. То же самое и с запиской.

Все склонились над красивой, непонятной вязью. Витус заметил:

— Нам нужно найти кого-нибудь, кто бы смог прочесть письмо. Стало быть, мы должны покинуть двор. — Он поднял глаза и, к своему изумлению, обнаружил, что мальчик бесследно исчез. Его наконец осенило: то, что кто-то развязал их, исчезла охрана и — он только сейчас это осознал — со двора ушли все верблюды, свидетельствовало лишь об одном — караван хабира хаджи Абделя Убаиди тронулся в обратный путь. Они отправились назад, в Танжер.

А рабы отныне свободны!

— Мы свободны! — крикнул он. — Свободны, свободны!

Прошло еще какое-то время, прежде чем остальные смогли проследить за ходом его мыслей, и двор караван-сарая огласили восторженные крики.

— Ну и что дальше? — спросил всегда практически мыслящий Магистр, когда первое волнение немного улеглось. — Что с нами будет? Наши головы посыпаны пеплом, и у нас нет ни одного захудалого мараведи, или как там называются местные гроши. Кроме того, мы вообще не ориентируемся в Фесе. Лучше уж нам остаться здесь.

— Нет, мы уходим, — решительно возразил Витус. — И немедленно. Не хочу, чтобы кто-нибудь сейчас нагрянул и вообразил, что имеет право задержать нас по какой-нибудь причине.

Не успел он произнести эти слова, как с улицы во двор и в самом деле вбежали несколько парней с ведрами. К счастью, это были всего лишь водоносы, которые устремились к бочке и вылили в нее воду. При этом они не обращали на друзей ни малейшего внимания, поскольку заполнять бочку таким способом было утомительным и трудоемким делом. Но другого выхода не было, иначе лошади и мулы могли умереть от жажды.

Витус уже перебросил через плечи лямки своего короба и взял в руки посох.

— За мной, друзья! Кому бы мы ни были обязаны своей свободой, вряд ли он хочет, чтобы мы оставались здесь дольше, чем надо.

И бывшие невольники стремительным шагом покинули постоялый двор.

Прошло уже несколько часов с того момента, как друзья покинули постоялый двор. Сначала они утолили жажду, поскольку «воду праведного пути» и в городе можно было в избытке найти в кувшинах или амфорах. Но потом заявил о себе голод. Соблазнительные запахи, доносившиеся из харчевен, щекотали носы, и бывшие невольники многое бы отдали за горстку овощей или пшена, но у них не было денег, а просить подаяние было ниже их достоинства.

Попытка Магистра здесь выступить с занимательными историями, чтобы заработать хоть пару монет, окончилась провалом. В Фесе, удаленном от Танжера на сто тридцать миль в глубь страны, никто не понимал ни португальского, ни испанского, ни тем более английского.

В поисках хоть чего-нибудь съестного путники уходили все дальше и дальше, погружаясь в затейливые хитросплетения домов и улочек. Время от времени их выбрасывало на большие площади, где вовсю кипела жизнь. В центре, как правило, стояла мечеть, к примеру Джемма эль-Мулей Идрис или Джемма Карубин. Проходили они и мимо исламских школ, таких как медресе Эль-Сеффарине или медресе Эль-Аттарине. Продвижение чаще всего было крайне затруднено, и очень часто они не могли сделать ни шага вперед или назад, потому что путь преграждали навьюченные ослы. Нередко друзья не столько сами выбирали дорогу, сколько буквально плыли по течению, увлекаемые общим потоком. Кто только не попадался на их пути: ремесленники, торговцы специями, фокусники, канатоходцы, заклинатели змей, флейтисты, трубачи и барабанщики; в конце концов бывшие невольники оказались в квартале дубильщиков и красильщиков.

Но прежде Магистру все же удалось отыскать говорящего по-испански писца и убедить его в том, что он сделает благое дело, если не только бесплатно прочитает ему письмо, но и переведет его. Сообщение было коротким и содержательным:

Рассказчику историй и шахматисту.

Сейчас, когда ты читаешь эти строки, наш караван уже в пути. Ты и твои друзья отныне свободны. Ничего не бойся. Вас не будут преследовать, об этом позаботились. Да наставит вас Аллах милостивый, милосердный с помощью Корана на путь истинной веры.

Салам алейкум.

Некто, кто так же близорук, как и ты.

Под письмом не стояло имени, но Магистр сразу догадался, кто был отправителем. Преисполнившись чувства благодарности, он снова и снова просил прочесть ему трогательные строки, пока писец наконец не возмутился и все же не потребовал денег.

Маленький ученый успокоил его:

— Денег у меня нет, мой друг, я тебе сразу сказал. Но ты сделал богоугодное дело во славу Аллаха. Этого тебе должно быть достаточно. Желаю тебе удачи в делах, и да посетит тебя как можно больше безграмотных!

Окрыленные, хотя все еще голодные, друзья устремились вперед, и вскоре их глазам предстало огромное количество красильных чанов, разноцветных, как палитра художника, и расположенных в форме пчелиных сот, с той лишь разницей, что они были не шестигранными, а круглыми. В них стояли мужчины, по бедра погруженные в красильное сусло, и мяли свежевыдубленные кожи. Бросалось в глаза, что краска в большинстве чанов была желтая, а стало быть, больше всего производилось именно желтой кожи.

Они пошли дальше и попали к дубильщикам, которые также колдовали над огромными сосудами. Это были чаны, облицованные изнутри камнем, в которых находилась едкая дубильная кислота. Едва друзья хотели приблизиться к такому резервуару, как за их спинами раздались громкие крики, и крепкие руки слуг грубо оттолкнули их в сторону:

— Дорогу! Эй, дорогу благородному хаджи Моктару Бонали! Прочь в сторону! Сиди Моктар торопится!

Толпа расступилась, и показался изящного вида великолепно одетый человек. На нем были вишневый жилет из тончайшего китайского шелка, застегнутый на тридцать пуговиц, белая льняная рубаха с пышным кружевным воротником, зеленый пояс оттенка резеды, больше похожий на широкий шарф, шаровары цвета индиго и шафранно-желтые туфли. Венчал сие великолепие намотанный на феску оранжевый тюрбан, размеры которого были достойны самого султана.

— Этот человек напоминает мне попугаев, которых мы встречали в Новой Испании, — ухмыльнулся Магистр.

Витус не успел ничего ответить, потому что в этот момент его оттеснили еще дальше. Пестро одетый хрупкого сложения мужчина, «благородный хаджи» Моктар Бонали, прошел мимо него, направляясь к одному из самых больших чанов с дубильной кислотой, где его уже ожидал гораздо менее ярко одетый человек. По шушуканью в толпе можно было понять, что это мастер дубильщиков.

— Приветствую тебя, Али ибн Абу эль-Кабаин, — с достоинством произнес сиди Моктар. — Надеюсь, качество твоих кож на этот раз выше всех похвал!

— Именно так, господин, именно так, — поспешил заверить его мастер. Он показал на возвышавшийся рядом с ним деревянный помост, куда слоями были сложены кожи. — Прикажи вынуть кожу из любого слоя, и ты увидишь, что у меня только первоклассный товар.

— Это я и в самом деле увижу, — сухо заметил купец, — и даже подробно разгляжу. На сей раз от меня не укроются и малейшие дефекты на поверхности кожи. Это так же верно, как то, я хаджи Моктар Бонали. — Он сунул руку в свои шаровары и вынул круглую стеклянную линзу. — А эта лупа мне поможет.

Мастер дубильщиков вытаращил глаза от удивления, впервые столкнувшись с таким прибором для проверки качества его товара. Тем не менее на его губах играла торжествующая улыбка, когда он вытащил первую козью кожу.

Взяв ее в руки, сиди Моктар принялся рассматривать товар в лупу.

— Такое впечатление… — проговорил он. Больше ему сказать ничего не удалось. Громкие крики привлекли всеобщее внимание.

— Серакин! Воры! Серакин!

Он оглянулся — и остолбенел. Ибо все остальное произошло молниеносно. Двое парней, обвешанных серебряными чайниками и другой столовой утварью, летели прямо на него, преследуемые разъяренным торговцем, размахивающим дубинкой. Парни вихрем пронеслись мимо, чуть не сбив сиди с ног. Чтобы не потерять равновесие, субтильный купец лихорадочно замахал руками в воздухе и выронил свою лупу. Описав большую дугу, она отлетела в сторону и с громким всплеском шлепнулась в чан с кислотой.

Секунду стояла гробовая тишина.

Потом начался неимоверный гвалт. Сиди Моктар был вне себя от бешенства.

— Бегите за негодяями! — заорал он своим слугам. — Тащите их сюда! Я лично позабочусь о том, чтобы им отрубили руки и ноги! Огнем их пытать! Кипяток в глотку вливать! Ворье! О моя прекрасная лупа! Моя любимая лупа! Ну давайте, что вы рты разинули?! Вытащите ее, сделайте же что-нибудь, она должна ко мне вернуться!

Он изрыгал проклятия еще некоторое время, в то время как Али ибн Абу с беспомощно опущенными плечами стоял рядом, а толпа после первого шока начала хохотать: несчастье богача веселило и радовало простолюдинов. Пыхтя от ярости, сиди Моктар огляделся. Никто не рвался выполнять его приказание. Вскоре вернулись слуги, а вместе с ними несчастный торговец. Злодеев, сотворивших гнусный поступок, и след простыл.

— Вытащите мою лупу из чана! — снова закричал сиди Моктар. — Она стоила мне целое состояние!

Слуги были бы рады исполнить его указание, но не знали, как. Дубильная кислота представляла собой непрозрачный раствор, и лежащую на дне чана лупу было не видно. Желающему извлечь ее оттуда пришлось бы в буквальном смысле удить рыбу в мутной воде.

Именно этим и занялась челядь сиди Моктара. Впрочем, без особого успеха, поскольку ей недоставало нужных инструментов, а чан был большой. Субтильный купец подпрыгивал от нетерпения; конечно, он предпочел бы, чтобы один из его людей нырнул в чан, но не решился требовать такого. Как-никак, там была кислота.

Пока слуги безуспешно пытались выудить увеличительное стекло палками, баграми, лопатами и тому подобными инструментами, толпа помаленьку рассеивалась. Зеваки потеряли интерес к зрелищу, поскольку ничего захватывающего в ближайшее время не ожидалось. Остались лишь шестеро друзей, не имевших других занятий.

Неожиданно раздался спасительный вопль:

— Я нашел лупу, господин, я нашел ее!

— Покажи ее, покажи мне! Она не разбилась? Нет? Вытри ее сначала. Ну давай же, наконец! Она действительно цела? О, мое сокровище!

Сиди Моктар жадно схватил увеличительное стекло и облегченно вздохнул. И тут же издал богохульное проклятие: стекло осталось целым, но «ослепло». Дубильная кислота сделала свое дело.

— Ах вы, нерадивые бездельники! Песком, что ли, засыпал Аллах ваши глаза, спите средь белого дня? Почему не вытащили раньше мое сокровище? Теперь оно испорчено!

В наступившей тишине первым осмелился раскрыть рот Али ибн Абу:

— Господин, заверяю тебя, твой прибор тебе не понадобится. Мой товар настолько безупречен, что проверка излишня. Успокойся же, наконец.

Однако купец был безутешен. Он больше не причитал, только сокрушенно качал головой.

— Быть может, я могу помочь тебе? — Витус вышел вперед и поставил на землю свой короб.

— Ты?! — Сиди Моктар медленно отходил от своего горя. — Помочь мне? Да кто ты вообще такой?

— Меня зовут Витус из Камподиоса. Я хирург, хотя мой нынешний вид не внушает доверия.

— Тут ты, безусловно, прав. Да и твои светлые волосы вряд ли говорят об арабских корнях.

Витус не мог не улыбнуться. Его собеседник оказался человеком с юмором.

— Я англичанин, господин. — Немного помедлив, он продолжил: — Лихая судьба занесла меня и моих пятерых друзей в Фес.

— Да? В самом деле? — Сиди Моктар удостоил мимолетного взгляда оборванцев, которых хирург — если он действительно был таковым — представил как своих спутников. — Ты сказал, что можешь помочь мне. Каким же образом?

Вместо ответа Витус открыл свой короб. Сначала он извлек оттуда личные вещи, в том числе траву мыльнянки и бритвенные принадлежности, а потом сундучок с инструментами. Открыв крышку, он услышал над собой удивленный возглас: купец был потрясен видом блестящих скальпелей, зондов и шпателей, всевозможных игл, пилок, крючков, щипцов и ланцетов.

— Вот теперь я верю, что ты хаким[18]! — воскликнул он. — Но моя лупа — не человеческий глаз, который врач одним надрезом может освободить от серой пленки!

Ничего не ответив, Витус вынул верхний слой инструментов, под которым показались другие: прижигатели, напильники, пилы, трепаны и… стеклянная линза. Осторожно вытащив ее, хирург передал лупу купцу.

— Ты сказал, сиди Моктар, что хирург должен знать пределы своих возможностей. Именно поэтому я не пытаюсь чинить твою лупу. Вот, возьми мою. Она хотя и меньше твоей, но служила мне верой и правдой.

Субтильный купец был совсем огорошен. Только потерпев неудачу, он снова оказался на вершине счастья и просто лишился дара речи. Сам того не замечая, он все повторял слова хирурга:

— …знать пределы… чинить… служила…

Витус невольно улыбнулся:

— Эта лупа изготовлена лучшими лондонскими мастерами в шлифовальной мастерской «Тирвитт и сыновья». Она была необычайно полезна, когда требовалось разглядеть мельчайшие осколки костей в открытом переломе.

Сиди Моктар снова взял себя в руки. Каким бы неожиданным ни было счастье, коммерческая жилка тут же возобладала в нем. Как опытный торговец, он прекрасно знал, что ничего бесплатного в мире не бывает.

— Сколько ты хочешь за эту лупу… которая, как я сейчас вижу, мне вовсе и не нужна? — с напускным равнодушием спросил купец.

Витус рассмеялся. Он достаточно долго пробыл в Танжере, чтобы понять, что затеял его тщедушный собеседник: долгий, упорный торг. Но молодой человек отнюдь не собирался вступать в него. Во всяком случае, надолго.

— Шлифовальная мастерская «Тирвитт и сыновья» заслуженно пользуется безукоризненной репутацией. Во всей Европе ты не найдешь лучшей лупы, — ответил он. — Только посмотри в нее, и ты убедишься, что она увеличивает любой предмет ясно и четко — абсолютно без искажений.

— Хорошо, хорошо. Я ведь сказал, что, вероятно, больше не нуждаюсь в ней. Мой друг Али ибн Абу только что заявил, что его товар безупречен. Он не может позволить себе обманывать меня.

Витус опять засмеялся. Не вызывающе, но по-дружески.

— Предположим, я все же заинтересуюсь ею, хотя, как ты сам признал, она намного меньше моей.

— Хорошо, предположим.

— Итак, в этом случае я предложил бы тебе вдвое меньше, чем та сумма, которую ты себе представляешь. Так сколько же, э… ты просишь?

— Дай подумать. — Витус сдвинул брови, делая вид, что напряженно соображает. — Я думал, ты дашь мне…

— Да, скажи, ну скажи, сколько?

— Нисколько.

— Что? Нисколько?! — Сиди Моктар так широко разинул рот, что стали видны его редкие коричневые зубы. — Шутить изволишь, хирург. Нисколько — такого не может быть! На это я не могу пойти! Я бы потерял репутацию честного купца, если бы взял лупу без вознаграждения.

— Я не требую ничего взамен, кроме того, о чем бы и так стал слезно просить тебя: твоего гостеприимства. Накорми и напои меня и моих товарищей и дай нам крышу над головой, пока мы не будем в состоянии двинуться дальше.

Сиди Моктар в доли секунды сообразил, что просьба хирурга была тонко продуманным шахматным ходом. Хотя, на первый взгляд, его пожелание не было таким уж обременительным, но могло стать таковым со временем. В том случае, если вся компания загостится у него. И никто не сможет их выпроводить, поскольку этого не позволят непреложные законы гостеприимства. Сиди Моктар лихорадочно соображал, не проще ли ему отказаться от лупы, но это было лишено смысла. Хирург при всем народе попросил милосердно приютить их, и было бы немыслимо отказать ему. Какая точно рассчитанная комбинация! Вслух купец произнес:

— Само собой разумеется, тебе и твоим товарищам найдется место за моим столом, и, если сверх того ты ничего не хочешь за лупу, я не могу принудить тебя взять деньги. Однако разреши мне довести до конца свои торговые дела. Я приглашаю вас сопровождать меня. Позволь снабдить вас кое-чем против этого нестерпимого запаха.

Что он имел в виду, стало ясно, как только один из слуг сиди Моктара подошел к ним, держа в руках скрученные в трубочки листочки мяты, и показал друзьям, как заткнуть ими ноздри. Проделав это, они сразу почувствовали облегчение.

Затем бывшие невольники стали свидетелями ловкости и сноровки опытного купца. С помощью лупы он отсортировал десятую часть кож Али ибн Абу, который причитал, что это его доконает; потом еще раз подробнейшим образом изучил оставшиеся девять десятых и начал торговаться. Периодически прерывая торг, он делал вид, что согласен, и тут же упрямо и терпеливо начинал торговаться снова, и так до тех пор, пока доведенный едва ли не до истерики мастер в конце концов не воскликнул:

— Сиди Моктар, ты разоришь меня, но лучше я буду нищим, чем продолжу с тобой пререкаться! Я согласен на твою цену.

— Если ты принимаешь мое предложение, имей в виду, что ты должен позаботиться о том, чтобы кожи были доставлены красильщикам, — предупредил изящного вида купец.

Еще один стон Али ибн Абу был ему ответом. Скрипя зубами, мастер согласился и на это, последнее, требование.

— Следуйте за мной, — обратился довольный исходом битвы сиди Моктар к Витусу и его товарищам, — я хочу посмотреть, как дела в моей мастерской. — Он повел их на задний двор в один из переулков, где не менее дюжины мужчин сидели за грубо сколоченными столами и, склонясь над кусками кож, старательно кроили их и шили. Результатом их мастерства были желтые туфли всех размеров. Наряду с красной феской они стали символом города и продавались тысячами. — Теперь вы видите, почему я настаиваю на первоклассном товаре: только кожу без сучка без задоринки можно равномерно окрасить в шафранно-желтый цвет. И только равномерно окрашенная кожа может превратиться в совершенные туфли — обувь, достойную носить мое имя.

Он не преминул подарить каждому из своих гостей по паре таких туфель и настоял на том, чтобы они сразу же переобулись. Затем совместная процессия двинулась в сторону владений купца.

В шафранно-желтых туфлях без задников.

Насколько быстро способен восстановиться здоровый организм, получая достаточно еды, питья и сна, Витус, Магистр, Коротышка, Нгонго, Альб и Вессель испытали на себе. Их разместили в двух комнатах в той части дома, где жила прислуга, но обращались с ними отнюдь не как с дворней. Напротив, каждый день сиди Моктар приглашал их к своему столу, и не только потому, что так полагалось по законам гостеприимства, но и потому, что ему это доставляло удовольствие. Беседы с хирургом оказались на редкость интересными, не менее занимательными собеседниками были Магистр и карлик. Правда, речь горбуна сиди Моктар понимал не вполне, но малыш был большим шутником и поэтому пользовался у хозяина своего рода «свободой шута», то есть правом говорить, но не действовать. Трое других почти не принимали участие в беседах: Альб по понятной причине, а Нгонго и Вессель плохо знали арабский.

— Хирург, — начал как-то вечером сиди Моктар, наслаждаясь кальяном, — ты уже много рассказал мне о своих приключениях, и я искренне удивляюсь, как тебе и твоим товарищам удалось выстоять в них. Скажи мне, какое из твоих многочисленных похождений произвело на тебя самое глубокое впечатление?

— Самое глубокое впечатление? — Витус, задумавшись, откинулся на одну из шелковых подушек. — Трудно сказать… Самый прекрасный момент моей жизни был, пожалуй, тот, когда я после нескольких месяцев поисков смог обнять мою любимую Арлетту. Эта сцена стоит у меня перед глазами, словно все произошло вчера. Мы спешили в порт Гаваны — это столица острова Куба — поскольку знали, что там стоит парусник, на котором она собиралась отплыть в Англию. По-моему, первым его заметил Энано, и я…

— Уй-уй, — вмешался Коротышка, — я закричал: «Эй, парни! Там, впереди, смотрите! Вот он, корабль! Это он!»

— Верно, — кивнул Витус, — ты показал на мощный галеон, который должен был сняться с якоря в тот же день. У сходней толпилось много народу. Шла погрузка ящиков, тюков, бочек. На борт таскали снасти и пушечные ядра, запасные стеньги и паруса. Ну и, разумеется, самые разные товары.

Шиша сиди Моктара непрестанно булькала.

— Какие же? — заинтересовался торговец.

— Насколько я помню, красное дерево, табак, какао, звериные шкуры, амбра, сахар и многое другое.

В кальяне опять забулькало.

— Все эти товары мне хорошо известны. Лишь об амбре я никогда не слыхал. Не мог бы ты просветить меня, что это такое и каково ее назначение?

— С удовольствием, попытаюсь. — Витус протянул руку к вазе с подслащенными финиками. — Насколько я знаю, речь идет о благовонном воскообразном веществе, выделяемом кашалотами. Оно чрезвычайно дорого и служит сырьем для изготовления туалетной воды и средств парфюмерии… Но разреши мне продолжить свой рассказ. Итак, амбру также грузили на судно. По пристани разбрелись торговцы, спешащие в последний момент перед отплытием заключить еще одну сделку. Повсюду торговали сладостями, выступали фокусники, шуты, жонглеры; был даже священник, громким голосом призывавший благословение Господне на корабль. Толчея была такая, что я нигде не мог отыскать Арлетту.

— Уй-уй, толкущка, как на базаре. А потом я ее увидел. Как заору: «Вон там! Краля в зеленом, это она, она! Своей тыквой клянусь, она!»

— Точно, — подтвердил Витус. — Вскоре и я ее увидел. Она была одета в изумрудно-зеленое платье, при ней был носильщик. Я, как безумный, бросился в самую толпу. Боюсь, я тогда не слишком церемонился. Продираясь через людей, сносил угрозы и оскорбления, но мне было все равно. На трапе я ее почти догнал и окликнул по имени. Она услышала, но никак не могла меня увидеть. Я ей крикнул: «Подожди, я сейчас!» Наконец я добрался до нее. Она вдруг почему-то споткнулась, и я только и успел подхватить ее. В тот миг я был самым счастливым человеком на свете.

Да, вот так мы снова обрели друг друга после разлуки. Сколько воды утекло с тех пор… Арлетты больше нет в живых; чума, этот проклятый бич, унесла ее. И именно чума, я уже говорил тебе, побуждает меня ездить по миру, чтобы все разузнать о безжалостной болезни. Она разбила мое счастье, а теперь я хочу попытаться разбить ее. Я должен все выяснить, расспросить самых искусных врачей как Запада, так и Востока. Только тогда у меня появится шанс выиграть эту битву. Я обещал Арлетте.

Сиди Моктар хлопнул в ладоши, чтобы позвать слугу и велеть ему принести еще одну порцию фиников. Потом затянулся и сказал;

— У тебя есть хорошие друзья, сопровождающие тебя. Аллах, должно быть, отметил тебя, хотя ты и принадлежишь к неправедным. Как там сказано в сто двадцать пятом стихе Шестой суры:

Кого пожелает Аллах вести прямо, уширяет тому грудь для ислама,

а кого пожелает сбить с пути, делает грудь его узкой, тесной…

Итак, ты рассказал о самом прекрасном моменте своей жизни, из чего я могу заключить, что был и самый ужасный. Я прав?

— Да, конечно.

— Можешь ли ты об этом говорить? Как насчет небольшой трубки? Это многое облегчает.

— Нет-нет, спасибо. Для меня опиум скорее лекарство, чем развлечение. Если подумать, самым ужасным из испытанного мною были пытки в тюрьме Досвальдеса. Мы тогда уже крепко подружились с Магистром, не так ли, сорняк?

— Пожалуй, что так. Мы с тобой искали и нашли друг друга. С самого первого мига мы знали, чего хотим, а именно; бежать, и точно знали, чего никак не хотим, — остаться в темнице. Inter pares amicitia[19], как говорим мы, необразованные европейцы. — Ученый усмехнулся, на лице сиди Моктара тоже мелькнула улыбка. Он понял, что это был камешек в его огород, и не обиделся. Слишком многие народы в самые разные времена считали друг друга варварами…

Витус продолжил свой рассказ:

— Кто хоть однажды сидел на пыточном стуле с шипами, знает: ты не думаешь ни о чем, кроме всепоглощающей боли. Ты не думаешь ни о друзьях, ни о женщинах, ни о деньгах, ни об имуществе, и даже о Боге ты не думаешь. Ты страдаешь, как зверь, мучимый людьми, которые сами превратились в зверей. Это и есть самое ужасное: деспотическое, безжалостное, бессмысленное мироустройство, делающее возможными подобные мучения. Нигде в Библии не сказано, что пытки — богоугодное дело. Нигде! Ни в одной проповеди Иисус не требует такого.

Хозяин помолчал, выпуская густые облака дыма. Потом задумчиво произнес:

— И Иса тоже не требует.

— Иса?

— Так мы, мусульмане, называем Иисуса. Насколько мне известно, в Коране тоже нет подобных пассажей. Вскоре я обрету полную уверенность, ибо благодаря твоей лупе, хирург, я вновь смогу беспрепятственно штудировать нашу священную книгу.

— Рад за тебя. Кстати, что ты, собственно, собираешься делать со старой лупой? Она хотя и потеряла всякую ценность, но выбрасывать ее было бы жалко.

— Верно, верно. Я уже голову сломал, думая, как превратить в деньги это стекло, несмотря на его плачевное состояние, но мне ничего не пришло в голову. Наверное, не остается ничего другого, как вернуть его хаджи Абдель Убаиди, чтобы он забрал его с собой в Танжер. Может, там найдется возможность отполировать лупу и снова сделать ее прозрачной.

При последних словах хозяина Витус подскочил на своей подушке:

— Ты имеешь в виду хабира хаджи Абделя Убаиди?!

— Да, именно его, — удивленно поднял брови сиди Моктар. — Ты что, знаешь его?

— Еще бы нам его не знать! — вмешался Магистр. — Более чем достаточно.

— Уй-уй!

Альб издал нечленораздельный звук.

Витус поведал купцу о печальных событиях в Танжере и о долгом пешем переходе в Фес, поскольку последние эпизоды их одиссеи выпали из его рассказов. Хрупкий хозяин слушал со все возрастающим сочувствием.

— Да, — сказал он под конец, — у Амины пожар между ног, это всем известно. Так же, как ее легендарная мстительность. Я, к счастью, лишь наслышан об этом. Мой друг хаджи Абдель Убаиди тоже ни разу не попался в ее когти. Тем больше я радуюсь, что он собрался жениться.

Магистр подался вперед:

— Жениться, говоришь? На ком же?

— На служанке Рабии, девушке, которая, как он мне рассказывал, прислуживает госпоже Амине и пользуется всеобщим расположением во дворце. Не знаю, подарит ли сиди Шакир ей приданое, но мне она представляется хорошей партией. По его словам, у нее трепетная душа и ясный ум, она умеет читать и писать и к тому же играет в шахматы.

— Это я могу подтвердить, — воскликнул Магистр, — она очень хороша!

— Так-так, — задумчиво протянул сиди Моктар. Теперь он знал, что друзья пришли в Фес невольниками, вместе с караваном его друга хаджи Абделя Убаиди, который все рассказал ему о путешествии, который привез ему лупу и торговался с ним, сбывая привезенные товары, который даже признался ему, что собирается жениться. И только об одном умолчал: он привел с собой рабов. Вместо этого Абдель наводил справки о надсмотрщике пальмовых рощ Азизе эль-Мамуде; узнав же, что того засыпало землей, не успокоился, а принялся расспрашивать дальше, особенно интересуясь, были ли другие жертвы. Услышав, что такое вполне возможно, он удовлетворился и неожиданно поменял тему разговора. Почему?

Сиди Моктару не пришлось долго гадать. Он все взвесил и пришел к единственно возможному выводу: хабир отпустил на волю хирурга и его друзей, а Шакиру Эфсанеху скажет, что они погибли вместе с надсмотрщиком во время несчастного случая в фоггара…

— Ты выдашь нас? — белокурый целитель прервал раздумья сиди Моктара.

— Ты умеешь читать мысли, хирург?

— Нет. Просто в тот момент, когда я спросил тебя, не хабир ли это хаджи Абдель Убаиди, я понял, что наш разговор примет именно такой оборот. Но отменить свой вопрос я уже не мог. Самое большее, я мог бы потом лгать тебе, но мне этого не хотелось. Ты выдашь нас, сиди Моктар?

Купец отставил в сторону свой курительный прибор.

— Кальян мне что-то разонравился. Может, дело в опиуме, а может, в розовой воде. Вероятно, в розовой воде. В следующий раз попробую на цветах тамариска, это и дешевле. О чем ты меня спросил? Не выдам ли я вас? Нет, не выдам.

Он вытер ладонью губы и продолжил:

— Во-первых, потому что с вами поступили несправедливо, во-вторых — и это более весомый аргумент, — потому что вы мои гости. Пока вы сидите за моим столом, вы находитесь под моей личной защитой. Так повелевает непреложный закон гостеприимства. — Сиди Моктар машинально опять придвинул к себе кальян и снова закурил. — Еще увидев вас у дубильщика, я заподозрил, что имею дело не с простыми нищими. Теперь выяснилось, что вы были рабами (или являетесь ими — смотря с какой стороны посмотреть на это). Нет, я вас не выдам. Тем не менее, и это я должен сказать, несмотря на все гостеприимство, вы не можете оставаться у меня до Судного дня. Рано или поздно вам придется покинуть мой дом, и вот тогда выяснится, что кто-то видел и запомнил вас в роли рабов на постоялом дворе. Кто бы ни узнал вас и ни донес, воины султана, не мешкая, тут же схватят вас. То, что произойдет потом, напомнит тебе, хирург, и тебе, Магистр, тюрьму в Досвальдесе.

— Уй-уй, пестряк, щё же будет? — прошепелявил карлик.

— Что? Что ты сказал?

Магистр пришел на помощь:

— Энано спрашивает, чем это для нас чревато.

— Над этим я хотел бы поразмыслить, друзья мои. Еще не вечер. Впрочем, сегодня уже довольно поздно, мне пора раскатать свой коврик. Прошу простить.

Друзья поднялись и пожелали хозяину спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Пусть Аллах всеведущий пошлет вам приятных сновидений.

С того вечера прошло немало дней, за это время сиди Моктар много разъезжал и редко бывал в своем доме. Это не означало, что он пренебрегал своими обязанностями хозяина, нет — как и прежде, он, бывая дома, регулярно приглашал друзей за свой стол, но о том, какая судьба их ожидает, не упомянул ни разу.

Что задумал изящный торговец? Витуса с товарищами начало одолевать беспокойство.

Как-то утром, к счастью, не таким знойным, как в предыдущие дни, поскольку на небе появилась пара облачков, сиди Моктар объявил:

— Хирург, сегодня ко мне обратился один из моих молодых слуг по имени Фуркан, у него уже несколько месяцев есть одна проблема с… э-э-э… в общем, в области его мужского достоинства. Он говорит, что ходил с этим к врачу, который лечит от бельма и катаракты, но тому не удалось существенно помочь ему.

— Чем же болен Фуркан?

— Если бы я знал! Ему, очевидно, трудно говорить об этом, да и мне, признаюсь, как-то неудобно обсуждать эту тему. Но он так настойчиво просил меня замолвить за него словечко, что я не мог ему отказать. Ты поможешь ему?

— С радостью. Во всяком случае, постараюсь.

— Во время нашей первой встречи я имел удовольствие любоваться твоими инструментами и убедился в их многообразии, так что я почти уверен в успехе. Я знал, что для осмотра тебе понадобится много света, и заранее отправил Фуркана на террасу на крыше.

Витус улыбнулся:

— Это весьма предусмотрительно с твоей стороны. Однако пациенту придется еще немного потерпеть. Я должен предварительно помыть руки и сходить за своим снаряжением. Еще я должен пригласить Магистра на случай, если мне понадобится ассистент.

Вскоре Витус с другом стояли перед смущенным молодым человеком.

— Ты, конечно, Фуркан, — начал Витус.

— Да, лекарь.

— Не бойся. Расскажи мне, чем ты занимаешься в доме сиди Моктара.

Фуркан послушался, и, пока он говорил, Витус с удовлетворением наблюдал, что юноша смущается все меньше и меньше и к нему возвращается уверенность. Наконец он перешел к делу:

— Ну, а теперь о твоих жалобах. Как они проявляются?

Фуркан, только что расслабившийся, опять занервничал. Витус повторил свой вопрос.

Парень наконец выдавил:

— Я… господин… мое яйцо… оно растет… Все время растет!

— Ты имеешь в виду одно из твоих яичек? Дай-ка взглянуть.

То ли от смущения, то ли от страха, но Фуркан никак не реагировал на просьбу врача и продолжал стоять красный от смущения. Магистр нетерпеливо вмешался:

— Ну давай, снимай штаны, сын мой. Мы здесь одни мужчины, и у тебя нет ничего такого, чего бы не было у нас. Садись на ящик.

Это уже прозвучало как приказ, а подчиняться приказам парень привык. Он тут же спустил шаровары и сел, раздвинув ноги.

— Проклятье! — не сдержался Витус, увидев аномалию между ног юноши. — Твое левое яичко сильно вздулось. Похоже, у тебя то, что врачи называют Hydrozele, или водянка яичка. Магистр, будь добр, посмотри в книге «О болезнях» главу Везалия, пока я буду дальше обследовать Фуркана.

Он осторожно ощупал припухлость, не в силах отделаться от ощущения, что прикасается к тугому вымени коровы.

— В твоем яичке собралось большое количество жидкости, — сообщил он. — Это явно случилось не сегодня и не вчера. Когда это началось?

— Ах, господин, — застонал юноша, — уже не меньше года! Каждые две недели врач, лечащий от катаракты, делает мне прокол. Иначе оно бы давно лопнуло.

Витус содрогнулся. Как мужчина, он мог легко себе представить, насколько неприятна такая процедура. На мошонке были видны не меньше десятка следов от проколов, и все они были воспалены.

— Что именно делает этот врач?

— Ну, он берет ланцет, прокалывает и надрезает яйцо. Оттуда брызжет много жидкости. Бывает ужасно больно, но потом становится легче, потому что не так давит. Но проходит несколько дней, и яйцо снова раздувается. Одному Аллаху известно, почему оно снова наливается жидкостью!

— Понимаю, — кивнул Витус, — с этим нужно кончать.

— Да, — горестно вздохнул Фуркан. — Тот врач говорит, что лучше всего яичко совсем вынуть, но мне ведь всего шестнадцать, и я не хочу уже сейчас быть наполовину евнухом. Ты можешь помочь мне, лекарь?

— Вот, я отыскал главу! — радостно воскликнул Магистр. — Надеюсь, ты найдешь у Везалия то, что ищешь. — Он сунул Витусу под нос тяжелый фолиант.

И в самом деле отец Томас, автор книги, использовал несколько рисунков Везалия. На них было изображено строение мужских гениталий, и на одном особенно подробно — мошонка с яичками и придатками, а также семенными канатиками и протоками. Из другого рисунка, показывавшего то же самое в увеличенном виде, следовало, что яичко окружено некоей оболочкой и между ними существует прослойка жидкости, назначение которой не известно, и Витус предполагал, что особой функции у нее и не было. Однако если эта жидкость — в том сходились все врачи древности — оказывалась в состоянии дисгармонии с окружающей средой, количество ее начинало постоянно увеличиваться.

— Ты можешь помочь мне, лекарь? — повторил юноша свой вопрос.

— Я попробую сделать это, только не один. Магистр будет моим подручным. Давай, сорняк, освободи мне место операции.

— Сейчас, сейчас. — Магистр опоясал шнурком Фуркана, подняв и привязав при этом его пенис.

Витус полез в свой ящик с инструментами и вынул лауданум, содержащий опиум, и цинковую ложечку. Потом отлил немного средства и дал проглотить юноше.

Фуркана передернуло.

— Бр-р-р, что это такое?

— Это тебя успокоит и снимет боль. — Витус присел на корточки перед пациентом и еще раз ощупал водянку, чтобы точно определить, где жидкость, а где яичко. Как ученый, он спросил себя, сколько вырабатывалось дисгармоничной жидкости и за какое время. Вслух он произнес: — Если операция пройдет так, как я ее себе представляю, все не так уж плохо.

— Но ты не отрежешь мне яйцо? — испугался Фуркан.

— Это я тебе твердо обещаю.

— Я слышал, что яйца как-то связаны со способностью мужчины иметь детей: у кого их нет, у того уже не может образовываться семя. — Фуркан никак не мог успокоиться.

— У тебя останутся оба яичка, и твое семя будет вырабатываться и извергаться беспрепятственно. — Витус решил отвлечь юношу от грустных мыслей, немного рассказав ему о природе спермы. — Мужское семя — это не что иное, как зрелая кровь[20], в хорошей сперме правильно сочетаются все составные части. Если же, выделяясь из члена, она чересчур жидкая или густая либо изменила свой цвет, значит, семя испорчено. Так, во всяком случае, полагал великий Гиппократ.

Фуркан слушал с нескрываемым интересом.

— А кто он такой, этот Гиппократ?

— Гиппократа уже давно нет в живых. Это был греческий врач, живший около двух тысяч лет назад. Его открытия произвели настоящий переворот в искусстве врачевания, поэтому он считается основателем научной медицины.

— Никогда не слышал.

— Охотно верю. — Витус посильнее нажал на отекшее яичко. — Здесь больно?

— Почти нет.

— Очень хорошо. — Лауданум уже начал действовать. — Ну так вернемся к семени. Доказательством того, что оно подобно зрелой крови, служит следующее: мужчина, который слишком много спит с женщинами, выделяет семя, которое выглядит, как кровь.

— А как и где образуется семя? — встрял Магистр, также заинтересовавшийся беседой.

— Семя возникает во всем организме, оно течет от каждой точки тела к позвоночнику, вливается оттуда в обе почки и следует дальше в яички, затем в мужской член и в конечном итоге смешивается в матке с женским семенем, в результате чего происходит зачатие ребенка.

Витус снова нажал на гидроцеле и спросил Фуркана, чувствует ли он что-нибудь. Услышав отрицательный ответ, хирург с довольным видом закончил свои пояснения.

— Как только семя попадает в матку, она принимает его в себя, после чего семя меняется. После шестого дня становится похожим на пену, через четырнадцать дней — на кровь, а через двадцать шесть дней уже походит на сгусток. Он раздувается и с каждым днем растет благодаря дыханию женщины и тем веществам, которые попадают в ее организм с воздухом. Потом кровяной сгусток расщепляется, и на месте расщепления возникает пуповина. Это соединительный проток, по которому плод получает вдыхаемый женщиной воздух и питательные вещества.

— И что это за питательные вещества? — уточнил Фуркан.

Витус отметил, что юноша окончательно успокоился, и остался доволен. Метод отвлечения пациента перед операцией разговорами о семени и зачатии человека оправдал себя. К тому же больной был молод и живо интересовался всем, что связано с плотской любовью.

— Ребенок получает питание с кровью, которая течет к нему со всего организма матери и сдерживается оболочкой, окружающей плод.

Витус в третий раз нажал на отекшее яичко и сильно ущипнул кожу мошонки. Как и ожидалось, реакции не последовало.

— Во время операции ты не почувствуешь никакой боли.

— Спасибо тебе, лекарь, спасибо!

— С этим подожди до конца операции. Это все же не слишком приятная процедура. Так, начинаем. Магистр, дай мне скальпель… да, этот, с изогнутым лезвием.

Взяв его, он сделал осторожный надрез сверху вниз по всей длине мошонки, при этом оттягивая кожу левой рукой.

Фуркан сидел с закрытыми глазами и сжатыми от волнения кулаками.

— Спокойно, — приговаривал Витус.

После того как разрез был сделан, Магистр взял крючок и с другой стороны раскрыл рану. Разрезанная кожа почти не кровоточила. Между краев показалось что-то, напоминающее большой рыбий пузырь, — яичко со вздутой оболочкой. За ним наискосок, почти закрытое, виднелось бледное и относительно маленькое второе яичко.

Витус замер.

— Что ты сейчас обдумываешь? — Магистр чутко уловил замешательство друга.

— Я спрашиваю себя, не нужно ли мне перед разрезом сделать еще прокол?

— Я бы не стал, — уверенно заявил ассистент. — Я бы сразу разрезал, ведь сейчас оболочка под давлением, тебе будет легче.

— Ты, как всегда, прав. — Витус быстро и ловко разрезал оболочку, и струя желтоватой жидкости моментально брызнула ему на руки, в то время как Магистр продолжал держать рану раскрытой.

Удалив оболочку почти полностью, Витус произнес:

— Кажется, главное позади.

Фуркан не двигался. Он по-прежнему сидел с зажмуренными глазами и только шевелил губами. Наверное, молился.

— Собственно говоря, я сделал то же самое, что и местный лекарь, — хмыкнул Витус.

— Как это? — Магистр протянул ему иглу и нить, при этом игла была сделана из чистого золота, поскольку, по мнению хирурга, этот самый благородный из всех металлов способствовал процессу заживления.

— Он прокалывал маленькую дырочку в оболочке, чтобы спустить жидкость, а я сделал отверстие, только в сто раз большее.

— В чем же тогда разница?

— Маленькая дырочка всегда могла снова затянуться, после чего дисгармония между яичком и оболочкой опять увеличивалась. Сделанное же мною отверстие столь велико, что оно не может больше закрыться. — Витус аккуратно закрепил шов и обрезал нитку.

— Понятно, — отозвался Магистр. — Действительно, все очень просто.

Витус воскликнул:

— Эй, Фуркан, ты можешь снова открыть глаза! Операция закончена. Твои проблемы отныне решены.

Парень недоверчиво поглядел на свое мужское хозяйство, вновь принявшее нормальные размеры.

— После операции мошонка немного припухнет. — Витус ободряюще улыбнулся. — Но после заживления раны все придет в норму. — Он извлек из своего короба мазь доктора Шамуши. Она скорее предназначалась для улучшения кровоснабжения, но специальной ранозаживляющей у него не было. Он быстро смазал ею шов и прикрыл чистой салфеткой. — В следующий раз можешь сам втереть мазь в больное место, я оставлю тебе немного в этой баночке. Наноси мазь дважды в день, утром и вечером, в течение недели. Потом все должно пройти. Ну, а теперь можешь натягивать свои штаны. Хорошо, что они такие широкие и не трут при ходьбе.

Фуркан оделся и пролепетал:

— Спасибо… спасибо, лекарь! — Он низко поклонился.

— И я благодарю тебя, хирург! — Сиди Моктар незамеченный тоже наблюдал за действиями друзей, желая удостовериться, что с его слугой все в порядке. — И тебя, Магистр, тоже. Похоже, Аллах подарил ловкость вашим рукам.

— Мы были рады помочь. Верно, Магистр? — подмигнул другу Витус.

— Конечно! — подтвердил ученый. — Акция по спасению прошла успешно.

— Как-как? — заинтересовался купец. — Ты сказал «акция по спасению»? Это замечательно. Даже очень замечательно!

— Что ты имеешь в виду? — не понял Витус.

Сиди Моктар улыбнулся:

— Дело в том, что Фуркан по-арабски значит «спасение».

В этот вечер сиди Моктар, как обычно, пригласил Витуса с товарищами за свой стол. Однако что-то необычное чувствовалось в этой трапезе. И дело не в том, что блюда были изысканнее и вкуснее обычного.

После того как чаша с ароматизированной водой прошла по кругу и каждый ополоснул в ней руки, сиди Моктар с достоинством произнес:

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! — Потом указал на серебряный поднос, на котором лежали маленькие палочки с нанизанными на них аппетитно поджаренными кусочками мяса. — Это белобровики, красные дрозды. Угощайтесь. Я рад, что могу предложить их вам сегодня. К сожалению, этот деликатес чаще бывает у нас на столе в более прохладные месяцы, когда в Европе стоит зима, но несколько отважных птичек предпочли остаться здесь и попасть на мою кухню.

Друзья нерешительно отведали незнакомое лакомство. Фазаны, перепела, куропатки были всем хорошо известны, но дроздов они пробовали впервые. Тем приятнее был неожиданно нежный вкус мяса.

— Конечно, жаль прекрасных певцов, — заметил Магистр, потянувшись еще за одним куском, — но каждой твари в этом мире уготована своя судьба, и предназначение этой маленькой птички — быть съеденной сегодня мною.

Сиди Моктар кивнул:

— Вот так и Аллах все предопределяет наперед. И для нас с вами, друзья мои, он предрешил, что завтра мы покидаем Фес и едем в Оран.

— Вот это сюрприз! — Магистр так и подскочил на месте. — Я все время чувствовал, о достопочтенный хозяин этого дома, что ты что-то задумал. Это необычный вечер!

— Да, это ваш последний вечер в этих стенах. И мой тоже. Во всяком случае, на длительное время. Поэтому мой повар продемонстрировал все свое искусство, чтобы подсластить вам расставание. Попробуйте еще фаршированных голубков и кусочки баранины в виноградных листьях. Или сначала рис, политый сливочным маслом? Вот еще рыба и филей антилопы, пойманной у подножия горы Эр-Риф.

Но и Магистру с Витусом, и остальным друзьям, взволнованным новостью о предстоящем отъезде, есть расхотелось. Они прекрасно знали, что Оран большой город на побережье Средиземного моря, расположенный намного восточнее Феса и гораздо ближе к цели их путешествия, старому университетскому городу Падуя на севере Италии. Они обрушили на хозяина столько вопросов, что сиди Моктар не успевал отвечать на них. В конце концов друзья выяснили, что купец хаджи Моктар Бонали намеревается отправиться в деловую поездку в Оран. Свита, которая должна сопровождать сиди, будет состоять из прислуги, повара с помощниками, погонщиков верблюдов и дюжины воинов. Гарем, четыре жены хозяина, оставался дома, поскольку путешествовать предполагалось быстро, а присутствие четырех дам противоречило этому замыслу хотя бы уже в силу неизбежного физического напряжения для мужа. К тому же любая поездка, как бы хорошо она ни была подготовлена, всегда сопряжена с большим риском. Подступы к пустыне не менее опасны, чем сама пустыня. Здесь точно так же водятся гадюки, скорпионы, тарантулы, клещи, саранча и прочая нечисть. Что уж говорить о коварных самумах.

— Этой поездкой, друзья мои, — с сияющими глазами объявил сиди Моктар, — я убиваю сразу двух зайцев. Во-первых, наконец начну освоение оранских рынков, поскольку моим давним желанием было наладить там деловые контакты. Основным товаром поначалу должны стать мои знаменитые желтые туфли. Тысячи две пар я привезу туда на вьючных верблюдах.

— А во-вторых? — с трудом обуздывая нетерпение, спросил Витус.

— А во-вторых, этим путешествием я снимаю с себя необходимость выставить вас за дверь, что рано или поздно должно произойти, невзирая на наши дружеские отношения. И тогда, мы это уже обсуждали, вам грозила бы опасность, что кто-нибудь узнает в вас бывших рабов и выдаст. Этому риску я, как хозяин, разумеется, не могу вас подвергнуть. А так все будет устроено наилучшим образом: вы продолжаете оставаться гостями в моем шатре и одновременно полным ходом продвигаетесь вперед.

Он взял последний кусочек и приготовил свой кальян.

— Как видите, хаджи держит свое слово: я не выдаю вас — наоборот, помогаю бежать. — Его лицо приобрело лукавое выражение. — Я же не виноват, что дела заставляют меня отправиться в Оран, а вы сопровождаете меня, поскольку совершенно случайно нам по пути, а?

— Уй-уй, молодец, пестряк!

— Мы очень благодарны тебе, — с серьезным видом произнес Витус.

Все шестеро по очереди подали руку хозяину.

Альб тоже хотел что-то произнести, но из его глотки вырвался лишь невнятный клекот. Тогда он просто перекрестился и поклонился.

В один из первых августовских дней внушительный караван отправился в путь, покинув хорошо укрепленный город Фес через северные ворота. Авангард составляли четыре всадника, один из которых исполнял обязанности хабира. Все были вооружены мечами, кинжалами и мушкетами. Столько же верховых ехали в арьергарде. Между ними тянулся — одно животное за другим — бесконечный караван. Сначала с достоинством вышагивали вьючные верблюды, доверху нагруженные товаром — желтыми туфлями, потом шли другие вьючные животные, тащившие на себе все то, что было нужно сиди Моктару и его гостям для приятного путешествия: шатры, одеяла, подушки, дрова, кухонные и столовые приборы, предметы личного пользования, самую разнообразную еду, горшки, сковородки, подносы, и тарелки, воду в огромном количестве для людей и животных и даже специальную воду с лепестками роз для господского кальяна.

Сам сиди Моктар ехал на молочно-белом верблюде по кличке Джибрил, своенравном животном, подпускавшем к себе только хозяина да постоянного погонщика, ухаживавшего за ним. Над купцом был раскрыт большой шелковый зонт, который защищал его от палящего солнца.

Друзья также получили по верблюду, что стало для них, пересекших пустыню пешком, совершенно новым опытом. Прислуге пришлось трястись на мулах. Впрочем, это было большим везением, ведь далеко не каждый господин так великодушно обращался с челядью. В отличие от других хозяев, полагавших, что слуга и пешком преодолеет любое расстояние, сиди Моктар твердо придерживался мнения, что изнуренные слуги — плохие слуги, и заботился, дабы они ни в чем не нуждались, особенно в суровых условиях пустыни.

Слева и справа от каравана скакали еще по двое дозорных. Один из них как раз подъехал к белому верблюду и доложил:

— Господин, меня послал хабир. Я должен передать, что через час зайдет солнце и пора разбивать лагерь на ночь.

— Мы сегодня не доедем до Тахалы? — не слишком любезно спросил сиди Моктар.

— Нет, господин, для этого нам пришлось бы ехать полночи. Кроме того, животные устали, им нужны корм и вода.

— Ну что ж, одному Аллаху дано определять нашу скорость, — смирился с неизбежным сиди Моктар.

Вскоре он сидел вместе с бывшими невольниками у потрескивающего костра и вкушал изысканные блюда, которые бесперебойно подносили слуги.

— Знаешь, хирург, — заметил он, — я подумал, что в путешествии мы можем развлечь друг друга рассказами, как в «Тысяче и одной ночи». Конечно, мы будем в пути всего восемь или девять дней, но вполне можем каждый вечер по очереди рассказывать одну историю. Сегодня вечером Шахразадой буду я. Я расскажу вам поучительную «Историю о благочестивом и его кувшине для масла»…

— Извини, что перебиваю тебя, друг мой, — улыбнулся Витус, — но кто такая Шахразада?

— Ах да, вы же не можете этого знать! Речь идет о прекрасной рассказчице из «Тысячи и одной ночи». Ее слушателем был владыка Шахрияр, имевший отвратительную привычку каждый день овладевать новой девушкой, а на следующий день обезглавливать ее, пресытившись за одну ночь. Умнице Шахразаде удалось так пленить правителя своими сказками, что он просто не мог казнить ее. Каждый раз она ловко останавливалась на самом интересном месте, обещая досказать историю следующим вечером. Так прошли тысяча и одна ночь, после чего Шахразада показала владыке трех сыновей, которых родила ему за это время. Шахрияр пришел в восторг, восхитился ее умом и сохранил ей жизнь.

Ну, а теперь слушайте мою историю. Она из «Тысячи и одной ночи». Я выбрал ее, поскольку она весьма поучительна. К тому же сказки о Синдбаде-мореходе и Ала-ад-дине и его волшебной лампе всем уже известны. Так вот, жил когда-то один благочестивый человек, и был он совсем беден, поэтому один из знатных людей давал ему каждый день каравай хлеба и немного растопленного сливочного масла. Масло в той стране стоило дорого, поэтому благочестивый сберегал его и прятал в кувшин. Но чем полнее становился кувшин, тем больше бедняк боялся, что его украдут. И вот он вешал кувшин на стену и садился под ним охранять, вооружившись палкой. А пока сидел, предавался разным мыслям. «Дорогое масло, — думал он, — я продам за хорошие деньги, а на вырученное куплю овцу. Овцу отдам крестьянину, чтобы через год родились барашек и овечка, а от них будут рождаться все новые и новые овцы, пока у меня не будет большая отара. Тогда я продам отару, куплю сад и построю в нем прекрасный дворец. А еще куплю одежду и рабов и женюсь на дочери самого богатого купца. Отпраздную пышную свадьбу: забью скот и велю приготовить лакомые блюда, куплю сладости, приглашу музыкантов, акробатов и артистов, чтобы все меня славили. Под конец пойду к своей молодой жене, когда она снимет чадру, и буду наслаждаться ее женскими прелестями. Вскоре она забеременеет и родит мне мальчика, которого я буду добросовестно воспитывать. Если он будет слушаться, я его богато одарю, если же будет прекословить, я его накажу палкой».

И он вскочил, чтобы отдубасить сына палкой, размахнулся — и попал в кувшин с маслом. Кувшин разбился на тысячу кусочков, а все масло вылилось на него, и вид у благочестивого был самый жалкий. Действительность настигла его.

Вот так, друзья мои, заканчивается история о благочестивом и его кувшине с маслом. Она была рассказана девятьсот второй ночью и учит нас тому, что тот, кто хочет слишком многого, в конце концов не получает ничего.

— Уй, пестряк, ну и щудак этот лопух! — от души потешался Коротышка.

— Да, мудрая, поучительная сказка, — благодушно подхватил Магистр, наевшийся от души. — Но позволь спросить тебя, сиди Моктар, а разве сам ты не поступаешь так же? Не слишком ли многого ты хочешь, собираясь завоевать еще и рынки Орана?

Купец на миг опешил. Потом рассмеялся:

— Хороший, откровенный вопрос, друг мой! Отвечу: нет. Благочестивый хотел нереального, за что Аллах вездесущий тут же покарал его. А я хочу вполне реальных вещей, и эту разницу Аллах мудрый и сведущий точно знает.

— Звучит убедительно, — согласился Магистр.

— На ту же тему мне вспоминается еще одна история. Она называется «История о трех желаниях», из пятьсот девяносто шестой ночи. Главный ее герой — один человек, больше всего на свете мечтавший увидеть Ночь всемогущества. Прежде чем рассказывать дальше, я, вероятно, должен пояснить, что это такое. Имеется в виду та ночь, в которую Аллах открыл архангелу Джабраилу нашу священную книгу, а тот, в свою очередь, открыл ее пророку. Ежедневно этой ночью решаются судьбы всех людей на грядущий год.

Но вернемся к нашему герою. Однажды ночью он смотрел на звезды и увидел, как отворились небесные врата и все, кто был за ними, пали ниц и начали восхвалять Аллаха. Разволновавшись, он побежал к жене и сказал: «Аллах в своей милости позволил мне увидеть Ночь всемогущества и обещал мне, что я могу загадать три желания. Что ты посоветуешь мне пожелать?» Жена ответила: «Попроси Аллаха, чтобы он подарил тебе член побольше». Мужчина послушался, и только он вымолвил своей желание, как член его стал величиной с кабачок. К ужасу его жены, которая с этих пор не допускала его до себя. После многих недель воздержания мужчина не выдержал и воскликнул: «Вот что я имею с этого, женщина! Это все твоя похоть толкнула меня на это желание!» Жена отвечает: «Откуда я могла знать, что твой член станет таким огромным?» Отчаявшийся мужчина снова обратился к Аллаху: «О Всемогущий, освободи меня от этого чудища!» Аллах всепонимающий услышал его, и тут же на том месте, где только что висел кабачок, образовалось гладкое место. Разочарованная жена опять стала причитать: «Что же это такое? Теперь ты мне совсем разонравился, раз ты перестал быть мужчиной». Муж взвыл: «Все мои несчастья от твоих злополучных требований! Я мог загадать три желания и получить все небесные и земные богатства, а теперь осталось всего одно!» На что жена ответила: «Попроси Аллаха, чтобы сделал тебя таким, каким ты был раньше». Муж вознес свою молитву и стал таким, каким был прежде.

Сиди Моктар замолчал, наслаждаясь дружным смехом своих слушателей.

— Да, и эта история учит нас тому, чтобы мы не желали чрезмерно много.

— Уй, пестряк, верно залепил. Каждый должен быть доволен своей морковкой. Как Великий Бракодел устроил!

— Точно, точно, — подхватил Магистр.

Альб, Вессель и Нгонго довольно закивали головами.

Витус произнес:

— Я тоже знаю одну историю, которая учит тому, что Всевышний не дает прыгнуть выше головы. Эта история невыдуманная, мы сами ее участники, и повествует она о скряге Арчибальде Стауте, английском капитане, который отказывал своей команде даже в самом необходимом.

— Ты непременно должен ее рассказать, — кивнул сиди Моктар, пытаясь подавить зевоту, что ему удалось лишь отчасти. — Извини мою невежливость, но уже довольно поздно. Ты не мог бы порадовать нас своей историей завтра?

Витус, разумеется, не имел ничего против, и, пожелав друг другу спокойной ночи, все отправились на покой.

На следующий день караван двигался по краю долины реки Инауене, сделав днем привал у старого колодца, миновал Тахалу и к вечеру благополучно прибыл на предусмотренное место стоянки.

Когда стол был накрыт и друзья с аппетитом принялись за еду, сиди Моктар произнес:

— Хирург, признаюсь, я бы с удовольствием послушал историю капитана по имени Стаут. В самом ли деле капитан был таким скупердяем?

— Можешь послушать, пестряк! — оживился карлик.

— Да, именно так. Он был владельцем торгового парусного судна «Галант», на котором мы с друзьями собирались плыть в Новую Испанию. Мало того, что он содрал с нас бешеные деньги, он еще подрядил нас работать. Я, к примеру, был не только пассажиром, но и корабельным хирургом, а Магистр — моим ассистентом. Энано же подвизался на камбузе, поскольку Стауту не хватало многих членов команды. Сами моряки выглядели довольно истощенными, ведь скряга экономил буквально на всем, в том числе на еде.

— Точно, — кивнул Магистр, — это относилось и к его пассажирам, то есть к нам и двум дамам, Фебе и Филлис.

— Даже двадцать четвертого декабря, в день, когда мы, христиане, отмечаем рождественский сочельник, — продолжил Витус, — Стаут пожадничал с хорошей едой и велел Коротышке подать отвратительный «суп путника».

— А что это такое? — полюбопытствовал сиди Моктар.

— Мы тоже задали этот вопрос. И в ответ услышали, «что сие — легендарное изобретение лондонских и плимутских мясников, а посему великолепно подходит для рождественского стола». То, что его ободранный стол с дешевыми сальными свечками выглядел отнюдь не рождественским, ему было все равно. Потом он воодушевленно пояснил нам, что в Лондоне и других портовых городах, где изготавливают «суп путника», для этого берут обрезки мяса, чаще всего говядины или свинины, добавляют в большом количестве кости, хрящи, жилы, копыта, глаза и уваривают все это в густой студень, который потом разливают по формам.

— Фу! — брезгливо поморщился купец. — Копыта свиньи! Непостижимо! Он этим не только предал соль, но и оскорбил Аллаха. Могу поспорить, что ему пришлось понести тяжкое наказание!

— Действительно, он его понес. Сейчас расскажу. Но сначала поясни, что означает выражение «предал соль»?

— Неужели ты этого не знаешь? Это означает, что Стаут предал законы гостеприимства. Варварство!

— Тут ты абсолютно прав, сиди Моктар, — кивнул Магистр. — Стаут действительно был варваром. Это варево выглядело, как столярный клей. Другие гости тоже лишились дара речи, увидев его. Первой пришла в себя дама по имени Феба. «Свиную требуху я не буду есть, господин капитан! — воскликнула она. — Можете говорить, что хотите, но свиную требуху я не ем!» Капитан ей на это говорит: «Ну ладно, ладно! Быть может, мне не стоило перечислять все компоненты „супа“, но нельзя недооценивать его практичность. Если это блюдо правильно хранить и оберегать от сырости и плесени, на море он может сохраняться годами». Он подумал и продолжил: «Нужно только решиться и съесть первую ложку! И вы сразу же поймете, что вкус у него не такой уж плохой — гораздо лучше, чем у каждого компонента в отдельности. Вкус напоминает…» На этом месте скряга замолк, обнаружив, что суп и в самом деле удивительно вкусный. «По вкусу он напоминает…» — снова начал он, пытаясь найти подходящее сравнение…

— Я закричал: «Уй-уй, господин капитан, овцу напоминает!» — не утерпел Коротышка.

Витус продолжил рассказ:

— А Стаут, чтобы вы знали, взял на борт свой собственный провиант, не желая голодать вместе с другими. Среди прочего там была и овца. Почувствовав бараний вкус, он сразу понял, что его ценность забита и тоже попала в суп.

— Уй, как он на меня зыркал — словно я сам рогоногий. А потом как вскочил и хотел на меня броситься!

— Однако господняя кара последовала в тот же миг, — подхватил Витус. — С исказившимся от боли лицом он застыл, будто раскаленный суп обжег ему внутренности, и плюхнулся на прежнее место. Боль была такой сильной, что Стаут, издавая скулящие звуки, стукнулся головой об стол, схватившись руками за живот.

— Что же случилось? — Сиди Моктар, как раз собиравшийся отправить в рот орех, пропитанный медом, с любопытством подался вперед.

— Я тоже задал этот вопрос Стауту, но в ответ услышал лишь сплошной стон: «Больно… живот… ужасно… О-о-о! Хочу пис… простите, дамы… О-о-о…»

— Что же это было?

— Камень в мочевом пузыре, как оказалось позже. С помощью Магистра и одного из офицеров «Галанта» я избавил скрягу от мучений. Не хочу вдаваться в подробности операции, поскольку ее описание испортило бы нам аппетит.

— Понимаю, понимаю. — Сиди Моктар отправил в рот еще порцию медовых орешков. — И все же я задаюсь вопросом, в чем состояла кара Аллаха, я хочу сказать Бога?

— Спустя какое-то время на судно напали пираты, и он был безжалостно убит.

— Да-да, теперь ясно. — Сиди Моктар понимающе закивал головой. — Скупость нигде на свете не приветствуется. Несчастен тот, кто не умеет разделить радость гостеприимства со своими гостями! Могу я вам еще что-нибудь предложить?

Когда друзья, которые были более чем сыты, отказались, он произнес:

— Тогда разрешите мне совершить вечерний намаз. Будь на то воля Аллаха, завтра мы оставим за собой Тазу и дойдем до долины реки Мулуя.

Друзья пожелали ему спокойной ночи и вскоре услышали в своих шатрах приглушенную молитву их великодушного хозяина:

— Аллаху акбар… Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед — пророк Его…

Третий день путешествия прошел в такой же гармонии, как два предыдущих. Они проехали большой отрезок пути вдоль долины Мулуи, и вечером слуги, разбив шатры, накрыли обильную трапезу. После чего сиди Моктар вместе со своими гостями расселись вокруг и после молитвы и омовения рук с наслаждением приступили к еде.

Только хирург собрался рассказать очередную пережитую ими историю, как раздались крики и мушкетные выстрелы. Все повскакали с мест, тревожно оглядываясь, но кроме прислуги никого не было видно. Наконец показался всадник, несшийся к ним бешеным галопом; подъехав почти вплотную к своему господину и его гостям, он резко осадил своего жеребца. Тут же подскакали еще два воина, среди которых был и хабир.

— Сиди Моктар! — крикнул он хриплым голосом. — На нас напали! Подлое ворье хочет украсть наших верблюдов! Скорее спрячьтесь за шатрами, там враг вас не найдет.

Однако гости купца воспротивились. Совершенно не желая прятаться, они рвались сражаться.

— Дай нам оружие! — закричали они воину охраны. — Мы будем защищать всех нас и товар сиди Моктара.

Изящный торговец побелел от страха.

— Нет, не делайте этого, — запротестовал он. — Прошу вас! Коротышка не годится на роль воина, а Магистр близорук. Останьтесь со мной!

Хозяин каравана так горячо убеждал их, что друзьям не оставалось ничего другого, как нехотя уступить его просьбам. Вместе с сиди Моктаром они зашли за шатер, в то время как трое солдат поскакали к верблюжьему стаду на подмогу своим товарищам. Купец все еще был сильно напутан и только неустанно повторял:

— Как ужасно, как ужасно! Неужели Аллах решил покарать меня из-за того, что я хочу слишком многого? Неужели и меня ждет участь благочестивого с его кувшином? Или человека со слишком маленьким пенисом? О Аллах, всемогущий повелитель, дай мне знак, и я тут же поверну назад и откажусь от своих планов в Оране.

Но Аллах не дал ему никакого знака, во всяком случае, ничего приметного.

Ночь была, как всегда, пронизывающе холодная, и путешественники совсем окоченели; они начали похлопывать себя руками по телу и подпрыгивать на месте, чтобы согреться. Неожиданно Витус воскликнул:

— Нгонго, Вессель! Где вы? Я вас не вижу! Где вы? Откликнитесь!

Все принялись звать товарищей, пока Магистр не приложил палец к губам:

— Тс-с-с, тише! Разве не видите, что их тут нет? Своими криками мы только рискуем обнаружить себя. А перспектива, что какой-нибудь из подонков распорет мне брюхо, меня не согревает.

Витус поддержал товарища:

— Магистр абсолютно прав. Наши крики бессмысленны.

Они замолкли и продолжали дальше дрожать в темноте. Наконец, спустя целую вечность, к ним приблизились чьи-то тени. «Кто это, друзья или враги?» — спрашивал каждый себя, затаив дыхание. К счастью, это оказался хабир со своими людьми, которые не только привели с собой исчезнувших Нгонго и Весселя, но и принесли добрую весть.

— Сиди Моктар, — доложил предводитель каравана с глубоким поклоном, — мы обратили разбойников в бегство. Это был отряд молодых парней, горстка жадных бездельников, которые положили глаз на наших верблюдов. Когда мы их спугнули, они как раз снимали с них путы. Двоим удалось похитить верблюда и, к сожалению, скрыться. Других мы преследовали. Тут как раз подоспели Нгонго и Вессель и помогли нам. Должен сказать, что у этих двоих быстрые ноги, без них бы мы не догнали воров.

— Это действительно хорошая весть, — с видимым облегчением произнес сиди Моктар. — Что стало с пойманными?

— Я лично отрубил каждому правую руку, господин. Потом велел убираться восвояси, откуда бы они ни пришли.

— Хорошая работа. Что с моим Джибрилом?

— Он на месте, господин. Да и не удивительно: он не подпустил к себе воров. Думаю, мерзавцы получили сполна. Теперь мы их вряд ли увидим.

— Да услышит Аллах твои слова и благословит их! А что с моим товаром?

— Все цело, сиди Моктар. Мы ведь сняли груз с верблюдов.

— У нас достаточно животных, чтобы разместить все тюки и ящики?

— Да, господин, об этом я позаботился еще в Фесе.

— Прекрасно, прекрасно. Ты и твои люди хорошо поработали. Я вознагражу вас, и тебя, Нгонго, и тебя, Вессель. Каким образом, сам еще не знаю. А теперь не будем больше стоять на холоде, друзья. Огонь зовет нас.

Они вернулись к костру, правда, уже потухшему. Слуги тоже в испуге попрятались, забыв об огне. После всего случившегося хозяин не слишком пенял им за это. Тем с большим удовольствием они вскоре опять расположились вокруг уютно потрескивающего костра.

— Давайте продолжим нашу трапезу, — пригласил радушный хозяин, и они не отказались. Правда, занимательная беседа со сказками Шахразады не клеилась. Только что пережитый испуг давал о себе знать.

Четвертый день путешествия поначалу протекал так спокойно, будто и не было страхов прошлой ночи, однако к обеду небо потемнело, и на караван обрушился один из столь редких здесь ливней. Долина, вдоль которой они ехали с утра, тут же превратилась в клокочущий поток, настолько мощный, что людям и животным с большим трудом удалось выбраться в безопасное место.

А вскоре солнце засияло снова, забирая влагу из земли, над которой стелился туман. С необычайной быстротой, свойственной этим краям, тут и там почву пробила зелень, а кое-где даже появились нежные цветы. Путешественники без остановки ехали дальше, чтобы наверстать упущенное из-за дождя время. Сиди Моктара манили Оран и выгодные сделки.

Вечером, покинув торговое селение Таурирт и находясь на пути в Уджду, они вновь разбили шатры. Купец обратился с особой молитвой к Аллаху всемогущему, после чего, видимо получив поддержку, спросил хабира:

— Грозит ли нам сегодня вновь разбойничье нападение?

На что предводитель каравана ответил:

— Нет, господин, не думаю. Если только другое отребье не вздумает навестить нас.

— Чтоб у них отсохли руки! — Сиди Моктар буквально выплюнул это проклятие. — Надо было взять с собой больше воинов!

— Ты легко можешь увеличить наш отряд на двух человек, — улыбнулся хабир.

— Каким образом? Ты говоришь загадками!

— Отнюдь, господин: Нгонго и Вессель попросили у меня разрешения выезжать ночами в дозор. Видать, парням пришлось по вкусу вчерашнее приключение. Я им пока ничего не обещал. Разрешение можешь дать только ты.

— Извините, что перебиваю, — вмешался Витус, — но где они, кстати?

— С верблюдами, хирург. Они люди скромные и сами стесняются за себя просить.

— Хорошо, хорошо, — кивнул сиди Моктар, — мое разрешение они получат, при условии, конечно, что ты не против, хирург.

— Нет, конечно, с какой стати? Я им не предводитель, в лучшем случае представитель.

— Ладно, пусть будет так. Заодно мне пришла в голову идея, как вознаградить их за вчерашнюю смелость: они могут считать верблюдов, на которых едут, своими.

Хабир поклонился в знак того, что понял хозяина.

— Желаю тебе и твоим гостям приятного вечера. Будь уверен, вчерашняя неприятность не повторится.

— Для моей души эти слова подобны хорошей еде для моего желудка. — Сиди Моктар повернулся к Витусу. — Думаю, это своевременная мысль. Пора немного подкрепиться. Слуги уже все приготовили, и я вижу барашка на вертеле. Давайте воздадим ему должное и послушаем истории, которые так и просятся на язык. Вчера вечером, когда произошло это мерзкое нападение, ты хотел поведать нам еще об одном вашем приключении.

— Верно. — Витус взял кусочек баранины пальцами правой руки и обмакнул его в чашу с рисом. — Как врачу мне было интересно узнать, что нарывы в здешних краях лечат тестом из муки и растопленного сливочного масла. Сам я борюсь с такими напастями молочной сывороткой, впрочем, лишь тогда, когда болячка сухая. Если же она мокнущая, применяется адсорбирующее средство, — в соответствии с советом старых медиков лечить влажное сухим, а сухое — влажным. Помимо сыворотки можно выбрать известковый порошок, ланолин, экстракт зверобоя.

Сиди Моктар степенно кивнул:

— Сии медикаменты мне знакомы, хотя не всегда в этой сфере применения. — Он взял медовый орешек и снова отложил его. Засахаренные финики были еще слаще. С наслаждением отправляя финик в рот, он поинтересовался: — А какая связь между нарывами и твоей историей?

Витус взял еще кусочек баранины, чтобы помучить любопытного хозяина, и наконец произнес:

— Может, даже хорошо, что Нгонго сейчас нет с нами, ибо то, что я собираюсь рассказать, чудовищно. Это «История о чернокожих невольниках из Гвинеи и об Окумбе, вожде Симарронов». Итак, слушай. Это было в Гаване, столице большого острова Куба, где я повстречался с рабами-неграми и лечил их гнойные раны.

— Что ты говоришь! — удивился сиди Моктар. — Что же побудило тебя лечить рабов?

— Милосердие, которого требует от каждого из нас как Бог, так и Аллах.

— Ах да, конечно.

— Речь шла о человеческом товаре, незадолго до того прибывшем из Африки на невольничьем корабле. Люди находились в ужасающем состоянии, и мы с Магистром и Энано мало что могли сделать, чтобы помочь им.

— Хьюитт… тоже вкалывал! — подал голос Энано.

— Правильно, юный матрос по имени Хьюитт тоже помогал нам. О том, что пришлось испытать бедолагам, мы узнали от вождя Окумбы, негра, также родом из Гвинеи, ставшего вождем Симарронов.

— Симарронов? — Сиди Моктар вопросительно поднял брови.

— Так называют беглых рабов, которые образуют собственные поселения, напоминающие деревни на их родине. Окумба, его люди, их жены и дети обосновались в Центральной Америке, неподалеку от города Номбре-де-Дьос. Симарроны безумно ненавидят испанцев и португальцев, потому что те чаще всего похищают негров на Африканском континенте. Они буквально устраивают на них охоту, пугают до смерти своим огнестрельным оружием и потом собирают, как урожай фруктов. Затем охотники отправляют свой улов на побережье, где грузят на корабль. Иногда на борту оказываются уже несколько десятков людей, целые семьи. На верхней палубе строят загоны, куда заталкивают мужчин. Женщинам и детям разрешают передвигаться свободно, правда, под строгим надзором. Если кто-то из несчастных чернокожих думает, что путешествие сейчас начнется, он жестоко ошибается. Как правило, проходят еще недели, пока соберется нужное для выгодного фрахта количество рабов. И все это время, которое они проводят в унизительных, нечеловеческих условиях, плотник строит так называемые средние палубы. Знаешь, какова высота такой средней палубы?

— Нет. — Сиди Моктар слушал, затаив дыхание.

— Четыре фута. Или два локтя, если эта мера длины тебе более привычна. Это значит, что, кроме детей, никто на этих палубах не может ходить в полный рост. Но достойные всяческого сожаления черные в этом и не нуждаются, поскольку их приковывают в лежачем положении. Плечо к плечу, голова к голове, как рыбы в бочке. В итоге их набирается три сотни человек, и от них исходит такой зверский дух, что некоторые, не выдержав, задыхаются. Кое-кто предпочитает покончить с собой. Это те, кому удается, улучив момент, прыгнуть в воду. Они просто ныряют и идут ко дну, где их ждет спасительная смерть, она для этих гордых людей лучше плена.

— Ужасно, на что способны некоторые люди! Я бы никогда не стал так обращаться со своими рабами, — пробормотал сиди Моктар. У него даже пропал аппетит. — Не иначе, как сам дьявол вселяется в этих работорговцев, по-другому это не объяснишь. Где моя шиша?

— До Нового Света невольничье судно добирается около двух месяцев. За это время больше трети человеческого товара погибает в ужасных условиях. Любые попытки к бегству, на которые отваживаются рабы, жестоко подавляются. Но самое отвратительное — когда матросы пробираются ночью под палубу, чтобы насиловать женщин. Это строго-настрого запрещено, но они все равно это делают. Однажды один такой, как рассказывал нам Окумба, попытался обесчестить его сестру. Окумба задушил его собственной цепью и выбросил тело в проход. Надсмотрщики так никогда и не узнали, кто это сделал.

— Кошмар! Кошмар! — Изящный купец был явно потрясен. — Так у этой истории нет конца?

— Нет. Пока на этом свете существует рабство, она не кончится.

Сиди Моктар сделал затяжку из булькающего кальяна.

— Я знаю, что с рабами в фоггара тоже обращаются не слишком деликатно и они работают под землей в чудовищной тесноте, но после мучительного дня они хотя бы могут выбраться на белый свет и спать в своих хижинах. Какие же злодеяния совершаются на невольничьих судах! Кстати, испанцев и здесь не шибко любят, хотя должен признаться, что с ними можно заключать выгодные сделки.

Наконец и Магистр завершил трапезу, лишний раз подтвердив репутацию знатного едока.

— Испанцы, — заметил он, — подобны другим народам: среди них есть хорошие и плохие люди. Ни в коем случае не следует всех стричь под одну гребенку. Мне, к примеру, никогда и в голову не пришло бы иметь раба: это было бы несправедливо в глазах Господа — и противоречило бы назначению моей профессии — бороться за торжество справедливости.

— Да-да, если бы все мы действовали более разумно и взвешенно, — вздохнул сиди Моктар.

Его слова стали заключительным аккордом беседы, после чего все пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Вечером пятого дня путешествия хозяин каравана с важным видом произнес:

— Друзья мои, я целый день размышлял над тем, что вы рассказывали мне о страданиях невольников на кораблях. И еще я задавался вопросом, чего же не хватает человеческому рассудку, если он смирится с такой жестокостью. Думаю, и в самом деле способности логически мыслить и разумно действовать. Мы, люди, всегда мним себя стоящими выше зверей, при этом именно они зачастую указывают нам границы дозволенного. Но прежде чем я расскажу вам «Историю о купце и попугае», позвольте спросить, вдоволь ли у каждого еды.

Получив утвердительный ответ от всех, в том числе от Альба, издавшего гортанный звук, который мог быть расценен как подтверждение, сиди Моктар начал свой рассказ:

— У одного купца, который много путешествовал, была жена неземной красоты. Он страстно любил ее, но изводил своей ревностью. Вот он и надумал купить попугая, чтобы тот докладывал ему обо всем происходящем в доме в его отсутствие. Вскоре купцу пришлось надолго уехать, а жена воспользовалась этим и стала привечать одного юношу. Она его угощала и не упускала возможности переспать с ним. И вот вернулся хозяин и тут же стал расспрашивать попугая. Тот доложил: «Господин, пока тебя не было, в дом регулярно приходил юноша и лежал с твоей женой». Тут купец впал в такую ярость, что решил убить жену. «Остановись, мужчина, — закричала та, когда муж хотел броситься на нее, — одумайся! Я докажу тебе, что птица лжет. Уйди лишь на одну эту ночь, а вернувшись утром, поймешь, правду говорит попугай или нет». Купец согласился и остался на ночь у своего друга. Вечером женщина, накинув на клетку с попугаем кожаный фартук, стала поливать его сверху водой, при этом сильно размахивая веером и раскачивая в разные стороны лампу. И еще всю ночь она крутила ручную мельницу. Наконец наступило утро, пришел купец и первым делом начал расспрашивать попугая, что было прошедшей ночью. Попугай ответил ему с упреком: «О, господин, никто ничего не видел и не слышал этой ночью, и я в том числе, потому что всю ночь над городом лил дождь и гремела гроза с молнией!» Купец решил, что ослышался, потому что ничего подобного не происходило. «Ты лжешь мне!» — закричал он в гневе. «Нет, господин, я лишь рассказываю о том, что видели мои глаза и слышали мои уши». Купец сделал вывод, что все, рассказанное птицей о его жене, — ложь и выдумка, и решил помириться с ней. Она же воскликнула: «Клянусь Аллахом, я не прощу тебя, пока ты не убьешь эту птицу, распространявшую обо мне такую гнусную ложь!» Купец свернул попугаю шею. С этих пор, казалось, счастье вернулось в их дом. Но это продолжалось недолго, потому что однажды купец застал свою жену и ее возлюбленного на месте преступления. Тогда он понял, что птица сказала правду, а жена лгала. Он горько раскаялся, что убил верного попугая, и в тот же час перерезал жене горло. «О Аллах, почему ты отнял у меня разум и рассудительность!» — в отчаянии воскликнул он и лишил себя жизни. Погибли все: попугай, жена и купец. И никто не достиг счастья, о котором так мечтал. Даже юноша, сильно тосковавший об утрате возлюбленной.

Шиша забулькала. Сиди Моктар сделал несколько глубоких затяжек, поскольку во время рассказа ему было не до этого.

— Вот такая история, друзья мои, — заключил он.

— Грустная история, скажу я вам, — вздохнул Магистр. — Хотя она и повествует совсем о других судьбах, нежели невольничьи, но содержит то же зерно истины: разум и рассудительность — вот на чем все держится. Прежде чем я что-то осознаю и, соответственно, смогу благоразумно действовать, я должен понять, что происходит. Все так просто. И так сложно. Да пошлет Господь всемогущий больше разума и рассудительности в наш мир!

— Аллах милостивый, милосердный, да будет так! — подхватил сиди Моктар.

Шестой и седьмой дни путешествия протекали без особых неожиданностей, а вот восьмой принес нечто непредвиденное. Они повстречались с караваном, тоже двигавшимся в Оран. Хозяином этого каравана был хаджи Гарун эль-Шалидан, а бесспорным центром внимания — его дочь Будур. Ехали с особой миссией: Будур должна была быть доставлена в Оран к своему жениху. В ожидании этого события семья сиди Гаруна жила много месяцев.

Их караван был таким же по величине, как караван сиди Моктара, поскольку приданое дочери было значительным. А посему большее число воинов сопровождало семью сиди Гаруна. После того как оба хаджи обменялись приветствиями и восславили Аллаха, единственного владыку на земле и на небе, они решили продолжить путь совместно, объединив мощь своих воинов.

— Благословенный день, — объявил сиди Моктар.

И сиди Гарун согласился с ним.

НЕВЕСТА БУДУР

Скажи, мама, почему ты никогда не рассказывала мне о месячных?

Оставив позади город Уджда, они к вечеру прибыли в «Эль-Джуди», большой караван-сарай с просторным двором, вокруг которого были сосредоточены загоны для животных, склады и комнаты для путешественников. Имелась там и общая кухня с примыкающей к ней залой для принятия пищи. Стены были сложены из ветхого кирпича-сырца, лишь местами под толстым слоем пыли поблескивала майоликовая плитка.

«Эль-Джуди» представлял собой довольно хаотичное нагромождение строений, которые на протяжении веков непрерывно видоизменялись и достраивались. Все они были пронизаны бесчисленными коридорами и проходами, узкими крутыми лесенками и маленькими оконцами, через которые проникали лишь скудные лучи солнца.

Оба хаджи договорились о совместной вечерней трапезе в общей зале, что имело немало преимуществ: не надо было разводить огонь для приготовления пищи, не нужно было тепло одеваться, как для ужина под открытым небом, и, наконец, можно было курить благовония и корни алоэ, чтобы отгонять вредных насекомых и перекрывать зловоние, исходившее от жвачных животных.

На полу для простоты выложили коврами большое четырехугольное пространство, перед которым, скрестив по-восточному ноги, уместились все.

— Послушай, брат, — обратился Гарун эль-Шалидан к Моктару Бонали после того, как тот представил ему всех своих друзей, — я рад, что мы повстречались. Времена сейчас опасные, и чем больше охраны у каравана, тем спокойнее. Сейчас мне это особенно важно, потому что жених моей дочери, его имя Камар эр-Рашуд, заплатит за нее не меньше двадцати верблюдов, что, конечно, обязывает меня дать за Будур приличествующее приданое.

— Разумеется, — кивнул сиди Моктар. Он был окружен целым роем своих слуг и слуг собрата-хаджи, однако предпочел сам высматривать поднос с маринованными перепелиными яйцами. Не обнаружив их, купец потянулся к своим любимым медовым орешкам, стоявшим ближе всего. — А сам ты не хочешь подкрепиться?

— Нет-нет, — отмахнулся сиди Гарун. — У меня что-то с желудком. Чем меньше я ем, тем лучше себя чувствую.

То, что у отца невесты проблемы с пищеварением, было написано у него на лице: две глубокие складки пролегли от носа до уголков рта, исчезая в длинной, абсолютно седой бороде. Цвет лица его был скорее буровато-зеленоватым, нежели оливковым.

Витус полюбопытствовал:

— А что ты ешь охотнее всего, если вообще берешь что-то в рот?

Глаза сиди Гаруна засветились от удовольствия:

— О хирург, смею сказать, что Аллаху было угодно одарить меня успехом в жизни, а посему я мог позволить себе самые изысканные кушанья, но любимым блюдом как была, так и остается баранина. Прекрасная жирная баранина. Ничто не сравнится с ней!

— И каждый раз, когда ты чувствуешь себя немного лучше, ты налегаешь на нее?

— Еще бы! Редкие случаи, когда мой желудок не восстает, нужно использовать.

— И все же я советую тебе отказаться от нее в следующий раз. Переизбыток жирного вреден. После этого бывает кислая отрыжка и такие боли в желудке, словно его режут ножом.

— Что?! Ты считаешь, что моя болезнь от баранины? Хочешь запретить мне то единственное, что я могу есть?

Витус улыбнулся:

— Наоборот, ешь все, что хочешь, но как можно больше овощей и запивай их изрядным количеством воды. Откажись вообще от жирного и сладкого, и сам увидишь: уже на свадьбе ты снова получишь удовольствие от еды и напитков.

Сиди Гарун проглотил слюну:

— Я бы с радостью поверил тебе, но откуда ты все это знаешь, хирург?

— Я ведь не просто работаю скальпелем, я знаю, как устроен и работает весь человеческий организм, какие соки текут в нем, к тому же разбираюсь в лечебных травах.

— Благодарю тебя, благодарю от всего сердца! — Хаджи Гарун эль-Шалидан поднялся и почти торжественно пожал Витусу руку. — Раз уж мы заговорили о здоровье, дочурку мою вот уже два дня словно подменили. Ребенок плачет целый день и никого к себе не подпускает. Даже мою любимую жену, свою мать. Сначала я подумал, что Будур скучает по дому, но дело не в этом, я чувствую. Не уверен, понравится ли Аллаху, если я разрешу неверному обследовать мою дочь, но хочу рискнуть. Слишком уж несчастный и безутешный вид у малышки. Посмотришь ее после трапезы, хирург?

— Конечно. Спасибо за доверие, сиди Гарун.

Через некоторое время Витус последовал за отцом на женскую половину караван-сарая, где встретился с совсем юной девочкой, лицо которой скрывала чадра. Возле девочки сидела полная женщина, очевидно мать.

— Ты Будур, не так ли? — ласково обратился он к девочке. — Сколько же тебе лет?

Малышка ничего не ответила, лишь опустила глаза. Витус смог разглядеть, что они были полны слез.

— Ты не хочешь со мной разговаривать?

Она затрясла головой.

Витус принял смелое решение. Повернувшись к родителям, он сказал:

— Не могли бы вы оставить меня наедине с Будур?

Сиди Гарун нерешительно переглянулся с женой. Оставить дочь-невесту наедине с чужим мужчиной, даже если он хаким, было для верующего мусульманина делом необычным, просто неслыханным. Но в конце концов отец кивнул, и оба вышли.

Комнатка была размером шесть на шесть шагов, и, похоже, Наджия, мать девочки, не пожалела усилий, чтобы создать уютное жилище для себя и дочки. Пол был устлан коврами, подушками и дорогими покрывалами, в углу нашлось место даже для небольшого столика, на котором разместились косметические принадлежности. Тут же висело несколько шелковых занавесей, служивших как для украшения стен, так и для разделения помещения. И посреди всей этой роскоши сидела несчастная Будур.

Витус тоже присел и немного помолчал, чтобы дать девочке время привыкнуть к нему.

— Меня зовут Витус из Камподиоса, я хирург, — произнес он наконец. И добавил: — Мне уже далеко за двадцать.

Ответа не последовало. Вместо этого Будур демонстративно отвернулась.

— Могу поспорить, что тебе еще нет и двенадцати. — фраза была провокационной и попала в цель.

— Мне уже тринадцать с половиной! — с негодованием воскликнула Будур. И тут же опять замолчала, вспомнив о своем намерении ничего не говорить.

— Конечно, тебе уже тринадцать с половиной, я просто пошутил. Быть может, ты выглядишь даже старше, но мне трудно судить об этом, пока твое лицо скрыто под чадрой.

Девочка снова отвернулась, и Витус понял, что зашел слишком далеко. Поэтому он снова помолчал, прежде чем сказать:

— Единственное, что я хотел увидеть — это твои глаза. Они очень грустны и полны слез. Неужели твой жених такой урод? Или ты плакала не из-за этого?

Будур пожала плечами.

— На самом деле ты должна радоваться, ведь свадьба — самое прекрасное в жизни девушки.

Будур по-прежнему хранила молчание, и Витус совсем было решил отказаться от затеи вытянуть из нее хоть пару слов, как вдруг она выдавила сквозь сжатые губы:

— Я… Я должна… умереть…

Витус едва сумел скрыть удивление.

— Кто тебе сказал, что ты должна умереть? — мягко спросил он.

— Никто… Я… я сама.

— Значит, ты сама так считаешь. — Витус обрадовался, что лед сломан. Пациенту, который отказывается говорить, трудно помочь. — Я как врач заверяю тебя, что смерть не приходит так быстро. Рано или поздно каждый из нас должен покинуть этот мир, но твоя очередь подойдет еще очень не скоро.

— Но… Но… столько крови…

— Столько крови? — Витус уже почти догадался. — Скажи, эти два дня кровь идет у тебя из одного и того же места?

Будур стыдливо опустила голову:

— Д-да…

Витус улыбнулся:

— Думаю, я знаю, в чем причина твоих переживаний. Это то, что у всех женщин случается каждые четыре недели. Называется регулы, или месячные. Совершенно нормальное явление.

— Значит… я не умру?

— Нет, конечно! Месячные — это самоочищение организма и одновременно подготовка к приему мужского семени. Можешь себя поздравить. Ты созрела очень вовремя, как раз к замужеству. Ты стала полноценной женщиной.

— Правда? — Будур все еще не могла поверить, что ее недомогание совершенно естественно, ведь мама никогда не говорила ей о подобных вещах. Юная невеста постепенно освобождалась от своего страха.

— Да, правда, — твердо заключил Витус. Он поднялся и вышел наружу, где в соседней комнате ожидали родители девочки.

— Я знаю, почему плакала твоя дочь, сиди Гарун, — объявил он. — У нее впервые пришли месячные, и она испугалась, что скоро умрет. Завтра или послезавтра она опять почувствует себя чистой и будет в хорошем настроении.

— О хирург! — У сиди Гаруна камень с души упал. — Ты считаешь, э… все совершенно нормально?

— Совершенно, — улыбнулся Витус и обратился к жене хаджи: — Позволь дать тебе несколько советов. Первым делом позаботься о том, чтобы Будур приняла сидячую ванну. Вода должна быть температуры тела, не теплее. Если остынет, надо подлить горячей. Сидячую ванну следует принимать не менее получаса. Она помогает расслабить мышцы нижней части живота и ликвидирует застой крови. И объясни своей дочери, как вести себя во время месячных. Подтверди ей как женщина женщине, что это совершенно нормальное явление. Может быть, стоило бы подготовить ее к тому, что ждет ее как невесту в первую брачную ночь. Ты понимаешь, о чем я?

Любимая жена сиди Гаруна робко кивнула и быстро удалилась.

Ее повелитель посмотрел ей вслед, погладил свою бороду и с досадой произнес:

— Клянусь Аллахом, почему мать не объяснила все это дочери заранее? Ведь это женские дела. О, какой мужчина сможет когда-нибудь заглянуть в душу женщине?! Ну да ладно, по крайней мере, я счастлив, что все оказалось таким безобидным. Пойдем, хирург, вернемся к застолью.

— С удовольствием, сиди Гарун.

— Может, в самом деле попробовать немного овощей? Как ты считаешь?

Будур осторожно села в деревянный чан с теплой водой. Приятное ощущение разлилось в низу живота, ванна действовала успокаивающе и расслабляюще. Боль словно уплывала куда-то. Как приятно! Она закрыла глаза, откинулась назад и задумалась. И почему мать ни словечка не сказала ей о месячных? Будур решила вести себя иначе, когда у нее будет своя дочка. Уж она, Будур, избавит дочку от смертельного страха, который пережила сама. Конечно, если у нее будет дочь. Дочка…

Чтобы она получилась, между мужчиной и женщиной должны произойти такое, о чем девушка много слышала, но точно ей никто ничего не рассказывал. И куда делась мама? Ах да, она ведь сказала, что пошла за чем-то очень важным для Будур.

Девушка открыла глаза и увидела ящерицу, геккона, сидевшего наверху, на стене. Он замер, будто приклеенный, и казался почти прозрачным, словно стеклянным. Перед ним села муха. Поймает ли он ее? Нет, сидит неподвижно. Совсем как она в своей ванне…

Теперь, когда ей не нужно было умирать, два последних дня уже не казались Будур такими ужасными. И все же тот момент, когда, мочась, она вдруг увидела на песке кровь, она не забудет никогда. Будур так испугалась! Раньше ничего подобного с ней не случалось. Теперь девушке казалось, что из нее тогда вылилось целое море крови. Она вскочила и тут же снова присела на корточки. Никто не должен ее видеть! В конце концов, оторвав кусок своего хиджаба, она засунула его между ног. Как все было противно и грязно! И какого страху она натерпелась!

Даже сейчас, сидя в ванне, она испытала дрожь при воспоминаниях о том, что пережила два дня назад. Самое неприятное, отец именно в этот момент объявил, что стоянка закончена, и ей пришлось карабкаться на своего верблюда.

Часы, тянувшиеся после того, превратились для нее в настоящую пытку. Она сидела, скрючившись, в седле, и металась между страхом и собственными попытками объяснить непонятное. Мать несколько раз подъезжала к ней, чувствуя, что с дочерью творится что-то неладное, но Будур не решалась доверить ей свои проблемы. Наконец Наджия оставила ее в покое.

— А вот и я. — Мать вернулась, зажав что-то в руке. — Еле нашла. Хорошо, одна бедуинка выручила, она в восточном крыле ночует.

— Да что это такое? — терялась в догадках Будур.

— Губка для месячных. Очень полезная вещь. Когда начинаются месячные, ты засовываешь ее во влагалище — вот и все. Только нужно ввести достаточно глубоко, чтобы она могла впитать всю кровь.

— А это не больно?

— Нет. Но губку нельзя оставлять в себе надолго, иначе появится неприятный запах. Ты должна ее регулярно вынимать и прополаскивать, а потом можно снова использовать.

— Откуда ты все это знаешь, мама?

Наджия тихонько засмеялась:

— Потому что я сама пользуюсь такой губкой. Как назло, у меня у самой сейчас то же самое, а то я бы одолжила тебе свою.

Будур взяла пористый бледно-желтый предмет и сжала его. Он съежился и стал совсем крошечным. Теперь она могла себе представить, что он уместится в ее лоне.

— Опусти губку в воду и увидишь ее в действии, — предложила мать.

Девочка послушалась и с изумлением наблюдала, как губка впитала в себя большое количество жидкости. Она выжала воду и отложила губку в сторону.

— Спасибо, мама, — сдержанно произнесла она. — Я потом попробую.

— Ну хорошо.

— Скажи, а почему ты никогда не рассказывала мне о месячных?

Наджия вздохнула:

— Я ждала этого вопроса. Теперь-то я понимаю, что это была ошибка. Но в детстве ты больше походила на мальчишку, чем на девочку. Залезала на самые высокие пальмы и мерилась силой в борьбе с самыми крепкими парнями. Настоящим сорванцом была, а ведь это будто вчера было. Мне казалось преждевременным загружать твою головку такими вещами. Думала, регулы и так приходят слишком рано… Теперь вижу, что была неправа.

— Да, мама, это ты зря. Я такого страха натерпелась, как никогда в жизни!

Наджия погладила дочь по голове:

— Ах ты моя маленькая дикая роза! Конечно, я заметила, что ты расцвела за последние месяцы, что твои грудки начали расти, но я все время оттягивала этот разговор. Не так уж это приятно — говорить о таких э-э… плотских вещах. К тому же, честно говоря, я надеялась, что тебя просветит одна из других жен нашего повелителя.

Будур кивнула. Геккон уже поймал и сожрал муху. Девушке вдруг стало жаль насекомое. И мать почему-то вызвала у нее жалость. Будур впервые смогла оценить Наджию как бы со стороны и поняла, что та была сердечной, но робкой и замкнутой женщиной.

— Ладно, теперь-то я все знаю. — Она вдруг почувствовала превосходство над матерью. Это было странное, но приятное ощущение.

Наджия продолжала гладить дочь по голове.

— Тебе еще больно, моя крошка?

— Нет, мама. Хорошо, что лекарь подсказал эту идею с сидячей ванной. Я чувствую себя опять совершенно здоровой.

— Я могу быть тебе еще чем-нибудь полезна?

— Нет, мама. Я сейчас встану и воспользуюсь губкой. Тебе не нужно присутствовать при этом.

Будур сама себе казалась очень взрослой.

— На, погляди, моя маленькая дикая роза. Вообще-то я должна была показать тебе это только накануне свадьбы, но не хочу повторять ошибок. — Наджия держала в руках золотой кулон, размером не больше подушечки большого пальца. — Вот как выглядит твой жених Камар.

Будур подвинулась ближе к ночному костру, разведенному возле женского шатра. Одна из служанок как раз только что подбросила сухого хвороста. Языки пламени взметнулись вверх и осветили изображение молодого человека с маловыразительной внешностью.

— Не слишком-то он симпатичный, мой будущий супруг, — разочарованно протянула Будур. — Выглядит еще моложе меня. Даже бороды у него нет.

— Ну что ты, — попробовала Наджия успокоить дочь, — у него очень красивые глаза и очень выразительный рот.

— Губы, как у негра!

— Нет, тебе это только кажется. Просто они полные. Поверь мне, ты это оценишь, когда он как жених подарит тебе первый поцелуй.

Будур промолчала. Она пыталась представить себе, как чужой, незнакомый парень целует ее в губы. Мужские поцелуи должны быть совсем другими на вкус, чем поцелуи родителей или братьев и сестер. Но в чем же разница?

— Судя по нашим с отцом сведениям, это молодой человек, подающий большие надежды. Кстати, теперь у него наверняка есть борода, потому что этому портрету уже как минимум два года. Зимой Камару исполнится шестнадцать. Конечно, ему не терпится посмотреть на тебя, однако придется еще довольно долго ждать, прежде чем он сможет впервые увидеть твое лицо.

— Я знаю, он должен ждать до дня свадьбы. — Будур снова всматривалась в маленький портрет. Это был рисунок тушью, бледный и размытый, и уже хотя бы по этим причинам не слишком яркий.

— Правильно. Вернее, он должен дождаться заключения брачного договора. И только тогда, по старинным традициям, он имеет право снять с тебя чадру.

— Надеюсь, он не разочаруется. — Будур знала, что она красавица — отполированное до блеска медное зеркало достаточно часто говорило ей об этом, — но еще она знала, что вкусы мужчин бывают непредсказуемы. А иначе почему ее отец так увлечен ее матерью, ведь Наджия далеко не красавица из «Тысячи и одной ночи».

— Он не будет разочарован. Наоборот, поймет, что он счастливчик и ему крупно повезло. Еще бы, ведь он получает тебя в жены! Но даже если б и разочаровался, ему это уже не поможет. Договор есть договор. Аллах предначертал всю нашу жизнь и все наши деяния, так сказано в священной книге. Он должен будет взять тебя, даже если ты страшна, как пугало, упряма, как ослица, или прожорлива, как свинья. Ему придется жить с тобой до конца твоих дней. То же самое относится и к тебе. И у тебя уже нет выбора. Неважно, обладает Камар манерами благородного юноши или беспощаден, как бык, бросающийся на невинных ягнят. Ты будешь вынуждена смириться с этим. — Наджия сделала паузу. — И ты смиришься.

Будур смотрела на языки пламени. Ей казалось, что оттуда на нее смотрит Камар. То он улыбался, то его лицо уродливо искажалось, в зависимости от игры света и тени. Каким он был? Добрым? Злым? Размытые очертания, полная неопределенность.

— Я часто взывала к Аллаху, мама, дабы он сделал так, чтобы Камар был хорошим человеком. Раз уж я его не знаю и не люблю…

Наджия начала опять по своей привычке гладить дочь по голове.

— Что касается любви, это образуется, моя дикая роза. Важнее, чтобы люди уважали друг друга. А уж когда дети пойдут — лучше сначала сын, все мужчины помешаны на сыновьях, — тогда ваши узы будут становиться все крепче и крепче. У меня с твоим отцом тоже было так. И еще одна вещь: то, насколько хорош мужчина, не в последнюю очередь зависит от его жены. Никогда не стоит недооценивать своего влияния на мужа. Используй его с самого первого дня. Только мужчина, который глупее, чем тысяча джиннов пустыни, не считается с мнением своей супруги. И только такая же глупая женщина даст почувствовать своему мужу, что она оказывает на него влияние. Запомни это.

— Да, мама.

— Верни мне кулон. Официально ты имеешь право получить его только в день свадьбы.

Будур послушно отдала кулон. Она задумалась. Одна фраза матери засела у нее в голове.

— Скажи, мама, что ты имела в виду, когда говорила о беспощадности быка, бросающегося на невинных ягнят?

Наджия откашлялась.

— Видно, мне не уйти от этого и придется объяснить тебе, что происходит между мужчиной и женщиной. Может, и хорошо, что до свадьбы. Я обо всем этом не имела ни малейшего представления, когда в первый раз оказалась в постели с твоим отцом. Но хотя бы он все знал, потому что, как тебе известно, я его четвертая жена, и до меня он часто предавался плотским удовольствиям. У тебя же с Камаром все иначе. Твой жених такой же неопытный в этой области, как и ты.

— В какой области?

— В половой жизни. Погоди секунду. — Она приказала служанкам, самозабвенно драившим серебро, отойти на несколько шагов и там продолжить свое занятие. То, что она собиралась объяснить дочери, было глубоко личным и не предназначалось для чужих ушей.

— Сначала о беспощадном быке. Мы, женщины, называем так мужчину, который каждый день требует от своих жен исполнения супружеских обязанностей, не считаясь с тем, хочется им этого или нет. Он один все решает, а их желание роли не играет. Почти всегда это грубый мужлан, который думает только о своем удовольствии, и чем скорее он его получит, тем лучше. Он ложится сверху, сует в нее свой член, и не успела она опомниться, как он уже готов. Сила есть, ума не надо. Такому неведомы любовные игры. Он не знает и не хочет знать, как доставить женщине наслаждение.

— Наслаждение?

— Именно так, моя дикая роза. Ладно, как говорится, сделал первый шаг, делай и второй. Я тебе расскажу все, что знаю. Как смогу, конечно. Потерпи маленько.

Наджия нырнула в шатер и вернулась оттуда с тяжелой книгой в руках.

— Вот смотри, это настоящий учебник любви. Видишь, какой толстый, уже ясно, что отношения между мужчиной и женщиной не просты и таят в себе много радостей. Когда в старых историях говорится: «Он провел у нее всю ночь», то можно подумать, что они просто так лежали рядом и спали, но это не так. В действительности существует множество поз, которые мужчина и женщина могут принимать, когда занимаются любовью, и в этой индийской книге все они есть. Описания мы, правда, не можем прочитать, но картинки говорят сами за себя.

Мать открыла книгу и показала на два обнаженных тела:

— Здесь женщина лежит на спине с согнутыми коленями, мужчина сверху и вводит в нее свой член. Это самая распространенная поза любви. Мужчина при этом может свободно двигаться, а женщина, подтягивая ноги, регулирует, как глубоко в нее проникает его член.

— Он ведь ужасно огромный, мама! Это, наверное, очень больно!

Наджия только засмеялась:

— Не волнуйся, моя дикая роза. Чтоб ты знала, эти рисунки делают мужчины, а для них нет ничего важнее, чем иметь большой половой член. Желаемое выдается за действительное, а в действительности все иначе — гораздо меньше.

Это немного успокоило Будур, и она продолжила свои расспросы:

— А куда мужчина втыкает… эту штуку?

— Во влагалище. То есть именно в то отверстие, откуда у тебя вытекает кровь во время месячных. Конечно, не в грязные дни.

— Да, мама. — Об этом отверстии Будур хорошо знала. Там сидела девственная плева. Перед их отъездом две старухи еще раз проверяли, там ли у нее эта пленка и не повреждена ли она. Они все делали очень осторожно, не то что те другие тетки, которые делали ей тогда обрезание. Будур зажмурила глаза. Лучше не вспоминать о том ужасе, который они с ней сотворили. Она истекала кровью, как курица с отрубленной головой. Поэтому так и испугалась, когда пришли первые регулы… Будур при всем желании не могла себе вообразить, что хорошего может испытать мужчина, вставляя в нее свою штуковину, но, наверное, это важный момент. — Я все-таки не понимаю, для чего все это? — высказала она вслух свои мысли.

— Для чего? — удивилась мать. — Без любовного акта не было бы детей, дочь моя. Аллах устроил так, что зачатие детей доставляет наслаждение. Из детей вырастают мужчины и женщины, которые славят Аллаха и тоже зарождают детей. Так устроен мир, который Аллах милостивый, милосердный предопределил на веки вечные.

— А что же во всем этом приносит наслаждение?

— Ощущение, которое испытывают при этом. Чувство! Оно может быть невероятно прекрасным, а может вовсе отсутствовать, в зависимости от того, какую позу занимает пара. Смотри, здесь женщина лежит на животе, и мужчина входит в нее сзади. Одновременно он просовывает снизу руку и ласкает то маленькое место, которое находится над влагалищем. Ты понимаешь, какое место я имею в виду?

— Думаю, что да.

— Радуйся, что оно у тебя осталось. При фараоновом обрезании ты и его лишилась бы, но я этого не допустила. Нигде в священной книге не сказано, что только муж может получать наслаждение. Жена тоже имеет на это право. На следующей странице ты видишь, как удобнее всего это делать: на боку. Эту позу особенно рекомендуют, когда женщина беременна…

Так по очереди Наджия объяснила дочери все позы, вникая во все нюансы, отвечала, как могла, на ее вопросы и иногда честно признавалась, что не принимает изображенное.

Это был полезный разговор. Будур почувствовала, что между нею и матерью возникла близость, которой никогда не было раньше, и сказала ей об этом.

— О моя маленькая девочка, как хорошо, что ты это сказала! Почему мы так поздно заглянули друг другу в душу? Только сейчас, когда до Орана осталось всего два дня пути…

Будур сидела молча, прислонившись к материнскому плечу. И это было красноречивей, чем тысяча ответов.

На следующий вечер в большом караване царили волнение и ожидание. Портовый город Оран был уже совсем близко. К полудню завтрашнего дня они должны быть уже там. После ужина и вечернего намаза все рано улеглись спать, понимая, что в крупном городе всегда неизбежны напряжение и сутолока, тем более что предстояли торжественные события. Лучше отдохнуть заранее.

Однако не все путешественники отправились на покой. Кроме стражи бодрствовали Наджия и Будур. Им было совсем не до сна, ведь надо было столько рассказать друг другу. Каждая подробность свадьбы многократно проговаривалась. При этом, конечно, дочь засыпала мать вопросами, а та отвечала.

— Какое на мне будет платье? — с горящими глазами спрашивала Будур.

— Белоснежное, с полудлинными рукавами, обшитое драгоценными камнями и отделанное кружевами. Этот наряд выбрал твой отец, поскольку он как нельзя лучше отражает его благосостояние. Только не выдавай меня, что ты уже знаешь. Он хочет сделать тебе сюрприз. На голове у тебя будет, конечно, хиджаб, но не черный, а белый, подходящий к платью, а сверху будет небольшая корона из золота, как у настоящей принцессы.

— Ой, мама! Я хочу скорее замуж! Ведь правда, Камар ни в коем случае не должен разочароваться, когда ему будет позволено снять с меня чадру? Я хочу быть красивой на своей свадьбе! Ты поможешь мне накраситься?

— Да, любовь моя. Я помогу тебе, чтобы ты, как все женщины, научилась делать себя неотразимой. Твои губы мы накрасим хной, а брови и ресницы подведем черной сурьмой, чтобы твои глаза смотрелись еще больше, чем сейчас. Все твое тело будет умащено, чтобы твоя кожа переливалась, как перламутр, тебя обрызгают розовой водой и мускусом, чтобы ты соблазнительно благоухала для Камара. Ты будешь самой красивой, можешь не сомневаться. — Наджия провела рукой по голове дочери. — Камар получит невесту, а я лишусь доченьки. Но так заведено испокон века, и мне придется смириться с этим.

— Мы будем часто приезжать друг к другу в гости, мама. И еще я могу тебе писать, для чего же я целый год ходила в школу Корана?

— Это было бы чудесно.

Наджия отвернулась, чтобы дочка не видела ее слезы.

Она знала, что после свадьбы никогда не увидит свою маленькую дикую розу.

На площади Великого пророка с необычайным шумом и грохотом заиграла музыка. Трубачи и флейтисты извлекали из своих инструментов пронзительные звуки, барабанщики выбивали палочками отчаянную дробь, тут же вступили музыканты с трещотками и литаврами. Грохот был адский, слышный за мили, и начавшаяся феерия никого не оставила равнодушным.

Любопытные, а число их достигало нескольких сотен, вскоре пустились в пляс, громко стуча ногами в такт и кружась в танце вокруг духанов, бродячих торговцев, стола городского чиновника и огромного шатра, в котором еще вчера целый день пировали. Клан жениха, съехавшийся со всех сторон света, собрался здесь и впервые повстречался с Гаруном эль-Шалиданом и его сопровождением. Это был знаменательный момент, давно и тщательно готовившийся. Все предыдущие дни обе стороны скрупулезно проверяли как приданое, состоящее из огромного количества отдельных предметов, так и калым, состоящий из двадцати верблюдов.

Сегодня же шатер был почти пуст. Там остались лишь жених с отцом, братьями и несколькими близкими родственниками. Камар надел свой самый красивый шелковый наряд: красную джеллабу с вытканными золотом орнаментами, перепоясанную изумрудно-зеленым шарфом и с заткнутым за пояс длинным кинжалом. На голове у него красовался высокий тюрбан, тоже красный, украшенный дорогой золотой брошью. В таком виде он нисколько не напоминал картинку, которую видела Будур, тем более что у него выросла борода.

Он нервно поглядывал по сторонам, поскольку уже более часа сидел на роскошно убранной ослице и ждал начала церемонии. Шум еще больше усилился. Топот танцующих сотрясал глиняный пол, слышалось ритмичное хлопанье в ладоши и доносились обрывки песни. Камар с гораздо большим удовольствием оказался бы среди зевак, ему надоело бесконечно торчать здесь, но он стиснул зубы и стал терпеливо ждать дальше.

Как там сказал отец? «Женщин всегда приходится ждать. Начинается это со свадьбы, а заканчивается только с их смертью. Чем быстрее ты к этому привыкнешь, тем лучше».

Интересно, Будур так же волнуется, как он? Хотя нет, он ведь нисколько не волнуется. Во всяком случае, не очень. К тому же мать подробно описала ему, как будут проходить торжества. Лишь после того, как появится невеста с родней и ее один раз проведут вокруг праздничной площади, можно будет дать сигнал. Тогда он выедет из шатра и впервые увидит свою невесту. Действительно ли она так красива, как шептались женщины в отцовском гареме?

Времени на размышления у него уже не осталось, потому что в этот момент один из его дядьев ворвался в шатер и крикнул:

— Начинается, начинается! Невеста уже ждет!

Камар насупился и шлепнул свою ослицу. «Ладно, все будет хорошо!» — напутствовал он сам себя, трогаясь с места, и тут же все его внимание переключилось на происходящее на площади, плотно взятой в кольцо веселящейся публикой. Все они пели, хлопали в ладоши и беспрестанно подпрыгивали, некоторые, уже проголодавшиеся, толпились у духанов. Кто-то во все горло хохотал над шутами, кувыркавшимися и корчившими потешные рожи. Еще кто-то тянул шею, шушукался и изнывал от нетерпения, когда же начнется торжественная церемония.

И посреди всего этого шума и ликования ждала невеста.

Камар сразу узнал ее по изумительному платью и маленькой золотой короне. Рядом с ней стояли три так же роскошно одетые маленькие девочки как символ плодородия, которым должна быть наделена невеста. Он медленно ехал дальше, мимо массивного стола городского чиновника, где уже лежала подготовленная грамота, и потом к центру площади, где его ждала скрытая под чадрой Будур. За ней выстроилась ее семья, впереди горделиво возвышался отец Гарун эль-Шалидан. Отец Камара тоже был здесь. Он следовал сразу за ним, в сопровождении всех родственников мужского пола, лишь затем шли женщины.

Не доехав немного до невесты, Камар спешился. Все его движения были исполнены достоинства и неторопливости. Вокруг него замолкла музыка, оборвались смех и песни. Наступила тишина, лишь издалека долетали городские звуки.

Камар видел, что Будур стыдливо опустила голову. Он подошел к ней и взял ее за руки. Так же, как у него, они были целиком выкрашены в красный цвет, а пальцы связаны скрученными из крепких желтых нитей шнурками — олицетворение того, что оба еще не достигли совершеннолетия. Обычай требовал, чтобы сначала он развязал ее путы, а потом она его. Оба действовали серьезно и внимательно, прекрасно осознавая, что за ними наблюдают сотни пар глаз.

Когда пальцы у обоих освободились от пут, Камар немного помедлил: сейчас решится, какую девушку предназначил ему в жены Аллах всеведущий и предопределяющий — красивую или уродливую. Он потянулся к чадре и снял ее. Будур вскинула глаза, спокойная и уверенная, и Камар увидел, что она даже прекраснее, чем он рисовал себе в самом смелом воображении. Он почувствовал легкость и подавил готовый сорваться с языка ликующий возглас.

Потом он поцеловал ее.

— Уй-уй! — завопил Коротышка поверх взорвавшейся радостными воплями площади. — Красняк целует свою голубку, так ее, так ее! Сладкая куколка, да уж! — Он сидел высоко на плечах Альба и не упускал ни малейшей подробности. — Теперь шлепают к перомучителю, и Красняк подписывает пергамент!

Потом все увидели, как Камар, порывшись в складках своей джеллабы, вытащил золотую монету, поскольку, как и все на свете, услуги городского чиновника тоже были не бесплатными. Крики радости перешли в оглушительный рев. Толпа поняла, что официальная часть свадьбы закончена и безудержный праздник может наконец начаться. Снова раздалась музыка, и народ опять пустился в пляс.

На краю площади копошилось несколько мужчин. С явными усилиями они притащили огромного барана, который, похоже, догадывался о своей участи. Двое, кряхтя, перевернули его на спину, чтобы забить. Баран негодующе заблеял, однако был не в силах справиться с железной хваткой своих мучителей. Один держал его за передние ноги, другой за задние. Подошел третий мужчина с ножом в руках, который он профессионально и от души наточил. Присев на корточки возле головы животного, человек быстрым уверенным движением вонзил ему нож в горло, потом сделал небольшой надрез, достаточный, чтобы просунуть туда руку. Нащупал сонную артерию и пережал ее. Баран захрипел и испустил дух. Окружающие захлопали в ладоши. Да, радость и смерть идут рука об руку повсюду, даже на празднике!

Зеваки покинули место бойни и хлынули назад, к духанам и к кострам, где на вертелах уже жарились другие бараны. Менее кровожадные устремились к большим круглым подносам, на которых были разложены изысканные блюда восточной кухни: фаршированные финиками и имбирем цыплята, жареные пирожки с мясом муфлона, антилопы и газели, пряные шарики с изюмом, обсыпанные миндальной стружкой и куркумой, куриные грудки в виноградных листьях, полоски бараньего филея, тушенные на розмариновом ложе, рис, окрашенный шафраном и хариссой[21], острое жаркое в белом чесночном соусе, фрукты, приправленные пряностями, и многое, многое другое.

Пируя, люди превозносили красоту невесты. Какой-то беззубый старик, с аппетитом поедавший перепелиные яйца всмятку, кричал:

— Эх, Будур, вот это женщина! Она бы уж точно родила мне детей, рослых, красивых сыновей! А то у всех моих баб между ног была такая сухость, что твой песок!

Ему кто-то ответил:

— Ох, Омар, да у тебя их уже штук тридцать было! Эй, люди, послушайте, Омар оплодотворил своим семенем уже тридцать женщин, и все напрасно!

Третий хохотал:

— Омар, Омар, каждый знает, что это по твоей вине, один ты не знаешь!

Энано, все еще сидевший на плечах у Альба, проквакал:

— Лихо, тридцать перепихов и ни одного ребеночка! — В руке он держал куриную ножку, которой размахивал в такт музыке.

Магистр усмехнулся:

— Плохая пашня бесплодна. Ager spurcus sterilis est. Но и самая хорошая пашня не поможет, если семя никуда не годное.

Альб гортанно рассмеялся и одновременно засунул в рот несколько мясных шариков. Остальные друзья тоже угощались с соблазнительно благоухающих подносов. Правда, около аппетитных блюд образовалась большая давка. Казалось, весь Оран несколько дней ничего не ел. Витус чуть не подавился стручком перца, и не из-за его чрезмерной остроты, а потому что его в очередной раз толкнули. Он проговорил с набитым ртом:

— Если вы уже наелись, давайте посетим малый праздничный шатер, который сиди Гарун приказал разбить для семей новобрачных. Там должно быть поспокойнее.

Вскоре, откинув полог, они оказались внутри ярко освещенного десятками керосиновых ламп шатра. Мужчин тридцать или сорок сидели на дорогих коврах, неторопливо отправляя в рот кусочки еды или смакуя шишу. Большинство женщин держались на заднем плане, где образовали свой кружок. Новобрачные сидели в центре за низеньким столиком и выглядели немного потерянными, потому что никто, кроме слуг, сейчас не обращал на них внимания. Среди мужчин Витус узнал Гаруна аль-Шалидана, подальше Фаика эр-Рашуда, отца жениха, одетого в роскошную джеллабу цвета индиго, и Моктара Бонали. Он вышел вперед и вежливо произнес:

— Сиди Гарун, я надеюсь, мы не помешаем?

— Как может мне помешать спаситель моего желудка! — сияя, ответил седобородый мужчина. — Садись к столу вместе со своими друзьями. Непременно попробуй пшенные клецки в имбирном соусе. Вкусно и полезно! — Он погладил себя по животу, словно в подтверждение своих слов.

Витус взял одну штучку и надкусил, хотя был более чем сыт. Вежливо похвалив блюдо, он заметил:

— К сожалению, мы сегодня только вчетвером. Наверное, Нгонго и Вессель опять перебрались к воинам, твоим и сиди Моктара. Похоже, служба им понравилась.

— Так оно и есть, друг мой, — кивнул изящный торговец. — Вчера они обратились ко мне с просьбой взять их на службу. Вольная жизнь воинов и связанные с этим опасности пришлись им по душе. Поскольку ты не считаешь себя вправе решать их судьбу, их желанию ничто не препятствовало. Когда я закончу свои дела, они будут сопровождать меня в Фес.

Магистр нахмурился и заморгал:

— Так уходят хорошие друзья.

— Уй-уй, поминай как звали парней!

Витус кивнул:

— Жаль, конечно, но я рад за них. В твоем лице они обретут заботливого хозяина.

— Спасибо, спасибо, — отмахнулся сиди Моктар. — Прежде чем ты вгонишь меня в краску, я хочу представить тебе синьора Джанкарло Монтеллу. Он владелец одноименного торгового дома в Кьодже, что неподалеку от Венеции. Хочу с его помощью попробовать сбыть несколько сот пар своих желтых туфель в Италии. — Фесский торговец обратился к заморскому гостю: — Синьор, это хирург Витус из Камподиоса. А это его товарищи: магистр юриспруденции Рамиро Гарсия из Ла Коруньи, малыш Энано и немой Альб из Германии.

Полный пожилой мужчина приветливо закивал головой. В массе других гостей он смотрелся белой вороной, поскольку был одет не в бурнус и не в джеллабу, а в европейского покроя мантию, которая представляла собой широкую накидку, открытую спереди и с прорезями в длинных рукавах. На голове его красовался берет, из-под которого выбивались седые пряди. Одежда итальянца никак не соответствовала жаркой погоде, отчего по его лбу и мешкам под глазами стекали струйки пота. Непрестанно вытирая их большим платком, он сказал Витусу:

— Так-так, значит, вы кирургик. Интересно, очень интересно.

— Вы говорите по-испански, синьор? — удивился Витус.

— Я купец. — Монтелла произнес это таким тоном, словно одно подразумевало другое. — Я слышал от сиди Моктара, что вы со своими товарищами хотите попасть в Венецию. Правильное решение, потому что La Serenissima[22]— красивый город, хотя и не полностью оправившийся от чумы, поразившей его три года назад. Да, тогда хороший кирургик был бы городу жизненно необходим. Люди умирали, как мухи, и врачи вместе с ними, несмотря на противочумные маски и тысячи других мер предосторожности.

Отказавшись от еще одной пшенной клецки, предложенной ему сиди Гаруном, Витус ответил:

— Именно потому, что воспоминания об эпидемии еще так свежи у всех, я и выбрал Венецию целью своего путешествия. Мне хотелось бы расспросить там о страшной болезни, узнать, какие меры принимал город, чтобы защитить жителей от чумы, поговорить с выжившими людьми.

Монтелла добродушно рассмеялся:

— Далеко ходить не надо. Один из них перед вами.

— Как? Вы победили черную смерть?! — Витус внимательнее всмотрелся в лицо итальянца. Он не походил на человека, обладающего особой сопротивляемостью. Тучный, с лопнувшими сосудиками на носу, что говорило о высоком артериальном давлении. С другой стороны, какой смысл Монтелле обманывать его? Новая загадка, которую ставила перед ним чума: она отступала перед слабыми и побеждала сильных. Но могло быть и ровно наоборот. Какие закономерности скрывались за этим? Или не было вообще никаких?

— Так оно и есть. — В голосе Монтеллы звучала гордость. — Я победил ее. Три дня подряд у меня, словно рога, росли бубоны под мышками и в паху, температура грозила испепелить меня, изо рта шел смрад, как от протухшей скотины. На четвертый день мне в редкие моменты просветления сознания хотелось умереть, мне мерещилось, что я поочередно предстаю то перед архангелом, то перед дьяволом, то перед Всевышним. На пятый день я в какой-то миг понял, что не умер, а начиная с шестого мне становилось все лучше и лучше. И, наконец, на двенадцатый день я с помощью своих сыновей сполз с потолка.

— Как-как? С потолка?

— Именно оттуда. Разве вы этого не знаете? Заболевших чумой укладывают как можно выше, поскольку смертоносные миазмы поднимаются только вверх и никогда не опускаются вниз, поэтому не могут причинить вреда здоровым. За двенадцать дней моей болезни сотни, если не тысячи людей умерли страшной смертью. Могильщики отчаялись: они не справлялись с работой. Должную глубину могил невозможно было уже соблюсти. — Монтелла взял сразу две клецки, одну с имбирным соусом, другую с мятным, и с большим аппетитом съел их.

— Какова же должная глубина?

— Как, вы и этого не знаете? Тогда вы, скорей всего, еще вплотную не сталкивались с чумой. Если так, считайте себя счастливцем. Могилу надо копать глубиной по меньшей мере два с половиной, а лучше три локтя, ибо только так можно преодолеть опасный смрад, исходящий от трупов. По этой же причине гробы с умершими от чумы должны закрываться как можно плотнее, чтобы туда не попадал воздух. Каким образом — об этом ученые еще спорят. Некоторые считают, что лучше всего запечатывать их сосновой смолой, другие предпочитают деготь, третьи настаивают на гуммиарабике. Я-то перехитрил смерть, чего, к сожалению, нельзя сказать о моей родне. Через неделю слегла моя любимая жена, царство ей небесное. Она умерла уже на четвертый день в лихорадочном бреду. Как мне хотелось перекинуться с ней еще хотя бы словечком, сказать ей, как я ее люблю и как мне будет недоставать ее, но она так и не пришла в сознание. — Монтелла снова потянулся за клецками, но передумал.

— Моя невеста тоже умерла от чумы, — негромко произнес Витус, стараясь, чтобы его слова звучали твердо. Рассказ Монтеллы пробудил в нем собственные страшные воспоминания о пережитом ужасе и отчаянной борьбе, которую он вел с чумой и которую, увы, проиграл. — Меньше года тому назад.

— О, весьма сожалею, amico mio![23] Очень сочувствую. — В порыве сострадания купец пожал Витусу руку. — Теперь мне ясно, почему вы хотите как можно больше узнать о черной смерти. Не сомневаюсь, вы пообещали это умирающей невесте.

— Да, пообещал. Я хочу победить проклятую болезнь, а для этого мне надо узнать о ней как можно больше. Где-то же должно быть ее слабое место, и с Божьей помощью я обязан его нащупать. А потом убью ее, как гадюку. Но пока впереди у нас длинный путь, ведь я хочу добраться не только до Венеции, но и дальше, до Падуи. В тамошнем университете преподает знаменитый профессор Джироламо, который, как говорят, весьма преуспел в борьбе с этим злом. Вот с кем хотелось бы обменяться мнениями.

— Желаю вам успеха и Божьего благословения в этом деле, amico mio! Многие врачи пытались уже разгадать тайну черной смерти, но пока безрезультатно. Хотя почему бы не предположить, что именно вам это удастся? Я, во всяком случае, готов помочь вам всем своим опытом, только, боюсь, этого будет недостаточно.

— И тем не менее я хотел бы поговорить с вами подробно в другом месте, синьор, и по возможности сделать некоторые записи.

Монтелла, пыхтя, вытер пот с лица.

— Мне это кажется или здесь стало еще жарче? Но вернемся к вашему вопросу. Я охотно все расскажу вам, назовите лишь время и место, ведь в конце концов нас объединяет одно и то же горе: мы оба потеряли любимых. Боюсь только, у вас остается немного времени: послезавтра я собираюсь отчалить на своем «Кватро Венти»[24] в Кьоджу.

Магистр, все время внимательно слушавший их, счел нужным вмешаться:

— По-моему, сиди Моктар упомянул, что Кьоджа находится недалеко от Венеции? Если это так, вы могли бы побеседовать и на корабле, поскольку город лагун и есть наша заветная цель, не так ли, Витус? — Не давая другу возразить, он продолжил: — Правда, есть одна загвоздка: в предыдущее морское путешествие счастье не всегда улыбалось нам, поэтому мы… как бы это сказать… — Он замолчал.

Витус пояснил:

— Честно говоря, синьор, у нас нет денег, чтобы заплатить за переезд. Но, возможно, и у вас нет места еще для четверых человек?

Монтелла почесал голову, сдвинув набок берет.

— Место, положим, нашлось бы, если бы вы согласились спать вчетвером в одной каюте. Боюсь только, что я не смогу взять вас бесплатно. Всем надо как-то выживать.

— Уй-уй, и никто не будет сыт супом из ветра и клецками из воздуха, так ведь? — вмешался сметливый карлик. Он лучше других знал, что только смерть бывает бесплатной. — Никто из парней не может отсыпать нам монет? А мы бы повкалывали за это, а, Витус?

Монтелла помедлил. Ни сиди Гарун, ни сиди Моктар — намеренно или случайно — не прислушивались к их разговору, они оживленно болтали с родственниками жениха. Наконец Монтелла, покряхтев, подался вперед:

— Одалживать я вам ничего не буду, но меня устроило бы подписанное вами долговое обязательство на сумму, равную стоимости путешествия четырех человек от Орана до Кьоджи. Сумму надлежит выплатить, скажем, в течение года, с соответствующими процентами, разумеется.

Витус нахмурился. Потом его лицо просветлело.

— Хорошее предложение, синьор. Мы вполне можем так поступить. Но, рискуя причинить вред самим себе, спрошу: какие у вас гарантии, что вы не останетесь внакладе, если мы не задержимся в Кьодже, а, как задумали, отправимся дальше, через Венецию в Падую?

— О, в этом случае один из ваших товарищей должен быть готов остаться в моем доме. Если пройдет год и я все еще не получу своих денег, я за его счет возмещу свои убытки. Он будет вынужден отработать всю сумму.

— Да, вы умеете обезопасить свои деньги, синьор.

С легкой усмешкой Монтелла опять схватился за платок и принялся утирать пот.

— Я был бы плохим купцом, amico mio, если бы не делал этого. Только не думайте, что мы, итальянцы, менее гостеприимны, чем арабы. Но дружба дружбой, а табачок — врозь.

— Конечно, синьор. Я чрезвычайно благодарен вам за понимание. Мы сделаем именно так, как вы предложили… — Альб издал гортанный звук, перебивший его. — Вопрос только в том, кто из нас останется у вас заложником, — закончил свою мысль Витус.

Альб опять издал клекот, при этом выразительно жестикулируя.

— Что ты хочешь, Альб?

Наконец до Витуса и остальных дошло, что Альб предлагает себя в качестве залога.

МОНТЕЛЛА, ТОРГОВЕЦ ВИНОМ И ВАЗАМИ

Хорошая новость, друзья! Я продал туфли одному человеку, все до единой пары! Дайте вас обнять!

На борту «Кватро Венти»

19-й день августа A.D. 1579

Я, Витус из Камподиоса, решил записывать о чуме все, представляющее хоть какой-то научный интерес. При этом я не буду отделять серьезные вещи от тех, которые, на первый взгляд, скорее относятся к сфере преданий. Все поначалу важно, ведь и в бессмыслице подчас таится смысл. Я намерен делать это не только потому, что поклялся своей покойной невесте Арлетте, но еще и потому, что, насколько мне известно, ни одному врачу пока не удалось собрать все сведения об этом биче Божьем. Джанкарло Монтеллу, торговца из Кьоджи, зарабатывающего деньги на продаже муранских ваз и вина, постигла схожая участь. Он поделился со мной своим опытом в преодолении черной смерти.

Сегодня уже третий день, как мы плывем, держа курс на восток. Постоянный ветер раздувает паруса нашего торгового судна, в трюме которого не одна сотня пар знаменитых желтых туфель хаджи Моктара Бонали дожидается, когда их выгодно продадут в Кьедже и Венеции.

По словам Магистра, ветер напомнил ему как горячему поклоннику Гомера путешествия Одиссея: царь Итаки точно так же много веков назад пересекал Средиземное море. Когда дружище «сорняк» сказал это, мы сидели все вместе за ужином в каюте владельца, и Монтелла добавил, что, по его мнению, ветер на море одновременно и благословение, и проклятие. Благословение — потому, что без него не было бы людской торговли, a проклятие — потому, что приносит на сушу ядовитые испарения водорослей.

Мне трудно в это поверить, ибо, по моему убеждению, на свете нет более чистого и свежего воздуха, чем морской. Я никогда не ощущал миазмы, исходившие от моря, и ни один моряк мне о них не рассказывал.

Обо всей этом я сказал Монтелле, но тот, преспокойно продолжая трапезу, возразил мне, что существуют подводные извержения вулканов, при которых в морскую воду выбрасываются раскаленная лава, горная порода и едкий чумной смрад. Они устремляются на поверхность и подхватываются ветром.

Я остался при своих сомнениях, поскольку так же мало мог доказать свою точку зрения, как и он свою. Я взял за правило не допускать, чтобы наши беседы заканчивались на повышенных тонах, ведь речь идет не о том, кто прав, а о том, что истинно, тем более что я нахожусь в самом начале своих изысканий. Надеюсь, в конце их я с Божьей помощью смогу сделать свои выводы.

Кстати, в этот вечер подавали жареного каплуна с зеленью и оливками.

21-й день августа A.D. 1579

Корабельный кок — действительно виртуоз своего дела. Все, что он готовит, удивительно вкусно и чрезвычайно полезно. Сегодня вечером нам подали восхитительную золотую макрель, только что пойманную рулевым на крючок и зажаренную на решетке; к ней — пряные стручки окры из Орана и хорошее красное венецианское вино. Однако нам не удалось насладиться ужином под открытым небом, как мы поначалу планировали: припустил сильный дождь. «Itʼs training cats and dogs, как говорят в Англии», — заметил с усмешкой Магистр, при этом Монтелла едва не подавился костью, настолько смешным показалось ему это сравнение. «Дождь из кошек и собак! — прохрипел он. — Gatti е cani! Или по-испански: gatos у perros! Ха-ха-ха! Ну англичане! ну и странный народец!» Потом вдруг спохватился и начал извиняться: «Scusi, amigo mio, scusi! Я не хотел вас обидеть… Кстати, я заметал, насколько похожи итальянский и испанский. Не удивительно, ведь испанский — всего лишь калька с нашего прекрасного языка! Давайте отныне говорить друг с другом только по-итальянски, согласны? И, даже если поначалу вы не все будете понимать, все равно это прекрасная практика, которая вам пригодится».

Мы, конечно, согласились, и даже Энано вместо своего обычно «уй-уй» в порядке исключения выпалил «си-си».

Последовавшая затем беседа была поначалу немного скованной, но постепенно оживлялась, особенно когда Монтелла, возбужденный кошками и собаками, сыплющимися с неба, снова заговорил о чуме. Якобы он слышал, что в империи Моголов уже не раз шел дождь из пресмыкающихся: с неба падали лягушки, ящерицы, змеи и скорпионы. На другой день на эту землю выпал град, а на третий с неба низвергся огонь, заживо сжигавший людей. Потом всю империю заволокли трупный смрад и чумное дыхание.

Магистр наморщил лоб и близоруко сощурился, поскольку новых бериллов у него так и не появилось. Я не слишком силен в Библии, — возразил он. — но, насколько я помню, это всего лишь пересказ некоторых мест из Священного Писания, где говорится о необычных небесных дождях. Если не принимать во внимание огонь, под которым, несомненно, подразумеваются молнии, речь всегда идет о саранче. В описании деяний Моисея, к примеру, говорится:

Тогда Господь сказал Моисею: простри руку твою на землю Египетскую, и пусть нападет саранча на землю Египетскую и поест всю траву земную и все, что уцелело от града.

И простер Моисей жезл свой на землю Египетскую; и Господь навел на сию землю восточный ветер, продолжавшийся весь тот день и всю ночь. Настало утро, и восточный ветер нанес саранчу.

Это место из Библии мне, конечно, известно и, как выяснилось, Монтелле тоже. Сделав большой глоток вина из своего стеклянною кубка, он парировал: «В Венеции и Кьодже на памяти их жителей никогда не шел дождь из пресмыкающихся, мой дорогой Магистр, это я точно знаю. В отношении Библии вы, безусловно, правы, но разве одно исключает другое? Поверьте, между небом и преисподней происходит такое, что нам и не снилось».

Я счел нужным вмешаться: «Причин, вызывающих чуму, может быть множество; ясно, похоже, только одно: эта болезнь необычайно заразна. Я читал, что некоторых мародеров она поражала в момент, когда они всего-навсего снимали кольцо с трупа».

Монтелла подтвердил это и рассказал следующий случай: anno 76, когда в Венеции лютовала чума, трое нищих однажды страшно замерзли ночью. Чтобы согреться, они украли три покрывала с чумных трупов, завернулись в них и пожелали друг другу спокойной ночи. Наутро их нашли мертвыми. Черная смерть так быстро настигла бедолаг, что они даже не проснулись…

После этого мы пошли спать, но всем было не по себе.

Проснемся ли мы на следующее утро?

24-й день августа A.D. 1579

Последние три дня бог ветров не благоволил к «Кватро Венти». Сильный дождь, как выяснилось потом, был предвестником шторма, изрядно потрепавшего нас. Слава Богу, корабль крепкий и команда хорошо обучена. С Монтеллой, страдавшим от морской болезни, не всегда удавалось поговорить, хотя чувствительность к качке кажется чистой безделицей по сравнению с чумой. Я давал ему кусочки корневища имбиря, лучше всего помогающего в таких случаях. Вспомнив слова доктора Шамуши, я спросил купца, знакомо ли ему лечебное действие имбиря как противочумного средства.

Монтелла об этом никогда не слышал и очень удивился. Правда, ему известен случай, когда одна соседка, древняя старуха, от которой меньше всего ожидали выздоровления, объяснила свое спасение тем лишь фактом, что у нее была привычка обмакивать свою утреннюю лепешку в луковый отвар. На первый взгляд, причуда, но что-то в ней есть, ведь многие серьезные врачи предполагали лечить больных чумой, обкладывая бубоны луковицами, выдолбленными внутри.

Репчатый лук в качестве лекарства от чумы? Эта мысль взволновала меня. Могло ли решение быть таким простым? Конечно, я знал, что лекарственные травы, подчиняющиеся Марсу, способствуют хорошему самочувствию, гармонизируют соки в организме и стимулируют такие свойства характера, как мужество, воля и жажда жизни. Еще я знал, что многие растения Марса имеют шипы и колючки, как например, чертополох, крапива и перец. Но лук как средство спасения от эпидемии? Тогда скорее уж перец: он хотя вы заставляет потеть и тем самым изгоняет из организма чумные соки. Может быть. А может, и нет.

Словно услышав мои мысли, Монтелла продолжил свой рассказ, поведав, как старому кузнецу, живущему в самом конце той же улицы, что и купец, удалось одурачить черную смерть только потому, что он каждый день ел острый перечный суп.

Я ничего не возразил Монтелле. Чего ради? Ведь я знал не больше него. Потом я вдруг вспомнил, что имбирь тоже потогонное средство, как и перец. Итак, потогонные растения — первый камень в борьбе с чумой?

26-й день августа A.D. 1579

Мысль о лекарственных растениях с потогонным действием как средстве против чумы не давала мне покоя. Есть много растений, способствующих выводу жидкости из организма, не только имбирь и перец, а еще и тертый хрен, камфара и острое мятное масло. Правда, я никогда не слышал, чтобы последние применялись как лекарство от чумы. Значит, не только потогонным эффектам можно объяснить лечебное действие имбиря или перца, если таковое действительно есть. Может, эти растения обладают какой-то неизвестной мне силой? Силой, вымывающей из организма дух чумы?

Монтелла не разделяет моих выводов. Он опять сослался на мнение одного из своих соседей, на этот раз некоего строителя колодцев, также победившего заразу. Мужчина тот клялся и божился, что главное — вовремя принимать лекарства. Лучше всего после каждого колокольного звона ближайшей церкви. При этом эффект гораздо сильнее, если дом Божий назван в честь какого-нибудь святого. А поскольку так названы все церкви, то и проблемы нет.

В этот тезис я никак не мог поверить, о чем заявил без обиняков. Монтелла тут же согласился и со смехом заметил, что строитель колодцев страшен, как черт, и чума, возможно, обошла ею именно по этой причине. Тогда, возразил я, пришлось бы признать и обратную закономерность: что чума выбирает предпочтительно красивых людей, что, конечно же, не так.

Потом мы вспомнили о заговоренной воде, крестах, амулетах и святых реликвиях, которые, по старому поверью, создавали мощный заслон против чумы, но это тоже звучало как-то не убедительно. Каждый больной, вероятно, ищет утешение и надежду в таких средствах, но помогают они лишь немногим.

Мы помолчали, и я снова подумал о потогонных травах. Им я посвящу свои дальнейшие измышления. А еще минералам. Не можем ли мертвый камень спасти жизнь? Мне вспомнилось, что дыхание чумы обычно отдает серой, и я спросил себя, а вдруг поможет, концентрированная серная ванна — согласно заветам старых врачей, говоривших: Similia similibus curantur, что означает «подобное излечивается подобным».

27-й день августа A.D. 1579

Если верить словам рулевого, завтра мы должны пришвартоваться в Кьодже, при условии, что ветер будет сопутствовать нам. Адриатическое море благосклонно к нам, так что вчера мы опять смогли поужинать на верхней палубе. Кок не менее пятидесяти раз отбил щупальца осьминога о палубу, после чего они стали удивительно нежными и мягкими. К ним подали обжаренное пшено, вино и крепкую финиковую водку. Последняя — продукт берберских стран, жителям которых Аллах запрещает употреблять алкоголь, что, однако, не мешает им выпускать в больших количествах agua vitae ex fico.

То ли по причине того, что алкоголь развязал нам языки, то ли потому, что тема чумы не отпускала нас, мы вскоре опять заспорили о средствах против черной смерти, при этом особенно отличился Энано. На своем тарабарском жаргоне он рассказал, что знал от жителей Аскунезии, имея в виду немцев, которые клялись, что спаслись благодаря «протаскиванию пряди волос», или, говоря языком нашего друга, «выщипыванию белобрысого клока» Я об этом методе тоже часто слышал: берут прядь длинных белокурых волос (некоторые утверждают, что это должны быть волосы девственницы), свивают в тонкий жгут и продевают через игольное ушко; иглу вводят под бубон и протаскивают волосяную нить. Эту процедуру повторяют во всех направлениях на каждой опухоли.

Как вариант, делают два параллельных надреза на коже — мнения расходятся, в каком именно месте, — чтобы затем пропустить иглу вместе с волосяной нитью под кожей между надрезами. Последний способ считается скорее профилактикой чумы.

Монтеллу оба эти метода не слишком впечатлили. Он сказал, что финиковая водка навела его на мысль о другой терапии, имея в виду обработку бубонов чистым спиртом, желательно трижды очищенным. Правда, до этого спирт должен соприкоснуться с отполированным серебром, к примеру, в кубке. Этот метод он считает многообещающем: в конце концов, серебро — самый благородный металл после золота и платины.

Энано тут же воодушевился, вскочил, подняв свой кубок, и прошепелявил: «Си-си мантия! Но хорошая капля в нем все же лущще». Сказал и сделал большой глоток красного.

Мы засмеялись, это нас развлекло. Теперь разговор шел только о Кьодже и Венеции. Монтелла собирается хранить огромное количество желтых туфель сначала на складе на острове Сан-Эразмо, поскольку другого места у него нет. Он попросил нас присмотреть за товаром, и я обещал ему это. Мы не слишком торопимся, к тому же я в долгу перед Монтеллой.

— Я в самом деле очень благодарен кирургик, что вы с друзьями побудете на Сан-Эразмо и постережете мои желтые туфли. Я же, в свою очередь, сделаю все, чтобы они как можно скорее нашли покупателя. Надеюсь, вы приятно проведете время. — Джанкарло Монтелла с простертой рукой стоял на валу, возвышающемся над причалом. — Как видите, остров плоский, как лепешка, только ярко-зеленого цвета. Такой цветущий вид у него потому, что все пространство занято обширными полями и садами. Те немногие семьи, что живут здесь, выращивают фрукты и овощи. Слева отсюда хорошо виден склад, а рядом с ним маленький деревянный домик. Он будет вам хорошей защитой от холода и дождя. Раньше там обретался мой сторож Паоло, пока его не хватил удар.

— Я также весьма признателен вам, синьор, — ответил за всех Витус. — Думаю, мы прекрасно устроимся.

— Конечно, конечно, amico mio. И все же я поговорю со старым Джованни. Он с женой Карлой и сыновьями живет всего в трехстах шагах оттуда. Карла будет для вас готовить, само собой разумеется, за мой счет. Вы почувствуете, что ее еда чрезвычайно легкая и полезная. А уж в сочетании со славным красным вином с соседнего острова Виньоле… Держу пари, время для вас пролетит незаметно. Что до меня, если не случится ничего непредвиденного, я вернусь через неделю. Чао, друзья мои, чао!

Он крепко обнял Витуса и всех остальных, смачно расцеловал каждого по итальянской традиции в обе щеки и, тяжело ступая, пошел назад, к лодке, на которой они прибыли из Венеции.

— Один на один с тысячей желтых туфель, — пробурчал Магистр, вытирая пот со лба. — Предлагаю обойти разок наши новые владения, вряд ли это займет много времени. Я всегда предпочитаю знать, где именно нахожусь.

— Си-си, — прочирикал Коротышка.

Альб пробулькал что-то непонятное. Судя по выражению его лица, остров немому нравился.

— Тогда в путь, — резюмировал Витус.

— Per pedes apostolorum, апостольскими стопами, как прежде по пустыне, — подмигнул ученый. — Только, к счастью, здесь не так жарко.

Свернув влево, они направились вдоль вала. Перед ними открылась замечательная панорама. Справа серебрилась большая лагуна с отдельными островками; впереди возвышались башни и купола Безмятежной; слева простирался остров Сан-Эразмо, идиллически-зачарованный, райский уголок. До них доносились дурманящие ароматы фруктов и овощей. Там, где человеческие руки не возделывали пашни и сады, землю покрывали низкие кусты, дикорастущие травы и яркие цветы. В воздухе стоял звон цикад и слышалось жужжание мух. Обойдя весь остров и снова вернувшись к причалу, друзья увидели приближающийся плоскодонный паром. С ним управлялись четверо гребцов, исполнявших свою работу стоя. Они быстро и ловко причалили к берегу и спрыгнули на землю. Самый старый из них, седой старик с лицом апостола, безошибочно подошел к Витусу и спросил:

— Вы кирургик?

— Он самый, а это мои друзья: Магистр, Энано и немой Альб.

Старик кивнул, задержав взгляд на Альбе.

— Я Джованни, паромщик, а это мои сыновья: Карло, Франко и Джованни-младший. — Он махнул рукой в сторону каждого. — Синьор Монтелла повстречал меня в городе и все рассказал о вас и ваших спутниках. Добро пожаловать на Сан-Эразмо! Надеюсь, вы не будете здесь скучать.

— Нет-нет, спасибо, мы готовы поскучать, — живо откликнулся Магистр. — У нас за плечами бурный период, и немного покоя придется нам как нельзя кстати.

— Рад слышать. Когда зайдет солнце, моя жена Карла приготовит ужин. Надеюсь, вы окажете нам честь.

Губы ученого расплылись в улыбке:

— Весьма охотно! У меня репутация отменного едока!

— Си-си гребец, я тоже, конещно, я тоже!

Альб, с интересом разглядывавший паром, гортанно засмеялся.

Витус подытожил:

— Все ясно. Передавай привет своей жене, мы с удовольствием зайдем попозже. Только пусть она особенно не старается, мы не избалованы.

Разумеется, Карла, домовитая осанистая женщина, старалась вовсю. Стол, за которым уселось все семейство Джованни и Витус сотоварищи, был огромен и ломился от еды. Однако на нем почти не было мяса, лишь большое блюдо с куриным паштетом, заправленным оливками. Большинство составляли овощные блюда. Витус подивился фантазии, с которой были приготовлены бобы, горох, пастернак, огурцы, капуста, тыква и морковь, и выразил искреннее восхищение искусством хозяйки. Та слегка зарделась:

— Спасибо, кирургик, мои мужчины меня нечасто хвалят.

Джованни-старший запротестовал:

— Ну что ты, жена, если бы мы нахваливали твою кухню, как она того заслуживает, у нас не осталось бы времени на еду. Верно, парни?

Все засмеялись, и после настойчивого требования мужа Карла тоже села за стол.

— Ах, знаете, кирургик, иногда мне так хотелось бы иметь не только сыновей, но и пару дочек, чтоб было кому помочь у плиты.

Витус отложил в сторону ложку, которой как раз пробовал куриный паштет.

— То, что у тебя одни сыновья, показалось мне необычным. Или это вина ч… — Он осекся. В конечном счете его совсем не касалось, почему у хозяйки нет дочерей, и упоминать чуму, владевшую всеми его мыслями, во время еды было неуместно.

Карла подвинула блюдо с паштетом поближе к гостю.

— Нет, нет, кирургик, чума не украла у меня ни одного из моих детей. Просто Господь всемогущий послал мне одних сыновей. — Она перекрестилась. — Вы ведь врач. Вам, наверное, будет интересно, что три года назад, когда чума нагрянула в Венецию, у нас на Сан-Эразмо не было ни одного покойника. Может, потому что мы живем уединенно.

Витус задумался.

— Извини, я не хотел направлять беседу в серьезное русло, — сказал он извиняющимся тоном. — Но ты наверняка ошибаешься, утверждая, что на острове не умер ни один человек. Такого просто не может быть.

— И тем не менее, это так, кирургик. Никто не молился так истово Деве Марии, как мы с моими соседками. Мы собирались каждый день в деревянной часовне и молились о защите и благословении для нашего острова. Мы, женщины, уверены: только поэтому черная смерть пощадила наш прекрасный остров.

— Да брось ты! — Джованни подавил отрыжку. — На других островах женщины точно так же молились — и на Виньоле, и на Бурано, и на Мурано. По мне, так это только потому, что у нас тут практически нет крыс. Любой ребенок знает: там, где крысы, там чума. Если бы удалось уничтожить всех крыс во всем мире, и чуму бы сразу укокошили.

— Что ты говоришь! — Витус с огромным интересом слушал хозяина. — А ты знаешь, что такое есть в крысах, что с их появлением сразу приходит чума?

— Нет, этого я не знаю. К сожалению. Насколько мне известно, они довольно чистоплотные твари. Хотя и живут часто в мусоре, и в грязи, и в гнилых стоках, но все время чистят себя. Может, их дыхание распространяет чуму?

— Не исключено. — Витус откинулся назад. Он съел гораздо больше, чем собирался. — Думаю, нам пора поблагодарить хозяев за превосходный ужин. Давно не ел так много вкусных овощных блюд. — Он поднялся. — Желаю всем вам доброй ночи. Да пошлет вам Всевышний приятных сновидений.

— И вам того же.

Друзья вышли на улицу, в звездную ночь. Поодаль был виден склад, залитый серебристым лунным светом, и примыкающий к нему домик сторожа — их новое жилище. Они не спеша подошли к сараю и проверили замок. Он выглядел солидно и несокрушимо.

— Знаете, что мне пришло в голову? — прищурившись, спросил Магистр. — По-моему, на этом острове вообще нет воров. Монтелла просто хотел оказать нам любезность и предоставил дешевое жилье. Какой тактичный человек!

— Ты высказал мои мысли, — подхватил Витус. — Монтелла как никто другой знает, сколь мало у меня осталось наличных денег, после того как я по долговому обязательству частично оплатил наш вояж. Он стал нашим истинным другом. Если ему удастся выгодно продать туфли, я буду рад и за него, и за сиди Моктара.

Магистр засопел:

— Я уже мысленно вижу всю Северную Италию, разгуливающую в желтых тапках! Но будем справедливы, они действительно очень удобны. Единственное, что мне не нравится в этих шлепанцах, это их козлиный запах.

— Так выстави их за дверь! — рассмеялся Витус. — Пошли в дом. Я, честно говоря, устал: день тянулся безумно долго.

И это была истинная правда. Они получили столько впечатлений и познакомились со столькими людьми!

Поближе рассмотрев две маленькие скудно обставленные комнатки, друзья не придали этому особого значения. Каждый соорудил себе ложе из соломы, и вскоре все мирно заснули.

На следующее утро, явившись к Карле ни свет ни заря, друзья все же не застали Джованни с сыновьями. Доверху нагрузив паром ящиками с овощами, те еще до восхода солнца отправились в Венецию: Безмятежная привыкла, чтобы ее окружали заботой, как королеву.

Доброе материнское сердце Карлы опять позаботилось об обильном столе, и опять друзья съели больше, чем нужно. После небольшой прогулки для улучшения пищеварения Витус вновь взялся за перо и чернила.

Сан-Эразмо, 29-й день августа A.D. 1579

Вчера, в пятницу, мы прибыли на Сан-Эразмо. Это остров в Венецианской лагуне, таящий для посетителей множество сюрпризов. Хотя по величине он сравним с островом Сан-Марко, его население насчитывает всего сто человек. Местные жители зарабатывают на жизнь, выращивая овощи и фрукты. Джованни, паромщик и крестьянин в одном лице, регулярно возит их на рынок Риальто. Благодаря гостеприимству его и его жены, мы сыты. Вчера вечером Джованни высказал мнение, что повсюду, где есть крысы, появляемся чума. И якобы черная смерть пощадила Сан-Эразмо потому, что на острове нет крыс.

Интересное утверждение, на мой взгляд. Тем более что схожие наблюдения старых врачей я встретил и в книге «De morbis».

Впрочем, от этого знания мало толку до тех пор, пока остается неясным, что же такого скрыто в крысах, что они приносят людям страшную заразу? Хотелось бы подробнее это исследовать. Как только опять окажемся на Большой земле, куплю крысу и препарирую ее…

Вечером вернулся Джованни с сыновьями. Одновременно с ними прибыли еще два парома с крестьянами, также торговавшими овощами. Поездка, как всегда, была утомительной. Прежде чем вытолкнуть лодки на берег, они, повязав рты и носы платками, вытащили на землю большие котлы.

— Что это вы привезли? — полюбопытствовал Витус, подошедший с товарищами, чтобы поздороваться, и тут же сморщил нос. Зловоние, исходившее от котлов, было красноречивей любого ответа: там были фекалии.

Джованни засмеялся под своим платком.

— Тут мы, так сказать, имеем дело с обратной стороной Безмятежной, и она не такая красивая. Но очень полезная. Этим мы удобряем свои поля. Трижды в неделю мы проходим по Большому каналу и по более мелким, заменяем баки в отхожих местах и с тяжелым грузом возвращаемся назад. Благодаря дерьму, с позволения сказать, наши овощи прекрасно растут. Когда они созревают, мы везем их на рынок, где их покупают, съедают, переваривают и снова… сами понимаете, что с ними потом случается. Такой вот круговорот веками происходит в нашей лагуне.

Витус понимающе кивнул, не сомневаясь, что его товарищи сейчас вспомнили о том же: о рабстве на галере Мехмета-паши. Сейчас бы он многое дал за парфюмированный шарик, которыми пользовались при дворе королевы-девственницы Елизаветы I, но Англия и Лондон казались не ближе Луны.

— Большой привет вам от синьора Монтеллы, кирургик. Я случайно встретил его у герцогского дворца. Он сказал, что говорил о вас с самым знаменитым венецианским врачом, лечившим чуму, — с самим Маурицио Санджо. Он будет очень рад с вами познакомиться.

— Что ты говоришь! Какой приятный сюрприз! — обрадовался Витус. — Ай да синьор Монтелла — организовал мне встречу с врачом, специализирующимся на лечении чумы! А ведь я его даже не просил об этом.

— Пусть и не просил, — вставил Магистр, пытавшийся по возможности не вдыхать глубоко воздух, насыщенный миазмами, — но нашему другу было несложно догадаться, насколько это важно для тебя.

— Си-си, уй-уй, шуравли! — Энано, с высоты наблюдавший за прибытием паромов, спрыгнул с плеч Альба. — Вперед, вперед, на Гранд-канал!

— Время еще не пришло, Энано, — охладил его пыл Витус. — Раньше субботы Монтелла вряд ли вернется. Тебе придется еще немного потерпеть. Венеция от тебя не убежит.

— Уй, си, да! Рано, рано! — Малыш хотел опять вскарабкаться на сильные плечи Альба, но того рядом уже не оказалось. Он отправился помогать Джованни и его сыновьям оттаскивать тяжелые баки. — Щё такое? — недовольно проворчал Энано. — Когда будет кормежка? У меня ветер гуляет в желудке!

До ужина, впрочем, было еще далеко, и, дабы убить время, друзья решили немного прогуляться по острову…

На следующий день они занимались тем же, и через день тем же самым, и постепенно такой образ жизни стал казаться им чересчур созерцательным. Проще говоря, они заскучали. Лишь у Альба не было таких проблем, потому что он взял за правило сопровождать Джованни в его ежедневных поездках. Помощь бывшего галерного раба пришлась как нельзя кстати, поскольку гребцом он был первоклассным и неутомимым.

Днем в воскресенье к молу причалило тяжелое грузовое судно. Все местное население высыпало на берег и вытянуло шеи, ведь такие большие суда видели на Сан-Эразмо редко.

Едва завершилась швартовка, на берег неуклюже выбрался Монтелла. Он и сегодня был облачен в мантию, что не совсем соответствовало теплой погоде, зато яркий голубой цвет парчи прекрасно гармонировал с безоблачным небом.

— Я привез добрые вести! — с довольным видом объявил он и, сорвав берет с головы, распростер руки. — Хорошая новость, друзья! Я продал туфли одному человеку, все до единой пары! Дайте вас обнять!

Он снова натянул берет на голову, подошел, переваливаясь с боку на бок, к Витусу и прижал его к своей груди. С размеренностью и ритмичностью машины, постукивая молодого человека по спине, он вкратце изложил историю удачной сделки: Монтелле посчастливилось познакомиться с дворецким одного визиря из Стамбула. Этот человек, в чьем подчинении находится вся прислуга, число которой составляет не одну сотню, с первого взгляда был покорен солнечным цветом и необычайной мягкостью арабских изделий. Он тут же сунул в них ноги, прошелся туда-сюда и был осыпан льстивыми похвалами своих слуг: ах, как идут ему туфли, как восхитительно сочетается желтый цвет с его лиловыми шелковыми шароварами, как благородно смотрятся его ноги в них… и так далее, и тому подобное. В итоге довольный турок оптом купил все пары.

— Я самый удачливый купец во всей Кьодже и во всей Венеции! — ликовал Монтелла, продолжая обрабатывать спину кирургика. Наконец Витус с трудом высвободился из его объятий. Радость толстяка от встречи была такой бурной, словно он отсутствовал не неделю, а по меньшей мере год.

— Это надо непременно отпраздновать! — трубил Монтелла. — Amico mio, вы принесли удачу торговцу вазами и вином! Давайте поедим, я умираю от голода. Пусть Карла мечет на стол все припасы!

Однако прошло еще немало времени, прежде чем Монтелла и его гости смогли отдать должное кулинарным изыскам Карлы, поскольку по случаю праздника она особенно старалась и приготовления потребовали больше времени, чем обычно.

— Ну, кирургик, — спросил Монтелла с набитым ртом, наконец восседая за столом, — Джованни рассказал вам о докторе Санджо, нашем знаменитом борце с чумой?

— Ну разумеется, синьор Монтелла, разумеется! — встрял обиженный паромщик. — Как же я мог забыть?

— Ладно, ладно, мой дорогой Джованни, — успокоил его толстяк. — Это всего лишь вопрос. Я никоим образом не усомнился в твоей обязательности. Так вот, кирургик, — он снова обратился к Витусу, — я полагаю, беседа между доктором Санджо и вами могла бы состояться послезавтра, в понедельник. Доктор живет неподалеку от Пьяцца Сан-Марко, в нескольких шагах от моей конторы, где вы с друзьями, кстати, могли бы переночевать. Там, правда, ненамного комфортнее, чем здесь, особенно если вспомнить, с какой жадностью набрасываются ночью комары с каналов, но несколько дней потерпеть можно.

— Я чрезвычайно признателен вам, синьор! — Витуса немного смущала отзывчивость и доброта торговца. — Надеюсь, когда-нибудь смогу отплатить вам за ваше великодушие. Заверяю вас, мы как можно раньше отправимся в Падую. Само собой разумеется, гарантия, которую вы потребовали при составлении долгового обязательства, остается в силе.

— Гарантия? Какая гарантия? — На доли секунды коммерческий мозг Монтеллы дал сбой, но он тут же вспомнил: — Ах, вот что! Вы говорите о немом Альбе? Ну так вот, я передумал. — Он на миг прекратил жевать. — Быть может, это характеризует меня как не слишком дальновидного купца, но я решил, что могу отказаться от залога. Не в последнюю очередь потому, что позволил себе навести некоторые справки у здешнего посланника ее величества королевы Елизаветы I — да пошлет ей Бог долгую, богатую радостями жизнь, — и поэтому знаю, что вы последний отпрыск благородного рода Коллинкортов. Во всяком случае, сэр Аллан Трамбэлл выразился именно так, хотя вам предстоит еще выиграть небольшой спор по поводу наследства. Ну, так это во всем мире так. То есть я хочу сказать, что мне вполне достаточно той гарантии, что вы владелец замка и больших угодий.

— Проклятье! — Витус не удержался от восхищенной улыбки. — Вы сама дальновидность, синьор Монтелла. Но дело в том, что Альб хотел бы остаться здесь абсолютно добровольно. Ему полюбились остров и работа перевозчика овощей, а кроме того, он мог бы занять место вашего умершего сторожа.

В ответ на слова Витуса Альб усиленно заклокотал, а его губы попытались сложить какие-то слова. Лицо выражало одну-единственную мольбу: оставьте меня на острове, пожалуйста, оставьте меня на острове!

Монтелла опешил:

— Я правильно вас понял? Немой Альб хотел бы остаться здесь? Это э-э… meraviglioso[25]! Это fantástico, magnifico[26]! Разумеется, я согласен! Сегодня поистине счастливый день! Я продал туфли, у меня новый сторож на складе, и у меня есть гарантия долгового письма, э-э… которая на самом деле вовсе не нужна мне. Но тем не менее. Карла, будь добра, принеси нам еще красного!

В итоге они еще долго сидели вместе, и лишь на рассвете, в час, когда Джованни обычно уже направлял свой плоскодонный паром в сторону Венеции, отправились спать. Ведь это было воскресенье. Все дали себе зарок помолиться в маленькой деревянной часовне и поблагодарить Господа за то, что все так хорошо сложилось.

ЧУМНОЙ ВРАЧ ДОКТОР САНДЖО

Это мое нижнее белье, хорошо прилегающее, чтобы герметично закрыть потовые поры, через которые могли бы проникнуть губительные миазмы. Сверху я надеваю эту длинную накидку, а к ней кожаные перчатки. Сапоги из того же материала. Таким образом я избегаю во время лечения любого контакта с воздухом.

На Пьяцетте с двумя огромными колоннами с изваяниями святого Теодора и крылатого льва святого Марка, посреди бурлящей толпы зевак, граждан и патриций, назначивших друг другу свидание здесь, Джанкарло Монтелла пытался заставить выслушать себя. Торговец вином и вазами, собирающийся стать еще и продавцом арабских туфель, держал в руках хорошо упакованный сверток и буквально умолял Витуса:

— Возьмите его на прощание, кирургик, обязательно возьмите. Это сюрприз!

Витус колебался. Сверток был большой и вряд ли уместился бы в коробе. Дорожный мешок Магистра также был забит доверху, а взвалить что-нибудь на спину Коротышке с его горбом было немыслимо.

— Спасибо, синьор. Это будет не совсем легко, но я постараюсь привязать его к крышке моего короба.

— Так и поступите! Только пообещайте мне не открывать сверток до Падуи. Лишь в Падуе!

— Даю вам слово.

— Хорошо. Э-э… как я вам уже говорил, дела торопят меня отплыть в Оран. Ветер попутный, и мне еще многое надо подготовить на корабле. Кроме того, надо быстро доставить визирю приобретенную обувь. Туфли в обмен на наличные, с хорошим задатком, само собой разумеется, — так мы с ним договорились. Я вам точно скажу, кирургик, по-другому дела с османами вершить невозможно! Помнится, после того как мы их порядком взгрели при Лепанто, все торговые дела вообще заглохли, уж вы мне поверьте, но когда anno 73 мы уступили им Кипр, все опять закрутилось. Луиджи не даст соврать!

— Луиджи? Кто такой Луиджи?

— Ах, конечно, вы не можете его знать! Это управляющий моей здешней конторой, который предоставит вам пристанище. Надеюсь, вы не будете чересчур разочарованы, жилище и в самом деле довольно убогое. Ну да ведь это всего на одну-две ночи, как вы сказали, а Венеция — дорогой город. Иначе почему я держу свою основную контору не здесь, а в Кьодже!

Монтелла секунду помолчал, посопел, а потом продолжил с кислой миной:

— Вы не находите, что понедельник — самый отвратительный день недели? Все, что нельзя было довести до ума в воскресенье, поскольку Господь повелел отдыхать в этот день, переходит на понедельник. Скоро уже час обеда, а я еще ничего не сделал сегодня. У меня голова идет кругом! Что я еще хотел сказать? Ах да, amico mio, желаю вам и вашим спутникам успеха в борьбе с чумой. Доктор Санджо с нетерпением ждет вас, а мне пора идти. Дайте о себе знать. Счастливого пути!

Не говоря больше ни слова, Монтелла, одетый в этот день в мантию с особенно широким шалевым воротником, сунул Витусу сверток в руки, одышливо закашлялся и поспешил к гондоле, которая должна была отвезти его на корабль.

— Надо же, как торопится человек! — улыбнулся Магистр. — Даже для обычных объятий не нашел времени. Скажу вам точно: это зов мамоны! Это так же верно, как то, что меня зовут Рамиро Гарсия! Наверняка, перестраивает все основы своей коммерции. Будущее принадлежит желтой туфле!

— Уй-уй, шелтые тапки, шелтые тапки!

Витус привязал сверток к своему коробу.

— Дар Монтеллы чересчур легок для своих объемов. И слава Богу, ведь мне придется тащить его до самой Падуи.

— Сначала пойдем к этому Луиджи, — решил Магистр. — Встанем на постой, потом заглянем на рынок Риальто, чтобы попрощаться с Джованни, его сыновьями и стариной Альбом. Затем мы разделимся: ты, Витус, пойдешь к доктору Санджо, а мы с Коротышкой попробуем раздобыть мне новые бериллы. Было бы странно, если бы в этом богатом городе не нашлось шлифовщиков стекла.

— Так и сделаем, — согласился Витус.

Спустя три часа, когда солнце уже близилось к закату, Витус отправился к дому доктора Санджо. К счастью, ему не пришлось брать гондолу, чтобы попасть туда, и он смог поберечь свой тощий кошелек.

Четырехэтажный дом, выкрашенный в теплый терракотовый цвет, больше походил на дворец. Верхнюю часть фасада украшали фризы и фрески, в нижней доминировали балконы с богато декорированными балюстрадами, прикрытые от солнечных лучей льняными маркизами. Каждый этаж украшали несколько великолепных стрельчатых окон. С роскошным внешним обликом палаццо диссонировало пропитавшее всю округу едкое зловоние экскрементов, которое исходило от бесчисленных каналов, сетью пронизывавших всю Венецию. Вероятно, Джованни и его коллеги не справлялись с огромными массами, каждый день оседавшими в отхожих местах.

Стоя под люнетом главного портала, Витус постучал колотушкой в форме львиной головы. Долгое время никто не откликался. Он хотел было снова постучать, как вдруг за его спиной раздался чей-то голос:

— Dottore[27] уже ожидает вас, кирургик. — Это оказался слуга, который проводил молодого человека во внутренний двор и отвел по наружной лестнице наверх. Слуга с легкостью взбежал по бесчисленным ступенькам, миновал Piano nobile, «благородный второй этаж», потом полуэтаж, называемый антресолью, и наконец привел гостя на четвертый этаж. Слуга был настолько проворен, что Витус с трудом поспевал за ним. Добравшись до самого верха, проводник быстро удалился, успев перед этим широким жестом пригласить гостя в светлое просторное помещение.

Витус огляделся. По размерам это был скорее зал, и, как это часто бывает в залах, в нем почти отсутствовала мебель. Наряду с двумя монументальными картинами в золотых рамах и мастерски выполненными росписями на потолке взгляд притягивал большой мраморный камин со сложенными перед ним дровами.

— В это время года трудно себе представить, что зимой здесь от холода просто ломит кости. И тогда такой вот камин с хорошей вытяжкой столь же важен, как здоровая пища и бодрящий напиток.

Витус резко обернулся: он не заметил, как из соседней двери вышел человек атлетического сложения. Быстро поклонившись, он произнес:

— Простите мою рассеянность. Я Витус из Камподиоса.

— Кирургик! Я так и подумал. А я Маурицио Санджо, тот, которого все называют чумным врачом.

Мужчины внимательно оглядели друг друга и остались довольны увиденным. Санджо был статным, мускулистым мужчиной лет пятидесяти, без всякого намека на живот, с рельефной головой, напоминающей бюсты римских императоров. Простеганные панталоны, застегивающиеся под коленом, сорочка с кружевным испанским воротником, жилет и камзол — вся одежда, сшитая из первоклассных тканей, прекрасно сидела на нем. И все, кроме сорочки, отливало черным блеском. Витус в своей джеллабе все еще выглядел как араб, даже несмотря на то, что подпоясался широким кожаным ремнем.

— Садитесь, садитесь, что же вы стоите. — Левое веко Санджо вдруг затрепетало, но он не придал этому значения и указал на два обтянутых кожей стула, стоявших у дубового стола. — Где вам удобнее.

— Спасибо, дотторе.

— Надеюсь, вы уже немного осмотрелись в нашей древней красавице Венеции? — Чумной врач тоже сел.

— О да, немного, пожалуй. — Витус рассказал хозяину о событиях прошедшего дня, особо подчеркнув, как тяжело было расставаться с Альбом, Джованни и Монтеллой. О том, каким скромным оказалось их пристанище над конторой торговца, он умолчал. Там и в самом деле было не слишком уютно: тесно, сыро и затхло. К тому же на них набросились полчища комаров, первые укусы которых приятели уже почувствовали на себе.

Появился слуга и поставил на стол графин с красным вином, кувшин с водой и два бокала. Потом он вопросительно взглянул на хозяина. Когда тот незаметно качнул головой, слуга бесшумно исчез.

Санджо поднялся и сам разлил вино по бокалам.

— Да-да, Джанкарло Монтелла, — задумчиво проговорил он, — торговец вином и вазами, а теперь еще и туфлями. Ну как вам вино?

Витус сделал глоток. Вино было крепкое и сильно ударяло в голову.

— Благодарю, отменное, — заверил он.

— Ну так вот, возвращаясь к Монтелле. Он мой друг. Три года назад, когда на Венецию обрушилась чума, он был одним из моих бесчисленных пациентов и одним из немногих, которые выжили.

— Наверняка благодаря вашему врачебному умению.

Веко Санджо опять дернулось.

— Отнюдь! Я лечил его точно так же, как и всех остальных. Должен признаться, для меня и по сей день остается загадкой, почему именно он выжил, а другие нет. Или, если угодно, почему мои меры подействовали только на него. Можно было бы также сказать: почему мои меры вообще не действовали, поскольку то, что Монтелла выжил, было чистой случайностью. — Он взял кувшин и разбавил свое вино. — Хотите то же самое?

— Да, пожалуйста, мне нужна ясная голова.

— В наши дни она всем нужна.

— Могу я спросить, дотторе, какие средства вы использовали при лечении больных чумой?

— Конечно. В конце концов, если не ошибаюсь, это и есть главная цель вашего визита, не так ли? — Не дожидаясь ответа, Санджо продолжал: — Я делал весьма немногое. Медикам трудно признать это, но я все же скажу: наука пока не нашла надежного средства против чумы. Если бы мы разговаривали не с глазу на глаз, сейчас бы поднялся вой, и тем не менее это мое твердое убеждение: в терапии мы все еще блуждаем на ощупь, как мореплаватели в тумане. С другой стороны, может, и правильно не трезвонить повсюду о нашей беспомощности, иначе больные потеряли бы последнюю надежду. А надежда на выздоровление порой сильнее всяких лекарств.

Витус ничего не сказал в ответ, и Санджо выпил разведенного вина.

— Вы спросили о моих мерах. Их легко перечислить: самым важным я считаю изоляцию больного. Если этого не сделать, могут заразиться другие. Таким образом, главное — это не лечение заболевшего, а защита его семьи. Согласен, это всего лишь профилактическая мера. Затем пациент получает от меня мягкое слабительное, например уксусную траву, известную своим очищающим действием.

Витус тоже пригубил из своего бокала. Вино стало тоньше и хорошо утоляло жажду.

— Могу предположить, что этим вы хотите изгнать яд из организма и таким путем восстановить эвкразию соков?

— Совершенно справедливо. — Веко хозяина опять дернулось. — При этом я стараюсь не применять чересчур сильных средств, которые могут ослабить больного. И вообще своей главной задачей я считаю укрепление организма пациента, чтобы он мог собственными силами победить страшную заразу. Я прописываю жаропонижающие потогонные средства и легкое питание, например куриный бульон и овощи. Ни в коем случае не жирное мясо, излишне нагружающее пищеварительный тракт. И, конечно, обильное питье.

— Все, что вы говорите, дотторе, звучит очень убедительно. Похоже, однако, что чума многолика. У моей покойной невесты одним из первых признаков был…

— Ваша невеста умерла от чумы?! Ужасно! Представляю, как вы страдали, я ведь тоже потерял многих близких. Очень сочувствую!

— Благодарю вас, дотторе. Да, это было тяжелое для меня время. Она умерла совсем недавно, около года назад. Так вот, я хотел сказать, у Арлетты все протекало иначе: одним из первых симптомов была диарея, так что мне пришлось дать ей закрепляющее питье. Потом я неоднократно поил ее настоем боярышника, чтобы поддержать сердце. Как видите, я тоже придерживаюсь мнения, что всеми способами нужно укреплять организм больного. Скажите, а что вы думаете по поводу кровопускания?

Санджо в задумчивости отпил из бокала:

— В принципе испытанное средство, хотя иногда у меня складывается впечатление, что некоторые из моих уважаемых коллег злоупотребляют им. Стоит пациенту сказать, что у него где-нибудь зачесалось, как уже в тазик брызжет кровь. Если же процедура потом регулярно повторяется, бедняга буквально истекает кровью и умирает именно от этого, а не от своей болезни. А вот тем больным, у которых высокое артериальное давление, кровопускание приносит облегчение, и весьма полезно.

— Я такого же мнения. А как вы относитесь к запрету на потребление определенных продуктов, к примеру дичи, водоплавающей птицы, молочных поросят, бычьего мяса и тому подобного, в целях профилактики чумы? Вы ведь знаете об этих длинных перечнях?

— Никак не отношусь! — Санджо провел рукой по дергающемуся веку. — Мне известны другие списки, объявляющие кур, куропаток и фазанов безусловно благонадежными, а вместе с ними баранину, телятину и козлятину. Зато категорически рекомендуется избегать рыбу, груши и все, что легко подвержено гниению. Мое мнение неизменно: любое мясо не вредно, если оно не слишком жирное. Много ли общего имеет куриная ножка с чумой? Абсолютно ничего! Я это точно знаю, потому что многократно наблюдал, как разные люди ели одно и то же, и один заболевал, а другой нет. Подобные перечни — надувательство, порожденное неспособностью назначить какое-либо эффективное лечение. О, я вижу, у вас совсем не осталось вина. Позвольте вам подлить?

— Нет, большое спасибо. Простите, что я вас так обстоятельно расспрашиваю, дотторе, но коль скоро мы заговорили о еде, что вы думаете о джемах и лепестках роз Нострадамуса? Как известно, он пережил несколько чумных волн.

— Тоже абсолютно равнодушен. Я знаком с его рецептурой и изготавливал по ней лекарства. Это пустышки. К сожалению, должен сказать: если Нострадамус пережил чуму, то не благодаря своим джемам.

— А благодаря чему?

Доктор Санджо пожал плечами:

— Если бы я знал! В этом и состоит дьявольское наваждение этой болезни: существует огромное количество профилактических и терапевтических мер, и каждая их них преподносится как панацея. А при ближайшем рассмотрении все оказываются никчемными. А в тех немногих случаях исцеления, когда они, казалось бы, подействовали, речь идет, скорее всего, о слепом случае.

Кирургику нечего было возразить, и в зале повисло молчание. Каждый предавался собственным мыслям, вызванным горькой истиной, которую высказал доктор, тем более горькой, что она была непреложна.

Наконец Витус нарушил молчание:

— В Танжере я познакомился с одним арабским врачом по имени Шамуша. Он уверял меня в необычайной целительной силе имбиря. В то время как другие лекарства борются лишь с последствиями чумы, он якобы действует на саму болезнь. Шамуша считал, что вместе с потом, отделение которого вызывает имбирь, из организма выходят соки чумы.

— Я высокого мнения об арабской медицине, — кивнул Санджо. — Мы многим обязаны ей, с тех пор как она пришла к нам столетия назад через Салернскую школу. Я тоже слышал о чудодейственной силе имбиря. И все же я уверен, что это всего лишь один инструмент в оркестре прочих мер. Потение снижает температуру больного, и он чувствует себя не таким ослабленным, а соответственно, в нем больше сил для борьбы с болезнью. Если подходить к вопросу с этой точки зрения, имбирь делает свое дело — точно так же, как горячий бульон, кровопускание или поддерживающий сердце отвар.

Витус механически потянулся за бокалом и допил последний глоток.

— Боюсь, что вынужден с вами согласиться. Это было бы слишком легким решением — найти панацею в имбире.

— Да, слишком легким. Выбор средств, которые мы, врачи, можем использовать в борьбе с чумой, чрезвычайно скуден. Но, как я уже заметил, успех борьбы с эпидемией во многом зависит от мер предотвращения заражения. Поэтому я убежден, что крайне важно как следует окурить комнату больного ладаном и проследить, чтобы семья регулярно ополаскивала рот и руки уксусом или вином. Следует побуждать пациента говорить всегда громко и отчетливо, чтобы родные понимали его, не приближаясь к постели. Далее, в комнате больного следует открывать лишь те окна, которые выходят на север, поскольку опасные миазмы, как правило, приносит южный ветер.

— Значит, вы все-таки верите, что во всем виноваты миазмы?

— Наверняка. При этом слово «миазмы», на мой взгляд, весьма условно отражает характер субстанции, которая завладевает человеческим организмом. Эта непознанная таинственная сила внедряется в тело через слизистые оболочки, в том числе дыхательных путей, или через кожу, или, как некоторые утверждают, даже через глаза. Она тут же вступает в борьбу с внутренними органами, что сразу выражается в лихорадке, черном гнилостном налете на языке и образовании шишковидных опухолей. Борьба почти всегда оканчивается смертью больного. По моим подсчетам, выживают лишь пятеро из ста пораженных чумой. Я тоже получил свою долю: вы наверняка заметили подергивание моего века.

— Да что вы! — удивился Витус. — Что же связывает глазной тик с черной смертью?

Санджо поднялся и нервно прошелся по тяжелому восточному ковру, остановившись у одного из стрельчатых окон, через которые в зал уже проникал вечерний сумеречный свет.

— Пока ничего. Но косвенная связь есть. Это случилось три года назад, в последние дни эпидемии. Я и мои коллеги отправили тысячи мертвецов на кладбищенский остров, и страшная напасть, подобно дикому зверю, уже корчилась в предсмертных судорогах. Это отражалось, как мне кажется, и на трупах. Передо мной лежал мужчина, вне всякого сомнения, мертвый, поверьте мне как врачу, и вдруг его левое веко начало дергаться, едва я закрыл ему глаза. Я таращился на него, не в силах поверить в реальность происходящего. То ли это было механическое раздражение, то ли труп уже начал коченеть, а может, мне явилось нечто необъяснимое на грани жизни и смерти?

Пока я задумчиво стоял возле трупа, тик вдруг прекратился и губы мертвеца скривились в насмешливой гримасе. Во всяком случае, так мне показалось. В тот же миг начало дергаться мое собственное веко. Словно мертвец заразил меня. Что-то от него перекинулось на меня, и я уверен, без черной смерти тут не обошлось. С каким удовольствием она и меня бы заграбастала своей когтистой лапой, но сил у нее на это уже не было. За долгие месяцы она отбушевалась, и теперь пришел ее смертный час. Но чуме удалось дотянуться до меня, свидетельство чему тик. На следующий день во всей Венеции никто больше не умер от черной смерти, но у меня не было ни сил, ни желания радоваться счастливому избавлению, поскольку я ждал, что вот-вот, вслед за дергающимся глазом, чумой будут поражены остальные части моего тела. Но, хвала Всевышнему, этого не произошло.

Санджо снова подошел к столу и сел.

— А может, все объясняется довольно безобидно, дотторе, — отозвался Витус. — Вспомните, и зевота заразительна, хотя явно не имеет ничего общего с чумой. Равно как и смех. Думаю, могу вас успокоить: то обстоятельство, что прошло уже три года, а вы не заболели, должно бальзамом пролиться на вашу душу.

— Благодарю вас за эти слова, — слабо улыбнулся хозяин. — Они действительно благотворны.

— Вероятно, вы никогда не заболеете чумой, если уж сия участь миновала вас раньше. Уверен, что ваш организм за все эти годы выработал особую сопротивляемость, ведь возможностей заразиться у вас хватало. Насколько я знаю, вы были в авангарде борьбы не с одной эпидемией.

— Может быть, коллега, может быть. Скорее, в том заслуга моего защитного костюма. Речь идет об обычном одеянии венецианских чумных врачей. Если хотите, охотно вам его продемонстрирую.

Витус покачал головой:

— Очень любезно с вашей стороны, но боюсь, я и так злоупотребил вашим временем. Солнце скоро зайдет, мне пора прощаться.

— Весьма сожалею. — Глаз доктора Санджо снова дернулся. — Я надеялся, что вы поужинаете со мной, коллега. Признаюсь, я веду отшельнический образ жизни. Жена умерла много лет назад, сыновья покинули дом, дочери вышли замуж. — Он помолчал, словно вспоминая что-то. И пациентов становится все меньше. Многих, очень многих унесла чума.

Витус поднялся:

— Извините, дотторе, но мне действительно пора уходить. Друзья наверняка заждались меня, и я не хочу заставлять их волноваться. Если позволите, я приду завтра в это же время, и мы продолжим наш увлекательный разговор.

— Вот это другое дело! — обрадовался Санджо. Его рука непроизвольно потянулась к веку, но оно не дернулось. — Согласен, буду с нетерпением ждать вас.

— Я тоже буду рад снова встретиться с вами.

Вечером следующего дня Витус вновь сидел на том же месте. Чтобы внешне не столь разительно отличаться от хозяина, он на этот раз надел легкий летний камзол, который вместе с панталонами английского моряка был извлечен им со дна короба. Он даже принес небольшой подарок Санджо: пустынную розу, то самое творение из песка, напоминающее розочку со множеством лепестков, которое встречается в разных вари антах и каждый раз повергает в изумление путешественника.

Чумной врач тоже пришел в восхищение.

— Какая прелесть! — воскликнул он. — Что это? Прекрасный мотив для тондо[28] во внутреннем дворе моего дома!

Витус пояснил, что представляет собой пустынная роза.

— Действительно очаровательно! Я помещу это произведение природы на почетное место. — Санджо тут же водворил пустынную розу на камин и вернулся к столу. — Как видите, уважаемый хирург, я распорядился поставить на стол не только вино, но и немного маслин и пармской ветчины. Мне ее регулярно присылает один мой друг. Обязательно отведайте. Как хотите, но без небольшого угощения я вас сегодня не отпущу!

Витус засмеялся и взял кусочек ветчины. Она была в меру пикантной и сухой, словно призывала запить ее вином. Дав гостю подкрепиться, хозяин произнес:

— Если не ошибаюсь, вчера вечером я предложил вам продемонстрировать защитный костюм. Если ваш интерес не остыл, я охотно это сделаю. Вам лишь придется проследовать за мной в мою приемную.

— С удовольствием, дотторе.

Приемная чумного врача располагалась на антресоли, над «благородным вторым этажом». В ней хранилось огромное количество медицинских экспонатов, среди прочего были выставлены несколько инструментов для разрезания и прокалывания.

Показав на них, итальянец с гордостью произнес:

— А это, мой дорогой кирургик, инструменты, разработанные мною лично. Ими очень легко и быстро можно обрабатывать бубоны. По опыту знаю, что некоторые опухоли лучше разрезать, а некоторые — прокалывать. Учитывая большое количество больных, все надо делать как можно быстрее, а цель всегда одна: по возможности удалить из шишки весь гной. Чем больше больных соков уйдет из организма, тем лучше.

Затем он показал на несколько стеклянных сосудов, в которых хранился порошок разных оттенков желтого цвета.

— Высушенный и смолотый гной, — пояснил он. — Некоторые из моих коллег настаивают на приеме этого «лекарства», я же держу его скорее как курьезный экспонат. — Он прошел дальше и остановился у банок с розовыми лепестками и уваренной фруктовой мякотью. — А это лекарства по рецепту доктора Нострадамуса. Красивые, но абсолютно бесполезные. Вчера мы с вами об этом говорили. А теперь взгляните на эти темные корнеплоды. Как видите, это самая обыкновенная свекла. Они демонстрируют одну из многих попыток победить чуму с помощью учения Парацельса. Вам наверняка известно, что Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм верил, будто определенными признаками природа указывает на терапевтическое применение того или иного растения.

— Разумеется, — кивнул Витус. — Я много об этом читал. Растения с сердцевидными листьями, к примеру, должны помогать при сердечных заболеваниях. Сок кровохлебки якобы излечивает заболевания крови, а грецкий орех, напоминающий человеческий мозг, хорош от головной боли.

— Вот именно. А свекла, по форме и цвету напоминающая бубон, должна помочь от чумы. Лжеучение, как я выяснил на собственном опыте. Этот ярко окрашенный овощ в сваренном виде — здоровая пища, но не более. Короче, еще один курьезный экспонат в моей коллекции.

— А это что такое? — Витус показал на множество малюсеньких человечков, плавающих в консервирующей жидкости.

— А вот это гораздо серьезнее. Это зародыши. Все они без исключения извлечены из тел беременных женщин, умерших от чумы. Я хотел исследовать, есть ли на теле зародышей бубоны или иные признаки чумы. Как видите, это не так. Отсюда я делаю вывод, что чума может победить мать, но не плод. Почему? Думаю, дело в жидкости, окружающей зародыш. Она является непреодолимым барьером, через который не может проникнуть ни одна частица миазмов. Можете считать это ненаучным методом, но растения в своей защитной маске я смачивал околоплодными водами.

Санджо подошел к высокому шкафу и вытащил оттуда противочумную маску. Это был странный аппарат — маска с двумя отверстиями для глаз и похожим на вороний клюв отростком спереди. Внутри, под маленькими дырочками для дыхания, был размещен пучок разных растений.

— Каждый врач настаивает на собственном сборе, — прокомментировал Санджо. — Я лично беру лавр, можжевельник, сосну, лиственницу и ель. Соотношение компонентов смеси такое: по одной части лавра и лиственницы и по две части трех других ингредиентов. Все растения должны очень тесно соприкасаться, при этом я еще окунаю весь пучок в околоплодные воды — об этом я уже говорил — и лишь потом засовываю его в «клюв». Само собой разумеется, в собранном виде маска должна сидеть как влитая, чтобы под нее не могли проникнуть миазмы.

Витус понюхал пучок и почувствовал свежий и терпкий дух леса.

— Защитные бериллы должны так же плотно прилегать, как и маска, — продолжал доктор. — Смотрите, по краям оправы прикреплены кусочки кожи, которые плотно охватывают лицо.

— Да, вижу, — кивнул Витус.

Санджо, отложив в сторону маску и бериллы, вытащил узко скроенную кожаную рубашку и такие же штаны.

— Это мое нижнее белье, хорошо прилегающее, чтобы плотно закрыть поры кожи, через которые могли бы проникнуть губительные миазмы. Сверху я надеваю эту длинную накидку, а руки закрываю кожаными перчатками. Сапоги тоже кожаные. Таким образом во время лечения я избегаю любого контакта с воздухом.

— Представляю, как утомительно целый день ходить в такой тяжелой амуниции, — заметил Витус. — Но есть ли от нее польза?

— Вы не поверите, как часто я задавал себе этот вопрос, — вздохнул доктор Санджо. — Если вспомнить, сколько чумных врачей стали жертвами эпидемии в одном только anno 1576, можно усомниться в пользе защитного костюма. С другой стороны, кто может поручиться, что без него не погибло бы еще больше моих коллег? Он создает хоть какой-то осязаемый барьер между чумой и телом врача, а кроме того, защищает от назойливых больных и их родных, которые ничтоже сумняшеся цепляются за врача, крича, жестикулируя и моля о помощи.

Санджо по привычке схватился за глаз, но судорожного подергивания века опять не последовало.

— Вообще надо сказать, что опустошительная эпидемия влечет очерствение людей. На моих глазах мать отказывалась сесть у постели собственного больного ребенка; я видел, как муж выкинул за дверь свою жену, предположив, что она заражена; падая с ног от усталости, я оставался рядом с обреченными на смерть, видя, что слонявшиеся по городу нищие и бродяги обворовывают их. Когда умирают все, даже собаки, кошки и прочие домашние животные, никто не думает о Христовых заповедях. Не только врачи, но и господа священники боялись заразиться, так что сотни бедных грешников так и не получили последнего причащения.

Уже через несколько дней после того, как разразилась эпидемия, чумные миазмы стали подобны урагану. Так же, как anno 1348, когда чума накрыла Венецию, она не щадила ни советников, ни судей, ни других важных лиц, обрушиваясь на них так же яростно, как и на купцов, ремесленников или поденщиков. Молодые и старые, бедные и богатые, образованные и неучи умирали одинаково. Черная смерть не делала различия между почтенными горожанами и пьяницами, обжорами, кутилами и опустившимся сбродом. Улицы вскоре были переполнены трупами. Казалось, их исторгал каждый дом, и могильщики не справлялись со своей работой. Некоторых несчастных запирали в домах, дожидались, когда они умрут, и зарывали под полом собственного жилища. Да что там под полом — вдоль обочин, на перекрестках, в береговых укреплениях… Не было ни одного места, куда бы рано или поздно не зарывали трупы, при этом некоторые горемыки даже не успевали умереть: их просто заживо бросали в ямы, боясь заразиться. Кому-то повезло — их вывозили на кладбищенский остров, где они находили последний покой пусть в общих могилах, но на освященной земле… Да, это было чудовищное время. Многие дворцы оставались без хозяев и прямо-таки притягивали мародеров, но в общей сложности не так уж много палаццо оказались разграблены. Все были словно парализованы в те дни, даже самые нечистые на руку.

Многие из моих коллег придерживались мнения, что смертоносные миазмы поднялись со дна лагуны; другие, и я в том числе, уверены, что чума была завезена к нам на корабле. Мы ввели в городе карантин: ни один заболевший не имел права въехать или выехать, под угрозой отправки на галеры. Но несмотря на все эти усилия, эпидемия распространялась с быстротой молнии, не в последнюю очередь по той причине, что никто не следил за выполнением мер предосторожности. Слишком много людей пали жертвой эпидемии. Строжайшее распоряжение употреблять лишь чистую питьевую воду также нарушалось по тысяче раз на дню, хотя любой знал, что для этой цели были вырыты специальные колодцы, как, например, те, что расположены возле церкви Сан-Анджело Рафаэле. Зато знахари и шарлатаны переживали свой звездный час. Играя на страхе и отчаянии людей, они сулили выздоровление наутро и продавали за огромные деньги амулеты и мнимые реликвии разных святых.

Санджо в который раз потянулся к глазу, но веко вновь не дрогнуло. Он продолжил свой рассказ:

— В общем и целом не было ничего живого, что не умирало бы в те страшные месяцы. Есть свидетельства, будто погибали даже растения. То, что я сам выжил, и по сей день кажется мне чудом, и я благодарю Господа за это в каждой своей молитве. Но многих, очень многих это счастье обошло стороной. Один из них, Амадео Реццоне, умирая, завещал мне свое владение, так что сегодня вы, дорогой хирург, гостите в доме, носящем название Палаццо Реццоне.

Санджо умолк, а Витус еще какое-то время не мог произнести ни слова, ошеломленный страшными подробностями. Он с трудом приходил в себя после потрясения. Чумной врач так живо нарисовал апокалиптическую картину торжества черной смерти, что молодой человек словно сам побывал на улицах Венеции, пораженной страшной болезнью.

Намеренно медленно он произнес:

— Вы сказали, дотторе, что не было ничего, что не умирало бы в то время, даже растения были затронуты. А как обстояло дело с крысами?

— С крысами? — У Санджо от удивления брови поползли вверх. — Ну, они тоже умирали. Хотя не думаю, что в таком же устрашающем количестве, как люди и домашние животные. А почему вы спрашиваете?

— Прежде чем я вам отвечу, еще один вопрос: приезжали ли жители Сан-Эразмо во времена чумы опорожнять отхожие места?

— Нет! Конечно нет. Каждый островитянин в лагуне был счастлив, если мог оставаться на своем месте.

— Я спрашиваю потому, что один из паромщиков с Сан-Эразмо, человек по имени Джованни, высказал мнение, что чума приходит лишь туда, где водятся крысы. На Сан-Эразмо anno 1576 не было крыс, и потому их обошла чума.

— Ах, вот что… Ну, я бы скорее приписал это карантинным мерам. Хотя мне тоже известно, что в местах буйства эпидемий в больших количествах появляются крысы. Больше того, я знаю, что существует два вида крыс: домашние и дикие. И если первые обитают в городах, деревнях и иных поселениях, где облюбовывают амбары, подвалы и склады, то вторые чаще встречаются в естественных природных условиях. С этими, последними, связывают возникновение малых чумных волн. А домашние крысы распространяются там, где собирает свою жатву ненасытная смерть. Но если вы спросите мое мнение, это скорее случайное совпадение, из которого не следует никаких выводов. Давайте лучше вернемся к вину и ветчине.

Витус последовал за хозяином на верхний этаж и, когда оба снова уселись за стол, сказал:

— Не сочтите меня чересчур назойливым, дотторе, но меня преследует вопрос, не является ли именно крыса разносчиком черной смерти, ведь, насколько мне известно, не было еще ни одной эпидемии, в которой не участвовали грызуны. Может, и в самом деле все эти теории о миазмах и гнилостных испарениях ложны и вместо этого в качестве виновников следует рассматривать крыс? Отсюда и мой первый вопрос: становились ли они также жертвами чумы?

— Понимаю. Но как они могут быть разносчиками, если сами тоже дохнут?

— В этом и проблема. Тут вы правы. Если крысы сами умирают, это означает, что они тоже заражаются. Тогда опять возникает мысль о миазмах, и мы вновь оказываемся в замкнутом круге. Я все-таки склоняюсь к крысам. Не могут ли они иметь что-то такое, что вызывает эпидемию, от которой они сами же и дохнут?

Чумной врач почесал затылок.

— Честно говоря, мне ваша мысль кажется притянутой за уши. Что бы это могло быть, что на себе переносит крыса и что влечет за собой такие разрушительные последствия? Грязь, нечистоты, паразиты? Кровь, испражнения, частички падали?

— Не знаю, дотторе, — задумчиво произнес Витус. — Знаю лишь, что существует множество теорий, пытающихся объяснить зарождение чумы, и ни одна пока не оказалась настолько убедительной, чтобы привести к созданию эффективного средства от напасти. Джованни уверял меня, что крысы крайне чистоплотные животные. Они хотя и обитают в мусоре, отбросах и гниющих водах, но часто чистят себя. Если это так, они вряд ли могли переносить на себе нечистоты.

— Тем самым, хирург, вы опровергли собственное предположение. Ваша идея тупиковая.

Витус взял небольшой кусочек ветчины и маслину.

— Возможно. Но мне кажется, когда мы точно установим причину распространения чумы, будет легче найти лекарство от нее. Или хотя бы принять более действенные меры защиты.

Санджо поднял свой бокал.

— Давайте выпьем за это. Пусть, как мне кажется, делая ставку на крыс, вы идете по ложному пути, я давно не вел такой оживленной дискуссии. Salute![29]

— Salute!

Чумной врач выпил, поставил свой бокал и по привычке вновь потрогал веко. Оно не дергалось. Он повторил свой жест и с удивлением обнаружил, что тика по-прежнему нет. Доктор Санджо, пораженный, прищурился.

— Похоже, тик немного отпустил, — смущенно проговорил он.

— Немного отпустил? — Витус дружески улыбнулся. — Он полностью исчез! Я бы сказал, за ночь, поскольку уже вчера, когда я покидал ваш дом, мне бросилось в глаза, что длительность подрагиваний сократилась.

— Что вы говорите! — Санджо несколько раз провел ладонью по веку, словно желая спровоцировать новый тик. Но его не было, и лицо врача осветилось радостной улыбкой. — Похоже, он действительно исчез — так же внезапно, как появился.

Витус тоже не мог скрыть радости:

— Ваш тик никак не был связан с чумой, дотторе, и с тем покойником, который, как вы думали, заразил вас. Чума выдохлась еще три года тому назад, и ничто больше не будет вам напоминать о ней.

— Вы серьезно так считаете?

— Разумеется. Разные события могут совпадать во времени или следовать одно за другим, и тем не менее за этим не стоит ничего кроме чистой случайности. Так было и с вами.

— Хвала Всевышнему, если это и в самом деле так, но я поверю в избавление только после того, как симптомов не будет три дня. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Как я слышал, вы хотите попасть в Падую, в тамошний университет, к профессору Джироламо. Вы знакомы с ним?

— Нет, дотторе, к сожалению, нет. Я много слышал о нем. Слава о нем как о блестящем анатоме гремит по всей Европе. К тому же, говорят, у него большие заслуги в борьбе с чумой. Я надеюсь услышать от профессора ценные идеи, которые помогут одержать верх над проклятьем черной смерти.

Санджо окунул в вино кусочек ветчины и отправил в рот.

— Если вы с ним не знакомы, не помешает небольшое рекомендательное письмо. Я напишу его для вас, поскольку хорошо знаю профессора.

— О, дотторе! — Витус, собиравшийся последовать примеру хозяина и опустить ломтик ветчины в бокал с вином, застыл на мгновенье с поднятой рукой. — Вы правда сделаете это?

— Ну разумеется, и с большим удовольствием. Только давайте сначала закончим нашу трапезу. Salute!

— Salute, dottore!

Меньше чем через час Витус, получив рекомендательное письмо, сердечно простился с доктором Маурицио Санджо, одним из немногих чумных врачей Венеции, выживших в эпидемии семьдесят шестого года. На следующий день он пополнил свои записи о черной смерти новыми соображениями.

Контора купца Джанкарло Монтеллы, Венеция

среда, 9-й день сентября A.D. 1579

Со времени моей последней записи прошло десять дней. За это время я имел две чрезвычайно познавательные беседы с «чумным врачом», как прозвали венецианцы доктора Маурицио Санджо. Он был непосредственным участникам эпидемии трехлетней давности и смог в красках описать мне те страшные события. Больше всего меня потряс хаос, царивший в этом красивейшем из городов. Трупы исчислялись десятками тысяч. Больных лечили либо крайне редко, либо вовсе не лечили, тем более что среди врачей, как сообщил Санджо, не было единогласия. Одни утверждали, что причина болезни кроется в испарениях, исходящих от лагуны, другие считали, что зараза завезена по морю на кораблях. Если уж врачи не могли прийти к единому мнению по поводу причины эпидемии, что говорить об единодушии в применении лекарств.

Сам я, во всяком случае, никак не могу поверить в первую из двух версий. О второй еще можно размышлять, хотя никоим образам нельзя исключать гипотезу, что крысы также были переносчиками смертоносной заразы. В связи с этим доктор Санджо поведал мне интересное наблюдение: он утверждает, что широкомасштабной эпидемии всегда сопутствует домашняя крыса; дикая крыса, живущая в естественных условиях, появляется в ограниченных ареалах распространения болезни. Если так, то что это значит? Может быть, дикие крысы распространяют менее мощный вид чумы, раз она не способна охватить большие территории? Ответ может быть только отрицательным, поскольку смертность при ограниченных вспышках не менее высокая. Может, у домашних крыс просто большая территория распространения, чем у их диких соплеменниц? Тоже нет. Скорее, обратное.

Признаюсь, придя к такому выводу, я окончательно запутался. Потом мне пришло в голову, что решение подчас бывает ошеломляюще простым. Может, и здесь тот же случай: я представил себе, что оба вида крыс в равной мере способны переносить чуму. Однако в сельских уголках, где население живет более уединенно, процесс заражения заканчивается раньше просто в силу отсутствия следующих жертв. В густонаселенном городе ненасытная зараза находит все новую и новую добычу. Подобно девятиглавой гидре, она наносит удары. Повсюду, даже там, где, кажется, чума побеждена, вырастает новая голова. И лишь совершенно пресытившись, гидра уползает, гораздо позже, чем на селе.

Я изложил свои тезисы Магистру, и он, по крайней мере, не отверг их прямо с порога. Правда, резко опустил меняя на землю, поинтересовавшись, какая от этого польза в моей борьбе с черной смертью. В общем, далеко я не продвинулся. Что толку от самых замечательных теорий распространения, если я даже не знаю, в чем тайна этой злосчастной Rattus rattus [30].

Но у моего друга возникла идея, которая мне самому никогда не приходила в голову. Он вспомнил, что перед болезнью мою горячо любимую Арлетту покусали блохи. Не успел он это сказать, как перед моими глазами всплыли картины, настолько отчетливые, словно все случилось вчера. Это было в убогой гостинице, и мне пришлось обрабатывать зудящие укусы папоротником, поскольку ничего другого не было под руками. Позже, когда Арлетта уже лежала в жару, я обнаружил именно в местах укусов некротические язвы.

Блохи как переносчики чумы? Передо мной открывается новое поле исследований, не имеющее ничего общего с моими крысиными теориями. Я решил тщательно обдумать это.

Может, это всего лишь совпадение, что в тот момент Арлетту покусали блохи, точно так же, как ничего не значит тик доктора Санджо, и оба события никак не связаны с чумой?

А если все-таки связаны?

У Магистра новые бериллы, и он одержим жаждой деятельности. То же самое с Энано.

Падуя, мы идем!

ЦУГМЕЙСТЕР АРНУЛЬФ ФОН ХОЭ

Я разыскиваю нашего брата Массимо, который поклялся мне в верности, но чем дольше длится этот разговор, тем больше я убеждаюсь, что он спрятался на постоялом дворе.

— Со стороны Эдуардо было в высшей степени благородно взять нас с собой, — важно изрек Магистр. Вместе с Витусом и Коротышкой он восседал на запряженной быками подводе посреди поросят, которых крестьянин вез продавать на рынок. — Жаль, что у меня пустые карманы, я бы с удовольствием вознаградил его за это.

— Щё щего! — возмущенно приподнялся Энано. — Отстегивать монеты за тряску среди такого свинства!

— Успокойся, Коротышка! Если бы не Эдуардо, тебе пришлось бы сейчас семенить пешком, а до Падуи путь не близкий. Каждая миля, которую нам не пришлось преодолевать на своих двоих, подарок свыше. Верно, Эдуардо?

— Си-си! — отозвался крестьянин, сидевший на козлах. Он, правда, не уловил смысл беседы, но, как всегда, был настроен миролюбиво. — Как дела, все хорошо?

— Разумеется! — заверил маленький ученый. — Даже очень хорошо, учитывая прекрасную погоду. — Без всякого перехода он замурлыкал бойкую галисийскую песенку, повествовавшую о крестьянке-плутовке, которой на пару с батраком на протяжении семнадцати куплетов удавалось наставлять рога своему ревнивому благоверному. Закончив, он крикнул вознице:

— Ты все понял, Эдуардо?

— Но, но, не все, Магистр, но звучало весело!

— Это самое главное. Давай, Коротышка, выдай тоже что-нибудь. Ты ж всегда готов глотку драть.

— Уй-уй, глазощур, пощему бы и нет? — Энано пронзительным фальцетом завел народную германскую песню. Потом настала очередь Витуса, но тот замахал руками:

— Нет, друзья, увольте! В лучшем случае я мог бы изобразить вам григорианское песнопение, но оно будет чересчур унылым для этого прекрасного дня.

— Что, опять григорианское песнопение?! Хочешь увильнуть? — Магистр ткнул друга указательным пальцем в грудь. — Один раз ты уже пытался отвертеться, сорняк. Год назад, когда мы все вместе возвращались в Гринвейлский замок и ты… Ох, извини, какой же я осел! Совсем забыл, что эти воспоминания для тебя… Прости меня, прости ради Бога!

Витус не успел ничего ответить, потому что в этот миг подводу сильно тряхнуло, и она остановилась.

— Это еще что такое? — Магистр вздрогнул и посмотрел вперед, на пыльную дорогу. Новые бериллы позволили ему четко разглядеть причину остановки. Перед повозкой стоял высокий костлявый человек в поношенной монашеской рясе. За его спиной ровными рядами попарно застыли еще десятка три мужчин в таких же одеяниях. Костлявый поднял руку и произнес:

— Извини, крестьянин, что задерживаем тебя, но не найдется ли у тебя для нас еды на дорогу? Господь всемогущий, пославший нас, воздаст тебе.

— Кто ты? — испуганно выдавил Эдуардо.

— Не бойся, сын мой. Как твое имя?

— Э… Эдуардо.

— Меня зовут Арнульф фон Хоэ, однако происхождение не имеет к делу никакого отношения. Я отзываюсь просто на имя Арнульф. — Он показал рукой на своих спутников. — Это мои единоверцы, братья во Христе, выбравшие меня цугмейстером, главой нашей процессии. Мы отправились в путь, чтобы предупредить Божьих детей о следующем нашествии чумы. В народе нас называют хлыстами. Так найдется у тебя для нас немного еды?

Эдуардо быстро перекрестился. Из всего обращения Арнульфа у него в голове застряло только одно страшное слово: «чума».

— Где… где? Ради всех святых и Пресвятой Девы Марии, где она началась?!

— Успокойся, пока нигде. Но мне недавно приснился сон, в котором наш Спаситель явился мне и возвестил, что люди слишком много грешат и он хочет покарать их новой эпидемией. Я спросил Его: «Учитель, что я могу сделать, чтобы отвратить от грешников страдания?» И он мне ответил: «Ступай, собери вокруг себя смелых и сильных духом, ходи с ними по стране и бери на себя всю вину, как когда-то Я взял ее на себя. Сделай себе бич из веревок, как когда-то сделал Я, и гони прочь чуму, как когда-то Я изгонял торговцев из храма. Бич же оставь себе и карай сам себя, чтобы Я не карал людей. Если же будешь поступать супротив Моих слов, в Ломбардии начнется страшный вой и скрежет зубовный». Я проснулся весь в поту от страха и сказал: «Да, Господи, так тому и быть. Да будет воля Твоя!» Ну, Эдуардо, найдется у тебя какая-нибудь еда для твоих братьев во Христе?

Пока Арнульф говорил, несколько его товарищей обнажились до пояса и принялись бичевать себя. Проделывали они это крепкими палками, с которых свисали по три веревки с большими узлами. Из узлов торчали острые, как иглы, железные шипы. Инструменты были словно позаимствованы из пыточной камеры и должны были приносить адские муки. Тела мужчин сплошь состояли из синих вздутий и кровавых полос.

— Какая она… ужасная! — содрогнулся Эдуардо. Он снова осенил себя крестным знамением и начал лихорадочно шептать «Ave Maria», потом опомнился и спросил: — Где, э-э… учитель Арнульф? Где она разразится?

— Между Брешиа и Мантуей. Она захлестнет всю Ломбардию, потом двинется на восток, в нашу сторону, дойдет до Падуи и перекинется на Венецию. Весь мир задохнется в ее смрадном дыхании, если ее не остановят такие благочестивые борцы, как я и мои товарищи. Мы бичуем себя, чтобы сия чаша миновала тебя, Эдуардо!

Глаза Арнульфа теперь уже метали молнии, и он снова возопил:

— Мы бичуем себя, чтобы сия чаша миновала тебя, Эдуардо! Есть у тебя, наконец, пища для нас?!

Однако крестьянин все еще колебался.

— Я… я… — пролепетал он и замолк.

— Тогда бичуй себя сам, чтобы чума пощадила тебя и твоих близких! — Арнульф буквально воткнул в его руки палку. — Бей себя сам! Или мне за тебя это сделать?

— Ну, я… я мог бы отдать вам одного поросенка.

— Одного? Трех!

Эдуардо хотел уже что-то ответить, но кем-то произнесенное внятное «Нет!» опередило его. Это был Витус, которому все представление было уже поперек горла. Легко вспрыгнув на козлы возле трясущегося от страха крестьянина, он объявил:

— Одного поросенка будет вполне достаточно. В округе много других крестьян, у которых вы можете просить подаяние.

— Кто ты такой?! — рассвирепел Арнульф.

— Меня зовут Витус из Камподиоса. Но происхождение, как и в вашем случае, не играет никакой роли. Называйте меня просто кирургиком, коим я и являюсь.

— Так знай, кирургик, что подавать бедным — богоугодное дело. Имеющий мало да отдаст мало, имеющий много отдаст много. А, как мы заметили, у Эдуардо много поросят.

— Их всего девять. Требуя трех, вы хотите не менее трети его состояния. Но даже если бы вы довольствовались одним, вы и тогда получили бы с него больше десятины. — Витус замолчал. Ситуация напомнила ему продажу индульгенций, по праву заклейменную в Германии доктором Мартином Лютером. Никто, полагал немецкий реформатор, не имеет права становиться между Богом и людьми, тем более вымогать деньги на постройку собора Святого Петра в Риме. — Так что берите ради Всевышнего одного поросенка и будьте довольны. А уж если вы толкуете о богоугодных делах, то позвольте вам заметить, что бедности всегда сопутствует смирение и не приличествуют дерзкие требования. — Он выбрал маленького поросенка и передал Арнульфу.

Предводитель процессии скорчил гримасу, словно хлебнул уксуса.

— А теперь ступайте с Богом. — Прощальные слова Витуса прозвучали примирительно, поскольку по сути флагелланты были набожные, озабоченные своей миссией люди, стремящиеся принести добро. Эдуардо поспешил подстегнуть быков, и повозка покатилась дальше.

Вскоре Арнульф и его флагелланты исчезли вдали, и крестьянин вздохнул с облегчением.

— Спасибо, кирургик, — поблагодарил он. — Я все еще не в себе. Как вы думаете, она… э-э… ну, вы понимаете… придет к нам опять?

— Трудно сказать. Бывают видения, которые становятся реальностью, а бывают и такие, которые не сбываются. В защиту Арнульфа предположу, что ему и в самом деле приснилось то, о чем он нам рассказывал, и тем не менее надеюсь, что его сновидение не более чем химера. Флагелланты, кстати, безобидные ревнители Господа Бога. Тот, кто занимался историей религии, знает, что они появились в Европе еще anno 1350 во время большого нашествия чумы. Эти люди охотно истязали себя у стен Божьих домов, твердо уверовав, что, если камни обагрятся их кровью, Господь смилуется и задушит эпидемию. Принесло ли какую-нибудь пользу это самобичевание, большой вопрос. Если хочешь услышать мое личное мнение, я считаю, что проникновенная молитва окажет такое же действие, как самоистязание, а быть может, даже большее. Так или иначе, все в руце Божьей. Он определяет ход всех событий в мире и в жизни каждого человека.

Магистр, все еще сидевший вместе с Энано между свиней, подал голос:

— И только что он определил для нас, что там, впереди, появились первые дома Местро. — Он скептически оглядел открывавшийся вид. — Я полагал, эта деревенька будет побольше. Трудно поверить, что там существует рынок. В любом случае, это веха на нашем пути в Падую.

Плетка Эдуардо опустилась на упругие бока быков, чтобы заставить их идти быстрее. Сделал он это, скорее, машинально, потому что из головы у него не шло слово «чума».

— И вы уверены, что молитвы также могут помочь отвести ее? — крестьянин с мольбой посмотрел на Витуса.

— Если Господу будет угодно, наверняка. Кстати, Эдуардо, я давно заметил, что ты избегаешь произносить слово «чума». Почему?

— О, я… — У крестьянина было такое лицо, словно его застукали в кладовой со съестными припасами. — Я… ну, все говорят, если о ней не думать, не упоминать, она и не придет. Произносить это слово ни в коем случае нельзя: это самый верный способ избежать ее.

— И ваш священник говорит вам то же самое?

— Отец Франко? Нет, он считает, мы должны молиться.

— Вот видишь, и я о том же. Не тревожься об этом больше. Там, впереди, у рыночной ограды, можешь нас высадить. И еще раз большое спасибо, что прихватил нас с собой.

— Нет-нет, это я должен благодарить вас, кирургик. Если бы не вы, мне нечего было бы продавать и я не смог бы смотреть жене в глаза. Уж она такая строгая, вы бы только знали!

Витус еще раз похлопал Эдуардо по плечу и спрыгнул с подводы, а вслед за ним — Магистр и Энано. Маленький ученый улыбнулся на прощание:

— Передай своей жене, что у нее прекрасный муж.

Прежде чем до Эдуардо дошел смысл сказанного, трое друзей уже скрылись из виду.

«Локанда Тоцци»[31], захудалый домишко на краю деревни, величавший себя постоялым двором, едва ли заслуживал это название. Однако он был дешевым, и это стало решающим аргументом.

Витус, Магистр и Энано сидели перед домом и ужинали, разложив на трехногом столике всю снедь, которую им удалось приобрести на рынке: ржаной хлеб, сыр и немного оливок. Магистр, всю жизнь слывший гурманом, вознамерился приобрести пару восхитительно благоухавших трюфелей, но Витус решительно воспротивился этому. Грибы были чересчур дороги, как и вино, на котором в качестве альтернативы трюфелям настаивал ученый. Так что им пришлось довольствоваться водой, в которой зато они себе не отказывали.

Последствия обильного питья не заставили себя ждать, и вскоре Витус удалился за дом, чтобы облегчиться в кустах. Занимаясь своим делом, он вдруг услышал доносившееся откуда-то тихое пение. Монотонная и незатейливая мелодия звучала то тише, то громче. В молодом человеке проснулось любопытство, и он отправился в ту сторону, откуда слышалась песня. Ему пришлось продираться через заросли кустарника, постепенно переходившего в рощицу. Пение становилось громче.

Почти дойдя до поляны, он остановился и наконец увидел исполнителей заунывных песен: это были флагелланты, рассевшиеся вокруг полыхающего костра, над которым на нескольких вертелах жарилось мясо. Костлявый человек, в котором Витус тотчас узнал цугмейстера Арнульфа, поднялся и проверил, дошло ли мясо. Явно удовлетворенный результатом, он обратился к товарищам и потребовал тишины. Раскинув руки, он воскликнул зычным голосом:

— Господь, мы благодарим Тебя за пищу, которую Ты дал нам, возложившим на себя чужую вину. Господь, мы благодарим Тебя за пищу, которую Ты дал нам, хотя мы недостойные ходатаи. Господь, мы благодарим Тебя за пищу, которую Ты дал нам, пусть мы слабы телом. Твои доброта и милосердие, Твои милость и снисхождение искупают то, что на земле меряется разными мерами. Мы будем благоговейно вкушать Твою пищу, потому что она — плоть Твоя. Мы будем воспевать Тебе хвалу, покуда Ты дашь нам силы. — Набрав в легкие воздуха, он грянул запев:

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня. Вечно буду славить Тебя за то, что Ты содеял, и уповать на имя Твое, ибо оно благо перед святыми Твоими…

Арнульф пропел до конца, и все дружно выдохнули:

Амен!

Пошел следующий куплет, также повествовавший о недостойности людской и власти Единственного и также закончившийся возгласом «амен». Начался еще один…

Недоумевая, как долго еще собирался петь Арнульф и когда в конце концов начнется трапеза, Витус решил удалиться. На обратном пути к подворью он вдруг услышал тихие стоны, остановился и прислушался. Да, сомнений не было: кто-то жалобно скулил и стонал. Раздвинув кусты, отделявшие его от источника странных звуков, молодой человек в полумраке увидел скрючившуюся от боли мужскую фигуру, лежавшую на боку.

— Эй, что с тобой? — окликнул Витус приглушенным голосом.

Вместо ответа стонущий попытался быстро спрятаться в густых зарослях, но кирургик оказался проворнее. Не слишком резко, но с силой он вытащил беглеца наружу и увидел, что это совсем молоденький парнишка, вся верхняя часть тела которого представляла собою сплошную рану. Несомненно, один из флагеллантов, убежавший от собратьев.

— Не бойся, — проговорил Витус, — я только хочу помочь тебе. — Он опустился на корточки возле парня, чтобы вид его был менее угрожающим. — Как тебя зовут?

Юный флагеллант всхлипнул:

— Массимо.

— Хорошо, Массимо, мне кажется, ты больше не хочешь быть флагеллантом. Я прав?

Паренек кивнул. Лицо его исказила гримаса боли.

— Я больше не вынесу, — прошептал он. — Не выдержу бесконечных побоев и пыток.

— Понимаю. Давай пойдем к «Локанда Тоцци», и там ты мне все расскажешь, пока я буду обрабатывать твои раны. Я кирургик.

Витус помог парню, непрерывно стонавшему от боли, встать на ноги. Вцепившись в своего спасителя, тот испуганно затряс головой:

— Нет, нет, мы, флагелланты, не имеем права переступать порог домов, мы давали обет не делать этого.

— Тогда я буду лечить тебя на улице, не заходя на постоялый двор.

Массимо повис на Витусе, и тот энергично потащил его за собой. Прибыв к ветхому домишку, они застали все еще сидевших за столом Магистра и Коротышку. Ученый воскликнул:

— Эй, сорняк, у тебя что, проблемы с мочевым пузырем? Где ты так долго… Ого, кто это у тебя на буксире?

— Это Массимо. Он флагеллант и срочно нуждается в нашей помощи, — объяснил Витус. — Ну-ка, быстренько составьте вместе наши табуретки.

Друзья выполнили его указание, не спуская с парня любопытных глаз. Витус принес с постоялого двора свой короб с инструментами и лекарствами и велел Массимо лечь.

— На живот, друг мой, там у тебя меньше всего ран, — кирургик горько усмехнулся. — Туда, видать, труднее попасть бичом.

Массимо послушно вытянулся. Когда Витус при свете фонаря приступил к осмотру больного, юноша сжал зубы и простонал:

— Я должен вернуться, кирургик!

— Вернуться? — Витус тщательно промывал раны на спине парня. — Мне показалось, ты хотел уйти от флагеллантов?

— Нельзя. Я дал клятву учителю Арнульфу, что навсегда останусь с ним, как и все остальные.

— Учитель Арнульф? А что он за человек?

— Я не знаю. Никто этого точно не знает. Он родом из Тироля, это точно известно. Некоторые говорят, раньше он был монахом-бенедиктинцем, но согрешил и был изгнан из своего монастыря. Но это только слухи. Он очень строгий, никому не позволяет вольностей. И себе тоже.

Магистр протянул Витусу мазь доктора Шамуши, поскольку других бальзамов у них не было, и высказал свое мнение:

— То есть он самозванный предводитель, так? Пастырь, который собрал вокруг себя своих овец и строго следит за тем, чтобы они слушались и не разбегались?

— Нет-нет, так нельзя сказать! Учитель Арнульф на самом деле пытается вести образцовую жизнь. Он обо всем заботится, встает раньше всех и ложится позже всех. Он даже исповедует нас, потому что нам многое нельзя делать.

— Щё, щё? — прошепелявил Энано.

— Нам, например, запрещено разговаривать с женщинами.

Витус начал осторожно накладывать повязку.

— Это еще почему? — удивился он.

— Это не целомудренно и может возбудить ложные влечения. Правда, иногда очень трудно не нарушать запрет. Недавно мы проходили через одну деревню, и какая-то старая женщина спросила, не хотим ли мы испить воды, она как раз подняла из колодца свежую воду. Я ей ответил: «Нет, спасибо, матушка», всего три слова сказал, и за них мне пришлось потом отвечать перед учителем Арнульфом. В наказание я должен был один бичевать себя перед всеми собратьями, пока не потеряю сознание. Когда я очнулся, учитель назначил мне другое наказание, которое он назвал «уйти в себя». Оно состояло в том, что я должен был триста десять раз прочитать «Отче наш», по десять раз перед каждым братом. Я почти целую неделю делал это. Да, Арнульф фон Хоэ — очень строгий наставник.

— И очень деспотичный, — пробормотал Магистр. — Вспомните только, как он требовал поросят у бедняги Эдуардо. Как нечто само собой разумеющееся! А когда ему дали отпор, у пастыря был такой вид, будто ему на голову вылили его же ночной горшок. Правда, Витус?

— Совершенно точно. Похоже, он не привык, чтобы ему прекословили. Когда вся власть сосредоточена в одних руках — это всегда плохо.

— Абсолютно справедливо, — подтвердил Магистр, протягивая другу ножницы, чтобы обрезать концы корпии. — А что на это скажет наш ворчливый Коротышка? Ого, а где же малыш? Вероятно, тоже решил опорожнить свой мочевой пузырь. Не понимаю, друзья, почему вам так часто приходится бегать по нужде. Я вам скажу: даже если бы мне сейчас приспичило, я бы не смог…

— Тихо вы, шуравли! Тс-с-с! — Энано выскочил из-за дома. — Сюда шлепает щерный гриф, Арнульф-донощщик!

— Что? — Витус вскочил как ужаленный. — Давай, Массимо, марш в дом! Давай-давай, бегом! — Он втолкнул мальчишку в дверь и затолкнул в клетушку, где они должны были ночевать. Затем с независимым видом вышел наружу и подошел к Арнульфу фон Хоэ, который уже начал распинаться перед карликом и Магистром.

— Laudetur Jesus Christus! — проскрипел цугмейстер. — Перед вечерней трапезой мне доложили об исчезновении нашего собрата Массимо. Он в некотором роде довольно впечатлительный и нуждается в нашей общей поддержке, чтобы не сбиться с праведного пути. Это блудный сын, которого все мы ищем. Вы случайно не видели его?

— In aeternum, amen, — как подобало, ответил Витус.

Арнульф удивленно вскинул брови:

— Как? Вы знаете латынь?

— Конечно. Я вырос в монастыре и с шести лет регулярно посещал занятия. Если угодно, мы можем продолжить беседу на языке науки.

— Ну… — Такого желания цугмейстер, очевидно, не испытывал. Скорее всего, он владел лишь парой фраз, которые производили огромное впечатление на простой люд. — Я повторяю свой вопрос: вы случайно не видели Массимо?

Магистр поправил на носу бериллы:

— Разумеется, мы видели его, друг мой. Как же иначе! Он бичевал себя, как и все остальные, когда вы пытались отнять у бедного Эдуардо трех поросят.

Арнульф с трудом сдерживал ярость:

— Я не это имел в виду, и вы это прекрасно знаете. Кто вы вообще такой?

Коротышка ответил за Магистра:

— Хошь знать, кто с тобой разговаривает, щерный гриф? Скажу по секрету: сам великий Рамиро Гарсия, магистр права из Ла Коруны, в Щпании, — образованный, ущеный и всеми пощитаемый! А сам я Энано из Аскунезии, специалист по всем бальзамам и снадобьям.

Цугмейстер вновь сделал над собой большое усилие, чтобы не показывать свои чувства. На этот раз это было предчувствие, что беседа кончится для него ничем.

— Я разыскиваю нашего брата Массимо, который поклялся мне в верности, но чем дольше длится этот разговор, тем больше я убеждаюсь, что он спрятался на постоялом дворе.

— Вот тут вы ошибаетесь! — воскликнул Магистр.

— Это я хочу увидеть собственными глазами. — Арнульф приподнял полы своей рясы, чтобы не споткнуться на ступеньке, но Витус остановил его.

Цугмейстер засопел:

— Клянусь Иисусом и Богородицей, вы осмеливаетесь преградить мне путь?!

— О, смелость тут невелика, учитель Арнульф. Я же знаю, что вы так просто не вошли бы.

— Как?! Что?! Что вы хотите этим сказать?! — Цугмейстер склонил голову набок, как боевой петух.

Витус подкупающе улыбнулся:

— Если меня не подводит память, у вас, у флагеллантов, существует неписаный закон, не позволяющий вам без приглашения заходить ни в один дом.

— Ну да, это верно, — вынужденно согласился цугмейстер, правда, тут же нашелся: — Но так же верно и то, что никто не заставляет нас стоять под дверью. Само собой разумеется, нас сразу приглашают войти!

Магистр ухмыльнулся:

— И именно этого мы, само собой разумеется, не сделаем. Еще раз подчеркиваю: ваш брат Массимо не прятался на постоялом дворе. Можете принять это expressis verbis[32]. Как это замечательно сказано у Иоанна: «Блаженны не видевшие и уверовавшие».

— Это неслыханно! Это кощунство! — Глаза Арнульфа горели возмущением. — Господь всемогущий покарает вас, грешников! Я же не буду за вас молиться, а тем более бичевать себя. Гореть вам всем синим пламенем! — Задыхаясь от ярости, он побежал прочь.

— Ух! Это было непросто! — еле отдышался Магистр.

— Да, — фыркнул Витус. — Кстати, как ты мог обмануть смиренного пастыря! Разумеется, Массимо спрятался внутри.

— Нет, сорняк, он не прятался. Это мы его там спрятали, а это большая разница. Я же не виноват, что господин цугмейстер не соизволил точно выразиться. Вот если бы он сказал: «Я убежден, что он спрятан на постоялом дворе», — это другое дело. А так…

Витус расхохотался:

— Ну хорошо, буквалист, давай посмотрим, что там с Массимо.

Мальчишка, слышавший каждое слово, все еще дрожал всем телом, когда трое друзей ввалились в комнатушку, где он сидел.

— Все позади, — успокоил его Витус. — Арнульф ушел, и, если меня не подводит чутье, скоро он не появится. Пошли на улицу, поешь с нами. У тебя такой вид, словно в последние дни тебе мало что попадало в рот.

— Так оно и есть, — вздохнул Массимо, продолжая трястись от страха. — Нам, флагеллантам, запрещается просить подаяние. Поэтому часто приходится затягивать потуже пояс.

— Ну-ну, — возразил Магистр, — почему же учитель Арнульф так назойливо просил трех поросят?

— Это верно, но он это делал из крайней нужды. Все мы несколько дней ничего не ели. Верьте мне, он хороший человек, только выглядит так сурово. Это было его право — разыскивать меня, ведь я добровольно поклялся быть всегда с ним.

— Об этом ты расскажешь нам подробнее на свежем воздухе. — Взяв парня за руку, Витус потянул его наружу. Подхватив столик и табуретки, они отнесли их в дальний угол.

— На случай, если Арнульф снова почтит нас своим визитом, — объяснил Магистр, подтаскивая лавку. — Ему совсем не обязательно обнаруживать тебя.

Массимо неуверенно сел.

— Я не имею права нарушать обет, — серьезно сказал он. — Плохо, что я тогда дал слабину и хотел убежать.

Витус подвинул юноше сыр и оливки.

— Поешь сначала. Ну хорошо, ты дал клятву Арнульфу всегда жить в нищете и целомудрии, ты поклялся подчиняться законам вашей общины и бичевать себя, чтобы спасти мир от чумы и грехов. Но ты ведь не обещал истязать себя до смерти. Если бы ты знал это раньше, ты бы ни за что не согласился, так ведь?

— Да, пожалуй, так, — признал Массимо с набитым ртом.

— А твои родители знают, что ты присоединился к флагеллантам?

— Мать знала. Отца своего я никогда не видел. Мать всегда говорила, что я бастард, зачатый миланским купцом, который вскружил ей голову сладкими словами и лестью, а на другое утро исчез.

Витус отщипнул хлеба и запил водой.

— Твоей матери больше нет в живых?

— Она умерла три месяца тому назад. Как мне сказали, от горячки. Когда учитель Арнульф об этом узнал, он велел мне дополнительно бичевать себя, чтобы ее душа точно попала на небо. Мать была прачкой, жила без мужа, но родила много детей. Кроме меня у нее были еще три мальчика и семь девочек. Шестеро из моих братьев и сестер умерли в раннем детстве, а остальные разъехались по миру.

Массимо вопросительно посмотрел на последний кусок сыра и, когда Витус одобрительно кивнул, взял его и продолжил, жадно жуя:

— Когда полгода назад мимо нас проходил учитель Арнульф, я сразу понял, что мне надо идти с ним. Многие решили так же. Все мы хотели поддержать его богоугодное дело и сделать что-нибудь для нашего вечного блаженства. Вступить в его братство было не так-то просто. Он обязательно требовал согласия родителей или других родственников. Прежде чем примкнуть к нему, нужно было публично простить своих врагов и сходить на исповедь. Вот такие требования. Он хороший человек.

Магистр отмахнулся:

— Пусть он останется хорошим человеком, сын мой, но не надо ради этого убивать себя. Такой клятвы ты Арнульфу не давал. При таких обстоятельствах твоя клятва уже недействительна. Juramentum ad incognita non extenditur, как говорим мы, юристы. Для нормальных смертных перевожу: клятва не распространяется на незадуманное, на то, чего делать изначально не предполагалось. Значит, ты можешь чувствовать себя свободным и ничем не связанным.

— Вы в самом деле так считаете?

— Ясно, как Божий день! У тебя есть другие родственники?

— Кроме сестер и братьев, о которых я ничего не знаю, у меня есть только двоюродный дед, брат маминого отца. Он живет в Падуе и, кажется, делает колеса.

— Вот видишь. Отправляйся-ка ты вместе с нами и шагай прямиком к своему деду, мы ведь тоже хотим попасть в Падую. Когда нас будет четверо, уже не каждая шайка грабителей решится напасть на нас. — Магистр взглянул на товарищей: — Надеюсь, вы не возражаете?

— Разумеется, нет.

— Уй-уй, си-си.

После ночи, проведенной в борьбе с вшами, клопами и тучами мух, они встали с первыми лучами солнца и основательно вымылись в протекавшем неподалеку ручье. Холодная вода весьма благотворно подействовала на их искусанную кожу. Витус проверил, не сбились ли у Массимо повязки, заплатил за постой всей четверки, и они двинулись в путь.

Небо было затянуто облаками, солнце показывалось лишь изредка, и ему не удавалось пробить брешь в сплошной пелене. Над землей чувствовалось дыхание приближающейся осени, которую ждали с нетерпением, ведь она несла спасительную прохладу. Бодро вышагивая — Витус, как и в первые дни своих странствий, шел, неся посох на плече, — друзья рассказывали друг другу о своей прежней жизни, и тут выяснилось, что Массимо, хотя и был сыном простой прачки, посещал латинскую школу в Местро. Мать работала не покладая рук, дни и ночи, чтобы оплатить недешевую учебу сына. Ее самым большим желанием было, чтобы отпрыск чему-нибудь научился, а потом поступил послушником в один из монастырей. Однако все вышло иначе. С приходом чумы в семьдесят шестом году в их краях появился Арнульф, колесивший по всей Северной Италии. Едва увидев флагеллантов, Массимо был заворожен их миссией и с тех пор все уши матери пропел, чтобы она отпустила его. Наконец, год назад она сдалась в надежде, что бродяжничество флагеллантов будет лишь временной вехой на пути сына в монастырь.

Витус рассказывал о годах, проведенных в монастыре. Он описывал простую, но наполненную жизнь братии, повествовал о каждом из них, об их великих задачах и маленьких человеческих слабостях. Нарисовал портреты аббата Гаудека, относительно молодого настоятеля, так любившего математику и звезды, отца Томаса, монастырского приора и врача, а также отца Куллуса, страстного почитателя стихов Овидия и любителя поесть.

Магистр рассказывал о годах, проведенных в Ла Корунье, где он вел довольно созерцательную жизнь, преподавая в тамошней школе юриспруденции, пока не повстречался с ученым-энциклопедистом Конрадом Магнусом, которого полюбил всей душой. Конрад Магнус окончил свои дни на костре как еретик, да и сам Рамиро Гарсия едва не умер, только не на костре, а после пыток в инквизиции. На этом маленький несгибаемый человек закончил свое повествование, чтобы уберечь Массимо от страшных подробностей.

Витус подхватил нить рассказа и поведал, как он познакомился с Магистром в темнице Досвальдеса, умолчав при этом, за что вообще был брошен в застенок. А виноват в том был не кто иной, как Энано, уж тысячу раз раскаявшийся в содеянном.

Коротышка тоже разоткровенничался, чего с ним обычно не случалось при малознакомых людях: он рассказал о своем детстве и юности в Германии, как изо дня в день над ним насмехались все кому не лень, как он пытался получить работу, хоть какую-нибудь, пусть даже самую черную. Но человек был и остается жестоким, и Энано, которого тогда еще звали не так, лишь награждали оскорбительными кличками, вроде «калека», «урод», «ублюдок» и тому подобное. В один прекрасный день обиженному судьбой стало невмоготу. Ему надоело просить подаяние и попрошайничать, и он принял решение превратиться в мошенника, обманщика и отравителя. Вскоре жизнь забросила его в Испанию, где он и познакомился с Витусом, готовым прийти на помощь любому и крайне доверчивым, что поначалу показалось Энано-Токсилю чрезвычайно смешным и нелепым. Но, по воле той же судьбы, оказавшись третьим в этом удивительном союзе, он сбросил с себя свою старую жизнь, словно прекрасная бабочка сбрасывает сковывающий ее уродливый кокон…

Так пролетели три дня в более или менее занимательных беседах. Мимо тянулись радующие взор пейзажи Северной Италии, и с каждым часом, проведенным в обществе новых друзей, Массимо чувствовал себя все увереннее и спокойнее. Даже страх, что они могут неожиданно наткнуться на учителя Арнульфа с его флагеллантами, постепенно отпустил его. Уже на подступах к Падуе, городу святого Антония, он вдруг сообщил:

— Моего двоюродного деда зовут Романо. Романо Тассини.

Из старой, но ухоженной мастерской Романо Тассини струился сизоватый дымок. Дело шло к обеду, но пахло не столько едой, сколько раскаленным оливковым маслом и деревом.

Снедаемые любопытством, друзья приблизились к домику, прекрасно отдавая себе отчет, что Романо, никогда в жизни не видевший своего внучатого племянника, вряд ли сможет узнать его. Заглянув в одно из открытых окошек, они увидели худого старика, что-то мастерившего и насвистывавшего себе под нос. В помещении было сумрачно, поэтому друзьям не сразу удалось разглядеть висевшие над верстаком инструменты для работы по дереву. Удушливый чад смешивался с вонью столярного клея.

— Бон джорно. Вы, должно быть, мастер Тассини?

Старик испуганно вздрогнул. Он был так поглощен своей работой, что не заметил подошедших к окну.

— Бон джорно, — удивленно ответил он. — Да, это я. А кто вы такие?

Витус подтолкнул вперед Массимо.

— Это ваш внучатый племянник Массимо.

— Массимо? Сын Элены? — Старик недоверчиво зажмурился. Потом прошаркал к окну, и Витус смог поближе рассмотреть его. Бледное лицо покрывали темные старческие пятна; руки, схватившиеся за подоконник, были большими и заскорузлыми. Очевидно, Романо очень редко покидал свою мастерскую.

Массимо робко пробормотал:

— Да, это я… дедушка!

— Ну, судя по твоему внешнему виду, это могло бы быть правдой. У тебя такой же римский нос, как у славной Элены. Как поживает моя племянница?

— Она умерла, дедушка. От горячки. Царство ей небесное! — Массимо несколько раз перекрестился. — Это был тяжелый удар для меня, но с Божьей помощью я его преодолел. Разреши познакомить тебя с моими товарищами?

После соблюдения необходимых формальностей старик вдруг хлопнул себя по голове:

— Ну что я за хозяин! Заходите в мастерскую!

Путешественники вошли, и, помимо инструментов, их взору предстали многочисленные полки с клеем, колесной мазью и металлическими деталями, назначение которых было загадкой для непосвященных. У противоположной стены в своих гнездах торчали сверла самой разной величины, возле верстака стояли другие полки с ящичками и баночками, доверху заполненными болтами, гайками и шайбами. Чуть поодаль находилось сооружение с металлическими натяжными шкивами, которые вращались с помощью приводного ремня. Судя по конструкции, это был токарный станок по дереву. В центре мастерской пылал огонь в очаге, над которым висел кипящий котел. Облака пара поднимались кверху и уходили через дымоход в крыше. Однако самым примечательным были бесчисленные колеса, которые стояли или лежали по всей мастерской.

— Проходите, садитесь! — пригласил Романо, показывая на длинную лавку возле очага. — Я бы с радостью предложил вам поесть, но соседка, которая иногда заносит мне кое-какую еду, заболела, а в моем возрасте пища не так уж важна.

— Не беспокойтесь о нас, мастер Тассини, — ответил Витус. — Разве у вас нет хозяйки, которая бы заботилась о вас?

Лицо Романо омрачилось:

— Нет, вот уже восемь лет, как ее нет. Она была добрейшим человеком на этой земле. Но Господу было угодно взять ее к себе. А ведь ей было всего пятьдесят три года, и она могла бы еще жить да жить. Но что толку от причитаний! Жизнь продолжается. Похоже, мы с тобой, Массимо, потеряли самое дорогое на свете. Это нас объединяет. Ну, а теперь расскажи о своей семье, о братьях и сестрах.

Парнишка начал послушно выкладывать подробности своей биографии. Сначала робко, запинаясь, потом все свободнее и увлеченнее. Особенно выразительно он описал время, проведенное с флагеллантами, и выпавшие на его долю невзгоды. Наконец он завершил свой рассказ словами:

— После того как я убежал, я прибился к кирургику и его друзьям. Они посоветовали мне пойти к тебе, дядя, и вот я здесь.

— Это ты правильно сделал. — Большая мозолистая ладонь старика легла на руку юноши. — Если хочешь, можешь у меня остаться. Я одинокий старик и буду рад компании. К тому же я мог бы научить тебя искусству производства колес. Хорошее ремесло, не даст умереть с голоду.

— С удовольствием, дедушка. Правда, я не знаю, получится ли у меня. Я никогда еще не работал руками.

— Ну, этому можно научиться! — Романо был явно в восторге от своей идеи. Он встал и подкатил к Массимо колесо среднего размера. — Каждое колесо — это произведение искусства из девятнадцати деревянных деталей, — пояснил он. — Каждая из них должна быть тщательно проработана. Если хотя бы одна будет иметь малейший изъян, остальные восемнадцать — не более чем дрова.

— Что ты говоришь, дедушка!

— Обод колеса составляется из шести изогнутых четырехугольных деревянных частей, выполненных ленточной пилой. Как видишь, всего в колесе двенадцать спиц. Я их обычно делаю из бука или клена. Но самые превосходные получаются из хорошего итальянского дуба. Проблема в том, что в Венецианской республике остается все меньше дубов. На верфях Венеции требуется чересчур много древесины дуба для строительства галер. Один-единственный корабль съедает почти пол-леса!

— Вот уж никогда бы не подумал, — удивился Магистр.

— И тем не менее это так, — вздохнул Романо. — Однако вернемся к девятнадцатой и самой важной детали, центру любого колеса, — ступице! Нет ее главнее в колесе. Если ломается спица или расщепляется кусок обода, худо-бедно еще можно проехать милю-другую. А вот если расколется ступица, все пропало.

— Понятно, — кивнул Витус.

— Вот смотрите! — Старик отставил колесо в сторону и снял с токарного станка цилиндрическую деревянную деталь. — Самый лучший вяз! Вот здесь, в середине, находится отверстие для оси повозки, которая дополнительно укрепляется железной втулкой. — Он просунул внутрь руку, чтобы пояснить более наглядно. — С краю выдалбливается стопор для осевого костыля, с внешней стороны расположены двенадцать отверстий, в которые вставляются спицы. С другого конца спиц на них насаживаются части обода. Для этой цели они уже имеют по два отверстия. Детали обода соединяются друг с другом деревянными шпонками. Когда все шесть оказываются насаженными на спицы, они образуют крут.

Произнося последние слова, Романо снова подкатил среднее колесо, при этом едва не споткнувшись об Энано, пытавшегося взобраться на токарный станок.

— …образуют… кругляш, кругляш! — зачирикал явно заскучавший Коротышка.

Старик невозмутимо продолжал, ведь ему так редко выдавалась возможность поговорить о своей работе:

— Поглядите, — его мозолистый палец уткнулся в две буквы на краю обода, — здесь я выжигаю свои инициалы: РТ, то есть Романо Тассини. Я это делаю лишь в тех случаях, когда колесо выходит действительно безупречным. Ведь иначе я потеряю свое доброе имя — никогда заранее не знаешь, что будет с твоим колесом.

— Теперь я смотрю на колесо совсем другими глазами, дедушка Романо! — восторженно воскликнул Массимо. — Раньше я никогда об этом не задумывался. Это и в самом деле очень интересно. Какое это, наверное, чудесное ощущение, когда все части, как по волшебству, подходят друг к другу и образуется одно целое!

— Именно так, мой мальчик, именно так. Ну, и чтобы закончить дело: в завершение всего колесо попадает к кузнецу, который стягивает обод железным кольцом и прилаживает головку к ступице. И то и другое придает колесу окончательную прочность. А теперь я открою тебе секрет, для чего у меня висит над огнем котел: я варю в нем ступицу!

— Ты варишь ступицу? — вылупил глаза Массимо. — Как кусок говядины в супе?

Романо рассмеялся:

— Если хочешь, да! Хорошую ступицу нужно час кипятить. Благодаря высокой температуре изменяется структура дерева, оно становится тверже и выносливее. Степень жесткости, конечно, зависит и от жидкости, в которой оно варится. Я, к примеру, всегда беру для этого самое лучшее оливковое масло!

Старик взял щипцы и осторожно опустил ступицу в котел с кипящим маслом.

— У оливкового масла самая высокая температура кипения.

— А я и не знал…

— О мой мальчик, есть много вещей, о которых ты пока и понятия не имеешь и которым я мог бы тебя научить. Хочешь?

— Да, дедушка Романо, очень хочу!

— Тогда оставайся у меня, постигай профессию колесного мастера и радуй сердце старика! — Романо раскрыл объятия, и Массимо, почувствовав родную душу, прижался к его груди. Все затихли. Наконец Магистр покашлял и прошептал:

— Кажется, мы здесь лишние. Не будем мешать семейному счастью.

Витус и Коротышка дружно кивнули, и вся троица незаметно покинула мастерскую.

АНАТОМ ПРОФЕССОР ДЖИРОЛАМО

Вы, несомненно, заслужили лавры, кирургик. Ведь именно вам пришла в голову идея, что письмо Петрарки может содержать тайное послание. Именно вы расшифровали его, и именно ваши умозаключения приближали решение проблемы. Блестящая работа!

Профессор Меркурио Джироламо, коего за глаза называли не иначе как Крючок, стоял в аудитории Падуанского университета перед вскрытым трупом. Великий анатом был тщедушный человечек, в облике которого сквозило упрямство, о чем говорили острый нос, острый кадык и заостренный животик профессора.

Прозвищем Крючок он, по мнению одних, был обязан довольно странной привычке особым образом держать голову, по мнению же других, — слову «крючок», часто произносимому во время вскрытия трупа: сим инструментом Джироламо активно пользовался. Помимо всего вышесказанного профессор был обладателем самых добрых глаз, какие только могут быть у человека.

Крючок поднял взгляд и воскликнул своим обычным звонким голосом:

— Мои дорогие студиозусы! Прошу вашего предельного внимания. Откройте пошире глаза, дабы увидеть, как вернуть объем спавшимся легким. Здесь нет ничего сложного, но есть один маленький секрет!

Студенты, тесно сидевшие амфитеатром вокруг кафедры, вытянули шеи и, затаив дыхание, следили за каждым движением Крючка. Вот он сделал крошечный надрез на легком, вставил туда соломинку и надул оба легких. Затем, закрыв большим пальцем отверстие, чтобы воздух не мог выйти, приступил к объяснениям:

— Легкие, дорогие студиозусы… Хотя погодите… Как будет легкое по латыни?

— Pulmo, — раздалось из зала.

— Хорошо. Итак, легкие — это парный орган дыхания, расположенный в грудной клетке. Их форма обусловлена объемом грудной клетки, снизу ограниченной грудобрюшной перегородкой… — Он снова оборвал себя на полуслове. — Как называется грудобрюшная перегородка на языке науки?

— Diaphragma.

— Recte[33]. — Крючок был доволен. — Итак, форма легких обусловлена объемом грудной клетки…

— Thorax! — раздались голоса.

— Что? Ах да, recte, господа, recte. Итак, я продолжаю: правое легкое состоит из трех долей, левое же — только из двух. Знает ли кто-нибудь из вас, почему мать-природа так устроила?

Ответа не последовало. В последнем ряду, где еще пустовало несколько мест, возникло какое-то движение, продолжавшееся, впрочем, недолго, и вскоре чей-то голос выкрикнул:

— Левое должно быть меньше, иначе сердцу не хватило бы места. — Выкрикнувший был коренастым молодым человеком, глаза его торжествующе поблескивали.

— Прекрасно, мой дорогой Карло, прекрасно! — Крючок снова нагнулся к трупу, все еще продолжая зажимать конец соломинки. — Как вы можете видеть по изменению цвета, мои дорогие студиозусы, большая часть ткани этого легкого воспалена. Диагноз ясен: пневмония. Как хорошие анатомы, мы таким образом сразу установили причину смерти.

Студенты захихикали. Крючок, вне всяких сомнений, пользовался всеобщей любовью.

— А теперь, господа, вопрос, имеющий прямое отношение к теме: знает ли кто-нибудь, когда впервые был вскрыт труп в целях криминологического расследования? — Крючок склонил голову набок и выждал пару секунд. Не дождавшись ответа, он торжественно объявил: — Это случилось anno 1302. Один человек по имени Азолино умер по непонятной причине. Зеленовато-бурый оттенок кожных покровов вызывал подозрение, что несчастного отравили, но ни у кого не было доказательств. И только некий анатом по имени Бартоломео Вариньяна был в состоянии представить эти доказательства. Что же он сделал, как вы думаете?

— Вскрыл труп! — Это вновь был Карло.

— Recte! Но об этом несложно догадаться. Что же еще мог сделать анатом?

Студенты опять захихикали, а Крючок продолжал:

— Я доскажу вам историю, которую вы, кстати, можете прочесть в нашем архиве. Анатом вскрыл желудок и извлек оттуда часть содержимого. Среди прочего там присутствовали свинина и изюм. И у того и у другого был нормальный запах, если не принимать во внимание запах желудочного сока. Однако Бартоломео Вариньяна этим не удовлетворился, а взял и зашил часть извлеченной из желудка массы в кусок свежего мяса и дал его бродячей собаке. Едва пес проглотил кусок, как у него появились все признаки отравления. Температура тела понизилась, животное стало корчиться от боли. Итак, было доказано: Азолино отравили. Удалось даже найти преступника. Им оказался хозяин харчевни, где подавали это блюдо из свинины с изюмом. У его дочери была связь с Азолино, и женщина ждала от него ребенка. Взбешенный отец решил таким образом отомстить соблазнителю. Он сразу сознался, как только ему представили доказательства.

Крючок замолк и спросил с лукавым видом:

— Ну и чему учит нас этот случай?

Студенты растерянно молчали. Никто не мог ничего придумать.

— Очень просто: не заводите шашней с дочками трактирщиков!

Аудитория грохнула: молодые люди хохотали от души.

— Шутки в сторону! — Крючок поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина. — Вернемся к нашему трупу. Карло, будь любезен, зашей его. Возьми толстую нить и делай большие стежки. Завтра я его опять вскрою.

— Хорошо, господин профессор. — Карло убрал расширители и крючки и приступил к работе.

— А потом отнесите мертвеца на прежнее место, в подвал, где холоднее всего.

— Хорошо, господин профессор.

Крючок склонил голову набок и объявил:

— На сегодня все, мои дорогие студиозусы, ступайте домой и штудируйте книги!

Ряды быстро опустели: как ни велика была любовь к профессору, но свободу молодые люди ценили выше. Карло между тем управился со швом и на ходу поймал парочку товарищей покрепче, чтобы те помогли ему снести покойника в холодный подвал. С умиротворенным видом проследив за этим, Крючок сунул под мышку два учебника вместе с томом «О строении человеческого тела» Везалия и хотел было уже покинуть аудиторию, как кто-то окликнул его:

— Простите, имею ли я удовольствие видеть профессора Джироламо?

— Да, это я. — Крючок остановился и внимательно оглядел незнакомца. Это был статный юноша, с вьющимися белокурыми волосами, выразительными чертами лица и ямочкой на подбородке. Последняя была хорошо заметна, поскольку вопреки местным традициям незнакомец не носил бороды. Два его спутника также были безбороды: один — располагающей внешности, невысокий, худощавый и жилистый молодой человек с высоким лбом и внимательными карими глазами, глядевшими на мир сквозь стекла бериллов; другой — горбатый карлик с лунообразным лицом, вывернутыми рыбьими губками и копной огненно-рыжих волос. Вся троица выглядела на редкость странно.

— Я Витус из Камподиоса, — дружелюбно представился светловолосый. — Наверное, я помешал вам, когда вторгся на вашу лекцию и устроился в последнем ряду? Надеюсь, вы простите меня. Конечно, мне следовало дождаться окончания занятий, но я так мечтал послушать вас! Вы как раз говорили о легких и их долях, эта область меня тоже очень интересует. Но не буду отклоняться от темы. Я проделал длинный путь, профессор, чтобы встретиться с вами и испросить вашего совета.

— Так-так!

— Разрешите сначала представить вам моих друзей.

Витус произносил слова представления, а Крючок приветствовал всех троих, гадая, что же кроется за необычным визитом.

Тем временем гость продолжал:

— Я Cirurgicus galeonis, сдавал экзамен профессору Банестеру в Лондоне.

Крючок выпучил глаза от удивления:

— Ого! Вот это сюрприз! Воспитанник старины Банестера? — Он вдруг захихикал. — Ну и как он поживает? Все так же склонен к э-э… упитанности?

— Насколько мне известно, у него все в порядке, — улыбнулся Витус.

— Рад слышать это. Наверняка старик изрядно помучил вас.

— Пожалуй, да. С меня семь потов сошло, пока я наконец получил свидетельство. Господа анатомы Клауэс и Вудхолл тоже, кстати, присутствовали при сем и гоняли меня изрядно.

— Да, экзамен — непростая вещь. Как, говорите, фамилии двух других экзаменаторов?

— Клауэс и Вудхолл.

— Ах да! Клауэса я знаю. Уильям Клауэс — один из лучших военных хирургов и анатомов Англии, автор несколько значительных трактатов, в частности о вскрытии сердца.

— «De sectionis cordis». Я знаком с этой работой. Весьма поучительный труд.

Крючок по обыкновению свесил голову набок и благожелательно посмотрел на Витуса.

— Ну, раз вы столь искушены в искусстве рассечения, чем вам может помочь простой анатом вроде меня? Разумеется, вы уже знаете, что для овладения этой профессией нужны глаза рыси, руки девушки и прилежание пчелы?

Витус рассмеялся:

— Да, это мне известно, хотя я вряд ли смог бы так красиво сформулировать. Чтобы не задерживать вас, профессор, скажу лишь коротко: в силу определенных обстоятельств я поставил себе целью победить чуму, для чего собираю всевозможные сведения о ней, чтобы все обобщить, проанализировать и сделать собственные выводы. Вы, бесспорно, один из самых видных специалистов, имеете опыт в борьбе с черной смертью, и я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы смогли уделить мне частицу вашего драгоценного времени.

Крючок не мог скрыть своего удивления:

— Мои познания о чуме не представляют собой ничего особенно выдающегося. Я знаю человека, который гораздо лучше осведомлен о страшной болезни, причем не понаслышке. Это доктор Маурицио Санджо, великолепный специалист, живущий в Венеции.

— Именно от него я и привез вам рекомендательное письмо. — Витус протянул письмо профессору.

— Что вы говорите! Вам в очередной раз удалось удивить меня. — Крючок сломал печать и начал читать:

Венеция, 8-й день сентября A.D. 1579

Мой любезный друг!

Давно мы ничего не слышали друг о друге, и тем более я надеюсь, что вы пребываете в добром здравии. Сам я тоже не буду жаловаться, хотя возраст все чаще дает о себе знать. Уверен, что и с вами происходит то же: в последнее время рука не раз тянулась к перу, чтобы послать вам весточку, и каждый раз что-то отвлекало от письма. Работа, работа… Сами знаете.

Сегодня, однако, я наконец осуществлю свое давнее намерение, ибо на то у меня есть особая причина, а именно: молодой кирургик, Витус из Камподиоса, который замыслил победить чуму, пусть даже это предприятие, скорее всего, обречено на провал. Правда, у нашего молодого коллеги железная воля, к тому же он на редкость умен.

А посему, друг мой, дозвольте ему припасть к кладезю вашей мудрости. Вы сами убедитесь, что Витус из Камподиоса дружелюбен, внимателен и изысканно вежлив — словом, на редкость приятный человек.

Надеюсь, вскорости вы направите свои стопы в сторону Венеции, и мы сможем, как в былые времена, насладиться беседой.

Остаюсь вечно преданным вам, М. Санджо.

Крючок сложил письмо.

— Так-так, чуму, значит, хотите одолеть, — задумчиво произнес он. — Не слишком ли много на себя берете, молодой человек? Ну да ладно. Разумеется, вы можете рассчитывать на мою помощь. Правда, не здесь, в аудитории, а где-нибудь… приватно. Кстати, у вас уже есть пристанище в Падуе?

— Да, профессор, есть. Один из ваших студентов по имени…

— Карло! — Коренастый юноша вернулся из университетских катакомб и застал конец разговора.

— Именно. Карло был так любезен, что помог нам вчера найти кров в студенческом обиталище. Просто, но удобно. Мы уже устроились.

Крючок сунул письмо в карман своего камзола.

— Должен признаться, я холостяк, а посему моя берлога не слишком уютна, так что нам нет смысла общаться ни у вас, ни у меня. Думаю, мы встретимся здесь, в университете, в небольшом кабинете рядом с библиотекой. Завтра во второй половине дня, не возражаете? Я к тому времени закончу лекцию и смогу уделить вам столько времени, сколько понадобится.

— С огромным удовольствием, профессор! — Глаза светловолосого молодого человека сияли от счастья. — Я не смел и надеяться, что все так удачно сложится.

Крючок улыбнулся:

— Я слуга науки и посему делаю все, чтобы содействовать ее прогрессу. А теперь прошу меня простить, мне пора.

Произнеся это, он кивнул на прощание и удалился.

Кабинет с большим столом из мореного дуба, латунными лампами, рассеивавшими приглушенный свет, и мягкими креслами располагал к беседе. Тем не менее Витус с Магистром чувствовали смущение, не зная, с чего начать разговор. Когда обмен любезностями был закончен и повисла неловкая пауза, Крючок пришел им на помощь:

— А где же вы друга-то оставили? Надеюсь, он не заболел?

— О нет, — поспешно отвечал Витус. — Просто Коротышка любит иногда гулять сам по себе.

— И обозревать окрестности, — добавил Магистр.

— Странное маленькое существо. Я слышал, он что-то говорил, но не понял ни единого слова.

— Это был жаргон, профессор, — пояснил Магистр. — Надо вслушаться, и тогда начинаешь понимать отдельные слова. Энано родом из земель, расположенных к востоку от Рейна, «из Аскунезии», как он сам выражается.

Крючок склонил голову набок.

— Из Аскунезии? Постойте, постойте! Ведь это одна из территорий, наиболее пострадавших от чумы. Эпидемия поражала этот край несколькими волнами на протяжении многих веков. Временами целые города и деревни почти полностью вымирали и пустовали, словно вырубленный лес. Так, во всяком случае, сказано в старинных хрониках. А немногих выживших Господь карал снова, посылая им вместо здорового потомства больных, увечных да карликов. Может, Энано как раз потомок таких родителей, переживших чуму? Ответ на этот вопрос был бы крайне интересен с научной точки зрения.

Витус вытащил свой дневник с записями о чуме.

— Возможно, профессор, эпидемия пагубно сказывается на зачатии детей, и исследование этой темы, безусловно, крайне важно, но не менее важными представляются мне причины и методы борьбы с чумой. В этом дневнике я записал все, что мне пока удалось разузнать о страшной болезни. Всю информацию я разделил на три части. Первая — Causae: сюда я отношу миазмы, крыс, гниение; вторая — Prophylactica: окуривание ладаном, защитная одежда, бегство из зон заражения; третья — Therapeutica: такие средства, как имбирь, слабительные и хирургическое рассечение бубонов с целью удаления гноя. Все это я расположил в строгом порядке, надеясь, что так будет легче проследить возможные причинные связи.

Крючок одобрительно сложил губы в дудочку.

— Ну что ж, мне кажется, это разумный подход, кирургик. О таком методе классификации я еще не слышал. Вам уже удалось сделать какие-нибудь выводы?

— К сожалению, пока нет, профессор. Я, как и все исследователи, блуждаю в полной темноте. Единственное, что стоит отметить, — в разделе Therapeutica меньше всего позиций. Он отражает нашу врачебную беспомощность. Так же краток раздел Causae. А вот раздел Prophylactica содержит больше пунктов. — Витус подвинул тетрадь профессору, чтобы он мог увидеть записи своими глазами.

Крючок неторопливо полистал дневник и, в конце концов, произнес:

— Ну что ж, мой дорогой кирургик, это внушительное собрание всех фактов, имеющих прямое или косвенное отношение к чуме. С моей точки зрения, здесь недостает еще нескольких ключевых моментов, при этом я вовсе не претендую на то, что это будет заключительный аккорд. Я хочу назвать их исключительно для порядка.

— А я с удовольствием готов записать их, — кивнул Витус.

Магистр вскочил, чтобы принести перо, чернила и песок для присыпания. Поставив все это на стол, он добродушно усмехнулся:

— Ну вот, и я на что-то сгодился.

Падуя, 16-й день сентября A.D. 1579

Итак, первая увлекательная беседа с профессором Джироламо состоялась. В присутствии Магистра мы дискутировали о причинах, мерах предостороженности и способах излечения чумы. Джироламо, которого, кстати, все называют Крючком, дополнил мой список несколькими пунктами, которые я хотел бы еще раз привести…

В раздел Causae:

— Небесные соединения. Под этим он подразумевает расположение звезд, при котором планеты выстраиваются в одну линию, допустим, в новолуние. В качестве примера он привел тезис Ги де Шолиака, согласно которому «большое соединение» трех верхних планет — Сатурна, Юпитера и Марса, имевшее место в 24-й день марта anno 1345, явилось причиной мощной эпидемии.

— Провоцирующее чуму излучение из земных недр, возникшее, к примеру, при землетрясении anno 1348 во Фриоле.

В раздел Prophylactica:

— Избегать одноэтажных построек, чтобы уберечься от исходящих из земных трещин чумных миазмов.

— Избегать физическою напряжения, особливо любовною соития, поскольку при этом в больших количествах вдыхается, заложенный миазмами воздух.

— Избегать пяти «f»: fatigua, fames, fructus, femina, flatus, то есть переутомления, голода, фруктов, женщин и вздутий.

— Принимать терьяк и митридатум. Название последнею восходит к царю Митридату, имевшему обыкновение принимать это снадобье в качестве профилактической меры против отравлений и болезней.

В раздел Therapeutica:

— Отвар аконита (борца). Принимать с вящей осторожностью в строго определенных дозах, поскольку борец ядовит.

— Наложение зеленою табака на вскрытые и вычищенные бубоны.

— Постановка медицинских банок.

— Гармоничная музыка.

Таковы замечания профессора. Должен заметить, что меня особенно растрогал последний пункт, ибо именно к этой мере прибег Коротышка незадолго до кончины моей любимой Арлетты. То, что он тогда исполнил, малыш представил как «красивую весеннюю распевку». Джироламо выразился более научно: он считает, что гармоничная музыка способна укрепить созвучие в организме и восстановить эвкразию соков. Магистр, как всегда, блеснул своими историческими познаниями и как почитатель Гомера добавил, что еще эллины у ворот Трои изгоняли чуму музыкой, а Одиссей останавливал кровотечение пением.

Сегодня мы долго говорили и решили для начала исключить все однозначно бессмысленные меры, явно относящиеся к шарлатанству или не возымевшие никакою действия, исходя из нашего опыта. Остальное мы намерены еще раз критически проверить, пункт за пунктом. Вызов многим врачам и одновременно сизифов труд.

Коротышки на встрече не было. Он в это время навещал старика Романо и его новоиспеченною ученика Массимо.

— Полагаю, давно настало время раскрыть тайну, — глубокомысленно изрек Магистр с упреком в голосе. Утром 17 сентября он с важным видом восседал на кровати и как раз водрузил на нос бериллы. — Как знать, может, это скрасит нам утро.

Витус уже встал и сидел за колченогим столиком, еще раз перечитывая вчерашние записи.

— Тайну? Какую тайну? — спросил он с отсутствующим видом.

Вместо ответа маленький ученый снял бериллы и принялся подгибать дужки.

— Вечно эта штука криво сидит, я сам себе сипуху напоминаю. — Он снова нацепил бериллы на нос, прищурился и, кажется, на этот раз остался доволен. — Сверток, разумеется, сорняк. Сверток.

— Си-си, сверток! — встрял Коротышка, деливший ложе с Магистром. На ночь он просто ложился поперек кровати у того в ногах.

Витус недоуменно пожал плечами:

— Какой еще сверток? Вы сегодня говорите загадками.

— Ну разумеется, сверток, который ты таскаешь с собой от самой Венеции. Привязанный к твоему коробу. Тюк, сверток, сюрприз!

До Витуса наконец дошло.

— А, ты имеешь в виду прощальный подарок Джанкарло Монтеллы, торговца вином и вазами?

— Именно. Монтелла заклинал нас не открывать его до Падуи, а если не ошибаюсь, мы сейчас как раз в Падуе.

Витус криво усмехнулся:

— Тут я ничего не могу возразить.

Он встал, принес из того же угла, где стоял короб, сверток и взвесил его на руке:

— Тяжелым его никак не назовешь.

Магистр сунул ноги в штаны и застегнул пуговицы на рубахе.

— Жаль. Это позволяет сделать вывод, что вазы там нет. И, что еще печальнее, нет там и сосуда с вином.

— Мантия там, накидка, блохоловка, хламида, — закаркал Энано. — Каждому по штуке!

Витус начал развязывать сверток.

— Не думаю. Скорее теплый шарф. А может, хороший шелк. Хотя зачем он нужен? Разве только продать…

— Я знаю! — воскликнул Магистр. — Там коврик! Может, даже молитвенный! Наверное, что-то вроде напоминания о берберских странах.

— Коврик? На память? С какой стати Монтелла стал бы дарить нам коврик?

— Да, конечно, ты прав. Может, у тебя есть другие идеи, что могло бы быть таким легким и таким объемным?

Карлик зашепелявил:

— Щудаки, там змеиные кожи! Они легкие! Или перья аистов и шуравлей! Или трухи мешок. Ха-ха-ха! А может, пипи-факсы?

Витус распутал последний узел и обнаружил письмо от Монтеллы. Торговец вазами и вином от всего сердца желал друзьям всего самого наилучшего, а затем, обращаясь к Витусу, несколько таинственно продолжал:

… Я долго думал, amico mio, что подарить вам на прощанье, и в конце концов выбрал подношение, которое не даст вам остановиться. А если оно перестанет, продвигать вас вперед, вы сможете его продать, чтобы двигаться дальше.

Благослови вас Господь!

Далее следовала размашистая подпись купца.

— Я уже догадался, — хмыкнул Витус.

— Я тоже, — поддакнул Магистр.

— Си-си, уи-уи!

Все вместе они развернули ткань.

В свертке оказалось двенадцать пар желтых туфель.

Прошло четырнадцать дней. Встречи с профессором Джироламо стали доброй традицией. Кабинет, бывший поначалу олицетворением созерцательного покоя, превратился в место бурных дискуссий. Многие утверждения, оказавшиеся вздорными, противоречивыми, ложными, устаревшими или отражающими суеверия, были всеми тремя уже отвергнуты. И все же оставалось немало сведений, требовавших вдумчивого анализа.

Кабинет не был единственным местом, где Витус и Магистр встречались с профессором. Все чаще они приходили в аудиторию и ассистировали анатому в качестве прозекторов. Этот род занятий шел на пользу всем: профессору, который давно уже подыскивал себе опытных помощников, и друзьям, получившим возможность немного заработать.

Этим утром они втроем стояли у тела крупного мужчины, повешенного накануне на городском эшафоте. Покойник лежал лицом вниз на столе как раз такой высоты, которая была удобна для всех манипуляций. Дотошно проверив все инструменты, Крючок пригласил студентов подойти поближе. Это был ограниченный круг молодых людей, не первый семестр изучавших медицину и уже имевших некоторые познания в искусстве рассечения трупов.

— Мы, анатомы, ставим себе целью познать человеческое тело во всей совокупности его органов и систем! — с пафосом воскликнул Крючок. — В частности, расположение, свойства и функционирование органов, их переплетение друг с другом и взаимодействие с кровеносными сосудами, мышцами и нервами. Почему это так важно, мои дорогие студиозусы? — В ожидании ответа он повернулся к студентам.

Не получив мгновенного отклика, он тут же ответил сам:

— Чтобы медикус мог правильно поставить диагноз и назначить лечение в соответствии с учением о четырех соках, циркулирующих в организме, и о мочевыделении. Ну, господа, это было так сложно?

— Нет, господин профессор.

— Хорошо. А чтобы изучить человеческое тело, его нужно вскрыть. Для чего опять же надобен не только разнообразнейший инструментарий, но и?..

— Желтые туфли!

Выкрик вызвал приглушенные смешки, однако на лице Крючка не дрогнул ни один мускул. На нем и в самом деле сегодня была пара тех самых желтых туфель, которые Витус пронес по всей Северной Италии. Это был подарок друзей, принятый профессором с благодарностью, поскольку одежда и обувь не входили в сферу его интересов, и одет он был всегда более чем скромно.

— …но и механически безупречные приборы, — закончил он бесстрастно. — Кстати, функциональность инструмента — самое важное, господа. Все остальное второстепенно. То же самое относится и к обуви. Если она хорошо подогнана по ноге и не трет, она может быть даже желтого цвета.

На этот раз смех вызвала его реплика.

Однако Крючок опять не моргнул глазом, а лишь чуть приподнял руку — мгновенно воцарилась тишина. В его глазах промелькнула легкая усмешка, ибо он прекрасно знал: именно своей спокойной и остроумной манерой преподавания он снискал любовь студентов Падуанского университета. Профессор взял специальный нож и протянул его Магистру, попросив того сбрить чересчур густую растительность на спине покойника. Затем вооружился скальпелем, выбрав инструмент с самой длинной ручкой, и торжественно объявил:

— Начинаем, мои дорогие студиозусы! Кирургик, возьмите заблаговременно крючки. Крайне важно всегда иметь под рукой крючки!

Не обращая внимания на очередное хихиканье и убедившись, что Магистр свою часть работы выполнил безупречно, он с помощью Витуса начал препарировать нижнюю часть спины. Действуя быстро и ловко, Джироламо в своей обычной манере непрестанно задавал студентам вопросы, в числе прочих и не имевшие прямого отношения к его действиям.

— Что случилось anno 1543? — спросил он, неожиданно вскинув голову.

— Anno 1543 в Базеле вышел фолиант под названием «De humani corporis fabrica»[34], сокращенно называемый «Fabrica», — ответил за товарищей Карло.

— Верно. А что представляет свой «Fabrica»!

— Собрание анатомических рисунков, с помощью которых мы можем понять, как выглядит и функционирует человеческий организм, господин профессор.

— И кто автор сего фолианта?

— Андреа Везалий.

— Верно. Он как врач и автор отвечает за содержание. А кому принадлежат рисунки, коих в общей сложности более двухсот пятидесяти в семи томах!

— Тициану, господин профессор.

— И да и нет, сын мой! Правильно, потому что Тициано Вечеллио всегда фигурирует как автор рисунков. На самом же деле их выполнил его ученик Стефан фон Калькар. Вот так. Но вернемся к Андреа Везалию: кто он был такой?

На этот раз ответил другой студент:

— Знаменитый врач и анатом. Его настоящее имя Андрис ван Везель, поскольку его семья родом из Везеля, что в Германии. Сам он родился в Брюсселе, учился в Монпелье и Париже, получил степень доктора хирургии в Базеле, был лейб-медиком Карла V и Филиппа II.

— Верно, — кивнул Крючок, вновь склонив голову над трупом. — И, между прочим, он был одним из самых знаменитых ученых, когда-либо преподававших в нашем прекрасном университете. Ему мы обязаны многими значительными открытиями в медицине. Господин Магистр, будьте так любезны, принесите мне маленький скелет, стоящий там, в глубине. Да-да, именно этот. Поставьте его сюда, возле препарированного таза покойника. Вот так, хорошо. Спасибо.

Крючок выпрямился в полный рост, склонил голову набок и попросил полной тишины.

— Итак, господа, — произнес он, указывая на скелет, — поскольку вы уже кое-чему научились у меня, вы, конечно, знаете, что этот костяк принадлежит не человеку, а обезьяне. На первый взгляд, он полностью соответствует нашему, если не принимать во внимание его меньшие размеры и иную форму черепа и ног. Однако в том, что касается количества костей, никаких отличий нет. Кстати: сколько костей у человека?

— Двести шесть, господин профессор. — Это был опять Карло.

Крючок добродушно кивнул:

— Похоже, юные господа, мои усилия чему-нибудь научить вас не совсем уж прошли даром.

Гася смех движением руки, он снова спросил:

— А сколько костей составляют скелет руки? А ноги? А головы?

Не дождавшись ответа, профессор милостиво ответил сам:

— Рука — двадцать семь, нога — двадцать шесть, голова — тридцать три. На следующих лекциях я рассчитываю, что вы будете в состоянии показать мне и назвать каждую кость в отдельности. Однако вернемся к обезьяне. Я сказал, что ее скелет в целом не имеет отличий от нашего. Так вот, мои дорогие студиозусы, действительно ли это так? Присмотритесь повнимательнее к поясничному отделу того и другого.

Крючок сделал шаг в сторону и замолчал.

Витус, у которого было время провести сравнение, уже обнаружил отличие, однако молчал. В конце концов, он ведь был не студентом, а прозектором.

Пауза затянулась, и Крючок уже начал нетерпеливо шаркать ногами, когда наконец Карло взял слово:

— Господин профессор, нам кажется, что мы обнаружили у обезьяны отросток поясничного позвонка, отсутствующий в человеческом скелете. — Он указал на маленький остистый нарост.

— Вам кажется совершенно правильно. Пусть даже вам потребовалась целая вечность, чтобы заметить различие. С этим отростком, кстати, связана одна история. Еще Гален… Кстати, кто такой был Гален?

— Знаменитый римский врач греческого происхождения, господин профессор! — бодро выкрикнул один из юношей.

— И к тому же искусный хирург и превосходный анатом, не говоря о множестве других его талантов, разумеется. Клавдий Гален упоминает вышеозначенный отросток в своих работах. Многие из моих досточтимых коллег поэтому решили, что он сделал ошибку, описывая человеческий скелет, и лишь Везалий доказал, что старый врач имел в виду вовсе не человеческий скелет, а обезьяний. Да, «познание организма изнутри», как еще называют анатомию, изобилует недоразумениями и ошибками.

— Совершенно верно, господин профессор.

— В следующий раз, мои дорогие студиозусы, я ожидаю, что вы сами возьмете в руки скальпель. Ибо каждый, кто хочет стать настоящим врачом, должен уметь обращаться с крючками, пилой, ножом и скальпелем. Или, говоря словами великого Парацельса: «Ежели он не хирург вдобавок, то и стоит как истукан, аки обезьяна нарисованная».

Студенты опять засмеялись, и даже Крючок позволил себе легкую усмешку.

— Обезьяна возвращает нас к нашему скелету, к нашему трупу и к Везалию, неустанно повторявшему: «Аутопсия суть восприятие собственными органами чувств. Ощупайте и прочувствуйте своими органами чувств!» Именно этого я и ожидаю от вас.

Тщедушный профессор передал инструменты одному из студентов, чтобы тот их отчистил, и Витус последовал его примеру. Магистр оттащил скелет на прежнее место, а Карло вновь выпала честь доставить труп в прохладный подвал.

После чего профессор объявил:

— На сегодня все, мои дорогие студиозусы, ступайте домой и углубляйтесь в книги!

Спустя неделю, когда Карло с товарищами опять удалось раздобыть на эшафоте мужской труп, профессор известил присутствующих:

— На этот раз, мои дорогие студиозусы, вы должны сами провести вскрытие. Надеюсь, вы не забыли мой принцип: тот, кто хочет стать настоящим врачом, должен уметь обращаться с крючками, пилой, ножом и скальпелем.

Студентам было уже не до смеха. Каждый из них не раз работал с хирургическими инструментами, но ни один не чувствовал себя настолько уверенным, чтобы не бояться осрамиться.

Крючок подошел к покойнику, опять положенному на живот.

— Область таза, — начал он, снимая покров с обнаженного тела, — область таза… — И осекся. — Надо же, что это? Мне это весьма напоминает кисту. Как ваше мнение, кирургик?

Витус подался вперед и внимательно осмотрел опухоль, образовавшуюся под копчиком меж ягодиц. Она была величиной с вишню и почти такого же бордового цвета. Посередине было небольшое отверстие, из которого торчало несколько волосков.

— Да, это киста, — подтвердил он. — Одна из тех, что крайне неприятны. Она почти всегда возникает на одном и том же месте и причиняет немало страданий. Помимо тяжкой перспективы неизбежной смерти человек еще испытывает сильные боли.

— Совершенно согласен с вами, кирургик! А что, если перед непосредственным вскрытием вы прооперируете опухоль? Так сказать, в качестве небольшой демонстрации для наших молодых господ?

Витус немного помедлил, но, получив ободряющий тычок в бок от Магистра, согласился:

— Почему бы и нет? Не каждый день представляется возможность провести такую операцию. — Сам того не заметив, он взял на себя роль профессора: — Как бы вы, господа, приступили к ней? Попытались бы сначала выдавить кисту или оставили бы ее на месте?

— Выдавить!

— Оставить!

— Лучше и то и другое!

— Сначала одно, потом другое.

Витус попросил тишины и продолжал:

— Раз уже киста все равно должна быть надрезана и ее содержимое вычищено, нет смысла предварительно выдавливать ее. Киста не прыщ. Нет, начнем сразу со скальпеля. Как и, главное, где приступить? Сколько надрезов произвести? И прежде всего, каких?

Мнения студентов снова разделились, что вынудило профессора саркастически поинтересоваться: неужто они позабыли абсолютно все, чему он их учил?

Витус покончил с сумятицей, взяв в руки средний скальпель и объяснив:

— Нужны два глубоких разреза. Я сделаю их дугообразно друг против друга, чтобы вверху и внизу они встретились. Кстати, опухоль нужно вырезать, захватив окружающие ткани, чтобы можно было удалить весь гной и кожное сало. Равно как и волоски вместе с корнями, сидящие внутри кисты и являющиеся, вероятно, первопричиной опухоли. — Под любопытными взглядами присутствующих Витус произвел разрезы. Магистр и профессор ассистировали ему, держа крючками раскрытую рану, в то время как молодой человек ложечкой с острыми краями аккуратно выскабливал место операции. В завершение, вооружившись иголкой с ниткой, он спросил:

— Если предположить, что человек был бы жив, мог ли я просто зашить рану или мне следовало бы обратить внимание еще на что-то?

Студенты молчали, напряженно соображая. Наконец Карло отважился ответить:

— Судя по всему, кирургик, вы могли бы просто зашить рану. Ткань наросла бы снизу сама собой, пока место операции полностью не зажило.

— В принципе верно, — кивнул Витус. — Но я бы не задал этот вопрос, если бы не существовал один момент, который следует иметь в виду: вы должны побеспокоиться о том, чтобы место хирургического вмешательства интенсивно кровоточило. Опыт показывает, что такие раны потом лучше заживают.

— Так точно, кирургик.

Добродушно поглядывая на коллегу, Крючок не скупился на похвалы:

— Прекрасная операция! Был бы этот человек жив, он избавился бы от одной проблемы.

— Да, — глубокомысленно вздохнул Магистр, — а так у него не осталось ни одной.

Падуя, 9-й день октября A.D.1579

Сегодня пятница. Завтра закончится еще одна трудовая неделя. Теперь мы почти ежедневно видимся с профессором, если не в кабинете, то в аудитории, где мы с Магистром ассистируем ему при рассечении трупов и демонстрации органов. Несколько раз мне удалось взять в руки скальпель и шаг за шагом провести для студентов целую операцию. Полезная работа, благодаря которой мои руки не теряют навыка.

Тесное сотрудничество вылилось в дружеские отношения между нами и профессором. Жаль только, что Энано не испытывает особой тяги к искусству вскрытия трупов. Может, его пугает вид крови и он избегает ее, как и она избегает его? Может, неспроста в свое время, когда я делал трепанацию черепа матросу с «Фалькона», он неожиданно для всех выступил в роли человека, заговорившего кровь?

Так или иначе, он предпочитает наносить визиты мастеру Романо Тассини. По этому поводу Магистр пошутил, что у старика теперь полтора ученика.

Наши научные беседы с Крючкам продвигаются вперед, хотя и медленнее, чем я рассчитывал. Чума, извиваясь, словно змея, все время уползает от нас. Как и намечалось, мы начали с того, что исключили все соображения и предписания, явно лишенные смысла, и собрали их в отдельный список. Вот самые курьезные из них:

запрет на определенную пишу;

запрет наполнять воздухом заколотых свиней;

избежание пяти «F»: fatigua, fames, fructus, femina, flatus, то есть переутомления, голода, фруктов, женщин и вздутий;

избежание физического перенапряжения;

ношение во рту ягод можжевельника;

ношение амулетов и паллиативов;

прием терьяка и митридатума;

протягивание волосяной нити;

табак, имбирь, перец, лук, аконит, джем, розовые лепестки в качестве панацеи;

натирание черной сепией;

слабительные;

медицинские банки;

учет расположения звезд.

Вокруг имбиря дискуссия разгорелась с новой силой, но в конце концов мы пришли к единому выводу: он не более чем одно из многих потогонных средств, не имеющих ничего общего с лечением чумы. То же самое относится к попытке объяснить возникновение эпидемии расположением небесных светил. Тут мы сошлись на том, что звезды постоянно присутствуют на небосводе в определенных сочетаниях, и согласно этой теории чума должна была бы свирепствовать на земле беспрерывно. А поскольку этою не происходит, то и это объяснение не выдерживает критики.

К самым разумным терапевтическим мерам против чумы, по нашему единодушному мнению, относятся легкая, укрепляющая организм пища, обильное питье и прием потогонных средстве, так как чума начинается с симптомов инфлюэнцы, кровопускание у чрезмерно тучных пациентов, обработка бубонов и гармоничная музыка. И это все. Ничего другого в арсенале науки в настоящее время против чумы нет, все остальное не более чем защитные меры: окуривание комнаты больного ладаном, использование противочумных масок, карантин и тому подобное.

Что касается исследования первопричины безжалостной болезни, то если, по мнению Джироламо, отводится особое место, ведь в науке было немало случаев, когда открытие причины таило в себе ключ к лечению. Когда мы дошли до этого пункта, я опять завел разговор о крысах, но наши мысли продолжали блуждать по кругу, пока Магистр в свойственной ему оптимистической манере не положил конец нашим пререканиям, заявив: «время — лучший советчик» — и не преминув тут же перевести это на латынь: «Tempus ipsum affert consilium»[35].

— Все бесполезно, кирургик, все наши усилия напрасны, — горестно вздохнул профессор Джироламо, сдувая пыль с векового документа. — Мы не найдем ничего в архиве, что бы пролило свет на наши блуждания в темноте. Первопричина чумы так и останется загадкой, во всяком случае, пока вслед за нами не придут новые поколения, имеющие на вооружении более совершенные средства.

— Боюсь, вы правы. — Витус с Магистром стояли чуть поодаль, перерывая полку за полкой. Они пытались соблюдать хронологический порядок хранения сочинений, но за прошедшие века он неоднократно нарушался, что значительно усложняло задачу. Они уже просмотрели огромное количество трудов, статей и трактатов не только итальянских, но и немецких, французских и английских авторов, проштудировали работы Джентиле да Фольо и Йоханнеса Якоби, Ги де Шолиака и Маркионне ди Коппо, Иоанна Пармы и Гедеона Уитни, а также Пьетро дʼАльбано, Таддео Альдеротти, Томаса дель Гарбо, Джулио Цезаре Аранцио и многих других.

Подняв для обозрения манускрипт, освобожденный им от слоя пыли, Крючок произнес:

— Даже такой великий поэт, как Петрарка, часто и весьма критически высказывался о чуме и врачах, пытавшихся бороться с ней. Тут он описывает, как anno 1351, будучи у здешнего епископа Ильдебрандино, вел оживленную беседу с двумя монахами-картезианцами. Как выяснилось, они хорошо знали его брата Джерардо. Далее поэт пишет, что в этом на самом деле нет ничего удивительного, поскольку Джерардо принадлежал к тому же ордену. Благочестивые мужи потрясли Петрарку рассказом о том, что его брат был единственным монахом картезианского монастыря в Монтре, пережившим чуму. Около тридцати его собратьев по вере были безжалостно унесены эпидемией. Брат Джерардо причащал каждого перед смертью и потом собственноручно хоронил его, будучи единственным, кто не страшился делать это. И по необъяснимым причинам он не заразился. — Крючок покачал головой. — Как странно, что текст так неожиданно обрывается! Можно было бы предположить, что Петрарка написал больше, хотя бы изложил свою версию, почему эпидемия пощадила Джерардо. Быть может, он обладал каким-то тайным средством? Знаниями, остающимися для нас тайной за семью печатями? Впрочем, что толку в моих размышлениях… Вот единственное, что он еще написал. — Джироламо показал Витусу манускрипт, и тот прочитал:

— Да осветит огонь познания темную тайну чумы.

— Разрешите? — Витус взял из рук Крючка пергамент и тщательно изучил его. Он долго разглядывал буквы, потом поля и пустую обратную сторону, пока в конце концов не вывел из терпения Магистра и тот не воскликнул:

— Господь всемогущий, ты так пялишься на него, словно надеешься, что проявятся таинственные знаки!

Не обращая внимания на друга, Витус продолжал напряженно размышлять. Потом неожиданно подошел к одной из свечей и подержал над ней пергамент.

Крючок в ужасе вскрикнул:

— Вы с ума сошли?! Вы же можете сжечь уникальный документ!

Магистр тоже прорычал что-то возмущенное, но в этот момент Витус убрал бумагу от огня и снова внимательно всмотрелся в пергамент, освещенный свечой. Затем спокойно возразил:

— Для волнения нет никаких причин. Я всего лишь буквально воспринял последнюю фразу Петрарки и подержал над огнем его послание. И в самом деле, при нагревании проступили новые буквы. Они были написаны специальными чернилами — простая предосторожность, если человек не хочет, чтобы его письмо попало в чужие руки.

— Специальные чернила? Какие еще специальные чернила? — ошеломленно заморгал Магистр. — И что же там написано? Ну не мучай же нас с профессором!

— Речь, вероятно, идет о прозрачной жидкости, темнеющей при нагревании. Таких существует немало. Проще всего взять собственную мочу. Теперь о тексте. Я не могу его прочесть. Скорее всего, он зашифрован.

— Дайте-ка взглянуть! — Крючок склонился над пергаментом. Его глазам предстало следующее:

GMHERWVFLDIWMVWWNHWCHUMVFL

GRFLZDLVGHUIORLEUMQKWGMHSH

VWHUVWHURHWHWHUGMHUDWWH

GDQDFLZHQQVMHHUNDOWHWGHQP

HQVFLHQGDQQGHUPHQVFLGHQPHQ

VFLHQXUVDFLHYRQDOOHPDEHVMV

WGHOIORLGMHVHUNDQQWHIUDQFH

VFRSHWUDUFD

— Ничего не понимаю, — пробормотал Джироламо. — Несомненно, это тайнопись, ключ к которой нам не известен. Автор не хотел, чтобы его мысли стали достоянием каждого.

— Тем важнее расшифровать послание, — взволнованно проговорил Витус.

— Верно, — кивнул Магистр. — Петрарка поставил перед нами хитроумную задачу. Но не может того быть, чтобы мы не смогли ее решить. Как-никак нас трое, и все мы академически образованные люди. Позвольте мне начать и порассуждать вслух. Как нам известно, Петрарка был не только поэтом, но и просвещенным, общительным человеком. Поэтому логично заключить, что он прекрасно знал греческих и римских писателей. Был ли он так же хорошо знаком с криптографией? Кто из знаменитых мужей вообще прибегал к тайнописи? А? — Он вопросительно посмотрел на собеседников.

Не дождавшись ответа, Магистр ответил сам:

— В той или иной мере все. Времена тогда, как и сейчас, были неспокойные, и каждый, расходившийся во мнениях с властями предержащими и церковью, рисковал быть убитым или сожженным. Особенно распространено было шифрование в военной области.

— Я догадываюсь, на кого ты намекаешь, — отозвался Витус.

— Кажется, я тоже, — добавил Крючок. — Вы имеете в виду великого полководца, господин Магистр? Быть может, Александра… хотя нет, он не был писателем, тогда, собственно, остается только…

— Правильно! Гай Юлий Цезарь! — Ученый широко взмахнул рукой. — Считайте, что мы уже почти разгадали загадку. Нам остается всего лишь выяснить, каким из шифров Цезаря воспользовался Петрарка. Могу предположить, что речь идет о так называемом сдвиге. Император очень часто просто заменял каждую букву своего сообщения другой, а именно отстоящей на две, три, четыре, пять или более позиций в алфавите. Так, при сдвиге на пять мест вместо каждого «А» стояло бы «F».

— Понимаю! — оживился Крючок. — Нам надо выяснить, какую именно разновидность он предпочел.

— А это потребует много времени, — вздохнул Магистр. — Попробуем, предположив, что я не ошибся в своей гипотезе, сократить процедуру. Давайте возьмем сдвиг на три позиции. Вдруг произойдет чудо?

И он приступил к делу.

Работа оказалась весьма кропотливой, и вот, словно из тумана, проступили первые слова. Трое ученых мужей продолжили расшифровку с еще большим рвением. Прошло немало времени, и наконец перед ними предстал новый, хотя и с трудом читаемый текст, который Витус записал строку за строкой:

ЭТОПОСЛАНИЕЕРЕТИЧЕСКОЕ

НОПРA.D.ВОЕБЛОХАПРИНОСИТЧУ

МУСНАЧАЛАОНАУБИВАЕТКРЫСУ

ПОТОМКОГДАТАОКОЧЕНЕЕТЧЕ

ЛОВЕКАПОСЛЕЧЕГОЧЕЛОВЕКЧ

ЕЛОВЕКАНОПЕРВОПРИЧИНАВСЕГОБ

ЛОХАСИЕОБНАРУЖИЛ ФРАНЧЕС

КОПЕТРАРКА

Молодой человек снова взялся за перо и переписал послание более внятно:

ЭТО ПОСЛАНИЕ ЕРЕТИЧЕСКОЕ,

НО ПРАВДИВОЕ:: БЛОХА ПРИНОСИТ ЧУМУ.

СНАЧАЛА ОНА УБИВАЕТ КРЫСУ, ПОТОМ,

КОГДА ТА ОКОЧЕНЕЕТ, ЧЕЛОВЕКА.

ПОСЛЕ ЧЕГО — ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКА.

НО ПЕРВОПРИЧИНА ВСЕГО — БЛОХА.

СИЕ ОБНАРУЖИЛ ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА.

Витус несколько раз перечитал письмо про себя и в конце концов задумчиво произнес:

— Anno 1351 было большой смелостью назвать блоху переносчицей чумы. Достаточно вспомнить, сколько существовало теорий самых авторитетных врачей и ученых, которые говорили совсем о другом. Причиной объявлялись мощные землетрясения, исторгавшие «чумные испарения». Или расположение планет — когда Сатурн, Юпитер и Марс выстраивались в одну линию, то есть небеса подавали знак, и едва ли не сам Всемогущий якобы карал людей!

Витус помолчал и продолжил:

— Впрочем, церковь и по сей день не устает повторять: каждый раз, когда на нас обрушиваются непогода, неурожай или эпидемии, это значит, что Всевышний карает жалких грешников на земле. И вдруг приходит такой вот Франческо Петрарка и объявляет, что все бедствия исходят от маленькой блохи.

— Теперь я понимаю, почему поэт напустил столько туману в своем послании. — Магистр невольно перешел на шепот.

— Да, объяснение кирургика звучит убедительно, — кивнул Крючок. — Хотя Петрарка и считался бесстрашным, свободно мыслящим человеком, однако не до такой степени. Он мог бы запросто угодить на дьявольскую кухню, если бы его мысли были признаны ересью. А с другой стороны, он непременно хотел донести свои открытия до потомков. Как обидно, что его послание пролежало под спудом в архиве более двух веков!

— А вы верите, профессор, что блоха и в самом деле может быть корнем зла? — блеснув бериллами, спросил Магистр.

Крючок добродушно взглянул на него:

— Почему бы и нет? Я считаю этот тезис, по крайней мере, столь же вероятным, как и все другие теории.

Витус оставался серьезен:

— Мы должны рассматривать утверждение Петрарки в контексте его встречи с монахами-картезианцами. Вспомните, они поведали ему, что из тридцати собратьев его брат был единственным выжившим в эпидемии. И более того: Джерардо причащал их перед смертью и хоронил. В это время он мог бы заразиться сто, тысячу раз! Должен был! Почему же этого не произошло? Потому что он знал, чего опасаться: блох. Он выявил, что именно они переносят заразу. Другого объяснения я не вижу.

Магистр спросил, лукаво прищурясь:

— А что же с крысами? Они что, вообще никакой роли не играют?

Крючок ответил за Витуса:

— Как нам известно, мой уважаемый Магистр, крысы точно так же умирают от чумы. Петрарка ведь тоже пишет об этом. Они околевают так же, как домашние животные, будь то крупный рогатый скот, козы с овцами или собаки. С той лишь разницей, что крысы перебираются из дома в дом или даже кочуют по городам и весям. А вместе с ними повсюду перемещаются блохи, разнося заразу.

Магистр глубокомысленно кивнул:

— Чем больше я размышляю, тем более правдоподобным мне кажется этот тезис. Блохи используют крыс, так сказать, в роли перевозчика, чтобы распространять чуму.

— Не совсем, — возразил Витус. — Я думаю, блохе безразлично, на чем она сидит, ей просто нужно животное, на котором она по-хозяйски может расположиться. Кстати, она и его убивает, как заверяет Петрарка. Как блоха может убить крысу? Тут нам остается лишь строить предположения. Вероятнее всего, через укус. Мне сразу вспоминается бедняжка Арлетта: ведь ее тогда покусали именно блохи в том убогом заведении, где мы провели последнюю ночь перед возвращением в Гринвейлский замок.

Магистр откашлялся:

— Пожалуй, так оно и есть. Обратите внимание на наблюдение Петрарки: сначала блоха убивает крысу, а когда та околевает — человека. Из чего я делаю вывод, что дохлая крыса уже не представляет никакого интереса для блохи. Наверное, ей нужна теплая кровь. В итоге она подыскивает себе другую жертву. Перепрыгивает на другую крысу, а если ни одна не подвернется, то на человека. Повторяется то же самое: укус — чума — смерть.

Крючок свесил голову набок и задумчиво повторил:

— Укус — чума — смерть… Сформулировано столь же метко, сколь и безжалостно, господин Магистр. Знаете, что меня при этом удивляет? То, что, судя по всему, сама блоха невосприимчива к чуме. Никто еще не видел мертвых блох в районе эпидемии. Хотя, если вдуматься, тут нет ничего удивительного. Ведь существуют птицы, клюющие ядовитые ягоды, и рыбы, которым нипочем обжигающие медузы.

— Да, это верно. — Витус продолжал вглядываться в таинственное послание Петрарки. — Еще здесь сказано, что человек убивает человека. Под этим наверняка подразумевается заражение. Тоже ничего особо нового, однако эта информация приобретает иное значение в свете откровений о блохе. Вернемся к тому, что укус коварного насекомого влечет за собой смерть животного и человека во время эпидемии. Каждый знает, насколько неприятен такой укус. Место его отекает и начинает зудить. Однако в нормальных условиях никто от этого не умирает. Значит, должна быть какая-то субстанция, попадающая с укусом в тело жертвы. Но что это? Яд? Кислота? Миазм? Мы этого не знаем. Что-то должно быть, это несомненно. И это нечто проникает при заражении от одного человека в организм другого.

— Только уже без укуса, — добавил Крючок.

— Может, через дыхание? — предположил Магистр. — Тогда неоднократно упоминавшийся «чумной дух» приобрел бы новое значение.

— Нет, — затряс головой Крючок. — Не через дыхание. Иначе Джерардо точно бы умер. Мы должны исходить из того, что, заботясь о своих смертельно больных и умерших братьях во Христе, он находился в непосредственной близости от них. Быть может, заражение происходит через жидкости, циркулирующие в организме? Каково ваше мнение, кирургик?

— Не исключено. Тут надо бы исследовать, через какие именно. Если не возражаете, профессор, мы могли бы позже этим заняться.

— Нисколько не возражаю.

— Я тоже, — поддержал их Магистр.

— Тогда, — резюмировал Витус, — на сегодня мне остается лишь выразить свое восхищение Франческо Петраркой. Вероятно, он почерпнул свои знания в долгих разговорах с монахами-картезианцами, которые, в свою очередь, обязаны ими брату Джерардо. Это была чрезвычайно актуальная и тайная информация, переданная поэтому нам весьма хитроумным образом: в послании, которое всего двадцатью девятью словами совершило целый переворот в науке. Когда мы теперь увидимся, профессор?

В глазах Крючка блеснул нетерпеливый огонек исследователя:

— Прямо завтра, после лекции! На этот раз в кабинете.

— Договорились, — дуэтом ответили Витус и Магистр.

На следующий день профессор и оба друга едва дождались встречи. Наконец ближе к вечеру они вновь сидели друг против друга. Беседу начал профессор:

— Ну как, господа, размышляли ли вы о наших совместных изысканиях? Я сегодня то и дело ловил себя на мысли, что вновь и вновь анализирую их. И должен сказать, что все выводы, которые следуют из слов Петрарки, представляются мне логичными и правильными.

— Со мной было то же самое, — согласился Витус.

— Нерешенным остается лишь вопрос, как происходит заражение человека человеком, — напомнил Магистр.

— Что и подводит нас к этой теме, — кивнул Крючок. — Если не ошибаюсь, мы остановились на том, что инфицирование могло бы происходить через жидкости организма. Для начала нужно внести ясность, какие вообще существуют Liquores corporis.

Трое ученых мужей начали перечислять все жидкости, циркулирующие в человеческом организме, какие могли вспомнить, и их оказалось немало. Даже профессор был удивлен столь большим их количеством. Витус, как всегда, принялся фиксировать все письменно. Помимо собственно жидкостей в список внесли все секретируемое организмом.

Liquores corporis (universitas):

кровь

слюна

пот

носовой секрет

слезы

ушная сера

моча

сперма

влагалищный секрет

околоплодные воды

желтая желчь

черная желчь

мокрота

грудное молоко

гной

В общей сложности получилось пятнадцать. После некоторого колебания Витус добавил сюда же рвоту и фекалии. Подумал и дописал: мокнущее шелушение кожи, впрочем, больше для порядка.

Проделав все это, исследователи решили по уже апробированной методе исключить все те пункты, которые явно не имели смысла. Сюда была отнесена ушная сера, ибо никто не мог себе представить, как сера из ушей одного человека могла бы попасть в тело другого. Та же участь ждала желтую и черную желчь и гной. За ними последовали рвота, моча, фекалии и мокнущее шелушение кожи. Но оставалось еще достаточно позиций.

При наличии повреждений кровь одного человека могла соприкоснуться с кровью другого; слюна — попасть в рот другого человека при поцелуе, пот — выступить и просочиться в поры, влагалищный секрет, равно как и сперма, — попасть в кровоток при соитии, носовой секрет, слезы и мокрота — проникнуть при объятиях в мельчайшие ранки на коже. В итоге Витус записал среди возможных инфицирующих жидкостей следующие:

Liquores corporis (reliquiae):

кровь

слюна

пот

влагалищный секрет

сперма

носовой секрет

слезы

мокрота

После короткой дискуссии все трое решили занести грудное молоко и околоплодные воды в разряд неопасных, при этом Витус рассказал о зародышах, исследуя которые доктор Санджо не обнаружил никаких симптомов чумы — именно благодаря окружавшим их околоплодным водам. Напротив! Витус сообщил, что венецианский врач даже смачивал ими травы в своей маске.

— Послушайте, — оживился Крючок, — если этот тезис верен, получается, что наш добрый друг Санджо верил в нечто бесполезное. Слава Богу, что он не был за это наказан! Или вы считаете возможным, господа, что околоплодные воды таят в себе нечто нейтрализующее яд, кислоту или миазмы?

Отвечая ему, Витус тщательно взвешивал каждое слово:

— Я так не считаю, профессор. Хотя дотторе и говорил мне, что у каждого врача был свой собственный сбор трав, но ведь он, несомненно, поделился с коллегами своими выводами относительно околоплодных вод. И столь же несомненно, что некоторые из них воспользовались его рецептурой — и тем не менее умерли от чумы. Иначе говоря, если бы Санджо и в самом деле посчастливилось открыть защитное средство, эта новость моментально облетела бы всю Венецию.

Крючок вздохнул:

— Увы, было бы слишком прекрасно, если бы нам между делом удалось найти средство от чумы.

— Однако нельзя сбрасывать со счетов, что дотторе выжил, — заметил Магистр. — Вероятно, потому, что от любого соприкосновения с жидкостями больных его оберегал защитный костюм.

— Но тогда возникает резонный вопрос: почему столько врачей были унесены эпидемией, ведь все они носили защитные костюмы? — возразил Крючок.

Витус отложил в сторону перо и захлопнул чернильницу:

— Очень просто: потому что они не осознавали опасности. Никто не посвятил их в тайну смертельного укуса блохи. Все считали, что должны опасаться исключительно заражения от людей, что в принципе правильно, и никто не обращал внимания на блох. Что толку от самого лучшего защитного костюма, если внутри него сидит чумная блоха и кусает владельца!

— То есть вы хотите сказать: то, что мой друг Санджо пережил несколько эпидемий, — чистая случайность?

— В какой-то мере да. Правда, дотторе произвел на меня впечатление человека, который неравнодушен к своей внешности. Я хочу сказать, что он, вероятно, очень чистоплотен и часто моется. Каждому известно, что блохи чаще всего встречаются там, где грязно. Может, они поэтому и избегали его. — Витус замолк и принялся машинально играть с пером. — А вот Джерардо, который прекрасно знал переносчика болезни, не нуждался в защитной одежде. Он избегал и того и другого: контакта с жидкостями больных и контакта с блохами. Поэтому и остался жив, словно благодаря чуду.

Магистр вдруг сорвался с места. Со свойственным ему темпераментом он воскликнул:

— Эврика, эврика! Я знаю, знаю! Если ты, сорняк, сам этого не говоришь, я скажу за тебя: своей логикой ты победил чуму. Никто отныне не будет умирать от страшной напасти. Никто!

Витус с профессором улыбнулись и обменялись взглядами.

— Если это вообще имеет место, — торжественно произнес Витус, — то я победил ее с вашей помощью. И то только потому, что нам удалось расшифровать тайное послание Франческо Петрарки.

Крючок благожелательно взглянул на обоих и заметил:

— Разумеется, все мы внесли свою лепту в процесс познания, но я присоединяюсь к мнению Магистра: вы, несомненно, заслужили лавры, кирургик. Ведь именно вам пришла в голову идея, что письмо Петрарки может содержать тайное послание. Именно вы расшифровали его, и именно ваши умозаключения приближали решение проблемы. Блестящая работа! — Слова профессора звучали, как похвала студенту. — Так или иначе, больше никто в этом мире, если он будет правильно себя вести, не станет жертвой чумы.

— И это нужно отпраздновать! — радостно подытожил Магистр.

ВЕЛИКАН ЭНАНО

Эй, шуравли, там сзади я вижу куколку, из кустов вылезает, шлюшка-марушка! Есть за щё помарать!

Коротышка стоял перед сладко похрапывающими друзьями и выразительно покашливал:

— Кхе-кхе… Эй, мужики, полдень скоро, а вы все дрыхнете!

Когда ни один ни другой не шелохнулись, малыш начал по очереди трясти обоих, но тут же брезгливо сморщил нос.

— Фу, тысяща щертей! Такого жуткого перегара я за всю жизнь не нюхал!

Наконец Витус с трудом продрал глаза — чтобы немедленно закрыть их снова. Магистр тоже зашевелился, приподнял всклокоченную голову, заморгал и со стоном повалился навзничь.

Энано опять принялся тормошить друзей.

— Эй вы, бухарики, вставайте! Давайте-давайте, в щем дело?

Маленький ученый откликнулся осипшим голосом:

— Припозднились вчера вечером.

— Уи-уи, си-си. Ну и щё?

Витус осторожно выпрямился в постели.

— У нас был веский повод для праздника. Прямо из университета мы отправились по городским трактирам. По-моему, ни одного не пропустили: ни одной остерии, ни одной харчевни, ни одной таверны. Пожалуй, с вином, пивом и виноградной водкой, которые мы позволили себе вместе с нашим добрым профессором, вышел перебор.

— Щё-щё? — Коротышка не понял ни слова. После его настырных расспросов парочка мучимых похмельем все же снизошла и объяснила причину гулянки, чтобы отвязаться от малыша. Так Энано узнал об ошеломляющем открытии первопричины возникновения чумы, и, пока он внимательно слушал подробности, из его рыбьего ротика то и дело вырывались ахи и охи. Как человек, искушенный в обращении с соками и лекарствами, он сразу же оценил всю важность сделанных выводов и наконец, не удержавшись, высказал свое мнение:

— Как все просто оказалось! Знащит, вот кто виноват в щертовой болезни: козявка нищтожная! Прыг-скок с грызуна на простофилю, а с простофили на простофилю — всех кусает и весь мир в гроб вколачивает! Си-си, надо просто это знать, и тогда все легко. Щё ж вы мне не шепнули? И я бы с вами прошвырнулся.

Магистр провел пятерней по всклокоченным волосам и взгромоздил на нос бериллы.

— Говорят же тебе, Коротышка, священные своды университета мы непосредственно обменяли на… менее священные в Старом городе. О, моя бедная голова! К тому же, ты, как всегда, торчал у своих колесных мастеров. Что ты там потерял, останется для меня вечной загадкой.

Препирательство друзей прервал Витус. Он на несколько мгновений опустил голову в таз с водой и, шумно отфыркиваясь, воскликнул:

— Эх, хорошо! Советую тебе проделать то же самое, Магистр.

Но Энано возмущенно гнул свою линию:

— Я вкалывал у Романо и Массимо, вот и все дела!

Витус пропустил его замечание мимо ушей и вновь обратился к ученому:

— Если не ошибаюсь, когда мы еще не так сильно нагрузились, профессор сказал, что мне следует непременно обнародовать наши выводы. Мне надо записать их, пункт за пунктом, а он позаботится о том, чтобы они были напечатаны. Я ничего не путаю?

— Нет, не путаешь, хотя у меня тоже сплошной туман в голове. Еще ты добавил, что сделаешь это с большим удовольствием, потому что именно ради этих научных выводов и была предпринята наша поездка. О, моя бедная голова!

Витус облачился и принялся застегивать все двадцать шесть пуговиц на жилете, что заняло порядочно времени, не в последнюю очередь еще и потому, что силы не полностью вернулись к нему. Наконец он справился и объявил:

— Думаю, я буду в состоянии начать эту работу не раньше завтрашнего дня, хотя бы из уважения к тебе.

— Почему это ко мне?

— Потому что, само собой разумеется, ты будешь помогать мне.

— О, моя бедная голова!

— Ты это уже третий раз сообщаешь. Так ты поможешь мне?

— Разумеется, сорняк.

Витус сидел в кабинете, который он с разрешения университетского совета сделал своей рабочей комнатой. Осторожно окунув перо в чернильницу, он дописал последние фразы своего трактата о причинах возникновения чумы, скромно названного им «De causis pestis».

Если наука и продолжает теряться в догадках, какое терапевтическое средство оптимально для лечения чумы — как уже отмечено выше, это, скорее всего, будет набор мер, нежели одно-единственное лекарство. Что же касается виновника всего зла, с полным основанием можно утверждать, что им является чумная блоха, названная мною Pulex pestis.

Этим выводом мы обязаны уже упомянутому мною Франческо Петрарке, тайное послание которого послужило решающим аргументом.

Избежание укусов Pulex pestis наряду со стремлением повсеместно уничтожить коварное насекомое будет отныне лучшим залогом окончательной победы над черной смертью.

Сей труд завершил в Падуе октября 27-го дня anno Domini 1579

Витус из Камподиоса.

— Вы и в самом деле хотите покинуть нас, синьоры? Зима у порога, скоро ноябрь — самое время засесть в тепле и не высовывать носа! А вы хотите пуститься в дальнее странствие назад, в Англию? — Крючок, стоя в университетском дворе, являл собой олицетворение упрека. — Почему бы вам просто не остаться здесь? Когда на улице холодно и добрый хозяин собаку не выгонит, надобно сидеть в тепле, читать хорошую книгу и пробовать молодое вино.

Магистр застонал:

— О профессор, хотя со дня наших совместных возлияний по поводу открытия чумной блохи минули уже две недели, все же лучше не произносите в моем присутствии слово «вино».

Несмотря на грусть расставания, Джироламо не мог удержаться от смеха:

— Да, это была ночь, которую я тоже не скоро забуду… как и следующее утро. Одному Всевышнему известно, сколь скверно мне было. Но тем не менее, у нас был прекрасный повод для праздника. И, собственно говоря, имеется и сегодня, когда трактат «De causis pestis» благополучно завершен. Не правда ли, кирургик?

Витус отмахнулся, но Крючок положил ему ладонь на плечо.

— Когда каждый пункт, каждое наблюдение, каждый вывод изложены черным по белому хорошим, понятным языком, служащим основой логической конструкции, на которой зиждятся наши заключения! Страшная эпидемия перестала отныне быть такой страшной. Я позабочусь о том, чтобы трактат был напечатан уже в ближайшие дни. Каждый должен узнать, что опасность исходит всего лишь от смешной блохи! Чума издохнет, а я, с вашего позволения, как можно быстрее организую встречу лучших умов этой страны. Единственной темой, которую мы будем обсуждать, станет «чумная блоха».

— Непременно сделайте это, профессор. Но нас к тому времени здесь уже не будет, — с легкой грустью произнес Витус. — Мы с друзьями твердо решили отправиться через Ломбардию в Лигурию. Будем стараться при каждой оказии проделать часть пути на экипаже или в повозке. В Генуе попробуем сесть на корабль, который, обогнув Пиренейский полуостров, повезет нас домой. Моя миссия выполнена, и меня безумно тянет в Англию. Зимы там длиннее здешних, и в Гринвейлском замке наверняка заждались меня.

— Именно так, — подтвердил Магистр. — Признаюсь, мои ноги в желтых дорожных туфлях так и просятся в путь, пусть даже эти туфли предназначены для более теплых краев.

— Ну что ж, — развел руками Джироламо, — если вы, синьоры, вопреки здравому смыслу, хотите ехать, мне не остается ничего иного, кроме как пожелать вам от всей души счастливого пути и удачи. — Забыв о своем профессорском достоинстве, он обнял Витуса и расцеловал его в обе щеки. — Amico mio, я напишу вам в Англию и, конечно, пришлю пару экземпляров вашего трактата! — Потом он прижал к груди Магистра и тоже поцеловал его. — Берегите себя, друзья!

— Обязательно. — Витус с Магистром вышли на площадь перед университетом и вздохнули полной грудью. — С каждым расставанием умирает кусочек нашего сердца, — заметил ученый. — Я сохраню самые добрые воспоминания о Падуе.

Было утро, солнце мягко светило с лазурного небосвода, и друзья решили напоследок полюбоваться городом и его достопримечательностями, на что прежде не хватало времени. Они посетили базилику святого Антония, прогулялись по Прато делла Валле, обозрели конную статую Гаттамелаты и осмотрели капеллу Деляи Скровеньи с изумительными фресками Джотто. Подкрепившись прямо на улице у харчевни, они зашагали в сторону своего пристанища. На подходе к студенческому жилищу им навстречу попался долговязый парень с лунообразным лицом, выпяченными рыбьими губками и огненно-рыжей шевелюрой.

— Смотри-ка, — удивился Магистр, — если бы парень не был таким длинным, я бы сказал, что это наш Энано. Но это никак не может быть он, если только он не подрос в одночасье на четыре фута.

— Эй, шуравли, это ведь я! — неожиданно завопил парень писклявым голоском Коротышки.

Ошарашенные друзья присмотрелись повнимательнее и убедились, что это и в самом деле Энано. Малыш был на ходулях, чем и объяснялась его угловатая, нескладная походка.

— Это правда я! — опять запищал он. — У меня внизу деревяшки, а сверху специальный балахон!

Его привычное голубое одеяние и в самом деле был удлинено и доставало почти до земли.

Магистр прищурился:

— Зачем тебе, ради всего святого, эти ходули?

— Как это зачем? Путешествовать! Имею я право на человека походить?

— Слезай, умоляю! На них ты вряд ли дойдешь до Генуи. Где ты вообще взял ходули?

— Сам смастерил! У Романо и Массимо. Это, между прочим, ясень, самый лучший ясень! — Энано задрал свой балахон, чтобы показать ходули. На каждой оказалось по три подставки на разной высоте, и выполнены они были, несомненно, мастерски. По специфическому отливу можно было заключить, что дерево выварено в оливковом масле.

Карлик, превратившийся в великана, опустил полы своего одеяния и несколько раз проскакал вокруг друзей, снисходительно поглядывая на них свысока. Магистр, все еще не веря своим глазам, медленно проговорил:

— Так, значит, все то время, что мы с Витусом двигали вперед науку в университете, ты мастерил себе ходули. Наверняка мы повстречаем на своем пути каких-нибудь циркачей и акробатов, которым ты сможешь подарить их.

— Но-но, нет-нет, найн-найн!

— Нет? Но ты же не думаешь всерьез, что сможешь пройти на них больше трехсот футов? — Витус тоже подключился к разговору и попытался переубедить Коротышку, но и его слова наткнулись на глухую стену. Энано был тверд, как скала, и преисполнен решимости передвигаться на своих новых деревянных ногах.

Так они и двинулись в путь, и самым маленьким на этот раз оказался Магистр.

К вечеру Витус и Магистр были вынуждены признать, что они недооценили Коротышку. Стиснув зубы, Энано вышагивал милю за милей на своих ходулях, умудряясь время от времени даже отпустить очередную забористую шутку. Чем дольше они были в пути, тем яснее им становилось, что малыш не столько преодолевал физическую немощь и тренировал свое тело, сколько наслаждался возможностью смотреть на мир под новым углом зрения — не с позиции большой собаки, а с позиции человека.

Незадолго до наступления темноты они набрели на заброшенный крестьянский дом, который при более близком знакомстве оказался все же обитаемым. Войдя в него, они обнаружили там одинокую старуху по имени Амалия. Придя в себя от шока, испытанного от вторжения непрошеных гостей, пожилая женщина оказалась радушной хозяйкой и собрала нехитрый ужин. На вкус неизбалованных друзей трапеза оказалась роскошной: это были восхитительно благоухающие трюфели, крупные и крепкие, которые Амалия ловко порезала старым ножом на тонкие ломтики и бросила на сковородку с оливковым маслом.

Магистр почувствовал себя в своей стихии.

— Carnis silvae, — произнес он с видимым наслаждением, — лесное мясо! Вы, матушка, словно предчувствовали, что способно вернуть к жизни такого усталого путника, как я. — Потянувшись к своему дорожному мешку, он открыл его и извлек козий бурдюк с красным вином. — Венецианская амброзия! — мечтательно объявил он, сунув бурдюк под нос Витусу. — Я его вчера тайком купил, после того как профессор расплатился за наши услуги. Не знал, одобришь ли ты такую покупку.

— Точно бы не одобрил, сорняк ты неисправимый, — укоризненно покачал головой Витус. — Ту небольшую сумму, которой мы располагаем, нам нужно приберечь для оплаты морского путешествия.

— Правильно, правильно. Поэтому я и не спросил тебя. — Ловким жестом Магистр наполнил два деревянных стаканчика, которые нашлись в хозяйстве Амалии, с сожалением покосился на уже полупустой бурдюк и воскликнул: — Salute, cheers и assusso! Такими молодыми мы никогда больше не встретимся!

Амалия захихикала, показав единственный зуб в верхней челюсти. С видом благовоспитанной молоденькой девицы она маленькими глоточками отпивала вино. Потом поднялась, чтобы приготовить еще одну порцию жареных трюфелей, а управившись, опять вытряхнула их в большую глиняную миску, из которой они все вместе ели.

Коротышка, вновь принявший нормальные размеры, не отставал от других.

— Хороши грибощки! — радостно причмокивал он. — Я в Аскунезии тоже рыжики лопал, но эти намного вкуснее, намного!

Поблагодарив за добрые слова, Амалия поинтересовалась, что это за страна такая, которую он называет Аскунезией. Энано с готовностью ответил ей, и между ними завязалась оживленная беседа. Карлик все больше оттаивал душой, и скоро Витус с Магистром узнали о нем такие подробности, о которых раньше никогда и не слыхивали. Он был старшим ребенком в семье угольщика. Всего их было пятнадцать братьев и сестер, и все, кроме него, были нормального роста. Когда появился на свет младший, Энано было уже семнадцать, и в пять лет карапуз обогнал по росту старшего брата. На первых порах это не смущало Коротышку, ведь то же самое происходило и со всеми другими детьми в семье. Но этот мальчишка чуть ли не с первых дней демонстрировал всю жестокость, на которую способны дети. Он подговаривал братьев и сестер дразнить Энано, снова и снова, каждый день, и постепенно все втянулись в злую игру. Коротышка был не в силах обороняться ни кулаками, ни словами и оказался беззащитным перед лицом подлости. Родители, в поте лица зарабатывавшие на жизнь, не могли, а может быть, и не хотели встать на его защиту. Так он и жил изгоем в собственной семье.

Единственными проблесками в его жизни были редкие моменты, когда отец хвалил его: за то, что он плотно сложил сухие дрова для костра, за то, что добросовестно соорудил шахту для огня и очень аккуратно укрыл сложенные дрова. Энано в совершенстве освоил ремесло угольщика и каждый раз выдавал большие порции древесного угля отменного качества. Тайнами огня он владел как никто другой.

Однако отец был единственным, кто время от времени хвалил его, и эти редкие добрые слова не могли перевесить потоки издевательств, ежедневно обрушивавшихся на его голову. Поэтому однажды он просто ушел из дома и подался в ближайший город в надежде, что там его встретят приветливее, но, увы, этого не случилось. Его травили, высмеивали и поносили точно так же, как дома, и даже хуже, некоторые злобные мальчишки доходили до рукоприкладства. Толкали, сбивали с ног и колотили, а потом надрывали животики, наблюдая, как он беспомощно барахтается на земле и поскуливает от боли и унижения.

Тогда он нашел сообщника и позаботился о том, чтобы на следующую ночь родительский дом сгорел дотла. Ни у кого не возникло и отдаленной мысли, что это мог быть поджог. И никто не замечал, что несчастья постигали именно тех, кто накануне особенно безжалостно обошелся с Энано.

Его нигде не брали на работу, и кусок хлеба он теперь добывал мелкими кражами. Потом ему пришла в голову мысль, что гораздо легче заработать деньги, сбывая разные снадобья людям, охотно принимающим на веру всякий вздор, а таких находилось немало. Любой глупец был готов купить чудодейственное средство, сулившее нескончаемое богатство. Наивные и, как ни странно, далеко не бедные люди с радостью выпивали так называемое «лекарство» и в самом деле начинали верить, что смогут отныне мочиться золотым песком.

Потом карлик приобрел познания в алхимии, начал экспериментировать с ядами и кислотами, нередко становившимися орудием его мести. Чем он только не торговал, в том числе «согревающими шарами», якобы помогающими при болях в животе; в действительности они были изготовлены из гипса, а сверху обтянуты влажной куриной кожей. Когда легковерный чудак проглатывал шар, он поначалу и вправду чувствовал тепло в желудке, которое потом сменялось свинцовой тяжестью. К горлу подкатывали дурнота и удушье, и тот, кому удавалось избавиться от шара естественным путем, мог считать себя счастливцем. Но Энано к тому времени уже и след простывал, он уже был на пути в следующее селение.

Так он продвигался все дальше на юг и наконец после долгого изнурительного пешего перехода оказался в испанских землях. Бродя дорогами Кастилии, он познакомился с юным путешественником и быстро смекнул, каким бесхитростным и простодушным был бывший монастырский школяр. Зашитые в подкладке его накидки деньги оказались роковыми. Опоив юношу ядом до бесчувствия, Энано украл деньги, а потом для верности донес на него инквизиции…

— Уи-уи, это было скверно с моей стороны, — фальцетом пропел Коротышка — очень скверно. Но мы ведь квиты, правда, Витус?

— Правда. Ты нам с Магистром не раз потом жизнь спасал.

— Что я торжественно и подтверждаю. — Ученый усиленно жал на бурдюк, чтобы выдавить еще хоть пару капель, но источник иссяк. — Жаль, жаль… In vino veritas — не зря говорится, что истина в вине. А еще истина то, что в молодые годы ты, дорогой Коротышка, был Homo agrestis, то есть человеком диким. Но с тех пор прошло много времени, и ты из Савла превратился в Павла.

— Си-си, шуравль!

Так ничего и не выдавив из бурдюка, Магистр удовлетворился тем, что подобрал из миски остатки грибов.

— Скажите, любезная Амалия, и где вы только раздобыли эти изысканные трюфели? Признаюсь, я обожаю лакомиться этим деликатесом.

Старуха захихикала и прошамкала в ответ:

— Я их выкапываю, господин Магистр, из земли выкапываю. Надо только знать, где рыть.

— Я так и предполагал.

— Отправляюсь по грибы вместе со своей свиньей. Она как почует трюфели, так сразу захрюкает и землю в этом месте роет.

— А, понимаю. Нюх у нее, значит, на трюфели. И где же эти места?

Амалия опять захихикала:

— Ишь чего узнать захотели! Не-ет, этого я вам не скажу. Под дубами, ивами и тополями копаю.

— Ну хоть что-то. А скажите, любезная Амалия, не будете ли вы возражать, если мы с друзьями переночуем у вас в сарае? Ночи-то теперь уже холодные.

— Уи-уи, за пазухой у матушки-природы всегда свежо, — подхватил Коротышка.

Старуха, разумеется, не возражала, тем более что Магистр и Коротышка не скупились на лесть.

Вскоре вся троица, поблагодарив за вкусный ужин, пожелала хозяйке спокойной ночи:

— Мы отправляемся в объятия Морфея!

— Приятных сновидений, синьора Амалия!

— Уй, спи спокойно, мамаша!

На следующий день, получив от старухи плотный завтрак, друзья отправились дальше. Растроганный Витус щедро отблагодарил ее за гостеприимство, оставив подобающую сумму. Выйдя из хижины, он, к своему немалому удивлению, увидел, что Энано уже взгромоздился на ходули.

— Коротышка, неужели ты опять намереваешься истязать себя этими штуками?

— Си-си. Да не истязаю я себя, уже привык, они сами собой скачут. — Сказав это, Коротышка, опять превратившийся в великана, с неожиданной прытью заковылял вперед, так что Витусу и Магистру пришлось поспешить, чтобы не отставать от него.

В таком хорошем темпе они и зашагали. День был чудесный. Свежий ветерок, обвевавший путников, не давал им взмокнуть от быстрой ходьбы. Их путь пролегал теперь вдоль лугов и пастбищ, чередовавшихся с полями, на которых уже были почти убраны пшеница, ячмень и репа. Порой им попадались крестьянки, гнавшие перед собой овец или коров; иногда дорога ныряла в рощицы, преимущественно состоявшие из ив и дубов, и пару раз Магистр попробовал свое счастье, попытавшись наугад поискать в земле трюфели. Как и следовало ожидать, ничего не нашел, и путешествие продолжилось.

Уже вечерело, когда они пересекли реку Адидже, познакомившись при этом с несколькими монахами-бенедиктинцами. Их целью также была Генуя, откуда они морем собирались отправиться в портовый город Барселону, а оттуда пешком дорогой апостола Иакова до галисийского города Сантьяго-де-Компостела — места паломничества католиков всего мира.

— Ах, Галисия, моя славная родина, — вздохнул Магистр, — когда же я увижу тебя снова?

Через несколько дней, распростившись с монахами, передвигавшимися, на взгляд друзей, чересчур медленно, трое путешественников переправились через По, по берегам которой густо росли тополя. Очутившись в Ломбардии, Магистр вдруг театрально воздел руки к небу и от всей души воскликнул:

— Наконец-то я дома! Пусть даже все здесь мне кажется чужим!

— Эй, шуравль, как это? Ты ведь говорил, что твоя родина Галисия?

Витус тоже вопросительно посмотрел на друга, и Магистр снизошел до объяснения:

— Разве вы не знаете? Anno 1535 Ломбардия стала феодом испанского королевства и продолжает им оставаться поныне! Может, на доброй испанской земле мне больше повезет?

Он устремился к группе высоких тополей и начал беспорядочно копать под одним из них, не слишком ловко орудуя палкой, которой ему пришлось довольствоваться за неимением лопаты. Естественно, и эта попытка оказалась неудачной, что заставило маленького ученого сплюнуть в сердцах:

— Эх, как жаль, что я не свинья! — Под хохот товарищей Магистр отшвырнул палку и присоединился к ним.

Прошел приблизительно час, как вдруг шагавший впереди Коротышка прокаркал:

— Елки-палки! Щё видят мои гляделки?

Магистр задрал голову вверх:

— Откуда же мне знать? Надеюсь, ты сейчас поведаешь нам об этом, мой маленький великан. Теперь у тебя самый хороший обзор и… Бог ты мой! Вот это сюрприз!

У Витуса тоже глаза полезли на лоб. Из-за поворота на дорогу выползла колонна оборванных мужчин. С понурым видом они шагали по двое в ряд и размахивали знаменами с изображением крестов, рыб и голубей. В такт своей тяжелой поступи они пели песню. Это были флагелланты, число их доходило до двух сотен, и, судя по всему, у них был тот же самый предводитель — Арнульф фон Хоэ.

Цугмейстер также заметил их. Он дал своим людям знак остановиться и с горделивым достоинством направился к друзьям. Подойдя поближе, он остановился, недоуменно воззрившись на Коротышку, превратившегося в великана. Арнульф уже собрался что-то произнести, но Энано опередил его и фальцетом выкрикнул:

— Как дела, щерный гриф? Кого еще замущил?

Арнульф предпочел не обращать внимания на крикливого горбуна и зябко сунул руки в рукава своей рясы.

— Приветствую вас, господа. Насколько я вижу, нашего собрата Массимо нет среди вас. Где он?

— Его здесь нет, — односложно ответил Витус.

— Это я и так вижу, кирургик. Не думайте, что вам опять удастся обдурить меня, как в тот раз у постоялого двора. Массимо поклялся мне в верности, и если я его повстречаю, то взыщу с него. Не я — сам Господь взыщет! Так и передайте ему, когда увидитесь с ним.

— Это маловероятно. Буду вам признателен, если вы не станете нас задерживать.

Арнульф выпростал руки из рукавов и затряс указательным пальцем правой руки. Он был не в силах сдерживать свою ярость:

— Хватит задирать нос! Думаете, вы из другого теста, а? Вот увидите, и ваш час пробьет, когда вы, извиваясь и скуля, приползете к кресту, ища защиты от черной смерти!!!

Витус молчал, надеясь, что цугмейстер выпустит пар и успокоится, однако напрасно. Тот продолжал изрыгать проклятия:

— Да-да, вы не ослышались! Чума, эта страшная змея, опять подняла голову. Она ищет свои жертвы и находит их. Уже тысяча человек погибли! Десять тысяч! Повсюду служатся молебны! Вся Ломбардия заражена, как мне привиделось еще несколько месяцев тому назад!

Витус сдвинул брови:

— Ваши слова кажутся мне взятыми с потолка. Если бы где-то в самом деле вспыхнула чума, мы бы наверняка услышали об этом. А теперь пропус…

При этих словах Арнульф покраснел как рак, задрожал от злости и сжал кулаки:

— Вы осмеливаетесь усомниться в моих словах?! Да как вы смеете?! Высокомерие, похоть и безбожие вижу я в ваших глазах, но будьте уверены: мы будем бичевать себя и за вас, хотя вы того не заслуживаете, но Господь не забывает своих грешников, и Арнульф фон Хоэ тоже не забудет!

Витус отступил на шаг и увлек за собой друзей. Конечно, Арнульфу, позволившему себе такую выходку, следовало дать отпор, но молодой человек слишком хорошо знал, что это ни к чему не приведет. К тому же было непонятно, сохранят ли кроткие флагелланты свою кротость, если он даст пощечину их учителю.

— Пропустите нас, — спокойно возразил он. — Не следует забываться только потому, что я не верю вашим словам.

— Я не забываюсь! Я прав! Я предсказал чуму в Венеции еще в семьдесят шестом году. Это была самая страшная из всех эпидемий, которые когда-либо обрушивались на город. Более пятидесяти тысяч человек умерли, и, если бы не я с моими верными флагеллантами, их было бы вдвое больше! Я прав! И большой пожар, вспыхнувший в прошлом году в парадных залах Дворца дожей, я тоже предсказал. Настенные фрески, галереи, картины Тициана, Карпаччо и Беллини — все погибло в огне. Я прав! Разве Дева Мария не являлась мне во плоти, как в семьдесят шестом году монаху-капуцину Иакову из Нурсии?! Разве Она не обнаружила Свое присутствие перед моими братьями-флагеллантами как светозарная небесная царица? Я прав! И всегда буду прав! Так же как буду вместе с братьями всегда карать себя за неверующих и отщепенцев во имя их спасения Господом нашим всемогущим, милостивым, милосердным. Даже за евреев, убивающих христианских младенцев, чтобы колдовать на их крови и спасать себя от чумы, даже за них буду бичевать. Я прав, я…

— У меня больше нет времени, — перебил его Витус. Легонько оттолкнув в сторону брызгавшего слюной Арнульфа, он расчистил себе дорогу. — Вперед, друзья, нам пора идти.

— Адьё, чао, плешь не забывай щистить! — прокаркал Коротышка и поспешил вновь возглавить свой маленький отряд.

По дороге в Пьяченцу, старинный город, основанный римлянами, который вместе с Пармой образовывал самостоятельное государство, они встречали много людей, но никто не слышал и не видел признаков распространяющейся чумы. Похоже, ничто не подтверждало зловещее предсказание Арнульфа фон Хоэ.

Друзья шагали все дальше и дальше. Дни постепенно становились короче, по утрам туман укутывал ландшафт пушистой ватой, и лишь к полудню солнце пробивало марево, чтобы потом целиком растворить его.

В один из таких дней, собираясь до наступления темноты попасть на ночлег в одну из тихих деревенек, друзья встретили этого удивительно живописного человека. Это был видный мужчина с окладистой бородой, глаза которого буквально светились жизнелюбием. У него было красное лицо поклонника Бахуса, а фигурой он напоминал бочку. Ярко-зеленый берет незнакомца был лихо заломлен, за спиной болтался мушкет, из-за пояса торчали два кинжала, а на шее висела цепочка с амулетом из волчьих зубов вместе с образком, который при ближайшем рассмотрении оказался рожком.

Мужчине было на вид лет сорок, руки его походили на балки, а ноги — на колонны, с плеч складками ниспадала землистого цвета накидка, напоминавшая мантию Джанкарло Монтеллы.

Подобно купцу из Кьоджи, он, похоже, тоже зарабатывал на жизнь торговлей. Рядом стояла большая четырехколесная подвода, запряженная двумя жеребцами и доверху набитая самой разнообразной домашней утварью. Чего тут только не было: горшки, сковородки и кувшины, а также тросы, цепи и дверные замки, всевозможный инструмент, кожаные кузнечные мехи и капканы на лис, мотыги, грабли, лопаты, бороны, вилы и железные плуги. Бочонки с салом, колесной мазью, с растительным маслом, а кроме того, с вином и виноградной водкой. Несомненно, это было далеко не все, но большинство товаров было накрыто холстиной и спрятано от любопытных глаз. Венчала все это изобилие деревянная клетка с воркующим белым голубем.

Торговец распахнул руки и с сияющим видом посмотрел на обступивших его крестьян.

— Сегодня благословенный день, люди! Радуйтесь! Прибыл Фабио, известный торговец! — Он сорвал с шеи рожок и, надув щеки, изо всех сил дунул в него. Окрестности огласил пронзительный, оглушительный звук, наверняка слышный в трех ближайших деревнях.

— Приехал Фабио, странствующий по городам и весям, чтобы доставить вам хорошие товары! Закончилось время забот и тревог, потому что нет ни одной вещи, которой бы не было у Фабио! Fabio bellissimo! — Он опять поднес к губам свой рожок, и на этот раз все присутствующие заткнули уши.

— Ха-ха, хо-хо! Не закрывайте ваши уши, а навострите их! Откройте глаза, разиньте рты, распахните сердца для самых прекрасных вещей в этом мире, которые привез вам Фабио. Все-все, что вы видите здесь, можно купить, даже мою тещу, которую я спрятал под холстиной…

Фабио сделал паузу, чтобы дать людям возможность посмеяться над шуткой. Между тем из малочисленной группки зевак выросла большая толпа. Обступившие его люди вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть товары. Негоциант продолжал орать во всю глотку:

— Все продается, все, все, все, кроме моей голубки Буссоли! — Он показал на голубя, в этот момент склевавшего пару зернышек с пола клетки, а потом подошел к стоявшим в первом ряду и вручил им небольшие подарки. Девочку лет пяти он спросил, откуда она пришла:

— Di dove sei?

Оробевшая малышка молчала, и тогда Фабио засмеялся и предложил ей гребешок и щетку для волос:

— Un pettine? Una spazzola?

Девочка по-прежнему ничего не отвечала, и тогда он приколол к ее волосам яркий бантик, матери вручил кусок душистого мыла, старику подарил три кованых гвоздя, а молоденькому парнишке — вырезанную из дерева дудочку.

Все это он проделывал под нескончаемую болтовню с шутками-прибаутками. Девчушке сказал, что она теперь стала такой же красавицей, как ее мама, которая тут же покраснела; парня, подмигнув, заверил, что ничего на свете нет лучше хорошей дудочки, звуки которой способны вызывать восхищение синьор и синьорин, если ею правильно пользоваться. Не обращая внимания на раздающееся со всех сторон хихиканье, Фабио подошел к Энано и воскликнул:

— Кого я вижу? Карлика, превратившегося в великана? Или великана на деревянных ногах? Так или иначе, странное явление!

— Чего же странного, рогоносец? — донеслось сверху. — Сам ты странное явление — палку сзади носишь!

Фабио опешил, полез за спину, где у него висел мушкет, и вместе со всеми звонко засмеялся.

— Молодец, за словом в карман не лезешь, molto bene![36] Как тебя зовут?

— Энано Свирепый.

— Свирепый?

— Так называется великан на языке небоперов.

— Отлично, свирепый великан. Думаю, за это стоит пропустить стаканчик. Следи внимательно! — Фабио провел рукой в воздухе — и меж его пальцев неожиданно появились два маленьких стаканчика; еще один жест — и, к изумлению публики, из ладони купца полилось вино. Виноградный нектар попадал прямо в стаканчики, а как только они наполнились, источник иссяк, словно кто-то закрыл кран. Один из стаканов он протянул Энано: — Твое здоровье, amico mio!

Публика восторженно зааплодировала.

— Будь здоров, щеловек-абракадабра!

— Ха-ха-ха! Как ты меня назвал? Человек-абракадабра? Замечательно! — С ловкостью фокусника Фабио убрал пустые стаканчики и всерьез занялся продажей своего товара. Удача сопутствовала ему, и торговля шла бойко, ведь после маленького представления крестьяне были в прекрасном настроении и расположены делать покупки. Очень скоро каждый что-то приобрел, и, видя, что торговец не намерен продолжать свою развлекательную программу, довольные крестьяне разошлись.

Остались лишь великан Энано и его друзья.

— Много капусты нарубил, а? — спросил Коротышка, выпятив свои рыбьи губки.

Странствующий торговец, который как раз убрал полученные монеты в кожаный мешочек и спрятал его в сумку на поясе, отозвался:

— Именно так, великан на деревянных ногах. Впрочем, раньше бывало больше. Времена плохие настали, приходится довольствоваться и этим. Можно поинтересоваться, кто это с тобой путешествует?

— Мое имя Витус из Камподиоса, — представился Витус. — Я кирургик. А это магистр юриспруденции Рамиро Гарсия.

— Бог ты мой! Потрошитель кошельков и крючкотвор! Не в обиду будь сказано, господа, просто вы не слишком похожи на лекаря и юриста, каковыми их принято представлять. Да и денег у вас явно не густо. Во всяком случае, вы ничего не купили, это я заметил.

— Мы придерживаем деньги, потому что нам предстоит дальнее путешествие, — спокойно ответил Витус. — Нам нужно попасть в Пьяченцу, а оттуда вниз по течению Треббии до Генуи.

— И мне тоже нужно в Пьяченцу. Оттуда я уже другим путем вернусь домой, в Падую. Если есть желание, могу составить вам компанию. Во всяком случае, карлик-великан кажется мне веселым парнем, он скрасит мне дорогу.

— Грамерси, щеловек-абракадабра! — Энано польщенно поклонился.

Магистр прищурился.

— С моей стороны нет возражений. К тому же вы производите впечатление обороноспособного спутника. В чужих краях защита не помешает.

Такой дружной компанией они и вошли в маленькую деревеньку, где нашли приют на постоялом дворе. Хозяин, добродушный толстяк, понимающий толк в еде, щедро выставил на стол традиционную местную пищу: пармскую ветчину и сыр, вкусное блюдо из тыквы и свежеиспеченные лепешки. Разумеется, такая закуска требовала доброго вина, и Фабио охотно угостил новых друзей. Вскоре атмосфера стала столь непринужденной, что по всеобщему настоянию торговцу пришлось в который раз демонстрировать свои трюки. То он вытаскивал яйцо изо рта, то разрезал пополам платок, который в конце концов оказывался целым и невредимым, а то просил у кого-нибудь золотую монету, прятал ее, а потом делал вид, что забыл отдать. Когда владелец начинал нервничать и проявлять недовольство, Фабио предлагал ему залезть в собственный карман, и — о чудо! — монета была уже там. Но чаще всего ему приходилось повторять фокус с льющимся из руки вином. Настойчивее всех просил повторить трюк Магистр, которому во что бы то ни стало хотелось постичь секрет. В конце концов он откинулся назад, протер свои бериллы и простонал:

— Sic те servavit, Domine![37] Сплошная мистификация, игра воображения, обман зрения! И тем не менее, я слишком глуп, чтобы разгадать фокус.

Но поскольку в этом Магистр был не одинок, он быстро нашел утешение — на дне бокала.

Застолье продолжилось, ночь была уже в разгаре, когда новые товарищи, оказавшиеся вдали от родины и разгоряченные вином, решили отныне называть друг друга на «ты», чтобы сделать путешествие более приятным. Великан Энано, за столом опять превратившийся в карлика, подвел итог:

— Подфартило тебе, щеловек-абракадабра, щё ты с нами трюхаешь, лучших парней во всем мире не сыскать.

На следующее утро, это была пятница шестое ноября, друзья обнаружили торговца на улице, перед постоялым двором. Он сидел уже полностью одетый на лавке, держал на ладони свою голубку и скармливал ей зернышко за зернышком. Процедура, по всей видимости, была привычной: птица спокойно клевала, ни на что и ни на кого не отвлекаясь.

— Она так любит подсолнечные семечки! — умильно глядя на голубку, заметил Фабио. — Разве она не прекрасна, моя прелесть? Такая изящная, такая грациозная!

Друзья не могли не согласиться с ним. Буссола и в самом деле была великолепным экземпляром.

— Она совершенно необыкновенная! — Фабио продолжал совать семечки в клюв птицы. — Чтоб вы знали, каждый почтовый голубь, у которого есть хоть какие-то мозги, в состоянии найти дорогу домой. В случае с моей Буссолой — в Падую. Но моя ненаглядная красавица способна на большее: она вернется ко мне и найдет меня в любом месте, где бы я ни находился, даже здесь, и это совершенно необычно. Я не знаю ни одного голубя, который может проделать такое. Что-то должно быть в ее головке, что указывает ей путь туда и обратно. Что это такое, я не знаю, но я не зря назвал ее Буссолой, что, как вы знаете, означает «компас».

Фабио закончил кормежку и привязал к красной ножке своей любимицы небольшой листок бумаги, свернутый в трубочку.

— Весточка моей жене и детям, — пояснил он. — Пишу им, что со мной все в порядке. А завтра или послезавтра я узнаю, как обстоят дела в Падуе.

— Поразительно, просто поразительно! — покачал головой Магистр.

— Не правда ли? — Гордый владелец голубки нежно погладил ее по перышкам. — Насколько мне известно, до нынешних времен существовал всего лишь один голубь, столь же одаренный, как моя Буссола. Эта птица принадлежала святому Франциску Ассизскому. Хотя особой заслуги у его голубя нет, ведь, как известно, святой Франциск мог разговаривать со всеми животными.

Торговец взял свою любимицу огромными лапищами и хотел уже посадить на клетку, поскольку именно это означало для птицы стартовый сигнал, но Витус остановил его:

— Фабио, у меня возникла идея. Если Буссола возвращается в Падую, не могла ли она прихватить наше приветствие профессору Джироламо? Он преподает в университете и был бы, несомненно, рад получить от нас несколько слов. Как ты думаешь, это возможно?

— Certo, si, конечно, если больше ничего не надо! — Фазанье перо на берете торговца задорно раскачивалось. — Для моей красавицы это сущий пустяк. Она просто получит еще одно письмецо на вторую ножку, вот и все.

Витус незамедлительно написал записку профессору. Вскоре Буссола с нежным воркованием взмыла в воздух и растаяла в безоблачном небе.

— Будь осторожна, моя ненаглядная, моя красавица! Берегись злых соколов и ястребов! — крикнул ей вслед Фабио. На какой-то миг его лицо омрачила грусть расставания, но привычное жизнелюбие взяло верх, и он объявил: — Ну что ж, друзья, день только начинается, и дорога зовет нас.

— Уи-уи, щеловек-абракадабра, мои ходули тоже просятся в путь.

Фабио щелкнул языком, и кони тронулись, а сам торговец пошел рядом с подводой, чтобы ничто не мешало ему общаться с друзьями. К тому же на повозке все еще громоздилось множество товаров и лошадям без того приходилось нелегко. Оживленная беседа скрашивала дорогу, и через какое-то время, наблюдая за скачущим перед ними карликом, Фабио заметил:

— Шустрый парень, ваш маленький великан.

— Это точно, — в один голос подтвердили друзья.

Около полудня, когда солнце стояло в зените на бледно-голубом небосводе, они повстречали молодого человека, с серьезным видом сидевшего на обочине и отдыхавшего. В руке он держал кусок молодого пармезанского сыра, от которого откусывал с большим аппетитом. Рядом с ним в траве лежал небольшой темный футляр, очертаниями напоминавший фигуру женщины с хорошими формами.

— Бог в помощь и buon appetito! — крикнул ему Фабио. — Хороший аппетит в такую погоду, не правда ли?

Молодой человек вежливо кивнул в ответ, степенно дожевал кусок, проглотил его и лишь тогда ответил:

— Да, ничего нет лучше доброго куска пармезана.

— Совершенно согласен. Кстати: один сыр дерет глотку. У меня есть симпатичное красное винцо, которое превосходно подойдет к нему. Оно так дешево, что мне даже неудобно называть его цену.

— Спасибо, у меня есть вода. Этого вполне достаточно.

— Вода? О-хо-хо, сынок, неужели ты чураешься вина?

— Именно так. От излишнего алкоголя дрожат руки, а мне они нужны спокойные.

Они разговорились, и скоро выяснилось, что юноша — скрипичный мастер, изучавший ремесло в расположенной неподалеку Кремоне у Андреа и Антонио Амати, а сейчас направлявшийся в Пьяченцу, где собирался работать подмастерьем. Звали его Гвидо. По просьбе друзей парень охотно открыл темный футляр и вынул великолепную золотисто-коричневую скрипку. Он взял несколько тонов и тут же положил скрипку обратно в футляр, сославшись на то, что инструмент не должен долго находиться под палящими лучами солнца. Парень производил впечатление надежного человека, и друзья разрешили ему продолжить путь вместе с ними. Когда они двинулись в путь, великан Энано не удержался от замечания:

— Эх, жалко, что Гвидо играет не на губной гармошке. Веселей бы шагалось!

Ранним вечером они сделали привал. Несмотря на то что ноябрьское солнышко светило куда слабее, друзья изрядно вспотели, и пауза была весьма уместна. Усевшись в кружок, компания начала подкрепляться. Фабио снял со спины свой мушкет с фитильным замком и положил рядом в боевой готовности, предварительно убедившись, что оружие безукоризненно заряжено и в случае опасности ему надо будет лишь снять крышку с запальной полки, спустить курок и привести в действие спусковой рычаг.

— Думаешь, здесь может шататься разный сброд? — с полным ртом спросил Магистр. — Средь бела дня?

— Сброд? — Торговец засмеялся и снял с головы берет с фазаньим пером. Потом стер пот с высокого лба с большими залысинами, что было неудивительно для мужчины его лет. — Понятия не имею. Но, как говорится, плохо не клади, вора в грех не вводи. Кто знает, у кого при виде моих сокровищ потекут слюнки. А тогда я быстро делаю пиф-паф, и у парня дырка в шкуре. Мне уже не раз приходилось таким образом осаживать тех, кто проявлял чрезмерный интерес к моему товару.

Ротик Энано, только что усердно жевавший, замер.

— Эй, шуравли, там сзади я вижу куколку. Из кустов вылезает, шлюшка-марушка, есть за щё помацать!

Все посмотрели в сторону, куда были направлены его «гляделки», — там молоденькая девушка осторожно выбиралась из близлежащих зарослей кустарника.

Магистр недоуменно заморгал.

— И в самом деле я вижу женщину, быть может, даже монашку, если приглядеться к ее наряду. Впрочем, нет, судя по простому чепцу, это скорее служанка. Хотя зачем гадать? Существо направляется прямо к нам, и сейчас мы все узнаем.

Девушка и в самом деле была уже так близко, что ее можно было подробно разглядеть. У нее были черные как смоль волосы, густыми прядями выбивавшиеся из-под чепца, и темно-карие глаза. Ее худенькое горбоносое личико выглядело энергичным и контрастировало с пышной фигурой, которой было тесно в одеянии монахини. Пухлые губки незнакомки приоткрылись, обнажив хорошие крепкие зубы.

— Buon giorno, господа, — произнесла она звонким голосом. — У вас случайно не найдется куска хлеба и глотка воды?

Мужчины автоматически потянулись за чем-нибудь съестным, и лишь бывалый Фабио не пошевелился, а спокойно спросил:

— Назови сначала свое имя, чтобы мы знали, кого оделяем.

— Меня зовут Антонелла.

— Так-так, Антонелла… Красивое имя. А ты понимаешь, Антонелла, что задаешь нам загадки?

— Я? Как это? — Девушка потупилась.

— Потому что я не могу не спросить себя, что могло заставить такую девушку, как ты, в одиночестве пуститься в странствия! Что толкнуло тебя облачиться в одеяние монахини? Что ты делаешь здесь, в лесу, без всякого багажа?

— Я… я… — Глаза девушки наполнились слезами. Она импульсивно закрыла лицо руками и горько разрыдалась. — Мой отец… о, это так ужасно… — Антонелла жалобно всхлипнула, что не могло не вызвать сострадания даже у самого жестокосердного человека.

— Уи-уи, присядь, красавица. Места всем хватит, да и кусок лепещки найдется, — прошепелявил карлик.

Поблагодарив, девушка опустилась на землю возле Энано, не переставая плакать и одновременно жадно вгрызаясь в хлеб. Потребовалось немало времени, пока она между едой, питьем и неудержимыми всхлипываниями смогла наконец связно изложить свою историю.

Она была дочерью щеточника, пожилого человека, вместе с которым странствовала по Италии. Луиджи, так звали ее отца, развозил по городам и деревням свой товар, и на его скудный заработок они и существовали. Обязанностью Антонеллы было везти тележку и ухаживать за больными руками отца, поскольку вязать щетки было непростым делом для старых пальцев. Так что ей самой пришлось освоить ремесло.

Однажды они забрели в один отдаленный женский монастырь и предложили свой товар милосердным монахиням. Тем, правда, ничего не понадобилось, поскольку щетки и прочий кухонный инвентарь они изготавливали сами. И все же смиренные сестры не могли просто так отпустить отца с дочерью и накормили обоих горячей едой. Вдобавок Антонелла получила старое, не раз чиненное одеяние, которое все же было лучше ее изношенного до дыр платья. И вот три дня назад случилось ужасное: ночью на них напали разбойники, они убили ее отца и похитили тележку. Негодяи едва не сотворили над ней насилия, но в последний момент ей удалось убежать от них и спрятаться. С тех пор она блуждает одна, в страхе и отчаянии, надеясь встретить христиан, которые могли бы помочь ей.

— Уи-уи, плохо тебе, девонька, — сокрушенно проговорил Энано и, желая утешить гостью, обнял ее за плечи своей маленькой ручкой. — Теперь-то ты попала к приличным парням, так вот. Больше с тобой нищё не случится.

После этих слов никто не сомневался, что Антонелла остается с ними, на том и порешили. Каждый старался хоть чем-то помочь девушке, проявляя себя с самой лучшей, рыцарской стороны. Больше всех ее опекал Коротышка. Благодаря ходулям он вырос в собственных глазах, что даже позволило ему строить глазки незнакомке, и та воспринимала знаки внимания благосклонно.

— Я гораздо больше, щем ты думаешь, намного больше! — сообщил он с таинственной улыбкой. — Щас увидишь! — И, когда вскоре весь отряд тронулся в путь, Антонелла поняла, какой смысл Коротышка вкладывал в свои слова. На ходулях он был самым высоким.

И вышагивал впереди всех.

Вечером им пришлось спешно подыскать себе до наступления темноты постоялый двор. К сожалению, ничего, кроме убогого пристанища, им не подвернулось. Повсюду они натыкались на грязь и нечистоты, и, если бы ночи не были такими ощутимо холодными, они бы предпочли лечь спать под звездным шатром, или, как выражался Энано, «за пазухой у матушки природы».

Разумеется, Антонелла получила отдельную комнатенку и уже собиралась переступить ее порог, как вдруг пронзительно вскрикнула.

— Щё такое? В щём дело? — Энано первым подскочил к ней, чтобы узнать, что случилось.

Однако ничего не случилось. Ровным счетом ничего. Кроме того, что на грязном полу что-то лежало. Коротышка не сразу заметил это, но потом его глазки расширились от ужаса, и он воскликнул:

— Крыса, мертвая крыса!

ФАБИО, СТРАНСТВУЮЩИЙ ТОРГОВЕЦ

Uno messaggio! Миабелла родила мальчика. Уже целая дюжина. Dio mio, una dozzina di figli! Я счастливый человек!

Если бы в убогой гостинице не было так темно, можно было бы увидеть, что Витус побелел, как полотно.

— Крыса! — выдавил он. — Дохлая крыса в этом гадючнике! — Тысячи мыслей проносились у него в голове, и самой мучительной была та, что крыса сдохла от укуса чумной блохи. С другой стороны, как любая другая тварь, крыса рано или поздно должна умереть. Быть может, эта просто была уже старой?

Витус огляделся. Помещение и в самом деле было чудовищно запущено. Лучшего рассадника чумных блох и страшных миазмов и не придумаешь. Что там говорил фанатик Арнульф фон Хоэ? Змея вновь подняла голову и воскресла? Уже есть десятки тысяч мертвых? Преувеличение, разумеется. Безмерное преувеличение. Но дохлая крыса у него под ногами придавала словам безумного флагелланта иной смысл. А что, если чума все-таки вспыхнула снова? Невозможно себе представить, что тогда ожидает эту страну и ее жителей…

— Мы не можем ночевать в этой грязной дыре, — твердо сказал Витус, повернувшись к своим спутникам. Все уже сбежались в комнату Антонеллы и теперь безмолвно таращились на мертвое животное.

Фабио почесал в затылке. Его хорошее настроение быстро улетучилось.

— Если не здесь, то где, хирург? Снаружи жутко холодно. Давайте зададим трепку хозяину, чтобы он, по крайней мере, прибрался, тогда еще куда ни шло.

— Нет-нет, здесь ни в коем случае нельзя спать. Эта крыса могла сдохнуть от чумы, а это значило бы, что постоялый двор заражен. Повсюду могут скакать смертоносные блохи.

— Чума? Смертоносные блохи? No comprendo! Ничего не понимаю. Не накликай беду!

Витус объяснил, как зарождается чума, не вдаваясь в подробности и ограничившись самым главным. Магистр поддерживал его по мере сил. Прошло какое-то время, прежде чем Фабио, Гвидо и Антонелла осознали скрытую опасность и согласились ночевать под открытым небом.

Приняв решение покинуть постоялый двор, все были готовы пулей вылететь из логовища черной смерти, но все же Витус не поленился и побежал на кухню, чтобы предупредить хозяина. Владелец заведения лежал в углу и, исторгая нечленораздельные звуки, разевал рот, словно рыба, выброшенная на землю. Не переставая поглаживать кувшин с вином, будто женскую грудь, он размахивал другой рукой в воздухе, сотворяя нечто напоминающее крестное знамение.

От напившегося до бесчувствия хозяина можно было ожидать только рвоты, а без этого удовольствия Витус вполне мог обойтись. Он хотел было прихватить пару одеял, которые пришлись бы весьма кстати на улице, но оставил эту затею. «Один Бог знает, — подумал он, — сколько блох я таким образом вытащу наружу».

Не теряя больше ни минуты, он выскочил вслед за остальными.

Ночь была холодной, настолько холодной, что утром, когда они встали, у всех ломило суставы. Луга были покрыты инеем, а изо рта вылетали белые облачка пара. Фабио стряхнул с себя свои покрывала и простонал:

— Но dormite male! В такую холодину не слишком хорошо спится. — Потом он первым делом задал своим жеребцам корма из мешка, а затем с двумя деревянными ведрами отправился на поиски ближайшего источника, потому что животным была нужна вода.

Остальные также выпростались из брезента и накидок, при этом оказалось, что Энано с Антонеллой спали, тесно прижавшись друг к другу. Ни у кого не было желания гадать, случайно это или намеренно: было еще слишком холодно. Пока Магистр, мучительно зевая, отыскивал свои бериллы, Витус пошел к источнику, прихватив с собой котелок, чтобы потом, когда они разведут костер, сварить суп.

Когда он вернулся, все уже были на ногах. Фабио возился у своей повозки, пытаясь найти ящичек с грибами и тыквой, Гвидо проверял скрипку, опасаясь, что она могла отсыреть за ночь. Магистр мастерил треногу для котелка, а Энано с Антонеллой были заняты тем, что приводили в порядок лагерь.

Огонь уже начал распространять тепло, а котелок вовсю гудел, когда сквозь туман пробилось долгожданное солнце — поначалу бледно-молочным диском, который на глазах желтел и приобретал золотистый цвет, пока наконец не засиял на небе ослепительным огненным шаром. Путешественники расселись вокруг треноги, с нетерпением ожидая плодов кулинарного искусства Антонеллы, которой, как женщине, была отведена роль поварихи.

Витус откинулся назад и закрыл глаза, подставив лицо солнцу и наслаждаясь согревающими лучами. На фоне прекрасной, ясной осенней погоды и мирного пейзажа ночное бегство с постоялого двора показалось излишним, почти смехотворным. Причиной переполоха была маленькая дохлая крыса. Всего-то. Может, они поторопились? Ведь в смерти грызуна могли быть повинны многие причины, и не только естественные. Речь могла идти и об отравлении. Может, неопрятный хозяин все же решил бороться с тварями и разбросал приманку с мышьяком?

Отбросив ненужные мысли, Витус решил выяснить важный вопрос.

— Друзья, — серьезно начал он, — я хотел бы знать, не покусали ли кого-нибудь из вас этой ночью блохи? Поищите места укусов и, если понадобится, помогите друг другу.

Его призыв не нашел отклика у путешественников, ведь с минуты на минуту должен был поспеть суп, и ни у кого не было желания вновь скидывать с себя одежду. Однако Витус настаивал, и вскоре вся группа напоминала стаю обезьян, разбившихся на пары и обследующих друг друга в поисках укусов: Витус и Магистр, Фабио и Гвидо, Энано и Антонелла. Последняя пара действовала очень тактично: все-таки Антонелла была женщиной, а малыш — горбуном.

Быстро выяснилось, что у многих на теле есть следы укусов клопов и блох, но все они, к счастью, застарелые, и не нашлось ни одного свежего. У Витуса камень упал с души, и он обменялся взглядами с Магистром. Ученый также повеселел, распрямился и бодро воскликнул:

— Ну, госпожа повариха, как дела?

Энано радостно поддержал его:

— Да, щё деется? В брюхе бурчит. Там одни клецки из воздуха!

Антонелла рассмеялась. Манера галантного Коротышки изъясняться развеселила ее.

— Подождите, господа, еще минутку!

Фабио извлек из неистощимых недр своей лавки две большие деревянные миски и добродушно пробормотал:

— Ничего нет на свете лучше горячего супчика, друзья мои. Верьте мне, я знаю в этом толк. Дайте человеку, проигравшему все свое состояние, горячего супа — и он утешится; дайте двум партнерам, которые не могут решить свои деловые разногласия, горячего супа — и они найдут общий язык; дайте трем врагам, люто ненавидящим друг друга, горячего супа — и они помирятся. Да, дымящееся кушанье может подчас оказаться более действенным, чем тысяча слов!

— Если только оно наконец готово, — сухо бросил Магистр. Он нетерпеливо помахал в воздухе своей ложкой, и другие последовали его примеру. Фабио нисколько не обиделся, а лишь воскликнул:

— Терпение, друзья! Pazienza, pazienza! Как вы думаете, почему я вытащил не одну, а сразу две миски? Чтобы мы могли угощаться все одновременно! А теперь buon appetito! Он погрузил свою ложку в горячий суп, зачерпнул побольше грибов и тыквы, потом зажмурил глаза и несколько раз подул. Затем медленно, почти благоговейно проглотил.

— А-а-ах! Антонелла, ты готовишь так же хорошо, как Миабелла, моя жена в Падуе!

— Уи-уи, си-си! Так же аппетитно, как аппетитная миссис Мелроуз в замке «Зеленая долина»[38]!

— Спасибо, — растроганно поблагодарила щеточница. Она, правда, не поняла восклицание малыша, сравнившего ее кулинарное искусство с талантами поварихи из Гринвейлского замка, но это нисколько не умалило ее радость.

Фабио проникновенно воскликнул:

— Ах, моя дражайшая супруга, ах, мои детки, как мне их не хватает!

— Сколько же у тебя детей? — поинтересовался Гвидо.

Фабио зачерпнул вторую ложку:

— Нет ничего проще, чем ответить на твой вопрос. Я уже восемнадцать лет разъезжаю по стране, стало быть, собственно говоря, отпрысков должно быть восемнадцать. Представьте себе: полторы дюжины маленьких Фабио и Фабий. Bambini е bambine! У всех, кстати, день рождения в ноябре.

— В ноябре? Как же это получается? — удивилась Антонелла, проявлявшая самый живой интерес к семейным вопросам.

Странствующий торговец заглатывал уже пятую или шестую ложку супа.

— Очень просто. Незадолго до Рождества я всегда возвращаюсь из своего путешествия, остаюсь дома на два месяца, делаю за это время жене ребенка, а потом снова — поминай как звали. Исчезаю и… э-э… что с тобой, Антонелла?

Лицо молодой женщины на мгновенье застыло, но потом снова приобрело обычное выражение. Она молчала, что отнюдь не успокоило торговца.

— Я что-нибудь не так сказал? Если так, то весьма сожалею. Scusi! Mi dispiace! Я только хотел сказать…

Магистр покачал головой и резонно возразил:

— Et semel emissum volat irrevocabile verbum.

— Это еще что значит? — заморгал глазами Фабио.

— «И, едва ты его произнес, летит невозвратное слово», — с выражением продекламировал маленький ученый. — Гораций. Не расстраивайся, мне это хорошо знакомо. Я в своей жизни тоже нередко произносил слова, которые хотелось тут же поймать обратно.

— Уи-уи, не бери в голову, человек-абракадабра.

К беседе присоединился Витус:

— Фабио не имел в виду ничего плохого, Антонелла. Каждый год он десять месяцев находится в пути и всего два месяца проводит дома. Когда же ему еще заниматься со своей женой… ну, в общем, ты сама понимаешь… Поэтому совершенно понятно, почему все дети рождаются в ноябре. Фабио, ты говоришь, их у тебя восемнадцать?

— Нет-нет, я сказал, собственно говоря, их должно быть восемнадцать. — Торговец опять принялся за еду. — В действительности их всего одиннадцать. Три раза мы… э-э… приостановили, а четверо малюток умерли.

Погрустневшее было лицо его тут же засияло снова, искорки привычного жизнелюбия брызнули из глаз:

— Но к Рождеству, когда я вернусь домой, их наверняка будет двенадцать! Благодаря Буссоле, моей ненаглядной красавице, я уже давно знаю, что Миабелла опять в интересном положении. И, если Всевышнему будет угодно, двенадцатый bambino появится на свет прямо на днях.

Витус отложил ложку в сторону, он был сыт.

— Тогда я надеюсь, что все пройдет благополучно. Но у такой женщины, как твоя жена, рожавшей много раз, осложнений быть не должно.

— Нет, nonsenso! — Фабио замахал руками. — У Миабеллы лошадиное здоровье! Ох, прости за выражение, Антонелла, я хотел, конечно, сказать, что она в добром здравии. Но если уж ты заговорил об осложнениях, что ты имел в виду, кирургик? Какие тут опасности?

— Да-да, что грозит женщине при родах? — Антонеллу тоже заинтересовала тема.

— Да ничего, совсем ничего. — Витусу было неприятно, что разговор принял такой оборот. К тому же в присутствии Антонеллы он чувствовал неловкость. — Я ничего не смыслю в родах, я же не повитуха. Просто так сболтнул, забудь об этом.

Магистр ухмыльнулся:

— Et semel emissum volat irrevocabile verbum.

— Что-что? — Витус не сразу понял слова друга. — Ах вот оно что, изречение Горация. — Он рассмеялся.

Все подхватили, в том числе и Антонелла, которая до сих пор не справилась с некоторым напряжением.

Фабио уже хлебал дальше. Его аппетит нисколько не уступал аппетиту Магистра, а это говорило о многом.

— Когда Буссола вернется, — заметил он, — я тут же напишу новое письмо Миабелле и расскажу, в какую прекрасную компанию я попал и какая у нас прекрасная повариха.

— Си-си, уи-уи, — поддакнул Энано.

В голосе его прозвучала ревность.

После бодрого дневного перехода — великан Энано, как всегда, был впередсмотрящим и возглавлял процессию — наступил вечер, а с ним неизбежный вопрос, подыскать ли им постоялый двор или заночевать под открытым небом. Как только темнота сгустилась, образ дохлой крысы показался гораздо более зловещим, чем при дневном свете, и они приняли решение вновь разбить лагерь под звездами.

Быстро распаковав пожитки, путешественники развели огонь и вскипятили котелок с водой. Языки пламени беспокойно колыхались, потому что на этот раз безжалостный ветер нещадно продувал их насквозь, а никакой иной защиты, кроме редких кустов, у них не было. И тем не менее, вечер получился удачный, они рассказывали друг другу истории из своей жизни, и даже Гвидо наконец поддался на уговоры и сыграл на скрипке веселую мелодию. Сделал он это очень умело, после того как бесконечно долго подкручивал колки и настраивал инструмент. После игры он тут же поспешно убрал скрипку в футляр.

— Ты обращаешься со своей скрипкой, как с больной, — заметил с легким упреком Магистр. Он был бы рад послушать еще.

На что Гвидо возразил в своей серьезной манере:

— Ты и не подозреваешь, Магистр, как чувствительно дерево. Я хоть и отлакировал семь раз дно и деку специальной смесью — это секрет семьи Амати, — но нельзя забывать, что скрипка сделана по меньшей мере из четырех разных пород древесины: из ели, клена, дуба и эбенового дерева. И каждая порода по-своему реагирует на жару и холод, расширяясь больше или меньше. То же самое относится к четырем струнам. А в результате мы каждый раз имеем дело с новой скрипкой, в зависимости от погоды. Потому и надо настраивать инструмент перед каждой новой игрой.

— Ах во-от оно что, — протянул Магистр. — Тогда должен признаться, что я был всегда несправедлив к музыкантам, которые перед каждым выступлением целую вечность крутят колки. Я думал, они только придают себе вес в наших глазах.

Гвидо завернул футляр еще и в покрывало.

— Только если все части безупречно подогнаны друг к другу, возникает по-настоящему чистый тон. Скрипка должна иметь внутреннюю гармонию. Собственную гармонию.

Витус согласно кивнул:

— Ты нашел правильное ключевое слово, Гвидо. Я думаю, что именно гармония объединяет музыку и медицину. Ты говоришь о чистых звуках, а мы, врачи, о чистых соках. Ты различаешь четыре вида древесины, а мы — четыре жидкости: кровь, желтую желчь, черную желчь и слизь. Если хотя бы в одном месте возникает разлад в циркуляции соков, мы пытаемся его устранить. Мы заново «настраиваем» организм тем, что помогаем ему помочь самому себе. Плохая материя выходит с гноем, мочой, стулом, мокротой и другими выделениями, а мы, врачи, поддерживаем больного укрепляющими средствами. Гармония возвращается, это состояние мы называем эвкразией.

Рассказ произвел эффект на впечатлительного Гвидо:

— Так просто мне этого еще никто не объяснял, кирургик.

Магистр, все это время напевавший себе под нос песенку, воскликнул:

— Вот видишь, а посему, раз вечер еще не закончен, тебе придется снова распаковать свою скрипку! — В ожидании поддержки Магистр посмотрел на остальных, и, когда все закивали, скрипачу не оставалось ничего другого, кроме как снова вытащить инструмент.

Они спели все вместе несколько песен, знакомых каждому, и пожелали друг другу спокойной ночи. Фабио отвел Витуса в сторону и сказал ему приглушенным голосом:

— Я не стал говорить при всех. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо, но мы находимся на расстоянии одного дневного перехода от Пьяченцы, и эти края небезопасны. Здесь бродит всякое отребье из города, чаще всего разбойники, которые охотятся за добром путешественников, но попадаются и душегубы. Нам надо быть начеку.

— Тогда нужно выставить дозор.

— Именно это я и хотел предложить.

— Хорошо, если ты согласен, я возьму на себя первое дежурство, до полуночи, а ты второе — до рассвета.

Фабио потрепал Витуса по плечу:

— А ты парень не промах, кирургик. In una parola[39], тебе не надо долго объяснять. Мне это нравится!

— Ладно-ладно, дай мне твой мушкет и ложись. Я разбужу тебя, когда придет твое время.

— А ты умеешь обращаться с этой штукой?

— Умею. — Витус взял из рук Фабио ружье и повесил себе за спину. Перехватив недоверчивый взгляд торговца, он добавил: — Я владею и арбалетом… и шпагой. Мне в жизни и убивать приходилось. Позор, конечно, если ты врач и твое призвание спасать людям жизнь, но у меня не было другого выбора.

Фабио явно успокоился.

— Тогда возьми еще один из моих кинжалов, на всякий случай.

— Хорошо. Ну, а теперь иди спать. — Витус засунул клинок за пояс и, не говоря ни слова, решительно пошел прочь. Он подыскал себе место, откуда хорошо просматривалась вся местность, конечно, насколько позволял лунный свет. Немногочисленные кусты выглядели черными и зловещими, оживая и шевелясь при каждом порыве ветра. Время от времени потрескивал догорающий костер и доносился храп.

Он сел на ствол поваленной ивы и задумался. Путь до Англии был еще долог, но, если он вместе с друзьями доберется хотя бы до Генуи, самое тяжкое будет позади. Немного везения — и они смогут попасть на корабль, идущий через Гибралтарский пролив, а оттуда на север, до Британского острова.

Витусу стало зябко. Он встал, чтобы немного размяться. Британский остров, Англия… Вернувшись домой, ему придется отчитаться о своей поездке. Ведь он отправился в путешествие, чтобы одержать победу над чумой. Победил ли он ее? Если быть честным, победа была лишь частичной. Ведь одно дело избежать заражения, а другое — лечить больных. А действенного, эффективного во всех случаях лекарства пока так и не найдено. Может, его и вовсе не существует? Ну что ж, по крайней мере выяснена причина возникновения чумы — чумная блоха. И каким образом Петрарке удалось проникнуть в эту тайну? Или, скорее, даже его брату Джерардо, неуязвимому для всех миазмов?

Витус потопал окоченевшими ногами: желтые туфли, в которые все еще были обуты он и его друзья, были не для этой широты. Кто ждет его в Гринвейлском замке? Много замечательных людей, которые любят и уважают его, так же как он любит и уважает их. И только ее, единственной, не будет там, Арлетты…

Его охватила грусть. Он так часто вспоминал о ней с неизбывной нежностью и непреходящей болью в сердце. Как естественна была ее красота, как гибок стан и весел нрав. Он и сегодня помнил запах ее волос, ее безупречной кожи. Она носила под сердцем его дитя, плод их любви, пока коварная чума не уничтожила ее. Арлетта сгорела вместе с нерожденным ребенком за несколько дней, убив и кусочек его самого. Арлетта, Арлетта, Арлетта…

Да, она все еще была с ним, в его сердце. Но как же этого мало, чертовски мало!

Витус вспомнил своего покойного дядю, лорда Коллинкорта, по-настоящему узнать которого ему было уже не суждено. Вспомнил Ричарда Кэтфилда, немного суховатого, но такого добросовестного управляющего; конюха Кита, ныне шталмейстера; помощника управляющего Хартфорда; Марту, помощницу поварихи миссис Мелроуз, и многих-многих других. Не забыл он и саму миссис Мелроуз, грозную повариху, о которой все злословили, будто она ходит смеяться в погреб, чтобы никто не видел, — до того она всегда сурова.

Да, миссис Мелроуз была настоящей крепостью, пока не явился малыш Энано и не растопил ее сердце. Никто в замке и не предполагал, что такое вообще возможно. Неделями все хихикали над столь необычной парочкой. Энано с утра до ночи обольщал свою «румяную пулярочку», осыпая потешными любезностями и забавными непристойностями. Это и в самом деле был неравный союз, но Коротышку сие обстоятельство нисколько не смущало, ведь благодаря близости к поварихе он оказался у источника всех материальных благ.

Энано, карлик, превратившийся в великана… Ни от кого не укрылось, какое повышенное внимание он уделял Антонелле, что было явно проявлением нового самосознания. С миссис Мелроуз было совсем по-другому: она немолодая женщина, и его ухаживания скорее воспринимались как шутка. Но Антонелла была молода и хороша собой, хотя несколько полновата. Раньше Коротышка никогда бы не решился ухаживать за такой девушкой. Антонелла… Несомненно, работящая, трудолюбивая девушка. Впрочем, что-то в ней было такое, чего Витус был пока не в силах распознать. Что-то непонятное для него.

Мысли Витуса вернулись к родине его предков. Там был еще один человек, не имевший к нему никакого отношения и тем не менее осмеливавшийся оспаривать его наследство, — Хорнстейпл, адвокатишко худшего пошиба. Он утверждал, будто представляет интересы любовника пропавшей матери Витуса, некоего Уорвика Троута, подмастерья ткача. По словам стряпчего, он, Витус, якобы не имеет никаких прав на наследство, поскольку вовсе не доказано, что он внучатый племянник покойного лорда Коллинкорта, ибо, скорее всего, его подменили у ворот монастыря Камподиос и он не более чем ребенок какой-нибудь сбежавшей крестьянки.

Витуса опять начал бить озноб. Воспоминания не грели душу. По луне, светившей сквозь облака, он определил, что полночь уже миновала. Еще раз обойдя вокруг лагеря, молодой человек шепотом разбудил Фабио, тихонько отдал ему мушкет и отправился спать. Устало вытянулся рядом с Магистром и тут же уснул.

Проснулся Витус неожиданно от какого-то шума. Он вскочил и широко раскрыл глаза. Ничего. Темная ночь окружала лагерь. И вдруг он отчетливо услышал хрип, стон и крик — надсадный и протяжный. Это кричала Антонелла. Что случилось? Теперь до него донеслись проклятия Магистра и верещание Энано. Чей-то голос рявкнул:

— Погоди, пес шелудивый! — Голос принадлежал Фабио. Затем раздался оглушительный грохот, и Витуса обдало воздушной волной. Витус невольно втянул голову в плечи. Выстрел! Где Фабио? А, вон там, огромная фигура, борющаяся с грабителем — это должен быть он! Торговец выстрелил из своего мушкета. Попал ли?

Витус рывком вскочил и запутался ногами в одеяле. В лагере царила полная неразбериха. В тусклом лунном свете сновали какие-то фигуры. Разбойники, подлое ворье! Повсюду! Молодой человек выхватил из-за пояса кинжал Фабио и хотел ринуться на помощь его владельцу, но в этот момент кто-то напал на него самого. Темная тень бросилась на него, в воздухе что-то блеснуло. К счастью, Витусу удалось перехватить руку нападавшего. Едва он развернулся, чтобы нанести удар, как его собственное запястье оказалось в стальном зажиме. Тяжело дыша, он какие-то мгновения боролся с противником, но быстро почувствовал, что теряет силы. Парень был здоров, как бык. Борьба шла не на жизнь, а на смерть, без всяких дуэльных правил! Витус вскинул колено и нанес мерзавцу удар между ног. Тот с воплем повалился на землю.

Витус бросился прочь, хватая ртом воздух. Где были остальные разбойники? Несколько человек возились у повозки Фабио. Проклятое ворье повсюду! И там, где расположились на ночлег Коротышка, Антонелла и Фабио. Клубок тел катался по земле, в темноте ничего нельзя было разобрать, слышались только пыхтение и пронзительные вопли. Малыш снова что-то истошно проверещал.

— Я иду, Энано! — крикнул Витус.

— Я тоже! — услышал он за спиной крик Магистра.

Витус уже собирался ринуться в гущу дерущихся, но его самого сбили с ног. Первый нападавший снова догнал его и с яростью бросился на кирургика с ножом. Крепкий парень! Витус откатился в сторону и вдруг нащупал какую-то палку. Не раздумывая ни секунды, он размахнулся и ударил изо всех сил. Подонок рухнул, как подкошенный. Окрыленный успехом, Витус снова размахнулся и опустил палку на клубок тел. Потом еще раз и еще. Краем глаза он заметил, как рядом отчаянно дрался Магистр. В руках у него тоже была толстая жердь. Фабио колошматил еще кого-то.

Витус уже не различал, на кого опускалась его палка — на своего или на врага. Ему лишь хотелось прогнать этот сброд. Он был как в угаре и даже не заметил, что от последних ударов жердь сломалась.

Но в ней больше не было необходимости: разбойники обратились в бегство. В забрезживших предрассветных сумерках были видны удирающие со всех ног темные фигуры. Слава Богу! Теперь надо было позаботиться о своих, хотя Витус от всей души надеялся, что врачебная помощь никому не понадобится.

— Кто-нибудь ранен? — выкрикнул он.

Коротышка отозвался первым:

— Но-но, нет-нет! — Он подобрал свое длинное небесно-голубое одеяние и подбежал к Витусу. — Все смылись, гады!

— Да, похоже, что так, слава Богу! И тем не менее, твое платье порвано, и, если не ошибаюсь, у тебя идет кровь. Дай-ка посмотреть поближе!

Рядом скрипел зубами Магистр:

— Мои бериллы опять пропали. Силы небесные, помогите мне найти их!

Фабио, занятый проверкой товара, воскликнул:

— Похоже, эти уроды ничего с собой так и не прихватили. Fortunatemente![40] Вовремя я их все-таки спугнул. Однако не понимаю: откуда они так неожиданно появились? Ведь я должен был их увидеть!

— Ты должен, а я уже вижу — кровавый шрам на твоем лбу, — вмешался Витус. — Похоже, рана неопасна, но ее нужно быстро перевязать.

— А, ерунда, царапина! — Фабио засмеялся. Хорошее настроение возвратилось к нему. — Ну и задали мы им перцу!

Гвидо, с трудом приходя в себя после пережитого, подал голос.

— Такого со мной еще никогда не случалось, — пролепетал он, — ни разу. Я смертельно испугался.

— Пощему, шуравль?

— Ну, не за себя, разумеется, а за свою скрипку. Слава Всевышнему, с ней ничего не случилось.

Витус подошел к Антонелле, которая единственная не поднялась, а продолжала, нахохлившись, сидеть на земле.

— Как ты себя чувствуешь, Антонелла?

Щеточница подняла глаза:

— Кажется… все в порядке. Энано защитил меня. Когда появились разбойники, он бросился на меня и закрыл своим телом. Он очень смелый.

— Ерунда! — Коротышка был явно смущен и не знал, куда деть глаза. — Ничего я такого особенного не делал.

— Рассказывай это кому угодно, только не мне. — Витус окинул взглядом весь лагерь. Уже совсем рассвело, и можно было различить все детали. Бой был ожесточенный, о чем свидетельствовал хотя бы тот факт, что все вещи лежали не на своих местах. Одеяла, ящики и утварь были разбросаны повсюду, словно чья-то гигантская рука разметала их. Кирургик не сразу обнаружил свой короб с инструментами. — Энано и Фабио, идите ко мне, чтобы я мог обработать ваши раны. Гвидо и Антонелла занимаются уборкой лагеря и помогают Магистру искать его бериллы.

Вскоре Витус зашил рану на лбу Фабио, наложив шестнадцать швов. Это была болезненная операция, поскольку странствующему торговцу пришлось вытерпеть всю процедуру без обезболивающих средств. Но он ни разу даже не пикнул. И лишь когда Витус наложил повязку, поинтересовался, заживет ли рана к Рождеству. Он вовсе не хотел испугать Миабеллу своим видом.

Витус успокоил его и занялся Коротышкой. Его раны не так обильно кровоточили, как у Фабио, зато их было гораздо больше, чем Витус предполагал вначале. Кожа на горбе была усеяна ссадинами и ушибами, оставшимися от ударов ног. Антонелла сказала истинную правду: малыш буквально прикрыл ее своим телом. Витус обработал раны мазью доктора Шамуши, к которой добавил немного сухой ромашки. Под конец он наложил несколько компрессов, зафиксировав их льняными повязками.

Порядок в лагере был почти восстановлен. Магистр все еще искал бериллы, и Витус, убрав свои лекарства, отнес короб поближе к кустам, чтобы тот не мешал на дороге. Тут его взгляд упал на валявшееся на земле покрывало, и, нагнувшись за ним, молодой человек замер. Под покрывалом лежал незнакомец. Мертвый. Один из разбойников, несомненно, убитый во время схватки.

Витус присел на корточки и обследовал труп. Это был еще молодой мужчина, в чертах лица которого было столько покоя, словно он и не участвовал в коварном нападении. Голову разбойника украшал поношенный берет с фазаньим пером.

— Deo gratias![41] Нашел! — Это был Магистр, который наконец отыскал свои бериллы. Ликуя, он поднял с земли прибор с линзами и тут же разразился богохульными проклятиями: — Черт побери! Погнуты и разбиты! Почему это всегда происходит именно со мной?! Подлое отродье, поганый сброд! Только что из-за них я… Эй, сорняк, кого это ты там нашел? Одного из разбойников? Я ему сейчас собственноручно сверну шею, я…

— Ничего ты ему не свернешь, он мертв. У него свод черепа рассечен так, словно кто-то хотел раскроить его надвое. Смерть, должно быть, наступила мгновенно.

— Это твоя работа.

— Или твоя. Мы оба лупили жердями, я это точно помню.

— Ого, вот это был мощный удар!.. О, мои прекрасные деревяшки! — Энано держал в руках свои ходули. Одна была сломана пополам, у другой снесены все опоры для ног. — Они ж не щёб дубасить, шагалки мои не щёб дубасить! — Рыбьи губки Коротышки подозрительно задрожали. Антонелла подбежала к нему и попыталась утешить. Другие тоже столпились вокруг.

— Боюсь, это я сломал одну из твоих ходуль, — виновато вздохнул Витус.

— А я другую, — эхом подхватил Магистр.

— Мне очень жаль, — продолжил Витус. — Она лежала прямо у меня под ногами — только хватай. Вот я и схватил. И не напрасно — одного мерзавца мы пристукнули. Если бы не мы его убили, он бы убил кого-нибудь из нас.

— Именно так, — поддержал его ученый. — Можно и иначе сказать: если бы не твои деревянные ноги, мы бы сейчас не стояли на своих природных. У меня есть предложение: пусть Антонелла приготовит нам сытный завтрак. Или у кого-то от всех этих событий пропал аппетит?

На отсутствие аппетита никто не посетовал, поэтому Антонелла получила еще один шанс продемонстрировать свое кулинарное искусство. Но тут произошло нечто такое, что по тяжести последствий было гораздо хуже, чем ночное нападение.

Страшное открытие сделал Витус. Он обыскал труп, ощупал его одежду и неожиданно обнаружил утолщения в паху с обеих сторон. Подозревая самое ужасное и не обращая внимания на Антонеллу, которая стыдливо отвела взор, он стянул штаны с покойника. Парень уже ничего не чувствовал, и Витус мог бы не церемониться, однако проделал все крайне осторожно, с опаской ухватившись за концы штанин.

— К чему такие предосторожности? — удивился Магистр. — Ему ведь уже все равно.

Витус ничего не ответил и принялся обследовать ноги.

— Подойди сюда.

— Ну что там? Я думал, мы сейчас завтракать будем, а ты вместо этого возишься с покойником, — проворчал ученый, но все же подошел поближе и склонился над трупом. Близоруко сощурившись, он снова недоуменно спросил: — Ну что там?

— А ты не видишь?

— Это? Это укус. Ну и что?

Витус стиснул зубы.

— Это укус блохи! Точнее, их много, на обеих ногах.

— Sic те servavit, Domine![42] Ты же не хочешь сказать, что у негодяя… чума?!

— Именно это я и хочу сказать. У этого человека все признаки чумы. В паховой области справа и слева есть бубоны — омерзительные коричневато-черные опухоли, частично заполненные гноем.

— Тогда немедленно прочь отсюда!

— Нет, подожди. Успокойся. Не наводи панику. Это нам сейчас совершенно ни к чему. — Витус отошел от трупа и вымыл в чане руки, после чего вылил воду в соседние кусты. — Парень не мог быть полон сил, однако ему хватило прыти драться с нами. Он чуть было не зарезал меня ножом, если это, конечно, тот самый разбойник, который накинулся на меня. Что-то тут не сходится. Как он мог проделать путь в несколько миль, а потом еще найти силы, чтобы напасть на нас?

Магистр задумчиво почесал затылок.

— А может, он все это время был здесь?

— Как? Каким образом? Не понимаю.

— Может, сидел в кустах. Замаскировался, как лиса, поджидающая добычу.

— То есть ты хочешь сказать… — Витус вытянул губы дудочкой. — Черт возьми, как же я раньше не додумался? Точно, так оно и было: вся шайка негодяев пряталась в кустах и подстерегала безобидных путешественников. Поскольку нас было слишком много, они поостереглись нападать на нас при свете дня, а ночью совершили попытку. Представляешь, а я во время своей вахты в самом деле думал, что это от ветра кусты так сильно колышутся! Теперь понятно, почему они застали Фабио врасплох.

— В любом случае, мы должны уходить отсюда сию минуту. У меня уже такое ощущение, что я вдыхаю чумные миазмы.

Витус покачал головой:

— Нельзя поддаваться безумию. Остальные еще ничего не знают. Я объясню им все позже, в дороге. А сейчас хочу осмотреться в кустах.

— Витус, старик! — С каждой минутой Магистр становился все нервознее. — Зачем искушать Господа?

— Успокойся, сорняк, не суетись. Мы же знаем ситуацию. У мертвеца на ногах следы укусов чумной блохи, Pulex pestis. Именно этим путем он заразился чумой! — Глаза Витуса блестели.

— Не понимаю причину твоего восторга. Над нами висит Дамоклов меч, и …

— Да пойми ты! То, что мы на ощупь с таким трудом отработали в теории, находит свое подтверждение на практике. Мы были правы! А если верно и все остальное, в чем я абсолютно убежден, мы не можем заразиться, ведь мы непосредственно не касались трупа, и дышать он уже не мог. — Не давая возможности Магистру хоть что-нибудь возразить, Витус исчез в кустах. Тому лишь оставалось пожать плечами.

От костра, вокруг которого уже расположилась вся компания, донесся зычный рык Фабио:

— Магистр, amico mio, где же ты? Где кирургик, он ведь только что был здесь?

— Ему понадобилось отойти! — крикнул в ответ ученый. — Мы сейчас придем. — Удостоверившись, что его никто не видит, Магистр, затаив дыхание, оттащил труп в кусты, чтобы он раз и навсегда сгинул с глаз. Через несколько минут из леса с задумчивым видом вернулся Витус.

— Я нашел еще один труп. Тоже зараженный чумой, опять следы от укусов и опять бубоны. Правда, не в паху, а под мышками. Любопытно, что укусы находятся на предплечьях. Такое впечатление, будто чума пытается проникнуть в туловище через конечности, а тело как бы сопротивляется, образовывая уплотнения и опухоли в местах сочленений. Ну это так, к слову.

Витус прочел короткую молитву о покойных, попросив Господа простить им их прегрешения и принять в Свое царство. После чего заметил:

— Кстати, и на втором мертвеце был берет с фазаньим пером. Может, это знак принадлежности к банде? Пойду к источнику и основательно помоюсь. Я хотя и не верю в возможность заражения, но осторожность не повредит.

— Я с тобой, — заявил впечатлительный Магистр. — У меня вся кожа зудит, будто миазмы через все поры пытаются прорваться в мой организм.

Они помылись с головы до ног и самым тщательным образом очистили одежду. Это заняло немало времени. Поочередно к ним прибегал тот или другой член компании, чтобы посмотреть, в чем дело, и отпустить пару едких замечаний по поводу внезапной тяги к чистоте. Однако друзья не обращали внимания на их шуточки. Наконец оба появились у костра и проглотили остатки завтрака. Покончив с едой, Витус откашлялся и скупо обрисовал друзьям суть дела. Свой рассказ он закончил следующими словами:

— Друзья, оснований для волнения у нас нет. По вышеизложенным причинам бояться нечего. Никто не заразился, даю вам слово врача. Мы должны по-прежнему оставаться вместе и продолжать путь. Все остальное образуется.

Бодрое настроение компании тут же уступило место паническому ужасу. Особенно подавленным выглядел Фабио, всегда жизнерадостный странствующий торговец, у которого это никак не укладывалось в голове.

— Как все же нерасторжимы радость и горе, — пробормотал он наконец и зябко повел плечами. — Прохладно, друзья мои. Мы должны как можно быстрее покинуть это негостеприимное место. Немедленно!

Однако потребовалось еще немало времени, пока все пожитки были собраны и упакованы, а лошади запряжены.

Когда вся группа свернула на дорогу, ведущую в Пьяченцу, во главе процессии кое-что изменилось: Энано шагал бок о бок с Антонеллой. Она была выше его более чем на голову, но, похоже, их обоих это не смущало.

Они не прошагали и двух часов, как их настигло следующее злоключение: на краю поля они заметили чью-то фигуру. То была крестьянка. Она лежала в меже и больше походила на мертвую. Однако жизнь еще теплилась в ней. Женщина бредила в лихорадке, выкрикивая отрывочные слова, смысл которых никто не понимал. Витусу хватило одного взгляда с безопасного расстояния, чтобы обнаружить уродливый бубон на ее теле.

— Она стала жертвой чумы, — глухо произнес он.

— Умоляю, пошли дальше, скорей, скорей! — торопил Фабио.

— Нет. — Решительный отказ Витуса поразил всех. — Наверняка она добрая христианка и имеет право на отпущение грехов. Поскольку я не священник, я не могу ей его дать, но молитву над несчастной прочту. — Он опустился на рыхлую землю в двух шагах от умирающей, сложил руки и произнес:

Услышь, незнакомая женщина, в Священном Писании найдутся слова утешения в смертельной опасности. Ибо сказано в псалме девяностом, стихе третьем: «Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Перьями своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его». Да, так сказано, женщина, и, если будет на то неисповедимая воля Господа всемогущего — послать тебе выздоровление, ты выздоровеешь еще сегодня. Амен.

— Амен, — эхом вторили все остальные.

— Давайте все вместе прочтем еще «Отче наш», друзья, — продолжил Витус. — Мы об этом не подумали, но ведь сегодня воскресенье, день Господа нашего. Давайте помолимся Ему и попросим уберечь нас от чумы. — И он начал:

Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur…

Закончив молитву, он поднялся, отряхнул землю с накидки и подошел к товарищам, ожидавшим его на почтительном расстоянии.

Фабио простонал:

— Куда бы мы ни пришли, чума уже там! У меня такое ощущение, что мы окружены черной смертью со всех сторон. Лучше всего нам повернуть назад.

Витус нахмурился:

— Назад, к кустам с умершими от чумы разбойниками?

— Mamma mia, кирургик, что же нам делать? Не можем же мы торчать здесь, как кролики в ожидании удава!

— Идем дальше! — решил Витус.

И они тронулись в путь.

В третий раз за этот день путешественники почувствовали леденящее дыхание смерти уже под вечер. Им снова повстречался Арнульф фон Хоэ со своими благочестивыми последователями. Но как же сильно они изменились! От некогда многочисленной группы неистовых ревнителей осталась жалкая кучка. Из двухсот человек в отряде осталось не больше восьмидесяти, из которых большинство лежали в предсмертном жару на голой земле. Черная смерть настигла их. Между лежащими телами горели несколько костров. На них те, кто еще был здоров, пытались приготовить еду. Знамена, которыми флагелланты еще недавно так лихо размахивали, валялись в пыли. То же самое относилось к бичам. Лишь трое или четверо из оставшихся флагеллантов стегали себя ими, неутомимо и вопреки здравому смыслу. А в самом центре в полный рост стоял Арнульф фон Хоэ, неисправимый и одержимый, и пел во всю глотку.

Завидев Витуса сотоварищи, он оборвал песню и быстрыми шагами направился к ним.

— Стоять! — крикнул Витус голосом, не терпящим возражений.

Цугмейстер остановился, как вкопанный, шагах в тридцати, на миг лишившись дара речи. Однако быстро взял себя в руки, раскинул руки и запричитал:

— Разве я не предвидел все это, кирургик? Чума распространяется повсюду и рано или поздно уничтожит всех. Всех до единого, говорю я! Если только грешник не готов покарать сам себя, чтобы Всевышний смилостивился и спас его.

Вместо Витуса ему ответил Магистр:

— То, что бичевание не истина в последней инстанции, Арнульф, видно по вашим адептам. Надувательство все это, уважаемый! Самоувечье! Я знаю множество параграфов, по которым вас за это привлекли бы к ответственности.

— Взгляните на своих людей! — подхватил Витус. — Они умирают от чумы, хотя ревностно бичевали себя! И другие, не наказывавшие себя, тоже умирают.

Не успел Арнульф фон Хоэ дать достойный отпор столь неслыханной дерзости, как опять послышался голос Магистра:

— Ваше бичевание помогает от чумы не больше, чем горшочек варенья. Запомните это!

— Это… это просто… — Рот Арнульфа бессильно открывался и закрывался. — Это богохульство! Ересь! Гнусная инсинуация! Вы все одержимы дьяволом, все до единого! Так слушайте, чертово отродье, что вам скажет Арнульф, Бога почитающий и Богу преданный: не гоже человеку подвергать сомнению волю Господню. Он один распоряжается жизнью и смертью. Только Он излечивает больных, один Он, всемогущий, всевышний, всеведущий! Только Ему дарована власть миловать и сострадать, если мы веруем и служим Ему, Ему одному! И, ежели человек в своей ничтожности покорно несет свой крест, Он может смилостивиться над нами, а может и нет. Может радоваться нам, а может и нет. Может проявить милосердие, а может и нет. Может с радостью взирать на нас, когда мы бичуем себя…

— А может и нет! — сухо закончил Магистр.

— Что?! Дьявольское отродье, ты еще осмеливаешься тявкать?! — У Арнульфа выступила пена в углах рта, исступленная ярость застилала ему глаза. — Мы бичуем себя до смерти, дабы другие жили. Мы раскаиваемся и несем кару, мечемся в горячке, дабы Божьи дети обрели свободу, истязаем себя до крови, чтобы Всемогущий возродил рай на земле! Если кто-то из нас умирает, то делает это с ликованием, и раз, и два, и тысячу раз, дабы Господь смилостивился над ним. Flagellare necesse est! Бичевание, бичевание и еще раз бичевание необходимо! Чем больше человек бичует себя, тем ближе он к царству небесному! Он и все те, ради кого он принимает на себя страдания! Смотрите, дьявольская нечисть, как Арнульф фон Хоэ исполосовал себя. Смотрите, все смотрите! Арнульф желает этого!

В приступе безумия цугмейстер сорвал с себя рясу — и оказался в первозданном виде, каким его сотворил столь часто поминаемый им Господь. Предводитель флагеллантов был полностью обнажен, вся кожа его представляла собой сплошное кровавое месиво из ран, нарывов и синяков. В нем было что-то беспомощно-трогательное. Однако безумие сидело в нем слишком глубоко, он схватил кнут и на глазах путешественников начал беспощадно истязать себя. Хлыст звонко шлепал по истерзанному телу. Арнульф принялся пританцовывать, время от времени с его губ срывались ликующие вскрики. Удары становились все чаще и сильнее… Наконец он заголосил песнь флагеллантов:

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня. Вечно буду славить Тебя за то, что Ты содеял, и уповать на имя Твое…

У Витуса лопнуло терпение. Осенив себя крестным знамением, он потянул друзей за собой. Цугмейстеру было уже не помочь, разум окончательно оставил его.

День был воистину богат на события и переживания, и они двинулись дальше на запад, по направлению к Пьяченце. Идти, однако, было тяжело, мыслями все то и дело возвращались к Арнульфу и его пляске святого Витта[43], слишком жива была в памяти картина умирающих флагеллантов.

Наконец Витус дал сигнал к остановке. Слева от дороги он облюбовал зеленую лужайку, окруженную группами деревьев. Свежая зелень так и манила путников сделать привал, и ничто вокруг не напоминало о чуме. Витус огляделся и предложил:

— Давайте разобьем лагерь на этой поляне. Место, по-моему, очаровательное. Кроме обитателей старого крестьянского дома там, вдалеке, здесь, кажется, ни души.

Магистр близоруко прищурился:

— Я лично не вижу никакого дома, но это и неудивительно без бериллов. Единственное, что я четко вижу, так это полное отсутствие леса, в связи с чем возникает резонный вопрос: где брать дерево для костра?

Витус поднес ладонь к глазам козырьком, чтобы получше разглядеть дом:

— Если не ошибаюсь, у крестьянина хороший запас дров у стены. Я пойду к нему и попрошу поделиться с нами.

— Это дело. Я пойду с тобой. А остальные могут тем временем позаботиться об устройстве лагеря. После всех ужасов сегодняшнего дня мы это заслужили.

Друзья отправились вдвоем к хижине. На пути им попался колодец. Судя по внешнему виду, колодезный журавль часто использовался, и, значит, там была вода. Они зашагали дальше и, очутившись у двери дома, постучали. Ответом им была тишина. Друзья вошли и тут же сморщили носы: зловоние было невыносимым. Витус крикнул:

— Есть кто-нибудь?

Никто не ответил.

Они огляделись. Дом был небольшой, и складывалось впечатление, что хозяева поспешно покинули его. Витус снова покричал, и вновь никто не ответил. Они продолжили осторожный осмотр. Помещений было всего три: две комнаты и чердак, на который вела деревянная лестница. Вскарабкавшись по ней, друзья прошлись по скрипучим половицам. Запах стал еще резче. В углу они обнаружили соломенную лежанку. Она была пуста, но рядом лежал целый ворох использованных повязок, от которых и исходил смрад: все они были пропитаны гноем. Магистр хотел подойти ближе, но Витус остановил его:

— Не надо, сорняк. Кто знает, какие миазмы таятся в холстине…

— Вероятно, ты, как обычно, прав. — Маленький ученый отпрянул назад. — Прости меня, Господи, но в этой кровати явно кто-то умер. И я не рвусь узнать, отчего.

— Я тоже не горю особым желанием. Тем более что мимо нас только что прошмыгнула пара малюсеньких глазок. — Витус потащил приятеля вниз по лестнице. — Согласись, нам здесь нечего делать. Пошли.

Когда друзья покинули дом через заднюю дверь, Магистр с облегчением вздохнул:

— До чего же тяжелый дух! Дышать нечем. Гляди-ка, там виднеется что-то похожее на холмик.

— Могилы это. Я вижу кресты на них. Всего семь.

Они подошли поближе и с расстояния в несколько шагов присмотрелись к скромным деревянным крестам. Магистр прищурился и поинтересовался:

— Что же там написано?

— Ничего, — ответил Витус. — Не надо быть ясновидцем, чтобы догадаться, что здесь похоронена крестьянская семья, унесенная чумой. Последний оставшийся в живых выкопал могилы и прочел молитву.

— Прежде чем бежать отсюда, — кивнул Магистр, — я бы на его месте поступил так же.

— А я, пожалуй, не побежал бы. Подумай сам, ведь чума тем временем распространяется дальше. Тот, кто сегодня покидает свое жилище, попадает из огня да в полымя. К тому же в доме сделаны прекрасные запасы. У задней стены, как и у передней, сложена поленница до самой крыши. Я даже догадываюсь, зачем заготовлено столько дров: между двух комнат на первом этаже я заметил коптильню, в которой висят восхитительные ветчины и колбасы.

— Когда человек зверски голоден, ему надо непременно говорить об еде! Я танталовы муки испытываю, когда слышу о колбасах и ветчинах, от которых должен отказаться!

— Но почему же? Из-за того, что дом заражен чумой? Ты что же, забыл обо всем, к чему мы пришли вместе с профессором Джироламо? Пока нас не укусит блоха, с нами ничего не может случиться. Кстати, вспомни, что делают с помещениями, где побывала чума: их окуривают. Так что, если что и свободно от миазмов, так именно деликатесы из коптильни.

Магистр одобрительно всплеснул руками:

— Ну конечно, вечно ты все знаешь лучше всех! Хотя ты же не виноват, что я порой так забывчив.

Витус засмеялся и дружески ткнул ученого в бок.

— Ладно, ладно, не скромничай. Пойдем лучше посмотрим, что творится в хлеву.

Они осмотрели загон для скота и убедились, что там абсолютно пусто. Ничего, кроме соломы и навоза. Чистить было уже некому. Ни коровы, ни козы, ни овцы, ни курицы — никакой живности не осталось. Кто бы ни уходил последним с подворья, он прихватил с собой живой провиант.

Друзья обнаружили лишь пару куриных яиц, но, когда Магистр потянулся за ними, Витус остановил его:

— Не рискуй. Кто знает, сколько они тут лежат. Расстройство пищеварения нам сейчас ни к чему. Лучше ограничимся ветчиной и колбасами. Предлагаю: ты захватишь пару колбас и окорок из коптильни, а я возьму дров, сколько смогу унести.

Вернувшись в лагерь, друзья застали повеселевших товарищей. Фабио улыбался во весь рот.

— Кирургик! — заорал он уже издалека. — Есть хорошие новости! Моя несравненная красавица вернулась! — Он указал своей лапищей на деревянную клетку, в которой Буссола торопливо клевала зерна. Позади у нее был длинный путь, и голубка сильно проголодалась.

Ее хозяин ликовал вовсю:

— Uno messaggio![44] Миабелла родила мальчика. Уже целая дюжина. Dio mio, una dozzina di figli![45] Я счастливый человек!

Магистр усмехнулся:

— Ты на редкость плодовит и производишь потомство с невиданной скоростью, мой дорогой! Это надо отпраздновать. Я могу внести свою лепту в виде двух колбас и окорока, если ты, конечно, выставишь вино.

Предложение, естественно, было встречено с восторгом, и вскоре вся компания сидела у весело потрескивавшего костра, пировала, выпивала и прекрасно себя чувствовала. Лишь Витус был задумчив. Он попросил Магистра ничего не рассказывать о найденных чумных могилах у крестьянского дома. Он не хотел портить вечер товарищам, они еще успеют узнать дурную весть, когда встанут завтра утром. Когда встанут… А что потом?

Он ломал себе голову над тем, как действовать дальше, нисколько не сомневаясь, что змея-чума настигнет их с любой стороны. Куда бы они ни пошли, они будут в ловушке. При таких обстоятельствах было бы безумием идти в Пьяченцу: там, в городской грязи и сутолоке, смерть собирает самую богатую жатву.

Куда ж податься?

И пока остальные смеялись и распевали песни, в его голове зрел безумный план.

ЩЕТОЧНИЦА АНТОНЕЛЛА

Я не люблю его! Конечно, он ведет себя по-рыцарски, такой забавный, всегда готов помочь и так трогательно о малышке заботится, но любви я к нему не испытываю. Ну что мне делать?

Чем более грозные наступают времена, тем больше человека тянет все забыть и предаться безудержному веселью. Друзья Витуса не были исключением. За вином и виноградной водкой они просидели глубоко за полночь. Алкоголь развязал им языки и оглушил мозги. Фабио то и дело приходилось демонстрировать свои трюки, и если поначалу это получалось у него виртуозно, то по мере увеличения количества выпитого фокус все чаще не удавался. Яйцо, которое он так ловко извлекал изо рта, неожиданно падало на землю и разбивалось, разрезанный платок так и оставался разрезанным, а на внутренней стороне воротника сброшенного спьяну камзола обнаружился потайной резервуар, от которого по рукавам отходили две кишки. Таким образом, секрет льющегося из ладони вина был разоблачен. Однако эти маленькие аварии никак не ухудшали настроения всей честной компании, скорее, наоборот, всякий раз являлись поводом снова поднять кружку.

Единственными, кто воздерживался от спиртного, были Витус и Антонелла. А вот Фабио, Магистру и Коротышке на следующее утро пришлось расплачиваться за свою неумеренность. Они тяжело дышали, головы их буквально раскалывались. И даже обычно серьезный и рассудительный Гвидо страдал от сильной головной боли. Он обнаружил в себе весельчака, бражничал вместе со всеми и несколько раз развлекал народ у костра игрой на скрипке!

Витус не выдержал вида пригорюнившихся вокруг треноги, страдающих от похмелья товарищей. Притащив несколько котелков воды из колодца, он вылил их на головы несчастных.

Исторгая стоны и проклятия, те встряхнулись, как собаки, но потом им стало немного лучше. Несгибаемый Магистр даже объявил, что соленый супчик пришелся бы сейчас кстати. Якобы соль — старое испытанное средство от похмелья, в особенности если в голове буйствует кузнечный молот.

— Настоящая долина скорби — наш мир! — изрек он жалобным голосом. — Мои бериллы расколоты, солнце упорно прячется за облаками, вот-вот хлынет дождь, на носу зима, не говоря уж о подлой змее-чуме. Хоть бы Господь наконец свернул ей шею!

Столь длинная речь окончательно лишила ученого сил, и он в изнеможении снова плюхнулся на землю.

Витус похлопал его по плечу:

— Ну, раз уж ты напомнил, сорняк. — Он с серьезным видом обратился ко всем. — К великому сожалению, чума жива, как никогда. Подобно страшному змею, она ползет по стране, выискивая все новые жертвы и пожирая их.

Он поведал товарищам обо всем, что они вместе с Магистром увидели вчера в крестьянском доме, не забыв и вороха тряпья, которым наверняка перевязывали гноящиеся бубоны, описал опустевшие стойла и закончил свой рассказ:

— Мы не стали вчера говорить вам, что чума уже побывала в этом доме, чтобы не портить вечер.

— Dio mío! Aiuto![46] — истошно завопил Фабио. — Прочь отсюда! Здесь меня больше ничто не удержит!

— Нет, — твердо произнес Витус, собравшись с духом, ибо то, что он намеревался сказать сейчас, неизбежно должно было вызвать у всех бурю негодования. — Мы должны остаться здесь, и как минимум на два месяца.

— Что? Mamma mia! В этой дыре? Повтори это еще раз, кирургик!

— Но-но, нет-нет! Щё за новости?

— Моя скрипка! Она же может отсыреть! Ей нужно сухое место!

— Послушай, сорняк, ты хочешь остаться здесь? Почему же ты не сказал мне об этом вчера?

Витус с усмешкой посмотрел на друга:

— Вчера вечером? Но ты же был занят поглощением красного нектара!

— Ладно-ладно, потише. — Маленький ученый сжал виски. — Снимаю свой вопрос.

Витус подсел к костру и продолжал:

— Я отдаю себе отчет, что мое предложение вряд ли вызовет у вас прилив энтузиазма. Что с тобой, Антонелла, ты что-то все время молчишь?

Щеточница возилась у котелка с супом и ответила не сразу:

— Ведь ты сейчас назовешь нам причины своего решения, кирургик. У меня еще будет время высказаться.

— Правильно! Молодец, красавица! — Энано с нежностью посмотрел на девушку.

Витус уселся поудобнее, приготовившись к серьезному разговору.

— Позвольте вам все объяснить, друзья. Конечно, на первый взгляд мое предложение звучит безумно, но уже на второй и тем более на третий оно покажется вам разумным. Исходной точкой моих размышлений было то обстоятельство, что чума бушует уже повсюду. Ты сам, Фабио, сказал вчера, что мы окружены ею со всех сторон.

— Да, amico mío, именно так я и сказал.

— Итак, если у нас нет возможности уйти от эпидемии, мы можем просто остаться здесь.

— Sí, и что потом? Все мы превратимся в кроликов, дожидающихся страшного удава — чуму. О Dio mio, это плохая идея! Плохая, что ни говори!

— Погоди. Здесь у нас есть все, что нужно. В первую очередь, достаточное количество воды.

Гвидо, не выпускавший из рук футляр со скрипкой, затряс головой.

— Кирургик, ты, кажется, забыл, что колодец расположен на расстоянии не более пятидесяти шагов от зараженного дома. Каждый раз, отправляясь за водой, мы будем подвергать себя огромной опасности. Долго мы так не продержимся.

— Уи-уи, жрать будет нещего, только суп из ветра да клецки из воздуха!

— Точно, — поддержал его Магистр, — а главное — это то, что любой забредший сюда больной сможет заразить нас. И нам не удастся этого предотвратить.

Витус вздохнул. Он знал, что ему будет непросто убедить друзей.

— Послушайте меня внимательно и не перебивайте. Итак, мы останемся, но не совсем здесь. Мы перенесем нашу стоянку к колодцу. Вблизи источника воды нам будет легче. Потом мы самым тщательным образом вычистим наш новый лагерь, чтобы быть уверенными, что на земле не осталось ни одного вредного насекомого. Ни клопов, ни вшей, ни, главное, блох. Потом мы окружим себя огненным кольцом. Внутри его останутся колодец и наш лагерь. Кольцо будет иметь в диаметре двадцать шагов, и огонь будет гореть и днем и ночью. Я понимаю, что у вас на языке вертится тысяча вопросов, но дайте мне договорить: кольцо будет нашей защитой, главной карантинной мерой. Чума не сможет преодолеть его, я это знаю точно, поскольку сам когда-то прибегал к такому методу. В прошлом году я приказал разжечь такое кольцо вокруг Гринвейлского замка. То, что тогда удалось на большом пространстве, удастся и на малом.

— А если дождик заморосит? — поинтересовался Коротышка.

— Ты хочешь сказать, если дождь погасит огонь? Тогда мы снова разожжем его. Далее: вас, наверное, волнует, откуда мы возьмем столько горючего материала. Отвечаю: за домом находится большая поленница с целой горой дров. Судя по всему, крестьянин накапливал их годами. Спрашивается, почему? Потому что он содержал коптильню. В доме есть помещение, где под потолком подвешено море колбас, окороков и сала, чтобы грызуны не подобрались к ним.

Витус в очередной раз поменял позу, в которой сидел, и продолжил свою речь:

— Думаю, на основные вопросы я уже дал вам ответ: о защите и питании. Остаются более мелкие. К примеру, кто будет разводить и стеречь огонь. Полагаю, это должен быть Коротышка. Более подходящего человека для этой работы нам не найти. Далее: вас наверняка интересует, почему я говорил о двух месяцах, которые мы должны провести здесь. Прошлой ночью я покопался в книге De morbis. Это трактат, в котором описаны все болезни, их симптомы, последствия и, главное, методы лечения. Так вот, там сказано, что противочумный карантин должен длиться даже семьдесят дней. Говоря о двух месяцах, я надеялся, что змея издохнет раньше. В итоге хочу сказать, что я верю в нашу счастливую звезду. Если мы захотим, мы справимся с этой задачей. Ну, каково ваше мнение?

Товарищи, только что снедаемые вопросами и возражениями, прикусили языки. И лишь Антонелла медленно проговорила:

— И ты уверен, кирургик, что не заразился вчера в доме, где побывала чума? Судя по тому, что ты нам рассказал, хватило бы одного-единственного укуса блохи.

— Уверен. И Магистр тоже. Мы ни к чему не прикасались, только к ветчине и дровам. Но прежде чем разжечь огонь, нам надо будет несколько раз сходить в дом, чтобы принести запасы и дрова. И ты права: нужно быть предельно осторожными.

Фабио подал голос:

— Кирургик, а что будет с моими лошадьми? И с Буссолой, моей несравненной голубкой?

— Да, лошади — это проблема. Признаюсь, я и сам не знаю, что нам с ними делать. Либо они попадают в наш круг, либо ты отпускаешь их. Может, лучше отпустить их на все четыре стороны, поскольку места у нас немного, а они все покрыли бы навозом. К тому же у тебя наверняка нет запаса корма на такое длительное время.

Странствующий торговец чуть не поперхнулся:

— О, amico mío, бедные мои жеребцы! Разлука с ними разорвет мне сердце. Могу ли я, по крайней мере, сохранить свою любимицу?

— Ты имеешь в виду Буссолу? Ты даже обязан сохранить ее. Она станет нашей единственной связью с внешним миром. Голубка будет доставлять наши сообщения в Падую и приносить оттуда информацию. К примеру, о том, что известно о чуме. Или как поживает твой новорожденный сын. А может, и о том, что поделывает наш друг профессор Джироламо. Видишь, все будет, как обычно, с той лишь разницей, что тебе не придется разъезжать по стране.

— И что я не попаду на Рождество к своим дорогим. О, как мне будет их недоставать! — Фабио смахнул слезу.

Витус сам себе казался жестоким, но у него не было другого выхода: слишком многое предстояло еще обсудить.

— Свою повозку лучше всего поставь в середину кольца. Смотри, вот сюда. — Он взял палку и начертил круг на песке, а потом пометил место для повозки. — Теперь колодец. Он будет с краю. Вот наши спальные места. Запасы провианта — там. Быть может, мы спрячем их в яме, правда, в том случае, если обнаружим в хлеву и в сарае скоропортящиеся овощи. Копчености и так не протухнут. Костер для приготовления пищи будем разжигать здесь, под защитой повозки и поленницы, которую еще предстоит сложить. Между дровами и огненным кольцом соорудим отхожее место, чтобы нас не слишком донимали запахи.

— Иисусе Христе! Матерь Божья! — Магистр даже присвистнул от восхищения. — И все это ты придумал прошлой ночью?

Витус отбросил палку в сторону:

— Не все, но большую часть. — Он легко вскочил, подошел к своему коробу и вынул из него небольшую баночку.

— Что ты там опять задумал?

Ничего не ответив, Витус спросил Антонеллу:

— Вода уже закипела?

— Да, только что, кирургик.

— Прекрасно. — Сняв котелок с треноги, он поставил его на песок и высыпал туда содержимое баночки. — Это порошок из ивовой коры, — пояснил он. — Нет ничего лучше от тяжелой головы. Подождем немного, пока ферменты растворятся и отдадут свою силу. Потом каждый получит кружку напитка. Не хочу, чтобы вы понапрасну страдали, когда мы все вместе примемся за работу. — Он обвел взглядом товарищей. — Мы ведь будем работать?

Так как ни у кого не возникло возражений, вопрос был решен: огненному кольцу быть!

Потребовалось три дня напряженной работы, чтобы создать все условия для выживания пятерых мужчин и одной женщины. Потом настал торжественный момент. Коротышка поднес зажженную лучину к аккуратно сложенным в форме крута дровам. Огонь перекинулся на несколько пустых птичьих гнезд, которые тут же ярко вспыхнули, перебросив пламя на мелко нарубленные ветки, потом на более толстые, пока наконец не занялись крупные поленья.

Возведение дровяной стенки стоило больших усилий и пота и являло собой настоящее искусство. Каждый отрезок огненного кольца был сложен так, чтобы языки пламени не только долго держались, но и были нужной величины — не слишком маленькими и не слишком большими. Кольцо было высотой в два фута и таким образом достаточно велико, чтобы преградить дорогу в лагерь любой блохе и любой крысе.

Как только огонь заполыхал по всему кругу, был выставлен первый дозор, состоявший из Фабио и Гвидо. Их задачей было неутомимо нести вахту по внутренней стороне кольца. Они были обязаны контролировать состояние пламени и следить, не приближается ли кто-нибудь к лагерю извне. Продолжительность вахты составляла четыре часа, точно отмеренные песочными часами. Вооружены дозорные были мушкетом и несколькими кинжалами. При каждой смене караула оружие передавалось следующей паре, в этот раз Витусу и Магистру. Последняя пара, таким образом, состояла из Коротышки и Антонеллы.

Расчет был прост: если каждая пара в течение суток дважды несла свою вахту, то и днем, и ночью всегда кто-нибудь был на посту. Это давало чувство защищенности.

Когда кольцо ровно разгорелось по всему периметру, Антонелла подошла к Энано, поклонилась ему и сказала:

— Ты очень хорошо это сделал. Пусть у тебя больше нет ходулей, но для меня ты остаешься великаном.

И она поцеловала его на глазах у всех.

В огненном, кольце, на расстоянии одного дня пути к западу от Пьяченцы,

четверг, 12-й день ноября A.D. 1579

Я решил продолжить свои записи, пусть исследование чумы и не будет больше главным предметом моего дневника. Однако изложу все по порядку. Обобщив научные выводы о чуме, дополненные Магистром, профессором из Падуанского университета Джироламо и мной, я вместе с двумя своими прежними спутниками отправился в обратный путь, в Англию.

Пока наше путешествие нельзя назвать приятным. После вероломного ночного нападения на наш лагерь, которое мы едва отбили, мы поняли, что повстречались не только с разбойниками, но и с черной смертью! Все, что мы изучили до того в теории, приходится применять на практике: змея-чума воскресла и пожирает новые жертвы! Она теснит нас со всех сторон. А посему наш маленький отряд, к которому примкнули странствующий торговец Фабио, скрипач Гвидо и щеточница Антонелла, три дня назад принял решение стать лагерем в окружении защитного огненного кольца. Так мы намерены продержаться два месяца в надежде, что за это время чума выдохнется и сгинет.

Съестными припасами и водой мы, слава Богу, полностью обеспечены. Не было бы счастья, да несчастье помогло: торговец Фабио вез на продажу самую разную утварь, необходимую для ведения домашнего хозяйства. Это жизнерадостный человек. Кроме всего прочего, у него есть почтовая голубка, с помощью которой мы можем поддерживать контакт с внешним миром. Со своими лошадьми ему, однако, пришлось расстаться: жеребцам понадобилось бы чересчур много места, да и от огня они бы шарахались. Скрепя сердце Фабио отогнал их подальше и отпустил на волю. Какова же была его радость, когда через несколько часов умные животные вернулись и принялись щипать траву на почтительном расстоянии. С тех пор купец сохраняет с ними связь, время от времени подбадривая их криками.

О скрипаче Гвидо и щеточнице Антонелле мне особо нечего рассказать. Разве что упомяну, что последняя нашла общий язык с Коротышкой. То ли это простая дружба, то ли нечто большее… Во всяком случае, оба настояли на том, чтобы вместе ходить в дозор. Боюсь, придется за ними приглядывать, чтобы вахта не превратилась в любовные свидания…

А вообще-то, несмотря на тяжелые обстоятельства, будет интересно понаблюдать, как ведут себя люди, волею судеб оказавшиеся в небольшом замкнутом пространстве, когда извне грозит большая опасность.

Витус, сидя на ящике, обследовал рану на лбу Фабио. Повязку он снял еще два дня назад, чтобы обеспечить доступ воздуха к больному месту. С тех пор рана стала заживать гораздо лучше. Через три-четыре дня можно будет снять швы.

— О, кирургик, все на свете имеет свою положительную сторону! — живо воскликнул торговец. — Если уж я не смогу попасть на Рождество домой, то, по крайней мере, не испугаю Миабеллу своим ужасным видом.

Витус рассмеялся:

— Твой вид не так ужасен. А когда я сниму швы, останутся лишь маленькие рубцы на местах проколов.

— Правда? Fantastiko! Тогда я избавлю жену от волнений и не стану писать о нападении.

— Ты хочешь сказать, что опять собираешься послать Буссолу с весточкой в Падую?

— Именно так, amico mio. Я сгораю от нетерпения узнать наконец побольше о своем сыночке.

— Понимаю. По-моему, тебе следует написать о нашем огненном кольце, чтобы дома не беспокоились. Думаю, слухи, что здесь опять вспыхнула эпидемия, уже дошли до Падуи. Может, болезнь уже и до Венеции добралась.

— Certo, sí! [47] Этого нельзя исключать, страшно даже подумать! Я буду молиться святому Антонию, чтобы с моими родными ничего не случилось. Прямо сейчас и напишу. — Фабио поднялся, чтобы взять перо и бумагу, но Витус окликнул его:

— Можно я пошлю привет профессору Джироламо?

— Да-да, почему бы и нет?

Через час Буссола взмыла вверх, унося на одной ноге приветственное послание семейству Фабио, а на другой — коротенькое письмо профессору. В нем Витус рассказал о том, что с ними случилось, упомянул огненное кольцо, а потом описал форму и цвет бубонов, которые видел на телах умерших от чумы, обратив особое внимание на связь между блошиными укусами и расположением наростов. По его наблюдениям, укус в руку влечет за собой появление бубона под мышкой, а в ногу чреват бубоном в паху. Он спрашивал, что думает профессор о его тезисе, согласно которому разбухание лимфатических узлов есть не что иное, как защита от чумных миазмов, ибо таким образом им перекрывается путь к туловищу и, соответственно, к жизненно важным органам. Извинившись за краткость письма и передав привет от Магистра и Коротышки, он под конец заверил профессора, что причин для беспокойства о нем и его спутниках нет.

Не успела Буссола исчезнуть за горизонтом, как начал накрапывать дождь, что заставило Фабио с тревогой взглянуть на небо. Он испугался за свою голубку. Небо и в самом деле затянулось черными тучами, а с юго-запада подул сильный ветер.

Неожиданно перед Витусом появился Коротышка с мушкетом за плечом.

— Пойди сюда, — шмыгнул он носом, — надо посекретнищать.

— В чем дело? Что-то случилось? Еще нет четырех. До конца твоей вахты нужно еще хотя бы раз перевернуть песочные часы. Огонь гаснет?

— Но-но, нет-нет. Дровишки трещат себе потихоньку. — Энано смущенно теребил свой пояс.

— Тогда зайди в палатку. Ты что-нибудь обнаружил? Чужой приближается?

— Да нет же! Я нащет Антонеллы. Ей нехорошо. Погано ей.

— Тогда пусть ложится. Я сейчас к ней зайду. А ты продолжай дежурство.

— Лады, — голос Коротышки звучал непривычно кротко. Он развернулся и продолжил обход.

Заглянув чуть позже к щеточнице в ее палатку, Витус обнаружил девушку лежащей на подстилке из соломы с натянутым до подбородка одеялом. На лице Антонеллы поблескивали капельки пота. Он опустился на корточки и положил ей ладонь на лоб.

— Жара у тебя, по-видимому, нет. Скажи мне, не болит ли у тебя что-нибудь, и если да, то где.

Антонелла подавила вздох и отвернулась.

— Если ты не будешь отвечать, я не смогу распознать твою болезнь.

— У меня ничего не болит, кирургик.

— Неправда. Разумеется, тебя что-то беспокоит. Или ты улеглась в шутку? Коротышка волнуется за тебя. Ну давай, выкладывай!

Но Антонелла молчала. Лишь изредка по ее телу пробегала дрожь и с губ срывался тихий стон.

Выждав еще какое-то время в надежде, что она передумает, Витус оставил затею. Если человек не хочет, чтобы ему помогли, никто не в силах ему помочь. Пожав плечами, он поднялся и подошел к выходу.

— Я потом встану и приготовлю еду, как обычно, — тихо сказала она вслед.

Витус недоверчиво покачал головой. Однако он ошибся. Когда в четыре Коротышка вернулся с вахты, а Фабио и Гвидо заступили на свое дежурство, Антонелла поднялась и начала готовить ужин. Энано вовсю помогал ей. Разжег костер, отдраил котелок, принес воды, порезал маленькими кусочками сало и колбасу, все это время без умолку разговаривая с ней.

— Ты можешь мне объяснить, какие такие важные вещи обсуждает эта парочка? — Магистр вздремнул после обеда и теперь, проснувшись, зевал во всю глотку.

— Понятия не имею. Знаю только, что до этого Антонелла неважно себя чувствовала. Что-то с ней неладно. А что именно, она не захотела мне сказать.

— Типичная женщина. Вечно они окружают себя тайнами. Ну, главное, она опять здорова. Кстати, а что ты ищешь в своем коробе?

— Ничего. Просто проверяю запас лечебных трав. Нездоровье Антонеллы напомнило мне о том, что пора провести инвентаризацию.

— Ага. А мне пора пустить фонтанчик. Пойду в уборную. — И маленький ученый исчез за стеной из дров.

Витус крикнул ему вдогонку:

— Эй, когда закончишь, будь другом, закопай наши совместные отходы, а то в лагере начинает пованивать.

— Почему все должен делать я? — раздался ворчливый голос Магистра из-за поленницы. — Почему бы этого не сделать Фабио? Или Гвидо?

Витус усмехнулся. Он прекрасно понимал, что его друг не рвется выполнять эту работу, однако кто-то же должен был сделать ее. Закрыв свой короб, он пошел к повозке и взял оттуда две лопаты. Потом прошествовал вместе с ними к отхожему место, где Магистр как раз закончил свои дела.

— Фабио и Гвидо несут вахту. Как будто сам не знаешь. На, лодырь, держи лопату. Я помогу тебе, вдвоем веселее.

Магистр засопел:

— Если бы мое обоняние было бы таким же плохим, как и зрение, это многое бы упрощало. Спасибо, сорняк.

Совместными усилиями они вырыли яму, закопали туда фекалии и засыпали все землей. Дождь кончился. Окончательно стемнело, и друзей потянуло к костру, где возились с ужином Антонелла и Коротышка. В супе было много мяса и овощей, поскольку друзьям удалось отыскать в крестьянском доме еще и несколько мешков с бобами, необмолотой пшеницей и репой, предусмотрительно спрятанными хозяином в подполе.

Антонелла налила суп в общую большую миску. От него исходили пар и изумительный аромат. Ее давешнее недомогание, очевидно, прошло, поэтому Витус не стал больше возвращаться к этой теме. К тому же еда была слишком хороша, чтобы отвлекаться от нее.

Наверное, у нее просто месячные.

— Тс-с, тише, Щетинка! Ну как дела? Все в порядке? — Коротышка присел на корточки возле Антонеллы и заботливо взял ее за руку.

— Нельзя тебе сюда приходить. Что, если другие заметят?

— Ерунда! Фабио и Гвидо караулят, а Витус с Магистром дрыхнут без задних ног. Все в порядке?

— И не называй меня все время Щетинкой!

— Пощему? Ты же щетки делаешь, знащит, Щетинка, по-моему, ощень ласково. Так как ты себя щувствуешь?

— Получше. Но днем сегодня я думала, что умираю. Ты меня не выдал?

— Как я мог! Когда ж срок? — Энано взял руку Антонеллы в свои ладони, чтобы согреть. Со стороны могло показаться, что белка держит в лапках орех.

— Если б я знала! — Щеточница тяжело вздохнула. — Скорей бы уж все было позади! Мне так страшно!

— Я ж с тобой. Не дрейфь!

— Ты обещал принести мне лекарство. Тот напиток из ивовой коры, который кирургик недавно делал. Кажется, хорошо помогает от болей. Ты не можешь мне раздобыть порошок?

— Могу, могу, Щетинка! Я ж люблю тебя! Еще как люблю! Ни одной куколки еще так не любил! Ты моя душещка!

— Тогда принеси мне порошок. — Рука Антонеллы судорожно сжалась. Это не укрылось от Коротышки, и он догадался, что на его возлюбленную сейчас накатит новая волна боли. Он рывком вскочил, быстро побежал в мужскую палатку, где стоял короб Витуса, и на цыпочках прокрался туда. До его ушей донесся мерный, спокойный храп. Не было видно ни зги, и он на ощупь прошел дальше. Наконец добрался до короба. Принялся шарить в поисках баночки, заклиная Великого Бракодела, чтобы помог найти ее, и, как ему показалось, действительно нашел. Отсыпал себе в ладонь одну порцию, другой рукой спрятал баночку обратно и выбрался из палатки. Снаружи было немного светлее благодаря отблеску огня. Коротышка подошел к котелку, взял поварешку и зачерпнул остатки супа, в который высыпал порошок. Потом прошлепал к палатке Антонеллы, отщипнув по пути лучину от полена, и помешал ею суп.

Опускаясь рядом со щеточницей, Энано с гордостью прошептал:

— Принес порошок в хлёбове!

— Хлёбове? — переспросила Антонелла бесцветным голосом.

— Хлёбово — это суп, моя Щетинка. Он тебе понравится, ведь там порошок от боли! Ну давай, опрокинь!

Антонелла выпила маленькими глоточками содержимое поварешки и бессильно откинулась назад.

— По-моему, я тоже люблю тебя, — выдохнула она.

Через два дня, около девяти вечера, когда Витус с Магистром стояли в дозоре, маленький ученый сокрушенно произнес:

— В роли дозорного от меня немного пользы, все равно я почти ничего не вижу. Но вот то, что огонь почти догорел, я вижу отчетливо.

— Что? Что ты говоришь? — встрепенулся Витус. Он был целиком погружен в свои мысли, что совершенно естественно при однообразном движении по кругу.

— Я говорю, огонь почти догорел, — повторил Магистр. — Что там происходит с Коротышкой? Мне казалось, он отвечает за поддержание огня? Вместо того чтобы следить за огнем, он постоянно увивается вокруг Антонеллы.

— Коротышка обеспокоен ее здоровьем, и, боюсь, не беспочвенно. Сегодня утром он хотел сделать ей настой ивовой коры, поскольку она страдает от сильных болей, но мой запас почти иссяк. Странно, я думал, в баночке еще много порошка. Во всяком случае, я разделяю его тревогу за Антонеллу. Если бы она, по крайней мере, призналась, что у нее болит! Сначала я думал, что у нее чересчур болезненные месячные, но состояние держится слишком долго. Надеюсь, что у нее хотя бы нет одной из этих неизлечимых женских болезней, вроде кисты или еще чего-нибудь.

Друзья как раз поравнялись с мужской палаткой. Витус просунул голову внутрь и тихонько позвал:

— Эй, Энано! Энано, ты слышишь меня? Проснись! Огонь гаснет.

Никакого ответа. Лишь мощный чавкающий всхрап. Магистр посветил внутрь палатки.

— Эй, Коротышка! Поднимайся! Ну и ну! Витус, надеюсь, ты видишь то же, что я?

— Да, малыш демонстрирует полное отсутствие. Отгадай с трех раз, где он торчит. Забота об Антонелле — весьма достойное дело, но ночные визиты в ее палатку — это уже перегиб.

— Да-a. Неистребимое влечение. Мужчину всегда тянет к женщине. Вряд ли кто-нибудь поймет его лучше, чем я. И тем не менее, Коротышка должен поддерживать огонь. — Магистр откинул входной навес и осветил женскую палатку изнутри. — Извини, что беспокоим, но… О Господи!

— Что там? — спросил Витус и тут же увидел сам: щеточница лежала с широко раздвинутыми ногами, под спину у нее было подложено несколько одеял, а между зубов зажата чурка, в которую она вгрызалась изо всех сил. Коротышка сидел рядом на корточках, поддерживал ее голову и охлаждал лоб мокрой тряпицей. — О Господи! — вырвалось теперь и у Витуса. — Она ж рожает!

— Эх вы, шуравли, это ж было сразу видно! Неужто не заметили? Я об этом знаю давно. Сразу догадался. — Энано опустил тряпку в тазик с водой, выжал и снова положил на лоб своей подруге. Антонелла с благодарностью взглянула на него, но тут же жалобно застонала и забилась головой о подушку. По всему телу пробежала дрожь: начались схватки. Чурка выпала у нее изо рта, и Коротышка снова сунул ей деревяшку меж зубов.

— Сделай что-нибудь, Витус! — взмолился он. — Побыстрее, пожалуйста!

Витус все еще не мог прийти в себя:

— Какой же я безмозглый дурак! Слепой остолоп! Как же мне не пришло в голову самое естественное объяснение? Антонелла беременна!

Теперь он наконец догадался, что было причиной всех ее недомоганий. Мысли мешались у него в голове. Он еще никогда не принимал роды, и им вдруг овладел страх — страх не справиться, но Витус подавил его. Ведь он врач, и, значит, от него должны исходить спокойствие и уверенность.

— Разумеется, не волнуйтесь, все будет хорошо. Антонелла не первая в этом мире, кто рожает ребенка. А теперь слушайте, что надо делать: ты, Энано, идешь на улицу и занимаешься огнем, он уже почти погас.

— Уи-уи! — Коротышка еще раз нежно погладил свою Щетинку по щеке и кубарем выкатился из палатки, не скрывая облегчения, что Витус взял на себя всю ответственность.

— А ты, Магистр, разбуди Фабио и Гвидо. Им придется нести дежурство. И раздуй костер, мне нужна горячая вода.

— Уже бегу! — Маленький ученый выскочил наружу.

— Принеси мне мой короб! — крикнул ему вдогонку Витус. — И побольше света! — Потом он присел возле Антонеллы и вынул чурку у нее изо рта. — Ты в состоянии говорить? — мягко спросил он.

— Да-а, кирургик.

— У тебя уже начались схватки?

— Да-а…

— Разреши? — Он приподнял ее монашеское одеяние и оголил вздувшийся живот. — Согни ноги в коленях, если тебе так удобнее. — Ему смутно припомнилась когда-то виденная иллюстрация, на которой была изображена роженица в постели. У нее так же были подтянуты ноги, а вокруг нее хлопотали акушерка и трое врачей. Трое, а он был один… Множество вопросов вертелось у него на языке, и прежде всего: почему они утаили от него правду. Но теперь все это уже не имело значения.

Простыня между ног женщины была мокрая.

— Воды уже отошли? — спросил он.

— Да-а.

В трактате «De morbis», в главе о родовспоможении, Витус когда-то читал, что после того, как лопнет плодный пузырь и отойдут околоплодные воды, непосредственно начинаются роды. Еще там было написано, что роженица должна поддерживать процесс, активно тужась… И куда пропал Магистр с коробом? Он бы с удовольствием заглянул сейчас еще разочек в свой трактат, чтобы выяснить, чем можно помочь Антонелле.

Тихое поскуливание вывело его из размышлений. Похоже, у Антонеллы началась очередная схватка. Ее голова вновь забилась на подушке. Витус был бы рад вынуть из ее рта деревяшку, но, пока он не мог предложить ей взамен другого средства от боли, не стал делать этого. Он лишь смочил тряпицу в тазике, выжал и вытер пот со лба роженицы.

— А вот и я! — наконец-то вернулся Магистр. В руках у него был короб и две лампы.

— Спасибо, дружище!

Ученый поставил в углу лампы и тут же снова исчез, успев бросить:

— Горячая вода сейчас поспеет!

Губы Витуса тронула легкая усмешка. Насколько его друг порой несдержан на язык, настолько же надежен, когда дело касалось серьезных вещей. Он повернулся к роженице:

— Сейчас посмотрим, чем я могу тебе помочь. Так, заглянем в мой короб. Отлично, он уже открыт. Для начала несколько кусков чистой ткани. Чистота в работе хирурга очень важная вещь, чтоб ты знала. Впрочем, тут мнения врачей расходятся. Некоторые считают, что именно грязь усиливает образование гноя в ранах, а гной якобы способствует выведению больных соков из организма. Только я в это не верю.

Витус намеренно был так многословен, по опыту зная, как успокаивает и отвлекает размеренная речь.

— Мой запас порошка из ивовой коры, к сожалению, почти иссяк, так что надо придумать какое-нибудь другое обезболивающее средство.

— Я… я его… уже получала.

— Как? Тебе его уже давали? — Витуса осенило. — Так это Коротышка таскал у меня порошок, чтобы делать тебе обезболивающий напиток?

Антонелла через силу кивнула.

— Вот дурачок! Ему надо было спросить меня.

— Это я… не хотела.

— Да-да, и я начинаю понимать, почему. Ты стеснялась своей беременности, и еще несколько дней назад у тебя не было повода афишировать ее. Но теперь, когда мы замкнуты в огненном кольце, все выглядит иначе, не так ли?

Антонелла снова ответила слабым кивком.

— Теперь мне многое становится понятно: и почему ты отказывалась от вина, и почему проявила такой интерес, узнав, что жена Фабио на сносях. И вот почему ты так возмутилась, когда Фабио заявил, что делает жене в год по ребенку и снова уезжает, а потом навострила уши, когда он спросил меня, какие осложнения бывают при родах… Так-так, что же еще есть в моем коробе? Поскольку ивовый порошок почти кончился и у меня нет лауданума, надо придумать что-нибудь другое. Пожалуй, я приготовлю тебе микстуру из высушенного опиумного молока, дурмана и красавки, Atropa belladonna. Она поможет тебе, когда боли станут совсем уж невыносимыми. Но пока ведь до этого не дошло?

Словно уличая его во лжи, на Антонеллу обрушилась новая схватка. Она взвыла, впилась зубами в чурку и вцепилась Витусу в руку. Подивившись ее необычайной силе, он подумал: «Такая энергичная женщина должна благополучно перенести весь процесс».

— Дыши спокойно и ровно, а потом задержи воздух и тужься, все остальное произойдет само собой, — произнес он, сам не веря в свои слова. Разговаривая с ней, он готовил лекарство. Лопаточкой соединил три компонента, раздавил их и вымесил, пока не образовалась беловато-зеленая субстанция. — Теперь дело только за Магистром с горячей водой.

— Магистр с горячей водой прибыл, — раздался в этот момент голос маленького ученого, и он поставил на землю большую кастрюлю. — Целая вечность ушла, пока нагревали. Сам ведь знаешь, когда надо быстро…

— Спасибо. Хорошо, что ты здесь, старый сорняк. — Витус с облегчением взял альбарелло, цилиндрический сосуд из майолики, наполнил горячей водой и развел в ней лекарство. Поскольку он впервые смешал эти три вещества, то не был уверен, каков будет обезболивающий эффект напитка. Впрочем, думать об этом некогда. В крайнем случае можно будет увеличить или уменьшить дозу.

По измученному телу роженицы вновь прошла судорога. Антонелла издала такой душераздирающий вопль, что в следующую секунду у входа в палатку возник Коротышка. Дрожащими губами он выговорил:

— Щ-щё такое? Щ-щё с ней случилось?

— Все нормально, Энано. Не волнуйся. Как дела с огнем? Везде горит?

— Нет, щё не управился, но в основном полыхает.

— Тогда иди займись своей работой. Мы тут без тебя не пропадем.

Коротышка неохотно подчинился и исчез.

Следуя указаниям Витуса, Антонелла начала дышать глубоко и спокойно, потом задержала воздух и стала тужиться. Вслед за этим торопливо выдохнула и перевела дух. Пока Магистр поддерживал ей голову и охлаждал лоб, Витус повесил фонари под потолок палатки и присел на корточки между ее ног. На какой-то момент стыдливость стала острее боли, и она хотела сомкнуть колени, но Витус снова развел их.

— Я врач, — только и сказал он.

Он склонился вперед, чтобы получше рассмотреть, как далеко продвинулись роды. Влагалище было уже широко раскрыто, в середине зияющего отверстия показались волосики. Головка младенца? Должно быть, да! У Витуса камень упал с души.

— Твой ребенок лежит нормально, тебе нечего бояться. Я уже вижу его головку, — подбодрил он роженицу.

Его слова, похоже, придали новые силы Антонелле, и она удвоила свои старания. Ее ритмичное дыхание: вдохнуть — выдохнуть — вдохнуть — натужиться — привело к тому, что макушка младенца высунулась еще на долю дюйма.

— По-моему, он выходит! — обрадованно воскликнул Витус.

Однако он поторопился. Антонелла перестала тужиться, и ей потребовалось время, чтобы снова восстановить мерное дыхание. Головка скользнула назад.

— Тебе очень больно? Дать лекарство?

Антонелла с остервенением затрясла головой, деревяшка дробно застучала о ее зубы.

«Какая женщина! — промелькнуло в голове у Витуса. — Неужели всем роженицам приходится так страдать?» Он в который раз пожалел, что так мало знает о родовспоможении. Впрочем, где он мог набраться опыта? В Камподиосе, где он вырос, жили одни монахи, а у них детей не было.

— Ааааооооххх! — закричала Антонелла от боли и отчаяния, тужась изо всех сил.

Витус снова увидел, как показались волосики.

— Давай! — услышал он вдруг собственный голос. — Давай, давай! Он вот-вот выйдет!

Показался еще кусочек головки. Витус подхватил ее снизу, и вдруг в потоке крови, слизи и воды ему навстречу выскользнул ребенок. Он подхватил его, сам толком не успев осознать, что произошло.

— Девочка! — воскликнул Магистр. — Если мои глаза не подводят меня, как обычно!

— Да, девочка, — подтвердил Витус. — Маленькое чудо. Маленький человек.

— Уй, уже родился? Можно мне тоже посмотреть? — Коротышка прошмыгнул в палатку. — Уй, какая малюсенькая козявощка! — Его глаза увлажнились. — И щё это со мной? Молодец Щетинка, Великий Бракодел благословил тебя!

Антонелла устало кивнула. Ее лицо осветила улыбка.

Витус все еще держал в руках ребенка.

— Ну-ка, Энано, перережь пуповину, вот ножницы.

Коротышка немного напрягся, но выполнил указание.

Витус взял малютку за ножки, перевернул ее вниз головой и легонько шлепнул по попке. Та сразу запищала.

— Похоже, ребенок здоровенький!

Магистр добродушно проворчал:

— Да, в особенности легкие.

Энано взял у Витуса из рук новорожденную.

— Дай-ка мне козявощку. Ох, какая же она сладкая, моя маленькая Нелла!

— Нелла? — переспросил Витус.

— Хорошее имя, ведь она кусочек Антонеллы, точно?

— Тебе не откажешь в логике, — буркнул Магистр. — Но чтоб ты стал делать, если б родился мальчик?

— Тогда бы его звали Тонио! — нашелся Коротышка. Он качал малышку на руках и восторженно разглядывал маленькое личико и кукольные ручки. Все в ребенке было еще меньше, чем у него, и это ощущение было необычайно приятным.

Витус тем временем тщательно исследовал детское место и отложил его в сторону. Потом взял из рук Коротышки ребенка и насухо вытер покрывалом.

— Дай мне ее. — Антонелла протянула слабые руки.

Витус осторожно положил ей малышку на сгиб локтя. Молодая мать счастливо улыбалась.

— Хорошая работа, — похвалил Магистр, не уточняя, имел ли он в виду помощь Витуса или подвиг самой матери, но это уже не играло роли, поскольку в этот момент малютка опять заплакала, истошно и жалобно. Трое друзей беспомощно переглянулись. Неужели у ребенка все-таки был какой-то дефект? Скрытый недуг? Или они что-нибудь сделали не так? А на первый взгляд вполне здоровое дитя…

Пока они озадаченно смотрели друг на друга, крик неожиданно стих. Антонелла сделала именно то, что на ее месте сделала бы любая мать: приложила ребенка к груди.

Магистр подмигнул:

— Новый гражданин Земли!

Витус с облегчением рассмеялся:

— Скорее, новая гражданка. — Он собирался вымыть молодой матери нижнюю часть туловища и поставить компресс из льняной материи на истерзанное лоно, но Антонелла дала ему понять, что сделает потом все сама. Витус не настаивал.

Магистра снова потянуло на высокое:

— Давайте возблагодарим Господа, что все так хорошо закончилось.

— Точно, читай «Отче наш»! — поддакнул Коротышка? в прежние времена набожностью не отличавшийся.

Витус подвел итог:

— Это воскресное дитя, рожденное под знаком Скорпиона. Давайте помолимся и возблагодарим небо.

И они сделали это.

В огненном кольце,

среда, 78-й день ноября A.D. 1579

В прошлое воскресенье щеточница Антонелла произвела на свет ребенка. До этого никто не замечал ее состояния. Вероятно, это следствие нашей мужской беззаботности. Один только Коротышка знал об ее беременности, но помалкивал. Теперь он заботливо оберегает молодую мать и дитя. Похоже, она отвечает ему взаимностью. В жаргоне, которым он так усердно пользуемся и который служит своего рода защитой для бродяг и балагуров, нет слова «любить», поэтому он часто говорит ей: «Ты моя краля». Я не раз слышал, как оба признавались друг другу в теплых чувствах. Лишь бы их любовь не привела к осложнениям в нашем отряде.

Слава Богу, роды не подвергли мое искусство врачевателя чересчур большим испытаниям. Все случилось довольно быстро, вероятно, именно так, как задумала природа, и я даже не успел еще раз заглянуть в раздел «Родовспоможение» трактата «De morbis». Так же мало понадобился болеутоляющий препарат, который я до этого приготовил специально для Антонеллы. Я взял высушенное опиумное молоко, порошок дурмана и Atropa belladonna — экстракт красавки обыкновенной, затем смешал все компоненты в соотношении 2:1:1. Сохраню лекарство в альбарелло, однако, надеюсь, оно мне не понадобится.

После рождения ребенка у Коротышки нет других забот, кроме маленькой Неллы — так он и мать называют девочку. Он все время возится с ней, таскает на руках и помогает Антонелле. Его преданность настолько велика, что он забросил свои обязанности хранителя огня и дежурного, что не находит понимания у других, особенно у Фабио и Гвидо. Мне пришлось приложить определенные усилия, чтобы погасить назревавший конфликт. Тем не менее разделение дежурств остается проблемой, тем более что Антонелла пока не в состоянии ходить в дозор. Она очень слаба и у нее жар, однако она отвергает любую помощь. Если ей станет хуже, мне придется вмешаться, хочет она того или нет.

Быть может, в будущем придется отказаться от дневной охраны, впрочем, лишь в том случае, если не будет другого выхода. В последнее время участились случаи, когда наш огонь привлекал любопытных, нищих, отбившихся солдат или бродяг. Не желая иметь с ними ничего общего, мы отделываемся от них, выкрикивая, что крестьянский дом и вся округа заражены чумой. А сами мы якобы вознамерились сгореть, чтобы всевышний смилостивился и избавил род людской от заразы. Ложь во спасение, которая неизменно срабатывает.

К лошадям, по-прежнему ищущим нашей защиты за пределами круга, прибилась коза. Никто не знает, откуда она взялась. Может, мы проглядели ее, когда обыскивали дом.

Вчера Коротышка признался мне, что тяжело переживал потерю ходулей, но малютка Нелла с ее солнечным, светлым нравом примирила его с утратой. Мы с Магистром рады за него.

Фабио частенько плачет в последние дни — странное зрелище, учитывая его колоссальные размеры. Он тоскует по жене и детям. Малышка Нелла постоянно напоминает ему о том, что он и сам недавно стал отцом. Его крылатая любимица Буссола пока не появлялась, что тоже не прибавляет ему оптимизма.

Поведение Гвидо также заставляет меня задуматься. Его отношение к скрипке с каждым днем становится все более странным. Он теперь с ней даже в отхожее место ходит, из страха, что в его отсутствие с ней может что-нибудь произойти.

Надеюсь, что жизнь войдет наконец в нормальное русло.

Витус сидел в палатке Антонеллы и пытался влить в рот женщине горячий мясной бульон. Вообще-то этим хотел заняться Коротышка, но ему пришлось заботиться о Нелле, а делать все одновременно не мог даже он. Поэтому он сидел в мужской палатке с ребенком на руках и напевал своей «лапушке» воровские песенки.

— Выпей хоть ложечку, — попросил Витус.

— Нет, спасибо, кирургик. — Из когда-то цветущей, сильной женщины за последние дни ушли почти все силы. Ее то мучил жар, то бил озноб, то она обливалась потом, то стучала зубами так, что всем становилось страшно.

— Тебе лучше поесть, — сделал Витус еще одну попытку. — Подумай о малышке. Как ты собираешься кормить ее молоком, если сама ничего не ешь?

— Не хочу.

— Ну ладно. — Он отложил ложку в сторону. — Антонелла, я должен с тобой поговорить. Не хочу тебя понапрасну пугать, но твое состояние меня очень тревожит. У тебя все признаки сильной инфлюэнцы. Ты страдаешь, тебя все еще мучат сильные боли в паху, как ты говоришь. И тем не менее ты не разрешаешь мне тебе помочь. Ты что, хочешь, чтобы нас всех одолела инфлюэнца?

Антонелла с видимым усилием покачала головой.

— И еще один момент, поскольку ты, кажется, понимаешь только конкретные вещи: симптомы инфлюэнцы могут быть очень схожи с чумными. А что это означает, если ты заразилась чумой, объяснять, надеюсь, не надо. Если уж ты не хочешь есть, ответь хотя бы на мои вопросы: есть ли у тебя, кроме лихорадки, понос?

— Н-нет… — На лице женщины было написано, насколько ей неприятен этот вопрос.

— Была ли у тебя в последние дни сильная рвота?

— Нет-нет.

Витус с облегчением вздохнул. Однако некоторое сомнение у него все еще оставалось.

— Боюсь, что мне придется еще взглянуть на твой пах. Только в том случае, если и там нет вздутий или бубонов, я могу быть уверен, что у тебя всего лишь инфлюэнца.

— Нет.

— Нет? — Витус начал сердиться. — Послушай, Антонелла, сейчас не время для ложной стыдливости! Я врач и должен тебя обследовать. И не потому, что это мне доставляет большое удовольствие, а из тревоги за всю нашу группу. К тому же один раз я уже видел тебя голой. — Не дожидаясь ее ответа, он задрал ее монашеское платье.

Антонелла невольно дернулась и закрыла рукой лоно, словно спасая свою невинность. Не обращая внимания на ее жест, Витус обследовал паховую область. Слава Богу, никаких признаков бубонов!

Он снова опустил ее подол.

— У тебя лихорадка, но чумы у тебя нет. Похоже, наше огненное кольцо действительно дает хорошую защиту. Скажи честно, неужели обследование было таким ужасным?

Молодая мать грустно покачала головой, на ее глазах выступили слезы.

— Вот это да, ты плачешь? А ведь у тебя есть все причины быть счастливой. У тебя есть здоровый ребенок, у тебя есть Коротышка, который тебя любит.

— В том-то и дело! — Слезы из глаз Антонеллы потекли уже ручьями. — Он-то любит меня, а я… я…

— Да?

— Я не люблю его!

— Что-что?

— Я не люблю его! Конечно, он ведет себя по-рыцарски, такой забавный, всегда готов помочь и так трогательно о малышке заботится, но любви я к нему не испытываю. Ну что мне делать?!

— Но я же сам слышал, как ты говорила ему: «Я тоже люблю тебя».

— Да, говорила, потому что хотела радость доставить. У меня с ним то же самое, что с Рокко, только наоборот. — Антонелла отвернулась к стене и тихонько всхлипнула.

— Рокко? Кто это? Твой отец?

— Нет-нет, это был мой… мой возлюбленный. Отец уже больше десяти лет как умер. Все, что я рассказывала об отце, вообще-то относилось к Рокко. Я какое-то время странствовала вместе с ним по стране. Я очень любила его, больше жизни, но, узнав, что я жду от него ребенка, он ударился в бега. — Она судорожно вздохнула.

Витус вынул альбарелло из коробки с лекарствами и развел в воде небольшое количество смеси опиумного молока, дурмана и красавки.

— Понимаю. Ты любила Рокко, а он не отвечал тебе взаимностью. С Коротышкой теперь все происходит как раз наоборот. А он знает историю с Рокко?

Антонелла кивнула утвердительно.

— И несмотря на это, любит тебя… Да, это любопытно, очень любопытно. Честно говоря, ничего не могу посоветовать. Лучше всего тебе бросить сейчас все свои силы на выздоровление, а все остальное решится потом само собой.

Влив в рот Антонелле немного своей микстуры, он продолжил:

— Лекарство навеет приятные мысли и погрузит тебя в сон. А через пару часов я наведаюсь к тебе.

Витус сидел у костра под блеклыми лучами полуденного солнца и вытаскивал нити из шрама на лбу Фабио. Рана уже срослась по всей длине.

— На тебе все хорошо заживает, Фабио, — с похвалой в голосе заметил Витус.

— Моя Миабелла то же самое всегда говорит, кирургик. — У странствующего торговца сегодня было не такое плаксивое настроение, как обычно. Может, потому что светило солнце и его лошади паслись неподалеку от огненного кольца, так что уже утром он мог подбодрить их радостным приветствием. Коза была там же, но на нее он не обращал особого внимания.

— В самом деле? — Витус уже собирался отложить в сторону пинцет, когда над их головами вдруг раздалось хлопанье крыльев и послышалось возбужденное воркование Буссолы. Она нашла дорогу назад из Падуи и опустилась на плечо Фабио.

— Mamma mia! Какая радость! — воскликнул торговец. — Только я заговорил о Миабелле, как моя красавица, моя несравненная тут как тут с письмецом от нее!

Он аккуратно снял птицу с плеча.

— Не так ли, моя радость, ведь ты принесла мне письмецо? — Он ощупал красные ножки. — Naturalmente[48], я же знал, что ты не разочаруешь меня.

Фабио быстро развернул послание. По мере того как он, усердно шевеля губами, читал слово за словом, лицо его все больше расплывалось в улыбке.

— Да, у нее все хорошо, и мой сынок в полном порядке! О Dio mío, я до сих пор не могу до конца осознать свое счастье! Миабелла спрашивает, как его назвать. Как по-твоему, кирургик, какое имя мне выбрать?

Витус рассмеялся:

— Мне трудно советовать, я же не знаю имена других твоих сыновей.

— Ах да, конечно. Хм-хм… Знаешь, назову-ка я малыша Фабио Феличио. Такого имени, правда, не существует, но мое счастье столь велико, что отец Фредерико наверняка сделает исключение. Прямо сейчас и отвечу моей верной женушке.

— Конечно-конечно. Только прежде один вопрос: есть ли там еще одно письмо — для меня или моих друзей? Я имею в виду от профессора Джироламо?

— Погоди. — Фабио потряс не до конца развернутый лист, и оттуда действительно выпала еще одна записка. Он прищурился, поскольку почерк был очень мелкий. — Кирургику Витусу из Камподиоса, — с трудом разобрал он. — Больше ничего не могу прочесть, дальше, наверное, латынь.

Витус взял из его рук послание:

— Должно быть, это письмо от профессора. — Он мельком взглянул на строчки. — Да, от Джироламо! Интересно, что он пишет?

Витус испытывал радостное волнение, приступая к чтению. Прошедшие дни отняли у него много сил, и небольшое разнообразие в череде повседневных забот было весьма кстати. Профессор благодарил его за письмо и скупо замечал, что, к сожалению, смог проверить тезис об образовании лимфатических узлов как о защите от поражения внутренних органов лишь на основе архивных записей, ибо в Падуе нет чумы и, соответственно, умерших от нее. Но, судя по всему, это любопытная идея. Письмо заканчивалось следующими словами:

… Amigo mío, я желаю вам здоровья, молюсь за вас и ваших друзей. Буду с нетерпением ждать новых вестей из огненного кольца. Жена торговца Фабио доставит мне ваше письмо.

Преданный вам, М. Джироламо

— Чума пощадила Падую! — радостно воскликнул Витус. — Слава Всевышнему! Быть может, эпидемия вспыхнула только на ограниченном пространстве? Это было бы чудесно, потому что, чем меньше затронутая ею территория, тем больше вероятность, что чума быстро выдохнется.

— Так ты сказал, что в Падуе нет чумы, кирургик? О Пресвятая Дева Мария, спасибо Тебе! — С молитвенно сложенными руками торговец пал на колени. Слезы благодарности и радости текли по его мясистым щекам. — Миабелла, правда, пишет, что она и дети хорошо себя чувствуют, а о чуме ни слова. Я ж не знаю, может, она просто не хочет беспокоить и шалит меня, ведь и я умолчал о заразе. О Всевышний, благодарю Тебя!

Фабио долго еще не мог сдержать поток своих чувств, но Витусу некогда было слушать его. Убрав лекарства в короб, он отправился к Антонелле. Хорошее самочувствие родных Фабио болезненным уколом напомнило ему о состоянии родильницы. В последние сутки она начала бредить, и с ней было уже почти невозможно разговаривать. Тревожно это все, ох как тревожно!

Но еще больший страх испытывал за Антонеллу Коротышка. Теперь он не отходил от нее, не спуская с рук малютку.

— Уи, Витус, — прошептал он, жалобно глядя на любимую утомленными от бессонной ночи глазами, — все, поздно. Боюсь, она уже не оправится.

Ничего не ответив, Витус опустился возле постели больной и взял ее за запястье. Пульс был еще более лихорадочным, чем в прошлый раз: жар буквально испепелял ее. Он все меньше давал ей микстуры, поскольку лекарство хотя и снимало боль, но было не в состоянии изгнать из тела жар. И тем более не могло снова привести в гармонию больные соки.

Так как молодая мать не кашляла и не отхаркивала слизь, в душу Витуса все больше закрадывалось страшное подозрение. Симптомы складывались в убийственный диагноз: родильная горячка. Против нее медицина бессильна.

— Да, твоя подруга очень сильно больна, — произнес он сдавленным голосом. — Родильная горячка — итог воспаленной подчревной области. Против этого не помогают лучшие лекарства. Прошлой ночью я делал Антонелле кровопускание, чтобы сбить температуру, но лишь с временным успехом. Я просто в отчаянии.

— Уи, я уж молился Великому Бракоделу, но, боюсь, он приберет мою Щетинку.

— Да, похоже, Господь призовет ее к себе. Надеяться можно только на чудо.

— Да-а… — грустно протянул Энано. — Пардон… — Он заплакал. Витус не припоминал, чтобы когда-нибудь видел малыша в таком горе. — Извини, что я раскис, не могу ничего делать, только молиться… Извини…

— Ну-ну, что ты… — У Витуса и у самого было тяжело на душе, впору тоже расплакаться. — Оставайся с ней. Положи ей на руку ребенка и охлаждай лоб.

Он взял себя в руки и отправился в мужскую палатку за небольшим клочком бумаги. Затем пошел к костру, где Фабио как раз закончил послание Миабелле и детям. Однако радости от сознания выполненного дела торговец не испытал. Вместо этого настроение его опять резко ухудшилось, и на глаза навернулись слезы печали.

«Что же это такое, — подумал Витус, — так все и будут хныкать?» Он подавил проклятье, готовое сорваться с языка, обращенное, правда, не столько к товарищам, сколько к собственному бессилию.

— Фабио, могу я снова использовать Буссолу в качестве гонца?

Торговец вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Si, amico, конечно, но моя красавица сможет теперь взлететь в воздух только послезавтра. Я не хочу, чтобы она спала с тела, сначала ее надо немного подкормить.

— Понимаю. Но все же я напишу прямо сейчас. Кто знает, дойдут ли у меня потом руки. — Витус подсел к костру и сочинил коротенькое письмецо, в котором сначала поблагодарил профессора за его ответ, а потом снова вернулся к своим чумным теориям. Он прикинул, стоит ли ему писать профессору о трагической болезни в лагере, но не стал этого делать, не в последнюю очередь оттого, что, как врач, испытывал некоторое раскаяние от своего провала. Поэтому лишь написал, что сам он, Магистр и Энано хорошо себя чувствуют. И что профессору не надо о них беспокоиться.

СКРИПИЧНЫЙ МАСТЕР ГВИДО

Ах ты скотина! Ты за это поплатишься, скотина, со своим поганым голубем, этой воздушной крысой!

И снова Витус сидел у костра и писал. Время было дневное, но молодому человеку понадобился светильник, чтобы было светлее. Над его головой был натянут тент, защищавший огонь и лампу от моросившего уже не первый час дождичка.

Все было промозглым в этот день.

Поблизости от их стоянки опять рыскал сомнительный сброд, в основном ворье и мародеры, все имущество которых было явно украдено у погибших от чумы, поэтому и днем и ночью нельзя было обойтись без дозорных. Сейчас свои круги отмеряли Фабио и Гвидо, то и дело ворчавшие, потому что им пришлось замещать Коротышку. Они ходили бок о бок и являли собой странную пару: у одного, дородного и пышущего здоровьем, за спиной висел мушкет, у другого, изящно сложенного, — футляр со скрипкой.

Витус отложил перо и растер замерзшие руки. Потом захлопнул книгу с записями. Последняя гласила:

В огненном кольце,

воскресенье, 27-й день ноября A.D. 1579

Вчера был, пожалуй, самый черный день, который я когда-либо переживал как врач. Антонелла умерла на рассвете, всего через восемь дней после рождения дочери. Несмотря на все мои усилия, впрочем, довольно скромные, она пала жертвой коварной родовой горячки. Вся наша группа была поражена, в особенности, конечно, Коротышка. По-моему, если вы не маленькая Нелла, он бы покончил с собой.

У меня на душе не легче. Я все время мысленно возвращаюсь к событиям той ночи, когда принимал роды. Да, вот как это было: я хотел помыть гениталии Антонеллы и провести все необходимые медицинские процедуры, но она категорически отказалась, сказав, что сделает все сама. И я, проклятый шарлатан, допустил это! Допустил, что в ее вагину попала грязь. Только из-за этого она и умерла. Только из-за этого равновесие соков в ее организме было так безнадежно нарушено.

Как я буду жить с этим страшным грехом, одному Богу известно.

Мы похоронили Антонеллу внутри огненного кольца, последнего пристанища в ее жизни, прямо у большой поленницы. Магистр произнес за меня все молитвы, поскольку мне было так худо, что я готов был лечь рядом с ней. Энано непрерывно лил слезы. Он держал на руках малышку, которая вопреки событию, радостно гукала и размахивала ручонками в воздухе. К счастью, она ничего не поняла.

Вопрос питания Неллы лег на нас тяжким грузом. Что толку, что мы в последний раз приложили ребенка к груди покойной! Рано или поздно она страшно проголодается. Я не больно много смыслю в уходе за новорожденными, но одно бесспорно: ни один младенец, не может питаться мясным супом или бульоном. Мы молимся Деве Марии, чтобы она помогла нам, но перед этим мы точно так же молились за спасение Антонеллы, однако она умерла…

Сегодня с утра идет затяжной дождь. Погода под стать нашему настроению. Коротышка без устали подправляет гаснущий огонь. Может, оно и к лучшему, потому что работа немного отвлекает его от горьких мыслей. Магистр взял на себя заботу о ребенке.

Поздним утром вновь взмыла в воздух Буссола, подкормленная своим хозяином, который так переживает разлуку, что у него опять на глаза навернулись слезы.

Чем все это закончится?

В понедельник в восемь утра, едва забрезжил рассвет, Витус и Магистр вернулись со своего четырехчасового дежурства. Казалось, время тянулось бесконечно, как всегда бывает, когда ничего не происходит. Но уж лучше так, чем наоборот.

— Мне почти неловко, — пробурчал маленький ученый, — смерть Антонеллы лишила аппетита почти всех, но только не меня. Я зверски голоден. — Он зябко передернул плечами. — Все бы отдал за тарелку горячего супа, краюху хлеба и сухую нитку на теле. Дождь, слава Богу, прекратился, но утренний туман почти не уступает ему по промозглости.

Друзья отправились к костру, где под навесом хранились песочные часы. Магистр перевернул их и объявил:

— Вот еще один час нашего добровольного карантина минул! Где наш славный Гвидо? Если не ошибаюсь, настал его черед, вместе со стариной Фабио.

Поскольку ни того, ни другого не было видно, друзья отправились в мужскую палатку. Сильно сощурившись, Магистр театрально воскликнул:

— Что видят мои слабые глаза? Господа еще изволят почивать? Подъем, подъем, лентяи! — Он энергично потряс и того, и другого за плечи. — Ваша вахта начинается!

Фабио приподнялся в постели, зевая во всю глотку, и начал натягивать сапоги.

— Уже пора, дружище? Так и кажется, что жизнь состоит из одних дозоров. Dio mio, если бы моя Миабелла увидела меня в таком виде!

Витус передал ему мушкет.

— Держи свое оружие. К счастью, оно нам не понадобилось. Никаких происшествий.

Фабио выпрямился во весь рост и разгладил свою одежду. Как и все остальные, он спал, не раздеваясь. Повесив мушкет за спину, он еще раз от души зевнул и повернулся к Гвидо.

Скрипичный мастер тем временем тоже проснулся, однако не делал никаких попыток подняться.

Сморщив лоб, Витус поинтересовался:

— Ты не хочешь вставать?

Гвидо решительно затряс головой и крепко обхватил футляр со скрипкой, словно женский стан.

— Почему? Ты болен?

— Этого нам еще не доставало! — бухнул Фабио.

— Нет, я не болен. Но я не могу идти в дозор. Это вредно. Для нее вредно. — Он показал на футляр, и стало ясно, что имеется в виду его инструмент.

Магистр с трудом сдерживал раздражение:

— Что ты мелешь там чепуху? Если боишься, что погода может повредить твоей скрипке, оставь ее здесь.

— Это невозможно! — Голос Гвидо почти сорвался на крик.

— Ага, значит, невозможно? Ты что, боишься, что кто-нибудь украдет твою ценность? Сам подумай: какая от этого выгода? И даже если бы кто-нибудь сделал это, где бы он спрятал сокровище? Мы окружены кольцом огня диаметром всего в двадцать шагов!

Гвидо задрожал.

— Я не имею права бросать свою скрипку, — прошептал он. — Не имею права. Она боится огня, страшно боится!

Магистр сдерживался из последних сил:

— Скрипка, испытывающая человеческие чувства? Это бессмыслица! Мистификация! Сумасбродство! Ты всерьез думаешь, что кусок дерева может бояться огня?

— Огонь, огонь, повсюду огонь!

Витус попробовал утихомирить страсти:

— Но огонь горит уже не первый день, и ты не раз ходил в дозор со скрипкой на спине, ведь с ней же ничего не случилось.

Похоже, Гвидо не слушал его. Глаза его округлились от страха, в то время как он продолжал гладить футляр.

— Жара, жара! Ужасная жара! Она разрушает все подряд, и моя дорогая скрипка боится. Боится за свое тело, свою шейку, свой завиток и свои маленькие отверстия!

— Дырки не горят! — грубо одернул его Магистр.

Витус отвел его в сторону:

— Оставь его, боюсь, что это бесполезно. Бессмысленно рассчитывать на Гвидо, во всяком случае сейчас. Может быть, он одумается позже.

Он обратился к Фабио:

— Я очень сожалею, но тебе придется пока пойти одному в дозор. В полдень тебя сменят. Потом будет видно.

Торговец буркнул что-то невнятное себе в бороду, смерил Гвидо презрительным взглядом и ушел прочь.

— Кстати, а где Энано? — вспомнил Магистр.

— Наверное, там же, где ребенок. В палатке Антонеллы.

Они отправились туда и, пригнувшись, вошли в бывшую женскую обитель. Коротышка и в самом деле был там. Он держал в руках маленький клистир из овечьего пузыря, конец которого облепила губками Нелла. Она, довольно причмокивая, сосала.

— Это же мой клистир! — удивленно воскликнул Витус.

Магистр прищурился:

— Черт возьми! Что ты даешь ребенку, плут?

Энано поднял голову, но, прежде чем он успел ответить, снаружи донеслось громкое блеяние.

Друзья переглянулись. Что бы это значило?

Первым догадался Магистр:

— Коротышка, ты подоил козу и даешь молоко малышке, верно?

— Уи-уи, ей жутко нравится, глядите, как пьет!

— Все это, конечно, замечательно, — медленно проговорил Витус, на лбу которого залегла глубокая складка. Он подошел к Коротышке, который, нисколько не смутившись, продолжал свое дело. — Но может быть, ты соблаговолишь объяснить мне, как коза попала внутрь огненного кольца? Ведь она стоит прямо за палаткой? Привязана, как я полагаю? Сколько раз я говорил: кольцо — наше единственное спасение. Никто не должен попасть сюда извне, и никто не должен покидать его! Как же ты привел сюда козу?!

— Т-с-с! Не ори так, Витус, а не то моя овещка запищит.

— Как ты приволок сюда козу? — Витус стал говорить тише, но гнев его еще не улегся.

Энано наконец заметил, что его столь сведущий в медицине друг не шутит. Он прошепелявил:

— Увидел бородаща щерез проголызину в кольце. А тут как раз с неба огонь погасили в одном месте, вот я его и притаранил. — Он смотрел на Витуса честными глазами. — По-другому не полущалось, клянусь всеми святыми! Мне для Неллы молоко было нужно, иначе она отщалит. Ты же не хощешь, щёб она померла?

— Нет, разумеется, нет. — Витус успокоился. Отчасти Коротышка был прав: и слава Богу, что подвернулась коза как источник питания для малышки. Она избавила их от большой проблемы. Однако одновременно повесила им на шею другую: опасность заражения. — Ты хотя бы догадался осмотреть животное как можно тщательнее, нет ли на нем насекомых?

Карлик опустил глаза.

— Не-е, не успел. Я бородаща за рога схватил и щерез кольцо протащил. Некогда было, надо было быстро действовать.

— То есть ты знал, что, если я тебя застукаю, твой номер не пройдет! Послушай, Энано, возможно, ты спасаешь жизнь ребенку, но ответь мне на вопрос: какое это имеет значение, если все мы погибнем от чумы?

— Уи, Витус, ты прав. Но не мог я поступить инаще! Не мог я допустить, щёб моя овещка с голоду померла!

Витус глубоко вздохнул:

— Ну ладно, теперь все равно уже ничего не изменишь. Коза остается. Дай Бог, чтобы она не была заражена. Но как же ты не подумал об этом, ведь она из того же крестьянского дома, по которому прошлась чума?

— Не-е, не подумал. Извини.

— И что будет дальше? Ты об этом хотя бы задумался?

— Мы с моей овещкой все время будем тут, я о ней забощусь, а бородащ дает молоко. Вот и все.

Витус огляделся в женской палатке. Тут все еще оставались кое-какие вещи Антонеллы: платки, тряпки, умывальные принадлежности, полная корзина щеток и кое-какие мелочи. Рядом были разбросаны вещи Коротышки, который, судя по всему, уже переселился сюда. В ногах его спального места стоял деревянный ящик, наполненный соломой и птичьими перьями, — это была постелька для Неллы.

— Надо же, как все просто. Значит, с этого момента ты заботишься только о ребенке, а все остальное делаем мы?

— Да. — Глазки Энано умильно заблестели. Он не имел ничего против такого распределения обязанностей.

— Ну хорошо, я согласен, кто-нибудь должен ухаживать за младенцем. Дети в этом возрасте требуют внимания денно и нощно, и ни у кого не получится это лучше, чем у тебя. Но одна обязанность остается за тобой: регулярно проверять и поддерживать огонь. Это мое условие. Пока ты будешь занят огнем, мы с Магистром возьмем на себя заботу о ребенке.

— Уи-уи. — Коротышка вынул клистир из ротика Неллы. Наевшаяся малышка, довольно посапывая, тут же заснула. — Ладно, сделаю.

— И еще: молись «Великому Бракоделу», как ты Его называешь, чтобы ты не притащил в лагерь чуму. Пойдем, Магистр.

Витус потянул за собой друга, и они вышли наружу.

Только на воздухе к Магистру вернулся дар речи:

— Ну ты и всыпал Коротышке, сорняк! Не слишком ли ты был с ним суров?

Витус пожал плечами:

— Может, это и вышло чересчур резко, но я имел на то полное право. Представь, если каждый начнет покидать пределы кольца и возвращаться, когда ему заблагорассудится: сегодня Энано, потому что ему нужна коза, завтра ты, потому что захотел нарвать цветов, а послезавтра Фабио, потому что ему приспичило погладить своих лошадок. Кстати, сдается мне, что из всей нашей компании мы с тобой одни остались нормальными. Все остальные просто сбрендили. И если я чуть погорячился, то только потому…

— Только потому, что ты так же зверски голоден, как и я. — Магистр понимающе ухмыльнулся. — Вперед, на нашу кухню, старик, хотя котлы в последнее время чаще пустуют. Увы, кашеварить нынче некому.

— Да, нам всем не хватает Антонеллы, не только Коротышке. — Витус налил три поварешки супа в большую миску. Суп был разваренный и полуостывший. — Боюсь, мы едали и более вкусную пищу.

— Да ладно тебе! — ученый опустил ложку в варево. — Голодному и хлеб что манна небесная.

Витус опять не удержался от улыбки. Начав есть, он заметил:

— Мы должны исходить из того, что Гвидо отныне выпадает из графика дежурств.

— Что?! Ты это серьезно? Как же нам теперь нести вахту? Ведь нас осталась жалкая горстка из трех человек, поскольку Коротышка, насколько я понимаю, тоже не в счет?

— Ты все правильно понимаешь. Поэтому нам придется немного перестроиться, ибо один пункт я оставляю незыблемым: мы, как и прежде, будем ходить в дозор. Ты, Фабио и я. Будем, как и раньше, дежурить по четыре часа, только поодиночке, после чего каждый опять получает восемь часов отдыха. Дозорный должен отныне носить с собой не только мушкет Фабио, но и его рожок. В случае опасности звук рожка будет сигналом тревоги. Проблему с приготовлением пищи мы также должны решить. Думаю, я возьму это на себя. Одной плотной трапезы в день будет вполне достаточно.

Витус подавил отрыжку и продолжил:

— Я немедленно начинаю готовить еду. Фабио, вернувшись в полдень с вахты, получит солидную порцию. Я сменю его до четырех, а потом подойдет твоя очередь до восьми и так далее. Единственное, чего действительно жаль: мы никогда не сможем есть все вместе, а ведь совместная трапеза так сближает! Помнишь, как было хорошо, когда мы путешествовали с бродячими артистами?

— Помню, помню, еще бы. Скажи лучше, ты доешь остатки супа? Нет? Тем лучше, тогда я принесу себя в жертву. — Магистр с наслаждением отправил в рот последнюю ложку. — Да, мы прекрасно ладили с каждым из них, только этот спесивый шарлатан докторус Бомбастус Зануссус был исключением. Помнишь, как он сожрал всех наших раков, конфисковав единственные щипцы? А сам при этом напропалую любезничал с Тирзой, к неудовольствию некоего Витуса из Камподиоса?

— Да, Тирза… — Витус с грустью улыбнулся. — Молодая цыганка. Интересно, что с ней сталось?

Магистр задумчиво кивнул:

— И со всеми остальными? С Артуро и Анакондой, с Церутти и Майей, с Антонио и Лупо… Да, были времена. Увидим ли мы когда-нибудь Artistas unicos?

— Как знать, как знать.

В огненном кольце,

вторник, 1-й день декабря A.D.1579

С нами произошли неприятные и чреватые опасностью перемены, описать которые я нашел время лишь сегодня. Гвидо, скрипичный мастер, вот уже неделю наотрез отказывается сделать хотя бы шаг в сторону огня, боясь, что его скрипка может пострадать. С инструментом он обращается, как с женщиной, словно дерево — это ее кожа, а резонансное отверстие — ну, в общем, ясно. Все это было бы смешно, когда бы не было так жутко. В любом случае в качестве дозорного он выпал из нашей компании.

Энано также перестал нести вахту, оставив за собой только самые необходимые общественные обязанности. Все время он трогательно заботится о малышке Нелле и, помимо того, поддерживает огонь. Чтобы было чем кормить ребенка, он решился на неслыханное сумасбродство: протащил сквозь огненное кольцо козу, подвергнув тем самым всех крайней опасности заражения. Но, слава Богу, зараза к нам не проникла.

В силу всех этих обстоятельств в дозор теперь ходят только Фабио, Магистр и я, каждый в одиночку, что, несомненно, сопряжено с риском, особенно в случае с близоруким Магистром. Он дежурит утром и вечером с четырех до восьми, так что на его долю приходится больше всего дневного света.

На прошлой неделе дважды гас огонь. Причиной тому был сильный дождь, но Коротышке всякий раз удавалось в кратчайший срок снова разжечь пламя. Он утверждает, что все дело в искусстве укладки дров. Хорошо горящие и правильно сложенные дрова вполне могут перенести небольшой дождь, особенно если экономно подливать масла в огонь.

Все чаще товарищи интересуются, как долго нам еще торчать в кольце, хотя при этом сами прекрасно знают ответ на этот вопрос. Я каждый раз отвечаю, что уже скоро минет месяц.

Фабио, который когда-то искрился жизнелюбием, напоминает собственную тень. Хотя он соблюдает железную дисциплину и регулярно ходит в дозор, у него почти всегда глаза на мокром месте. Скоро должна вернуться почтовая голубка Буссола, которую он любовно называет «моя несравненная красавица». Я поймал себя на том, что в своих молитвах упоминаю и голубку. Да защитит Господь птицу и обережет в полете. Страшно даже представить, что будет, если с ней что-нибудь случится. Тогда лая окажемся полностью отрезанными от внешнего мира.

Позавчера лая видели, как в нескольких сотнях шагов мимо нас прошла группа людей. Это были мужчины, женщины и дети, которые что-то истово пели. Поначалу мы испугались, потому что не сразу поняли, что их марш никак не связан с чумой: начался адвент [49]. Процессия направлялась в церковь.

И мы тоже совершили молитву. Правда, не в полном составе, поскольку Гвидо отказался принять участие, а Магистр нес вахту. Я прочел главу от Луки о рождении Господа нашего Иисуса Христа и поблагодарил Всевышнего за то, что хранит нас от страшной змеи-чумы.

Физически все мы крепки, но не более того.

Коза теперь, по всеобщему решению, зовется Бородачом.

День шестого декабря впервые за долгое время выдался мирным. Причиной тому была Буссола, белая посланница странствующего торговца. Она вернулась, опустившись на тент над костром и грациозно взмахнув крыльями. Фабио был вне себя от радости и долго целовал и нежил свою «несравненную красавицу». Потом снял с ее ножки бумажное послание и зачитал вслух приветствие своей Миабеллы. Она писала, что в Падуе все благополучно, дети здоровы, в том числе и новорожденный. Она согласна на имя Фабио Феличио и предлагает, чтобы отец Фредерико как можно быстрее окрестил его. Священник спрашивает, должно ли это случиться еще до Рождества.

Фабио оторвался от письма и поднял взгляд:

— Ты в самом деле считаешь, кирургик, что мы должны праздновать Рождество Христово в этом провонявшем дымом кольце? Я готов прямо сегодня ехать домой.

— Я бы тоже не отказался. — Стоя у костра, Витус помешивал суп. — Но не получается.

— Почему? Вечно ты со своими двумя месяцами добровольного карантина! На прошлой неделе мы ничего не слышали об эпидемии. Никто из проходящих мимо не принес никаких новостей. Если бы я выехал завтра, я бы за десять дней легко добрался до Падуи.

— Или бы умер через пять дней. — Витус намеренно выбирал резкие слова, потому что Фабио уже не первый раз подвергал сомнению их отшельничество. Он все чаще заводил разговор о своем доме, детях и о своей чудесной жене, и ему все больше становилось жаль себя.

— О, кирургик, ты тверже каррарского мрамора!

— Возможно. Но лучше два месяца карантина, чем вся жизнь псу под хвост. Не забывай, что уже прошел почти месяц.

— Uno mese, si, si[50], но и впереди еще целый месяц. Не хочу тебя обижать, кирургик, но я не могу больше видеть вечный суп из мяса и овощей. — Фабио кормил свою несравненную голубку подсолнечными семечками, издавая при этом звуки, напоминающие птичье воркование.

— Я не обижаюсь, но что я могу поделать? Наши мясные запасы отдают дымком и довольно солоны, а овощи понемногу подходят к концу.

— Да, естественно, но почему ты всегда все кидаешь вместе? Ведь существует овощной суп, необыкновенно вкусный и совсем без мяса, а бывает и мясо вовсе без овощей, при этом ветчину можно немного вымочить, чтобы она не была такая соленая! Кусочки сала можно было бы растопить и использовать как основу для вкусного соуса, можно было бы…

— Фабио, да в тебе погиб настоящий повар!

Торговец отмахнулся и вновь занялся своей крылатой любимицей.

— Знаешь что? Ты мог бы взять на себя приготовление пищи, скажем, на следующей неделе. А потом за это снова возьмусь я. Или Магистр.

— Ну, если ты настаиваешь… — Особого восторга в голосе торговца не слышалось. — Здесь еще есть сообщение для тебя. Судя по почерку, от профессора Джироламо.

— И ты все это время молчал! — Витус радостно схватил письмо и развернул бумагу. Послание начиналось так же, как предыдущее: Кирургику Витусу из Камподиоса. Сначала профессор кратко охарактеризовал учебный процесс, остановился на успехах студентов, из которых, как и прежде, лучшим был Карло, и только под конец перешел к трактату «De causis pestis», который уже практически готов к печати. Завершали послание, как обычно, пожелания крепкого здоровья от «преданного М. Джироламо».

Витус убрал письмо, чтобы показать его потом Магистру.

— Скажи, дружище Фабио, когда ты снова отправишь Буссолу в путь?

— О, amico mio, самое раннее через три дня! После каждого полета моей несравненной красавице требуется все больше времени, чтобы оправиться и набраться сил. Что же мне написать Миабелле? Когда можно будет окрестить Фабио Феличио?

— Думаю, между серединой и концом января.

— Что? Так поздно? — Нижняя губа торговца предательски задрожала.

— Раньше не получается, я ведь тебе уже десятки раз говорил. Лучше всего напиши жене, что не сможешь приехать на Рождество. Или ты ей уже пообещал?

— Н-нет. — Губа тряслась все сильнее. — Я все же надеялся, что…

— Фабио! — решительно воскликнул Витус. — Посмотри наконец правде в глаза. Ты не сможешь быть в Падуе к Рождеству нашего Спасителя. Если ты до сих пор не писал жене о нашем добровольном затворничестве и не хочешь делать этого и дальше, придумай другую причину, по которой ты вынужден оставаться вдалеке от нее. Поломку оси в повозке или еще что-нибудь. Помни: лучше два месяца карантина, чем перечеркнутая жизнь.

Фабио шумно засопел и стал жадно хватать ртом воздух. Потом вытащил огромный платок не первой свежести и промокнул глаза.

— Видать, тут ничем не поможешь, — всхлипнул он. — Ах, моя бедная, бедная Миабелла.

В тот же день Витус проведал Коротышку в женской палатке. Тот как раз пеленал ребенка.

— Где ты этому научился? — удивился Витус.

— Ух, да ведь у меня была прорва братьев и сестер, а я как-никак всегда был старшой.

— А, понимаю. Тут я тебе немного супа принес.

— Хлёбово? Видеть больше не могу хлёбово. Пусть уж лучше ветер гуляет в желудке. — Энано поправил пеленку. Нелла улыбалась. Похоже, малышка была удивительно жизнерадостным ребенком, она не переставая улыбалась и гукала, если, конечно, не спала.

Витус поставил миску на скамеечку:

— Я, конечно, никудышный повар. Фабио тоже жаловался. С завтрашнего дня будет варить он. Посмотрим, что у него получится.

— Уи-уи. — Коротышка положил Неллу на сгиб руки и мягко вложил ей в ротик конец клистира. — Самое время попить молощка. Свежее-пресвежее, Бородащ на совесть работает! Вот так, хорошо…

Витус ухмыльнулся:

— Бородач должен был бы зваться Бородачихой, ты не находишь? Хотя, с другой стороны, особа женского пола с бородой — это звучит не слишком лестно.

— Да уж, хи-хи! — захихикал Энано, продолжая сжимать овечий пузырь, чтобы помочь Нелле.

— А ты не хочешь сначала поесть супа, а потом уж продолжить свои дела? Он ведь совсем остынет.

— Не-е, это не обязательно. Главное — щёб моя овещка была сыта.

— Ты совершенная мать, разве что грудей у тебя нет.

Рыбий ротик Коротышки растянулся в лукавой ухмылке.

— Щё нет. Может, щё вырастут, тощно? — Он вынул пустой клистирную трубку из ротика и отложил в сторону. — Ну щё, моя рыбощка, вкусно было? Уи-уи? У-тю-тю! Ну, иди к папе!

— К папе? — переспросил Витус.

— Конечно, к папе! — гордо объявил Энано. Он поднял девочку, поддерживая ее головку. Потом слегка покачал, пока она не отрыгнула воздух.

— У-тю-тю! Как мы сладко срыгнули! Ну-ка, еще разок!

Витус понял, что ему здесь больше нечего делать, и собрался уходить.

— Ну что ж, продолжай в том же духе, — бросил он на прощанье, — только об огне не забывай.

Он зашагал назад, к мужской палатке, где собирался при свете лампы написать письмо Джироламо. Громкие голоса и крики заставили его насторожиться. Шум доносился из палатки. Что там еще случилось? Витус ускорил шаг и почти влетел в их обиталище. Когда глаза попривыкли к полутьме, он увидел двух мужчин, которые, словно две разъяренные фурии, наскакивали друг на друга, а вокруг, громко хлопая крыльями и теряя перья, взволнованно носилась белая голубка. Всякий раз, когда она хотела куда-нибудь сесть, из клубка дерущихся высовывалась рука или нога и вспугивала ее.

— Прекратить! — заорал Витус, но с таким же успехом он мог бы кричать на луну. Ни Гвидо, ни Фабио не обратили на него ни малейшего внимания. Они продолжали остервенело лупить друг друга, словно одержимые.

Скрипач вопил:

— Ах ты, скотина! Ты мне за это поплатишься, скотина, со своим поганым голубем, этой воздушной крысой! — Он репейником повис на грузном торговце, норовя попасть тому кулаком в лицо. Фабио изо всех сил оборонялся, пытаясь стащить с себя цепкого Гвидо, словно слишком тесную рубашку, однако ему это никак не удавалось. Удар кулаком попал ему в нос, из глаз полились слезы, и на долю секунды Фабио был выведен из строя.

Витус воспользовался крошечной паузой и снова рявкнул что есть мочи:

— Прекратить! Немедленно прекратить!

Но его окрик только подстегнул Фабио, он вцепился ненавистному обидчику в глотку, обхватил ее своими громадными лапами и сдавил. Гвидо затрепыхался, словно рыба, выброшенная на берег, беспорядочно плевался, колошматил куда попало, сучил ногами, но ему никак не удавалось вырваться.

— Хватит! — После нескольких попыток Витус все же ухватил великана за руку, крепко сжал ее и заорал колоссу прямо в ухо: — Прекрати! Хватит, говорю, переста…

Последнее слово он уже не успел докричать, потому что чья-то нога, будто тяжелый молот, пнула его и отшвырнула в ближайший угол палатки. Витус с трудом встал на ноги. Теперь и в нем вспыхнуло бешенство. Последние дни отняли у него много сил, слишком много, чтобы сохранять спокойствие и оставаться сторонним наблюдателем. Ему постоянно приходилось убеждать отряд в необходимости карантина, переносить капризы и сумасбродства товарищей, перекраивать дежурства, жить под гнетом угрозы заражения чумой, потому что Коротышка притащил козу, да еще все раскритиковали его кулинарные способности… Все, чаша его терпения переполнилась.

С воинственным воплем Витус бросился на бойцовых петухов и попытался отодрать лапищу Фабио от горла Гвидо. У него ничего не вышло — наоборот, на кирургика обрушился град ударов и пинков. Болезненные ушибы отнюдь не умиротворили его. Он вонзил зубы в руку великана и изо всех сил укусил.

— Ооооааах! — Фабио взвыл от боли, как раненый зверь, и разжал руки. Если кто-то подумал, что освобожденный Гвидо будет рад и наконец угомонится, он жестоко ошибся: как только к скрипачу вернулась способность дышать, он вновь осыпал великана непристойными оскорблениями и начал бесноваться, как полоумный.

В конце концов, Витусу все же удалось протиснуться между дерущимися.

— Прекратите! — гаркнул он в очередной раз и вновь впустую. Скрипач и торговец продолжали молотить друг друга, и кто-то из них ощутимо дал ему в ухо.

— Да перестаньте же вы, черт возьми!!!

Однако потасовка продолжалась с удвоенной силой, но вдруг все трое застыли, словно громом пораженные.

Собственно, так оно и было: грохот, настолько оглушительный, что у них чуть не лопнули барабанные перепонки, заставил драчунов замереть. У входа стоял Магистр, держа в руке дымящийся мушкет.

— Простите, если помешал. Но у вас было немного шумно. — Маленький ученый был серьезен, как никогда. — У вас что, солома в головах? С каких пор здесь правит закон кулака? Деретесь, как уличные хулиганы! Неужели нельзя обсудить расхождения во взглядах другим путем? Sancta simplicitas! О, святая простота! Я должен присесть.

Мигом отрезвевшие забияки последовали его примеру.

Буссола тоже опустилась. Приземлившись на прутья своей клетки, она начала чистить перышки.

Магистр прищурился:

— Радуйтесь, что ни один из вас не схлопотал дырку в шкуре. Что случилось?

— В самом деле, что случилось? — подхватил Витус, глядя на Фабио и Гвидо. — Вы налетели друг на друга, как разъяренные фурии! — А Магистру он пояснил: — Собственно говоря, я хотел положить конец потасовке, а в итоге сам впутался.

Маленький ученый покачал головой:

— Да, эта сторона твоей натуры мне доселе была неизвестна… Но сейчас не в этом дело. Я хочу знать, что произошло, — он строго посмотрел на Фабио и Гвидо.

Получить ответ на этот с виду простой вопрос оказалось сложно, поскольку оба противника заговорили одновременно, непрестанно перебивая друг друга и сверля ненавидящими взглядами.

После долгой перебранки картину происшедшего все же удалось восстановить: Фабио решил прилечь на часок и зашел в мужскую палатку. Поскольку торговец так долго был в разлуке со своей «несравненной красавицей», он прихватил с собой клетку, поставил ее рядом с собой и сначала нежно поболтал со своей любимицей. Потом заснул. Однако он забыл запереть дверцу клетки.

Гвидо, который все это время спал в палатке, в свою очередь, тоже страдал забывчивостью: он забыл положить свою возлюбленную с изумительной деревянной кожей назад в футляр.

Такова завязка несчастья. Буссола выбралась из своей клетки, склонила головку набок, с любопытством огляделась и отправилась побродить по палатке, вероятно, в поисках чего-то съестного. Иногда она что-то клевала на пробу и тут же оставляла свидетельства своего отменного пищеварения. Постепенно она добралась до скрипки и пометила возлюбленную Гвидо изрядной порцией.

Не нужно обладать богатым воображением, чтобы представить себе, что случилось, когда Гвидо проснулся и взял в руки инструмент…

— Просто какой-то дом для умалишенных! — фыркнул ученый. — Ведь это было так просто стереть. О Господь, истинно велик Твой «двор овчий»!

— Уи, забияк повсюду хватает! — Глаза рассерженного Коротышки, стоявшего у входа, метали молнии. — Будет наконец тишина? Нелле нужен покой! Смотрите, как голосит, просто сердце разрывается!

Малышка, которая обычно смеялась и гукала, в самом деле надрывно плакала.

— Видите, что вы натворили, задиры! — возмущенно воскликнул Магистр. — Устроили потасовку, перепугали младенца — эх вы!

Досадливо покачав головой, он вернулся на свой пост.

Витус сидел у костра перед большой миской и с любопытством разглядывал дымящееся блюдо.

— А что это за суп? — спросил он Фабио.

— Овощной суп из бобов и репы, — не без гордости объявил Фабио.

— А что там зеленое плавает?

— Листочки львиного зева. В последний момент выхватил их из-под носа у Бородача. — Словечко Коротышки стало козе неплохой кличкой. — Они чуть горчат, но зато придают дополнительную остроту, сейчас сам увидишь.

Витус с опаской попробовал и одобрительно кивнул.

— Суп действительно хорош. Все будут в восторге.

— Правда, amico mio? Но я еще кое-что приготовил, пока ты был в дозоре. Магистр мне помог. Вот! — Фабио сунул руку в ящик и вытащил оттуда лепешку. — Сам испек. Истолок пшеницу и сделал из нее муку. На вкус немного пресная, но если макать в суп, сгодится.

— Потрясающе! Хлеб! Как давно мы не ели хлеба!

Фабио отломил большой кусок и протянул Витусу. Потом сел рядом и в предвкушении удовольствия начисто вытер свою деревянную ложку об рукав.

— Приятного аппетита, кирургик. Признаюсь, приготовление еды немного подняло мне настроение.

— Рад слышать. Еда тело с душой связывает. Живот крепче — на сердце легче — так, кажется, говорят? Мне давно надо было попросить тебя готовить для нас.

Фабио улыбнулся:

— Миабелла тоже всегда говорит, что во мне погиб хороший повар. Завтра сделаю соус из растопленного сала с кусочками ветчины. Увидишь, это еще вкуснее. Соус с лепешками — bellissimo! Сказать тебе, что я задумал на послезавтра?

Витус с удовольствием узнал меню на ближайшие дни, но в этот момент показался Гвидо, тесно прижимающий к себе футляр со скрипкой. Не здороваясь, он присоединился к остальным, вытащил свою ложку и хотел было уже опустить ее в миску, однако не успел. Лапища странствующего торговца молниеносно вцепилась в его запястье и сжала железной хваткой.

— Ой-ой-ой! В чем дело?

— В чем дело? — рявкнул Фабио. — Ах, ничего особенного! Просто меня интересует, отстоял ли господин сегодня свою вахту? Нет? Или, может быть, господин ухаживал сегодня за Неллой? Нет? А может, господин сегодня готовил еду? Тоже нет? Сдается мне, что за целый день господин пальцем о палец не ударил, а только на боку лежал и еды не заслужил.

— Отпусти меня!

— С удовольствием, но горе тебе, если ты съешь хотя бы ложку!

— Ну и ладно, я вовсе не хочу твоего дурацкого супа! — Гвидо откинулся назад, но по глазам было видно, что он голоден.

Витус с самого начала хотел было вмешаться, но передумал: малейшей искры было достаточно, чтобы снова разгорелся скандал. С другой стороны, это мог быть единственный шанс заставить Гвидо работать. Ведь в конечном счете Фабио прав: если живешь в коллективе, изволь вносить свою лепту в общее дело. Поэтому Витус молчал, ничего не сказав и тогда, когда скрипач ушел не солоно хлебавши.

С уходом Гвидо к Фабио вернулось хорошее настроение:

— Вот видишь, кирургик, надо просто оставаться непреклонным! Могу поспорить, что не позже завтрашнего дня парень начнет приносить пользу.

Однако его предсказание не сбылось.

Витус сидел в мужской палатке возле скрипача, который упрямо таращился на свою скрипку.

— Послушай, Гвидо, так дальше продолжаться не может. Ты уже четыре дня не встаешь с постели, лежишь и ничего не делаешь. Я могу понять Фабио, когда он не хочет, чтобы тебя кормили.

— Дерьмовый голубь повредил кусочек лака.

— Да, вижу. Когда мы попадем в Пьяченцу, тебе не составит труда отреставрировать это место. Вернемся все же к твоему безделью: мне категорически не нравится, что ты с утра до вечера да еще всю ночь только и делаешь, что валяешься. Это всех раздражает.

— Дерьмовый голубь повредил кусочек лака.

— Я это уже слышал. Послушай, Гвидо, я хочу, чтобы в нашей группе царил мир. Если мы проломим друг другу головы, никому не будет от этого лучше. Так что поднимайся и займись какой-нибудь работой. Дело всегда найдется. А потом приходи есть.

— Ее тело покрыто семью слоями лака.

— И это я уже знаю. Почему ты не желаешь мне отвечать?

— Моя скрипка! Ее красивая головка! Ее восхитительное тело!.. Нет никакого смысла реставрировать ее в Пьяченце, потому что состав лака — секрет семейства Амати. Уж коли на то пошло, мне надо было бы отправиться в Кремону и там просить чуточку лака.

— Ну так сделай это, когда мы двинемся дальше. А сейчас одно тебе скажу: сколько бы ты ни пялился на свой любимый инструмент, дефект не устранить.

Гвидо упрямо молчал.

Витус тоже не проронил больше ни слова. Он уже хотел встать и уйти, как вдруг ему в голову пришла одна идея. И чем больше он обдумывал ее, тем больше ему нравилась собственная мысль.

— Скажи, Гвидо, — осторожно начал он, — помнишь, мы как-то однажды говорили, что музыку и медицину объединяет гармония? Мы тогда говорили о чистых тонах и чистых соках. И еще мы говорили, что для создания скрипки необходимы четыре разных вида древесины, подобно тому, как в основе жизни организма равновесие четырех различных соков. Словом, тело скрипки во многом схоже с человеческим.

— Ну и что?

Не обращая внимания на его вопрос, Витус продолжал:

— Если человек длительное время лишен движения, потому что, к примеру, прикован болезнью к постели, что может произойти, когда он встанет в первый раз?

— Не знаю, кирургик.

— А я тебе скажу: этого человека будет шатать. Такое состояние приписывают изнурительной болезни, но причина не только в этом. Ноги слабеют из-за атрофии мышц. Если мышцы пребывают без движения, они хиреют.

— Да, конечно. Но куда ты клонишь?

— Так вот, с твоей скрипкой происходит то же самое. Если она не движется, то есть не играет, она чахнет.

— Ты серьезно так считаешь?

— Уверен. Красивое тело скрипки, которую не используют по назначению, ослабеет. Разве не бытует мнение: чтобы вдохнуть в инструмент жизнь, на нем нужно играть?

— Да, разумеется, это верно… — Гвидо задумался. — Но тело скрипки обезображено голубиным пометом!

— Пятно ведь только сверху. Оно не больше, чем царапина на твоем лбу, оставшаяся после драки.

— Ну, если ты так считаешь…

— Как врач я бы прописал твоей скрипке трижды в день движение. — Витус поднялся и направился к выходу. — Обдумай это хорошенько, — бросил он на прощанье.

В тот же вечер, когда время близилось к восьми, Гвидо заиграл на своей скрипке. Поначалу робко, спотыкаясь, потом все увереннее и громче. Наконец жизнерадостная мелодия прорезала сгустившуюся темноту, вселяя бодрость и услаждая слух.

Чуть позже вернулся с вахты Магистр, и Фабио засобирался в дозор. Перед уходом он строго-настрого наказал Витусу и Магистру:

— И не вздумайте кормить этого лентяя!

— Напротив, мы это сделаем, — спокойно возразил ему Витус.

— Нет! Dio mío! Кто ничего не делает, тот не ест!

— Но Гвидо только что прекрасно играл на скрипке.

— Слышал. Ну и что?

— Тебе понравилось?

— Да. Ну и что?

— После его игры у тебя стало немного светлее на душе. Так же, как у Магистра, несшего свою вахту, у Энано, пеленавшего малютку, и у меня, грешного, раздувавшего костер и гревшего еду. Тем самым Гвидо внес вклад в общее дело и, стало быть, заслужил ужин.

Фабио пробурчал что-то себе под нос. Но веских доводов у него не нашлось, и, закинув мушкет за спину, он тяжелой походкой отправился на дежурство.

Промежуток времени от полуночи до четырех утра — самое трудное испытание для дозорного. Витус хорошо помнил эти тягучие вахты по тем временам, когда они с Магистром и Коротышкой ходили в море. На морском жаргоне это называлось «собачья вахта», может, потому что в такое время никто даже собаку за дверь не выгонит.

Погода этой ночью только усугубляла нелегкую долю дозорного. С отрогов Апеннин дул ледяной ветер, от резких порывов которого мороз продирал по коже. Витус втянул голову в плечи и зашагал дальше. В его жизни случались бури и похлестче, когда он смотрел смерти в лицо, а под ногами ходуном ходила дощатая рыбина. Это было в бескрайних просторах Западного океана в шлюпке славного «Галанта». Их команда состояла тогда из монаха-миссионера Амбозиуса, бывших портовых ласточек Фебы и Филлис, упрямо именовавших себя «дамами» и мечтавших подцепить мужей на другом конце света, надежного Хьюитта и еще нескольких моряков. Членами команды были и трое друзей — Магистр, Энано и сам Витус. Единственным смыслом существования для них стала борьба за выживание. Да, это были тяжелые времена. Черная рвота унесла тогда несколько человек, еда закончилась и, что еще страшнее, пресная вода тоже. Под конец их осталось всего пятеро. Пять человек и петух.

Витуса передернуло. Он зашагал быстрее. Из-за сильного ветра огненное кольцо горело яркими всполохами. После третьего или четвертого круга впереди вдруг мелькнула тень.

— Стоять! Кто там? — крикнул он вполголоса.

— Я это, — донеслось в ответ.

— Ах, это ты, Коротышка. Что ты делаешь здесь посреди ночи?

— За огнем же нужно следить. Иначе нельзя, а то прогорит. — У карлика в руках были большие поленья, которые он мастерски укладывал в горящий круг.

Витус молча следил за его движениями.

— Как чувствует себя малышка? — спросил он спустя какое-то время.

— В порядке, но я не люблю оставлять ее одну.

— Разве она не спит?

— Нет, какое там. Щас как раз пищит. У моей овещки пусто в желудке.

— Ты хочешь сказать, Нелла голодна? Знаешь, я дам ей попить. В конце концов, я тоже умею обращаться с клистиром.

Обрадованный возможностью внести разнообразие в свою монотонную вахту, Витус отправился в женскую палатку. Нелла лежала в своей постельке из соломы и птичьих перьев, сучила ручками и ножками и надрывно кричала, широко раскрыв беззубый ротик.

— Тихо, тихо, моя маленькая, дядя Витус ведь пришел к тебе. Он знает, что ты кушать хочешь. Так-так, посмотрим, где у тебя тут овечий пузырь? Ах да, вот он. Надеюсь, он не пуст? Так, прекрасно…

Нелла снова закричала, но на этот раз совсем по-другому. Как если бы мышонок издал пронзительный писк, только в десять раз громче. Витуса вдруг осенило, что кричал вовсе не ребенок в палатке, а Коротышка снаружи. В три прыжка он выскочил наружу, огляделся и в отсвете огня увидел черные фигуры, молотившие ногами что-то, лежавшее на земле. Этим чем-то был Энано!

Мысли Витуса лихорадочно метались. Он рывком поднес к губам рожок Фабио и дунул в него изо всех сил. Уж теперь-то все должны проснуться! Однако нападающие тоже услышали сигнал тревоги, и мгновенно двое из них подлетели к дозорному, размахивая ножами и дубинками.

— На помощь! На помощь! Нападение! — заорал он что есть мочи, сдернул со спины мушкет и выстрелил в упор. Грохот и на этот раз был оглушительный. Разбойник закачался, схватился за грудь и упал. Но к Витусу приближались другие нападавшие! Он выхватил кинжал и принялся угрожающе размахивать им перед собой. Где же все остальные? Витус нанес удар одному из разбойников — тот отпрянул.

Наконец примчались Магистр и Фабио, вооруженные трезубыми вилами с повозки, и набросились на налетчиков. Те отступили. Один застонал, изрыгая проклятия. Витус бросился к тому месту, где бандиты избивали Коротышку. Где же Энано? А, вот он — как раз выпрямился, держа в руках большое полено, которым, очевидно, оборонялся. Маленький бесстрашный человечек!

— Ты ранен, Коротышка?

— Нет, вроде. Проклятые придурки!

— Скорей туда!

Оба поспешили на помощь Фабио и Магистру, окруженным четырьмя негодяями. Тех пока сдерживали вилы длиной в семь футов с остро отточенными зубьями. Витус бросился на одного из них и ударил сзади прикладом мушкета по голове. Второму он всадил дуло в бок. Коротышка тоже не терялся и жахнул третьего поленом по коленям. Разбойник взвыл и рухнул на землю. Фабио и Магистр покинули свои оборонительные позиции и перешли в наступление, яростно размахивая вилами вокруг себя. Каждый, кто оказывался на их пути, обращался в бегство. Парни, с которыми сражались Витус с Коротышкой, тоже удирали сломя голову. Перемахнув через кольцо огня, они растаяли в темноте. Все стихло.

Витус стоял с бешено колотившимся сердцем.

— Подонки! Так вероломно напасть!

— Si, сброд хотел поживиться ценностями с моей повозки! — прохрипел Фабио.

— Ворье! Если бы объятия Морфея не держали меня так крепко, я бы раньше проснулся, — тряхнул головой Магистр.

— Овещка моя маленькая! — запричитал Коротышка. — Побегу к ней! — Он почти плакал, волнуясь за Неллу. Витус, Фабио и Магистр бросились вслед за ним в женскую палатку. Торговец не удержался и, тяжело дыша, воскликнул:

— Хотел бы я знать, где все это время торчал Гвидо! Опять в кустах отсиделся, когда все дрались!

Однако все было совсем иначе.

Когда вся троица ворвалась в палатку, они увидели скрипача, с решительным видом загородившего собой детскую кроватку и державшего в руках тяжелую мотыгу.

— А, это вы, — с облегчением выдохнул он.

— Ну как ты, моя куколка? — завыл заботливый папаша, быстро юркнул мимо Гвидо и схватил малышку. — Живая, здоровенькая? Все нормалек? О, благодарю Тебя, Великий Бракодел! — Безгранично счастливый, не переставая все время разговаривать с малышкой, он схватил клистир с молоком.

— Deo gratias, малютка цела! — воскликнул Магистр. Потом нахмурил лоб и добавил: — Правда, я не уверен, что в общении с подрастающими младенцами лингвистически оправдан жаргон. Впрочем, меня это не касается. Лучше выйдем да оглядимся. Не думаю, что они могут вернуться, но, если мое слабое зрение меня не подводит, там остался один, а то и два мерзавца.

Маленький ученый оказался прав: возле огненного кольца неподвижно лежали двое мужчин. Отсвет огня лишь слабо освещал их лица, однако этого было достаточно, чтобы распознать, что один из них совершенно бездыханен. Это был тот самый, в которого стрелял Витус. Второй еще слабо шевелился. Он лежал скрюченный и тихонько постанывал, получив удар вилами в живот.

— Принесите свет! — приказал Витус. — Я должен обследовать парня. Может, я еще смогу спасти ему жизнь. — Перевернув мужчину на спину, он начал сдирать с него одежду.

— Выглядит не слишком обнадеживающе. — Магистр принес из мужской палатки два светильника и подал Витусу.

Фабио проворчал:

— Этого не жалко. Bandito! Briccone![51] Пусть подыхает!

— Но он страдает.

— Ну и что?

— Он испытывает боль, а у меня есть обезболивающее.

Магистр поинтересовался:

— А ты не можешь его прооперировать?

— Боюсь, уже поздно. К тому же любое проникающее ранение в область живота — это всегда противоборство жизни и смерти, в котором чаще всего победу одерживает смерть. Даже если раненый выживает, он все равно через несколько дней умирает от заражения крови. Сходи в палатку и принеси мне маленький флакончик, тот, с зеленой микстурой.

— Сейчас, сейчас.

Пока Магистр отсутствовал, Витус попробовал расспросить разбойника.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Ла… Ладино, — с трудом выдохнул раненый.

Витус хотел спросить, не чувствует ли Ладино привкус крови во рту, потому что подозревал другие внутренние поражения, но вдруг заметил фазанье перо, торчавшее на берете мужчины. Такое украшение он уже видел, и тоже у разбойников. Точно, во время прошлого налета, когда разбойники неожиданно высыпали из кустов!

Витус невольно отпрянул. Тогда нападавшие оказались больны чумой, причем в запущенной стадии. Удивительно, что они вообще были в состоянии сражаться.

А вдруг Ладино тоже жертва страшной болезни?

— Что ты так на него уставился? Он уже умер? — Маленький ученый вернулся с альбарелло и кувшином воды.

— Нет, пока нет. Просто я сейчас испугался до полусмерти. — Витус смешал лекарство с водой.

— Почему же? Парень вроде уже не представляет угрозы?

— Еще какую, если он заражен чумой. — Витус показал на фазанье перо. — Такое перо мы уже видели у разбойников. Точнее, у двух мертвых разбойников. Во время последнего нападения, когда нам пришлось использовать ходули Энано в качестве оружия.

Магистр присвистнул:

— Боже праведный, разумеется, помню. У парней была чума. И ты думаешь, это та же банда, которая… О Господи!

— Вот видишь, теперь и ты перепугался. — Витус чуть скривил губы в усмешке. — Могу тебя успокоить: этот парень умрет от ран, а не от чумы. У него ее нет.

Магистр прищурился:

— Нет? Это странно. Ведь можно было бы предположить, что вся банда перезаражала друг друга и отбыла в преисподнюю. Вместо этого парни скачут тут здоровехонькие и нападают на мирных путешественников вроде нас.

— Быть может, фазанье перо — всего лишь традиционное украшение в здешних местах? Тогда мое наблюдение не имеет никакого смысла. — Витус влил раненому в рот порцию лекарства.

— Ты думаешь? А если просто предположить, что эпидемия уже выдохлась?

— Я бы не спешил с такими выводами. — Витус поставил флакончик на землю. Потом снова заговорил с раненым: — Тебе сейчас не будет так больно, Ладино. Но перед тем я хотел бы знать, была ли недавно в вашей банде чума? Да или нет?

Ладино открыл и снова сомкнул губы, но не издал ни звука.

— Это вы уже однажды нападали на нас? Говори! Это очень важно.

— Я не з… знаю. — Голос разбойника был едва различим.

Витус задал еще несколько вопросов, но получил лишь нечто нечленораздельное в ответ. В конце концов Ладино уснул, и Витус оставил свои попытки.

— Все выглядит благополучно, — произнес Магистр.

— А? Что? — Витус даже не заметил, что маленький ученый куда-то отлучался.

— Второй налетчик тоже не заражен. Я обследовал его с головы до ног. Ни одного бубона нигде.

— Слава Богу!

— Пойди-ка поспи. Все равно скоро моя очередь нести вахту, так что я могу тебя сменить уже сейчас.

Витус покачал головой:

— Нет, я останусь рядом с раненым. Иди сам еще вздремни. Этой ночью все равно больше ничего не случится.

Магистр вздохнул:

— Послушай, сорняк, мы что, сейчас будем состязаться в благородстве? Давай проваливай, ты это заслужил! Ну, что уставился-то? Баиньки!

Тот, кто хорошо знал обоих друзей, мог не сомневаться, что они будут еще долго пререкаться, но на сей раз все было иначе. Вопль ужаса, вырвавшийся из груди Фабио, положил конец их перепалке.

— Ну что там опять произошло? — проворчал ученый.

К ним уже бежал, размахивая руками, торговец:

— Dio mío, мои лошади исчезли! Подонки увели их с собой! Я это точно знаю, потому что на закате они паслись совсем рядом и так далеко не могли уйти. — Из глаз великана брызнули слезы. — Никого нет, все пропали! Больше у Фабио никого не осталось — ни Миабеллы, ни деток, ни Буссолы, ни лошадей. О Господи, чем еще ты покараешь меня?!

Он еще долго не мог остановиться, пока Витус наконец не прервал поток его слезных причитаний:

— Или приготовь нам лучше что-нибудь вкусное на завтра.

В огненном кольце,

четверг, 17-й день декабря A.D. 1579

Берусь опять за перо после долгого перерыва. Мы пережили бурные дни. С трудом верится, что мы все еще живы. Снова на нас напали ночью, и снова мы обратили мерзавцев в бегство. Скорее всего, это была та же самая банда, которая когда-то уже нападала на нас. Двух парней мы уложили в бою: один был убит наповал, другой жил еще два дня. Причиной смерти стал удар вилами в брыжейку. Не знаю, сколько грехов взял на душу этот парень, но он был человеком и как с таковым я с ним обращался.

Мертвых разбойников мы похоронили по христианскому обычаю. Они лежат рядом с Антонеллой, правда, на некотором расстоянии.

Во время нападения у Фабио украли двух его лошадей, отчего он едва совсем не отчаялся, но вышние силы вернули ему одного жеребца: на следующий день конь вновь объявился. Мне редко приходилось видеть, чтобы человек испытывал такое ликование при встрече с дорогим его сердцу существом. Восторгам нашего друга не было предела.

Упомянутое нападение произошло в ночь на тринадцатое, воскресенье, и уже через три дня у Фабио вновь был повод ликовать: вернулась Буссола, его «несравненная красавица». На этот раз у нее не было весточки для меня. Не знаю, в чем причина. Быть может, у профессора Джироламо просто не нашлось времени для письма. Зато в Падуе все, похоже, идет своим чередом, во всяком случае, в семействе Фабио. О чуме ничего нового не слышно. Все мы молимся каждый день, чтобы эпидемия поскорее прекратилась.

Коротышка по-прежнему заботится о малышке Нелле, как если бы она была его родной дочерью. Несколько дней назад он попросил разрешения оборудовать в женской палатке собственный очаг. Он боится, что девочка может простудиться. Разумеется, я не возражал, тем более что наши дровяные запасы еще велики. Мы пока еще и половины не израсходовали.

Плаксивость Фабио уменьшилась с тех пор, как он стал кашеварить. Делает он это с воодушевлением и выдумкой. Мы все только диву даемся, сколько всего можно приготовить из такого небольшого набора продуктов.

Гвидо тоже немного успокоился. Хотя он, как и прежде, бережет свою скрипку как зеницу ока, но после того, как я внушил ему, что надо чаще играть, чтобы инструмент не утратил души, парень стал уравновешенней. Похоже, собственная игра действует на него умиротворяюще.

Буссола тем временем снова улетела. С нетерпением жду, чтобы она вернулась живая и невредимая, и спрашиваю себя, принесет ли она мне письмо от профессора.

Надеюсь, наше душевное состояние останется более-менее стабильным.

Погода держалась хорошая. Декабрь выдался сухой и сравнительно мягкий — настоящий подарок для людей, которых от буйства стихии защищала лишь тонкая ткань палатки.

После набега разбойников насельники огненного круга на несколько дней усилили охрану, но вскоре вернулись к прежнему режиму, поскольку ни малейшего намека на возможность нового налета не было. Дни были очень короткими, зато ночи — бесконечно длинными.

Постепенно сложился следующий распорядок дня.

На рассвете, возвращаясь с вахты, Магистр встречал Гвидо, который как раз выходил со своей скрипкой из мужской палатки. Оба немного болтали, после чего маленький ученый исчезал в палатке, чтобы немного вздремнуть, а Гвидо настраивал свою скрипку, чтобы «оздоровить ее тело». Проделывая это, он самым серьезным образом пояснял, что скрипка хочет, чтобы на ней играли, более того, она требует этого.

В это время к дежурству приступал Фабио, которому предстояло нести вахту до двенадцати. Витус с утра навещал Коротышку и Неллу, а потом успевал приготовить все, чтобы Фабио мог блеснуть своими кулинарными талантами. Витус был до четырех в дозоре, а в это время Фабио, Магистр и Гвидо обедали. Энано присоединялся к ним редко, так как не любил оставлять малышку одну. После дневной трапезы Гвидо снова играл, а потом в третий раз, когда уже темнело…

Вот так же он играл и двадцать третьего декабря, накануне сочельника. Иногда порывы ветра заставляли языки пламени вздыматься и разносили мелодию по всей округе. Гвидо играл самозабвенно, чувствуя под пальцами тело своей возлюбленной.

Как всегда, он внимал своей игре с закрытыми глазами. Когда юноша приоткрыл их на миг, ему почудилось в огне нечто странное: изможденное бородатое мужское лицо, которое то приближалось, то удалялось, поминутно преображаясь в игре света и тени. Призрак? Галлюцинация? Нет, ибо лицо вдруг заговорило:

— Бряцаю Господу, Богу Израилеву, как сказано в Священном Писании! Играй дальше, сын мой, играй для меня, чтобы через меня утешиться и спастись!

У Гвидо мурашки побежали по спине. Он зажмурился. Лицо не исчезало.

— Играй дальше!

Гвидо открыл глаза и повиновался, хотя пальцы его дрожали. Неужели Сам Господь Бог явился ему?

— Господь шел в столпе огненном, сказано там. Играй дальше! — Это был голос, привыкший повелевать.

— Да, Господь всемогущий. — Гвидо послушно водил смычком по струнам.

— Вот и славно. — Лицо опять пришло в движение. Была ли это игра языков пламени или оно действительно двигалось? — Вот и славно! Играй, играй, играй! Пой, пой, пой песнь в честь великого Саваофа!

Губы Всевышнего открылись, и он запел:

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня…

Только сейчас Гвидо узнал стоявшего перед ним: это был одержимый Арнульф фон Хоэ. Юноша немедленно опустил смычок, но флагеллант сурово прикрикнул на него:

— Играй дальше, шпильман, если не хочешь, чтобы твоя несчастная душа отправилась в ад! Порадуй Господа и возблагодари Его. Ибо Он один определяет, кому жить, а кому умирать. Он один излечивает больных, Он один, всемогущий, всевышний, всеведущий Господь!

Гвидо продолжал играть, не в силах остановиться. Магическая, неведомая прежде сила заставляла его делать это. Она словно исходила из глаз Арнульфа и вливалась в руки скрипача. И руки его двигались будто сами по себе.

— Только Ему дарована власть миловать и сострадать, если мы веруем и служим Ему, Ему одному! И, ежели человек в своей ничтожности покорно несет свой крест, Он может смилостивиться над нами, а может и нет. Может радоваться нам, а может и нет. Может проявить милосердие, а может и нет. Может с радостью взирать на нас, когда мы бичуем себя до смерти, дабы другие жили… И они живут! Все живут, даже если все они умерли мученической смертью. Все, кроме Арнульфа, цугмейстера Всевышнего, предводителя флагеллантов. Flagellare necesse est! Бичевание, бичевание и еще раз бичевание необходимо! Чем больше человек бичует себя, тем ближе он к царству небесному! Он и все те, ради кого он принимает на себя страдания! Давай, шпильман, отбрось свою скрипку и бичуй себя! Арнульф желает этого!

Как загипнотизированный, Гвидо опустил свой инструмент. Глаза повелевали исполнить приказ, однако нечто, какой-то мощный барьер мешал юноше отбросить свою возлюбленную. Он ощущал власть глаз, буквально выжигавших его волю, но противился этой власти. Пока…

— Подойди ближе, шпильман, подойди ближе, ближе…

Гвидо занес ногу над огнем, который тут же побежал по его камзолу. Он почувствовал жар, но сделал второй шаг.

— Пойдешь ли чрез огонь, не обожжешься, говорит Всевышний. Не бойся, шпильман. Не чувствуй боли! А теперь: брось скрипку в огонь и бичуй себя! Скрипку в огонь!

И Гвидо… бросил скрипку. Он не мог не сделать этого. Но в тот самый миг, когда его сокровище упало в огонь, в юноше все перевернулось. Он словно очнулся от злого наваждения. Все тело вдруг пронизала безумная боль, и он почувствовал страшную ярость. И то, и другое было такой силы, что Гвидо чуть не лишился сознания, но перед смертью ему во что бы то ни стало нужно было уничтожить ненавистное лицо. Лицо и глаза, не имевшие больше над ним никакой власти. Он схватил расстригу за бороду и изо всех сил дернул. Арнульф потерял равновесие и, зашатавшись, шагнул в пламя, попытался вырваться — и не смог. Заметался, закричал, но не сдвинулся с места. Его последними словами были:

— Пойдешь ли чрез огонь, не обожжешься…

Фабио, который в это время был в дозоре, вскочил и протер глаза. Измученный вахтами, он задремал в отхожем месте, но что-то разбудило его. Что это было? Хрип? Стон? Крик? Торговец поднялся с импровизированного стульчака, натянул штаны и вышел из-за поленницы. От картины, представшей его взору, у него захватило дух. В огне полыхали две человеческие фигуры!

Фабио бросился к кольцу, но опоздал. Мужчины уже не двигались. Тела их скрючились, рты широко распахнулись в предсмертном вопле. Присмотревшись еще раз, он узнал в одном скрипача Гвидо, а в другом Арнульфа фон Хоэ. Арнульф? Как флагеллант-то сюда попал? Фабио затряс головой, словно пытаясь вытрясти из сознания чудовищную картину, но она не исчезала. И тогда Фабио закричал во всю глотку:

— Кирургик, сюда! Скорее!

На следующее утро они вырыли две могилы. Это было утро сочельника, погода стояла тусклая и унылая и никак не соответствовала предстоящему празднику. Витус прочел несколько стихов из Писания и попросил Господа быть милосердным к душам усопших.

— Кто из вас без греха, первый брось на нее камень, говорит Христос в Евангелии от Иоанна, — произнес он, — и я уверен, что оба умерших попадут в царство небесное. — И он завершил заупокойную молитву словами Спасителя:

Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.

— Амен, — воскликнули Магистр, Фабио и Коротышка. Последний держал на руках тепло закутанную Неллу. Потом они принялись закапывать могилы. Гвидо похоронили вместе с обугленными остатками его любимой скрипки.

Было около десяти часов утра, и вахта Фабио подходила к концу. Он чувствовал себя ответственным за смерть Гвидо, и его мучила совесть.

— Я никогда больше не засну на посту, — поклялся он, — никогда!

— Не думай об этом. Что произошло, того уже не исправишь. Это могло случиться и со мной, и с Магистром. Все мы недосыпаем.

Подавленный торговец закинул за спину мушкет и тяжело зашагал прочь. Исчез и Коротышка, бросив:

— Моя куколка совсем продрогла, шуравли, побегу в палатку.

Магистр прищурился:

— Ну вот, нас осталось четверо, не считая ребенка. Думаю, это не лучшее место, чтобы и дальше торчать тут.

— Теперь еще и ты начинаешь? — Витус нахмурился.

— Спокойно, спокойно! Я всего лишь хотел сказать, что можно найти более приятное занятие, чем ночевать вблизи когда-то одержимого, а ныне абсолютно мертвого флагелланта. Не говоря уж о скрипичном мастере, который обращался с инструментом, как с любовницей.

Друзья между тем вернулись к костру, где Витус тотчас принялся драить котел, чтобы Фабио смог незамедлительно приступить к приготовлению еды. Неожиданно над их головами послышалось хлопанье крыльев и нежное воркование. Буссола вернулась! Какая радость в этот пасмурный день! Фабио тоже услышал, что прилетела его любимица, и уже мчался к ним со всех ног.

— Кирургик! — закричал он еще издалека. — Хоть у меня и вахта, можно я быстренько поздороваюсь со своей ненаглядной голубкой?

Разумеется, ему было разрешено (да и кто бы посмел встать у него на пути?). Торговец спешно освободился от своего мушкета, просто положив его на землю, и нежно принял Буссолу в свои лапищи.

— Ну наконец-то! — завопил он так громко, словно она еще была за версту. — Как спутешествовала, моя красавица, моя несравненная? Ну-ка покажи мне свою симпатичную красную лапку. Да-да. Ну, что у нас тут? Вести из Падуи от Миабеллы, моей любимой женушки?

Повозившись с посланием, он наконец открепил его и с жадностью углубился в письмо, как всегда, шевеля губами и беззвучно повторяя некоторые слова. Потом взглянул поверх листка, с глазами, влажными от слез радости и печали.

— Моя Миабелла безутешна, что я не смогу на Рождество быть дома. Вы только представьте себе: Виоп Natale[52], а меня нет дома! Но она пишет: главное, чтобы я был здоров. В рождественский сочельник она будет молиться за меня вместе с детьми. И если я сделаю то же, как и она, в восемь вечера мы будем почти так же близки друг другу, как если бы я был дома. Ну разве не трогательно?

— Очень трогательно, — подтвердил Магистр. — А профессор Джироламо не послал сообщения для кирургика или ты его опять утаил?

— Что?! Я что-то утаил?! Эй, послушай!

— Это была всего лишь шутка.

— Шутка? Ах, вот оно что. Да, есть письмецо. Разве не восхитительно, что моя красавица все время таскает на себе такую тяжелую бумагу?

Витус взял протянутое письмо.

— Да, — кивнул он, — восхитительно. Особенно, если и содержание весомое.

— Что? Что ты имеешь в виду?

Магистр опять ухмыльнулся:

— Это была всего лишь шутка.

— Опять ты за свое?

А Витус тем временем читал письмо профессора:

Дорогой кирургик, уважаемый коллега и друг!

Сперва прошу простить меня, что не смог в прошлый раз поприветствовать вас и ваших друзей. Самое главное: издание «De causis pestis» продвигается успешно. Трактат уже начали печатать. А теперь позвольте мне без обиняков перейти, несомненно, к более важному делу. Речь идет о письме, адресованном вам, которое в погоне за вами объехало полмира. Его автор — мистер Кэтфилд из Гринвейлского замка, который присовокупил к своему письму другое послание. Последнее от отца Томаса, приора монастыря Камподиос. Оба послания первоначально прибыли в Танжер, потом извилистыми путями проследовали через Фес в берберские государства, после чего попали в Кьоджу и Венецию и наконец очутились в Падуе, в нашем университете.

Учитывая ограниченный вес нашей переписки, пишу коротко: мне пришлось выбирать — либо хранить почтовую тайну, либо сообщить вам содержание письма. Простите, но я решился распечатать послание, ибо простое уведомление, что за вами странствуют два послания, не имело бы смысла. А так я могу вам сообщить, что, похоже, ваше дворянское происхождение доказано. Одна старая ткачиха, проживающая неподалеку от монастыря Камподиос, сообщила, что она готова подтвердить перед Господом и всем миром, что ваша мать леди Джейн подкинула вас к стенам монастыря. Так что поспешите в Камподиос, amico mio, как только позволят обстоятельства.

Не знаю, как ваши дела, но до Падуи дошла весть, что чума уже выдохлась. Поторопитесь, потому что старая ткачиха больна раком груди и дни ее сочтены.

Берегите себя и своих друзей. Как всегда, остаюсь преданный вам,

М. Джироламо

Витус опустил письмо. Его растерянное лицо обеспокоило Магистра:

— Ну что? Что он пишет?

— Даже не могу поверить.

— Во что ты не можешь поверить? Не испытывай мое терпение, старый сорняк!

— Прочти сам. — Витус протянул другу письмо.

Магистр начал читать, щурясь все больше и больше, пока в конце концов не воскликнул:

— Великолепно! Это же великолепно! Разве я не говорил тебе всегда то же самое? Рано или поздно доказательство будет найдено. Теперь доказано почти официально: ты лорд. Лорд Коллинкорт! А все завистники и охотники за наследством, и прежде всего прожженный адвокатишка Хорнстейпл, пусть заткнутся! Когда мы отправляемся в Испанию?

Витус отмахнулся:

— Не знаю. Ведь два месяца карантина еще не…

— Ерунда! Ты же сам читал, что в Падуе считают, что чума выдохлась.

— Падуя далеко.

— Поставь наконец точку. — Магистр демонстративно встал перед другом, уперев руки в бока. — Я не узнаю тебя! Куда подевалась твоя жажда деятельности?

— Я чувствую себя в ответе за всех вас. Слишком много людей умерли, вспомни хотя бы об Антонелле. Это только моя вина…

— Чушь! Перестань сострадать самому себе! Ты сделал все, что мог, и этого было более чем достаточно. Кстати, я тоже считаю, что чума выдохлась. Помнишь эту распевающую процессию, прошедшую мимо нас несколько дней тому назад? Это были верующие, державшие путь в церковь; они хотели восславить Господа в дни адвента. Между прочим, все они были нарядно одеты. Скажи на милость, разве так выглядят больные чумой?

Магистр перевел дух. Поток его красноречия был подобен водопаду:

— Теперь этот ослепленный своим безумием Арнульф. Когда он появился здесь, он был уже в полном одиночестве. У него не осталось никого из его благочестивых адептов. Почему? Не потому, что всех их унесла черная смерть, просто нет больше необходимости бичевать себя в борьбе с заразой. Люди разбрелись по домам, вернулись к женам и детям, которые заждались их. Все, никакой чумы больше нет. Она мертва, а мы живы. Ура!

Он вскинул руки и обнял Витуса:

— Ура! Ну порадуйся же наконец!

Этим же вечером они отпраздновали Рождество Спасителя. Декорации праздника были почти такими же простыми, как те исконные, что окружали Младенца почти тысячу шестьсот лет назад в Вифлееме. Правда, сидели друзья не в хлеву, а в палатке, и их новорожденный был не мальчиком, а девочкой. У них не было быка и осла, зато были коза и голубь.

— Не уверен, что коза должна быть непременным атрибутом застолья, — буркнул Магистр.

— Чудаки! — пискнул Коротышка. — Это ж Рождество, и Бородащ как раз на месте. Правда, Бородащ? — Он почесал козе подбородок и тут же снова занялся Неллой, неожиданно прочитав стишок:

Моя овещка!

Бьется твое сердещко!

Тихо сопишь,

Знащит, крепко спишь!

Он взял малютку на руки и покачал ее:

— Твой папа с тобой, да, моя рыбонька? Ща попьем молощка, утю-тю-тю!

В палатку размашисто вошел Фабио, неся в руках большую миску, распространявшую неземные ароматы. С тех пор как торговец узнал, что завтра утром можно отправляться домой, он опять пребывал в хорошем настроении.

— Овощной суп с мясными фрикадельками! — торжественно объявил он. — Bellissimo! Я превзошел самого себя.

При свете двух фонарей они принялись уписывать еду, Коротышка, правда, приступил к трапезе только после того, как накормил из клистира Неллу. Коза тоже получила угощение из мешка с кормом, и Буссола клевала отборные подсолнечные семечки.

С наслаждением уплетая за обе щеки, Магистр произнес:

— Я до сих пор не могу осознать, что завтра нам уже не придется торчать в этом дымовом кольце. Как же я мечтал вырваться отсюда, с этого опостылевшего клочка земли! Итак, мы сначала шагаем в Барселону, а ты, Фабио, возвращаешься в Падую. Как я люблю говорить, боль расставания — самая прекрасная боль! Передай от меня привет своей жене, которую я не знаю. — Он отложил ложку. — Ах, Галисия, Испания, Пиренейский полуостров! Как мне недоставало вас! А славное галисийское вино! А горячие галисийские девчонки!

Витус рассмеялся. Ему понадобилось некоторое время, прежде чем он осмыслил каждый пункт послания профессора, понял всю важность сообщения, и теперь он радовался каждой клеточкой своего сердца, всеми фибрами души, мечтая как можно скорее попасть домой. Под домом он подразумевал как монастырь Камподиос, так и Гринвейлский замок, старинное родовое поместье, которое скоро, Бог даст, будет официально принадлежать ему.

А Магистр знай себе жевал.

— Кстати, Фабио, — заметил он между делом, — а ты знаешь, что в лице кирургика ты имеешь дело с настоящим лордом?

— Оставь ты это! — сморщился Витус. — Я бы хотел…

Однако ему не удалось закончить свою фразу, потому что маленький ученый тотчас перебил его и начал увлеченно рассказывать историю о найденыше в красной камчатой пеленке с золотым гербом, о его монастырском бытии и образовании, о долгих поисках своих корней, приведших Витуса в конце концов в одно родовое имение на юге Англии.

Фабио не уставал удивляться, а когда Магистр закончил свой рассказ, покраснел от смущения.

— Dio mio, — вздохнул он, — я теперь уж и не знаю, как мне величать кирургика! Барон, граф, герцог, или… кто?

— Кирургик, как и прежде, — ответил Витус, смущенный тем, что Магистр посвятил торговца в историю его происхождения. — Давайте лучше перейдем к тому, что гораздо важнее: я прочту рождественский рассказ из Евангелия от Луки:

В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею…

Вечер предстоял еще долгий, они много пели и молились, смеялись и с удовольствием потягивали остатки красного вина, которое Фабио берег как зеницу ока.

В конце концов Энано от души широко зевнул, погладил маленькую Неллу, сладко посапывавшую у него на руках, и поставил точку:

— Пора, мужики.

В огненном кольце,

пятница, 25-й день декабря A.D. 1579

Сегодня, в день Рождества, наконец свершилось: мм покидаем наше огненное кольцо. Огонь погас, ровно как и чума, если верить сообщениям и признакам. Словно Господь решил доставить нам особую радость к рождению Своего Сына.

Палатки разобраны, утварь упакована, оставшаяся лошадь запряжена. Прежде чем мы распрощаемся с Фабио, он хочет отправить в полет свою любимую голубку. Пусть Миабелла узнает, что он уже на пути в Падую.

Я тоже написал письмецо профессору Джироламо, в котором благодарю его за заботу и в особенности за добрую весть, которую получил от него. Я поставил его в известность, что Магистр, Энано, малышка Нелла и я хотим отправиться морем из Генуи в Барселону, а оттуда дальше, в мой родной монастырь. Путешествие обещает быть не из легких, ведь стоит зима, а с нами еще и коза — источник молока.

Кроме того, я попросил профессора отправить два адресованных мне письма в Камподиос отцу Томасу, заодно известив его о моем предстоящем прибытии. Если я приеду раньше, чем придет почта, тем лучше.

Фабио вот-вот закончит свое послание, и я попросил его привязать к ножке Буссолы и мое письмо. А потом мы навсегда распростимся.

Не знаю, когда я смогу что-нибудь записать в свой дневник. Вероятно, через несколько недель, уже в Испании.

Надеюсь и молюсь о том, чтобы мы окончательно избавились от чумы.

ОТЕЦ ЭРНЕСТО,

ПАЛОМНИК КО ГРОБУ СВЯТОГО ИАКОВА

Боюсь, что причина моих трудностей столь же смешна, сколь и болезненна: мозоль на ноге.

Отец Эрнесто увидел, как из-за гребня холма показалась небольшая группа людей. Шаг за шагом они приближались к нему, и теперь он уже мог различить, что это были двое мужчин, карлик-горбун с младенцем на руках и коза.

Карлик шагал впереди. Тот из двух мужчин, что был поменьше ростом, тащил дорожный мешок и тяжелый каркас палатки, а помимо этого, вел козу на веревке. Самый высокий из них, белокурый парень с непокрытой головой, водрузил себе на спину короб и нес на плечах посох. Еще немного, и можно было бы подумать, что Спаситель на кресте спускается с Голгофы.

Отец Эрнесто протер глаза. За время своих странствий он повидал немало странных людей, но эта компания его удивила. Будучи любопытного нрава, он решил подпустить их поближе и заговорить с ними. Перекрестился перед придорожным образом Мадонны и уселся на каменную скамью под ним, положив рядом свой походный багаж. Поеживаясь от холода, он принялся растирать руки. Этот мартовский день anno 1580 был люто холодным; вопреки бытующему мнению, Арагон оказался вовсе не краем вечного тепла. Снега, правда, не было, да и озера с ручьями не покрылись льдом, зато ветер задувал такой, что пронизывал до мозга костей.

Отец Эрнесто вновь протер глаза. Это были проницательные, умные глаза, утопающие в сеточке морщинок, что придавало его лицу добродушное выражение.

Живописная группа медленно приближалась к нему. Скорость ее передвижения определяла коза, которая то и дело останавливалась и щипала скудную траву на обочине.

Эрнесто гадал, кем бы они могли быть. Если артисты или циркачи, то почему у них нет фургона? Трое мужчин и младенец — какое неожиданное сочетание! А где же мать ребенка? Наконец, ему стало понятно наличие козы — кормилица.

— Приветствую вас, pax vobiscum[53], Бог вам в помощь! — воскликнул он, поднимаясь. — Для странствия вы выбрали не самое лучшее время года.

Мужчина поменьше, который шагал с палаткой и с козой, прищурился сквозь линзы на носу и ответил:

— Да и вы тоже, отец мой. Куда путь держите?

— Я совершаю паломничество в Сантьяго-де-Компостелу. — Божий человек сделал широкий жест. — Древний путь по тропе Иакова с востока на запад. Вперед, вперед, все время вперед! Правда, я слабоват на ноги. Но какое это имеет значение, ведь Иисус, наш Спаситель, мог и по воде ходить, так что с Его помощью я уж как-нибудь одолею путь к святым местам. А вы, сыны мои?

На этот раз отозвался светловолосый:

— Мы направляемся в Камподиос, монастырь в Сьерра-де-ла-Деманда, святой отец.

— В Камподиос? — Эрнесто оперся о свой посох Иакова. — Я много о нем слышал. Говорят, он еще красивее, чем монастыри Юсте и Сусо, лежащие на моем пути.

Светловолосый улыбнулся:

— Не смею возражать. Я провел там первые двадцать лет жизни.

— Первые двадцать лет? Тогда ты э-э… вы были монахом?

С лица парня по-прежнему не сходила улыбка:

— Думаю, пора представиться друг другу. Я называю себя Витус из Камподиоса и являюсь кирургиком, поскольку именно этому обучался в монастыре. Это Рамиро Гарсия, магистр юриспруденции. И, наконец, Энано, заменяющий нашей малютке Нелле и мать и отца.

Энано пропищал:

— Как делишки, щерный гриф? Щёб тебя кум не мучил и катушки не подводили!

— Э-э… Что вы сказали?

— Это треп подворотен, господин богомол, язык небоперов и марвихеров. Я пожелал вам хорошего самощувствия и спросил о вашем драгоценном здоровье.

— Ничего, спасибо. Н-да, ваша троица, я бы сказал, являет собой весьма необычное зрелище, — вежливо произнес Эрнесто, который только сейчас обратил внимание еще на одну примечательную особенность: все трое мужчин были обуты в желтые туфли без задников. — Однако, прежде чем я удовлетворю свое любопытство, позвольте представиться: я отец Эрнесто из Ронсесвальес, маленькой деревушки в западных Пиренеях. Я тружусь и молюсь в тамошнем августинском аббатстве вот уже более сорока лет. Да простит меня Всевышний, но за все это долгое время я ни разу не сподобился совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостелу, дабы получить в тамошнем соборе свидетельство о том, что мне, бедному грешнику, отпускаются двести дней чистилища. Но теперь я преисполнен горячей решимости дойти туда, хотя ноги и не совсем слушаются меня.

— Что же с вашими ногами, отец мой? — поинтересовался тот, кто назвался кирургиком.

Августинец помедлил, но потом все же признался:

— Боюсь, что причина моих трудностей столь же смешна, сколь и болезненна: мозоль на ноге.

— Мозоль? Ах вот как. Судя по вашим сапогам, я не удивлюсь, если так оно и есть. Присядьте на скамейку, я хочу посмотреть, в чем дело.

Монах послушался и с кряхтением расшнуровал свои сапоги. Это были самые настоящие орудия пытки, которым в прошлом доставались от хозяина сочные прозвища, вроде «терка», «испанский сапог», «тиски» и тому подобное. Иной раз с языка у благочестивого августинца срывалось и крепкое словцо, которое приходилось искупать десятикратным повторением «Ave María».

Сапоги. Разумеется, именно они и были причиной его страданий. Но он не мог без них обходиться, ибо относился не к босым монахам-августинцам, а к обутым. Перед паломничеством собратья напутствовали его и поучали, что крепкая обувь — это альфа и омега странствия. Вот он и взял в монастыре эти пыточные инструменты…

Руки у молодого лекаря были мягкие и ловкие. При этом он сохранял совершенно невозмутимый вид, словно за свою недолгую жизнь уже многое испытал. Наконец молодой человек поднял взгляд и объявил:

— Это и в самом деле мозоль, святой отец. Я ее размягчу, а потом срежу. Правда, для этого мне понадобится горячая вода. Вы не знаете, как далеко еще до Логроньо?

Эрнесто пожал плечами:

— Точно не знаю, но полагаю, еще не меньше пяти миль.

— Тогда мы сделаем здесь привал. От всей души приглашаем вас присоединиться к нам.

— Нет-нет, об этом не может быть и речи. Я отправляюсь дальше в Логроньо. В тамошней церкви наверняка найдется собрат, который разделит со мной трапезу. Что такое пять миль! Уж как-нибудь осилю. Дошагал же я досюда через Ларрасоану, Пуэнте-ла-Рейна, Эстелью и Лос-Аркос.

— И будет с вас. Нет-нет, я настаиваю на том, чтобы вы остались с нами.

Отец Эрнесто покорился судьбе.

— Никогда не попадай в руки врачам, если хочешь остаться здоровым, — вздохнул он. — Не в обиду будь сказано, я очень благодарен вам, кирургик. Если признаться, четыреста пятьдесят миль до Сантьяго-де-Компостелы — это не пустяк. Позвольте полюбопытствовать, откуда вы все идете?

— Вообще-то из Англии, но сейчас из Барселоны. Мы все время двигались в западном направлении, пересекли Каталонию и Арагон, потом вверх по Эбро, минуя Сарагосу, Туделу и Калаорру. Изнурительный, медленный марш, хотя мы очень спешим. Но сами понимаете: с козой и ребенком рекордов не поставишь.

Эрнесто понимающе кивнул:

— Конечно, конечно. Но простите, вы сказали: из Англии? Как это связано с Барселоной и монастырем Камподиос? Я предчувствую какую-то запутанную историю. Надеюсь, вы мне ее расскажете? Обожаю увлекательные истории.

— С удовольствием. Но лишь после того, как полечу вас.

Витус сидел в общей палатке и при свете лампы осматривал мозоль, освобожденную от ороговевшей шишки. Потом отложил хирургический инструмент, острую ложечку, и накрыл прооперированное место компрессом. — Самое плохое позади, святой отец.

Магистр, ассистировавший при операции, убрал все принадлежности.

— Так оно и есть, — подтвердил он, — завтра поскачете, как лягушка, или, выражаясь подобающе, зашагаете апостольскими стопами. Но только не в ваших сапогах. В интересах вашего мизинца я вам настоятельно советую продолжить путь в этих желтых туфлях. Они должны прийтись вам по ноге.

Он вытащил из мешка пару странных туфель и не без гордости презентовал их:

— Лучший товар из Феса, святой отец! Кстати, проделавший длинный путь: из Феса на верблюжьей спине в Оран, оттуда по Средиземному морю в Кьоджу и Венецию. Роскошные экземпляры из мастерских хаджи Моктара Бонали и, кроме того, подарок нашего друга Джанкарло Монтеллы!

— Спасибо, — пробормотал отец Эрнесто, в голове которого все окончательно смешалось. — Только, э-э… вы действительно считаете, я мог бы в этих желтых… — Он представил себе, что сказал бы суровый аббат Альберто, доведись ему увидеть его в таком наряде, и тут же прогнал эту мысль. — Материал кажется мне…

— Материал выше всяческих похвал. Вы же видите, мы прошагали в них сотни миль. А кроме того, как это говорится? Ne sutor supra crepidam. Сапожник, суди не выше сапога, не так ли?

Эрнесто заставил себя улыбнуться:

— Вижу, с вашим милосердием лучше не шутить. Так что с благодарностью принимаю подарок и буду поминать вас в своих молитвах. Разумеется, это относится и к вам, кирургик. Как у всех паломников к гробу святого апостола Иакова, у меня есть лишь мой посох и к нему тыква в качестве резервуара для воды да раковина, которая служит мне ложкой.

Витус хотел было что-то возразить, но маленький ученый опередил его:

— Paupertas non est probo.

— Да, бедность не порок, воистину, господин Магистр, — кивнул монах, — но если позволите, один вопрос к лекарю: откройте мне, кирургик, какую мазь вы наложили мне на рану?

— Это целебная мазь доктора Шамуши, одного арабского врача из Танжера.

— Доктор Ша… Из Танжера? — Отец Эрнесто удивленно откинулся назад. Любопытство вновь одолевало его. — Танжер? — растерянно повторил он. — Фес? Оран? Венеция? Сколько многообещающих, овеянных тайнами названий! Они тоже часть вашей истории, кирургик? Не забудьте, вы обещали рассказать мне ее! Я же сказал, что обожаю истории.

Витус улыбнулся:

— Я не забыл, но давайте сначала все вместе поедим. После того как мы возблагодарим Господа за еду и питье, я охотно поведаю вам все. Только не один. Магистр должен будет помочь мне, иначе я половину забуду.

Маленький ученый прищурился:

— С огромным удовольствием. Если бы только мои новые бериллы были удачнее сделаны! Для рассказа они мне, конечно, не нужны, но этот генуэзский шлифовальщик стекла оказался не слишком искусным мастером.

— Генуя? — воскликнул августинец. — Вы и там, значит, побывали? О Господи, сеньоры, похоже, вы объехали полмира, а я даже не добрался до Сантьяго-де-Компостелы!

Витус рассмеялся:

— Всему свое время, святой отец. А теперь к столу, Коротышка уже приготовил еду.

Прошло немало времени, уже забрезжил рассвет следующего утра, когда любопытство отца Эрнесто было наконец более-менее утолено. Слушая истории, которые поочередно рассказывали то Витус, то Магистр, а иногда и Коротышка, он не уставал изумляться и в конце концов произнес:

— Сколько же вам пришлось всего преодолеть, кирургик, чтобы все-таки получить доказательство вашего знатного происхождения! Признаюсь, окажись я в вашей ситуации, я бы места себе не находил, пока не попал в Камподиос. Скажите, а почему бы вам не одолжить где-нибудь лошадь и не помчаться вперед? Вы бы за несколько дней добрались туда. Ваши товарищи ведь и сами нашли бы дорогу.

— Конечно. — Витус подавил зевоту. Августинец, несмотря на поврежденную ногу и преклонный возраст, был бодр, как лань. Все время задавал вопросы, удивлялся, опять спрашивал и слушал с горящими глазами. — Конечно, святой отец. Но я никогда бы не сделал этого. Я останусь с друзьями, и друзья останутся со мной. И если вы внимательно слушали наши истории, то не могли не понять, что таков наш принцип.

— Да-да, разумеется.

Витус с радостью отметил, что теперь и монах широко зевнул. Однако радость его была преждевременной, потому что сразу же последовал очередной вопрос:

— Вы еще остались моим должником, кирургик. За вами описание путешествия из огненного кольца в Пьяченцу и Геную, а оттуда морем в Барселону. Но боюсь, уже слишком поздно, чтобы ожидать продолжения рассказа.

— Я вам расскажу все позже, святой отец. Когда мы отправимся в совместный путь.

— Это очень любезно с вашей стороны, сын мой. Вы же знаете, как я люблю приключения.

Поспать им удалось часа два-три, не больше. Витус не дал никому как следует отдохнуть, настояв на раннем подъеме. Не в последнюю очередь это было вызвано беспокойством, которое посеял в его душе отец Эрнесто, предложив скакать в монастырь, опередив других. Стоя на обочине, монах наблюдал, как друзья взваливали на спину багаж. На ногах у него были желтые туфли. Сделав несколько шагов на пробу, Эрнесто радостно воскликнул:

— Господь мне свидетель, это действительно удобная обувь! У меня такое ощущение, что я мог бы добежать в ней прямо до Сантьяго-де-Компостелы.

Нагруженный Магистр подошел к нему.

— На сегодня хватит и Алесона, который должен быть милях в двадцати западнее Логроньо. Но заверяю вас, святой отец, к тому времени эти ваши туфли уж точно срастутся с вашими ногами, и вам уже не захочется снимать их.

Вопреки своим опасениям, отец Эрнесто с легкостью подстроился под темп движения друзей-путешественников. Что влияло на это в большей степени — отсутствие мозоли и новая обувь, весенняя погода или хорошее настроение, царившее в компании, — он не мог сказать. Да это и не важно, ведь всю дорогу августинец внимал захватывающему повествованию кирургика о последнем этапе их странствий.

— Как вы понимаете, святой отец, — рассказывал Витус, — было весьма непростым делом найти в Генуе капитана, который смог бы доставить нас по Лигурийскому морю в Барселону, поскольку в конце года редкая торговая галера покидает гавань. К тому же мы были не в состоянии оплатить вояж и не выглядели платежеспособными людьми.

— Охотно верю, — бодро отозвался Эрнесто. Он живо представил себе, какое странное впечатление производила на окружающих эта компания, ведь и сам поначалу поддался ему.

— Целыми днями мы околачивались в порту, перебиваясь случайными заработками и ораторским искусством Магистра, рассказывавшего любопытной толпе на Пьяцца Сан-Маттео о наших приключениях.

— Да, — подал голос ученый, шагавший в арьергарде маленького отряда, — я чувствовал себя помесью Цицерона и Шахразады.

Отец Эрнесто обернулся, не замедляя шага.

— Кто такой Цицерон, я знаю, господин Магистр, а вот второе имя… Как там? Шах… Слышу впервые.

— Шахразада, святой отец. Так звали прекрасную рассказчицу из «Alf laila waleila».

— А это еще что такое?

— Это по-арабски. Означает «Тысяча и одна ночь».

— Так оно и есть, — кивнул Витус и продолжил рассказ. — Возвращаясь к «Тысяче и одной ночи»: наши бесконечные потуги попасть на корабль казались мне злой сказкой. Под конец я уже был в полном отчаянии, ведь я хотел, более того, я должен был непременно попасть в Камподиос, а мы застряли в Генуе, словно нас цепями приковали к причальной стенке. Мы предпринимали попытки не только в конторах и на складах торговых компаний, но и вблизи от маяка Торре-делла-Лантерна, но все понапрасну. Выспрашивали в окрестностях собора Сан-Лоренцо, где расположен не один постоялый двор, в которых часто бражничают моряки, и тоже впустую. Пытались заговорить с богатыми купцами у палаццо Дукале, чтобы разузнать, не отправляется ли какой-нибудь из кораблей в Барселону, — все тщетно.

— Если все ваши усилия оказались напрасными, то лишь чудо могло привести вас в конце концов на землю Испании.

— Называйте это как хотите: чудо, везение или особое стечение обстоятельств. Случилось это на постоялом дворе «Фортуна», где мы сидели после долгого дня горьких поражений и предавались унынию. К счастью, у нас оставалось еще несколько монет, и мы могли заказать еду. Хозяин, приветливый человек, давал нам чуть больше, чем должен был, и даже для Бородача у него на заднем дворе нашелся клочок земли, поросший травой. Да, так все и было в тот знаменательный день.

— Ну и? Что случилось потом?

— Неожиданно кто-то громко выкрикнул: «Кирургик, это вы?! Клянусь водорослями Саргассова моря, это именно вы!» Кричавшего звали Пайнт. «Пайнт» — это пинта по-английски. Он английский матрос, вернее, был им. Почему, сейчас узнаете. Это приземистый крепыш, почти одинаковый что в ширину, что в высоту, с руками молотобойца. Много лет он прослужил на корабле капитана Ипполита Таггарта, знаменитого корсара, вернувшегося anno 73 после самого, пожалуй, успешного похода за всю историю каперства. На «Фальконе», корабле Таггарта, мы с друзьями ходили какое-то время. Вот с тех пор я и знаю Пайнта.

Отец Эрнесто, ростом ненамного превышавший Магистра, посмотрел на Витуса снизу вверх.

— Должно быть, вы были добрыми друзьями, иначе трудно объяснить его огромную радость при встрече.

— Нет, не сказал бы. Скорее, такую бурю восторга вызвало воспоминание о пережитых вместе приключениях. Дело в том, что именно Пайнт помог мне в свое время спасти пострадавшего от несчастного случая матроса, жизнь которого висела на волоске. Дункан Райдер, так звали несчастного, споткнулся о свернутый бухтой канат и получил вдавленный перелом свода черепа. Или, выражаясь менее научно, у него была сломана и продавлена внутрь черепная кость. Я сделал ему трепанацию, а помогал мне в этом старый корабельный врач доктор Холл.

— И я помогал! — пропищал вдруг Коротышка, как всегда шагавший с младенцем впереди. — Кровь заговаривал. Помнишь?

Красный шар,

Жаркий жар,

Завертись, закружись,

На обратный путь ложись,

Замри дотоле

По моей воле![54]

— Разумеется, помню, — подтвердил Витус. — Это была сложная операция. Я тогда вставил пострадавшему в череп золотую монету, и, надеюсь, он до сих пор с ней разгуливает по миру. Ну так вернемся к Пайнту: в спасении жизни Дункана Райдера, преданного отца и семьянина, есть и его заслуга. Это нас и объединило.

— Ну а дальше? — нетерпеливо спросил отец Эрнесто. — История на этом наверняка не заканчивается?

— Нет, не заканчивается. Ибо Пайнт сегодня больше не матрос, а совладелец одной Генуэзской торговой компании. На свои призовые деньги он выкупил часть ее.

Глаза Эрнесто заблестели.

— Пути Господни неисповедимы! Рад за Пайнта. Наверняка он приличный, богобоязненный человек. Но ведь он англичанин. Каким же образом судьба забросила его в Геную?

— Во всем виновата любовь, святой отец. В один прекрасный день ему повезло, и он познакомился не с очередной портовой девицей, а с красивой девушкой из хорошей семьи. Звали ее Орнелла, и она была родом из Генуи. Вот он и отправился на ее родину, женился на ней и позаботился о стабильном доходе для семьи.

— Какая замечательная история! И, стало быть, благодаря этому Пайнту…

— Именно так. Благодаря Пайнту мы через два дня отправились в плавание. Как совладельцу ему было достаточно отдать соответствующий приказ.

— Воистину маленькое чудо! — Отец Эрнесто остановился, вынудив встать и своих спутников. — Позвольте, дети мои, вознести молитву за здравие бывшего матроса Пайнта, ставшего ныне уважаемым, солидным торговцем. Да защитит и охранит его Господь на жизненном пути!

Друзьям не оставалось ничего другого, кроме как пережидать, пока августинец претворит в жизнь свое спонтанное желание. При этом им пришлось проявить немало терпения, поскольку молитвы, которые святой отец повторял, перебирая четки, состояли из пяти разделов, каждый из которых содержал символ веры, «Отче наш», десятикратную молитву Деве Марии и «Во имя Отца и Сына…». Потом еще следовал эпизод из жизни Христа и Девы Марии.

Когда Эрнесто наконец закончил страстным «амен», Витус произнес:

— Вы делаете честь вашему призванию, моля Всевышнего о благословении для Пайнта, но хотел бы попросить вас в следующий раз делать это во время привала. Иначе мы теряем чересчур много времени, а вы ведь знаете, как я тороплюсь.

— Конечно, сын мой, конечно. Простите старому служителю Господа его рвение.

То ли молитвы монаха отняли слишком много времени, то ли дорога оказалась длиннее ожидаемого, но путники не добрались засветло до местечка Алесон и были вынуждены вновь заночевать под открытым небом.

Когда палатка была разбита и огонь для ужина разведен, отец Эрнесто опустился на большой камень, снял желтые туфли и принялся массировать свои пальцы.

— Честно говоря, кирургик, никогда бы не подумал, что моя прооперированная нога так хорошо перенесет марш. Все это время я почти не вспоминал о ней. У вас поистине золотые руки.

Витус, который вместе с Магистром варил суп, ответил столь же учтиво:

— И эти руки хотят сейчас удостовериться, что процесс выздоровления протекает успешно, святой отец. Разрешите взглянуть. — Он склонился над мизинцем, бывшим виновником всех неприятностей, и оценил свою работу. — Да, выглядит неплохо. Ранка зарастает. Я еще раз смажу мазью доктора Шамуши и наложу компресс.

— Кирургик, я хочу потом прочесть благодарственные молитвы и включить вас в них. Одному Всевышнему ведомо, как вы меня выручили.

— Что вы, что вы! — замахал руками Витус. — Я сделал лишь то, что на моем месте сделал бы любой врач.

После трапезы августинец прочел обещанные молитвы, подвигнув и спутников присоединиться и дружно произносить бесконечно повторяющиеся фразы. Длилось это не меньше часа, пока наконец малютка Нелла не подала голос, положив конец благочестивому действу. Она была голодна и громко оповестила всех об этом. Коротышка, принимавший участие в совместных молениях, пропустил обычное время кормления и не дал малышке молока.

Теперь он поспешно бросился наверстывать упущенное. Сунул ребенку конец клистира в ротик, осторожно надавил на овечий пузырь и принялся кормить крошку, приговаривая при этом:

— Ну не плачь, моя овещка, папа пришел к тебе, моя куколка! Хряпай, моя рыбонька, разевай варежку пошире. Ну щё, вкусно? Натрескалась, моя овещка? У-тю-тю!

Он держал ее столбиком, пока она не срыгнула.

— Вот как славно мы срыгнули! У-сю-сю! И еще разощек! — Он снова сунул клистир в беззубый ротик, не смолкая ни на минуту.

Наконец малышка насытилась, и Энано пропищал:

— Ну вот и славно, ни капельки не осталось, вот и умнищка. Папощка накормил свою Неллу. Ты ведь у нас Нелла? У-тю-тю!

Неожиданно он прервал свой словесный поток и задумался.

— Не-е, никакая ты не Нелла, ты же у нас некрещеная. Все должно быть по-настоящему, со святой водой, с попом… Стоп! — Он оборвал сам себя на полуслове и вежливо обратился к монаху: — Отец Эрнесто, а ты не мог бы окрестить мою овещку? Мне кажется, это важно.

Эрнесто, растроганно наблюдавший за кормлением, опешил:

— Конечно, мой дорогой Энано, обряд крещения очень важен. Даже чрезвычайно важен. Это таинство, неразрывно связующее человека с Господом. Но боюсь, я не смогу выполнить твое пожелание, ибо для этого необходима не только святая вода, но и купель. Поэтому я предлагаю окрестить ребенка завтра в церкви Алесона. Уверен, мой тамошний собрат охотно пойдет тебе навстречу.

Если кто-нибудь подумал, что Коротышка будет счастлив от такого предложения, он ошибся.

— С позволения сказать, Божий щеловек, — смущенно проговорил он, — я не хощу, щёб мою куколку трогали щужие руки, хощу, щёб все среди своих произошло.

— Да, но без купели…

И тут вмешался Витус:

— Простите, святой отец, но есть ли в Писании место, где была бы определена форма такой купели?

— Что? Вы имеете в виду прямое указание? — Эрнесто окинул мысленным взором свои, вне всякого сомнения, изрядные познания, несколько раз покачал головой и пришел к выводу: — Нет, насколько мне известно, нет. Если не ошибаюсь, Иоанн Креститель, сын Захарии, не пользовался специальным сосудом. Он крестил верующих просто в реке. Однако здесь нет реки, кирургик.

Витус мягко улыбнулся:

— Это верно. Но у нас есть с собой вода. И котелок.

— Так оно и есть, святой отец, — вмешался Магистр. — У нас есть котелок, который чудесно подойдет в качестве купели. Сейчас он, к сожалению, еще слишком горячий, чтобы послужить святой цели, но, думаю, не позже утра он остынет.

Отец Эрнесто сдался:

— Видно, дети мои, Всевышний избрал меня на эту роль, так что не смею уклоняться от нее.

— Амен, — радостно прочирикал Коротышка.

После короткой ночи — день еще только занимался — Эрнесто позаботился о чистоте котла и подготовился к ритуалу. Малышка гукала, что отнюдь не мешало торжественности момента.

— О ты, дитя мужчины и женщины, — начал он звонким голосом, — дочь Энано… Э-э-э?..

Ему пришлось прерваться, так как он не знал фамилии отца.

— …из Аскунезии, — подсказал Витус.

— Дочь Энано из Аскунезии, — продолжил августинец, — я молю Господа нашего Иисуса Христа, дабы Он благословил тебя, ибо сказано в Священном Писании:

тот, у кого руки неповинны и сердце чисто, кто не клялся душою своею напрасно и не божился ложно, тот получит благословение от Господа и милость от Бога, Спасителя своего…

Далее следовала пространная просьба, иногда прерываемая лопотанием младенца, после чего Эрнесто приступил к молитве, в которой упомянул об опасностях жизни и кознях дьявола, превознес силу Всевышнего, под надежной защитой Которого никому не надо тревожиться за спасение своей души, и перешел к Символу веры.

Закончив звучным «амен», отец Эрнесто взял из рук Коротышки маленький комочек, поставил его в котелок, воду в котором он до этого освятил, и торжественно провозгласил:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа нарекаю тебя именем Нелла.

Затем взял свою раковину пилигрима, зачерпнул ею воду и вылил на головку ребенка. Эту процедуру он повторил еще дважды. Потом отдал малышку, которая снесла весь обряд спокойно и даже радостно, счастливому отцу.

Теперь августинец обратился к Витусу и к Магистру, которые в данном случае представляли общину, и произнес:

— Я окрестил Неллу, дочь Энано из Аскунезии, как повелел Иисус своим ученикам:

Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа. Уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века.

Эрнесто осенил себя крестным знамением и сказал под конец:

— Думаю, я все сделал так, как предписывает святая церковь. Правда, мне недостает общинной книги, куда я мог бы внести запись о рождении. Так что вы, дети мои, должны быть в любой момент готовы подтвердить перед Господом и миром, что этот младенец был окрещен и наречен Неллой из Аскунезии, в девятый день марта anno Domini 1580.

Не успел он это произнести, как Магистр прищурился, потом улыбнулся во весь рот, подошел к Витусу и начал так энергично трясти его руку, словно это был рычаг насоса.

— Точно! Сегодня ж девятое марта, старый сорняк, твой день рождения! Поздравляю от всей души, и да сбудутся все твои планы!

Вся компания по очереди принялась поздравлять Витуса, так что ему стало даже неловко.

— Да бросьте, друзья, — смущенно пробормотал он, — строго говоря, это не день моего рождения, а всего лишь день, в который старый аббат Гардинус нашел меня у ворот монастыря.

— Ровно двадцать четыре года тому назад, — добавил Магистр. — Как чувствует себя человек, проживший почти четверть века?

Витус рассмеялся:

— Точно так же, как проживший на год меньше!

— А ты помнишь, что мы делали год назад?

— А то! Мы плыли на юг, взяв курс на Танжер.

— Царица небесная! А у меня такое ощущение, что все это было вчера. А помнишь ли ты, где мы были в этот день два года назад?

Прежде чем ответить, Витус на миг задумался:

— Думаю, именно в этот день мы вместе с обломками «Альбатроса» были выброшены на берег Новой Испании. Это была прибрежная полоса между Номбре-де-Диос и Пуэрто-Белло, если не ошибаюсь.

— Не ошибаешься. А помнишь, кто нас там подобрал?

— Как можно забыть такое? Это был кузнец Хаф со своей собакой Томом.

Маленький ученый распростер руки:

— Да, нас тогда битых пять недель швыряло, как мячик, по бушующим волнам! Но мы это выдержали. Tempi passati.[55] Ну да ладно, перейдем к другому: сам знаешь, что мы бедны, как церковные мыши, но все же нам не хотелось поздравлять тебя без подарка. Поэтому мы решили подарить тебе нечто такое, чего не купишь ни за какие деньги: время! Мы с Энано дарим тебе наше время. Иными словами, мы и впредь будем рядом с тобой, неважно, сколько тебе будет лет — двадцать четыре, тридцать четыре, сорок четыре. Ты всегда можешь рассчитывать на нас. — Он заключил Витуса в крепкие объятия. Чтобы картина не вышла чересчур сентиментальной, быстро отошел и уступил место Коротышке.

— Мы с овещкой желаем, щёб тебе всегда шли монеты и пруха была во всем, — пропищал Энано, — и щёб рыбка без труда ловилась из пруда.

Наконец подошла очередь монаха. Перекрестив Витуса, он степенно произнес:

— Я, сын мой, не могу подарить вам много своего времени, ибо пути наши вскоре разойдутся. Но я тоже дарю вам нечто бесценное: мое преклонение перед вами и вашим медицинским искусством. Я всегда буду молиться за вас, чтобы вы были здоровы и благополучны.

Витус так смутился, что не знал, куда глаза деть. Наконец, севшим от волнения голосом он провозгласил:

— В путь, друзья мои!

На подступах к Алесону друзья вдруг увидели толпы людей, спешивших к большому пустующему лугу, на котором было возведено что-то вроде деревянного помоста. Сморщенный старикашка прыгал на нем и ругался на чем свет стоит.

— Да-да, смейтесь над стариком, который не может постоять за себя! Невежественный, безмозглый сброд — вот вы кто! Старость уважать надо! Я уже сражался за Карла Пятого, царство ему небесное, когда вы еще дристали в пеленки!

Кое-кто засмеялся. Раздались выкрики:

— Ну-ну, не заливай, дед!

— Тебе легко брехать, абуэло[56], нас ведь там не было!

— Кто такой вообще Карл Пятый? Мы о таком не слыхали. Ха-ха-ха!

Магистр, бывший не в состоянии рассмотреть происходящее, буркнул:

— Смех без причины — признак дурачины, так ведь говорится, святой отец?

Эрнесто кивнул:

— Per risum multum debes cognoscere stultum.[57]

Среди потешающихся зевак было трое молодых, хорошо одетых состоятельных молодых людей, расположившихся у самой сцены и забавлявшихся тем, что кидали камешки в старика. В основном снаряды летели мимо цели, но некоторые все же попадали, и тогда старик с воплями «ай! ой!» смешно подпрыгивал, словно блоха.

Это еще больше веселило зрителей. Трое молодых людей чувствовали поддержку и продолжали швырять камни, вызывая новые потоки брани сморщенного старичка. Самый здоровый из трех олухов заорал:

— Ты разеваешь свою пасть, дед, потому что старый. Ха-ха-ха! Был бы ты помоложе, уж я бы тебе показал, как разговаривает мой клинок!

— Что? — завизжал старик. — Люди добрые, вы слышали? У парня есть одна штука, которая может разговаривать!

Толпа взвыла от хохота. Только что дарившая свою благосклонность молодым людям, она тут же обратила ее на старика. Парень состроил кислую мину.

Старик еще больше распалился:

— Это же великолепно! О таком я еще никогда не слыхал. Скажи, дружок, он у тебя разговаривает в твердом состоянии? Впрочем, что я! Разумеется, нет. Посмотреть на тебя, так сразу ясно, что там у тебя мало что происходит!

Витус с друзьями уже подошли достаточно близко, чтобы во всех подробностях наблюдать за перепалкой. Они оказались зажаты в толпе и уже не могли двинуться ни вперед, ни назад, а лишь вытягивали шеи. Только Коротышка не полез в гущу народа, а остался в стороне, опасаясь за свою «овещку».

— Эй, давай, залезай на сцену и спусти штаны! — продолжал изощряться старик. — Мы хотим посмотреть, как он разговаривает. Не так ли, люди добрые, мы ведь хотим поглядеть на него?

Толпа взревела в знак согласия.

— Мы правда хотим поглядеть, как он разговаривает?

Новый вопль ликования.

Крепко сложенный парень теперь уже рассвирепел:

— Заткни пасть, дед, а то я и впрямь поднимусь, и тогда тебе не поздоровится! Получишь пару таких тумаков, что отлетишь до рыночной площади!

— Что?! Ты грозишь мне кулаками? Эй, люди, вы слышали? Сопляк обещает распустить руки! Как прикажешь это понимать? Он у тебя вовсе не умеет разговаривать, или, еще хуже, ты не умеешь им пользоваться?

Народ опять взвыл от удовольствия. Такого развлечения они давно не получали.

— Ну, погоди! — Одним прыжком парень взлетел на сцену и обнажил шпагу. Приставив острие клинка к горлу старика, он прохрипел: — Если хочешь сразиться, старый, пожалуйста, я готов. Но за твою жизнь я не дам и ломаного гроша.

Толпа перестала смеяться. Радость обернулась тревогой. Со всех сторон полетели крики:

— Оставь его, абуэло.

— Не связывайся, ты ему и так задал.

— Не перегибай палку.

— Лучше помиритесь.

Всеобщее желание мира разделял и отец Эрнесто. Подняв руку, он выкрикнул:

— Угомонитесь, забияки! Господь не для того создал людей, чтобы они пробивали друг другу головы!

Смягчившись, парень уже собирался сойти с помоста, однако старик бросил ему в спину:

— А с тобой, молокосос, я еще поквитаюсь. Даже если мне подвяжут левую ногу, я тебе задам такую взбучку, что на всю жизнь запомнишь!

У парня даже дух захватило.

— Вы сами слышали, люди! Старик непременно хочет, чтобы я задал ему трепку. Прекрасно, обещаю не тянуть, чтоб побыстрее отделаться. — Он снова вынул шпагу, уже вложенную в ножны, и встал в боевую стойку. — Ну, где твое оружие, дед?

— Не так быстро, не так быстро, молокосос.

— Ага, все-таки наложил в штаны? — Юноша пару раз разрезал воздух клинком — раздался угрожающий свист. — Скажи честно, если идешь на попятный.

Старик распрямил плечи, неожиданно став ростом почти со своего противника, но тут же снова обмяк и выкрикнул надтреснутым голосом:

— Напротив, молокосос, готов с любым заключить пари, что одолею тебя! Если же мне это не удастся, получишь от меня четвертной. Раз уж ты так уверен в себе, то в противном случае заплатишь мне в пятьдесят раз больше. Или это слишком много для тебя?

— Ну, разумеется, нет! — парировал парень, в лице которого появилось нетерпение охотника, подстерегающего дичь. — Клянусь, я отдам тебе пятьдесят четвертных, если ты одолеешь меня. Но предупреждаю: многие уже пытались сделать это.

— Тогда по рукам, у нас много свидетелей!

Когда события на помосте приобрели такой оборот, Магистр встревоженно произнес:

— Пожилой господин либо не в себе, либо устал от жизни. Ты не находишь, что нам пора вмешаться?

Витус, обладавший зорким зрением, покачал головой:

— Нет, не надо. У меня такое впечатление, что все не так просто, как кажется. Не удивлюсь, если мы сможем заработать в мой день рождения неплохие деньжата. — Он громко выкрикнул: — Эй ты, орел, там, наверху, я тоже заплачу тебе четвертной, если ты победишь. А ты дашь мне тоже в пятьдесят раз больше, если проиграешь?

Маленький ученый зашипел в испуге:

— Ты что, сдурел, сорняк? У нас ведь нет четвертного! У нас не осталось и четырех жалких мараведи!

Но тут уже юнец звонко прокричал ему в ответ:

— Разумеется, сеньор! Запомни мое лицо, чтобы потом принести мне деньги!

— А ты запомни мое! — крикнул в ответ Витус, отмахиваясь от возмущенного Магистра.

Отец Эрнесто придерживался того же мнения, что и маленький ученый. Он сердито нахмурился:

— Заключать пари и бросать жребий, кирургик, — это не богоугодное дело. — Но никто уже не обращал на него внимания, потому что события на сцене приняли серьезный оборот. Противники встали друг против друга: юноша с обнаженной шпагой, а старик, как ни странно, всего лишь с палкой в руке.

— Я почти ничего не вижу, — ныл Магистр. — Будь проклят генуэзский шлифовальщик, подсунувший мне такие негодные бериллы! Ну что, молодой петух уже выиграл? О Господи, где мы только возьмем четвертак? Да скажи же, Витус, что там происходит?

— Пока еще ничего не произошло. Парень стоит в безупречной исходной позиции фехтовальщика, а дед опирается на свою палку.

— Провалиться мне в преисподнюю! Я так и знал, что старик хочет свести счеты с жизнью. Какой бес в него вселился?

Тем временем парень сделал несколько выпадов, каждый раз тут же уходя назад. Вероятно, он всего лишь хотел проверить реакцию противника. С этим у деда дела обстояли не лучшим образом. Старик увертывался, но как-то неуклюже, и парень был на волосок от попадания.

— Ну что теперь там творится? — не унимался Магистр, голос которого даже сел от волнения.

— Ничего, — ответил Витус подчеркнуто спокойно. — Парень стоит с направленным вниз клинком и приглашает противника к нападению.

— Клянусь всеми двенадцатью апостолами, ты должен вмешаться! Если ты этого не сделаешь, я сам туда пойду.

Маленький ученый был уже готов взобраться на сцену, но Витус удержал его.

— Нет, давай еще подождем.

Старику и в самом деле, скорей всего, просто везло, потому что каждый выпад парня не доставал его всего на волосок. Некоторые в толпе, в особенности женщины, все больше волновались за его судьбу, и требования прекратить бой звучали все чаще. Впрочем, их страх оказался необоснованным. С каждым движением шпаги старик словно немножко молодел, и вскоре начало складываться впечатление, что парень промахивался не случайно: дед оказался резвее его.

— Молодой петух только что предпринял атаку с пикирования, — информировал Витус Магистра. — Старик парировал и ответил рипостом.

Маленький ученый прищурился:

— Ты сказал «рипост»? Намекаешь, что старик умеет фехтовать?

Витус не успел ничего ответить, потому что события развивались со стремительной быстротой. Во время контратаки старик сделал несколько выпадов палкой и попал юнцу по ребрам. Все произошло настолько стремительно, что человеческий глаз был не в состоянии уследить за всеми движениями. Парень застонал от боли. По толпе прошел ропот.

— Да, — подтвердил Витус, — старик действительно умеет фехтовать. Да еще как! У меня такое впечатление, что его палка — это дуссак, старинное деревянное орудие борьбы.

Между тем старец с юношеской силой и необычайной проворностью наносил новые удары палкой. Сопротивление парня было полностью парализовано. Он стоял, скрючившись, на коленях и хватал ртом воздух. Шпага выскользнула из его рук.

— Сдаешься? — воскликнул старик.

— Да-а… — прохрипел юнец.

— Тогда я прощаю тебя. Но только если ты выполнишь условия пари.

— Да-а, да, выполню! — Похоже, побежденного мучили сильные боли, потому что он все время держался за бок и несколько раз тщетно пытался встать.

— Ты должен мне пятьдесят четвертных!

— Так же, как и мне! — выкрикнул Витус и одним махом вскочил на помост.

Старик оторопел, и на миг в его глазах мелькнула искра узнавания, но он тут же повернулся к толпе:

— Именно так оно и есть! Этому сеньору тоже причитаются пятьдесят четвертных. Вы все слышали, как он заключал пари, и мой дерзкий противник согласился на него…

Пока абуэло продолжал развлекать публику, Витус присел на корточки возле раненого и обследовал его. Диагноз был ясен мгновенно. Поднимаясь, он обратился к старику:

— У твоего противника сломаны по меньшей мере два ребра. Ему нужна стягивающая повязка.

Старик кивнул.

— Так-так, стягивающая повязка, значит… — Его глаза расширились, и он отвел Витуса в сторонку. — Ты врач? Тогда ты… Неужели это ты?! О Боже, как же ты изменился! Витус, ты?

— Артуро! Я не сразу узнал тебя. Но увидев, как ты фехтуешь, все понял. — Витус хотел было уже прижать к груди старого товарища, но тот удержал его.

— Подожди, друг, не здесь. Сначала мне надо довести до конца представление, а потом уж мы сможем обнять друг друга. Помоги моему противнику и возьми с него деньги, которые он нам проиграл. До скорого.

Произнеся это, Артуро тут же легко отбежал на середину сцены и закричал:

— Люди добрые, человек, которого вы только что видели, врач! Он позаботится о моем поверженном противнике. Прошу прощения, что все так быстро кончилось и пустозвон легко отделался, но, в конце концов, я ведь должен был оставить его в живых. Как иначе он заплатил бы свои долги?

Толпа, которая и в самом деле ожидала большего, примирительно засмеялась.

— Вижу, вы не держите на меня обиды. Это дарит мне надежду, что вы не обидитесь и тогда, когда я покажу вам свое истинное лицо! — Артуро сорвал с себя приклеенную бороду и седой парик и оказался тем, кем был в действительности. — Разрешите представиться, друзья, меня зовут Артуро! — Он низко поклонился. — Я являюсь живым доказательством того, что никогда не надо недооценивать противника.

Зрители опять засмеялись.

— А кроме того, я веду представление всемирно знаменитой цирковой труппы Artistas unicos. — Он вновь поклонился и приступил к приветствию:

Достопочтенная публика! Мужчины, женщины и дети!

Я имею честь представить вам программу, которую вы не видели никогда в жизни. Удивляйтесь, трепещите и пугайтесь!

Поддайтесь магии наших невероятных номеров! Радуйтесь в предвкушении встречи с человеком, который единственный в мире полностью победил силу тяжести! Приветствуйте человека без костей, Анаконду, несравненного человека-змею! Аплодируйте Церутти, величайшему факиру, и его уникальному ассистенту Антонио! Пусть ваши глаза расширятся от ужаса, когда будет безжалостно распилено нежное тело белокурой красавицы Майи… Восторгайтесь этими и множеством других номеров! Но сначала великий, неповторимый Балансеро!..

Артуро спрыгнул со сцены вниз, исчез за деревянной ширмой и через несколько секунд появился снова. Теперь у него были огромные черные усищи, закрученные и торчащие в обе стороны на пол-локтя, а на голове красовалась высокая шляпа, столь же пестрая, сколь и его длинный, расшитый золотом сюртук, переливавшийся множеством разноцветных стразов.

Рядом с ним горделиво вышагивала изящная девушка, к поясу которой был пристегнут барабан. Пока она отбивала первые такты, Артуро взял в руки три шарика и начал ими жонглировать. Он высоко подбрасывал их, все выше и выше, вращаясь при этом вокруг своей оси, непрестанно шутил, иногда делал вид, что теряет один из шариков, уже почти ронял его и все же неизменно подхватывал в последний момент.

Барабанная дробь становилась все громче и быстрее. У Артуро в руках уже были пять шариков, потом семь… С каждым новым шариком, который он добавлял, зрители дивились все больше и больше. Незадолго до окончания номера как бы случайно появился маленький песик и сел рядом с ним. Артуро отбросил в сторону первый из семи шариков.

— Терро, фас!

Словно запущенная пружиной, собачка взвилась вверх и под звон литавр схватила шарик зубами. То же самое произошло со вторым, третьим, четвертым шариками, и в конце концов все семь ровно в ряд лежали перед собачкой.

— Браво, Терро! — Артуро поаплодировал песику, давая сигнал публике сделать то же самое.

Когда аплодисменты стихли, он воскликнул:

— Достопочтенная публика! А теперь вы увидите человека без костей — уникального, сенсационного, легендарного Анаконду!

Изящная девушка сильно встряхнула бубен.

Программа Artistas unicos продолжалась…

— Ты молод, — увещевал Витус горячего парня на краю сцены, — твои ребра легко срастутся. Правда, потребуется несколько недель, пока ты полностью восстановишься. — Он еще раз проверил стягивающую повязку, которая широкой белой лентой облегала грудь пострадавшего.

— Да уж, точно, — пробормотал Магистр, как обычно ассистировавший Витусу. — Superbientem animus prosternet, мой мальчик. Или, если ты не слишком преуспел в латыни, — высокомерие предшествует падению. Пока не выздоровеешь, у тебя будет достаточно времени подумать о своих манерах. Особенно по отношению к старым людям.

— Да… — Юноша стиснул зубы. Он был очень бледен. Несмотря на повязку, его по-прежнему мучила сильная боль. — Но проклятый циркач вовсе не был стариком! Притворился, обвел меня вокруг пальца, сукин сын! Намеренно!

— Тихо, тихо, сын мой. — Отец Эрнесто положил ладонь раненому на лоб. — Что за выражения! Ты должен быть благодарен, что Господу было угодно обогатить тебя таким важным опытом. В другой раз с тобой такого не произойдет. Кстати, должен попенять тебе: богобоязненному юноше не пристало браниться. Ты же веришь в Бога?

— Разумеется, святой отец, — прохрипел парень, — конечно.

— Тогда ты наверняка не откажешься помолиться вместе со мной. Пусть тебя не смущает орущая толпа, ведь Господу безразлично, откуда к нему взывают. — С кроткой улыбкой отец Эрнесто вынул свои четки и приступил к священнодействию.

На сцене как раз распиливали белокурую Майю.

Поскольку темнело рано, представление Artistas unicos продолжалось всего час и закончилось почти одновременно с молитвами отца Эрнесто.

Как только публика разошлась, уже ничто не могло сдержать порыв давних друзей, и Витус с Магистром бросились обниматься с артистами, будто сто лет не виделись. Лишь Коротышка с Неллой на руках да монах стояли в сторонке и озадаченно наблюдали за столь бурным проявлением чувств, которое немало позабавило их. Наконец, когда первая волна ликования понемногу улеглась, Витус оглянулся и вспомнил о них.

— Ого, — воскликнул он, — у меня совершенно вылетело из головы, что нас пятеро! Идите сюда, святой отец! Иди сюда, Коротышка! Разрешите представить вам членов труппы Artistas unicos. В первую очередь, Артуро, в прошлом учитель фехтования из Флоренции, а ныне артист и ведущий представлений…

Друг за другом следовали остальные циркачи: Анаконда, человек-змея, который немного читал по-латыни и делил фургон с Артуро и песиком Терро; Церутти, маг и иллюзионист с быстрыми птичьими глазами и маленькими руками, вместе со своей ассистенткой Майей, грациозной белокурой красавицей; близнецы Антонио и Лупо, впрочем, выступавшие всегда в образе Антонио — иначе все волшебные трюки Церутти можно было бы легко разоблачить, и конечно же шлифовальщик стекол Хоакин с железными крючками, заменявшими ему правую руку.

Когда взаимное представление было закончено и все налюбовались Неллой, Майя заметила:

— Представляю, как ты счастлив, Энано. Мы с Церутти тоже обзавелись потомством. Нашему маленькому Церро шесть месяцев, он весь в отца. Если хочешь, я покажу его тебе в нашем вагончике.

Коротышка, разумеется, хотел. Артуро тут же спохватился:

— Друзья, пошли все вместе! Идем к нашему обозу. Посидим там у костра, поедим, выпьем и вспомним старые времена!

Что и было сделано. Но прежде чем предаваться вечернему отдыху, они по доброй традиции циркачей распределили обязанности: пока Энано и Нелла знакомились с малышом Церро, Анаконда с Хоакином занялись лошадьми, близнецы Антонио и Лупо отправились за сухим хворостом для костра, Витус с Магистром принялись чистить котел, а Артуро вместе с отцом Эрнесто пошли в фургон, служивший кухней, искать остатки съестных припасов.

На самом деле Artistas unicos не были особенно преуспевающей труппой, однако у их костра ни один гость не оставался голодным, и сегодняшний вечер не должен был стать исключением.

— Сладкий карапуз, малыш Церро, — пропищал Коротышка, когда все наконец расселись вокруг костра и приступили к ужину, приготовленному Майей из остатков продуктов. — Славная малявка! Пощти как моя Нелла. — Он настоял на том, чтобы взять под опеку обоих младенцев, и теперь сидел вместе с ними в кругу друзей, по очереди качая их своими детскими ручками.

Майя польщенно заулыбалась, в глазах Церутти вспыхнула гордость. Молодая женщина грациозно поднялась и налила из котелка новую порцию супа в большую миску, из которой все дружно хлебали.

— Святой отец, вам надо больше есть, — робко улыбаясь, обратилась она к монаху. — Берите еще, вам понадобится много сил, чтобы одолеть длинный путь в Сантьяго-де-Компостела.

Эрнесто улыбнулся в ответ и кивнул:

— Спасибо, дочь моя. Я ем по мере возможностей. — Он послушно зачерпнул своей раковиной горячего варева.

— Наш святой отец — добрый богомолец, крепкий на ноги, будет топать, пока не придет, — с важным видом изрек Энано. — Благослови его Великий Бракодел! Он мою овещку покрестил. Тощно, отец, так ведь?

— Да, сын мой, именно так.

Майя насторожилась:

— Ты сказал, святой отец окрестил твою Неллу?

— Уи-уи, тощно!

Монах пожал плечами:

— Для брата во Христе, рукоположенного в сан священника, это обычное дело. Уж коль на то пошло, это мог бы сделать любой служитель церкви. В виде срочного крещения без формальностей.

— Однако именно вы исполнили этот обряд, святой отец. — Майя помешала суп в котелке, хотя в том не было необходимости. — Скажите, святой отец… — Она осеклась и принялась опять мешать. Наконец собралась с духом, отложила поварешку и спросила: — Не могли бы вы окрестить и маленького Церро? Я так мечтаю об этом! Мне кажется, Бог послал вас, чтобы вы это сделали.

Эрнесто начисто вытер раковину о свой рукав и убрал ее.

— Священник для того и существует, чтобы совершать религиозные таинства, — произнес он. — Все, что могу, я охотно сделаю. Но позволь задать тебе сначала один вопрос, дочь моя.

— Да, святой отец?

— С этим вопросом я должен одновременно обратиться и к господину Церутти: заключили ли вы священный брачный союз? Если нет, то малютка Церро зачат во грехе.

Майя и Церутти смущенно переглянулись. После небольшой заминки ответил чародей, владевший испанским гораздо хуже, чем его ассистентка:

— Мы нет венчаться, падре. Пока не быть нужно. Си?

— Ах, ну да. Кто из вас без греха, первый брось в нее камень, говорит Господь в Евангелии от Иоанна. Как же могу я, ничтожный священник, шельмовать вас? Но почему бы вам не пойти прямо завтра утром в алесонскую церковь и не испросить Божьего благословения на совместную жизнь?

Церутти воздел свои маленькие, ухоженные руки:

— Есть проблема, падре. Мы фокусники, артисты, циркачи. Церковь говорить, мы почти еретики. Мы пробовать венчаться, но падре не хотят, гнать нас прочь. Си?

Эрнесто было нечего возразить. Он знал, что Церутти не лукавит. Кочующая публика всегда была под подозрением у церкви и в любой момент могла угодить в тюрьму. Ведущие вольную жизнь, они всегда казались порочными, и в спорных случаях их клеймили позором, а то и вовсе бросали в застенки инквизиции.

Коротышка пискнул:

— Щё такое? Какая проблема, богомолец? Снащала окольцуй их, а потом покрести маленького Церро!

— Как? Я? — Отец Эрнесто оторопел. Однако при ближайшем рассмотрении такая идея начала ему нравиться. Ведь это не может не быть богоугодным делом — освободить двух людей от бремени греха. Почему бы именно ему не заняться этим? — Пожалуй, дети мои, я сделаю это, — торжественно произнес он. — Прямо завтра утром. А потом окрещу Церро, чтобы он рос в любви и под покровительством Всевышнего.

Услышав последние слова, Майя вскочила и расцеловала монаха в обе щеки, что никак не вязалось с ее обычной сдержанной манерой. Церутти тоже не скрывал своей радости и долго тряс Божьему человеку обе руки.

Близнецы Антонио и Лупо затянули старую цирковую песню, и вскоре ее подхватили все остальные. Они пели от всей души, ведь предстояла свадьба, а это во всем мире радостное событие, и Artistas unicos, ярко расписанные, ладно сделанные фургоны которых стояли на подъезде к Алесону, не были исключением.

Как только песня отзвучала, Майя и Церутти ушли в свой фургончик. Внезапно став женихом и невестой, они заволновались, что у них не найдется подходящего для торжественной церемонии наряда. Церро все еще оставался под присмотром Энано, и они могли спокойно удалиться.

— Эх, хорош вещерок! — прокаркал довольный Коротышка. — Хоть куда!

— Совершенно с тобой согласен, — поддакнул Магистр. — Такими молодыми мы никогда больше не встретимся. — Он сильно прищурился, что не укрылось от Хоакина, шлифовальщика стекол.

— Эй, Магистр, — воскликнул он, — готов сожрать метлу, что это те самые линзы, которые я когда-то смастерил тебе!

Маленький ученый ухмыльнулся:

— Тебе не придется лакомиться этим блюдом. Я сносил уже по меньшей мере три или четыре пары. Одна хуже другой. А этот последний шлифовальщик из Генуи разбирался в своей профессии не больше, чем корова в игре на скрипке.

Хоакин расхохотался. Подойдя поближе, он снял с носа Магистра приспособление и осмотрел бериллы при свете костра.

— Действительно, неважная работа, — подтвердил он. — Завтра утром получишь от меня новые линзы.

— Благодарю тебя, друг, тебя послало само небо! Похоже, завтра произойдет куча событий, и все сплошь радостные!

— Между прочим, мы можем выпить за них уже сегодня! — со смехом поддержал его шлифовальщик. Крючками, которые заменяли ему правую кисть, он ловко обхватил горлышко сосуда с вином, закрепил зажимы и таким образом смог поднять посудину и налить из нее. — Давай твою кружку, Магистр, и вы все тоже!

— Salud! Cheers! Lechaim! Salute! — раздалось на разных языках. — Ваше здоровье!

Все выпили и вздохнули: давно им не было так хорошо. А узнав, что этот благословенный день еще и день рождения кирургика, тут же выпили снова.

Принимая поздравления со всех сторон, Витус попробовал направить беседу в другое русло и заговорил с Антонио и Лупо:

— Расскажите, как дома дела. Здоров ли ваш отец? Как поживает мама?

Антонио ответил за обоих:

— Мы уже больше года не видели родителей. Мама хворала немного, но сказала, чтобы мы не беспокоились и уезжали. Отец поначалу возражал, ты ведь знаешь его, но в конце концов уступил. Мы же возвращаемся домой не с пустыми руками, а привозим парочку симпатичных золотых реалов.

— Ваш отец — человек с принципами. Крестьянским сыновьям место на хуторе, в этом он убежден. Так что радуйтесь, что он вообще отпустил вас тогда, в семьдесят шестом. Матери своей Ане спасибо скажите. И, конечно, изобретательному Церутти.

Магистр, которому Хоакин налил еще раз, вставил:

— Сколько вам, собственно, лет, молодая поросль? Уже двадцать?! Царица небесная! Молодежь растет и приближает нас к могиле.

— А как поживают братья и сестры? — расспрашивал Витус. — Как Гаго?

Гаго был самым младшим в этом богатом детьми доме. Четыре года назад Витус удачно прооперировал его заячью губу, и малыш буквально воскрес.

— Просто здорово! Ему уже почти десять, и он самый большой хвастун во всей округе. От заикания не осталось и следа.

Лупо добавил:

— Кончита, Бланка, Педро, Мария и Мануэла тоже хорошо поживают. Только о Нине мы давно ничего не слышали. Она учится у отца Томаса в Камподиосе, и отец жутко гордится ею. Когда в таверне речь заходит о ней, он всегда говорит людям: «Небось не думали, что у Карлоса Орантеса такая смышленая дочурка вырастет, а?» А Нине при этом скоро восемнадцать, и она не любит, когда отец ее так называет.

— Уже восемнадцать? — Перед мысленным взором Витуса возникло девичье лицо, нежная красота которого тронула его когда-то.

— Да, — опять вмешался Антонио. — Она иногда спрашивает о тебе.

— Обо мне? — Витусу и в голову не могло прийти, чем был вызван интерес к нему, и он сменил тему. — Послушайте, а кто-нибудь из вас двоих слышал о Тирзе?

Близнецы дружно покачали головами.

— Она, должно быть, в Андалузии, а где торчит старый шарлатан Бомбастус Зануссус, одному шайтану известно.

— Но-но! — вмешался отец Эрнесто. — Не так грубо, ребята.

— Простите, святой отец, — Антонио изобразил раскаяние. — В общем, мы ни сном ни духом не ведаем, где находится этот знахарь. Один раз только слышали, что неподалеку от Бильбао объявился чудо-лекарь, удаляющий камни глупости. Мы сразу о нем подумали.

— Я тоже нет-нет да вспоминал о нем за эти годы, — задумчиво произнес Витус. — Мне тогда было нелегко занять его место в труппе. Если бы не Тирза, многое было бы иначе. Хорошо, мне Коротышка помогал.

— Коротышка? — Антонио и Лупо удивленно подняли брови. Как и все в своей жизни, они проделали это синхронно. — Его же тогда с нами не было!

— Уи, шуравли, и был, и не был! — ухмыльнулся Энано.

— Загадками говоришь.

— Уи-уи, загадка, маленькая тайна, ни за щё не отгадаете! Я вас видел, вы меня нет! — развеселился малыш.

Разумеется, близнецы не могли догадаться, что имел в виду Коротышка, и Витус пришел им на помощь.

— Открою вам секрет: Энано в то время уже странствовал вместе с нами, но не показывался нам. Почему он предпочитал оставаться невидимкой, не суть важно. Однако это не мешало ему время от времени подбрасывать мне нужное лекарство, снабжая его запиской: «Для Витуса из Камподиоса. От благожелателя». Однажды это была горчица, в другой раз — пять медицинских банок.

— Банки? Это те самые, которые Тирза ставила сеньоре Лопес?

— Да, именно они. Все последние годы Энано со мной не расставался, как и Магистр.

— Уи, так оно и есть.

Хоакин, ловко манипулировавший своими крючками, вращая ими по резьбе, заметил:

— Думаю, я единственный, кто уже видел тебя, Коротышка. Теперь я вспомнил. Это было в одном трактире. Он назывался «Каса-де-ла-Крус», верно? Тебе там, правда, не слишком понравилось, ведь ты тогда получил хорошую взбучку, и если бы не Витус, неизвестно, остался бы ты вообще в живых или нет.

Энано вытянул свои рыбьи губки, не прекращая качать малышей.

— Уи, си. Все правильно загибаешь, стекольщик. Не хощу лепить на публику, давно это было.

— Оставим лучше неприятные воспоминания за давностью лет, — вмешался Магистр, — и обратимся к более приятным вещам. Хоакин, дружище, а не смог бы ты мне вставить пару линз в мою оправу еще до венчания? Было бы жалко пропустить половину обряда.

— Не проблема, Магистр. — Хоакин с готовностью перешел на другую тему, хотя в его душе осталось ощущение, что прошлое Коротышки окутано завесой тайны. — У меня еще сохранились бериллы разной силы, пара из них наверняка подойдет тебе.

— Огромное тебе спасибо, дружище! А теперь, по-моему, самое время в подробностях рассказать обо всем случившемся с нами за то время, что мы не виделись. Артуро, поделись с нами парочкой захватывающих историй из жизни Artistas unicos. Мы все умираем от любопытства, особенно отец Эрнесто — он обожает рассказы о приключениях.

Святой отец хитро улыбнулся:

— Согласен, дети мои, любопытство — моя слабость, даже недостаток. В виде покаяния я особенно долго и смиренно помолюсь.

— Ну разумеется, святой отец.

— Думаю, все вы с радостью помолитесь вместе со мной.

— !..

В миле от Алесона,

четверг, 10-й день марта A.D. 1580

Эту запись я делаю, преисполненный глубочайшей благодарности. Мои молитвы об окончательном бегстве от чумы были услышаны.

Много событий произошло со времени последней записи, слишком много, чтобы можно было подробно на них остановиться… Упомяну, однако, главное: прибыв из Генуи, мы благополучно добрались до Барселоны и теперь, после длительного перехода, находимся на пути святого Иакова. Наша цель — лежащий западнее Камподиос, где окончательно должно проясниться, знатного я происхождения или нет. Каким образом это произойдет, мне неведомо. Единственное, что у меня есть, — это письмо отца Томаса, в котором он заверяет, что решающее доказательство обнаружено. Нетрудно догадаться, насколько мне не терпится как можно быстрее попасть в монастырь.

К счастью, все мы в добром здравии, и Нелла тоже; похоже, малютка унаследовала от матери тягу к странствиям. Коротышка по-прежнему заменяет ей и мать, и отца, а мы с Магистром дополняем семейство.

На долгом пути мы повстречали отца Эрнесто, добродушного, непрестанно молящегося монаха-августинца. Он выполнил заветное желание Энано и окрестил нашу малышку.

Впрочем, это было не единственное богоугодное дело, совершенное им, ибо вчера случилось нечто невероятное: мы наткнулись на Artistas unicos — цирковую группу, в которой мы с Магистром когда-то работали: он антиподистом, а я хирургом. Иллюзионисты Церутти и Майя обзавелись сыном Церро, которому уже полгода, и их отпрыска святой отец также окрестил сегодня утром. Но прежде он обвенчал родителей, проведя простую, но впечатляющую церемонию.

Нечего и говорить, насколько велика была радость от встречи со старыми друзьями, тем более что мы никак на нее не рассчитывали. Воистину, пути Господни неисповедимы!

Труппа выступает в прежнем составе, с тех пор как шарлатан докторус Бомбастус Зануссус сбежал, a Тирза уехала с семьей Дуканьяс. Антонио и Лупо за прошедшие годы возмужали. Им теперь по двадцать лет, и они артисты душой и телом… От них я узнал, что их сестренка Нина справлялась обо мне, хотя трудно поверить в то, что она может меня помнить. Ведь ей тогда было всего четырнадцать, совсем ребенок.

Сейчас послеобеденное время. Artistas unicos собираются, как обычно, начать дневное представление мистификацией: появлением на сцене Артуро, мастера фехтования, в образе сморщенного старикашки, который готов любого вызвать на бой и победить.

Всем нам тяжко далось расставание, гораздо тяжелее, чем четыре года назад, и, конечно, не обошлось без слез. Антонио и Лупо наказали мне передать привет их сестренке Нине в Камподиосе. Надеюсь, что не забуду выполнить их поручение.

Магистр был, кажется, единственным, кто не тосковал. Причина тому — новые бериллы, которые ему подобрал Хоакин. Наш друг утверждает, что теперь у него орлиное зрение.

Нам предстоит дальнейший путь, и мы вручаем свою судьбу Всевышнему. С отцом Эрнесто нам еще какое-то время будет по пути, а потом придется расстаться и с ним.

Господь всемогущий, благодарим тебя. С твоей помощью мы избежали чумы.

На этом я заканчиваю свой дневник.

— Как поживает ваша мозоль, святой отец? — Витус шагал рядом с августинцем, не проявлявшим ни малейших признаков усталости или недомогания. Их маленький отряд уже миновал Алесон и теперь держал путь по пыльной дороге в юго-западном направлении. Небо было затянуто облаками, однако дождя не было. Справа и слева от дороги простирались поля, за ними виднелись буковые леса, изредка перемежаемые рощицами испанского скального дуба.

Монах на миг остановился, вынудив и остальных прекратить движение. Глаза его приняли лукавое выражение, сеточка морщин стала еще гуще:

— Вы наверняка имеете в виду то место, где когда-то находилась моя мозоль, ибо не хуже меня знаете — ее там давно нет.

Витус облегченно рассмеялся:

— Ну, слава Богу! Я рад, что ваши ноги опять обрели легкость и вы можете спокойно шагать дальше.

Магистр выразился, по своему обыкновению, витиевато:

— Если вы можете шагать хотя бы приблизительно так же хорошо, как я могу видеть, святой отец, значит, Всевышний и в самом деле благоволит к вам.

— И Он действительно благоволит, сын мой. Ведь именно Спаситель послал мне в последние дни столько замечательных людей. Но, как известно, всему положен свой предел, а посему и для нас близится час расставания. Ваши ныне зоркие глаза, должно быть, различают вдалеке стены монастырей Юсте и Сусо — обителей веры, которые обязан увидеть любой паломник.

Витус воздел руки:

— Но, святой отец, я ведь уже говорил вам…

— …что время не позволяет вам нанести визит почтенным стенам, я знаю. На что я вам ответил, что вы всю оставшуюся жизнь пробудете дворянином, но можете никогда больше не оказаться в этих краях.

— Поймите же, святой отец, неведение…

— Не буду начинать все сначала. Пришло время сказать друг другу последнее «прости». Вы, друзья мои, пойдете в Камподиос через Эскарай, Фреснеду и Пунта-де-ла-Крус, в то время как я, посетив монастыри, устремлюсь через города Санто-Доминго-де-ла-Кальсада, Вильяфранка-Монтес-де-Ока и Бургос дальше, в Галисию. Конечно, мы можем еще на несколько сотен шагов оттянуть расставание, но я человек, который предпочитает быстро преодолевать неприятные вещи.

Отец Эрнесто расправил плечи и выпрямился, отчего приобрел весьма внушительный вид, несмотря на невысокий рост.

— Витус из Камподиоса, Рамиро Гарсия, Энано и Нелла из Аскунезии, именем Господа благословляю вас на этом месте. Да пребудет Он с вами повсюду, да воссияет Его лик над вами и ниспошлет вам счастье и довольство, если будет на то Его милосердная воля.

Он осенил крестным знамением и обнял каждого в отдельности. Даже Неллу взял из рук Коротышки, поднял, прижал к своей груди и вернул назад.

— Вы счастливый человек, Энано из Аскунезии. Господь не может одарить своих чад большей милостью, чем послать им детей. Берегите малышку и растите ее в благословении Всевышнего.

— Уи-уи, святой отец, — запыхтел Энано. Уже одно то, что он не назвал монаха «богомольцем», свидетельствовало, до какой степени он растроган.

— Раз уж вы определили миг расставания, святой отец, — сказал Витус, — мы от всей души желаем, чтобы многие мили, которые еще отделяют вас от Сантьяго-де-Компостелы, дались вам легко. Чтобы радость и счастье сопутствовали вам всю дорогу. Разрешите моим друзьям и мне еще немного скрасить ваш путь. Вы знаете, что я выиграл в пари пятьдесят четвертных. Пятая часть из них ваша. — Он вынул небольшой кожаный мешочек и хотел передать его монаху, но тот возмущенно замахал руками:

— Не обижайтесь, сын мой, но я не могу это принять. Это невозможно! Даже если бы я захотел, я не имею права. Как паломнику к гробу святого апостола Иакова мне дозволено иметь при себе только посох и раковину, и ничего более. То, что я помимо этого несу на спине некоторые пожитки, уже почти равноценно греху.

— Но, святой отец…

— Нет-нет. Почти предосудительно уже то, что я взял у вас желтые туфли, ведь паломничество — это не увеселительная прогулка. Нет-нет, о деньгах не может быть и речи.

— Но, святой отец, выслушайте меня! Если вы не хотите брать деньги для себя, возьмите их для кого-нибудь другого. Представьте, что вы можете повстречаться с каким-нибудь несчастным, которому вам придется купить еды, чтобы он не умер с голоду. — Витус все еще держал в протянутой руке мешочек.

— Я ведь сказал «нет»! — Монах почти рассердился. — Несчастная душа, о которой вы толкуете, может получать подаяние от других. В конце концов, это долг хорошего христианина; а долг паломника — дойти до собора в Сантьяго, добровольно дав зарок бедности.

— Вы человек огромной силы воли. — Витус опустил руку с мешочком. — Я не верю, что Господь обиделся бы на вас, прими вы наш маленький подарок, но я уважаю ваши принципы. Так что сделаем вид, что мы никогда не предлагали вам презренный металл. Еще раз от всей души желаем вам самого доброго. Да пребудет с вами Господь! — Он протянул руку, и Эрнесто растроганно пожал ее.

— И с вами также! Я при первой возможности прочту благодарственную молитву. — Он резко отвернулся и быстро пошел вперед, ни разу не оглянувшись.

Маленький ученый посмотрел ему вслед и с усмешкой произнес;

— Бравый поборник веры, но, если спросишь мое мнение, чересчур упрямый.

Витус ничего не сказал в ответ, а Магистр продолжал:

— Еще хорошо, что мне с Божьей помощью удалось навязать ему его счастье.

— Что ты имеешь в виду?

Магистр расплылся в широкой улыбке:

— Благодаря некоторым трюкам, которым меня научил Фабио, я засунул кошелек в его заплечный мешок, а он и не заметил.

— Ты засунул ему деньги!

— Вот, именно, сорняк. А теперь вперед, в Камподиос!

ВРАЧ И ПРИОР ОТЕЦ ТОМАС

Причиной тому было то, что леди Джейн лежала в неосвященной земле. Муж Тонии похоронил ее в саду за домом, без отпевания священника, просто так, потому что иначе было нельзя. Это обстоятельство мучило Тонию всю жизнь. Она знала, что взяла на душу тяжкий грех, и не хотела уносить его с собой в могилу.

— Благодарю тебя за доставленные вести, — произнес отец, Томас и посмотрел на тяжелую парусиновую суму. — Ты знаешь, от кого они?

Покрытый слоем пыли гонец покачал головой:

— К сожалению, нет, святой отец. Я лишь выполняю задание.

— Ну, ладно. Тогда ступай на монастырскую кухню, и пусть брат Фестус как следует накормит тебя. Думаю, ты заслужил сытный обед. И скажи брату Даниэлю в конюшне, чтобы он насыпал твоей лошади двойную порцию овса.

— Спасибо, святой отец. — Гонец почтительно склонил голову перед худым аскетичного вида монахом.

— Да пребудет Господь с тобой, сын мой. — Не обращая больше внимания на гонца, Томас сел за стол в своей скромной келье и придвинул к себе небольшую керосиновую лампу. Интересно, от кого же это послание?

Он быстро сорвал шнурок, которым был обвязан пакет, и обнаружил внутри три письма. Это были три свернутые в трубочку и скрепленные печатями документа на грубой бумаге, покрывшейся пятнами от времени. Одно из них при ближайшем рассмотрении показалось приору знакомым.

Томас присмотрелся повнимательнее и узнал собственное письмо. Его личная печать не оставляла сомнений. Правда, она была сломана, что означало, что послание было прочитано. Отец припомнил, что написал это письмо примерно год назад и отправил его в Гринвейлский замок, в Англию.

И вот оно вернулось, открытое и вновь скрепленное печатью. Отец Томас подробно рассмотрел восковой отпечаток и разобрал на нем костную пилу, перекрещенную скальпелем. Буквы, окружающие изображение, складывались в слова: ANATOMUS GIROLAMUS. Глаза его скользнули дальше по свитку и обнаружили ряд совершенно непонятных значков и пометок. Некоторые каллиграфически выведенные строчки напоминали арабскую вязь. Это могло означать только одно: письмо объехало полмира, прежде чем вернуться к отправителю. И совершенно очевидно, в руки Витуса оно так и не попало.

Томас почувствовал разочарование. Он сломал печать со словами ANATOMUS GIROLAMUS и развернул послание. Да, никаких сомнений, это его собственное письмо, в котором он рассказывал любимому ученику о признаниях старой Тонии и сообщал ему, что последний пробел в цепи доказательств его знатного происхождения восполнен.

Приор взял в руки второе письмо. Оно было также адресовано Витусу, хотя и другим отправителем. Имя этого человека было Кэтфилд, и он воспользовался печатью Гринвейлского замка, из чего Томас заключил, что у отправителя не было собственной печати и, стало быть, он состоит на службе в замке. И это письмо было вскрыто и снова запечатано.

Наконец он добрался до третьего письма, которое показалось ему наиболее интересным, не столько из-за той же печати со словами ANATOMUS GIROLAMUS, сколько потому, что оно было адресовано ему лично. Досточтимому отцу Томасу, врачу и приору в Камподиосе, — гласили крупные буквы с внешней стороны свитка.

Развернув послание, отец Томас обнаружил, что оно написано на латыни, и немедленно углубился в чтение.

Досточтимый святой отец, глубокоуважаемый коллега!

Сначала позвольте представиться: меня зовут Меркурио Джироламо, я профессор анатомии в университете Падуи. Именно там я и имел огромное удовольствие познакомиться с кирургиком Витусом из Камподиоса и его другом магистром юриспруденции Рамиро Гарсия.

В многочисленных беседах мы дискутировали об искусстве расчленения, о коем кирургик, бывший, насколько мне известно, вашим учеником и помощником, продемонстрировал глубокие познания. Похвала ученику относится и к мастеру!

Однако еще важнее оказались основополагающие выводы, которые нам удалось сделать по вопросу возникновения чумы и борьбы с ней. Поскольку эти познания были по большей части добыты благодаря проницательности вашего бывшего воспитанника, я могу утверждать, не боясь прослыть нескромным: черная смерть может быть побеждена. Важная веха на пути ее одоления поставлена! Виновник зла — одно коварное насекомое: блоха, которой ваш ученик присвоил научное название Pulex pestis.

Все дальнейшие шаги и выводы были описаны им в трактате под названием «De causis pestis», напечатать который в Падуе я имею честь.

Из этих слов вы, глубокоуважаемый коллега, наверное, уже поняли, что Витуса из Камподиоса больше нет в Падуе. В конце октября anno Domini 1579 он вместе со своими друзьями отправился в путь, чтобы добраться до Англии, поскольку, по его словам, миссия его выполнена.

Разумеется, я предположил, что долгие месяцы ничего не услышу о нем, поскольку в зимнее время непросто путешествовать даже в Италии. Тем больше я был поражен, получив от него весточку уже в середине ноября — в форме записки, которая нашла меня через почтового голубя. В то время Витус из Камподиоса находился неподалеку от города Пьяченца и был окружен чумой. Дабы спасти себя, они с друзьями окружили свой лагерь огненным кольцом. Насколько эффективной оказалась эта мера, вы можете судить по тому, что все находившиеся внутри кольца выжили.

Однако не буду углубляться в частности, а остановлюсь на непосредственной цели этого письма: в середине декабря в Падуанский университет была доставлена парусиновая сума, содержавшая два послания Витусу из Камподиоса. Что мне оставалось делать? После недолгого размышления я понял: надо их вскрыть, ибо там могут содержаться важные сведения.

Ознакомившись с письмами, я убедился, что действовал совершенно правильно. Более того, надо было во что бы то ни стало известить о письмах Витуса. Что я и сделал и, к счастью, быстро получил ответ — вновь через почтовою голубя. Ваш бывший ученик написал мне, что немедленно отправляется в Камподиос, и попросил поставить вас в известность на тот случай, если он будет добираться дольше, чем курьерская почта…

— Томас, брат! Ну где ты пропадаешь? — Толстяк Куллус стоял в дверях, и его лунообразное лицо выражало упрек. — Вечерняя молитва вот-вот начнется! — Он тщетно пытался придать своему лицу благочестивое выражение. — Пошли, у меня нет желания снова получать нагоняй от аббата Гаудека. Давай скорей!

Отец Томас с трудом оторвался от чтения. Подняв глаза, он произнес:

— Куллус, друг мой и собрат, отправляйся один на молитву и извинись за меня. У меня здесь письма огромной важности, которые я хотел бы дочитать. Передай аббату Гаудеку, что я попозже зайду к нему.

— Письма? Что за письма? — Необъятный Куллус, который только что крайне торопился, придвинулся ближе к приору. — И что там написано?

Отец Томас предпочел бы ничего не отвечать любопытному собрату, но не нашел для этого веских оснований и поэтому коротко сказал:

— Витус направляется в Камподиос. Наконец возвращается домой, после стольких лет.

— Что? Как? Витус?! И ты только сейчас говоришь мне об этом?! — Куллус, жизнерадостный певун, поклонник Бахуса и чревоугодник, стоял с таким видом, словно на него опрокинули бочонок соленых огурцов. Наконец он пришел в себя. — Ура! Я должен немедленно рассказать об этом другим братьям! — и выскочил из кельи со всей прытью, на которую только был способен.

Томас посмотрел ему вслед и с улыбкой покачал головой. Неисправимый Куллус! Он снова обратился к письму, найдя то место, на котором его прервали.

….Ваш бывший ученик написал мне, что немедленно отправляется в Камподиос, и попросил поставить вас в известность, на тот случай, если он будет добираться дольше, чем курьерская почта.

Чтобы отправить вам это послание, глубокоуважаемый коллега, я позволил себе воспользоваться той же парусиновой сумой, что и некий Кэтфилд, когда пересылал ваше письмо в Танжер, сопроводив его собственным посланием. Обе эпистолы проделали, полагаю, путь, полный приключений…

— Брат, брат! Это опять я!

Отец Томас вздрогнул от неожиданности и увидел в проеме двери возбужденного отца Куллуса, обнимавшего кувшин с вином.

— Что все это значит? Я думал, ты поспешил к вечерней молитве и объяснил причину моего отсутствия.

Поросячьи глазки Куллуса весело поглядывали на собрата.

— Именно это я и хотел сделать, именно это! Но потом передумал. Я сказал себе: негоже отвлекать столько народу от молитвы, а ведь это было бы неизбежно, я бы обязательно проболтался и не смог умолчать о такой важной новости.

— Ну что ж, твоя аргументация весьма изобретательна, ее нельзя полностью игнорировать. А что ты собираешься делать с кувшином вина?

— С кувшином? Ну, я подумал, что ради такого радостного события не грех и капельку выпить, ты так не считаешь? — Куллус постепенно, дюйм за дюймом, опустился на табурет возле стола. Осторожность была оправдана, поскольку некоторые сиденья нет-нет да и разваливались под его весом в самый неожиданный момент. — Вот, Томас, возьми кубок, я сильно разбавил виноградный нектар, дабы ты не отверг его.

— О Боже! Иначе ты все равно не отстанешь. — Томас сделал маленький глоток.

Куллус сделал большой глоток:

— Ну, расскажи, брат, что пишет Витус?

— Мне написал не Витус, а некий профессор Джироламо из Падуи. Ну, а теперь дай мне наконец дочитать до конца его письмо. Вот, возьми послание, которое я когда-то направлял Витусу. Ты еще не забыл? Год назад я сообщил ему, что туман вокруг его происхождения, слава Богу, окончательно рассеялся. Там я упоминал старую Тонию и ее рассказ о матери Витуса, ну и так далее. Прочти сам, чтобы я мог спокойно дочитать. — Отец Томас вновь нашел место, где остановился.

…Обе эпистолы проделали, полагаю, путь, полный приключений, если верить множеству странных помет на них. То, что послания в конце концов такими извилистыми путями прибыли в Падую, больше похоже на чудо. Слава всевышнему!

Позвольте мне под конец, еще раз вернуться к трактату «De causis pestis». Предполагая согласие кирургика, я пошлю вам, глубокоуважаемый коллега, экземпляр этой выдающейся книги, и заранее благодарен за ваш отзыв.

Сердечный привет Витусу из Камподиоса — или я должен называть его «лорд Коллинкорт»? — о благополучном прибытии которого в ваш монастырь я каждый день молю Господа.

С заверением моего высочайшего почтения остаюсь ваш Меркурио Джироламо, профессор Падуанского университета Падуя, 29-й день декабря A.D. 1579

Монастырский лекарь и приор отец Томас опустил письмо и собирался что-то сказать, однако тучный собрат опередил его и пожаловался:

— То, что написано в твоем письме, мне ведь и так прекрасно известно. Это знает каждый в Камподиосе. А что написано в другом письме, брат?

Не говоря ни слова, Томас протянул ему тяжелый профессорский манускрипт и занялся эпистолой Кэтфилда. Как он и предполагал, англичанин, кстати, оказавшийся управляющим замка и всех угодий, выражал сожаление, что послание из Испании не застало его хозяина и тот, вероятно, уже совершает морское путешествие в Танжер. А посему он принял решение безотлагательно послать письмо вдогонку…

Томас поднял взгляд. На этот раз он опередил любопытного Куллуса. Толстяк сидел, вперившись глазами в письмо и забыв обо всем на свете.

Монастырский врач позволил себе еще один глоток вина. В одном Куллус, несомненно, прав: это и в самом деле необыкновенный день, стоящий того, чтобы выпить доброго вина, не в последнюю очередь памятуя о чрезвычайно интересных новостях касательно победы над чумой.

Итак, что же написал коллега? Переносчик смертельной заразы — не более чем маленькая блоха? У отца Томаса проснулся научный интерес. Он бы с радостью узнал подробности, ведь и сам длительное время занимался этим бичом человечества, но придется потерпеть и дождаться Витуса. Вот только когда он появится?

Томас мысленно попенял себе, что не догадался расспросить посыльного. К примеру, откуда он прибыл и не встречал ли случайно на своем пути молодого хирурга… Он вздохнул. Пустое дело горевать об упущенных возможностях. Его жизнерадостный собрат, с таким неподдельным интересом изучавший письмо профессора, тоже не додумался бы до этого, но и не думает переживать.

— Послушай, Куллус, дай-ка мне письмо, я хочу показать его аббату Гаудеку. Он имеет право первым узнать, что Витус возвращается.

Толстяк быстро дочитал последние строки.

— Да, брат! А как ты смотришь на то, чтобы я пошел вместе с тобой? Я сгораю от нетерпения увидеть лицо отца Гаудека в тот момент, когда он услышит важную новость.

— Нет, я хотел бы пойти один.

— Ох, ну почему я должен оставаться здесь в одиночестве?

— Ты мог бы прочесть молитву. Почему бы нет?

— Ох-ох-ох, брат…

— Или заняться своим кувшином.

— Ох-ох-ох… Действительно, почему бы и нет?

Отец Томас не удержался от усмешки:

— Я знал, что ты не сможешь устоять перед вторым предложением.

И он быстро вышел из кельи.

Войдя в небольшое помещение, служившее аббату Гаудеку кабинетом, Томас застал отца-настоятеля низко склонившимся над ворохом карт звездного неба, на поля которых он острым пером наносил эклиптические расчеты. Это были новые данные, обусловленные мартовским расположением звезд в Северном полушарии, настолько существенные, что аббат горел желанием как можно скорее сообщить их молодому датскому астроному Тихо Браге, с которым состоял в переписке.

— Не помешаю, ваше преподобие?

Аббат Гаудек, крупный человек лет пятидесяти, меньше всего напоминавший монаха, каковым его принято представлять себе, оторвал взгляд от карт. Его лицо озарила улыбка.

— Ты никогда не мешаешь, Томас. Проходи.

— Спасибо, ваше преподобие.

— И не называй меня все время «ваше преподобие». Ты по меньшей мере на десять лет старше меня. К тому же мы одни. — Аббат отложил в сторону перо. — Чем могу быть полезен?

Томас на секунду смешался, не зная, как начать. Только что он был готов выпалить радостную новость о скором прибытии Витуса, но, оказавшись в келье настоятеля, больше напоминавшей кабинет ученого, передумал и степенно произнес:

— Извини, я пропустил вечернюю молитву.

— Наверняка у тебя были на это причины, и, несомненно, веские. — Гаудек не собирался допытываться, какого рода причины помешали прийти приору на службу: слишком доверительные отношения их связывали.

— Так оно и есть. Меня действительно отвлекло нечто серьезное. Вот, посмотри. — Томас решил не разводить длинных речей, поскольку Гаудек был не только аббатом, но и, подобно ему самому, ученым, а посему презирал пустую болтовню.

— Как могло письмо стать помехой?

— Прочти. Может быть, тогда ты поймешь меня.

Гаудек взял послание и углубился в чтение. Томас с нетерпением ждал его реакции. Наконец аббат вернул ему послание профессора Джироламо.

— Эта новость одновременно радует и огорчает меня.

— Радует и огорчает?

— Да… Но сядь же! Стоишь передо мной, как один из твоих учеников.

Томас молча повиновался.

— Радует, потому что Витус жив. Хотя за прошедшие четыре года до Камподиоса доходили вести о нем, но мир полон опасностей, и одна из них — все сметающая на своем пути чума, которую наш мальчик, судя по всему, чудом избежал. Deo gratias! Как пишет профессор, он даже открыл ее причины. Если это в самом деле соответствует действительности, то твой любимый ученик совершил деяние, значение которого мы сегодня даже не в силах оценить по достоинству. Это меня также радует.

— А что же тебя огорчает, брат?

Аббат Гаудек откинулся назад, машинально поигрывая перочинным ножичком.

— Огорчает меня то, что старая Тония умерла и не сможет повторить Витусу то, о чем поведала в своей исповеди.

Отец Томас попробовал поставить себя на место Витуса и тоже испытал легкую грусть.

— Да, — тихо произнес он, — не сможет. Надеюсь, это не будет для Витуса большим ударом.

— И я надеюсь, — кивнул аббат, — очень надеюсь.

Через три дня, утром, вскоре после молитвы третьего часа[58], в северные ворота Камподиоса постучали. Брат Кастор, погруженный в мир грез и сновидений, испуганно вздрогнул. Огляделся по сторонам, делая это скорее механически, ибо зрение его давно оставляло желать лучшего. Кто-то просил впустить его? Кажется, да, а может, и нет… Еще мгновение — и его голова снова бессильно упала на грудь.

В ворота снова постучали. Теперь уже погромче, не оставляя сомнений, что кто-то хотел войти. Брат Кастор с трудом поднялся и отодвинул тяжелый засов. Калитка со скрипом отворилась.

— Pax Domini vobiscum[59], — приветствовал он надтреснутым голосом призрачные фигуры, — что вам угодно?

— Ты не узнаешь меня, брат Кастор? — раздался звонкий мужской голос.

— Нет. Да… Э-э… не могу ж я всех знать. — Кастору было неприятно, что глаза год его от года слабеют, однако не настолько неприятно, чтобы он принял предложение отца Томаса, который не раз уговаривал привратника сделать операцию.

— Вижу, что серая пленка доставляет тебе много проблем, брат. Я Витус.

— Витус? Витус! Неужели это ты? Извини ради Бога! Ну ты же понимаешь, солнце еще не пробилось, все во мгле, а осторожность еще никому не мешала…

— Конечно, конечно. Это мои добрые друзья — Рамиро Гарсия и малыш Энано со своей дочуркой Неллой.

— Разумеется! Я вижу вас, дети мои! — Кастор зажмурился. — А что там за мальчик возле человека по имени Энано?

— Это не мальчик, Кастор, это Бородач, наша коза, которая заботится о том, чтобы малышка Нелла не умерла с голоду. Ну так что? Ты впустишь нас?

— Да-да, конечно. Идите за мной. Аббат Гаудек наверху, в своем кабинете. — Старый привратник закрыл калитку и торопливо зашаркал вперед. Он знал здесь каждый камень, так что плохое зрение не препятствовало ему. Собственно говоря, он должен был остаться на своем посту, но не хотел лишать себя удовольствия лично объявить радостную весть.

Перед дверями кабинета Кастор приложил палец к губам.

— Тс-с-с! Аббат очень занят в это время. Астрономия, чтоб вы знали. Вообще-то он не разрешает беспокоить его до службы шестого часа[60], а потом обедает вместе со всеми братьями в трапезной.

— Хорошо-хорошо. — Витуса уже начало одолевать нетерпение. — Уверен, что для нас он найдет минуточку.

Кастор постучал в дверь, одновременно приоткрыв узкую щель:

— Аббат Гаудек, брат! Ты подивишься, кого я тебе привел!

— Аббат Гаудек пошел за аурипигментом. — Это был голос Томаса, который как раз поднялся и направился к двери. — Он ему нужен, чтобы окрасить в желтый цвет звезды на картах. Кого это ты там при… О Господи! Витус! Неужели это ты? — Высоченный приор сделал два больших шага и горячо обнял своего ученика. — После стольких лет отсутствия ты наконец снова дома. Даже не верится!

Он освободил Витуса из крепких объятий и обратился к маленькому ученому:

— А это господин магистр Гарсия! Я вас прекрасно помню. Как поживаете?

— Лучше некуда, святой отец.

— Deo gratias! А это кто такой?

— Я Энано-коротышка, ваше жердеподобие, а это моя овещка, Неллой клищут. Бородаща-то мы снаружи оставили, пущай травки пожует, болезная.

— Ничего не понял…

— Слава Иисусу Христу! — Зычный голос в коридоре перекрыл все звуки. Это был аббат Гаудек, возвращавшийся в свою келью. Рядом шел брат Куллус, он нес мраморную плиту с целым множеством встроенных чернильниц, одна из которых была доверху наполнена аурипигментом — желтой мышьяковой краской. — Витус, как же мы все тебя заждались!

— Да-да, ох как заждались! — сиял Куллус.

Аббат поприветствовал всех по очереди, найдя несколько слов даже для малютки Неллы, что особенно польстило Коротышке. Потом кивнул в сторону часов на стене:

— До нашей дневной трапезы остается чуть меньше часа. Вы продержитесь, дети мои, без пищи?

Получив утвердительный ответ, он продолжил:

— Присядьте на лавку там, у стены. Брат Куллус принесет нам выпить. Кстати, Куллус, чтобы избежать недоразумений, я имею в виду воду.

— Конечно, ваше преподобие. — Толстяк осторожно поставил на стол плиту с чернильницами и вперевалку затрусил прочь.

Гаудек проводил его взглядом:

— Они с отцом Томасом как раз помогали мне чуть глубже проникнуть в тайны звезд: Томас как математик, а Куллус скорее как домохозяйка. Последний стирает пыль с моих карт и смешивает мне новые краски. Мне пришла в голову идея окрасить планеты в различные цвета, а наше Солнце как сердце гелиоцентрической системы мира заставить сиять ярким желтым колером. Правильно заметил Коперник: «…A в самом центре находится солнце. Ибо кто захотел бы в этом наикрасивейшем из всех храмов переместить это светило на другое или лучшее место, чем то, откуда оно единовременно может освещать все и вся? …Так солнце, восседая на королевском троне, в самом деле управляет всем семейством окружающих его созвездий». Однако о чем это я? Забудем астрономию, Витус. Расскажи лучше, что же произошло с тобой и с твоими друзьями.

— Охотно, ваше преподобие. Только разрешите сначала задать один вопрос. Вы обронили фразу, что все заждались меня, из чего я делаю вывод, будто вам уже было известно о моем прибытии. А это, в свою очередь, означает, что вы уже получили письмо от профессора Джироламо из Падуи. Я прав?

— Именно так, сын мой. Несколько дней назад прибыл курьер и вручил отцу Томасу толстую суму, в которой оказались три письма: одно тебе от Томаса, второе тебе же от управляющего Кэтфилда и третье Томасу от профессора. Должен признаться, что мирские послания давно не вносили такой сумятицы в нашу жизнь.

На слове «сумятица» на пороге кабинета снова появился Куллус, неуклюже удерживавший в руках огромный поднос, на котором позванивали кувшин с водой и несколько кубков.

— Живительная влага! — радостно возвестил он. — Вы тоже выпьете, ваше преподобие?

— Разумеется. Но сначала налей нашим гостям. А потом не забудь вытереть пыль с моих карт.

— Будет исполнено, ваше преподобие.

— То, что нам расскажет Витус, ты и так услышишь.

— Как скажете, ваше преподобие. — Куллус налил всем воды, а потом схватился за тряпку и принялся стирать пыль с тяжелых, поставленных вертикально рулонов пергамента.

Аббат Гаудек, перехвативший вопросительный взгляд Витуса, пояснил:

— Есть в этих стенах некоторые ревнители веры, которые умудряются пропускать вечернюю молитву, что, разумеется, влечет за собой наказание. Совершенно случайно позавчера ко мне подошел брат Куллус и попросил разрешения стереть пыль с моих карт, что я ему, естественно, разрешил. Не правда ли, брат?

— Истинно так, ваше преподобие. — Куллус принялся усердно смахивать пыль, пробормотав себе под нос: — Levi defungor poena[61].

Однако любитель Овидия и почитатель Бахуса недооценил слух настоятеля.

— Levi poena defungeris, — ответил тот с улыбкой. — Оно не будет стоить тебе головы.

— Спасибо, святой отец.

Витус сделал большой глоток и произнес:

— Не хочу показаться невежливым, ваше преподобие, но вопрос о моем происхождении не дает мне покоя.

Аббат Гаудек схватился за голову:

— Как я мог забыть! Ну, разумеется, этот вопрос для тебя сейчас важнее всего на свете. Да, в этом отношении есть кое-какие новости. Впрочем, я не знаю, с чего начать, ибо мне неизвестна степень твоей осведомленности.

— Я получил с голубиной почтой записку от профессора Джироламо, в которой он сообщал мне о существовании некоей старой ткачихи, которая якобы может свидетельствовать перед Богом и людьми, что я был подброшен своей матерью леди Джейн Коллинкорт к северным воротам монастыря. Больше я ничего не знаю. Хотя нет, в письме еще было написано, что пожилая женщина больна раком груди и дни ее сочтены.

Отец Томас кивнул:

— Да, профессор передал самое главное из того, что я писал тебе. Потом ты сможешь прочесть все письмо целиком и, разумеется, два других письма тоже. Они в моей келье. Итак, вернемся к старой Тонии, поскольку именно так звали ткачиху. Увы, ее уже нет в живых. В январе Господь призвал ее к себе, мы с аббатом Гаудеком причастили ее, и она умерла на наших глазах.

— Значит, последнее доказательство по-прежнему отсутствует! — в отчаянии воскликнул Витус, побледнев как мел.

— Успокойся, это не совсем так, — Гаудек попытался успокоить его. — Дело в том, что перед соборованием Тония успела поведать нам то, что уже рассказывала в марте прошлого года отцу Томасу. Это была точно та же история, без пробелов и дополнений, и это, несомненно, лишний раз доказывает, что бедная женщина говорила правду. Прямо там же мы составили протокол, под которым она из последних сил поставила три креста. Мы с отцом Томасом незамедлительно подписали для верности этот документ. Исповедавшись, Тония почувствовала большое облегчение, я прочитал молитву над ней, помазал елеем и отпустил ей все грехи.

Витус слушал, как завороженный, и ему понадобилось какое-то время, чтобы собраться с мыслями.

— Почему же Тония рассказала все это только теперь, спустя столько лет? — недоуменно спросил он.

— Подбрасывая тебя к монастырским воротам, леди Джейн была уже смертельно больна. Потом она с трудом добралась до дома Тонии, где и умерла в тот же день. Но перед тем взяла с ткачихи клятву, что та никому ничего не скажет.

— Понятно, — пробормотал Витус. Он невольно вспомнил пронырливого адвокатуса Хорнстейпла, явившегося в сентябре 1578 года в Гринвейлский замок, чтобы заявить имущественные притязания некоего подмастерья по имени Уорвик Троут. Какой бы притянутой за уши ни была его наглая претензия, в одном крючкотвор был, несомненно, прав: Уорвик Троут вполне мог быть отцом Витуса. И даже если это был не он, значит, кто-то другой. В любом случае он, Витус, был внебрачным ребенком, и не удивительно, что перед лицом смерти леди Джейн хотела обеспечить ему ничем не отягченное будущее.

— Понятно, — задумчиво повторил Витус. — Почему же тогда старая Тония перед смертью все же нарушила клятву?

Отец Томас пояснил:

— Видишь ли, сын мой, леди Джейн лежала в неосвященной земле. Муж Тонии похоронил ее в саду за домом без отпевания, просто так, потому что иначе было нельзя. Это обстоятельство мучило Тонию всю ее жизнь. Она знала, что взяла на душу тяжкий грех, и не хотела уносить его в могилу.

Аббат Гаудек добавил:

— Само собой разумеется, узнав обо всем, мы отпели твою мать и освятили землю, в которой она покоится. Господь отпустил твоей матери ее грехи посмертно.

— Благодарю вас, ваше преподобие! А можно мне взглянуть на документ?

— Конечно. — Гаудек подошел к своему письменному столу и вынул из ящика большой лист бумаги.

Витус взял его, поблагодарив, и прочел:

ПРОТОКОЛ

опроса ткачихи Тонии Перес касательно значительного события, произошедшего с нею и дословно записанного с ее слов:

Был 9-й день месяца марта A. Д. 1556, канун того дня, когда мы чтим память святого Эмилиана, почему я и запомнила. На рассвете к нам во двор пришла какая-то женщина. Такая слабая была, что не столько пришла, сколько приползла. Я сразу поняла, что она не из наших краев. Одежда на ней была грязная и рваная, но дорогая. Муж мой тогда еще был жив. Он хотел сразу бежать за цирюльником, но незнакомка его остановила. Моя жизнь кончена, — прошептала она. — Мой маленький сын лежит у монастырских ворот. Я завернула его в красный платок, чтобы он не замерз. О нем позаботятся. Она это все время твердила. Есть ничего не хотела — ни хлеба, ни сыра, ни супа. От любой пищи отказывалась. Я хочу лишь умереть, — сказала. Мы ее спросили, кто она, а она отвечает: Я английская леди. Леди Джейн из рода Коллинкортов. Странное какое-то имя для нас, поэтому ей пришлось несколько раз его повторить, пока мы, наконец, разобрали. Мы едва поверили своим ушам. Но у нее на пальце был перстень с гербом, тогда уж мы поверили. Голосок у нее был слабый, и она рассказала нам, что сошла с корабля в Виго и продолжила путь с купцами. Те хотели попасть в Наварру. Неподалеку от нашей деревни на них напали разбойники. Все погибли, выжила она одна, тяжело раненная. Из последних сил добралась до монастыря и подбросила ребенка. Вот такая история. А вскоре она испустила последний вздох, взяв с нас перед тем обещание похоронить ее в садике за домом. А еще мы ей торжественно поклялись Пресвятой Девой Марией, что никогда ее не выдадим. Никогда. Чтоб избежать позора, — сказала она. Всю свою жизнь я хранила клятву. Но сегодня, на пороге собственной смерти, не могу молчать. Леди Джейн покоится в неосвященной земле, и я в этом виновата. Большой грех взяла на душу. Да простит меня Господь и примет в свое царство. Он мне свидетель. Все, что я рассказала, — истинная правда.

Далее следовали собственноручно нацарапанные неграмотной Тонией три креста вместо подписи, а рядом, под словом Testis[62], — росчерки святых отцов Гаудека и Томаса, каждый завершенный личной печатью. Помимо этого документ был скреплен печатью ордена с надписью OrdCist. Monasterium Campodios с указанием даты и места: Пунта-де-ла-Крус.

Витус хотел вернуть бумагу, но Гаудек остановил его.

— Это официальный документ и он твой. Он может быть весьма полезен тебе как звено в цепи доказательств твоего происхождения.

— Вы уверены, ваше преподобие?

— Ну да. Во всяком случае, я надеюсь на это.

Магистр снял свои бериллы и потянулся за протоколом.

— Ты разрешишь? Спасибо. — Близко поднеся бумагу к близоруким глазам, он досконально изучил ее, обратив особое внимание на подписи и печати. — Подлинность документа не вызывает никаких сомнений! — объявил он в конце концов. — Это действительно последнее звено сомкнулась. Ваше преподобие господин аббат, святой отец, дорогие друзья, среди нас находится лорд! — Он преклонил колено, как это принято при дворе, и сильно прищурился. На этот раз не от слабости зрения, а от разбирающего его смеха. — Милорд, для меня большая честь быть знакомым с вами, позвольте и далее называть вас Витус и говорить вам «ты»?

Витус засмеялся:

— Разумеется, сорняк, и не пытайся подтрунивать надо мной. Все остается по-старому. Кстати, никакой я не лорд до тех пор, пока королева Елизавета, да пошлет ей Господь долгую жизнь и отменное здоровье, не пожалует меня званием пэра.

— Чистая формальность, — отмахнулся маленький ученый. — Но что меня особенно радует, так это то, что наш общий друг Хорнстейпл обломает себе зубы, когда в следующий раз захочет оспорить твое наследство. Его каверзным выдумкам, вроде того, что младенца леди Джейн могли подменить у ворот монастыря, или, что еще бессмысленней, совсем необязательно именно леди Джейн появлялась у ворот монастыря, а это могла быть любая другая мать с другим ребенком, воспользовавшаяся украденным красным камчатным платком, — короче, всей этой белиберде раз и навсегда положен конец.

— Deo gratias! — донесся громкий возглас от рулонов с пергаментами. Все давно забыли о Куллусе, а потому осталось незамеченным, что он давно оставил попытки стереть пыль с карт. — А вам не кажется, ваше преподобие, что в честь этой отрадной новости стоит выпить живительной влаги? Чтобы избежать недоразумений, я имею в виду не воду.

Гаудек не мог сдержать улыбку. На прямодушного, забавного Куллуса никто не мог долго сердиться.

— Ну хорошо, Бог с тобой! Принеси нам вина, — разрешил настоятель. — Но не больше, чем полкувшина.

А Томас крикнул вдогонку резво удаляющемуся брату:

— Не забывай о своей подагре!

Однако этих слов Куллус уже не слышал. Мгновенно исчезнув, он так же скоро появился опять.

Когда вино было разлито по кубкам, аббат сказал:

— Не припомню, чтобы я когда-нибудь позволял себе выпить вина до службы шестого часа, но пусть будет так. Господь знает, что у нас есть на то причины. Bene tibi!

— Salute! Cheers! Lechaim!

Они выпили, и только Гаудек собрался расспросить друзей о выпавших на их долю приключениях, как Нелла заплакала. Никто из друзей не мог сказать, чем это вызвано, ведь обычно она была спокойным, неприхотливым ребенком. Быть может, просто оттого, что все пили, а ей ничего не дали.

— Уй, моя овещка шамать захотела, — догадался Энано. — Пора бежать за Бородащом. Щао, господа, увидимся в обжорке. — И он исчез, прижимая к себе крошку.

Не успела дверь за ним затвориться, как снова открылась. На пороге стоял брат с кухни. Потупив глаза, он смиренно произнес:

— Простите за беспокойство, ваше преподобие, служба шестого часа уже закончилась. Брат Фестус спрашивает, может ли он рассчитывать, что вы пожалуете на обеденную трапезу.

— Что? Уже так поздно? — Взгляд Гаудека скользнул по песочным часам на стене, показывавшим, что час уже истек. Он торопливо допил вино. — Tempus avis est! [63] Скажи повару, что мы уже идем. Пусть поставит побольше тарелок. Нас пятеро, нет, шестеро. Наверняка к нам присоединится Энано.

Все торопливо направились к главному зданию старого монастыря, где располагалась просторная трапезная. Полнотелый брат Фестус, прозванный Сира dicens — Говорящая бочка, расплылся в радостной улыбке, завидев Витуса.

— А ты помнишь, сын мой, чем я снабдил тебя, когда ты уходил от нас четыре года тому назад? — прогремел он.

— Да, ты сказал: еда да питье тело с душой связывают, и чтобы я не забывал об этом, если мне придется в жизни туго.

— Правда? Я это сказал? Ха-ха-ха! Я-то имел в виду каплуна, которого тайком сунул тебе. Нарушил я тогда законы поста, до сих пор не замолил грех.

Магистр усмехнулся:

— Полагаю, ваше преступление уже неподсудно за давностью срока.

— За давностью? Хо-хо-хо! Ты слышал, Гаудек… э-э… простите, ваше преподобие?

— Слышал. — Тихий голос аббата сильно контрастировал с зычными раскатами Говорящей бочки. — Думаю, нам пора сесть за стол, вся братия уже с любопытством поглядывает на нас. — И он провозгласил в полный голос: — Продолжайте трапезу, дети мои, не отвлекайтесь!

Брат Фестус без приглашения подсел к столу.

— Послушай, Витус, а этот странный карлик, который так кудряво изъясняется, он тоже с тобой? — спросил он. — Он тут всю кухню поставил на уши, заставив меня варить молочную кашу для своего ребенка.

— Да, — кивнул Витус, заметив, как омрачилось лицо Гаудека.

— Ede et tace[64] — вот как должно быть за столом, ты не забыл, Фестус? Уж если не несешь нам еду, то, по крайней мере, молчи.

— Простите, ваше преподобие! — Бочка поднял свое грузное тело и поспешил на кухню. Вскоре появились посланные им два брата, которые несли поднос размером со столешницу, уставленный яствами, приготовленными сегодня Фестусом. — Это всего лишь скудная постная еда, Витус, — громогласно пояснил он, вновь подойдя к столу. — Похоже, мы с тобой встречаемся только тогда, когда надо жить впроголодь. Тебе и твоим друзьям придется довольствоваться луковым супом и запеченным лососем. Еще могу предложить грибной паштет с морковью. Или скромное овощное суфле, правда, без моей знаменитой свиной подливки.

— Щё такое? Сальца не будет? Только суп из ветра да рыбьи кости? — Коротышка незаметно прошмыгнул в трапезную. — Ну, главное, щёб моя овещка была сыта, тощно? Ну-ка, утю-тю-тю, давай-ка отрыгни. Как мы умеем отрыгивать, у-сю-сю!

Гаудек откашлялся. Предписанную уставом тишину во время приема пищи уже столько раз нарушали, что он был вынужден вмешаться.

— Энано из Аскунезии, — торжественно начал он, — я был бы весьма признателен вам, если бы вы побуждали вашего отпрыска отрыгнуть во дворе. Помимо этого, потрудитесь пеленать ребенка не в трапезной.

Коротышка, еще не успевший присесть, завращал глазами и пропел фальцетом:

— Уй, будет исполнено, ваше преподобное аббатство. Одна нога здесь, другая там. Ща вернусь!

Гаудек с облегчением вздохнул и взял в руки большой нож, на лезвии которого в две строки были выгравированы слова благодарственной молитвы, исполнявшейся перед каждым приемом пищи. Нож был старый, поэтому текст почти стерся:

Gratiarum actio

protuis beneficiis Deus gratias agimus tibi.

Он выражал благодарность за благодеяния Господа. Такой нож лежал на столе перед каждым монахом — своего рода подсказка для тех, чья память ослабела. Только вот петь после непривычной болтовни аббат Гаудек не имел ни малейшего желания и решил использовать нож по прямому назначению: начал разрезать паштет.

Остаток трапезы прошел в благодатном молчании.

После обеда полил сильный дождь, однако Витус не хотел отказываться от намерения посетить могилу матери. Верный Магистр вызвался его сопровождать, Томас также нашел время пойти вместе с ними. Надев длинные накидки, они шагали старыми извилистыми тропами в Пунта-де-ла-Крус. Не доходя до селения, свернули на узкую тропинку, которая петляла по небольшой рощице и привела к дому ткачихи.

— Вот мы и пришли, — сказал Томас, показывая на покосившееся строение. — Садик прямо за домом. — Они обошли ветхий домишко, и их глазам предстал заросший клочок земли. Лишь два свежих деревянных креста говорили о том, что здесь не так давно хозяйничала рука человека.

С бьющимся сердцем Витус подошел поближе и прочел надписи на крестах. На первом значилось: ТОНИЯ ПЕРЕС, затем следовали даты рождения и смерти. «Что будет написано на втором кресте?» — промелькнуло в голове у Витуса, и он невольно опустился на колени, чтобы прочесть:

Леди Джейн

Томилась в Англии

Умерла 9 марта. A.D. 1556

— Мы не знали даты рождения и титула твоей матери, — произнес за его спиной Томас. — И все-таки сочли правильным поставить новый крест, после того как похоронили рядом старую Тонию.

— Да, — пробормотал Витус. Собственный голос казался ему доносящимся откуда-то издалека. — Я тоже не знаю точной даты, мне лишь известно, что моя мать родилась anno 1534. Да это и неважно.

Он попробовал представить себе, как выглядела его мать, и не смог. А впрочем, ведь она имела сходство с Арлеттой, а внешность Арлетты он помнил в мельчайших подробностях. Повинуясь порыву, он молитвенно сложил руки и прочел молитву, которую уже произносил у гроба старого аббата Гардинуса. Это были бессмертные слова, написанные много веков назад в Англии, откуда родом были и он, и леди Джейн, его мать.

Да святится в наших сердцах вечный свет,

Предвечная доброта да спасет нас от всякого зла.

Бессмертная мудрость, изгони тьму невежества нашего.

Милосердный, смилуйся над нами,

Чтобы сердцами своими, умом и душами —

Всем естеством своим мы восприняли обличье Твое,

Чтобы Ты в своей бесконечной милости

Привел нас к Твоей божественности.

Амен[65].

Витус поднялся с земли с молитвенно сложенными ладонями.

— Упокой, Господи, душу ее и прими в царство Твое небесное.

— И ныне и присно и во веки веков, — пробормотал себе под нос Магистр.

— Амен, — закончил отец Томас и плотнее запахнул накидку: погода была и в самом деле отвратительной. — У меня есть для тебя еще кое-что. Старая Тония передала мне это незадолго до смерти. — В его руках блеснул золотой перстень.

Витус взял перстень и вскрикнул от неожиданности:

— Перстень с печатью Коллинкортов! Такой же, как тот, что я получил от деда, только гораздо меньше.

— Можно предположить, что это было кольцо леди Джейн. Тония сказала, что получила его в подарок от умирающей и хранила все эти годы. Когда я рассказал, что маленький подкидыш стал видным врачом, который в данное время проживает в родовом замке Коллинкортов и обязательно рано или поздно вернется в Камподиос, она передала мне это кольцо для тебя.

— Перстень очень красивый. — Голос Витуса звучал почти благоговейно. — И он в самом деле когда-то принадлежал моей матери! Я могу различить крошечные буквы, выгравированные на внутренней стороне: ДЖЕЙН.

Магистр буркнул:

— Спрячь его получше, старый сорняк. Когда-нибудь в твоей жизни появится женщина, которой ты захочешь надеть его на палец.

Витус промолчал, продолжая разглядывать сокровище. Отец Томас также хранил молчание. Он уже замерз и предпочел бы вернуться в родной монастырь, в тишину кельи, служившей ему кабинетом, к медицинским исследованиям. Но не желал показаться невежливым и лишь заметил:

— Кстати, умирая, старая Тония попросила, чтобы ее похоронили возле твоей матери. Она не хотела лежать рядом с мужем на деревенском кладбище.

Витус оторвал взгляд от перстня и снова поднял глаза на простые кресты:

— А почему?

— Точно не знаю. Думаю, она ощущала внутреннюю связь с твоей матерью. Нина рассказывала мне, что она каждый день ходила в сад и молилась на ее могиле.

— Нина?

— Ну да, Нина. Дочка Карлоса Орантеса. Она довольно хорошо знала старую ткачиху, почему и помогала мне бороться с ее раком груди.

— В самом деле?

— Да, Нина — удивительная девушка. Она ассистировала мне, когда я удалял Тонии опухоль. Это была кровавая, весьма неприятная операция, к тому же оказавшаяся безрезультатной. Но Нина великолепно справилась.

— А как вы проводили операцию, святой отец? — В Витусе проснулся профессиональный интерес.

— Если не возражаешь, я расскажу тебе об этом на обратном пути. Сырость пробирает меня до самых костей, и я мечтаю о сухом местечке.

— Вот-вот, — с готовностью подхватил маленький ученый. — Adolescentia deferbuit, не так ли? Мы не становимся моложе.

Витус с трудом оторвался от могилы матери, но, сказав себе, что в любой момент сможет опять прийти сюда, дал себя увести. Отец Томас осенил крестом обе могилы, после чего все трое зашагали назад.

— Возвращаюсь к твоему вопросу, Витус, — произнес монах через некоторое время. — Я оказался перед выбором: вырезать только опухоль или провести полную ампутацию. По здравому размышлению я выбрал первое, поскольку не хотел стрелять из пушек по воробьям. Возможно, я должен был избрать кардинальное решение, тем более что потом я нащупал под мышками у больной новые узлы, но все мы задним умом крепки. Могу сказать, что в те дни после операции я был очень подавлен.

— Я это прекрасно понимаю, святой отец. За прошедшие годы я тоже потерял нескольких пациентов. Каждый раз это было ужасное ощущение.

— Ничего не может быть хуже для врача, чем быть не в состоянии помочь больному. Если бы не Нина, я бы чувствовал себя еще более мерзко. Она настояла на том, чтобы взять на себя уход за Тонией. Сказала, что это важнее, чем та работа, которую она должна выполнять на отцовском подворье. И важнее, чем школа.

— Важнее, чем школа? — Витус остановился. Он представлял себе Нину такой, какой знал ее раньше. Нежное лицо Мадонны с огромными глазами не слишком сочеталось со столь решительным поведением, о котором рассказывал отец Томас. Антонио и Лупо, правда, рассказывали, что их сестренка посещает школу в Камподиосе. — То есть она приходит в монастырь и принимает участие в ваших занятиях, святой отец? — уточнил он.

— Да, приходит. Трижды в неделю. Очень способная ученица, причем в каждом предмете. К тому же очень прилежная.

Можешь сам убедиться. Завтра вторник, она как раз придет. Думаю, Нина будет рада увидеть тебя.

— Не знаю даже… Если я буду сидеть на уроке, она наверняка смутится, да и другие ученики тоже.

Отец Томас не сдавался:

— Послушай, Витус, в конце концов, ты именно Нине обязан тем, что ты здесь. Она была первой, кому Тония доверила свою тайну, после чего она тут же примчалась ко мне и все пересказала.

— Так это была Нина?

— Да, Нина. Я ей тогда сказал, что признание ткачихи имеет для тебя огромное значение, а она мне в ответ, мол, знаю, ведь я с ним хорошо знакома.

— Да, верно. Ну, хорошо, я как-нибудь зайду на занятие.

ШКОЛЬНИЦА НИНА

Ах ты, глупенький, ты и вправду ничего не смыслишь в женщинах. Я же от радости плачу. Ну скажи еще раз, что ты любишь меня!

Ранним утром, еще до рассвета, в доме крестьянина Карлоса Орантеса начиналась суматоха, которую не в последнюю очередь создавали его многочисленные дети. Быстренько подкрепившись, хозяин семейства обычно уходил со двора и в сопровождении двух младших сыновей Гаго и Педро отправлялся в поле. Весной каждая пара рук была на счету: землю надо было очистить от камней и сорняков и подготовить к пахоте.

В это время Ана, его жена, справляла домашнюю работу. Перво-наперво готовила еду, которую надо было в обед отнести в поле, после чего занималась ужином. Вот и сегодня она стояла у очага, мешала густой суп из бобов и наблюдала за старшей дочерью, беспокойно метавшейся из угла в угол.

— Ну какое же мне платье надеть, ума не приложу, — ныла Нина. — Синее слишком короткое, а на зеленом две большие заплаты.

— Но, девочка моя, заплаты там сидят уже целую вечность, и раньше они тебе не мешали.

— Они даже не зеленые, как само платье, а коричневые.

— Знаю, знаю. Сама же их и пришивала. Не придумывай, Нина, надевай. В конце концов, ты всего лишь идешь на урок в монастырь.

— А может, все-таки надеть розовое, там на воротнике такие симпатичные кружева. Правда, их нужно заново отбелить и подкрахмалить.

— Что? Воскресное платье? В четверг? — Ана перестала мешать суп и отдала тяжелую поварешку Кончите и Бланке. Подойдя к старшей дочке, она положила руку ей на плечо.

— Никто не знает тебя лучше, чем я, — спокойно произнесла мать. — Что с тобой происходит, девочка?

Нина отвернулась, пренебрежительно махнув рукой:

— Ничего не происходит. Просто нынче утром я впервые поняла, что у меня нет ни одного приличного платья. Ни одного с приспущенным корсажем, как сейчас модно, даже кринолина нет.

— Что это тебе вдруг в голову пришло? Ни у кого в нашей семье нет такой дорогой одежды, и у соседей тоже нет.

Нина горестно вздохнула:

— Хорошо, хорошо, я знаю. Ладно, мама, просто иногда так хочется выглядеть красиво, неужели ты не понимаешь?

— Напротив, очень даже понимаю, — улыбнулась Ана, подумав: «Ты и так выглядишь красиво. Так красиво, что отец уже волнуется. Ведь все парни в деревне свистят тебе вслед». Вслух она произнесла: — Тогда надень синее платье. Оно хотя немного и выцвело, но сидит на тебе хорошо. А что коротковато, тут уж ничего не поделаешь. Я уже всю подкладку выпустила.

— Конечно, мама, ты права.

Вид у Нины был довольно несчастный.

— Итак, — отец Томас строго, но благожелательно взглянул на своих учеников, — у нас сегодня гость, который сам когда-то сидел здесь на школьной скамье. Это кирургик, который много поездил по свету, ныне живет в замке на Британском острове, но, памятуя о своем детстве, по-прежнему называет себя Витусом из Камподиоса.

Все школьники с любопытством уставились на Витуса. Стараясь не привлекать к себе внимания, он пристроился в последнем ряду и теперь смущенно улыбался.

— Не отвлекайтесь на меня, — произнес он, прекрасно понимая, что его слова для них пустой звук. Он был для них чужаком и неизбежно попадал в центр внимания. Нина, единственная, кто знал его раньше, тоже рассматривала его с нескрываемым интересом. У нее были темные, почти черные глаза, обрамленные длинными шелковистыми ресницами.

Отец Томас продолжил:

— Сегодня я дам вам урок латыни, и, как в прошлый раз, мы поговорим о склонениях существительных.

По рядам пронесся тихий стон, но Томас не обратил на него ни малейшего внимания и приступил к занятию:

— Возьмем для начала слово schola, поскольку оно нам близко. Означает, как вам известно, «школа». Я хотел бы знать, как оно склоняется. Итак, назовите формы именительного, родительного, дательного и винительного падежей. Лонсо, пожалуйста.

Лонсо, бледный мальчик девяти лет, вскочил и затараторил:

— Schola, scholae, scholae, scholam.

— Верно. А творительный?

— Schola.

— А как обстоят дела с множественным числом?

— Scholae, scholarum, scholis, scholas, scholis.

— Хорошо. — Худощавый монах окинул взглядом ряды. — А теперь вспомним второе склонение на примере слова domus, то есть «дом».

С шумом вскочил другой ученик и отбарабанил:

— Domus, domi, domo, domum, domo.

— Правильно. А дальше?

— Domi, domorum, domis, domos, domis.

Томас выглядел довольным, хотя успехи школьников были не Бог весть как велики, ведь они бились над склонениями уже не одну неделю.

Он перешел к существительным среднего рода и также заставил просклонять несколько слов, затем, наконец, взялся за третье склонение, объяснив, что оно подразделяется на согласный, гласный и смешанный типы.

— Furor, agger, frater, — объяснял он, — оканчиваются в родительном падеже на is, то есть: furoris, aggeris, fratris и так далее. В дательном… Во множественном числе… Перейдем к смешанному типу…

Теперь даже самые прилежные заскучали и с нетерпением ждали конца урока.

Витус чувствовал себя не намного лучше. Неужели и ему в детстве была мучительна латынь? Он не мог припомнить, как не мог отвести взгляда от Нины. Конечно, она была еще почти ребенком, но выглядела в своем простом синем платье очень привлекательно, в этом он должен был себе признаться. Даже чрезвычайно привлекательно. Ее оливковая кожа и гладко зачесанные назад черные волосы прелестно контрастировали друг с другом. Волосы блестели, словно… он не сразу подыскал сравнение… да, словно покрытые лаком, а губы были сочного, ярко-красного цвета. Может, она их чем-то подкрасила? Нет, вряд ли. Орантес бы этого точно не позволил. Платье было не небесно-синего, как это водится в деревнях, а скорее цвета индиго, который чередовался с более светлыми оттенками.

Неожиданно издалека до него донесся голос отца Томаса:

— …нам наверняка сможет сказать кирургик.

— Что? Что, простите?

Томас с улыбкой пояснил:

— Речь шла о родительном падеже слова carmen. Никто его, похоже, не знает. Вот я и спросил тебя как своего бывшего ученика.

— Э-э… да, конечно. — Витус лихорадочно соображал. Carmen по латыни значит «песня», «стихотворение» или еще «стихотворная формула», только что толку от перевода! Как там, carminum или carminorum? — Ну, по-моему…

— Carminum! — воскликнула Нина, в последний момент вспомнившая правильный ответ.

— Правильно, дочь моя, хотя я тебя и не спрашивал.

— Простите, святой отец. — Нина стыдливо потупила глаза, прекрасно понимая, что учитель не сердится.

— Лучше извинись перед кирургиком, который наверняка собирался ответить — и ответил бы, если бы ты не опередила его.

— Да, святой отец. — Нина подняла взор и пристально посмотрела на Витуса. — Простите, кирургик.

Витус прохрипел что-то невразумительное, сам не разобрав, что именно.

— Повторим гласный тип, — невозмутимо продолжал отец Томас, словно инцидента и не было. — Как правило, эти существительные оканчиваются на ium в родительном падеже множественного числа, как например, turrium или marium… — Занятие шло своим чередом, вязкое и обволакивающее, словно клей.

Но все в жизни имеет свой конец, закончился и урок отца Томаса. Вздохнув с облегчением, ученики высыпали на улицу и постепенно разбрелись по домам. Витус также попрощался со своим старым учителем и вышел во внутренний двор. Время шло к полудню, и мартовское солнце излучало первое тепло. В воздухе пахло весной.

— Ты на меня очень рассердился?

Витус вздрогнул от неожиданности и обернулся. Перед ним стояла Нина и лукаво улыбалась. Боже, до чего она была красива!

— Рассердился? — услышал он собственный голос. — На что?

— Что я тебя перебила.

— Ах вот что. Ну… — На миг мелькнула мысль, не оставить ли ее в неведении, но он все же решил сказать правду. — Ты не перебивала меня. Честно говоря, я не знал правильного ответа. Я никогда не мог запомнить эти заковыристые окончания родительного падежа. Вечно их путал. Скажем прямо, я был даже рад, что ты спасла меня от разоблачения.

Нина по-прежнему улыбалась. В ее темных зрачках теперь вспыхнули янтарные искорки:

— Тогда и я могу сказать правду. Я почувствовала, что ты этого не знаешь, и хотела тебе помочь. — Как нечто само собой разумеющееся, она взяла его под руку и направилась к северным воротам.

Витусу пришлось пойти вместе с ней, хотя это и не входило в его планы.

— Это… это было мило с твоей стороны.

Ничего не ответив, она вышла вместе с ним из ворот и уверенно пошла по дороге, уходящей вниз по склону в сторону Пунта-де-ла-Крус.

Ее стремление подладиться под его шаг, близость девичьего тела были необычны для Витуса, и его обуревали противоречивые чувства. Они шли, словно пара, хотя таковою не были. Тем не менее это было очень приятно. Ощущения волновали и будоражили. Если бы он не был всегда таким робким! Робким? Чушь. Она дочь Орантеса, еще наполовину ребенок, а он как-никак кирургик. К тому же они были давно знакомы, ведь четыре года назад он прятался на их подворье от ищеек инквизиции. Так что из того, что они идут под ручку?

Чтобы не молчать, он через какое-то время обронил:

— Похоже, ты необыкновенно способная ученица. — Почувствовав, что фраза могла прозвучать неуместно и слишком нравоучительно, торопливо добавил: — Знать латынь очень полезно. Перед человеком открывается совсем другой мир — мир литературы, мир знаний…

— Да, — согласилась Нина. — С тех пор как я сносно освоила латынь, я стала много читать. Отец Томас так любезен, что часто дает мне книги, которые я могу посмотреть в комнате рядом с хранилищем рукописей.

— И что за книги ты читаешь?

— В основном по медицине.

Витус был поражен:

— По медицине?! Как это необычно для девочки… я имею в виду для девушки.

— Почему? Почему женщина не может интересоваться такими вещами? Только потому, что она женщина?

— Да нет, что ты! Мне очень нравится, что ты занимаешься такими вещами. — Витус и сам заметил, как неуклюже прозвучали его слова.

— Проблема в том, что я всегда понимаю только половину, хотя все время бьюсь с латынью.

Витус засмеялся. С тех пор как разговор перешел на знакомое ему поле, он почувствовал себя уверенней.

— Знать значение слов — это одно, а понимать контекст — совсем другое. Если бы в свое время я не нашел в лице отца Томаса такого превосходного учителя, из меня, пожалуй, ничего бы не вышло.

— К сожалению, у отца Томаса нет времени давать мне частные уроки по медицине. Он очень занят собственными исследованиями.

— Пожалуй, я… я бы мог…

— Да? — Нина вдруг с силой оперлась о его руку и резко остановилась. — Что бы ты мог?

— Ну, если ты не возражаешь и готова довольствоваться мною, я бы мог взяться за это дело.

— Правда?

— Да.

— О Витус! — Глаза Нины радостно вспыхнули. В порыве чувств она вдруг встала на цыпочки и чмокнула его в щеку. А потом, словно испугавшись содеянного, отвернулась и помчалась прочь, лишь юбки развевались на ветру.

Витус стоял в раздумье и смотрел ей вслед. Поцелуй девушки еще горел на его щеке. Он недоверчиво потрогал это место кончиками пальцев. Да, в самом деле она его поцеловала. Ну да, конечно, от избытка благодарности. Наверняка это ничего не значит.

Он растерянно побрел назад в монастырь.

За дверями кельи, где разместились Витус и Магистр, послышался топот ног. Магистр, дремавший на своей лавке, открыл глаза и прищурился.

— Братия спешит на вечернюю молитву, стало быть, сейчас шесть часов. — Он вздохнул. — Как бы высоко я ни ценил созерцательность монастырской жизни, но к регулярным службам и обыкновению ложиться спать не позже семи вечера я не привыкну никогда.

— Да, ты не рожден монахом.

Магистр лениво зевнул:

— В данный момент я испытываю большое желание наведаться в какое-нибудь богоугодное заведение в Пунта-де-ла-Крус и оценить качество местного вина.

— Ты же знаешь, что это невозможно. Мы здесь в гостях и обязаны соблюдать монастырский распорядок. Еще скажи спасибо, что от нас не требуют участия в часовых службах.

— Спасибо. Но я не могу сидеть сложа руки. Не могу сутками торчать в этих стенах и бездействовать! У тебя другая ситуация — ты каждый вечер сидишь за столом, уткнувшись в толстые книги, и готовишься к очередному занятию с Ниной. Коротышка тоже при деле — заботится о ребенке. Один я чахну.

Витус ничего не ответил, продолжая листать свой фолиант.

— Эй, сорняк, ты меня слышал? Я здесь хирею!

— Да-да.

— И это все, что ты можешь сказать мне в ответ? — Магистр поднялся, всем своим видом демонстрируя глубокую обиду. — Я хочу твоего внимания! В последнее время ты витаешь где-то в облаках, а на твоих губах частенько блуждает блаженная улыбка. Недавно, когда ты разговаривал с Ар… Тьфу, не будем об этом. Короче, сорняк, у меня такое впечатление, что Нина произвела на тебя неизгладимое впечатление. Целыми днями только и слышу: Нина то, Нина сё. Или ты влюбился в девчонку?

— Влюбился? Я? Не смеши! — Лоб Витуса прорезала глубокая складка. — И как тебе такая чушь только в голову приходит!

— Ну ладно, ладно, — замахал руками маленький ученый, а про себя подумал: «Точно. Так оно и есть!»

— Что с тобой, жена? Почему ты еще не спишь? — Орантес сидел на супружеской лежанке с набитым соломой матрасом и стягивал с себя шерстяные чулки. За ними последовали безрукавка и ремень от штанов. Все остальное не мешало ему устроиться на ночной покой. Завершив приготовления ко сну, он растянулся рядом с женой.

— Да нет, ничего.

— Ничего? Хм. — Орантес, уже начавший погружаться в сон, встрепенулся: что-то в голосе жены удержало его от засыпания. — Если что-то не так, прямо скажи мне об этом. Мы же свои люди.

У Аны вырвался тихий стон.

— Может, болит что? А?

— Нет-нет, болей особых нет. Разве только тяжесть на желудке.

— Об этом ты частенько говоришь в последнее время. — Сон у Орантеса окончательно улетучился. — Если лучше не станет, сходим к деревенскому цирюльнику, он тебе намешает какую-нибудь микстуру от этой хвори. А теперь спи, жена. Да пошлет тебе Господь сладких сновидений.

— Амен, — пробормотала Ана.

Супруги затихли. Вскоре к привычным ночным звукам прибавилось размеренное дыхание Орантеса. Он принадлежал к числу тех немногих мужчин, которые не храпели, за что Ана была ему несказанно благодарна.

— Меня Нина беспокоит, — тихонько шепнула она.

— Как? Что?

— Меня Нина беспокоит, — повторила Ана.

— А что с ней? — Орантес приподнял голову. Нина была его любимицей, хотя он никогда и не признался бы в этом.

— Сама толком не знаю. Что-то в ней изменилось за последнее время. То в пустоту уставится, то ворон считает. Почти ничего не ест, платья ей разонравились, все перед старым зеркалом вертится. Сдается мне, что наша дочурка в кого-то влюбилась.

— Влюбилась? Шутишь! Ведь она еще дитя!

— Вот уж нет. У нее уже фигура как у женщины, целых два года. Впрочем, отцы не замечают таких вещей.

— И в кого же она, по-твоему, влюбилась?

— В том-то и дело, что я этого не знаю. Думаю, она бы мне сказала, если бы у нее кто-то появился. Раньше-то все рассказывала. Наверное, мне померещилось… Опять же прилежной стала, как никогда. В монастыре еще больше времени торчит, говорит, что медицину изучает. Ты же знаешь, она об этом всегда мечтала.

— Да, жена, знаю. И еще знаю, что поначалу тебе не слишком нравилось, когда она в монастырскую школу к отцу Томасу ходить стала. Тебе ж ее в хозяйстве не хватало. А с чего это вдруг у отца Томаса нашлось время ее в медицине натаскивать?

— Не знаю, муж. Спи теперь. С Богом.

— С Богом, жена.

— С большинством медицинских инструментов знакомы не только специалисты, — начал Витус. Они находились в комнате по соседству с хранилищем рукописей, где на просторном письменном столе он разложил хирургический инструментарий. — Я имею в виду скальпели, пинцеты, ножницы, крючки и некоторые другие. Но есть и такие приспособления, предназначение которых, на первый взгляд, туманно. О них я и хочу с тобой сегодня поговорить.

Нина серьезно кивнула. Ее взгляд скользнул по столу: некоторые из разложенных инструментов она действительно раньше никогда не видела.

— Вот, например, что это такое? — Витус поднял предмет, напоминающий щипцы с полусферой на конце.

— Не знаю. — Она взяла инструмент в руки и принялась его с интересом рассматривать.

— Подумай хорошенько.

Нина вытянула губы трубочкой, что особенно умилило Витуса.

— Гм, — размышляла девушка вслух, — раз это выглядит как щипцы, значит, этой штукой что-то хватают.

— Верно, — обрадованно подхватил он, — теперь тебе остается выяснить, что бы это могло быть.

Нина ощупала кончиком пальца полусферу.

— Здесь мог бы поместиться маленький шарик.

— Точно! Ты уже почти отгадала!

— Пуля?

— Правильно! Мушкетная пуля. Перед тобой щипцы для извлечения пули. Такой инструмент часто применяют на испанских кораблях. Раненному в бою осторожно вводят в пулевой канал такие щипцы, пытаются обхватить пулю и вытащить ее. Во Франции и в Германии чаще используют винтовые щипцы, но, к сожалению, у меня таких нет. Впрочем, какой бы инструмент ни использовали, к снаряду нередко пристает кусок ткани.

Девушка кивнула и попробовала сжать щипцы.

— Представляю, какие ужасные боли испытывает при этом человек.

— К сожалению, да. Но зачастую муки раненого не так велики, потому что он находится в шоке. Худо становится потом, когда в ход идет этот чайничек. — Он показал на оловянный сосуд с длинным узким носиком.

— Как может чайничек вызвать боли?

— Не сам сосуд, а его содержимое. Там держат раскаленное масло, чтобы залить им огнестрельную рану. Страдания, которые причиняет эта процедура, так ужасны, что многие раненые теряют сознание. Однако это необходимо, чтобы избежать гангрены.

— То есть это похоже на прижигание? — Нина вспомнила, как они вместе с отцом Томасом оперировали рак груди старой Тонии.

— Да, верно. Оба метода жестокие, но медицина пока, к сожалению, не знает, как еще можно избежать заражения крови. Правда, французский врач Амбруаз Паре утверждает, что огнестрельные ранения можно обрабатывать мазью из смеси яичного желтка, розового масла и скипидара. Но пока не ясно, отслужил метод с раскаленным маслом свое или нет. Ученые, как водится, спорят по этому поводу. Но возьмем другой инструмент: он похож на треножник, в середине которого закреплено маленькое сверло. Знаешь, что это такое?

— Нет, понятия не имею.

Витус был даже рад этому, ведь ему опять представлялась возможность блеснуть знаниями.

— Это элеватор, который служит для поднятия вдавленных костей черепа. Острие сверла осторожно вворачивается в кость так, что не повредить при этом мозговую оболочку. Затем сверло медленно вытягивается наверх; треножник упирается в неповрежденную кость черепа.

Нина покрутила большую гайку с лапками на конце сверла. Было очевидно, что девушка поняла, как взаимодействуют отдельные части инструмента.

— А это что такое? — заинтересовалась она другим предметом на столе.

— Это наконечник клистира. Сам клистир в данном случае сделан из овечьего пузыря.

— С помощью такой штуки Коротышка кормит свою дочку, так ведь?

— Верно. Правда, приспособление используется не по назначению. Собственно говоря, оно предназначено для введения жидких лекарств в различные отверстия человеческого тела: в нос, в уши, ну и сама знаешь, куда еще.

— Знаю, — улыбнулась Нина. — А почему ты стесняешься говорить, что такой наконечник вводят в anus?

— Н-да, меня это немного смущает. Может, потому что ты… ты…

— Что? — Нина посмотрела на него сияющими глазами.

— Потому что ты… такая красивая. — Витус тут же пожалел, что с его языка сорвались эти слова, и был готов откусить его.

— Как ты это мило сказал! — Она накрыла своей гладкой прохладной ладонью его руку, и Витусу показалось, что от нее ему передаются токи счастья. Он хотел погладить ее руку, но не посмел. Какой же он все-таки робкий! Робкий? Чушь. Просто она дочь Орантеса, еще совсем юная, а он кирургик. Ох, как часто он внушал это себе в последние дни.

— Ну так, э-э… на чем я остановился? — Витус попробовал собраться с мыслями, в душе надеясь, что она не сразу уберет руку. И она не убрала ее. «Наверное, по чистой случайности, непреднамеренно», — убеждал он себя. — Так вот, такой клистир еще можно использовать для инфузии.

— Да?

— Да. Ты знаешь, что такое инфузия?

— Да, вливание.

— Прекрасно. — Он вдруг вспомнил, как однажды спас Антонио с помощью такого вот приспособления. Используя клистир, он взял кровь у Лупо, а потом медленно и непрерывно влил в открытую вену Антонио. Его расчет оправдался: организм Антонио не отторг кровь Лупо, вероятно, потому, что они были близнецами.

— О чем ты думаешь? — напомнила о себе Нина.

— Ох, извини, отвлекся. Я вдруг вспомнил твоих братьев-близнецов Антонио и Лупо. Кстати, я должен передать тебе от них привет. У них все хорошо. Мы с Магистром, Коротышкой и малюткой Неллой повстречались с труппой Artistas unicos незадолго до нашего появления в монастыре.

— Правда? Ты их видел? — Нина восторженно захлопала в ладоши, для чего ей пришлось убрать свои пальцы с его руки.

Витус почти пожалел, что передал привет.

— Они сюда приедут?

— Нет, они следуют в другом направлении.

— А что ж ты мне раньше об этом не сказал? — В голосе девушки послышался укор.

— Честно говоря, я совсем забыл.

— Расскажи мне о них поподробнее!

— Да, собственно, нечего рассказывать. Они, как и прежде, работают у Церутти. Майя недавно родила сына. Отец Эрнесто окрестил его и нарек именем Церро.

— Отец Эрнесто? — удивилась Нина.

— Это монах-августинец. Мы его тоже повстречали по дороге сюда и проделали вместе часть пути.

— Ох, Витус, расскажи все по порядку, я совсем запуталась. — Глаза Нины загорелись. — Это так увлекательно. — Она снова положила ладошку на его руку, и он с трудом подавил желание прикрыть эту ладошку своей ладонью.

— А как же урок медицины?

— Наверстаем в другой раз! — Она слегка сжала его руку.

Витус начал подробный рассказ.

— Сегодня я хочу совершить с тобой небольшую экскурсию в прошлое, — объявил Витус спустя два дня.

Он произнес это так таинственно, что Нину обуяло любопытство.

— Экскурсию в прошлое? — переспросила она. — Что ты имеешь в виду?

— Погоди немного. — Он рассортировал хирургические инструменты, вновь в большом количестве лежавшие на письменном столе, и в конце концов взял в руки два каутера в форме лопаточек. — Видишь ли ты какие-нибудь различия между этими двумя инструментами?

— Нет, а в чем дело? По-моему, они выглядят почти одинаково. Разве только один потемнее, а так вроде одинаковые.

— А как ты оцениваешь их возраст? — продолжал допытываться Витус.

Нина не понимала, к чему он клонит:

— Откуда мне знать? Может, год? Или два?

Витус улыбнулся: такого ответа он ожидал.

— Так вот, более светлый каутер сделан несколько лет тому назад, а другой гораздо раньше. Это инструмент эпохи Римской империи.

Нина взяла потемневший от времени каутер и с благоговением повертела его в руках.

— Римской империи? Никогда бы не поверила!

— И тем не менее, это так. Разница во времени их изготовления — полторы тысячи лет. А выглядят почти одинаково. Какой из этого можно сделать вывод?

— Хм… Что уже тогда врачи прижигали точно так же, как сейчас?

— Правильно. Более того, уже тогда оперировали точно так же, как сейчас. По крайней мере, в большинстве случаев.

— Невозможно себе представить! А откуда известно, что темный каутер такой древний? Ведь на нем же не написано?

Витус рассмеялся.

— Хороший вопрос, на который есть простой ответ. В ту эпоху древним римлянам принадлежал весь мир, в том числе и Европа, и, где бы они ни появлялись, они разбивали постоянные военные лагеря. Там, в свою очередь, непременно был госпиталь, так называемый valetudinarium. Иногда, если хорошо поискать, в таких госпиталях можно найти хорошо сохранившиеся старые инструменты.

— И много у тебя таких?

— Несколько. Правда, они принадлежат не мне, а монастырю, точнее, отцу Томасу. В былые времена он был страстным коллекционером. — Витус взял пару других инструментов. — Смотри, вот два скальпеля, которые почти ничем не отличаются друг от друга. Только ручки разные. У римского инструмента ручка плоская, как шпатель, — эта форма часто встречается, как и прямоугольная или круглая в поперечном сечении. Этим скальпелем, сделанным пятнадцать веков назад, я с таким же успехом мог бы оперировать заячью губу Гаго. Из чего можно заключить, что древние римляне уже производили подобные операции, как и многие другие.

Потрясенная Нина молчала.

— Кстати, как поживает Гаго? Близнецы рассказывали, что неплохо.

— Да, очень даже хорошо. — Она уже по привычке накрыла ладонью его руку. — Очень мило с твоей стороны, что ты о нем спрашиваешь. Он с каждым днем становится все более дерзким. У остальных тоже все хорошо, только мама меня иногда беспокоит. В последнее время она жалуется на боли в животе. Она считает, что это из-за климакса.

— Говоришь, из-за климакса? — Витус опять немного смутился, как всегда, когда Нина затрагивала такие темы, но взял себя в руки. — Если причина действительно в этом, то авраамово дерево иногда творит чудеса. Если будет хуже, скажи мне, и я проведаю ее. Кстати, вообще давно пора наведаться к вам в гости. Я уже почти две недели в Камподиосе и еще ни разу не показался. Магистр тоже ноет чуть не каждый день, что с удовольствием повидал бы своего старого друга Орантеса.

— Пусть тебя это не волнует, — успокоила его Нина, и нажим ее ладони опять усилился. — У нас сейчас дома все вверх дном: весной всегда особенно много работы. — На самом деле, не отдавая себе отчета, она боялась, что все заметят, как сильно ей нравится Витус, ну, что она в него… Впрочем, это никого не касалось. Дома она, во всяком случае, еще ни словечка о нем не сказала.

— Если ты так считаешь. — Он осторожно освободил свою руку. — У меня еще есть пары пинцетов, раневых крючков и зондов, которые тоже одинаково выглядят. Хочешь посмотреть?

— Да, с удовольствием, — ответила Нина. Голос ее, правда, звучал уже не так восторженно.

— Итак, мы подробно обсудили хирургические инструменты и учение о четырех соках, а сегодня займемся внутренними органами человека. Лучше всего, конечно, было бы, если бы мы находились в анатомическом театре какого-нибудь университета, ибо нет ничего нагляднее вскрытого трупа, — приступил Витус к очередному уроку.

— Понимаю, — вздохнула Нина, — но на самом деле я очень рада, что мне не надо расчленять мертвых.

Они опять сидели за большим столом в комнатке рядом с хранилищем рукописей; правда, на сей раз перед ними лежало несколько увесистых фолиантов, снабженных большим количеством иллюстраций.

— Благодаря этим многочисленным рисункам хорошо видно, как за последние двести лет углубились и расширились познания врачей и анатомов, — пояснил Витус, придвинув тяжелую книгу. — Вот смотри, здесь мы еще имеем дело с очень примитивным представлением об анатомическом строении человека. Сердце изображено не там, где надо, и имеет форму свеклы. Если бы не подпись COR, мы бы и не догадались, что это такое.

— А где же легкие? — поинтересовалась Нина.

— Легкие здесь напоминают шар и расположены вокруг сердца. Анатомический абсурд. Так же, как печень из пяти долей, которую ты можешь здесь увидеть. А почки и селезенка отсутствуют вовсе, равно как желчный пузырь и желудок. Такого человека никогда не существовало.

Отодвинув книгу в сторону, он взял другой трактат.

— А вот иллюстрация с заголовком на латыни: «Figura de situ viscerum». Знаешь, что это значит?

— По-моему, да. — Нина потянулась к книге, чтобы получше разобрать готические буквы, и оказалась так близко, что Витуса обдало пьянящим ароматом розового масла. — «Вид положения внутренностей», — произнесла она наконец.

— Хм. Точно. Или, если перевести более вольно: «О расположении органов». И здесь легкие окружают сердце, словно шар. Ошибка, которую рисовавший сделал не случайно, недаром он еще и пометил: PULMO. Давай перейдем к следующей картинке.

— Хорошо. — Нину, похоже, нисколько не смущала его близость.

— Вот, смотри. Здесь ты видишь рисунок из книги Лаурентиуса Фризена «Spiegel der Artzeney», созданной anno 1517. На нем можно различить две половины легких, под ними — сердце. Желчный пузырь и селезенка тоже изображены верно, вот парные почки, желудок и даже диафрагма. Только печень нарисована неправильно. Надобно знать, что она состоит из большей правой доли и меньшей левой.

— Да, — хмыкнула Нина, сморщив прелестный носик. — Не слишком-то красиво все это выглядит.

— Некрасиво? — С этой точки зрения Витус на анатомию никогда не смотрел. — Ну, тогда тебе и этот рисунок не слишком понравится. — Он показал на изображение скелета, окруженное множеством латинских обозначений отдельных костей в кружочках. — Вот, взгляни: позвонки, локтевые кости, лучевые кости, косточки пальцев… Все еще довольно условно. Скорее всего, рисовавший еще не знал все двести шесть костей нашего тела, но его работа уже заслуживает внимания.

— Мне кажется, нам пора закончить занятие, Витус. Уж больно мрачно глядит на меня череп. — Нина попыталась отодвинуться от своего учителя.

— Погоди, — торопливо остановил ее Витус, — я тебе еще не показал самые красивые рисунки из книги знаменитого анатома Андреа Везалия: «De humani corporis fabrica», что, как ты знаешь, означает «О строении человеческого тела». Это произведение создано anno 1543, и если ты заглянешь в него, то сама убедишься, какой прогресс в науке произошел с тех пор, как были созданы первые анатомические схемы.

Нина снова придвинулась ближе, и аромат розы опять окутал его.

— Да, — кивнула она, — рисунки действительно очень красивые, я таких еще никогда не видела.

— Говорят, их рисовал сам великий Тициан! Ты ведь знаешь Тициана, знаменитого итальянского художника?

— Да, слышала. Отец Томас как-то упоминал его имя. — Она отвернулась. — Не сердись на меня, но на сегодня мне и вправду достаточно. Я хочу домой. Ты меня немного проводишь?

— Разумеется, почему бы и нет.

Это прозвучало намного суше, чем он хотел бы.

Следующий урок Витус посвятил лечебным травам. Он увлеченно рассказывал о лекарствах на основе трав и дозах, которыми их нужно принимать, однако Нина сидела с отсутствующим видом. В отличие от всех предыдущих уроков, она едва слушала и не следила за объяснениями.

Наконец Витус заметил это и озабоченно спросил:

— Что случилось, Нина? Ты сегодня какая-то другая.

— Н-ничего…

— Ну хорошо, вернемся к лекарствам от кожных болезней. Мы различаем сухую и мокнущую экзему, шелушение, покраснение и разные виды заболеваний, сопровождаемые зудом. При всех названных проблемах врачу надо помнить правило старых мастеров: влажное лечится сухим, а сухое — влажным. В зависимости от каждого конкретного случая применяются молочная сыворотка, известковый порошок, ланолин или экстракт зверобоя. Как изготовить эти медикаменты, объяснять не буду, это ясно уже из названий. Или у тебя есть вопросы?

Нина молчала.

— У тебя есть вопросы?

— Нет-нет, я все поняла.

Витус не был уверен, что она сказала правду, тем не менее продолжил:

— При лечении кожных болезней большую роль играет правильное питание. Нельзя есть слишком жирную пищу и в чересчур больших количествах, надо отдавать предпочтение овощам. От сухого шелушения хорошо избавляют компрессы из цветков ромашки и ванны с дубовой корой. С ромашкой поступают следующим образом: берут горсть цветков, помещают в сосуд и заливают кружкой кипящей воды. Спустя непродолжительное время процеживают. Образовавшейся жидкостью пропитывают кусок льняной ткани и накладывают на пораженные места. С дубовой корой поступают так: берут две горсти измельченной коры и, если есть, одну горсть ивовой коры, заливают водой и кипятят в течение получаса. Затем процеживают и делают из отвара ванночки для больной кожи. Другое испробованное средство, которое рекомендовала еще глубокочтимая Хильдегарда фон Бинген, состоит из экстракта фиалки и цветков мальвы. Мальву сначала кипятили, э-э… в моче. — Витус запнулся и внимательно посмотрел на Нину. — Да ты слушаешь меня или нет?

— Ну да, конечно!

— Хорошо. Тогда я перехожу к лекарству, которое вряд ли можно получить в наших краях, но тем не менее оно очень интересное: это сепия. Вероятно, ты еще никогда о ней не слышала. Нет? Я так и думал. Сепия — секрет каракатицы. Это средство индейской сакральной медицины, его используют коренные жители Новой Испании. Они разбавляют сепию водой и обогащают лесным медом, поэтому полученное таким образом лекарство жидкое. Итак, против какой разновидности кожных заболеваний его можно было бы применить? Против сухих или влажных?

— Я… ну…

Это было уже чересчур. Витус не выдержал:

— Послушай, Нина, у меня такое ощущение, что я распинаюсь перед стеной. Что-то с тобой произошло? В чем дело? Такой ты раньше никогда не была!

Учитель строго смотрел на свою ученицу. На глаза девушки вдруг навернулись слезы.

— О Боже, ты плачешь! — растерялся Витус.

Нина затрясла головой, хотя слезы уже ручьем текли по ее щекам.

— Это… это из-за мамы, — пробормотала она.

— А что с твоей матерью? Что с Аной?

— У нее опять сильные боли. Сегодня такие ужасные, что она не смогла встать с постели. — Нина закрыла лицо руками. — Мне так жалко ее! И отец ругает себя, что сразу не отправил ее к цирюльнику!

— Ну и как, приходил цирюльник?

— Не знаю, мне ведь надо было идти в школу. Потом я должна была сразу бежать домой, но мне так хотелось попасть на твой урок… Все так ужасно!

— Не плачь. Обещаю тебе: все будет хорошо. Мы прервем урок и немедленно пойдем к тебе домой. Мне только надо взять сундучок с инструментами и мешочек с лечебными травами. Я скоро вернусь.

— Нет! — вырвалось у девушки.

— Нет? — Витус удивленно остановился. — Но почему я не могу помочь Ане? Она одна из самых милых и приветливых женщин, которых я встречал.

— Она… она…

— Да?

— Она не знает, что ты вернулся. Никто дома этого не знает.

— Что? Почему? Ты не говорила своим об этом?

Нина сокрушенно покачала головой.

— Не понимаю!

Она продолжала качать головой, потом вдруг внезапно взяла его за руку и умоляюще посмотрела ему в глаза:

— Я просто не рассказывала об этом, разве этого не достаточно? А раз так, ты не можешь сейчас вдруг появиться у нас в доме.

— Н-да, тут ты, пожалуй, права. Но, с другой стороны, я места себе не найду, если буду знать, что Ана в руках какого-то цирюльника. А что, если я сделаю вид, будто только что прибыл в Камподиос?

— Правда, ты можешь так сделать? Пожалуйста, так и скажи! Наверняка ты сможешь помочь маме.

— Тогда подожди здесь.

— Витус, дружище! Как хорошо, что ты вернулся! Как я рад тебя видеть, хотя повод и не слишком радостный! — Орантес, дюжий мужчина, широкий и кряжистый, так порывисто прижал к себе Витуса, что у того чуть почва не ушла из-под ног. Не надо было обладать богатым воображением, чтобы представить себе, каким бурным было бы приветствие, не будь крестьянин так подавлен болезнью жены.

— Я как только узнал, что Ана больна, сразу прибежал, — ответил Витус, хватая ртом воздух.

— Ты все такой же сердобольный самаритянин! Слава Всевышнему, что еще гуляют по земле люди вроде тебя. — Крестьянин выпустил гостя. — Давно ты в Камподиосе?

— Давно ли? Во всяком случае, я пришел вовремя, чтобы поставить Ану на ноги, не так ли? — Поймав благодарный взгляд Нины, Витус взялся за свой сундучок с инструментами.

Орантес остался доволен ответом. Все его мысли были заняты Аной.

— Тогда войдем, — пригласил он, цыкнув на ватагу сгорающих от любопытства детей. — Марш отсюда, молодняк! Займитесь своей работой!

В родительской спальне царил полумрак, и Нине пришлось зажечь несколько свечей. Пока она это делала, Ана попыталась приподняться.

— Это ты, муж? — спросила она севшим голосом.

— Да, — отозвался Орантес, стараясь, чтобы его голос звучал бодро, — но я пришел не один. Со мной Витус. Помнишь парня, который оперировал Гаго?

— Витус? — Ана попыталась сесть в кровати, но молодой человек мягко уложил ее обратно:

— Лежи. Чтобы я мог тебе помочь, мне надо, чтобы ты ответила на несколько вопросов.

— Надо же, Витус вернулся… — Ана никак не могла в это поверить. — Когда ж ты приехал?

— Это сейчас не так важно. Лучше скажи мне, как давно ты испытываешь боли. — Он присел на краешек постели.

— Недели четыре уж будет.

— Так, четыре недели. — Витус начал дотошно расспрашивать женщину, как долго обычно длится приступ, какого рода бывает боль — глухая или острая, распространяется ли она на другие участки тела, бывают ли у женщины приступы дурноты и головокружения, мучают ли судороги, нет ли жара, приносит ли облегчение тепло. Потом справился, как Ана обычно питается, каков у нее аппетит, что она любит пить, и многое другое. Попросил ее открыть рот, чтобы проверить состояние языка и зубов; заставил дохнуть на него, чтобы убедиться, не исходит ли дурной запах из кишечника. Но и этого ему было мало, он захотел узнать, в норме ли стул и месячные, часто ли бывает напряженной стенка живота и нет ли изменений цвета кожи.

Под конец кирургик проверил пульс, найдя его лишь чуточку учащенным. Витус с удовольствием осмотрел бы живот пациентки и ощупал больные места, но в косной Испании, живущей в плену старинных предрассудков, такое было невозможно. Приличие и нравы, а в первую очередь пресвятая матушка церковь пресекали такие «вольности» самым строгим образом. Врач, посмевший нарушить эти установления, мог легко оказаться в застенках инквизиции.

Витус выпустил запястье больной и встал.

— Ну что с ней? — спросил Орантес взволнованным голосом.

— Да, что с ней? — Нина посмотрела на Витуса испуганными глазами.

— Слава Богу, ничего опасного для жизни. Если интуиция меня не подводит, у нее катар желудка. Она говорит, что не испытывает голода, что ее поташнивает, а желудок словно стянут — все типичные признаки этой болезни. Налет на языке и нездоровый запах изо рта только подтверждают диагноз. В общем, могу сказать, что желудок слишком холодный, что обусловлено большим количеством слизи, которая сама по себе холодная и влажная. Согласно учению о четырех соках, циркулирующих в человеческом организме, ей нужен лен, так как лен теплый и мягкий. Измельченное льняное семя нужно замочить в воде, немного прокипятить и потом процедить через тряпочку. Полученная таким способом теплая слизь изгонит холодную. Отвар надо пить пять раз в день.

Ана зашевелилась:

— Спасибо, Витус, спасибо. Только бы боли прошли.

— От болей я тебе дам лауданум, который к тому же снимает судороги. — Он вытащил из сундучка флакончик с чудодейственным средством, накапал нужную дозу на оловянную ложку и дал выпить женщине. — Потом обратился к Нине: — У вас есть льняное семя?

— Нет, боюсь, что нет.

— Тогда я тебе оставлю мешочек. Только поскорее замочи семя, чтобы начать лечение не позже завтрашнего утра.

— Хорошо, я поняла. — Нина исчезла вместе с мешочком.

— Выше голову, Ана, — бодро произнес Витус, вновь склонившись над больной, — скоро поправишься. Только следи за тем, что ешь. Пища должна быть полезной: оливки и тушеные овощи, а также фрукты, например, прошлогодние яблоки. Не употребляй ничего острого и лучше ешь чаще и понемногу, чем сразу большую порцию. Вина не пей, вода тебе сейчас полезнее.

— Хорошо, кирургик.

Орантес не удержался:

— Не волнуйся, ее вино я с удовольствием выпью сам! — Теперь, когда стало ясно, что Ана вновь встанет на ноги, к нему опять вернулось хорошее настроение. — Спасибо тебе, Витус! Сам Господь послал тебя.

— Не стоит благодарности. Я на днях еще загляну, проведаю Ану. А пока пусть за ней ухаживает Нина.

— А как же иначе! Как ты думаешь, сколько времени моя жена должна пролежать в постели?

— Пока не пойдет на поправку. Думаю, трех дней будет достаточно. Если удастся снять симптомы, она и сама не улежит.

В комнату вошла Нина, в руках она держала поднос, на котором стояли два кубка с красным вином, а к ним тарелка с лепешками и козьим сыром.

— Я вам немного поесть принесла, — произнесла молодая хозяйка с улыбкой.

— Точно, как же я забыл! — всплеснул руками Орантес. — Как я мог быть таким негостеприимным! Пойдем, дружище, перекусим.

— Погоди. — Витус хотел еще раз взглянуть на больную, но в этом не было необходимости: Ана тихонько заснула. Лауданум сделал свое дело.

Орантес взял из рук дочери поднос и важно зашагал вперед. Он испытывал безграничное облегчение и поэтому трещал без умолку:

— А как поживает Магистр? Ты ведь с ним, конечно, приехал? Что с вами произошло за это время? Последнее, что я слышал, — это то, что вы из Англии отправились в Новую Испанию. Это правда? Слушай, а девчонки-туземки там действительно очень горячие? Ха-ха-ха, можешь не отвечать! Боже, как ты вырос! На дюйм, не меньше! И в плечах раздался! Сколько ж времени мы не виделись? Почти четыре года? Ух ты, как время летит! О моих молодцах-близнецах ничего не слышал? Они по-прежнему с этими циркачами по стране разъезжают, но буду справедливым: раз в году появляются на пороге с полными карманами денег. Что еще хотел спросить?.. Ах, да, монахи рассказывают, у тебя в Англии целый замок? Это, конечно, наивные сказки или?.. Ну, рассказывай!

Они тем временем сели за стол и подняли кубки друг за друга.

— Не знаю даже, с чего начать, — улыбнулся Витус.

Посреди ночи Ана проснулась. Она прислушалась к себе: к счастью, боли в животе утихли. И это впервые за несколько дней благодаря лекарству, которое дал ей Витус. Женщина повернула голову: рядом, как всегда, спал Орантес, мощная фигура которого скалой вздымалась под одеялом. Ох, неужели она скоро поправится? Скоро…

Ей вдруг послышался какой-то звук. Он напоминал всхлипывания ребенка. Одна из малышек плачет? Ана снова прислушалась. Да, точно, в соседней комнате, где спали дети, кто-то безутешно рыдал. Кто же это?

Ана чувствовала огромную слабость, но превозмогла себя: она должна выяснить, в чем дело. Женщина медленно поднялась, укутала плечи шерстяным платком и, тяжело ступая, пошла в детскую.

— Кто здесь плачет? — тихо спросила мать.

Вместо ответа рыдания усилились.

Подойдя к кровати, откуда доносились звуки, Ана с удивлением обнаружила, что плачет ее старшая дочь.

— Нина? — позвала она, не веря своим ушам и глазам.

На секунду всхлипывания смолкли. Нина рывком повернулась на другой бок, лицом к стене, и снова заплакала. Мать присела на край постели и положила руку на плечо дочери.

— Скажи мне, что с тобой, девочка, чтобы я могла тебе помочь.

— Мне уже никто не сможет помочь, — упрямо буркнула Нина сквозь слезы.

Ана хотела было возразить, но тут проснулись Педро и Гаго, начали допытываться, кто это расхныкался посреди ночи. Младшие девочки тоже вскочили, начали встревоженно озираться и заверещали:

— Что случилось? Почему Нина плачет?

— Это вас не касается, — отрезала мать. — Выйдите все отсюда, сядьте за большой стол возле очага и ждите. Кто хочет, может поесть вчерашних лепешек.

Дети повиновались, и Ана смогла целиком посвятить себя Нине. Она хорошо знала свою дочь и догадывалась, что из упрямицы будет трудно что-нибудь вытянуть. Поэтому поначалу она ничего не говорила, а только гладила ее по плечу. Мать не ошиблась, и Нина понемногу оттаяла и расслабилась.

Повинуясь импульсивному движению души, Ана легла рядом с дочерью.

— Можешь спокойно повернуться ко мне лицом, так легче говорить.

Нина засопела носом и перевернулась на другой бок.

— Вот видишь, так оно гораздо лучше. Я хорошо помню, как мы уже однажды лежали так с тобой шесть лет назад. Тогда ты тоже была в отчаянии, у тебя страшно болела голова, и ты была уверена, что умрешь. А это было всего лишь сотрясение мозга. Помнишь, на тебя свалилась прогнившая балка в сарае, и у тебя на голове выросла шишка величиной с грушу? Мы с тобой обсуждали, как такое могло случиться, и за разговорами тебе полегчало. Помнишь?

— Угу.

— На вот, возьми кончик моего платка и вытри слезы. Вот так. До чего ж ты напугала меня!

— Как ты себя чувствуешь, мама? Лучше?

— Да, но сейчас не об этом речь. Скажи, почему ты плакала?

Нина молчала. Потом наконец прошептала:

— Нет никакого смысла говорить тебе об этом. Мне этим не поможешь.

— Может, все же попробуешь?

— Нет. Все ужасно.

Ана почувствовала, что к горлу дочери вновь подступает ком, и мягко погладила ее по волосам.

— Не плачь, девочка, уж этим ты точно ничего не изменишь. Не плачь.

Нина постепенно успокоилась и в поисках защиты прижалась к матери, снова превратившись в маленькую девочку.

— И ты действительно не хочешь мне сказать, что тебя печалит?

Дочь отчаянно затрясла головой.

— Ну, тогда я тебе сама скажу: мне кажется, ты влюблена. В последнее время все говорит мне об этом. Я уж даже с отцом это обсуждала. Только мы никак не можем догадаться, в кого именно, поэтому так ни до чего и не договорились. Ну так кто он?

— Я не могу этого сказать.

Ана опять принялась ласково гладить дочку:

— Значит, мое предположение верно: ты влюбилась. И, насколько я могу судить по твоему виду, не слишком удачно. Поэтому вот что я тебе скажу: кто бы он ни был, выброси его из головы. Вероятно, он тебя не достоин.

— Что ты, мама, еще как достоин! Он самый благородный, самый умный человек из всех, кого я знаю!

— Кто бы это мог быть? Твое описание не подходит ни к одному соседскому парню.

— Он не соседский парень.

Рука Ана замерла.

— Не из соседей? Бог ты мой, ну скажи же наконец, кто это!

— Это… Это Витус, — наконец собралась с духом Нина.

— Витус? — Ана не сразу сообразила, кого имела в виду дочка. Потом тихонько засмеялась. — Витус? Кирургик? Ты шутишь, девочка. Ведь Витус вернулся всего день или два назад. Иначе ты бы встретила его в Камподиосе. Как же ты могла успеть влюбиться в него за такое короткое время?

— Это Витус, и он уже три недели в монастыре. Я люблю его, а он меня нет.

После того как Нина произнесла вслух имя любимого, ее буквально прорвало. Она подробно описала события последних недель, а Ана слушала ее, не перебивая.

Когда Нина, всхлипнув, замолчала, мать прижала ее к себе и горестно вздохнула:

— Мое бедное дитя, как мне тебя жалко! Витус, конечно, замечательный молодой человек, словно созданный для тебя, но он живет в Англии, и, как поговаривают, даже в настоящем замке. Наверняка он скоро вернется туда. Забудь его, если сможешь.

— Но я люблю его, мама, я так его люблю! — Из глаз Нины снова полились безудержные потоки слез.

Ана была бессильна утешить ее.

— Хороший врач сам готовит свои лекарства, — назидательным тоном произнес Витус. — Это относится и к мазям, особенно глазным. Я принес тебе сегодня ungentum. Впрочем, это не похоже на мазь. Вот, смотри.

Он поднял повыше предмет, напоминавший восковую палочку. На ней была выдавлена надпись:

VITUS SEPLASIUM AD CLARITATEM OCULI

Нина пробурчала себе под нос:

— «Мазь Витуса для ясности глаз».

— Правильно, — кивнул он.

— Ну и как же наносить такую мазь? Ведь эта штука совсем не жидкая?

— Верно. Она твердая, чтобы ее было легче возить с собой. Жидкая глазная мазь потребует закрывающегося сосуда, а крышки имеют обыкновение открываться. А такому collyrium[66] это не грозит. А теперь к вопросу о применении: надо просто отломить кусок и растворить его в яичном белке. Если ты посмотришь внимательнее, то обнаружишь здесь с краю еще два слова: EX OVO[67].

— Такого я еще никогда не видела.

— Неудивительно. В старые времена глазные мази были широко распространены, но сегодня едва ли найдется врач, который возит их с собой. Твой покорный слуга исключение. — Он взял в руку вторую восковую палочку и протянул ей в надежде, что Нина склонится к нему и их головы сомкнутся. Однако она не сдвинулась с места, а вместо этого неожиданно спросила:

— Когда ты возвращаешься в Англию?

— Возвращаюсь в Англию? Почему ты об этом заговорила? — На самом деле, мысль пуститься в долгий путь к берегам Британии несколько раз приходила ему в голову, но он все время гнал ее прочь. Если быть честным, причина, которая удерживала его здесь, звалась Нина и сидела сейчас рядом с ним.

Прошла уже неделя с того дня, как он начал лечить катар желудка у Аны, и, слава Богу, ей полегчало. Но он не мог отделаться от ощущения, что именно с того дня что-то изменилось в Нине. Она уже не выглядела так естественно, стала недоступной и замкнутой. Витус не мог сказать, в чем это проявлялось, но был уверен, что не ошибся.

— Так когда?

— Что, прости? Ах да, ты спросила, когда я собираюсь назад в Англию. Ну, честно сказать, я не слишком тороплюсь. Уроки с тобой доставляют мне так много радости. — Своей последней фразой он надеялся расшевелить ее, но Нина никак не отреагировала.

— Не сомневаюсь, что ты скоро уедешь. Наверное, в Англии тебя ждет какая-нибудь женщина.

— Женщина? С чего ты взяла?

— А почему бы и нет? Это было бы вполне естественно.

— Да, конечно. Может быть, ты и права. — Витус нервно покусал нижнюю губу. «Почему она спрашивает о таких вещах? Хочет продемонстрировать, насколько ей безразлично, есть ли у меня женщина или нет?» — пронеслось в голове, но он решил не останавливаться на столь провокационном вопросе и продолжил: — Существуют мази, помогающие при самых разных жалобах, например при чесотке, слезотечении, «песке в глазах», воспалениях. При последних в воск добавляют свинцовый пластырь, квасцы и арнику.

— Ага, — буркнула Нина.

Урок тянулся дальше, медленно и уныло. Витус безуспешно пытался зародить в душе своей ученицы хотя бы искру интереса к мазям и их применению. Нина по-прежнему отвечала односложно и равнодушно. Наконец занятие кончилось, и Витус собрал свои вещи. Прощаясь, он набрался смелости и попросил разрешения немного проводить ее. К его величайшей радости, после небольшой заминки Нина ответила согласием.

Они миновали северные ворота и вскоре уже спускались вниз по склону холма в направлении Пунта-де-ла-Крус. По дороге Витус терзался мыслью, как поделикатнее спросить ее о причине столь явного охлаждения. В итоге, сам того не ожидая, он лишь сдержанно произнес:

— Похоже, будет гроза. Тебе надо поторопиться, чтобы успеть попасть домой до дождя.

— Да, — кивнула Нина. — Мама чувствует себя лучше, но все равно я стараюсь ее кое в чем заменить.

Они молча продолжили путь. Неожиданно с неба упали первые тяжелые капли дождя. В то же мгновение порыв ветра парусом надул юбки девушки, так что ей пришлось двумя руками укрощать разбушевавшуюся материю. Витус обеспокоенно поднял голову и увидел, что прямо над ними повисла огромная черная туча. Вдали сверкнула молния, сопровождаемая раскатистым ударом грома.

— Бежим! — крикнул он. — Встанем под тот дуб. Скорей, а то ты вся промокнешь!

Они бросились под раскидистую крону дерева, первые листочки которого обещали сносную защиту. Крупные капли между тем превратились в сплошную стену ливня, с шумом низвергавшуюся с небес. В воздухе резко похолодало. Витус попробовал пошутить:

— Такой шатер из листьев вполне заменит навес!

Однако Нине было не до шуток.

— Тебе холодно? — заботливо спросил он.

Девушка покачала головой.

Они еще постояли молча, наблюдая за грозой. Дождь продолжал лить как из ведра, всполохи молний и раскаты грома стали еще ближе.

— Возьми мою накидку, если тебе холодно.

— Я не мерзну, — строптиво ответила Нина, дрожа от холода.

Витуса охватила злость. «Какая упрямая девчонка! Ведь я не сделал ей ничего плохого». Не говоря ни слова, он снял с себя стеганую накидку и набросил ей на плечи.

— Не вздумай упрямиться и стаскивать ее, — строго сказал он.

— Хорошо. — С Ниной вдруг произошла метаморфоза, и она стала послушной, как ребенок.

— Так теплее?

— Да.

— Прекрасно. — Молодой человек приготовился сказать что-то вроде того, что теперь им надо только переждать, пока все закончится, но в этот момент прямо над их головами раздался оглушительный грохот, заставивший вздрогнуть обоих. Нина вскрикнула от страха и прижалась к своему спутнику. Ему не оставалось ничего другого, кроме как обнять ее. В душе Витус надеялся, что она не будет вырываться и останется в его объятиях даже вопреки правилам приличия. Вновь загрохотало, и Нина прижалась еще крепче. От ее волос опять исходил пьянящий аромат роз. Она вскинула голову и посмотрела на него в замешательстве, потом улыбнулась. В зрачках ее вспыхнули янтарные искры.

— Тебе не кажется, что гроза как нельзя более кстати?

— Почему? — спросил он севшим от волнения голосом;

— Потому что иначе ты никогда бы не обнял меня, — лукаво ответила Нина.

— Ах вот оно что, — смущенно усмехнулся Витус. — Наверное, все это время я был слеп.

— Вот именно. — Она закрыла глаза.

Он нагнулся и поцеловал ее в губы.

Такого поцелуя он не получал еще ни от кого и не дарил сам. Этот нежный и осторожный поцелуй был полон огня и заставил вспыхнуть все его естество, изумил и смутил его.

— Нина, о Нина, — услышал он свой собственный лепет, продолжая упиваться ею. И с каждым касанием их губ он все больше приближался к неведомому доселе счастью. Грусть, боль, страхи, трудности, опасности, беды и потери отступили на задний план и казались в этот миг смешными и несущественными, далекими, как парус на горизонте. — Нина, о Нина! — Он достиг вершины счастья и не собирался никому уступать его.

С Ниной, похоже, происходило то же самое. Обняв Витуса, она прижималась к нему со всей силой своей юности, страстно отвечая на его поцелуи и требуя все новых и новых.

Наконец они выпустили друг друга из объятий, потрясенные внезапно вспыхнувшей страстью, но, едва переведя дух, она снова прильнула к нему, отвела белокурую прядь от его лба и снова приникла к его губам.

— Глупенький, — прошептала она, — почему же тебе потребовалось столько времени, чтобы заметить, что я тебя люблю?

— Да, я жалкий болван! — Он вновь притянул к себе девичье тело. — Наверное, я просто не смел признаться себе в этом. Сам не понимаю, почему. Знаю только, что был изрядным остолопом. Зато сейчас я могу прокричать на весь мир: я тоже люблю тебя, Нина! Безумно люблю! И я никогда уже не отпущу тебя!

— О-о-о-о!

К своему безграничному ужасу, Витус вдруг увидел, что янтарные искорки погасли, уступив место слезам.

— Боже праведный, что случилось? Я что-нибудь не так сказал?

— Нет-нет… — Нина громко всхлипнула, засопела и попыталась улыбнуться.

Покопавшись в кармане, он вытащил платок и вытер ей слезы.

— Да что с тобой? Только что ты была такой счастливой, а теперь плачешь.

— Ах ты, глупенький, ты и вправду ничего не смыслишь в женщинах. Я же от радости плачу! Ну скажи еще раз, что ты любишь меня.

— Я люблю тебя, не сойти мне с этого места, и торжественно заявляю, что буду любить тебя вечно!

Она улыбнулась:

— Если бы ты только знал, как давно мое сердце бьется только для тебя! Я полюбила тебя в тот самый момент, когда вы с Магистром переступили порог нашего дома. Нет, даже раньше. Помнишь, когда мы увиделись в первый раз? Это было на одном из отцовских полей, когда ты так неожиданно появился там с дедушкой Эмилио. Отец представил нас всех, а когда очередь дошла до меня, я была готова провалиться сквозь землю — так громко стучало мое сердце. Но ты, естественно, этого не заметил. Никто не заметил, даже мама. Ведь все считали меня маленькой девочкой. Но мне тогда было четырнадцать, и я чувствовала себя вполне взрослой. Во всяком случае, достаточно взрослой, чтобы без оглядки влюбиться и потом страдать от этого. А когда ты ушел вместе с бродячими артистами, я целыми днями рыдала и страшно боялась, что уже никогда не увижу тебя…

И вдруг в один прекрасный день ты все-таки вернулся! Боже мой, чего я только ни вытворяла, чтобы привлечь твое внимание: невзначай брала твою руку во время урока и удерживала ее, все время склоняла к тебе голову, один раз даже поцеловала. Я сама себе казалась какой-то потаскушкой.

— О Господи, а я ничего не замечал. Если бы я только знал!

— Скажи это еще раз!

— Что? Ах да, я люблю тебя. Я по-настоящему люблю тебя, Нина Орантес!

— Боже, а что скажет отец, когда узнает, что мы… Мама-то обрадуется, я ее знаю. А вот отец…

— Он будет согласен. В конце концов, у меня серьезные намерения.

— Как это — серьезные?

Витус расхохотался:

— Хочешь все знать заранее? Серьезные — значит, я уже завтра попрошу твоей руки.

— О любимый! — воскликнула Нина и осыпала его лицо легкими поцелуйчиками. — Это самый прекрасный день в моей жизни!.. — Но вдруг осеклась. — Скажи, а если так, значит, мне скоро придется жить в замке? Как-то боязно: там столько слуг. Я буду ужасно волноваться.

— Ничего страшного, англичане тоже люди. Немного странные и своенравные, но весьма любезные, ты же видишь по мне.

Она засмеялась и прижалась к нему.

— Подожди, мне в голову пришла одна идея. Я дам тебе залог моего обещания. — Порывшись в поясном кармане, он извлек золотой перстень с печаткой. — Это кольцо моей матери. В свое время ты будешь его носить, но я отдаю его тебе уже сегодня.

— О Витус, ты это серьезно? — Нина осторожно взяла в руки сокровище. — Ты правда отдаешь его мне?

— Да. Никогда еще я не был так серьезен.

На какой-то момент ему показалось, что Нина сейчас опять заплачет от счастья, но она справилась с волнением и сосредоточенно произнесла:

— Я спрячу перстень и никому не покажу его до тех пор, пока ты сам не скажешь отцу.

— Я приду завтра вечером, когда он вернется с поля и вы поужинаете.

— О, я с нетерпением буду ждать! Жалко, что завтра утром не будет урока в школе, там бы мы увиделись.

— Но мы будем стойкими и выдержим разлуку.

— Да, ты прав. Надеюсь, счастье не написано у меня на лице, ведь это должен быть сюрприз. — Она поцеловала его.

Держась за руки, они долго смотрели друг другу в глаза, и каждый видел в глазах другого затаенную страсть.

Наконец они оторвались друг от друга, но лишь затем, чтобы снова броситься в объятия. Смеясь, снова разошлись — и снова не выдержали и вернулись. Так повторилось еще несколько раз, пока влюбленные окончательно не простились. Гроза уже прошла, и первые солнечные лучи пробивались сквозь облака.

Они этого даже не заметили.

— Не обижайся на меня, старый сорняк, но выражение твоего лица очень напоминает телячье. — Магистр лежал на лавке в их общей келье и с укоризной посматривал на друга. — Новый день начинается, утренняя молитва вот-вот закончится, а с твоей физиономии не сходит блаженная улыбка отрешенности от мира.

— Я действительно сейчас далек от реальной жизни.

Маленький ученый рывком вскочил и сел на постели.

— Послушай, означает ли это, что вы с Ниной… Я хочу сказать, что вы наконец…

Глаза Витуса сияли от счастья:

— Да, старик, именно так. Как всегда, ты распознаешь вещи, касающиеся меня, раньше меня самого.

— Слава Всевышнему! Воистину замечательная новость! Ну, рассказывай!

Витус подробно рассказал другу обо всем случившемся вчера во время грозы. Магистр слушал с таким напряженным вниманием, что даже не замечал, как прибор с бериллами то и дело съезжал с его носа. Наконец он радостно воскликнул:

— Орантес ошалеет от удивления, когда узнает, что его старшая дочурка скоро станет леди. Лишь бы это не ударило по желудку Аны. Ах, что я несу! Разумеется, благонравная матушка будет страшно гордиться, как и сеньор папаша. Кстати, мне только сейчас пришло в голову: а что ж ты утаивал радостную весть от нас с Коротышкой?

Витус развел руками:

— Если честно, я и сам не мог поверить в это, и мне нужно было самому освоиться с новыми ощущениями. Но теперь, когда я, как говорится, проспал с ними ночь…

— Что?! Ты еще мог спать, когда на тебя свалилось такое невероятное счастье?

— Нет-нет, конечно, нет. Я это сказал в переносном смысле. Но теперь, когда прошла целая ночь, я сам постепенно начинаю в это верить.

— Ну и великолепно! Когда мы оповестим о потрясающей новости остальных? Представляю, как удивятся аббат Гаудек, отец Томас, не говоря уж о толстяке Куллусе! Разумеется, все сразу захотят узнать, где состоится свадьба — здесь или в Англии? Если тебя интересует мое мнение, то лучше здесь. В Испании теплее, чем в прохладном Альбионе, это я говорю тебе как абориген. К тому же осмелюсь предположить, что торжества здесь будут более яркими и пышными. Надо только решить, где вы будете жить: в монастыре как-то неуместно, а в доме Орантесов чересчур тесно.

— Ну, тебя понесло, сорняк! — запротестовал Витус. — Не опережай события. Все в свое время, постепенно. Конечно, я тоже задумывался над этим. Если откровенно, всю ночь напролет ломал голову, и вот к какому выводу пришел: я хотел бы жениться на Нине в Гринвейлском замке. Слуги и дворня получили бы возможность принять участие в грандиозном празднике, и, что еще важнее, у всех было бы ощущение, что своим участием они способствуют превращению Нины в мою жену и новую госпожу.

— А Орантес? Он что, здесь останется, или ты собираешься посадить его вместе со всем семейством на корабль и отправить в Англию? Это обошлось бы в кругленькую сумму.

Витус почесал в затылке, и, несмотря на ощущение счастья, не покидавшее его со вчерашнего дня, вид у него был довольно растерянный.

— Деньги, деньги! Вечно все в них упирается. Тем не менее ты, разумеется, прав. Но ты же сам всегда говоришь: Tempus ipsum affert consilium[68]. Сегодня вечером я для начала схожу к Орантесу, а там видно будет.

— Так тому и быть. Но… Постой, я слышу чьи-то быстрые шаркающие шаги. К нам, что ли, кто-то спешит?

Не успел Магистр договорить, как в деревянную дверь кельи громко постучали. В следующий миг дверь распахнулась, и в келью шумно ввалился Куллус.

— Дети мои, почта из Падуи! — возвестил он.

— Как, неужели из Падуи? — Друзья мигом вскочили с постелей и обрушились на толстяка с вопросами.

Однако Куллус, отдуваясь, замахал руками:

— Больше я ничего вам не скажу, не имею права! Отец Томас персонально пригрозил мне чистилищем, если я проговорюсь. Следуйте за мной, и все сами узнаете.

Как вскоре выяснилось, отец Томас не один в своей келье. Аббат Гаудек тоже был тут и, как и монастырский врач, сидел за простым письменным столом, на котором лежала одна-единственная книга.

— Доброе утро, ваше преподобие, доброе утро, святой отец, — поздоровался Витус. — Брат Куллус сообщил нам, что есть новости из Падуи.

— Да, — кивнул отец Томас. — И не только новости, но и посылка. А в ней эта книга. — Он показал на стол.

— Книга? — удивленно переспросил Витус.

— Совершенно верно. Полагаю, название тебе знакомо, — отец Томас позволил себе легкую улыбку. — «De causis pestis».

— Что?! — Витус подскочил к столу, не менее ошеломленный Магистр последовал за ним.

— Возьми ее. Профессор Джироламо был так любезен, что прислал мне экземпляр.

Витусу не надо было повторять дважды. Он тут же схватил книгу и открыл ее. В столь сжатые сроки профессору не удалось снабдить трактат иллюстрациями, но это нисколько не огорчило молодого человека, ведь он впервые держал в руках собственное творение, книгу, и это было на редкость приятное чувство.

Пока Витус листал и, не в силах удержаться, выхватывал глазами некоторые места, Томас протянул бывшему ученику сложенный лист бумаги.

— А это письмо, которое я получил от Джироламо.

Достопочтенный святой отец, глубокоуважаемый коллега!

Очень надеюсь, что вы пребываете в добром здравии. Да пошлет вам Всевышний и далее творческую силу и энергию. Выполняя свое обещание, я посылаю вам экземпляр трактата «De causis pestis». Подготовка и печатание книги потребовали несколько больше времени, чем планировалось первоначально, иначе я бы сразу прислал три экземпляра — по одному для Витуса из Камподиоса и господина магистра Гарсиа.

Но время упущено, и посылка не застанет господ, которые наверняка уже держат путь в Англию. Надеюсь, вооружившись окончательным доказательствам происхождения кирургика!

Пожалуйста, сообщите мне при случае свое мнение о трактате и поделитесь мыслями или дополнениями, ибо многое еще предстоит исследовать, и среди прочего — важный вопрос лечения больного.

С выражением глубочайшего почтения остаюсь преданный вам Меркурио Джироламо, профессор Падуанского университета Падуя, 27-й день февраля A.D.1580

Витус протянул письмо Магистру, который тем временем листал книгу.

— Ну что ж, преподобный отец, — задумчиво произнес молодой человек, — то, что профессор считает, будто мы с Магистром уже бороздим морские просторы, взяв курс на Англию, дает мне хороший стимул. Полагаю, мы достаточно долго пользуемся вашим гостеприимством. Гринвейл зовет, ибо замок точно так же не может долго оставаться без хозяина, как монастырь без приора. В связи с этим хотел бы вам сказать…

— Погоди-погоди, мой дорогой Витус, — перебил его Гаудек, — ты говоришь это так, будто вы в тягость мне и братии! Как раз наоборот. С другой стороны, не могу не признать, что твое желание мне вполне понятно. Тебя тянет к твоим корням. Следуй за мной, сын мой. У тебя еще будет возможность полистать свою книгу.

Аббат Гаудек вышел из кельи, кивнув и Магистру, чтобы он сопровождал их.

Приведя друзей в свой чуть более просторный кабинет, аббат показал на стоящий в углу старинный, тускло поблескивающий сундук.

— Я хочу, чтобы ты взял его с собой, — торжественно объявил он.

Витус пришел в полное замешательство, на лице Магистра также был написан немой вопрос. Гаудек усмехнулся, предполагая именно такую реакцию. Откинув крышку сундука, он вытащил пачку листов. По виду это были различные карты: географические, навигационные, а также панорамные городские виды. Когда сундук опустел, аббат не без гордости произнес:

— Туда входит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Я хотел бы дать его тебе в дорогу, ведь наверняка ты захочешь взять с собой какие-то вещи.

У Витуса комок подступил к горлу. Это был редкий подарок! И, разумеется, от него трудно отказаться.

Настоятель тем временем продолжал:

— Я охотно дарю его тебе. Это необыкновенный предмет. Прежде чем он начал сопровождать меня в регулярных поездках в наш материнский монастырь в Сито, он пережил богатую и бурную историю.

— Это, безусловно, крайне интересно, — проговорил Витус, еще не решивший, радоваться ему или нет.

— Ты только взгляни, сын мой, на эти слова, которые так искусно вырезаны на дне:

ISENHAGEN / MONASTERIUM / ANNO 1219

Витус прочел надпись, смысл которой, впрочем, оставался ему не совсем понятен.

Аббат пришел ему на помощь:

— Этот сундук смастерили чьи-то ловкие руки более трехсот шестидесяти лет назад в монастыре Изенхаген, принадлежащем нашему ордену. Сей монастырь находится на севере Германии, точнее, в княжестве Брауншвейг-Люнебург.

Магистр провел рукой по поверхности, покрытой не одним слоем воска.

— Красивая работа, — оценил он.

— Это так называемый штольневый сундук, способ его изготовления весьма оригинален. Состоятельные монахини когда-то хранили в таких сундуках свое приданое, то есть вещи, которые они как христовы невесты брали с собой в уединенные аббатства.

Витус не мог не подтвердить уже сказанное Магистром:

— Красивый сундук, преподобный отец, несомненно! Я от души благодарен вам за него. И, коль скоро вы произнесли слово «приданое», хочу сообщить вам одну вещь…

Однако он не успел ничего сказать, потому что в этот момент в дверях опять появился Куллус, запыхавшийся от бега.

— Господин аббат, преподобный отец! — взволнованно начал он. — У меня там посетитель, от которого я не могу отделаться. Он утверждает, что прибыл с очень важной миссией.

— Да, именно так. — Рядом с Куллусом возник темноволосый человек в запыленном плаще. Изобразив поклон, он произнес на ломаном испанском: — Простите за беспокойство, вы аббат этого монастыря?

— Да, я. — В голосе Гаудека послышалось легкое раздражение. — А кто вы такой, сударь, что позволяете себе нарушать покой этих стен и не соблюдаете моих указаний? Никто не имеет права вторгаться в мою обитель без разрешения.

Темноволосый вновь склонил голову:

— Это совершенно особый случай, господин аббат, еще раз прошу простить меня. Я срочно разыскиваю врача, который называет себя «Витус из Камподиоса».

— Что? Меня? Почему?

— Итак, вы и есть разыскиваемая мною персона? — Чужак мысленно сравнил данное ему описание с внешностью белокурого молодого человека, стоявшего перед ним. Похоже, все приметы сошлись.

— Само собой разумеется, я и есть Витус из Камподиоса. Не соблаговолите ли объясниться?

— Охотно, сэр. Меня зовут Мортон Эджхилл, я посыльный, выполняющий поручения ее величества Елизаветы Первой, английской королевы. Я имею честь передать вам это послание. Прошу вас, прочтите его и следуйте за мной.

Витус взял протянутое ему письмо в тяжелом конверте.

— Кто подтвердит, что вы говорите правду?

— Если вы тот, за кого себя выдаете, вы должны знать герб своей королевы. Сломайте печать и читайте.

С бьющимся сердцем Витус сделал то, что ему велели. Что могло понадобиться от него королеве? Откуда она вообще узнала, что он в Камподиосе? Все это очень странно…

Он прочел и поднял глаза. Так и есть, подтвердились самые мрачные предчувствия. Елизавета I желает его срочно видеть, ибо некий адвокатус Хорнстейпл заявил притязания на Гринвейлский замок и все прилегающие угодья. Вскоре доводы стряпчего будут заслушаны. Витус молча отдал письмо Магистру.

Тот прочитал письмо и буквально рассвирепел:

— Клянусь двенадцатью апостолами! Неужели этот клещ Хорнстейпл никогда не отвяжется от нас? Ведь я уже однажды преподал этому кровопийце урок и объяснил, что собственником считается тот, кто владеет, причем пока не будет доказано обратное! Dominus habetur qui possidet, donec probetur contrarium! — Маленький ученый сдвинул брови, задумался на мгновение и продолжил: — А владеешь, несомненно, ты, поскольку проживал в замке до нашего отъезда. Вероятно, эта мерзкая пиявка хочет, воспользовавшись твоим отсутствием, прибрать все к рукам. Но это ему не удастся! Держу пари, у него нет ни единого доказательства. И даже если этот подмастерье ткача Уорвик Троут из Уэртинга оказался бы твоим кровным отцом, это ровным счетом ничего не изменило бы. Интересно, что затеял этот гнусный вампир на сей раз?

— Понятия не имею, — глухо пробормотал Витус.

Эджхилл подал голос:

— Мне ничего не известно о подоплеке этого дела, сэр, но я знаю точно: вы сей же час должны вместе со мной отправиться в Англию. Это приказ королевы.

Пока ошарашенный Витус собирался с мыслями, Магистр продолжил свою взволнованную тираду:

— Нет, этот Хорнстейпл — настоящий бандит, я всегда это говорил! Как человек, стоящий на страже справедливости, я стыжусь за него! Вот уж воистину пустили козла в огород! Ovem committere lupo! Разумеется, я буду сопровождать тебя в Англию, старый сорняк, на тот случай, если тебе понадобится совет юриста.

— Нет, сэр, не будете. — Голос Эджхилла звучал очень решительно. — Я в точности выполню данный мне приказ, а он звучит недвусмысленно: «Доставить кирургика Витуса из Камподиоса к королеве». Незамедлительно. И больше никого.

Ученый запротестовал было:

— Зачем же так категорично, друг мой? Одним человеком больше, одним меньше — какое это имеет значение?

— Имеет. Потому что чем больше людей скачут вместе, тем меньшее расстояние они покрывают за день.

Тут уж не удержался аббат Гаудек:

— Мой любезный Мортон Эджхилл, время близится к обеду, в трапезной вас ожидает добрая еда, пост мы с Божьей милостью уже миновали. Как можно отказаться от свинины в густом грибном соусе, паштета из дичи с острым перцем, равно как от кровяной колбасы собственного изготовления и многого, многого другого! От всего сердца приглашаем вас разделить нашу трапезу.

Витус горячо поддержал аббата:

— В самом деле, поешьте с нами, Мортон Эджхилл! Подкрепитесь, а потом позвольте себе послеобеденный сон для улучшения пищеварения. Вы его точно заслужили. К тому же завтра тоже прекрасный день для путешествия. — Пытаясь убедить англичанина, он все время думал о Нине. Сама мысль о столь скоропалительном отъезде была ему невыносима: именно сейчас, когда она наконец принадлежит ему, он должен покинуть ее! Что она подумает, когда узнает? Что он просто сбежал?

Однако Эджхилл оставался непреклонен:

— Весьма сожалею, сэр, но это невозможно. Во дворе монастыря нас ожидают четыре лошади. Мы будем менять их ежедневно, с тем чтобы две из них всегда оставались свежими. Я предполагаю доскакать до Лондона не позже, чем через шесть недель. Вместе с вами.

— Ну, хорошо. — Витус взял себя в руки. — Надеюсь, у меня есть хотя бы время написать небольшое письмо. Если вы не возражаете, преподобный отец, — обратился он к Гаудеку, — я воспользуюсь вашей конторкой.

Аббат, разумеется, не возражал, и Витус быстро набросал записку Нине, скупо описав ей непредвиденные обстоятельства и в конце заверив ее в своей вечной любви…

Сложив листок, Витус протянул его Магистру и тихонько шепнул:

— Ты догадываешься, кому это надо передать.

— Конечно. Мне будет не хватать тебя, старый сорняк.

Все это время Эджхилл нервно прохаживался взад-вперед по комнате.

— Теперь уж точно пора трогаться в путь, сэр! — мрачно воскликнул он с упреком в голосе.

— Могу я еще, по крайней мере…

— Вы отказываетесь выполнять приказ вашей королевы? — вскипел англичанин.

Витус сдался:

— Хорошо, пойдемте.

Все последующие дни Эджхилл проявил себя весьма немногословным спутником; у него не было других помыслов и устремлений, кроме одного: как можно скорее добраться до цели. Так они и скакали молча бок о бок от зари до наступления темноты, и, только если лошади выказывали признаки чрезмерной усталости, гонец разрешал привал.

— Я не из тех, кто загоняет лошадей, сэр, — говорил он тогда и каждый раз добавлял, словно успокаивая себя: — Думаю, пока мы укладываемся в отведенное время.

Витус не возражал. Он давно понял, что нетерпение, с которым Эджхилл торопил его с отъездом, было проявлением вовсе не спеси или чванства, а излишнего рвения. И в этом не было особой вины гонца, просто он оказался пылким почитателем своей королевы, «девственной Глорианы», как он часто называл Елизавету I. Отдав приказ, она оказала ему величайшую милость, и Эджхилл был готов расшибиться в лепешку, чтобы безукоризненно выполнить его.

Стиль поведения англичанина не делал путешествие особенно приятным. Витус с охотой поделился бы воспоминаниями о былых временах, ведь до Сантандера они скакали тем же маршрутом, которым он когда-то прошел с Магистром и бродячими циркачами. Однако нормального разговора никогда не получалось. Если Эджхилл о чем-нибудь и говорил, то всегда исключительно о своей королеве. Витус, который также почитал Елизавету, но на свой лад, в итоге оставил попытки пообщаться со своим спутником. К тому же утомительная скачка делала всякое общение невозможным, а бешеный галоп отнимал силы не только у лошадей, но и у всадников.

Так в полном молчании они проехали мимо Белорадо, миновали Роденью, Брависку и другие небольшие селения, направляясь вдоль берега Рудрона, а затем вдоль берега Эбро. Под Вильякайо их постигла неудача: случилось нечто невообразимое, и три лошади из четырех одновременно захромали. Путники были вынуждены сделать остановку. Витус наслаждался двумя днями покоя и вволю наговорился с другими людьми. Какое же это блаженство — просто посидеть в харчевне, без спешки поесть, выпить стаканчик вина и поболтать о Боге, о мире и обо всем на свете. Как ему мучительно недоставало друзей, и в особенности Нины!..

Деревенский кузнец заменил подковы лошадям, и на третий день всадники смогли продолжить путешествие. Эджхилл, все это время сидевший как на раскаленных угольях, знай погонял жеребца, и к вечеру путешественники были уже вблизи Торрелавеги, их очередной цели.

Следующие дни они также летели вперед с невиданной скоростью. Погода стояла чудесная, безоблачное небо над головами сияло яркой лазурью, и кони резво скакали. Даже Эджхилл немного оттаял. Чем ближе они продвигались к Сантандеру, тем разговорчивей он становился.

— Знаете ли, сэр, — задумчиво проговорил он однажды вечером за кубком рубиново-красной риохи, — за время всего нашего пути это первый глоток, который доставляет мне настоящее удовольствие.

Уже догадываясь о причине, Витус тем не менее вежливо спросил:

— И отчего же?

Курьер сделал еще один глоток:

— Когда мы наконец доберемся до кантабрийской столицы, с моей души свалится камень. Да-да, огромный камень! Потому что потом скорость нашего передвижения не будет зависеть от меня. То будет дело случая и везения — удастся ли нам быстро попасть на корабль, идущий к родным берегам.

Витус кивнул:

— А если дело будет обстоять иначе, ваша королева, она же и моя, не сможет упрекнуть вас в этом.

— Вот именно. Тем не менее я, конечно, надеюсь, что фортуна будет нашей союзницей. — Эджхилл подавил отрыжку. — Наша девственная Глориана славится некоторой… э-э… нетерпеливостью.

Витус молчал, чувствуя, что неожиданно разговорившийся англичанин еще не закончил свою мысль.

— К тому же есть еще… э-э… Ему дорог каждый день, и чем раньше мы прибудем…

— Ему? О ком это вы?

— Ну, в общем… — Эджхилл боролся сам с собой, решая, имеет ли он право называть это имя, и в конце концов заключил, что скрывать его сейчас бессмысленно. Человек, которого он имел в виду, присутствовал повсюду — и в Англии, и в Европе, и рано или поздно вторгнется в жизнь Витуса из Камподиоса. — Короче, я говорю о сэре Фрэнсисе Уолсингеме.

ШПИОН СЭР ФРЭНСИС УОЛСИНГЕМ

Представим себе следующую картину: некая другая мать идет со своим младенцем к монастырю, чтобы подкинуть его. Почему она это делает? Потому что вынуждена избавиться от него по тем или иным причинам. Но ведь такая мать, оставив у ворот своего ребенка, никогда не возьмет чужого! В таком случае она всего лишь поменяла бы свою старую проблему на новую.

— Сэр Фрэнсис, — прогнусавил Кристофер Маффлин, человек с пергаментным лицом, писарь и книжный червь, — боюсь, этот Хорнстейпл уже опять здесь.

— Все неприятности на меня валятся, — вздохнул сэр Фрэнсис Уолсингем. Он сидел в своем кабинете и был занят тем, что прилежно подписывал документы, снова и снова ставя свой витиеватый росчерк под бумагами и обозначая место и дату: Лондон, 23-й день июня A.D. 1580.

— Он сказал, что ему надо?

— Нет, сэр Фрэнсис, не сказал. Только по обыкновению пожаловался, что его не пускают к королеве, и он вынужден, — Маффлин деликатно покашлял, — довольствоваться визитом к вам.

Уолсингем снова вздохнул. Он был глубоко предан своей повелительнице, но иногда проклинал ее привычку сваливать на него все неприятные дела:

— И вы не могли отослать этого человека?

— Нет, сэр. Весьма сожалею.

— Ну, хорошо. Просите его. — Уолсингем поднялся, по опыту зная, что все обременительные разговоры лучше вести стоя, тогда они носят более официальный характер. И более коротки. Не лишенный тщеславия, он машинально проверил свой костюм. Камзол, жилет и панталоны благородного черного цвета сидели, как всегда, безупречно и сочетались с черными туфлями. Единственным белым пятном в облачении сэра Фрэнсиса было жабо с большим количеством складок, накрахмаленное по голландской моде. По внешнему виду этого человека можно было бы принять за богатого судовладельца или высокопоставленное духовное лицо. Однако род его деятельности был совершенно иным: прихода стряпчего ожидал не кто иной, как основатель и глава тайной службы ее величества королевы Елизаветы I.

Он поднял взгляд на дверь, у которой в эту минуту появился адвокатус. Посетитель вызывал глубокую антипатию у Уолсингема, ибо был скользким зазнайкой и, хуже того, репьем, отделаться от которого, казалось, невозможно.

— Доброе утро, ваша милость! — Изобразив глубокий поклон, Хорнстейпл приближался к хозяину кабинета, и взгляд его при этом был устремлен на одно из удобных кресел. Однако адвокатус не мог позволить себе сесть, поскольку Уолсингем стоял сам и не приглашал посетителя присесть.

На лице сэра Фрэнсиса не дрогнул ни один мускул. Обращение «ваша милость» нисколько не льстило ему, однако этот прилипала всегда называл советника королевы именно так. Сначала надо было позаботиться о том, чтобы разговор состоялся с глазу на глаз, и он отпустил писаря:

— Спасибо, Маффлин, вы мне больше не нужны.

Потом Уолсингем внимательно осмотрел посетителя. Вкуса у малого не было никакого, и его вид лишний раз доказывал это. К чересчур короткой коричневой накидке он надел панталоны из грубой ткани цвета ржавчины и замшевые сапоги. Все вещи уже лоснились от долгой носки. Таким преуспевающим, каким он всегда преподносил себя, адвокатус явно не был.

Взгляд Уолсингема скользнул дальше, через одно из высоких окон. День был серым, все небо затянуто облаками. Казалось, они давят на лондонские крыши. Настроение препротивное.

— Будет ли это утро добрым, Хорнстейпл, покажет время. Но я вас сразу предупреждаю: если вы опять пришли ко мне с этой злополучной историей о наследовании Гринвейлского замка, я остаюсь непреклонен.

— Но, ваша милость, простите человека, который всего лишь алчет справедливости! Речь идет о земельном владении, которое в случае, если оно не будет унаследовано, перейдет к короне.

— Ну и? Что в этом дурного? Вы не хотите, чтобы ваша королева получила земли?

— Э… Ха-ха-ха! — Хорнстейпл завертелся, как уж на сковородке. — Ваша милость изволит шутить. Ее величество, столь любимая всеми нами, несомненно, точно так же, как я, желает, чтобы наследство досталось законному владельцу. Жаль только, что я опять не был допущен к ней.

— И вынуждены опять довольствоваться моей особой.

Адвокатуса снова передернуло, однако он предпочел на этот раз пропустить колкость мимо ушей.

— Появились новые доказательства, ваша милость. Настолько важные, что я считаю себя не вправе утаивать их от вас.

— Что вы говорите! — Глава тайной службы приподнялся на носки и покачался. Он уже был сыт по горло подобными откровениями прилипчивого адвоката.

Посетитель вытащил из недр накидки пачку бумаг, скорчив при этом значительную физиономию:

— Я принес заверенное свидетельское показание, из которого следует, что небезызвестный вам подмастерье ткача Уорвик Троут является кровным отцом Витуса из Камподиоса.

Уолсингем перестал раскачиваться и резко опустился на пятки. В этот момент он проклинал свой пост руководителя тайной службы, ибо был вынужден, в частности, разоблачать мошенников, гоняющихся за чужими наследствами. Как он был бы счастлив, если бы такие дела перешли в юрисдикцию, скажем, шерифа графства, но об этом, разумеется, не могло быть и речи. Здесь на карту была поставлена собственность пэра, к тому же собственность, пожалованная в свое время Вильгельмом Завоевателем одному из своих вассалов — норманну Рогиру Коллинкорту.

— Кто заверил документ? — поинтересовался Уолсингем.

— Кто? Ну, ваша милость, разумеется, я… э… или вы хотите этим намекнуть?…

— Я ничего не хочу. Это был всего лишь вопрос. — Уолсингем почувствовал удовлетворение оттого, что ему удалось вывести из равновесия заносчивого ходатая.

— Свидетельское показание принадлежит некоему Майклу Спринглу. Он клянется Всевышним, что неоднократно заставал Троута и леди Джейн во время полового акта.

Уолсингем насторожился, но не подал виду. Если то, что у Хорнстейпла записано черным по белому, правда, то человек, называющий себя Витусом из Камподиоса, бастард и только-то. Таких немало. Даже боготворимую им Елизавету нередко называли незаконнорожденной, так как после казни ее матери Анны Болейн она поначалу считалась таковой.

Никаких иных выводов такое свидетельское показание за собой не повлекло бы.

— Кто он по профессии, этот свидетель?

— Возчик пивоварни, ваша милость.

— Так-так. — По крайней мере, теперь Уолсингему стало окончательно ясно, что припасенные Хорнстейплом разоблачения не более чем очередное надувательство. Однако опыт шпионской службы подсказывал ему, что сейчас еще рано закруглять разговор и вполне может всплыть еще что-то важное. — Так-так, возчик пивоварни, говорите? А почему же парень только сейчас вспомнил о том, что видел двадцать пять лет назад? Есть ли этому разумное объяснение?

Хорнстейпл нервно потер руки:

— Видите ли, Спрингл сказал мне, что часто болел, к тому же он много лет не решался рассказать об этом, опасаясь последствий. Все-таки леди Джейн знатного происхождения.

— Это так.

— Вот именно, ваша милость. — Хорнстейпл скривил губы в улыбке, смотревшейся абсолютно неестественно на его лице. — Не желаете ли взглянуть на заверенное свидетельское показание?

— Нет, не желаю. Ибо оно несущественно. Троут может десять раз быть кровным отцом Витуса из Камподиоса и при этом не иметь права претендовать на Гринвейлский замок, ибо право наследования не распространяется на отца ребенка, не состоявшего в законном браке. Тут уж вы можете выкручивать руки закону, сколько вам будет угодно, и все без толку.

— Боже упаси, ваша милость, я не хотел вызвать ваше недовольство, но должен…

— Вы ровным счетом ничего не должны. Скорее, я должен напомнить вам, что в юриспруденции меня никто не сможет одурачить. Или вам не известно, что я изучал право в королевском колледже в Кембридже?

— O-о… э-э… — Мимика Хорнстейпла красноречиво отражала его мысли. Увы, этот факт был ему неизвестен. Впрочем, он быстро собрался и продолжил наступление. — Даже если это так, ведь бывают же исключения! Именно по этой причине я непременно должен поговорить с ее величеством. Она решит, кто прав, ведь она королева…

— У которой нет для вас времени! Поймите же это в конце концов, Хорнстейпл!

У адвокатуса пересохло в горле. Все, кто сталкивался с ним, знали, что он упрям, как осел. Если уж он вбил себе в голову, что заполучит наследство для Уорвика Троута, то не свернет с пути, пока не добьется своего. Ведь в случае победы ему причитается огромная сумма, которая освободит его от финансовых забот до конца жизни.

— Мнимый сын — вовсе не сын, ваша милость! Витус из Камподиоса — приблудный крестьянский мальчишка, и не более того. Конечно, в свое время некий младенец лежал в красном платке у монастырских ворот, но это отнюдь не был отпрыск Коллинкортов. Кто знает, где на самом деле находилась в то время леди Джейн? Никто. Предположение, что Витус из Камподиоса благородных кровей, просто смехотворно.

— Вы полагаете? — Сбивчивая аргументация адвокатуса постепенно начала раздражать Уолсингема. Тем более что ему уже длительное время было достоверно известно, что кирургик действительно являлся сыном леди Джейн. В конце концов, у него повсюду были свои осведомители, в одной только Франции тринадцать и девять в Германии. Были свои люди и в Италии, и в больших портовых городах Европы. Тертые калачи и продувные бестии, чьи услуги щедро оплачивались из казны в соответствии с девизом сэра Фрэнсиса: «Знание никогда не обходится слишком дорого»…

— Хорошо, предположим, Витус из Камподиоса не Коллинкорт и, соответственно, не имеет права притязать на наследство, но ваш-то клиент Уорвик Троут тем паче не имеет таких прав. Итак, чего вы еще хотите?

— Я хотел бы быть допущенным к королеве.

— Нет!

— Ваша милость, похоже, запамятовали, что существуют прошения, ходатайства, заявления и кое-что еще, с чем можно обратиться к ее величеству напрямую!

— Все эти бумаги все равно попадут на мой стол! — У сэра Фрэнсиса Уолсингема окончательно лопнуло терпение. Он почувствовал, что в любой момент может потерять контроль над собой, а это было бы непростительно. — Советую вам, Хорнстейпл, не перегибать палку. Дайте событиям развиваться естественным путем. Так будет лучше для всех.

— Кроме бедного Уорвика Троута, ваша милость.

— Что вы имеете в виду? — Что-то в интонации адвокатуса опять насторожило Уолсингема.

— Троут смертельно болен, ваша милость, и жить ему осталось недолго. Единственная надежда, которая у него оставалась, — получить наследство. Поэтому, с вашего позволения, я и проявляю такое упорство.

Уолсингем помолчал. «Надо же, мое терпение все же окупилось, — подумал он. — То, что Троут обречен на смерть, может оказаться важной информацией. Однако не следует так просто сносить дерзость этого доморощенного адвокатишки. Нагоню-ка я на него страху, чтобы впредь было неповадно и чтобы он понял, почему говорят: „Не приведи Господь увидеть кинжал Уолсингема со стороны острия!“»

Вслух же он произнес:

— Вы действительно весьма упорны, поэтому хотел бы напоследок обратить ваше внимание, что такое поведение не всегда полезно для здоровья. Кстати, я вам уже рассказывал о своем дяде, сэре Эдмунде Уолсингеме? Нет? Так вот, о нем говорят, что он бывает груб в своей работе. Чтобы вы знали, мой дядюшка — комендант Тауэра. Хотя вы родом из Уэртинга, я полагаю, вы наслышаны о чрезвычайной важности этой древней цитадели на востоке нашего города. И, кроме того, рискну предположить, вы слыхали, в каких условиях томятся заключенные неаристократического происхождения в той части Тауэра, которая отведена под тюрьму.

— Т-так точно, ваша милость, — выдавил Хорнстейпл. Он понял, что проиграл. Низко поклонился и, пятясь, удалился из кабинета.

Уолсингем воспринял эту картину с удовлетворением. Вопрос решен. Тем не менее он отдаст распоряжение и дальше держать настырного наглеца и его подопечного под наблюдением.

С документами, которые он подписывал перед визитом Хорнстейпла, глава тайной службы на следующий день отправился к своей королеве. Он с достоинством шагал через просторные залы и коридоры дворца Уайтхолл, роскошной лондонской резиденции английских королей. Беспрепятственно проходил мимо многочисленной стражи, ибо его лицо было знакомо каждому. Перед дверью той комнаты, где, как он знал, любила музицировать Елизавета, он остановился. Коротко кивнул слуге, и тот, низко поклонившись, впустил его.

Уолсингем вошел в апартаменты и осторожно двинулся вперед, стараясь не производить шума, потому что королева сидела за спинетом. Она вновь играла ту незатейливую, берущую за душу мелодию, сочиненную когда-то ее отцом, Генрихом VIII, которую он с такой охотой исполнял на лютне и напевал:

Что может быть лучше славной компании,

Она до смерти будет со мной.

Если даже тебя обидели,

Да будет мир в твоей душе.

Не обижайся попусту,

Господь благословит тебя.

Прошлое неизбывно,

И мое сердце поет и ликует

В радужных воспоминаниях.

Кто поведет меня вперед?

Уолсингем подошел поближе и благоговейно замер. Он любил голос королевы, которая в этот день пела вместе с Кейт Эшли, своей старой гувернанткой, и несколькими фрейлинами, облаченными в белые платья. Как всегда, сэр Фрэнсис залюбовался руками Елизаветы, ее длинными, узкими, лилейно-белыми кистями. Сегодня на пальчиках ее величества поблескивали не менее восьми колец.

«Жаль, что она редко обнажает руки, — подумал он, — ей бы не следовало так часто надевать перчатки. Платье опять подобрано безупречно: зеленое с белым — цвета Тюдоров. Да и какие тона лучше гармонировали бы с ее огненными волосами! А вот эту белую сетку для волос, затканную золотом, я, кажется, вижу впервые. Быть может, подарок Роберта Дадли, графа Лайчестера, завоевавшего ее сердце?»

— Что это вы так пристально разглядываете меня, сэр Фрэнсис? — Елизавета закончила игру и с мягкой улыбкой посмотрела на него.

Уолсингем спохватился, сосредоточился и сделал строгое, деловитое лицо:

— Простите, ваше величество, просто вы чудесно выглядите.

Улыбка Елизаветы стала чуть шире, но ненамного, ибо за последнее время она потеряла несколько зубов, о чем Уолсингем был осведомлен.

— Вы это говорите мне каждый день, не правда ли, Кейт?

Старая гувернантка молча кивнула.

— Что у вас, сэр Фрэнсис?

— Мне надо обсудить с вами кое-какие дела, ваше величество. Простите, что я врываюсь без доклада.

— Да уж я привыкла к этому. Уильям Сесил ведет себя точно так же.

— Да, ваше величество. — Уолсингем был, разумеется, в курсе, что его повелительница позволяет себе и с другими государственными мужами стиль общения, который при ее королевском статусе скорее можно было бы назвать непринужденным. — Я хотел показать вам некоторые подготовленные мною документы, а кроме того, одну книгу, которая, несомненно, достойна вашего внимания.

— Книгу?

— Да, ваше величество, произведение в некотором роде весьма актуальное, если правильно его прочитать.

— Хорошо. — Елизавета встала и проследовала к изящному письменному столику. — Кейт, будь добра, передай камеристке, чтобы она подготовила мне на вечер малиновое платье с жемчужной отделкой. И возьми с собой девушек.

Когда все вышли, Елизавета с доверительной улыбкой произнесла:

— Вы заинтриговали меня, Фрэнсис.

Уолсингема охватило теплое чувство, как всякий раз, когда королева обращалась к нему по имени. К сожалению, она это делала лишь тогда, когда они оставались наедине.

— Ваше величество, я хотел бы попросить вас заглянуть в эти документы. Вы сами убедитесь, что средства, которыми располагает тайная служба, уже сейчас, к середине года, почти исчерпаны. И это притом, что я частично пополнял их из собственного кошелька.

Елизавета пробежала глазами бумаги:

— И теперь вы ожидаете того же от меня. Я должна профинансировать ваш шпионский аппарат из своей личной шкатулки.

Уолсингем тактично промолчал, но было ясно, что именно этого он и добивался.

— Присядьте, Фрэнсис. — Королева нахмурила лоб. — Ваша тайная служба — бездонная бочка.

— Зато очень полезная, если не сказать незаменимая. Вспомните, сколько необходимой информации разузнали для вас мои люди.

— Вы хотите сказать, для Англии.

С языка Уолсингема едва не сорвалось: «Вы и есть Англия, ваше величество!» Но он подавил в себе это желание. Елизавета тонко чувствовала грубую лесть.

— Знаю, Фрэнсис, знаю. Давайте обсудим все спокойно. Ради Англии вы заставляете людей шпионить, подкупать, обманывать, иногда даже пытать. Детали меня не интересуют. Если бы только ваш аппарат не стоил таких немыслимых денег!

Уолсингем все еще хранил молчание. Он мог бы возразить, что одно лишь ежегодное празднование восхождения на трон королевы пожирало суммы, во много раз превосходящие его затраты, но такое замечание было бы неуместным. Если ему не изменяет память, в прошлый раз были съедены около пятисот быков, три тысячи овец, пятьсот ягнят, двести свиней и пятнадцать тысяч кур, не говоря уже о дичи. А потом еще рождественские праздники, и надо было накормить двор, состоявший не менее чем из полутора тысяч голодных глоток… Да, те торжества были настоящим расточительством, противоречащим обычной экономности Елизаветы. Шутка ли дело, экзотический напиток какао, который жаловали в некоторых лондонских домах, был для ее величества слишком дорогим удовольствием. Она отдавала предпочтение пиву, сдобренному специями, и маринованной селедке, причем с самого утра. Но сэр Фрэнсис за это и любил свою повелительницу.

— Я поддержу ваш шпионский аппарат, скажем, восьмьюстами фунтами. Больше я вам сейчас дать не могу.

У Уолсингема отлегло от сердца:

— Благодарю вас, ваше величество!

— Надеюсь, Сесил не оторвет мне за это голову. В последнее время он мне все уши прожужжал о том, что мы должны увеличить наш флот и на это надо бросить все до последнего пенни. Война с Испанией неизбежна. Вы тоже так считаете, Фрэнсис?

Прежде чем ответить, Уолсингем тщательно взвесил каждое слово:

— Поскольку ваше величество не желает вступать в брак с герцогом Алансонским, тем самым исключая альянс с Францией, то у Англии по-прежнему нет союзников. Тем паче что вы отказываете и Филиппу Испанскому, что я, позвольте добавить, исключительно приветствую.

Елизавета засмеялась, забыв на миг об отсутствующих зубах.

— Все же вы протестант до мозга костей! Филипп Испанский желает жениться на мне только из политических соображений. Как будто его империя и так недостаточно велика! И, конечно, он не успокоится, пока Англия вновь не станет католической. Кроме того, я его терпеть не могу. Глаза у него холодные, бесчувственные. Мрачный, скрытный, рассудочный и к тому же мстительный человек. Но самая ужасная его черта — это рьяная, фанатическая набожность, которую он хочет насадить по всему миру. Нет, Филипп — последний из претендентов, за кого я вышла бы замуж. К тому же мой народ так же недолюбливает его, как и я.

— Возвращаясь к вашему вопросу, ваше величество: думаю, нам действительно надо вооружаться. У Филиппа руки, как щупальца у спрута, что отразилось на судьбе Португалии. Уверен, что рано или поздно он с бесчисленной армадой пересечет залив и захочет захватить Англию.

— Дай Бог, чтобы этого никогда не случилось! — Елизавета сдвинула в сторону документы. — Вы сказали, что принесли с собой еще и книгу? С актуальным содержанием?

— Именно так, ваше величество. — Уолсингем вынул из папки с бумагами книгу и положил ее перед королевой.

— «De causis pestis», — вслух прочитала название Елизавета. — И что это значит?

— Это книга о причинах возникновения чумы.

— Я умею читать по-латыни.

— Простите, ваше величество. Автор трактата — Витус из Камподиоса, тот самый молодой человек, который считает себя внучатым племянником покойного лорда Коллинкорта. Он появился в Англии три года назад, и старый лорд сразу признал его.

— Да, припоминаю. Там, кажется, была какая-то запутанная история с подкидышем, которого подменили?

— Совершенно справедливо. Я вам рассказывал об этом. Подоплека тех событий в том, что леди Джейн, бывшая, несомненно, настоящей Коллинкорт, anno 1555 забеременела от некоего мужчины, имя которого она наотрез отказывалась назвать. В семье произошел страшный скандал. В конце концов, старому лорду удалось убедить Джейн в том, что ей лучше всего поехать в Новую Испанию и подыскать там достойного мужа. Таким образом он надеялся скрыть позор. Молодая женщина родила прямо на судне «Тандебёрд». Однако в испанском портовом городе Виго, куда причалил «Тандебёрд», поврежденный во время шторма, она, взяв ребенка, сошла на берег и исчезла в неизвестном направлении. Это случилось в конце зимы anno 1556, и долгое время никто не знал, что стало с леди Джейн и ее ребенком. И только двадцать лет спустя, anno 1576, в Гринвейлском замке появился молодой человек по имени Витус и предъявил старому лорду камчатый платок с гербом Коллинкортов. Он рассказал, что это тот самый платок, в котором его нашли младенцем у ворот монастыря Камподиос.

— Теперь я вспомнила: существует некий адвокатус, который любыми способами пытается добиться моей аудиенции. Он утверждает, что молодой Витус ненастоящий наследник состояния Коллинкортов, потому что якобы его абсолютно точно подменили.

— Правильно, ваше величество. Его зовут Хорнстейпл. Мелкий адвокатишка и охотник за чужими наследствами. Уверяет, что каким-то образом якобы вышел на след отца ребенка леди Джейн, но ничего существенного предъявить не может. Наследственные притязания, которые он заявил в пользу мнимого отца, в юридическом плане не выдерживают никакой критики. Несмотря на это, он делал многократные попытки высказать свои требования лично вам. Могу лишь сказать, что этот человек попортил мне немало нервов.

— Мой бедный Фрэнсис! — Елизавета положила ладонь на руку своего советника. В этот миг она напомнила ему мать, хотя была младше его.

Уолсингем упивался ситуацией. Выражения благосклонности королевы были крайне редки и относились чаще всего к графу Лайчестеру, ее обер-шталмейстеру.

— Да, ваше величество, Хорнстейпл нанес мне вчера очередной визит. Это настоящий репей. Но когда ретивый адвокатус наконец понял, что его клиенту не на что рассчитывать — и ему, соответственно, тоже, — он вознамерился хотя бы не допустить, чтобы наследство досталось Витусу из Камподиоса. Настырный прилипала угомонился лишь тогда, когда я пригрозил ему, что заточу его в Тауэр. Надеюсь, мы избавились от него раз и навсегда.

— Спасибо, Фрэнсис. — Ладонь королевы по-прежнему покоилась на его руке.

— Кстати, хочу воспользоваться случаем и сообщить вам, что все сомнения в дворянском происхождении Витуса из Камподиоса устранены. Молодой человек — действительно последний Коллинкорт.

— Как вы можете быть уверены в этом, Фрэнсис? Ведь полностью исключать возможность, что его подменили, все же нельзя?

— Леди Джейн собственноручно подкинула своего сына к воротам монастыря. Она сделала это, потому что была ранена и чувствовала приближение смерти. Это может подтвердить одна старая ткачиха, на руках которой вскоре после этого леди Джейн и скончалась.

— Старая ткачиха? Откуда вы это можете знать? Ведь все произошло много лет назад!

— Мои сведения верны, ваше величество. Чтобы вы меня поняли, разрешите небольшое отступление: Витус из Камподиоса в прошлом году покинул Гринвейлский замок, чтобы отправиться в Падую, чтобы поработать в тамошнем университете. Он намеревался собрать и систематизировать все, что известно о чуме, чтобы одержать над ней победу. В этом он поклялся своей умирающей дальней родственнице, леди Арлетте.

— Леди Арлетте? Ах да, припоминаю, он хотел на ней жениться. Обычно я не интересуюсь такого рода происшествиями, но мои восемь придворных дам неделями только это и обсуждали. Леди Арлетта умерла от чумы, не так ли?

— Совершенно верно. Отсюда и несокрушимая решимость молодого Витуса сразиться с черной смертью. Узнав в начале прошлого года об этой затее, я приказал своим осведомителям в Падуе наблюдать за ним, когда он туда прибудет.

— Но почему?

— По многим причинам, ваше величество. Во-первых, мне было известно, что он великолепный врач. Еще тогда я сказал себе: если уж кому-нибудь удастся разгадать тайну чумы, то именно ему. Во-вторых, чума — это зараза, которая косит людей, как никакая другая болезнь. Вспомните хотя бы бесчисленные жертвы anno 1578. Целые улицы Лондона тогда обезлюдели и казались вымершими. И, наконец, в-третьих, я подумал, что чума при определенных обстоятельствах могла бы стать неотразимым оружием, если бы, к примеру, ее разрушающей силой можно было целенаправленно воспользоваться. Уже хотя бы по двум последним причинам, ваше величество, я хотел оказаться первым, кто узнает о результатах исследований молодого Витуса.

Елизавета ошеломленно покачала головой:

— Удивительно, просто удивительно, что творится за моей спиной! Впрочем, если задуматься, я вовсе не хочу обо всем этом знать. Продолжайте, Фрэнсис.

— Охотно, ваше величество. Поначалу я месяцами не получал никакой информации от своих осведомителей в Падуе и уже решил, что Витус пропал вместе со своими друзьями…

— Со своими друзьями?

— Да, одного зовут Рамиро Гарсия, он магистр юриспруденции из Ла Коруньи, испанец; другой — горбатый карлик по имени, точнее, по прозвищу Энано.

— Какое странное трио!

— Вот именно. Таких сразу заметишь. Поэтому моим людям было несложно наблюдать за диковинной троицей, когда те в конце концов все же прибыли в Падую.

— Вы узнали, почему путешествие так затянулось?

— Нет, не совсем. Я лишь знаю, что Витус из Камподиоса по пути останавливался в Танжере, потом его след был нами утерян… Так вернемся в Падую. Молодой Витус и магистр Гарсия в местном университете познакомились с анатомом Меркурио Джироламо и вместе с ним занялись исследованием причин возникновения черной смерти. Им удалось прийти к важнейшим выводам, открывающим новую эру в медицине.

— К каким же?

— Минутку терпения, ваше величество. Позвольте сначала продолжить рассказ, объясняющий, почему Витус из Камподиоса является настоящим Коллинкортом. Итак, вышеозначенный Витус описал результаты своих исследований в книге.

— Этой?

— Именно. Закончив ее, он вместе с друзьями уехал из Падуи. Они собирались сесть в Генуе на корабль, идущий в Англию. Профессор Джироламо пообещал друзьям позаботиться об издании трактата. Мои люди продолжали наблюдать за ним, поскольку, естественно, хотели получить первый экземпляр и отправить его мне. Однажды произошло нечто странное: в университет доставили тяжелую парусиновую сумку, адресованную Витусу из Камподиоса. Поскольку тот уже отбыл в Англию, Джироламо принял почту и вскрыл ее. Внутри оказалось два письма, которые он также вскрыл. Одно было от отца Томаса, врача и приора монастыря Камподиос и к тому же бывшего учителя и наставника Витуса. Второе — от некоего Кэтфилда, управляющего Гринвейлским замком.

— И каково же было содержание писем? — В глазах Елизаветы горел огонь любопытства.

— Выяснить сие было непростым делом, поскольку Джироламо берег письма, как зеницу ока. Лишь когда он переправил почту адресату, моим людям удалось ненадолго завладеть ею. Там было три письма: два вышеупомянутых и еще послание профессора Джироламо отцу Томасу.

— Ну и каким же образом это связано с доказательством происхождения Витуса из Камподиоса?

— Еще чуточку терпения, ваше величество. Самым важным по содержанию было, несомненно, письмо, написанное раньше всех. В нем отец Томас сообщает молодому Витусу, что окончательное доказательство его знатного происхождения найдено. Неподалеку от монастыря проживает некая, уже упомянутая мною, старая ткачиха, которая может засвидетельствовать, что леди Джейн, подкинув своего ребенка, завернутого в красный платок, к воротам монастыря, умерла на ее руках в тот же день. В письме монах просит своего ученика приехать в Камподиос, чтобы самолично побеседовать со старой ткачихой. И сделать это надо как можно быстрее, поскольку женщина смертельно больна.

Второе письмо, написанное управляющим, гораздо менее важно. В нем Кэтфилд выражает сожаление, что первое письмо не застало хозяина в замке, и управляющий пересылает его в Танжер…

Третье письмо, написанное профессором отцу Томасу, доставило моим осведомителям больше всего хлопот, ибо оно было скреплено печатью. Тем не менее им удалось вскрыть эпистолу, прочитать и снова запечатать таким образом, чтобы ни у кого не зародилось подозрения. Профессор сообщает, что Витус скоро прибудет в Камподиос.

Елизавета удивленно приподняла брови:

— Минутку, если я правильно расслышала, а я правильно расслышала, профессор Джироламо никак не мог знать, что молодой Витус направляется в Камподиос. Ведь, по его сведениям, тот поехал в Англию.

— Несомненно, ваше величество. Но к моменту написания письма он многократно общался с Витусом посредством голубиной почты. Поэтому ему не составило труда незамедлительно сообщить своему коллеге, что найдено последнее звено в цепи доказательств его благородного происхождения, и призвать молодого человека поспешить в монастырь.

— Да, похоже, на долю Витуса из Камподиоса в последнее время выпало немало волнений, — заметила Елизавета со вздохом.

— Воистину. — Уолсингем вновь порылся в папке с документами и вынул два листа. — Вот, ваше величество, копии первого и третьего писем. Почерк отнюдь не каллиграфический, поскольку мои люди переписывали их в спешке, но, надеюсь, вы все же сможете разобрать содержание.

Елизавета взяла бумаги и приступила к чтению. Делала она это сосредоточенно и неторопливо, а закончив, задумалась.

— Примечательный молодой человек этот Витус, — произнесла она наконец. — Огородив себя и ближних огненным кольцом, он тем самым спас всех от черной смерти. Вы знали, Фрэнсис, что такое кольцо может явиться непреодолимой преградой для заразы?

— Честно говоря, нет, ваше величество.

— И я не знала… Однако я хотела бы еще раз вернуться к вопросу о происхождении этого молодого человека. Хорнстейпл утверждает, что младенца могли подменить. Можем ли мы полностью исключить такую вероятность, если даже учитывать показания старой ткачихи?

Уолсингем помедлил и уверенно произнес:

— Хорнстейпл много чего утверждал, но сейчас совершенно бесспорно одно: существует свидетельница, которая может подтвердить, что леди Джейн подкинула к монастырским воротам свое дитя 5 марта anno 1556, и в тот же день младенца нашел тогдашний настоятель обители. Кроме того, по словам вышеозначенной свидетельницы, леди Джейн сообщила ей, что завернула младенца в красный платок. Из всего этого я делаю два вывода: во-первых, платок леди Джейн не мог быть украден ранее, к примеру, некоей женщиной, которая захотела подбросить в нем своего ребенка к монастырю. То есть младенец, лежавший в красном платке, несомненно, был сыном леди Джейн. И, во-вторых… не было никакой второй женщины, подменившей ребенка.

— Но почему же?

— Да потому что это не имеет ни малейшего смысла, ваше величество. — Уолсингем поднял палец, дабы подчеркнуть важность того, что он намерен сказать. — Представим себе следующую картину: некая другая мать идет со своим младенцем к монастырю, чтобы подкинуть его. Почему она это делает? Потому что вынуждена избавиться от него по тем или иным причинам. Но ведь такая мать, оставив у ворот своего ребенка, никогда не возьмет чужого! В таком случае она всего лишь поменяла бы свою старую проблему на новую.

— Вы правы, — кивнула Елизавета: слова Уолсингема полностью убедили ее. — Уж коль на то пошло, у монастырских ворот должны были бы лежать два ребенка.

— Я рад, что ваше величество разделяет мое мнение.

— Следовательно, молодой Витус — человек благородного происхождения. Он врач, чрезвычайно трудолюбив и к тому же успел написать медицинский трактат.

— Именно так.

— Давайте вернемся теперь к содержанию этой актуальной книги.

— Буду краток: помимо того, что трактат написан молодым Коллинкортом на превосходной латыни и автор пришел к целому ряду блестящих выводов, главный итог, по моему мнению, это разоблачение возбудителя чумы. Это чумная блоха, названная им Pulex pestis.

— Как вы сказали? Блоха — виновник черной смерти? Малюсенькая блоха? Вы шутите, Фрэнсис.

— Никоим образом, ваше величество. Ничтожный укус ничтожной блохи ведет к катастрофическим последствиям. От всего сердца рекомендую вам прочесть это занимательнейшее произведение. Вы получите огромное удовольствие, шаг за шагом следуя за логическими построениями молодого Коллинкорта, пока наконец, словно бы само собой разумеющееся, перед вами не предстанет блестящее умозаключение: переносчик чумы — блоха. Именно она разносит страшную заразу, если не брать во внимание заражение человека человеком.

Уолсингем выдержал многозначительную паузу и продолжил:

— Этот вывод, ваше величество, — настоящий переворот в науке. Представьте только: если при следующей вспышке эпидемии каждый будет следить за тем, чтобы не соприкасаться с блохами, болезнь выдохнется за несколько дней.

Это было настолько невероятно, что Елизавете понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Однако королева была чрезвычайно сообразительна и обладала прекрасной памятью, поэтому возразила, нахмурив лоб:

— Но до этого вы говорили о чуме как о неотразимом оружии. Я слишком хорошо знаю вас, чтобы догадываться, что это было неспроста. Так в чем зерно?

Уолсингему было непросто скрыть свою гордость:

— Мое предположение, что чуму можно использовать и во время военных действий, подтвердилось, причем в тот самый момент, когда я читал произведение молодого Коллинкорта.

— Что-то не улавливаю вашей логики.

— Один момент, ваше величество, сейчас поймете! — с горячностью воскликнул Уолсингем. — Вы уже когда-нибудь слышали о так называемых огненных горшках? Нет? Тогда позвольте пояснить: такие огненные горшки были в ходу еще у древних греков и римлян. Так называли железные сосуды, которые заполнялись смесью из селитры и других веществ. Когда все это поджигалось, погасить такой огонь было невозможно. Можете себе представить, какой ужас, какой хаос он сеял в рядах противника. А теперь подумайте, что было бы, если огонь заменить блохами.

— И что бы тогда произошло? Вы меня заинтриговали.

— Понимаю. Меня беспокоят непрекращающиеся беспорядки в Шотландии. Не проходит и месяца, чтобы предводитель какого-нибудь клана не восстал и не сорвал свою злость на наших войсках. Скажу вам прямо: пока этот Яков, сынок Марии Стюарт, правит на севере, у нас на юге не будет покоя. Он весь в мамашу. Однако не буду уходить в сторону. Вообразите, каков был бы эффект, если через стену очередной мятежной крепости забросить такой «блошиный горшок».

— Боже праведный! Вы с ума сошли, Фрэнсис! Подумайте о несчастных женщинах и детях за этими стенами!

— Да, ваше величество, уже думал. И представил себе противоположный вариант: если бы таким оружием обладал противник. Применил ли бы он его против нас? Да, несомненно. Поверьте мне, если оружие существует, то, каким бы бесчеловечным оно ни было, оно будет применено. А если так, то лучше нами, чем противником.

Елизавета лишь молча покачала головой, а Уолсингем рьяно витийствовал дальше:

— Ведь куда лучше, если я быстро уничтожу своего врага, победоносно закончу войну и сохраню жизнь моим воинам. Цель оправдывает средства, ваше величество! Этому принципу мое ведомство следует ежедневно и еженощно.

Королева все еще хранила молчание. Глава тайной службы был, конечно, прав, но как соотносилось такое поведение с христианскими ценностями? Или хотя бы с честным поединком на поле боя? С другой стороны, какой поединок был на самом деле честным?

— Во всяком случае, я взял на себя смелость и послал гонца за молодым Коллинкортом, чтобы тот незамедлительно доставил его к вам. Все это я проделал очень быстро, поскольку считаю, что с ним безотлагательно надо начать переговоры о применении чумной блохи. Собственно говоря, он давно должен был прибыть в Лондон.

— Минутку, Фрэнсис. — Белый, густо напудренный лоб Елизаветы прорезала гневная складка. — Уж не хотите ли вы этим сказать, что вызвали ко мне молодого Коллинкорта, чтобы я поговорила с ним о чуме как о смертельном оружии?! И вы считаете меня способной на такое?!

— Ах, ваше величество! Тысячу извинений! — Уолсингем театрально воздел руки и принял покаянный вид. — Разумеется, все было совсем иначе. В письме, которым я сопроводил своего курьера, нет ни слова о моем намерении. Зато там бесхитростно написано, что вышеупомянутый Хорнстейпл собирается просить у вас аудиенции и оспаривает право на наследование Гринвейлского замка в пользу своего клиента.

Елизавета успокоилась:

— Хорошо, Фрэнсис, я полагаюсь на вас и на ваш опыт. Поговорите сначала сами с молодым человеком. А затем я удостою его аудиенции. Разумеется, замок, поместье и все угодья отойдут ему.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответил Уолсингем и начал собирать свои документы. Он остался доволен беседой, прошедшей в общем гладко, если не считать нескольких шероховатостей.

— Насколько я понимаю молодой Витус — последний из Коллинкортов, не правда ли, Фрэнсис?

— Совершенно верно, ваше величество. Если бы он не объявился, роду пришел бы конец. Старый лорд Одо умер anno 1577; Томаса, сына его покойного брата Ричарда, тоже уже нет в живых. Об Арлетте мы уже говорили.

— Да, верно.

— Собственно, остается всего один нерешенный вопрос.

— Да, Фрэнсис?

— Как мне обращаться к нему, когда он появится?

ГОСУДАРЫНЯ ЕЛИЗАВЕТА

Если я правильно расцениваю недоумение в ваших глазах, сейчас вы спрашиваете себя, почему я не жалую вас званием пэра. Ответ прост: титул лорда наследуется лишь тогда, когда упомянутая персона является прямым потомком по мужской линии. Это не ваш случай.

— Вам придется потерпеть еще минуточку, — прогнусавил уже в третий или в четвертый раз Мафлин, писарь и книжный червь с пергаментным лицом. — Сэр Фрэнсис очень занят.

— Ах вот как! — обескураженно пробормотал Витус. Неторопливость советника королевы противоречила неимоверной спешке, с которой кирургик был доставлен в Англию. Ему даже не позволили попрощаться с Ниной.

Вместе с Мортоном Эджхиллом они прибыли в Лондон всего полчаса тому назад, все в дорожной пыли, покрытые слоем грязи после бешеной скачки. Они намеревались тут же следовать в Уайтхолл, чтобы Витус мог незамедлительно предстать перед королевой, однако, к удивлению обоих, были перехвачены доверенным лицом сэра Фрэнсиса. Эджхилл получил приказ вернуться к своим обычным обязанностям, а Витуса привезли в городскую резиденцию Уолсингема на Сайзинг-лейн.

И вот теперь он сидел на одном из роскошных, обтянутых парчой стульев и рассматривал увешанные дорогими коврами стены, неожиданно для себя получив столько свободного времени после лихорадочной скачки.

Что могло понадобиться от него советнику королевы? Уолсингема он знал лишь как члена парламента, однако в народе ходили упорные слухи, что тот был гораздо более шпионом, нежели государственным деятелем, представлял таинственную силу и, держась в тени, плел хитроумные интриги.

— Сэр Фрэнсис ждет вас. — В проеме двери кабинета появился Маффлин, изогнувшийся в подобострастной позе.

Витус вскочил и, еще раз стряхнув пыль с дорожной накидки, вошел в комнату. Несмотря на не слишком вежливый прием, он поклонился, как подобало, и поздоровался:

— Добрый день, сэр Фрэнсис.

— Добрый день. Я крайне признателен, что вы нашли возможность не мешкая отправиться ко мне. — Глава тайной службы, одетый против обыкновения в платье темно-синих тонов, восседал за массивным письменным столом. — Присаживайтесь, — указал он на стоявший напротив стул.

— Премного благодарен.

Уолсингем откинулся на спинку кресла, переплетя кончики пальцев, и молча разглядывал посетителя. «Первое маленькое испытание он выдержал с честью, — подумал он. — Молодой человек умеет владеть собой. Посмотрим, как он поведет себя дальше».

— Простите, что заставил вас ждать, — начал он беседу. — Ваше возвращение в Англию, несомненно, крайне важно, но уж не обижайтесь, существуют более важные вещи.

Легкий кивок — понял.

Губы Уолсингема тронула легкая улыбка. «Так, и эту пилюлю проглотил», — с удовлетворением констатировал он.

— Быть может, вас удивляет, что я позволил себе быть э-э… таким настойчивым?

— Пожалуй, удивляет, сэр Фрэнсис.

— Разумеется, у меня есть на то причины — и согласие ее величества. — Уолсингем сделал вывод, что его гость преодолел и третье препятствие: не стал делать вид, будто не удивлен лихорадочной спешкой и последовавшим за тем долгим ожиданием в приемной. Молодой Коллинкорт начинал вызывать его симпатию.

Витус вытащил из рукава письмо:

— Вот послание, в котором ее величество настаивает, чтобы я как можно быстрее явился к ней. У вас действительно должны быть веские аргументы, позволяющие пренебрегать волей королевы.

«Ого! — промелькнуло в голове у Уолсингема. — Так вот, значит, какого калибра парень, Из тех, что, глазом не моргнув, проглотит обиду, чтобы тут же самому перейти в наступление! Ну что же, Витус из Камподиоса, новоявленный Коллинкорт, ты нравишься мне все больше».

— Приберегите свое письмо, я вам и так верю…

— Это делает мне честь.

— …потому что сам писал его.

— Что… что вы хотите этим сказать?

Уолсингем с удовольствием отметил, что гость все же выведен из равновесия.

— Однако королева собственноручно подписала его?

— Королева многое подписывает. Она не в состоянии предварительно читать каждую бумагу. К тому же ее величество доверяет мне. И вам следует делать то же самое.

Витус убрал письмо.

— Охотно, если вы объясните, почему вызвали меня к себе.

Уолсингем постучал кончиками пальцев друг о друга.

— Возможно, это покажется вам высокопарным, но речь идет не больше не меньше, как о благосостоянии Англии. Взгляните вот на это.

Витус был потрясен.

— Трактат «De causis pestis»! Моя книга.

— Совершенно верно. Насколько мне известно, у вас еще нет своего экземпляра, поэтому с удовольствием предоставляю вам свой.

Витус не мог вымолвить ни слова от удивления.

— Я понимаю, что у вас сейчас вертится на языке множество вопросов. Извините, если я не смогу ответить на все. Скажу лишь в общих чертах: английская корона имеет повсюду, скажем так, посредников, которые помогают мне. Поэтому я своевременно узнал, что вы написали трактат «De causis pestis», и позаботился о нескольких экземплярах.

— Но… но каким образом вам удалось так быстро получить книгу?

Уолсингем сделал вид, что в этом нет ничего особенного:

— Быстрота и осведомленность, осведомленность и быстрота — в этом все дело. И то и другое — обязательные условия действенного служения родине. Кстати, королева также прочитала вашу книгу. Она произвела на ее величество большое впечатление.

— Так, быть может, в книге и кроется причина того, почему я сначала оказался у вас, а не у ее величества?

— Вы умный человек. Я желал бы, чтобы среди моих подчиненных было больше людей столь же сметливых. Но перейдем к делу: тот, кто внимательно прочел ваше сочинение, знает, что виновником черной смерти является Pulex pestis — неприметная блоха. Обстоятельство, в которое поначалу не так-то легко поверить.

— Не каждая блоха неизбежно становится чумной, сэр Фрэнсис. В мире, наверное, больше блох, чем звезд на небе, и большинство из них не переносят чуму. К счастью. Иначе человечество давно бы вымерло.

— Тут вы, безусловно, правы. Если не ошибаюсь, вы писали, что чумные блохи появляются на трупах людей и животных, умерших от чумы, что само по себе не так уж удивительно. Далее вы пишете, что по мере остывания трупа чумная блоха покидает его и подыскивает себе новую жертву. Верно?

— Именно так. — Витус терялся в догадках, не понимая, куда клонит его собеседник.

— Стало быть, если хочешь с гарантией повстречаться с Pulex pestis, необходимо обследовать свежие, еще теплые трупы умерших от чумы?

— С трудом могу себе представить, чтобы кто-нибудь страстно желал такой встречи, но это так.

Уолсингем подался вперед:

— Не буду больше говорить обиняками: я заинтересован в том, чтобы приобрести сто, двести, а может быть, пятьсот чумных блох.

— Что вы сказали?! — На лице Витуса было написано такое изумление, что Уолсингем засомневался, стоит ли далее выкладывать ему все начистоту. Ведь, скорее всего, вынашиваемые им планы превращения чумной блохи в грозное оружие, став всеобщим достоянием, вызовут вопли возмущения при всех европейских дворах. После короткого размышления глава тайной службы все же решил идти до конца, посчитав, что вероятность достижения цели таким путем больше, чем связанный с этим риск.

— Англия окружена врагами, — произнес он, понизив голос. — Конечно, мы сильный народ и наш остров защищает нас от властолюбивых, жадных рук, но, как говорится, где много гончих, там зайцу смерть. Французы настроены к нам враждебно, шотландцы, ирландцы и испанцы тоже не слишком благоволят. Хотя официально мы сейчас ни с кем не воюем, но ситуация может измениться в любой момент. Поэтому я хочу дать в руки своей королеве такое оружие, которому никто не сможет противостоять, — чумную блоху.

Уолсингем сделал паузу и увидел, как расширились от ужаса глаза кирургика. Но раз уж начал, он закончит:

— Я собираюсь хранить чумных блох в небольших капсулах и в случае необходимости забрасывать их в стан наших врагов.

— Но, сэр Фрэнсис, ведь это значило бы искушать Господа! Инфекция, которую вы собираетесь вызвать таким способом, непременно вернется к вам и вашим воинам! И соберет стократную, тысячекратную жатву! Чумной блохе все равно, кого кусать.

Уолсингем отметил про себя, что его идеи вызвали у молодого Коллинкорта такую же скептическую реакцию, как и у королевы. Он деловито возразил:

— Разумеется, применение чумной капсулы оправдано лишь в пределах четко ограниченной территории. К примеру, в осажденной крепости, или в закрытом лагере, или на острове.

— Я, разумеется, не могу помешать вам строить такие планы, сэр Фрэнсис… — В голосе Витуса звучало негодование.

— Но теоретически они возможны?

— Ну конечно, наверняка. Но хотел бы еще раз настоятельно обратить ваше внимание на опасность, грозящую английским войскам. Малейшая оплошность — и блохи могут выбраться из сосуда! Имейте в виду, что каждая из них способна прыгать так быстро, что уследить за ее передвижениями невозможно, и выше, чем можно вообразить. Не надо недооценивать природу! Если бы человек пожелал порхнуть так высоко, как блоха, учитывая соотношения их размеров, ему пришлось бы запрыгнуть на холм высотой семьсот пятьдесят футов. А посему, с вашего позволения, оставьте эту затею. Она не принесет пользы. Как сказано у Франциска Ассизского:

О Господи, сделай меня своим орудием мира и согласия. Где царит ненависть, дай мне посеять любовь, где несправедливость — прощение, где сомнение — веру, где отчаяние — надежду, где тьма — свет, где печаль — радость…

— Полагаю, вам знакома эта молитва?

— К сожалению, нет. — Уолсингем не знал ее и не желал это сейчас обсуждать. Он выяснил то, что хотел: с научной точки зрения, применению Pulex pestis ничто не препятствовало. А все остальное Коллинкорт пусть предоставит ему. Равно как и королева. И вообще, никого не касается, когда, где и при каких обстоятельствах он пустит в ход свое новое оружие.

— К сожалению, нет, — повторил он. — Я не слишком хорошо ориентируюсь в богословских текстах. Быть может, оттого, что вырос не в монастыре — в отличие от вас.

— Похоже, вы многое знаете обо мне, сэр Фрэнсис.

— Во всяком случае, больше, чем вы думаете. Кстати, вам известно, что адвокатус Хорнстейпл был у меня и утверждал, что теперь может доказать, что некий Уорвик Троут является вашим родным отцом?

Витус стиснул зубы. Неужели этой суете вокруг его наследства никогда не суждено кончиться? И этот проклятый Хорнстейпл все еще не отступился?

— Нет, сие мне неизвестно, — ответил он, стараясь сохранять хладнокровие.

— Да и откуда вы могли бы это узнать. — Уолсингем позволил себе тонкую усмешку. — Но с вашего разрешения раскрою, тайну: отныне абсолютно не существенно, будет ли Троут признан вашим отцом или нет, поскольку он умер. На прошлой неделе, как мне донесли. Таким образом, этот пункт решен в вашу пользу.

— Чрезвычайно признателен вам за информацию.

— Не стоит благодарности.

Витус на секунду задумался, потом серьезно произнес:

— Я хотел бы узнать, где похоронен Уорвик Троут.

— На церковном кладбище, в освященной земле. Некто преподобный Паунд по моему распоряжению прочел над ним последние молитвы.

— Вы дали такое распоряжение? Но почему?

Уолсингем опять начал, по своему обыкновению, постукивать пальцами друг о друга.

— Предположим, я верю, что Троут действительно был вашим отцом.

— Так был или нет?

— Почему бы и нет? — Уолсингем счел, что молодой Коллинкорт задал ему достаточно вопросов. — Во всяком случае, я решил, что несколько слов утешения и назидания из уст священника будут уместны; опять же, это в духе нашей королевы.

В конце концов, в ваших жилах течет благородная кровь.

Витус встрепенулся:

— Значит ли это, сэр Фрэнсис, что все сомнения по поводу моего происхождения окончательно отметены?

— На этот вопрос я вам не отвечу, поскольку не желаю опережать ее величество. Она ожидает вас сразу после нашего разговора.

— Сейчас?

— Прямо сейчас, сэр.

Камердинер, обходительность и надежность которого высоко ценил еще Генрих VIII, звался Джонатаном, и ему был семьдесят один год. В неизменной шитой золотом красной ливрее он изо дня в день нес свою службу, важно вышагивая и выполняя одни и те же движения, делавшие его похожим на марабу.

Джонатана уважали все, и он пользовался особым расположением королевы. Вероятно, именно поэтому ему всегда поручали обучать неискушенных подданных правилам этикета.

— Сэр, — обратился он к Витусу, высоко подняв брови, — мое имя Джонатан. Прежде чем вы переступите порог зала для аудиенций, позвольте дать вам несколько советов.

— Давайте побыстрее. — Витус пытался скрыть свое волнение.

Однако Джонатан спешки не любил. Как и во всем, что он делал, старый слуга и тут был обстоятелен и нетороплив. Немного шамкая — старик успел потерять почти все зубы, — он наконец приступил к делу:

— Королева, сэр, отличная наездница. Поэтому она не в последнюю очередь ценит безукоризненную осанку. Ведите себя все время так, словно вы аршин проглотили, и двигайтесь с достоинством.

Развеселившийся Витус поинтересовался:

— С достоинством? Как вы это понимаете?

— Не надо совершать слишком резких движений, сэр, не шаркайте ногами, не трясите головой.

— Мне это будет не сложно.

Не обращая внимания на насмешливый тон молодого человека, Джонатан продолжал напутствовать:

— Не надо недооценивать того, что предстоит вам в первый раз, сэр. Иной вдруг замечает, что у него есть руки, и не знает, куда их деть. Я вовсе не хочу лишить вас уверенности. Не сомневаюсь, что вы произведете должное впечатление на ее величество, если будете следовать моим советам.

— Спасибо, Джонатан.

— Прежде всего держитесь спокойно и естественно. Войдя в помещение, избегайте смотреть королеве прямо в глаза.

— Охотно. Но почему?

— Почему? — Вопрос застал старого слугу врасплох. Раньше никто не докапывался до причин появления того или иного правила придворного церемониала. — Ну, просто так принято. Вы имеете право взглянуть в лицо государыни только после того, как она заговорила с вами.

— Ах вот как? Ну, хорошо.

— Итак, вы входите в зал после того, как я открою вам дверь, избегая, как я уже сказал, встречаться глазами с королевой, и делаете три шага вперед. Потом низко преклоняете колено. Вот так, как я вам показываю. — С видимым усилием и треском в суставах Джонатан продемонстрировал движение. Витус несколько раз повторил упражнение, пока старик не остался доволен.

— Преклоняя колено, сэр, вы обязаны снять с головы берет, который можете потом снова надеть. Затем вы делаете еще три шага и вновь преклоняете колено. После следующих трех шагов вы проделываете это в последний раз и замираете в этой позе, пока королева не заговорит с вами. Это не всегда происходит незамедлительно, потому что ее величество предпочитает подвергнуть посетителя внимательному осмотру, прежде чем начать аудиенцию.

— Все это звучит довольно… замысловато.

— Вы находите это замысловатым? — Джонатан искренне удивился. Церемониал настолько вошел в его плоть и в кровь, что он никогда не задумывался о его сложности. — Вот что значит, вы не застали ритуал, который был обязан соблюдать каждый во время правления предшественницы ее величества!

— Вы имеете в виду покойную сводную сестру королевы, Марию… э-э… Католичку? — У Витуса едва не сорвалось с языка «Марию Кровавую», ибо в народе ее называли только так.

Жизнь Марии была полна жестокости и зависимости. Жестокости — потому что она отправила на костер не менее трехсот протестантов, а зависимости — потому что беззаветно любила своего супруга Филиппа II, почти так же сильно, как Господа Бога, которому неустанно молилась. Впрочем, это ей нисколько не помогло: она так и осталась бездетной, и уже через несколько лет Филипп развелся с ней и остался в Испании, а на английский трон после ее смерти взошла Елизавета.

— Именно ее я и имею в виду, сэр. — Старый камердинер вдруг разговорился. — Когда она и король давали аудиенцию во дворце Хэмптон-корт, процедура каждый раз длилась целую вечность.

— Ах вот как?

— Дело происходило так: посетители должны были дожидаться в зале для аудиенций. Чем более низкого происхождения они были, тем дольше. По меньшей мере трое лакеев приводили их в этот зал, а потом удалялись. Напротив двух тронов под балдахинами стояло несколько стульев, но посетители не имели права садиться на них, причем ожидание иногда длилось час или больше. Когда в конце концов в сопровождении герольда и личной охраны появлялись Мария с Филиппом, посетители обнажали головы и преклоняли колена. Потом королевская чета обычно садилась, и это служило знаком, что можно выпрямиться. Филипп произносил только: «Cubrios», ему никогда и в голову не приходило сказать «Покройте головы» по-английски. За это изъявление милости гости выражали благодарность, вновь преклоняя колено, потом поднимались и снова надевали головные уборы. И только потом их приглашали сесть. Правда, чтобы принять приглашение, они были обязаны в третий раз преклонить колено.

— Ох ты, Господи! — не удержался Витус.

— В завершение церемониала вперед выходил герольд, снимал свой берет и зачитывал имена посетителей. Если король кивал, они должны были снова встать, снять головной убор, опуститься на колени, подняться и опять покрыть голову. И только тогда могла начаться беседа, которая часто оказывалась весьма непродолжительной, поскольку Марию и Филиппа мало трогали чаяния подданных.

Джонатан замолк.

— Быть может, вас удивляет, сэр, что я так откровенно рассказываю о таких вещах. Просто я знаю, что наша любимая virgin queen[69] так же ненавидела этот ритуал, как и все при дворе. Ну и чтобы закончить рассказ: когда аудиенция была окончена, вся процедура повторялась, только в обратном порядке.

— Большое спасибо, Джонатан. — Витус криво усмехнулся. — Надеюсь, что после вашего рассказа об этих бесконечных вставаниях и опусканиях я не забуду собственный урок.

— Уверен, что не забудете, сэр. Вы хорошо сделаете свое дело. Надеюсь, я вас не обидел? Вы готовы?

— Да.

— Тогда я открываю вам дверь.

Елизавета I, королева Англии, долго раздумывала, какое платье ей надеть для аудиенции. При этом повод не представлял собой ничего особенного. Она ежедневно принимала людей из разных слоев общества — аристократов и простолюдинов. В чем же причина?

Может, дело в том, говорила она себе, что этот Витус много путешествовал, подобно старым воякам Фрэнсису Дрейку, Джону Хоукинсу или Ипполиту Таггарту? Все как один они были искатели приключений, пропахшие солью и морем, истрепанные штормами, настоящие мужчины, побывавшие не в одной переделке и в прошлом неплохо пополнившие ее личную казну. К таким мужчинам она всегда питала слабость…

В конце концов ее выбор пал на платье из серебряной парчи, дивный наряд, украшенный изумрудами и рубинами и расшитый сотнями жемчужин. Само собой, платье было сделано по последней французской моде и безумно дорогое, как и все ее туалеты. Оно состояло из удлиненного корсета с низкой талией, переходившего в роскошный кринолин. Вырез закрывало высокое жабо из тончайших белых кружев. В разрезах, которыми были отделаны рукава, виднелась подкладка из красной тафты; пояс был сделан из того же материала и охватывал тонкую талию. В него были вплетены ленты из белого шелка, ниспадавшие до самого пола. Волосы Елизавета украсила жемчужной диадемой, вплетя жемчужины в свои длинные локоны.

Восседая на троне в таком наряде, Елизавета являла собою воплощение воистину королевской роскоши, а придворные дамы и фрейлины смотрелись на ее фоне очень бледно, что входило в ее замысел. Дамы, все без исключения благородного происхождения, были, как обычно, одеты в черный бархат, а девушки облачены в белые платья — символ невинности. Больше в зале никого не было, однако это не означало, что Елизавета осталась без охраны. Ее стража находилась в соседней комнате, готовая ворваться по первому зову.

Когда наконец дверь открылась, королева еще раз разгладила несуществующую складку на кринолине и посмотрела на вошедшего.

Ее первым впечатлением было разочарование. Не столько потому, что гость был в поношенной запыленной одежде весьма дурного покроя, сколько по другой причине.

— Встаньте, кирургик, — официально пригласила она, после того как Витус в третий раз преклонил колено. — Не могу не заметить вашу странную обувь. Никогда прежде не видала таких желтых туфель.

— Туфель? — Витус меньше всего рассчитывал, что королева заговорит с ним о его обуви. — О, простите великодушно, они сношены и неприглядны, к тому же совершенно не созданы для английской погоды.

— Да, к нашей погоде вам, вероятно, придется привыкать заново, — заметила Елизавета, вспомнив бесконечные дожди, лившие последние недели. Они вынудили ее величество покинуть Гринвич, где она любила проводить лето, и вернуться в Уайтхолл. — Надеюсь, поездка была приятной?

— Да, ваше величество. Когда ваше послание нашло меня в Испании, я немедленно отправился в путь и явился так быстро, как только смог. — Витус слабо улыбнулся. — Внешний лоск моих туфель, увы, остался на дороге.

Неуклюжая шутка была вознаграждена хихиканьем. Правда, оно исходило от одной из юных фрейлин, которая, поймав укоряющий взгляд королевы, тут же испуганно прикрыла рот ладошкой.

Витус продолжил:

— Но я заверяю вас, ваше величество, кожа очень прочная.

Елизавета удивилась, как можно было вообще защищать такую уродливую обувь, но не стала возмущаться вслух, а миролюбиво произнесла:

— Вы сказали, что ваши туфли не созданы для английской погоды. А для какой же они созданы, кирургик?

— Для сухого климата Северной Африки, ваше величество. Они изготовлены в Фесе, городе, расположенном на краю Великой пустыни. Один арабский купец, хаджи Моктар Бонали, производит такую обувь и сбывает ее с большой выгодой. Несколько сотен таких пар уже совершили путешествие в портовый город Оран, а оттуда по Средиземному морю в Кьоджу, что близ Венеции.

Елизавета решила сменить тему. Забавные туфли больше не стоили ее внимания. К тому же они отвлекали ее от лица посетителя. А лицо было примечательное — очень мужественное, с пытливыми, умными глазами, и напомнило ей Роберта Дадли в молодости. Сколько лет прошло со времени их конных прогулок с Робином? Пятнадцать? Двадцать? Если бы он тогда не оказался замешан в интригу вокруг смерти своей жены, она бы, наверное, вышла за него замуж. Хотя тогда он был только обер-шталмейстером, а не графом Лайчестером…

С другой стороны, молодой Коллинкорт совсем не похож на Робина, ведь он светловолос и немного выше ростом. И держится неестественно прямо, Наверное, это его старый Джонатан надоумил. Почему старик внушает эту ерунду каждому посетителю, одному Богу известно.

— Вы написали интересную книгу, кирургик.

— Благодарю вас, ваше величество. Наверняка вы имеете в виду «De causis pestis». Должен сказать, что изложенные там выводы базируются не только на моих размышлениях. Свой вклад внесли профессор Меркурио Джироламо из Падуанского университета и мой друг-испанец магистр Рамиро Гарсия.

— Ну что ж, желание разделить славу с друзьями делает вам честь. Я внимательно изучила сей трактат и принимаю ваше заключение, согласно которому переносчик черной смерти — Pulex pestis. Разумеется, многие ученые мужи поставят под вопрос ваши выводы, ну да не зря говорят: сколько ученых, столько и мнений. Но я разделяю вашу концепцию, а от меня многое зависит.

— Благодарю вас, ваше величество.

— Но вот чего мне не хватает в ваших рассуждениях, так это того, как уберечь себя от смертельного укуса блохи. Как королева моего народа, я желаю об этом знать.

Тщательно взвешивая каждое слово, Витус осторожно заметил:

— Проблемы, которые таит затронутый вами вопрос, составили бы предмет отдельной книги, ваше величество. Чтобы искоренить блоху или хотя бы обезвредить ее, потребуются огромные усилия. И не в последнюю очередь определенные королевские распоряжения…

— За этим дело не станет. Я уже однажды провозгласила, что сделаю для своего народа все, что в моих силах. Ради этой великой цели я употреблю всю свою волю и власть. Если понадобится, я даже готова пролить свою кровь. Так какие мероприятия вы считаете необходимыми?

Витус серьезно задумался и наконец произнес:

— Самой большой проблемой мне кажется недостаток чистоты, ваше величество.

— Что вы имеете в виду?

— Я рассуждаю следующим образом: там, где нет блох, они не могут укусить. Чем в большей чистоте содержится дом, тем больше вероятность, что в нем не появится Pulex pestis.

Елизавета нахмурилась, строго следя за тем, чтобы не переборщить и не повредить слой белил, покрывающих ее лицо.

— Из этого следует, что на грязных лондонских окраинах есть все условия для процветания блох?

— Именно так, ваше величество, к огромному сожалению. И в Лондоне, и во всех крупных европейских городах. Повсюду, где десятки тысяч жителей скученно обитают в тесном пространстве. В таких местах чумной блохе раздолье. Если только люди не отравляют ей жизнь, прибираясь в домах, окуривая комнаты, регулярно моя полы, меняя постельное белье и так далее. Усилия по поддержанию чистоты принесли бы еще один положительный результат: вместе с блохами исчезли бы клопы и вши.

Елизавета, которая терпеть не могла паразитов, кивнула.

— Чистота нужна не только внутри жилищ, но и снаружи, — горячо продолжал развивать свои идеи Витус. — На всех улицах и площадях. Ну и, разумеется, в порту. Необходимо обеспечить тщательный контроль грузов, осмотр членов экипажей, чтобы на кораблях к нам больше не завозили чумных блох. Чистоте способствовало бы и соблюдение жителями гигиены. Они должны чаще мыться, лучше всего ежедневно. То же самое относится к их одежде: одно и то же белье можно носить не дольше нескольких дней, а затем отправлять в стирку, а не ходить в одном и том же исподнем неделями.

Витус замолчал, и Елизавета воспользовалась паузой:

— Вы в самом деле считаете, что все эти расходы и мероприятия жизненно необходимы?

— Боюсь, да, ваше величество. Но они непременно окупятся. Однако наряду с упомянутыми мною трудностями и требованиями есть еще одна проблема: снабжение достаточным количеством воды. Ибо без воды не может быть чистоты. По всей стране необходимо рыть новые колодцы. Сотни, если не тысячи.

Елизавета ничего не ответила. Про себя она подумала: «Ты замечательно все это придумал, молодой Коллинкорт, и я поддерживаю тебя двумя руками. Но, вероятно, ты не знаешь главной закавыки: мои подданные скорее откажутся на неделю от джина и эля, чем лишний раз помоются. И даже английская королева не заставит их мыться чаще. Власть — это всегда вопрос контроля за выполнением того или иного закона либо приказа, а как я смогу проверить, моются ли два миллиона моих подданных ежедневно или нет… Но я не буду ему рассказывать, что даже моя власть небезгранична, а лучше заведу разговор о другом».

— Прежде чем прийти ко мне, вы побывали у министра Уолсингема, кирургик?

— Да, ваше величество.

— Предположу, что он говорил с вами о применении Pulex pestis в военных целях?

— Говорил.

— И какие же детали вы обсуждали?

Интонация Елизаветы заставила Витуса насторожиться. А не было ли разногласий в этом вопросе между ею и главой тайной службы? Не приведи Господь попасть меж двух людей, наделенных такой властью, как меж двух жерновов! Что же ответить? Разумеется, ничего, кроме правды. Это самое лучшее…

— Я сказал господину Уолсингему, что применение Pulex pestis вполне могло бы оказаться смертоносным для врагов Англии, но предостерег его от последствий. По моему мнению, опасность самоуничтожения при этом ничуть не меньше. Я считаю, ваше величество, что тот, кто играет с огнем, сам в нем и погибнет.

— Я рада, что вы так думаете. Мне омерзительна одна мысль о том, что мои солдаты будут вскоре сражаться с блохами в ранцах. Если господин министр снова обратится к вам за советом, я запрещаю вам консультировать его.

— Как прикажете, ваше величество. — Витус изящно поклонился.

Елизавета с удовлетворением наблюдала за ним. «Все-таки благородство не спрячешь, — подумала она. — Молодой Коллинкорт оказался достоин своих предков. Если поразмыслить, мы, Тюдоры, находимся в дальнем родстве с Коллинкортами, как, собственно, почти со всеми домами высшей аристократии. Кажется, какой-то давно умерший кузен графа Уилтшира, моего деда по материнской линии, был женат на герцогине Коллинкорт».

Намереваясь закончить беседу, Елизавета раздумывала, требует ли вежливость пригласить визитера на обед, следующий за аудиенцией. Трапеза проходила ежедневно именно в этом зале, и ей предшествовали бесчисленные пышные приготовления. Королева их терпеть не могла, но они были необходимы, хотя бы для того, чтобы произвести впечатление на гостей высокого ранга и дипломатов и чтобы исключить опасность отравления. После того как лейб-гвардейцы накрывали обеденный стол и двое слуг символически натирали его хлебом и солью, они же выносили множество позолоченных блюд с различными яствами, разумеется, многократно при этом кланяясь. После этого горнисты и барабанщики подавали сигнал, созывая к столу гостей.

Однако прежде чем можно было приступать к трапезе, еду проверяли на удобоваримость. Для этого появлялась одна из придворных дам; проделав множество реверансов, она вынимала специальную ложку и пробовала каждое кушанье. Потом наступала очередь королевы выбрать блюда, которые должны быть сервированы… До невозможности унылый ритуал! Елизавета не помнила, когда она в последний раз ела что-то горячее.

Решение не приглашать молодого Коллинкорта пришло спонтанно. Он был слишком хорош, чтобы сидеть вместе со всеми за обеденным столом. От нее не укрылось, что придворные дамы уже сейчас шушукаются о нем и фрейлины что-то живо обсуждают. Разумеется, все воображают, будто она ничего не замечает. Елизавета решила серьезно поговорить с девицами: такая необходимость опять назрела. Время от времени ее величество имела обыкновение раздавать оплеухи или поступала еще более жестоко — отсылала провинившуюся обратно в отцовское имение. Бывали даже случаи, когда она запрещала браки, особенно если амурные отношения возникали за ее спиной.

Нет, молодой Коллинкорт не будет участвовать в обеденной трапезе и не будет жить при дворе. Она давно приняла такое решение. Хотя он и был, как поговаривали, искусным врачом, но как королеве ей были нужны компаньоны, способные развлечь ее и поболтать на любую тему — будь то музыка, искусство или литература, а этими качествами кирургик вряд ли обладал. Тем более что в Уайтхолле уже набралось достаточно льстецов, подхалимов и подпевал, которые стоили уйму денег, столь необходимых, если верить лорду-казначею сэру Уильяму Сесилу, на тысячу других, куда более важных нужд.

— Я беседовала с министром Уолсингемом о тайне вашего происхождения, — произнесла она вслух. — По его мнению, не остается никаких сомнений в том, что в ваших жилах течет кровь Коллинкортов.

Неожиданная смена темы застала Витуса врасплох, однако он быстро взял себя в руки.

— Это чрезвычайно радует меня, ваше величество! Как вы, может быть, слышали, адвокатус Хорнстейпл в прошлом не упускал случая оспорить мое происхождение. Чаще всего в ход шел так называемый аргумент, что мною якобы заменили ребенка, которого леди Джейн подкинула к воротам монастыря Камподиос.

Елизавета начала теребить пальцы своих белых перчаток — верный признак того, что ее интерес к аудиенции ослабевал.

— Уолсингем выдвинул убедительный контраргумент: он сказал, что ни одна мать не заменит своего ребенка на чужого — такой поступок был бы лишен всякой логики.

— Я абсолютно согласен с ним, ваше величество. Но вторым голословным утверждением Хорнстейпла было то, что подкинуть своего ребенка могла любая другая женщина. Теперь я наконец могу бесспорно доказать, что этого не было. Я привез протокол показаний одной крестьянки, дом которой находится неподалеку от Камподиоса. В нем старая женщина клянется перед Господом, что смерть настигла леди Джейн в ее доме после того, как та подкинула меня.

Елизавета нетерпеливо взяла документ из рук Витуса. В ней с новой силой проснулся интерес к запутанному случаю.

— Ознакомлен ли господин Уолсингем с этим протоколом?

— Нет, ваше величество.

Елизавета почувствовала некоторое удовлетворение от того, что всезнающий и всесторонне информированный начальник тайной полиции хоть один раз чего-то не знал, и приступила к чтению. Закончив, она вернула бумагу и, благожелательно кивнув, произнесла:

— Это важный документ, кирургик. Не столько для меня, сколько для бесчисленных завистников, которые всегда роями вьются вокруг того, кто получает наследство. Это окончательно закроет им рты.

— Премного благодарен, ваше величество.

— У меня тоже есть для вас кое-какие документы. — Елизавета бросила требовательный взгляд на одну из придворных дам, после чего та быстро вскочила, торопливо подошла к низкому серванту и вернулась с несколькими пергаментными свитками. — Это документы чрезвычайной важности, кирургик, ибо они определят всю вашу дальнейшую жизнь.

Королева развернула первый свиток:

— Вот, пожалуй, самое главное: печатью и королевской подписью здесь скреплено мое повеление признать вас потомком рода Коллинкортов со всеми подобающими почестями.

Витус взял в руки документ. Его вдруг охватило такое волнение, что все буквы слились и заплясали перед его глазами и остался только крупный росчерк со множеством завитков под буквой «Z» и последующей буквой «R», означающей REGINA.

Elizabeth R

— Второй документ удостоверяет, что Гринвейлский замок со всеми постройками и угодьями принадлежит вам. Это же подтверждают другие бумаги, к примеру, эта межевая грамота, в которую уже внесено ваше имя. Тем самым я провозглашаю, что отныне ваше официальное имя звучит Витус Коллинкорт.

Елизавета сделала паузу и вновь потеребила пальцы перчаток. Потом горделиво подняла голову и пристально посмотрела в глаза Витусу.

— Если я правильно расцениваю недоумение в ваших глазах, сейчас вы спрашиваете себя, почему я не жалую вас званием пэра. Ответ прост: титул лорда наследуется лишь тогда, когда упомянутая персона является прямым потомком по мужской линии. Это не ваш случай.

— А… Да, конечно.

— Как нам стало известно, имя вашего предполагаемого отца — Уорвик Троут, и он подмастерье ткача.

— Да, ваше величество. — Хотя Витус никогда не гонялся за титулами, легкое разочарование он все же испытал.

— Однако не следует забывать, что по материнской линии в ваших жилах течет благородная кровь, равно как нельзя недооценивать ваши заслуги в области медицины и раскрытую вами тайну распространения чумы. Ваша книга «De causis pestis» — произведение огромной ценности. Истинное значение ваших открытий, скорее всего, оценят лишь будущие поколения. Преклоните колено, Витус Коллинкорт. Я, Елизавета, королева Англии, дочь Генриха VIII, и так далее, и так далее, жалую вам титул графа Уэртинга.

Витус воспринимал все происходящее как нечто ирреальное. Он опустился на колени и внимал словам своей королевы, словно во сне.

— Я ожидаю, что вы окажетесь достойным графского титула, что будете управлять своим имуществом добросовестно и по лучшему разумению, и, не в последнюю очередь, я ожидаю от вас, что вы сделаете все, дабы в следующий раз черная смерть пощадила мой народ. Повелеваю вам для этого войти в контакт с соответствующими ведомствами.

— Да, ваше величество.

— Титул графа подразумевает обращение «милорд», как вам наверняка известно. Вашим слугам в Гринвейлском замке не придется, таким образом, менять форму обращения к своему господину, и вы сохраните свой престиж.

— Да, ваше величество.

— Встаньте, милорд.

— Да, ваше величество. — Витусу казалось, что он говорит и действует, как машина.

Одна из придворных дам изящно подошла к нему и вручила все грамоты. Свитки были настолько большие и громоздкие, что чуть не выпали из его рук.

— Официальная церемония возведения вас в графы состоится завтра в десять часов утра в тронном зале. Пожалуйста, не опаздывайте и… оденьтесь соответственно.

— Да, ваше величество. Благодарю вас, ваше величество, от всего сердца и желаю удачного дня. Да благословит вас Господь! — Все еще оглушенный, Витус удалялся, пятясь и не забыв трижды преклонить колено. Наконец, вздохнув с облегчением, он вышел из зала.

— Милорд?

Витус вздрогнул от неожиданности. Что могло еще понадобиться от него королеве?

— Да, ваше величество?

— И наденьте завтра другую обувь.

ГРАФ УЭРТИНГ

Я хочу вернуться морем в Испанию. Если Бог даст, надеюсь разыскать там своих товарищей, если они еще живы.

Вскоре после официальной церемонии присвоения титула Витуса со всей силой потянуло прочь из Лондона. Он устал от бесконечных торжественных приемов и банкетов, где ему все время вольно или невольно приходилось быть в центре внимания.

Когда спустя три дня, после утомительной скачки, он прибыл в Гринвейлский замок, захватив с собой лишь свой короб да посох в человеческий рост, на него поначалу никто не обратил внимания. Две служанки, стоявшие у конюшен, мимолетно взглянули на хозяина и преспокойно продолжили свою болтовню. «Наверное, повариха миссис Мелроуз наняла их в мое отсутствие», — усмехнулся Витус.

Он спешился и пошел к конюшням. Привычный запах конского пота и соломы ударил в нос. В полутьме радостно заржал жеребец. Это, должно быть, Одиссей! Витус подошел ближе и нежно погладил ноздри коня.

— Ну хоть до кого-то дошло, что я вернулся, правда, старичок?

— Что вы здесь делаете?

Витус резко обернулся и узнал Кита, своего молодого шталмейстера. Однако парень явно не признавал его. Неужели он действительно так сильно изменился?

— Здороваюсь со своим Одиссеем, — с улыбкой ответил он. — Надеюсь, Кит, ты хорошо за ним ухаживал?

В голове шталмейстера наконец что-то забрезжило.

— Ми… Милорд?! Я с ума сойду, неужели это вы, милорд?!

— Кажется, да, — ухмыльнулся Витус.

Не успел он это произнести, как Кит развил бешеную активность.

— Уотти! — заорал он что есть мочи. — Беги сюда, хозяин вернулся!

Пришел Уот, расшаркался и собирался было приступить к обстоятельному приветствию, но Кит тотчас резко оборвал его:

— Давай-давай, позаботься лучше о лошади милорда! — Потом шталмейстер спугнул двух служанок, все еще самозабвенно болтавших: — Эй, ты, беги к миссис Мелроуз и скажи, чтобы она приготовила хозяину поесть, а ты чеши к мистеру Кэтфилду и передай, что господин вернулся. Марш, марш, гусыни, не притворяйтесь, что с ног валитесь от усталости!

Когда все указания было розданы, Витус улучил момент и поинтересовался у шталмейстера, как тот поживает.

Кит расплылся в улыбке от уха до уха:

— Я, милорд? Прекрасно. Все здоровы, а моя Марта в положении!

— Рад слышать. Занимайся своими делами на конюшне, я один дойду до замка.

Чуть позже, когда Витус поднимался по большой наружной лестнице, ему навстречу выкатилась миссис Мелроуз, за которой высыпало несколько служанок, помогавших на кухне, и даже вечно медлительная Мэри поторопилась в честь такого торжественного момента, боясь пропустить сцену приветствия.

— Добро пожаловать в Гринвейлский замок, милорд! — Повариха, стоявшая на второй ступеньке сверху, сделала глубокий реверанс, потеряла при этом равновесие и, зашатавшись, едва не свалилась прямо в руки Витусу. Однако маленькая неприятность ее ничуть не обескуражила, она быстро встала на ноги. Улыбка сияла на обычно таком кислом лице, когда миссис Мелроуз радостно запричитала: — Хозяин вернулся! Бог ты мой, хозяин опять дома! И я дожила до этого счастливого момента! Что вам приготовить? Ой, да я же ничего не припасла! Только парочка свиных маринованных ножек и больше ничего. Ни жаркого, ни дичи, ни паштета, ни даже моего знаменитого миндального сыра! Извините, милорд, мне надо немедленно вернуться на кухню!

— Не беспокойтесь, миссис Мелроуз! — крикнул ей вдогонку Витус. — Я поем в Зеленом салоне!

Несмотря на то что маринованные свиные ножки были всего лишь «вынужденным», дежурным блюдом, что непрестанно подчеркивала миссис Мелроуз, они были восхитительно вкусны, и Витус наслаждался трапезой. Мэри степенно обслуживала его, принося и унося блюда и напитки с медлительностью улитки. Неожиданно в дверь постучали, и на пороге появился Кэтфилд, серьезное лицо которого лучилось непривычной радостью.

— О, вы еще едите, милорд. Простите, я думал, вы уже закончили.

— Заходите, Кэтфилд, искренне рад вас видеть. Как поживает ваша молодая супруга?

— Спасибо, милорд, очень хорошо. Да и все в замке благополучно с Божьей милостью. Я вам потом отчитаюсь по главным вопросам.

Витус проглотил последний кусок, запил его глотком красного вина и вытер губы.

— С этим можно подождать до завтра.

— Как прикажете, милорд. Скажите только, по крайней мере, дошло ли до вас письмо отца Томаса? Я послал его вам вслед с сопроводительной запиской.

— Да, я все получил, правда, уже только в Камподиосе.

— В Камподиосе? Простите, милорд, но разве вы собирались туда заезжать?

Витусу не оставалось ничего другого, как закончить трапезу и попросить Кэтфилда проводить его в каминную комнату, где он вкратце описал ему события последних полутора лет. Кэтфилд слушал, затаив дыхание, и только время от времени охал:

— Ох, как бы я хотел оказаться с вами, милорд, но с тех пор, как у меня есть моя Энн, с приключениями покончено раз и навсегда!

— Вы ведь сейчас переживаете главное приключение своей жизни — брак, — улыбнулся Витус. Он намеренно умолчал о своей любви к Нине, полагая, что это никого не касается.

Наконец Кэтфилд, заметив смертельную усталость хозяина, поднялся и откланялся, заметив напоследок:

— Несколько дней тому назад на ваше имя пришла посылка, милорд. Завтра я вам ее покажу.

— Посылка? Что же там внутри?

— Точно не знаю, поскольку я ее, естественно, не открывал.

— Да, конечно.

— Но полагаю, что это книги.

После плотного ленча, который ему опять сервировали в Зеленом салоне, Витус занялся посылкой. Как оказалось, она прибыла из Падуи, и это действительно были книги. Профессор Джироламо послал ему дюжину экземпляров «De causis pestis», вложив в пакет сердечное письмо. У Витуса уже был трактат, подаренный ему Уолсингемом, но держать в руках сразу несколько собственных книг было чрезвычайно приятно. Он не смог отказать себе в удовольствии полистать книги, однако все же заставил себя оторваться от них, прекрасно понимая, что население Гринвейлского замка имеет право лицезреть своего хозяина.

Вскоре, выйдя на наружную лестницу, новоявленный Витус Коллинкорт граф Уэртинг приветствовал собравшихся. Слова его утонули в криках радости и ликования. Однако, едва милорд заговорил о новых порядках, о том, что отныне все обязаны соблюдать чистоту и каждый должен чаще стирать свою одежду, слуги и крестьяне приуныли. Витусу потребовалось все его красноречие, чтобы просто и доходчиво объяснить им, почему правила гигиены жизненно необходимы. В конце просветительской лекции все торжественно поклялись следовать его указаниям, хотя кое-кто и ухмылялся про себя, недоумевая, что это хозяину взбрело в голову.

Распустив слуг, Витус собрался с духом и сделал то, что, собственно, собирался сделать еще вчера вечером: отправился в фамильный склеп и прочел длинную молитву у гробницы старого лорда. Потом, помедлив, с внутренним трепетом подошел к гранитной плите, на которой было высечено имя Арлетты, в ниже — слова, которые Магистр высек собственноручно, чтобы утешить друга:

OMNIA VINCIT AMOR

— Все побеждает любовь, — прошептал Витус. — Знаешь, Арлетта, что мне тогда сказал Магистр, когда мы вместе с ним стояли здесь? Он сказал, что слова «Все побеждает любовь» — это твое напутствие мне. Только теперь я понял их смысл, хотя раньше никогда бы не поверил, что твоя любовь может помочь мне обрести новую. Нина — чудная девушка, она настолько хороша, что я, право, не уверен, что заслужил ее. Она бы понравилась тебе, Арлетта, хотя она совсем другая, нежели ты, — мягче, спокойнее, уравновешеннее, но такая же сильная. Я люблю ее, Арлетта, и ничего не желаю так страстно, как твоего согласия.

Почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы, Витус быстро прочел короткую молитву и покинул склеп.

Поздно вечером он написал письмо Нине. Письмо получилось длинное и состояло исключительно из признаний в любви, он писал, что безумно любит ее и страшно скучает.

Так завершился его первый день в Гринвейлском замке.

Второй день также начался с одинокого завтрака в Зеленом салоне. Витус поспешно проглотил его и приказал седлать Одиссея.

Сначала он вместе с Кэтфилдом совершил продолжительную поездку по угодьям, во время которой управляющий в мельчайших подробностях доложил ему о состоянии и степени зрелости злаков, фруктов и овощей. Затем последовал подробный осмотр всех хозяйственных, скотных и складских помещений в сопровождении помощника управляющего Хартфорда, который посвятил графа во все хозяйственные тонкости. Обстоятельно осмотрев мастерские, досконально пройдясь по конюшням, заглянув в сводчатые подвалы, где хранились вина Гринвейлского замка, Витус наконец попал на кухню, где безраздельно царствовала миссис Мелроуз. То, что предстало его глазам там, потрясло молодого Коллинкорта до глубины души. Сварливая повариха приготовила не меньше десятка блюд, из которых он должен был выбрать те, что желал бы получить на обед.

— Но этого слишком много! — растерянно воскликнул он.

— Вовсе нет, милорд! Посмотрите, как вы страшно исхудали. Надо же наесть немного мясца, ох, извините, я не хотела… Ну вы сами все знаете. Вам нужно усиленно питаться. Лучше всего, я прикажу подать вам все эти блюда.

— Боже праведный, не надо! — Витус показал на три или четыре кушанья. — Этого будет вполне достаточно.

После обеда Витус удалился к себе, чтобы в тиши полистать свою книгу. Мысли его то и дело возвращались к королеве и к данному ей обещанию сделать все, чтобы в Англии никогда больше не разразилась эпидемия чумы. Поразмыслив, он решил написать обстоятельное письмо Уолсингему, где по пунктам изложит свою программу мер профилактики в масштабах всей страны. Впервые подписавшись своим новым титулом, он добавил, что был бы рад получить ответ, если, конечно, сэр Фрэнсис найдет время для письма.

Вечером Витус вновь в полном одиночестве сидел в Зеленом салоне, утопая в аппетитных ароматах. Но еда не лезла ему в горло: недоставало друзей.

А еще больше недоставало Нины.

Так закончился его второй день в Гринвейлском замке.

На третий день Витус отправился в Уэртинг и встретился с бургомистром и с уважаемыми людьми города. Местная знать была уже наслышана о новом пэре Англии и приветствовала графа многочисленными поклонами. Обратившись к ним, он тоже завел речь о чистоте и гигиене как лучших мерах профилактики чумы. Его заверили, что на следующем заседании городского совета рассмотрят его пожелания.

В завершение он отправился в банкирский дом, чтобы сделать то, до чего у него не дошли руки в Лондоне: подписал чек на сумму, которую оставался должен Джанкарло Монтелле, торговцу вином и вазами из Кьоджи, присовокупив привет и благодарность.

Вечером Витус, как обычно, в ожидании ужина пришел в Зеленый салон. Однако, к его удивлению, стол сервировала не Мэри, а миссис Мелроуз собственной персоной.

— А что, Мэри заболела? — удивился он.

— Нет-нет, милорд. — Подавая ему жаркое, дородная стряпуха неуклюже подыскивала слова. — Просто я… Ну, словом, вы ведь совсем один вернулись?

— Да, вы правы. Один.

— Вот я и хотела спросить… э-э… Вам достаточно соуса к жаркому? Хорошо… Ну, в общем, я хотела спросить, что стало с Энано?

Витус откинулся назад, с трудом сдерживая смех. Так вот откуда ветер дует! Оказывается, пышнотелая повариха все еще питает слабость к дерзкому Коротышке. Она скучает по нему!

— Думаю, у него все хорошо. Он обзавелся маленькой дочуркой.

— Что?! — Кэтрин Мелроуз чуть не задохнулась от ярости, глаза ее метали молнии.

Витус тут же поспешил объяснить, что Коротышка удочерил Неллу, а следовательно, не занимался ни с кем плотской любовью. И это сразу успокоило дородную ревнивицу.

— Когда же Энано вернется? — спросила она с горящими глазами.

— Не знаю. Надеюсь, что скоро.

— Главное, он жив. Значит, снова приедет. — Окрыленная, с пылающими щеками миссис Мелроуз выкатилась из салона.

Витус почти ничего так и не съел. У него совершенно не было аппетита.

Так закончился его третий день в Гринвейлском замке.

Спустя неделю Витус сидел в библиотеке и писал уже пятое или шестое письмо Нине. На этот раз он описывал свое прибытие в замок, здешних людей, их работу и повседневную жизнь; иногда ему казалось, что Нина сидит рядом, и у него возникала полная иллюзия, что он все это ей рассказывает. Ему даже чудились ее голос, янтарные искорки в глазах и запах розового масла, исходивший от ее волос.

Тем более одиноким чувствовал он себя, закончив письмо и скрепив его печатью. Что она сейчас делает? Вспоминает ли о нем? Как она себя чувствует? Вопросы, вопросы, вопросы — и ни одного ответа. Каждый день он надеялся получить от нее письмо, что было полным абсурдом, ведь с момента его прибытия в замок прошло совсем немного времени …

В дверь постучали, и вошел Кэтфилд в сопровождении Хартфорда, несшего целую гору бумаг.

— Мы не помешаем, милорд?

Охотнее всего Витус ответил бы, что помешают, но этого граф Уэртинг не мог себе позволить и вежливо пригласил обоих присесть.

Кэтфилд принялся долго и подробно объяснять милорду, каковы виды на урожай в этом году, если все будет благополучно, прошелся по каждой отдельной позиции, осветил рыночные цены и закончил тем, какие приобретения он хотел бы сделать на средства из ожидаемой прибыли. Витус слушал вполуха и на все давал согласие.

Когда деловая часть была закончена и посетители уже собирались уходить, Кэтфилд обернулся и, смущенно откашлявшись, спросил:

— Что я еще хотел спросить, милорд, — тут все интересуются, что стало с господином Магистром?

— Да, страшно интересно узнать, — подхватил Хартфорд.

— Когда я в последний раз видел господина Магистра, он был в полном порядке. Тогда он находился в Камподиосе вместе с малышом Энано и его дочкой. Я полагаю, уже все знают, что Энано стал отцом?

— Да, милорд, такие слухи доносились… из кухни.

— Я так и думал.

— Можем ли мы рассчитывать на скорое возвращение ваших друзей, милорд?

Витус горестно вздохнул:

— Я бы многое дал за то, чтобы самому узнать это.

— Понятно, милорд.

Оба поклонились и вышли. Витус остался один.

Через две недели Витус вновь поскакал в Уэртинг, чтобы выяснить, какие решения принял городской совет в отношении борьбы с угрозой чумы.

Его встретили весьма любезно и витиевато объяснили, почему до сих пор ничего не сделано. Главная причина крылась в финансовом положении города, которое сильно ухудшилось в последние годы, как ему наверняка должно быть известно, и так далее, и тому подобное… Вспышка графского гнева повлекла за собой тысячу извинений и поклонов — на этом все и кончилось.

Встреча с преподобным Паундом, старым другом семейства Коллинкортов, прошла в более радужных тонах. Они сидели в его доме возле церкви, и старый священник живо расспрашивал Витуса о Магистре и Коротышке, непрестанно гоняя свою экономку за едой и вином для высокого гостя. Витус с удовольствием рассказал бы ему о Нине, но не решился. В конце концов, он ведь сам не знал, как все у них сложится.

Поздним вечером он вернулся в замок. Чтобы чем-то занять себя, отправился к расположенному поблизости озеру и принялся наблюдать за утками и лягушками. И тех и других было очень много, и все Божьи твари явно радовались жизни.

Спустя еще две недели наконец прибыл долгожданный курьер с письмом. Однако, к разочарованию Витуса, оно было не от Нины, а от Уолсингема. Тот писал, что предложения милорда по вопросу предотвращения чумы чрезвычайно интересны, за что он выражает ему огромную благодарность. Правда, он сомневается в возможности их претворения в жизнь. Другие мероприятия — милорд, конечно, понимает, о чем речь, — выполнить, по его мнению, неизмеримо проще, и они принесли бы гораздо большую пользу Англии.

Витус послал ответ с обратной почтой. В нем он, проигнорировав намеки на военное применение Pulex pestis, подробно остановился на своих трудностях в Уэртинге и высказал новые предложения по наведению чистоты и соблюдению гигиены в крупных городах.

Потом он написал еще одно письмо Нине и одно Джироламо, отдал всю корреспонденцию курьеру и, не имея никаких других планов, отправился на длительный обход конюшен, мастерских и складов. Он бы с радостью взял кого-нибудь в спутники, но все были заняты. Каждый в замке имел свой строго очерченный круг обязанностей.

Только у хозяина их не было.

Прошло еще две недели, и, по обыкновению завтракая в Зеленом салоне, Витус сказал себе, что дальше так продолжаться не может. Уже начался сентябрь, и он потихоньку скисал, чувствовал себя, как лиса в западне, и до умопомрачения ждал хоть какой-нибудь весточки от Нины или от друзей, если письму когда-нибудь вообще суждено прийти. Пора действовать! Он решительно бросил на стол салфетку и послал за Китом.

— Чем могу служить, милорд? — спросил вскоре появившийся молодой конюший, вертя в руках шапку.

— Прикажи оседлать мне Одиссея.

— Слушаюсь, милорд.

— И двух запасных лошадей. Из тех, что повыносливей. Мне предстоит долгий путь.

После того как Кит бросился выполнять его указания, Витус стремительно отправился в свои покои, упаковал по старой привычке короб, опустив туда сундучок с инструментами, взял свой посох и, выйдя из замка, прямиком зашагал к фамильному склепу.

— Арлетта, — начал он, осеняя себя крестным знамением, — ты единственная, кто по-настоящему знает меня здесь, единственная, кому я могу довериться. Я больше не выдержу бездействия. Правильно ли я поступаю, решив уехать?

Он долго вслушивался в самого себя, зная, что ее голос все еще звучит в нем. Арлетта еще была с ним — ее ум, ее живость, ее надежность.

Витус понял ответ. Склонившись, он поцеловал плиту, на которой стояло ее имя.

— Неужели вы в самом деле хотите покинуть нас, милорд? — Кэтфилд держал под уздцы Одиссея. — Так внезапно?

— Да, Кэтфилд. Тревога о друзьях не дает мне покоя. — Витус не мог сказать, что не меньшую тревогу он испытывает из-за Нины. — Я хочу вернуться морем в Испанию. Если Бог даст, надеюсь разыскать там своих товарищей, если они еще живы.

— Понятно, милорд. А что же людям сказать? Ведь они так рады, что вы вернулись!

— Скажи им правду, Кэтфилд. Просто правду. Если все хорошо сложится, весной я вернусь. — Держась за седло, он зацепился кончиком сапога за стремя. Одиссей радостно зафыркал.

Кэтфилд успокаивающе похлопал жеребца по шее и заметил:

— Может, вам стоит подождать чуточку, милорд? Там едет какая-то карета.

— Карета? — Витус посмотрел в указанном направлении и увидел экипаж, запряженный парой лошадей, катившийся по разбитой проселочной дороге. — Кто бы это мог быть?

— Не могу сказать, милорд. Я этой кареты здесь никогда не видел.

Экипаж, которым управлял седовласый старик, остановился. Кучер степенно спустился с козел, не удостоив Витуса и Кэтфилда ни единым взглядом, открыл дверцу и откинул ступеньки. Он помог сойти молодой женщине — светловолосой, с лицом, начисто лишенным каких бы то ни было признаков интеллекта. Зато, как бы уравновешивая недостаток ума, природа позаботилась о естестве: платье женщины вздымала пышная грудь.

— Ну, щё там творится снаружи, молощная матушка? — пропищал вдруг чей-то голосок. — Погоди, папа с овещкой сейчас вылезут!

И в самом деле после этого в проеме появился Коротышка, держа на руках маленькую Неллу, которую он тут же передал кормилице. — Мое почтение всей честной компании!

— Все хорошо, что хорошо кончается. — Из экипажа выпрыгнул заметно щурящийся человек. — Consummation est![70] Эй, это ты, Витус? И вы, Кэтфилд? Как видите, мне опять приходится оплакивать утрату очередной пары бериллов. Ну да Бог с ними! Как сладостно вновь почувствовать под ногами знакомую землю!

— Старик, Магистр, ах ты сорняк! Энано, дружище! Дайте вас обнять!

Витус так порывисто прижал к себе друзей, что маленький ученый заохал:

— Даже хорошо, что мои линзы пропали, а то сейчас бы им пришел конец! Это, между прочим, Молли, она в некотором роде выполняет роль Бородача.

Витус мимолетно кивнул дородной кормилице.

— Послушай, Магистр, вы одни? Я хочу сказать, вы не…

Лицо ученого расплылось в широкой улыбке:

— Что мы «не»?

В этот момент в дверях появилась изящная рука. На пальце поблескивало кольцо леди Джейн. Не раздумывая ни секунды, Витус схватил эту руку и прижал к лицу. Потом поднял взгляд и, не говоря ни слова, долго не мог оторвать его от лица любимой, на котором янтарными искорками светились счастливые глаза.

Нина приехала.

Вот теперь он наконец был дома.

ЭПИЛОГ

Прошел еще целый год, прежде чем Витус и Нина смогли обвенчаться. Виноват в этом был Карлос Орантес, своевольный отец невесты. Не то чтобы он имел что-то против этого брака — напротив, его буквально распирало от гордости, что он получит в зятья настоящего графа, но он ни за что на свете не хотел, чтобы кто-то оплачивал его поездку в Англию. Таким образом, потребовалось много месяцев и два хороших урожая, пока он все-таки скопил нужную сумму.

И вот, наконец, в один прекрасный день он стоял у подножия парадной лестницы Гринвейлского замка в окружении всех своих домочадцев — Аны, Кончиты, Бланки, Педро, Марии, Мануэлы и Гаго. Только близнецов Антонио и Лупо не хватало. Они, как обычно, странствовали с труппой Artistas unicos по северу Испании.

— Витус, зять! — гремел Карлос, широко распахнув руки. — Дай прижать тебя к груди! — И как обычно, когда счастье переполняло его, из груди его излился мощный словесный поток. — Зять, я в самом деле сказал «зять»? Ах нет, ты же еще никакой не зять, ты еще только станешь им. Черт побери, как же я рад тебя видеть! Тебя, конечно, тоже, дочка, славно выглядишь, просто красавицей стала, ну точь-в-точь твоя мать, когда я к ней сватался, да-да, ну поцелуй же наконец своего старого папашу. И еще разочек! Скажи, Витус, я немного шумноват? Люди там наверху так таращатся из окошек…

Профессор Джироламо тоже не смог отказать себе в удовольствии и проделал долгий путь к Британскому острову. Присутствовать на бракосочетании было для него влечением сердца, к тому же втайне он лелеял надежду на то, что после свадебных торжеств их с молодым графом ждут несколько интереснейших научных диспутов.

То же самое, за исключением надежд на ученые беседы, относилось и к Ипполиту Таггарту, грубоватому корсару, который, зажав под ручку свою жену Мэгги, примчался на свадьбу, оставив свое небольшое владение на острове Уайт.

В отличие от них, аббат Гаудек, отец Томас и брат Куллус не смогли приехать на брачную церемонию, ибо им предстояла поездка в Сито, материнский монастырь ордена.

Это была шумная свадьба со множеством гостей, а те, кто не мог приехать лично, направили поздравления и подарки новобрачным, среди них купец Моктар Бонали из Феса, торговец вином и вазами Монтелла из Кьоджи, врач Санджо из Венеции и странствующий торговец Фабио из Падуи. Ну и наконец, сэр Фрэнсис Уолсингем из Лондона и, не в последнюю очередь, лично ее величество королева, проводившая лето в Гринвиче. Создалось впечатление, что весь мир сблизился по случаю свадьбы.

А перед тем дни напролет в замке шли свадебные приготовления, что-то бесконечно планировалось и обсуждалось, и, если бы повод не был таким радостным, лихорадочная суета испортила бы настроение многим. Больше всех волновалась миссис Мелроуз. Ей еще никогда не доводилось очаровывать своим кулинарным искусством такое большое количество народа. К тому же рядом был Энано, ее горбатый принц, ее возлюбленный, непрестанно требовавший ее внимания, — он и его очаровательная дочурка.

И вот наконец 15 августа anno 1581, в день Успения Пресвятой Богородицы, в праздник освящения плодов, Витус и Нина сказали друг другу «да» в церкви Уэртинга. Свидетелями были Магистр и Орантес.

Преподобный Паунд, чувствовавший себя чрезвычайно польщенным, что получил право венчать настоящего пэра, вел церемонию зычным голосом, но кое-кому показалось, что он читал проповедь излишне торопливо. Впрочем, на это великодушно не обратили внимания, ведь каждый, включая самого Паунда, предвкушал богатое угощение и море вина, а потом еще игры с танцами.

Их радостное ожидание полностью оправдалось. Сотни людей после свадебного пира высыпали на большой луг между замком и надворными постройками. Клоуны, акробаты и пожиратели огня старались вовсю. Музыканты играли так весело и зажигательно, что устоять не мог даже самый ленивый. Никто не помнил, чтобы в графстве Сассекс когда-нибудь был такой развеселый праздник.

Но и во время самого шумного празднества выпадают минуты затишья, и в одну из таких редких минут Магистр взял Витуса за руку и увлек за собой к маленькому озерцу.

— И не сосчитать, сколько раз я бродил вокруг этого озера и глазел на лягушек, — вздохнул он с грустью. — Когда чума унесла твою любимую и я не знал, как тебя утешить. Но жизнь продолжается. После грозы выглядывает солнце — так всегда бывает в природе. Я желаю вам с Ниной еще много таких счастливых солнечных дней. А если случится дождь, пусть он будет с грозой. Вроде той, что соединила вас.

— Спасибо тебе, старый сорняк, спасибо! — растроганно ответил Витус. — Ну, а теперь не будь таким серьезным.

Маленький ученый хитро прищурился:

— Настоящее счастье всегда имеет серьезную подоплеку.

— Пожалуй, ты прав. — Витус тоже задумался. В памяти всплыли долгие часы страданий, перенесенные ими бок о бок, муки, пережить которые им помогал Господь. Да, Бог велик и великодушен. Он выводил их на верный путь и каждый раз дарил утешение, силу и уверенность. И если Он даст, то же самое ожидает их с Ниной.

Все в руце Божией.

Примечания

1

Религиозные цитаты, приведенные в романе, взяты из: Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета / Российское Библейское общество. — М., 2000; и Коран / Перевод с араб. И. Ю. Крачковского. — М.: НПО «Вектор СП», 1991.

2

«О болезнях и шагах к излечению» (лат.) — Здесь и далее прим. пер.

3

Хвала Иисусу Христу!

4

Вовеки, вовеки! (лат.)

5

«Записки о галльской войне» (лат.).

6

Фатима — дочь пророка Мухаммеда, глубоко почитаемая в исламе. Рука Фатимы — самый распространенный в мусульманском мире оберег.

7

Дословно: большая похоть (лат.).

8

Дословно: галльская болезнь (лат.).

9

Древнее название Гибралтарского пролива.

10

Дай Бог! (араб.)

11

«Наша Пресвятая Дева» (исп.).

12

Долина реки (араб.).

13

Кади(й) — судья у мусульман (араб.).

14

Каид (от араб. вождь, предводитель) — в Алжире, Тунисе и Марокко управляющий городом, округом, племенем или группой племен (обычно представитель крупной феодальной знати).

15

Окра (гомбо, бамия) — однолетнее растение, незрелые стручковидные плоды которого употребляют в пищу как овощ.

16

Арабское название территории современного Марокко.

17

Шиша — кальян (араб.).

18

Дословно «мудрец», здесь: ученый, образованный человек.

19

Дружба между равными (лат.).

20

Здесь и далее Витус излагает представления врачей своего времени о том, что такое семенная жидкость и как происходит оплодотворение.

21

Харисса — острая приправа, приготовленная из тертого перца чили и заправленная оливковым маслом.

22

Безмятежная (итал.) — один из эпитетов Венеции.

23

Друг мой (итал.).

24

Quattro Venti (итал.) — «Четыре ветра».

25

Удивительно (итал.).

26

Фантастично, великолепно (итал.).

27

Доктор (итал.).

28

Произведение живописи или рельеф, имеющие круглую форму.

29

Ваше здоровье! (итал.)

30

Крыса (лат.).

31

От итал. Locanda Tozzi — «Постоялый двор Тоцци».

32

Совершенно четко, с полной ясностью (лат.).

33

Правильно (лат.).

34

«О строении человеческого тела» (лат.).

35

Дословный перевод: «Время само подскажет совет».

36

Очень хорошо (итал.).

37

Спаси меня, Господи! (лат.)

38

Дословный перевод названия «Гринвейлский замок» (англ.).

39

Одним словом (итал.).

40

К счастью (итал.).

41

Слава Богу! (лат.).

42

Спаси меня, Господи! (лат.).

43

Нервное заболевание, хорея. Характеризуется подергиваниями конечностей и мышц головы, напоминающими танец. По преданию, больные хореей чудесно излечивались у часовни Св. Витта в Цаберне (Эльзас).

44

Послание! (итал.).

45

Боже мой, дюжина сыновей! (итал.).

46

О Боже! Помогите! (итал.).

47

Верно, да (итал.).

48

Естественно (итал.).

49

От лат. adventus — пришествие. У католиков и протестантов несколько недель перед Рождеством, в течение которых верующие соблюдают пост и совершают многочисленные обряды, предшествующие празднику.

50

Один месяц, да, да (итал.).

51

Бандит! Разбойник! (итал.).

52

Счастливого Рождества! (итал.).

53

Мир вам (лат.).

54

Перевод Л. Д. Ведерниковой.

55

Времена переживаются (лат.).

56

Дедушка.

57

По частому смеху ты должен узнать глупца (лат.).

58

Третий час в богослужении соответствует десятому, одиннадцатому и двенадцатому часам дня.

59

Мир Господень с вами (лат.).

60

Шестой час в богослужении соответствует первому, второму и третьему часом пополудни.

61

Отделался легким наказанием (лат.).

62

Свидетели (лат.).

63

Время что птица! (лат.).

64

Ешь и молчи (лат.).

65

Перевод Е. П. Факторовича.

66

Глазная мазь (лат.).

67

С яйцом (лат.).

68

Время само подскажет совет (лат.).

69

Королева-девственница (англ.).

70

Свершилось! (лат.).

Content

Вольф Серно
Странствия хирурга: Миссия пилигрима

ПРОЛОГ

ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА АМИНА ЭФСАНЕХ

ПОГЛОТИТЕЛЬ ФИНИКОВ МЕХМЕТ-ПАША

ТОЛСТЯК МАРУФ ИБН АБРАМ

СЛУЖАНКА РАБИЯ

ПРЕДВОДИТЕЛЬ КАРАВАНА ХАДЖИ АБДЕЛЬ УБАИДИ

ТОРГОВЕЦ ХАДЖИ МОКТАР БОНАЛИ

НЕВЕСТА БУДУР

МОНТЕЛЛА, ТОРГОВЕЦ ВИНОМ И ВАЗАМИ

ЧУМНОЙ ВРАЧ ДОКТОР САНДЖО

ЦУГМЕЙСТЕР АРНУЛЬФ ФОН ХОЭ

АНАТОМ ПРОФЕССОР ДЖИРОЛАМО

ВЕЛИКАН ЭНАНО

ФАБИО, СТРАНСТВУЮЩИЙ ТОРГОВЕЦ

ЩЕТОЧНИЦА АНТОНЕЛЛА

СКРИПИЧНЫЙ МАСТЕР ГВИДО

ОТЕЦ ЭРНЕСТО, ПАЛОМНИК КО ГРОБУ СВЯТОГО ИАКОВА

ВРАЧ И ПРИОР ОТЕЦ ТОМАС

ШКОЛЬНИЦА НИНА

ШПИОН СЭР ФРЭНСИС УОЛСИНГЕМ

ГОСУДАРЫНЯ ЕЛИЗАВЕТА

ГРАФ УЭРТИНГ

ЭПИЛОГ

Примечания