Илья Пиковский

Похождения инвалида, фата и философа Додика Берлянчика

Предисловие

Даже любимый мною за изумительную ритмокультуру слога Михаил Зощенко потратил, по сути дела, свой талант на создание образа ординарного, стандартного «совка», имеющего один-единственный рефлекс — «лежать и скучать», когда его «звезданет по балде» такой же «одноклеточный» — сосед по коммуналке.

Не таков Пиковский, начинающий постсоветский отсчет времени в литературе сатирического жанра (по большому счету). Он забирает очень круто наверх, достает до самых высоких этажей власти.

Пиковский мечет громы, однако, не только в «уже не наше» Останкино, он не щадит и родимый край, где есть «только один твердый демократический закон (о гомосексуалах)»; где «телега всегда впереди лошади и где сначала возникают биржи и коммерческие банки, а потом дебатируется проблема частной собственности; где сперва ловят бандита, а потом придумывают законы, по которым его следует судить». «В этой стране, — подытоживает автор устами Додика Берлянчика, — надо быть убежденным идиотом, если хочешь серьезно преуспеть». Трагикомическая стратегия и тактика достижения успеха у героев романа — предпринимателей и коммерсантов — строится на убеждении, что путь к успеху лежит «через точку идиота» и что «сумма глупостей дает прекрасный результат».

Ведомые такой «сюрреалистической» логикой, герои Пиковского пленяют читателей своим оптимизмом, более того, они обвораживают «идеализмом», тем еврейским идеализмом, который открывает в представителях своего народа Пиковский как главную национальную черту, достойную войти в новую науку этнопсихологию на ряду с «американской деловитостью», «русским размахом» и «японским эстетизмом». Причем этот «идеализм» проявляется именно в тех ситуациях, где мы привыкли видеть у «хрестоматийного» еврея махровый прагматизм. Интересно, что к «еврейскому вопросу» Пиковский относится с позиций высокого еврейского интеллекта и еврейского же, легкого характера, удобного для окружающих. Он беззлобно зубоскалит, когда показывает, в какие «кидняки», «заманухи» и «напрягаловки» попадают его благодушные, щедрые, подельчивые герои. Эмоциональный фон, колорит романа — солнечный. Одесские реалии — Дерибасовская советских времен (Фраерстрит и Гапкинштрассе), Эдик Тарзан, Дворянское собрание, «эротические среды» по телевидению, «продажа» Пассажа, дом-колодец и многое другое, узнаваемое и знакомое, делает роман своеобразной энциклопедией Одессы.

База у романа крепкая, документальная. Форма адекватна содержанию. Автор блистательно лепит свои образы сочными средствами русского языка и одесского сленга, не впадая ни в «чернуху», ни в «лимоновщину», хотя повествование выдержано в полнокровно чувственных тонах без ханжества. Каждая словесная реплика подкрепляется описанием жеста и телодвижения персонажа (читая роман, как бы видишь мизансцены в театре).

Автор наблюдателен и всезнающ: ему известно, какая гримаска бывает на лице у сердечника, если он к тому же женолюбив, каким жестом топмодель вспушивает свою челку, какие устрашающие нарядные глаза бывают у роковых женщин.

Не знаю, где приобрел Илья Львович свою психологическую эрудицию, но здесь он — мало сказать грамотен, он изощрен до необычайности по части знания законов мышления, соотношения сознания и подсознания. Возьмем хотя бы «изящный оборот, всплывший в памяти шефа «Монако» вместе с отцовским ремнем и двойкой по литературе: «— Вы, конечно, вольны смеяться надо мной» (слова, тронувшие доброе сердце монархистки в главе о роли куриного пуха в деле реставрации монархии).

Напоследок — о главном: о концепции перестройки, которую Пиковский противопоставляет официальному курсу реформ, плодящему нищету и терроризм как форму конкуренции. Пиковский винит во всем серость, некультурность. Его благородный герой Берлянчик «ставит» на культуру, вкладывая деньги в фирму, растящую юные таланты: «Да. Клуб Гениев! Школа вундеркиндов! Потому что это в интересах всех и даже тех, кто не способен этого понять. В городе, где падают дома, с допотопной медициной, битыми окнами в трамваях, рэкетом и нищей профессурой, в крае одичавших и обезумевших мутантов мы заложим оазис утонченности и духовной красоты. К нему — потянутся таланты! Вернется вера! Пробудятся сердца! Сгинет паутина серости, которая обволакивала нас, держа в своем плену все истинное и живое, и вопль наш о помощи услышат небеса!»

Концепция перестройки, по Пиковскому, заключается в том, чтобы путь к изобилию сделать «культурным», отказавшись от пути «дикого и смрадного». Это удивительно перекликается с рассуждениями великого психолога К. Г. Юнга о диалектике богатства и счастья. Юнг анализирует состояние человека, который «живет в хорошо спланированном и гигиенически оборудованном доме», но душа обитателя этого дома не вкушает тот же порядок и опрятность, что и обслуживающий внешнюю жизнь дом.

Пиковский сделал сверхзадачей романа вопрос о культуре в самом глубоком и глубинном смысле этого слова. Невольно сравниваю рассказ Зощенко «Прелести культуры»: там «вопрос культуры — собачий вопрос», а именно «сымать или не сымать польта в театре?» Илья Пиковский мечтает об обществе тотально богатом и тотально духовном.

Итоговый комплемент Илье Львовичу я хочу сказать в виде старомодного: «Браво!».

Елена ШЕЛЕСТОВА

Глава 1. Похищение Додика  Берлянчика

Берлянчика похитили из больничной палаты прямо в чём он был: в застиранных байковых штанах на резиночке, трижды завязанной узлом, чтобы они не падали с него; в пижамной куртке с одной поломанной пуговицей и французской булавкой вместо другой и стоптанных войлочных шлёпанцах. Его разбудили среди сна, залепили рот пластырем и вытащили через окно первого этажа. Всё было сделано так тихо, легко и быстро, что сосед Додика по палате Алик Горчак, увидев какие-то тени в лунном проёме окна, сладко зевнул: «Додик, оставь мои сигареты!» — и снова тяжело захрапел. Он, очевидно, решил в полусне, что Берлянчика уносят ангелы вместе с его пачкой «Мальборо».

В больнице Горчак оказался не столько по причине разных недугов, как в силу семейных обстоятельств. У него была ревнивая жена, взявшая под контроль каждую его свободную минуту, и поэтому он с радостью лёг в больницу за компанию с Берлянчиком. Здесь он мог спокойно находиться в обществе симпатичных сестричек, не опасаясь изнурительных скандалов. Накануне его готовили к рентгену и должны были очистить желудок, но не нашли наконечника для клизмы и предложили купить его за наличные. У больного такой суммы не нашлось. «Позвольте, — удивился врач. — Я знаю, что вы генеральный директор акционерного общества «Монако»?!

— Да, — ответил Горчак. — Но я не держу наличных денег. Инфляция! У меня всё в материалах, всё в товаре…  Я могу дать вам обои, трубы или женские колготки...

Теперь он спал беспокойным сном, встревоженный теми кабальными условиями, на которых согласился делать клизму. А Додика усадили в белоснежную «Хонду» и, петляя между домами и боковыми улочками, вывезли в какой-то глухой дачный район.

Машина остановилась у старинных металлических ворот с кованными пиками и вензелями, которые были украдены в доме на Пушкинской. Это было красивое трёхэтажное здание, которое ещё при первом чтении проекта «Закона о приватизации» радовало глаз своими пузатыми балкончиками, сандриками и лепными карнизами, но уже к концу дебатов в парламенте, пришло в аварийное состояние: теперь оно стояло с проломанной крышей, заколоченными окнами и зловонной подворотней, в которой среди хлама и мусора бегали ленивые нувориши-коты.

Двое дюжих молодых парней вытащили Берлянчика из машины и, подхватив под руки, легко, как перышко, понесли в двухэтажный особняк. В воздухе пахло сыростью, и стоял йодистый запах прелой листвы и гнилого ореха. Додик плыл над цветочными клумбами, мыча залепленным ртом, поджав ноги в стоптанных шлёпанцах и усиленно потирая пятку о пятку — таким образом он грел полуголые конечности, надеясь спастись от простуды. Его внесли в помещение, очевидно, спальню, и бросили на узорчатый паркетный пол. «Что с ним канителиться? — сказал один из парней. — Давай тюкнем по голове и выбросим в море!»

«Успеется!» — ответил второй. Он проверил надёжность оконных решёток и, пнув Берлянчика ногой, спустился к машине, уведя товарища за собой. Додик услышал двойной поворот ключа в бронированной двери и обессилено растянулся…

Теперь мы вернёмся к тем причинам, которые привели Берлянчика к этому ужасному финалу.

Глава 2. ПЕРВЫЕ РЫНОЧНЫЕ ГРЁЗЫ ДОДИКА БЕРЛЯНЧИКА

Великий пафос перестройки, всколыхнувший восторженные души передовой и демократической части страны, ярче всех выразил сосед Додика Берлянчика по лестничной клетке, городской бандит и вышибала Костя Кацап. «Если рынок, — говорил он, загадочно щурясь и сверля воздух узловатым пальцем, — то, значит, у людей появятся деньги и, значит, будет, что у них отбирать. Додик, я правильно рассуждаю или нет?»

— Конечно, Костя! — согласился Додик и подумал о том, что бедный вышибала, охваченный надеждами на светлое семейное будущее, стал невольным выразителем дум целой исторической эпохи. В ту пору лучшие умы страны, осознавшие необходимость перемен, мучились от явности средств их осуществления. С тонкими вольтеровскими усмешками они роняли свои мысли в Останкинский эфир, из темноты которого эти истины возвращались национальной междоусобицей, смертью, нищетой и разгулом бандитизма. Душа человеческая, измученная любовью к ближнему и стремлением к светлым идеалам, захотела крови, секса и денег. Услышав: «Рынок! Права человека! Свобода! Демократия!» — строитель великого коммунистического завтра с радостью забросил это скучное занятие. Он тут же сменил газету «Правда» на «СПИД-инфо», а кодекс трудовой морали на оружие. По прошествии нескольких лет умные и насмешливые лики наших пророков стали исчезать с голубых экранов, оставив страну в диком и смрадном переходе к изобилию.

Именно в эти годы хмельных рыночных надежд Додик Берлянчик сблизился с семьёй Газецких. Вечерами у Газецких собирался шумный деловой люд. Тут можно было увидать родственников из Австралии, оружейных дилеров из Москвы, перекупщиков меди из Прибалтики, смуглых обувщиков из Еревана и наших местных горластых воротил. Тала, жена Газецкого, занималась кофе и гостями далеко за полночь, а затем спала до часу дня, оставив без завтрака дочь и мужа, который влетал ураганом на обед, гневно тряс огромным и пустым чревом и требовал развода.

— Сколько можно спать?! — кричал он, сверкая очками. — Я не понимаю… Чтобы человек, молодая женщина не имела в жизни другого интереса — только спать!

— Не кричи, ты знаешь, что у меня низкое давление.

— Когда ты видишь итальянское платье в «Зурбагане», оно сразу прыгает вверх!

— Если ты не веришь, посмотри мою историю болезни.

— Когда — сейчас? Вместо обеда? Спасибо… Не забывай, что я с шести утра голодный на ногах!

— У меня есть ленивые вареники, разогреть тебе?

— Тала, я мужчина... Ты это понимаешь?! Живой мужчина… Если бы я, как твой отец, преподавал марксистскую эстетику в школе парикмахеров, я бы ел ленивые вареники, а я работаю, как вол!

— Хорошо, — покорно соглашалась Тала, стараясь отыскать дорогу к компромиссу. — Скажи, а ты будешь есть куриные пупочки за мясное?

— Нет! — кричал Газецкий, рассекая воздух кулаком, и требовал развода. По его условиям заспанная Талочка в ночном пеньюаре получала две трети всего достояния семьи — на себя и на ребёнка. Услыхав, что две трети кровати в спальне тоже остаются за ней, Талочка сразу теряла интерес ко всему остальному и шла спокойно досыпать. А вечер дом Газецких опять встречал гостями. Снова приходили темноволосые армяне, друзья пили кофе с арахисом, Петя Димович тряс Талину дочку на коленях и кричал, что к нему прибыл контейнер с косметикой, а в полдень следующего дня Газецкий тащил из кровати сонную жену и требовал развода или свиных биточков на обед.

Это было время, когда органы, надзирающие за гражданами, смежили веки, давая юному бизнесу удержаться на ногах. Однако граждане, пережившие разгром нэпа и расстрелы хрущёвских и косыгинских реформ, недоверчиво ёжились и косо усмехались. Умудрённые расстрельным опытом, они торопливо и молча набивали карманы, не сомневаясь, что терпение Горбачёва вот-вот тоже лопнет, и своё шаляпинское: «Ну-с, голубчики!» — грозно пробасят карательные органы. Но они молчали. Горбачёв терпел.

Мало-помалу на пляжах Двенадцатой станции стали меняться темы разговоров и герои этих тем. Ими уже становились не те, кто промолчал в камере предварительного заключения или имел прямой выход на прокурора, а директора и президенты совместных предприятий. О дивидендах и прибылях тоже говорили в полный голос прямо под окнами милиции. Газецкого и его друзей обуяло радостное предвкушение того, что Одесса скоро превратится в счастливый уголок Западного Рая, который рисовался им в виде всё той же старой социалистической Одессы, но без ОБХСС и прокуратуры. Теперь им было стыдно за годы недоверия к властям, потому что они сами убедились, что светлое будущее, обещанное им большевиками, осуществилось наяву. Однако, счастье, которое свалилось на их недоверчивые головы, было так неожиданно и огромно, что нервы многих не выдерживали его.

— Нет, я не верю им! — упрямо твердил Гаррик Довидер, мотая рыжей головой. — Вот я «ломщик», например... Целый божий день стоишь и караулишь «лоха», чтобы «сломать» свою несчастную копейку, и скажи, зачем?! Ведь кончатся эти вшивые реформы, вернутся коммуняки, и всё, что ты честно нажил, заберут.

Однако Додик имел своё мнение на этот счёт. У него была теория, по которой он предсказал время великих потрясений, и поэтому, в некоторой степени, считал себя идейным отцом эры Горбачёва.

Он считал, что в результате бойни первой мировой войны произошёл общественный взрыв, подобный термоядерному, с эпицентром в России. Он радикализовал сознание людей. Даже в быту расхожей фразой стало: «Я бы расстрелял его!» — и это по любому пустяку. Вся Европа покрылась сетью кровавых диктатур. Затем гриб стал постепенно оседать, возвращая умы и страны в человеческое состояние. Берлянчик понимал, что в Союзе — эпицентре взрыва тоже неизбежны перемены. Этот вывод он сделал для себя за двадцать лет до начала перестройки.

Результатом его исторических анализов явились легализация подпольной швейки на Воровского и возникновение кооператива «Бум», учредителями которого были Додик Берлянчик, Гаррик Довидер, Миша Газецкий, Петя Димович и две его беременных жены. Тут встал вопрос о коммерческой стратегии «Бума», и мнения сразу разделились.

Газецкий делал упор на сотрудничестве с армянами в деле производства и продажи обуви. Берлянчик настаивал на более широком плане действий, требуя обратить внимание на сельскохозяйственные районы. По опыту прошлых лет он знал, что самые милые, интеллигентные отношения с властями деньги обеспечивают здесь. Тут вмешался Петя Димович и сказал, что он «поёт» с главой администрации Великопетровского района, с которым он сидел в одной зоне.

Димович действительно сидел. В свое время он работал в театральном училище замом по хозчасти и соблазнял хорошеньких абитуриенток, обещая им проходной бал на вступительных экзаменах. Однажды они с товарищем привезли абитуриентку на дачу, надрались коньяку, раздели её догола, обмазали вареньем и стали слизывать его с девичьих прелестей языком. На Петину беду девица провалилась на экзаменах и рассказала всё мамаше, которая тут же написала заявление в милицию.

Состоялся суд. На суде жена Димовича заявила, что ничего подобного с её мужем не могло произойти, и предъявила справку, что он импотент. Берлянчик по этому поводу шутил:

— Лучше бы она принесла справку, что Петя диабетчик.

Газецкий знал широту возможностей Димовича, и Петин довод сокрушил его.

Поскольку супруга Миши обычно спала до двух часов дня, он предложил выехать вечером в Тирасполь, провести ночь в гостинице, а утром, спокойно позавтракав, направиться в Великопетровку. К этому времени Петя Димович должен был связаться со своим товарищем по зоне. Петя, в целом, поддержал этот план, однако с небольшим добавлением: он настоял на том, чтобы в поездку взяли двух его знакомых «тёлок». Берлянчик, который незадолго до этого перенёс сердечный приступ, был не против «тёлок», но сказал, что в машине его укачивает, и поэтому предложил отправиться в Великопетровский исполком на шикарной яхте «Папирус», арендуемой им на паях с Гарриком Довидером.

— А почему не на подводной лодке? — с иронией спросил Газецкий, протирая очки. — Вы хоть знаете, где Великопетровка, Додик? В ста пятидесяти километрах от ближайшей дождевой лужи.

— Конечно, знаю. Я держал там цех.

— Как же вы собираетесь попасть туда на яхте?

— Через Каролино-Бугаз, а оттуда на машине.

— Но это огромный крюк — зачем нам его делать?

— Ах, Миша, Миша… Разве дело в расстоянии? Успех будет зависеть от того, с каким настроением мы прибудем в исполком. Уверяю тебя! Это старый наш маршрут… В своё время мы плыли на яхте в Каролино-Бугаз, затем гудели в Кишинёве, а потом подкатывали к исполкому на «Волге», из которой неслись музыка и девичий хохот. Я предлагаю использовать именно этот протокол официального визита.

— Я против. Не забывайте, что мы едем к руководству целого района!

— Именно это я имел в виду — оно любит честных, простодушных людей, которые не скрывают, для чего им нужны деньги. Я буду прав, увидишь!

— Боюсь, что председатель попрёт нас из кабинета.

— Никогда! Да, он захочет это сделать, но поступит как раз наоборот: сердито сопнёт, задаст пару едких вопросов, но потом разозлится на самого себя и будет делать всё, что мы захотим. Нет, Гриша, когда ты заходишь в кабинет, и от тебя исходит нега любви, запах моря, грохот музыки и загадка полуночной звезды, тебя встречают совсем иначе, чем обычного домогателя местных коммунальных услуг. Поверь, я знаю, что я говорю!

В конце концов Газецкий согласился, но поставил условие: завтракать не в Кишинёве, а в Тирасполе, где он решил прикупить золотишко у знакомого грузчика в ювелирторге. Но Додик ещё долго противился изменению в диспозиции, опасаясь, что провинциальный Тирасполь не задаст им нужного накала жизнелюбия и силы воздействия на районные власти. После долгих споров он всё же принял условие Газецкого, и утром следующего дня они садились на яхту «Папирус».

Кроме Додика и Газецкого, на яхту поднялись две юные девицы, Вероника и Любаша, и Виталий Тимофеевич, который, в своё время, руководил строительным управлением и отличался основными доблестями тех лет: умел пить и держать язык в заднице. Берлянчик терпел его при себе именно в силу этих двух добродетелей. Додик знал, что путь к успеху всегда лежит через спиртное, и с этой целью захватил Виталия Тимофеевича, который обязан был произносить тосты и пить вместо него. Запас своего здоровья Берлянчик положил на достижения минувших лет. Петя Димович должен был нанести визиты в два роддома и после этого встречать пассажиров «Папируса» в Тирасполе.

Однако на яхте их ждал неприятный сюрприз. Капитан, которому было известно, что Берлянчика подобрала «скорая помощь» и доставила в ургентную кардиологию, не сомневался, что Додик пропустит свой четверг, и поэтому принял на борт двух итальянцев с их переводчицей. Теперь он был в полнейшей растерянности, не зная, как поступить. Это неприятно подействовало на Берлянчика, который побелел от лёгкой качки, солнца и искрящихся волн. Положение спас Газецкий, смекнувший, что присутствие итальянцев может избавить его от финансовых обязательств перед Вероникой, так как придаст всей поездке характер весёлой коллективной затеи. Он сказал Любаше, чтобы она помогла Берлянчику спуститься в каюту, а затем достал визитку и протянул её итальянцам.

— Там мои реквизиты на двух языках: на русском и английском, — сказал он переводчице и, обращаясь уже к итальянцам, постучал себя в грудь кулаком. — Бизнес! Одесса!

Итальянцы приняли это известие с любезными улыбками и вежливыми кивками голов.

— Сицилия. Палермо! — представился тот, что был постарше и рассмеялся. — Бах! Бах! Комиссар Катания...

— Кто вы? — не понял Газецкий.

— Он шутит, — вмешалась переводчица и объяснила, что итальянец упомянул о герое известного телесериала, чтобы напомнить о криминальной легенде, прославившей его остров.

Газецкий пожал плечами и задето ухмыльнулся. Если бы ему сказали, что в Сицилийских Сиракузах жил великий Архимед, он отнёсся бы к этому факту с должным уважением. Но Миша родился в верховьях Малой Арнаутской, где даже доктора юридических наук с удовольствием напевают куплеты Шуфутинского: «Ах, поворую — перестану, а когда богатым стану, то тогда начну опять я законы уважать!» Поэтому ему было смешно и нелепо слышать, что где-то стреляют и воруют больше, чем в Одессе. Газецкий тут же приспустил звездно-полосатые шорты и показал огромный синяк, отливавший лиловой эмалью, как орден за боевые заслуги. Эта награда возникла на пояснице Газецкого в результате недоразумения между двумя рэкетными группировками, курирующими его обувный магазин.

— Видите?! — не без гордости сказал он. — Это наша местная работа. Передайте им, что если взять нашу Одессу, то их Палермо — обычный детсад.

— Районные ясли! — поддакнул Виталий Тимофеевич, ехидно хихикнув. — Палермо! Подумаешь… Тоже мне атомоход «Ленин» нашёлся.

— Сеньоры решили покататься на яхте? — вежливо спросил второй итальянец, меняя тему разговора.

— Нет, мы плывём в исполком, — уныло отозвался Берлянчик, выбираясь по узкой стремянке из каюты на палубу. Его бледное лице, искажённое гримасой сердечника, было перепачкано губной помадой, а на голове красовалась пляжная бейсболка с надписью «Оклахома». Следом за ним появилась Любаша в купальном костюме со спущенными бретельками и счастливым покоем в больших коровьих глазах.

Итальянцы обменялись удивлёнными взглядами. Как объяснила переводчица, их несколько смутила та легкомысленная атмосфера, которая сопровождала визит в муниципалитет.

— Скажите им, — возразил Берлянчик, — что им, европейцам, не мешало бы усвоить некоторые особенности нашей официальной жизни. Если вы, например, скажете в исполкоме, что спешите на похороны, вам ответят: «Это ваши проблемы!» Но если вы заявите, что опаздываете на яхту, где вас ждут весёлые девочки, вас немедленно пригласят в кабинет.

Был прекрасный июльский день. Яхта миновала маяк и вышла в море. Берег терял свои привычные глазу подробности, превращаясь в густую зелёную чащобу. Берлянчик лежал на палубе, покрытой тенью косого паруса. Морской ветер то ласковым котёнком касался его постинфарктных мощей, таких хрупких и беззащитных под сияющей полусферой небес, то обдавал их солёными брызгами и пробирал до костей. Глядя в раскалённое небо, он думал о странных превратностях судьбы. Ещё только вчера он лежал в реанимации, глядя на капельницу скучными глазами кандидата в небожители и подводил итог своему земному пути. В целом он не мог пенять на фортуну. Он прожил жизнь «безоблачного дельца». Так говорили о тех, кто уцелел в огненном смерче судебных репрессий. Он вёл опасную жизнь матадора, опьянённого риском и деньгами, которые позволяли ему такие милые шалости, как завтракать с друзьями в ресторане «Красный», обедать в московском «Метрополе», а ночью кутить на Лазурном берегу. Однако, он не мог назвать это счастьем. Оно касалось только той части его существа, что находилась ниже его поясного ремня, в то время, как душа и способности томились своей бесполезностью и люто ненавидели первую. Теперь перед ним открывались иные горизонты. Немая вечность отступила от него. Он снова чувствовал себя гулякой и нахалом, весело кружащим на земном балу.

Между тем, Газецкий, живший постоянной пролетарской мечтой о сытом желудке, накрыл откидной столик и пригласил всех отобедать. Итальянцы заняли места рядом с остальными и в два голоса стали звать переводчицу, которая сидела на носу яхты, обхватив колени руками, но та вежливо отказалась. Вероника окинула задаваку уничтожающим взглядом. Она вскинула голову на манер топ-модели, оправила фиговый листок, именуемый купальником и, опустившись на сидушку рядом с синьором Марчелло, коснулась итальянца бедром. Узкое, в складку лицо синьора Марчелло потемнело. Он беспомощно поскрёб седые баки и подумал о том, что, очевидно, продешевил со своим строительным контрактом в Ильичёвске.

— Господа! — сказал Берлянчик, поднимая рюмку, и, когда умолкли все звуки, кроме крика чаек и плеска волн за бортом, он произнёс тост во здравицу городов-побратимов Одессы и Палермо.

После этого Додик чокнулся персонально с каждым из сидящих за столом и передал свою рюмку Виталию Тимофеевичу, который тут же осушил её вместо Берлянчика. Итальянцы с изумлением переглянулись.

— Это наш русский обычай, — пояснил Виталий Тимофеевич, нюхая огурец. — Пить за себя и за друга-еврея!

Далее он, как обычно, стал развивать чужую мысль, сказав, что Палермо прекрасный город, потому что, где мафия, там порядок: дешёвая водка, бескорыстные депутаты, а в Дом литератора ходят только бандиты. Затем тосты пошли по кругу, и, наконец, синьор Марчелло заявил, что не прочь искупаться. Тотчас же спустили паруса и яхту «Папирус» поставили на якорь.

Газецкий спустился в каюту и переоделся. Деньги, которые он взял с собой, Миша переложил из потайного карманчика на внутренней стороне звёздно-полосатых шортов в такой же потайной карманчик огромных плавок. Когда он поднялся на палубу, девочки встретили его весёлым визгом и, подхватив под руки, потащили к леерам с явным намерением столкнуть Мишу с деньгами за борт. Газецкий шутливо таращил глаза и хохотал вместе со всеми, но руки от ягодиц не  убирал, опасаясь за судьбу своих сбережений. Между тем Виталий Тимофеевич, обхватив синьора Кармелло за цыплячье плечо, втолковывал итальянцу свои взгляды на жизнь. Он пытался объяснить синьору Кармелло, что никогда не умничал на партсобраниях, как другие, а молчал и пил водку с кем надо, и поэтому рос в должностях.

Когда все, кроме Газецкого, вволю накупались, яхта «Папирус» снялась с якоря. Берлянчик был счастлив. Гляда на необъятные небеса, он чувствовал себя в центре мироздания, его властелином. Рядом сидела Любаша, не спускавшая с него заботливых коровьих глаз. Всякий раз, когда на лице Берлянчика появлялись признаки сердечной слабости, она тут же уводила его в каюту, осторожно помогая спуститься по стремянке вниз. Назад Берлянчик взлетал, как юнга по боцманскому свистку, растягивался на палубе и, сияя от полноты чувств, начинал беззастенчиво хвастать синьору Марчелло. Он уверял итальянца, что если его дела в районах выйдут на расчётные величины, он скупит всё побережье Каролино-Бугаза, застроит его мотелями, ресторанами и игорными домами и таким образом положит начало всемирно известному Дому Давида Берлянчика. Жизнь казалась прекрасной. За бортом плескались уютные семейные волны, отливавшие пенистой бирюзой. Слева блаженствовал Миша Газецкий, лысую голову которого Вероника пристроила на своих коленях. Её внимание к нему сразу подскочило в цене с того момента, как к ней проявил интерес итальянец. Под белыми грудями Газецкого залегли нарядные солнечные тени.

— Миша, — говорил Берлянчик, — посмотри на побережье. Скажи правду: ты можешь представить себя его хозяином? Нет. А знаешь, как мы его назовём? Каролино-Вегас, Миша.

Лицо молодого бизнесмена вспорола детская серповидная улыбка. Он посмотрел на Берлянчика влюблёнными глазами.

—  Додик, вы личность! У вас фантастический размах. Я сразу это понял и если возражал, то исключительно из общих интересов. Ведь кто-то должен возражать… Но в душе я был в восторге!

Сидя на корме, Виталий Тимофеевич и синьор Кармелло, обожавший русские народные песни, орали пьяными голосами:

«Ах, лимончики, вы мои лимончики,

Вы растёте в Палермо на балкончике!»

С другой стороны, на носу сидела переводчица, обхватив колени руками и уставившись на морскую даль. Контуры её строгого лица, казалось, дрожали и плавились в солнечном мираже. Яхта «Папирус» держала путь к неведомым и сказочным исполкомовским берегам.

Глава 3. УСПЕХ ЧЕРЕЗ ТОЧКУ ИДИОТА

В Каролино-Бугазе Берлянчик, Газецкий и Виталий Тимофеевич забрали девиц и, тепло попрощавшись с итальянцами, пересели в Мишину «Вольво», которую пригнал его шофёр. Веронике, оказавшейся шестой в пятиместном салоне, пришлось разместиться у Миши на коленях. За это она была вознаграждена сразу по прибытии в Белгород-Днестровский. Миша всю дорогу радостно мычавший: «Ах, поворую, перестану, а когда богатым стану!» — тут же отправился в местный ювелирторг и щедро одарил Веронику золотой цепочкой, обещая в Тирасполе купить ей бриллиантовые серёжки. Морская стихия пробудила в нём дух чумацкой вольницы, всегда опасный для осмотрительного семейного еврея.

В Тирасполе их ждал Петя Димович, который сообщил им неприятную новость: оказалось, что он сидел в одной зоне не с главой администрации Ново-Петровского исполкома, а с директором Минского велосипедного завода. Димович извинился за ошибку и добавил, что Катенька, первая из двух его жён, родила, и поэтому он должен немедленно вернуться в Одессу. Затем он ещё раз извинился и укатил. Исход этих скучных для неё объяснений Вероника встретила томной улыбкой:

— Миша, мы хотели посмотреть в Тирасполе серёжки?

— На обратном пути! — мрачно отрезал Газецкий.

Берлянчик громко расхохотался.

— Додик, чему вы смеётесь? — спросил Газецкий, пожимая плечами. — Уж не тому ли, что мы зря полдня проболтались в море и сожгли канистру бензина?

О золотой цепочке, которую он так опрометчиво подарил Веронике, Миша вслух не сказал, но его ошалевший взгляд испепелял этим доводом тоже.

— Не волнуйся, Миша, — успокоил Берлянчик. — Я хорошо знаю Петю Димовича и предвидел этот итог. Ещё вчера я созвонился с шестью райадминистрациями и договорился о встрече.

Первый райцентр, куда вкатила Мишина «Вольво», встретил их полуденным зноем и тишиной. Газецкий держал Веронику на коленях, уже не касаясь её бёдер руками, чтобы не брать на себя никаких дополнительных финансовых обязательств. При этом он протирал очки и настороженно мычал: «Ах, поворую — перестану», суеверно опуская конец строки: «А когда богатым стану». Это раззадорило Берлянчика. Как всегда в подобных случаях, он упрямо касался именно того, что вызывало у Газецкого наибольшее сомнение: закупки прибрежной полосы и проекта Каролино-Вегаса. Газецкий слушал эту трескотню с какой-то непонятной ухмылкой на лице, которая годилась на любой случай: если бы идея Каролино-Вегаса оказалась животворной, она могла означать, что Миша это сразу понял и оценил. В противном случае, её можно было трактовать как обычную учтивость человека, который давно понял, что имеет дело с прожектёром и дураком.

Машина остановилась возле райадминистрации и Берлянчик, Газецкий и Виталий Тимофеевич вышли из неё. Следом за ними выпорхнули окаменевшие от тесноты и неудобных поз девицы. Они подтянули свои велотреки с кружевными оборочками и двинулись к райадминистрации.

— Куда?! — испуганно воскликнул Газецкий, тараща глаза. — Девочки, назад. Ждите нас в машине!

— Зачем? — удивился Берлянчик.

— Как это — зачем? Додик, я вас не понимаю... Вы что же собираетесь явиться к председателю с нашими подружками?

— А почему бы нет?

— У меня карандашная мушка на щеке, — сонно напомнила Любаша. — Может быть, это и в самом деле неприлично?

— Девочки, в машину, я сказал!

— Не надо, Миша. Я лучше знаю председателей: это такие же люди, как и все. Поверь, он примет Любашу в велотреках и с карандашной мушкой на щеке куда с большей радостью, чем какого-нибудь ветерана, который тридцать лет стоит первым на квартирном учёте. Уверяю тебя!

— Оно, конечно, — солидно поддакнул Виталий Тимофеевич. — Если взять, к примеру, Любашу или ветерана? Понятно, что девочка сподручней.

— Всё, всё! Конец дебатам, — торопил Берлянчик. — Это всё же председатель, а мы заставляем его ждать... Виталии Тимофеевич, где служебная бутылка «Наполеона»?

— Тут. В «дипломате».

Виталий Тимофеевич, который по старой директорской привычке любил только голые факты, тут же подхватил «дипломат» и хотел его раскрыть, чем поверг Додика в немалое смущение,

— Как вам не стыдно, Виталий Тимофеевич, неужели я не верю, что вы не прошляпили коньяк?! Я же помню, когда вы руководили целым комбинатом!

Берлянчик поправил пляжную бейсболку с надписью «Оклахома» и зашагал к исполкому. Вероника решительно двинулась за ним. Она пересекла площадь перед зданием с заносчивостью горожанка, презирающей райцентровских прохожих. Пелеринка на её груди подпрыгивала, обнажая все нежные прелести под ней, а на босоножках нестерпимо сверкали огромные никелированные застёжки. Ослеплённая адским горением застёжки, одинокая курица на площади вспорхнула и, пронзительно кудахча, бросилась наутёк. За Вероникой плелась её подруга, застенчиво прикрывая карандашную мушку на щеке. Шествие замыкали Виталий Тимофеевич со служебным «Наполеоном» в «дипломате» и Газецкий, который тяжело ступал в своих огромных звёздно-полосатых шортах, набычив голову и сцепив руки за спиной.

— Миша, что за вид? — недовольно спросил Берлянчик, когда они поднялись на второй, руководящий этаж. — Я же говорил: в райадминистрации не любят унылых ходатаев. Перестань думать о том, как тебя встретит председатель… Думай о море, о яхте, о синьорах Кармелло и Марчелло, и ты увидишь, он тебя встретит как родного брата!

С этими словами Додик потянул дверь в приёмную, которая оказалась на замке.

— Что вы дёргаете ручку? — крикнула уборщица, воевавшая со шваброй в коридоре. — Там никого нет!

Сияние несметных сокровищ в глазах Берлянчика сменилось тусклыми коридорными сумерками.

— А где же председатель?

— Ещё за той вечер уехал.

— Позвольте, — возмутился будущий владелец Каролино-Вегаса, переходя на фальцет. — Что значит — уехал?! Мы же отмахали на яхте сорок пять километров...

В ответ Берлянчик услыхал грохот швабры, положившей конец всяким объяснениям. К столице следующего района экипаж «Вольво» направлялся в гробовом молчании. Вероника по-прежнему сидела на коленях у Газецкого, который тяжело сопел за её спиной и угрюмо протирал очки. Теперь, когда растаяли золотые миражи, она перестала быть для него дразнящим мотыльком любви, а стала обычным неудобным весом. На лице Вероники было скучное выражение беженки.

— Виталий Тимофеевич, — наконец промолвил Газецкий, возвращая очки на переносье. — Подержите, пожалуйста, Веронику.

С этими словами Миша  подвинул свою ношу таким образом, что правая часть её хорошо выписанных ягодиц оказалась на «дипломате» со служебным «Наполеоном». Виталий Тимофеевич высокомерно поморщился, освобождая «дипломат» от Вероники. Кроме двух основных добродетелей — умения пить и держать язык в заднице, бывший директор комбината ещё умел подавлять свою плоть и чрезвычайно гордился этим. Он всегда считал, что водка более мужское занятие, чем женщины.

— Осторожней, Миша! — воскликнула Вероника, заваливаясь с толстой и комфортной Гришиной ляжки на тощую конечность Виталия Тимофеевича.

— Извини, у меня ноги затекли.

— Не надо было брать девиц в серьёзную поездку, — ехидно заметил Виталий Тимофеевич.

— Это вас не надо было брать, тогда бы мы не прели в этой тесноте!

Берлянчик с укоризной оглянулся на Газецкого.

— Это бессердечно, Миша... Ты знаешь, какая перед нами трудная проблема. Пока мы заполучим Каролино-Вегас, нам придётся выпить не одну бутылку коньяка, а у меня проблемы со здоровьем. Или тебе нужен совладелец-инвалид?

— С кем пить? Я пока не вижу!

— Нельзя ныть при первой неудаче, — возразил Берлянчик. — Если бы наживать мультисостояния было плёвым делом, все были бы Рокфеллеры, а пока их только единицы… Мало ли почему нас не встретил председатель? Возможно, кто-то заболел или человека срочно вызвали... Нет этого, мы начнём поход на Каролино-Вегас со второго — не всё равно, с кого начать?

Однако со второго начать тоже не пришлось. Как сообщила секретарь, он отдыхал в поле на комбайне, спасаясь от многотрудных райадминистраторских забот. Она с гордостью говорила о рабочих корнях своего шефа, не замечая, что посетитель в солнцезащитных очках и пляжной бейсболке с надписью «Оклахома» меняется в лице.

Увидев, что Берлянчик пошатнулся и схватился за сердце, Любаша бросилась к нему, готовая тут же привести его в чувство.

— Прекрати, Любаша! — строго сказал Берлянчик, сразу приходя в себя. — Ещё недоставало тут, в райадминистрации… Что за сексуальные фантазии такие? Напиши о них в телепередачу «Эротические среды», а меня оставь в покое!

Грохоча, как оторвавшаяся при землетрясении колонна, Газецкий мчался по лестнице вниз, понося на чём свет ту минуту, когда он ввязался в эту авантюру.

— Каролино-Вегас! — сиял он в машине, пожимая плечами. — Дом Берлянчика! Как я, нормальный человек, с температурою тридцать шесть и шесть и без следов белка в моче, мог поверить в этот бред?! Толик, разворачивай машину!

— Куда — в Тирасполь? — с надеждой уточнила Вероника, вспушив чёлку игривым жестом топ-модели.

— Опять бриллианты! Вероника, ты можешь думать о чём-то о другом? Пересядь к Виталию Тимофеевичу. Виталий Тимофеевич, возьмите Веронику!

Виталии Тимофеевич криво усмехнулся. Предложение Газецкого разбередило в нём старые болезненные комплексы, которые развились ещё в те благословенные времена, когда он, бывший двоечник и алкоголик, командовал огромным коллективом.

— Не ищи, Миша, дураков, — сказал он, вынимая спичку изо рта.

— Кто — я? — возмутился Миша. — Моя машина, мой бензин, и я же держу Веронику на руках, а вы развалились, как в ложе-бенуаре, — кто же ищет дураков?!

— Если так, я могу выйти из твоей машины и вернуться в Одессу на автобусе.

Это не на шутку встревожило Берлянчика. Лишившись бывшего директора комбината, он оставался лицом к лицу с лужёными желудками тех, от кого зависела судьба его грандиозного проекта. Он быстро отвернулся от окна, за которым убегали деревья, дорожные знаки и столбы, и напомнил, что в машине все коллеги и у каждого своя почетная задача. Миша — компаньон, девушки — рабочий тонус, а о Виталии Тимофеевиче и говорить нечего: без его компанейского участия им не видать Каролино-Вегаса, как своих ушей. Однако Газецкий упрямо гнул своё:

— Пока я не вижу тех застолий, ради которых мы должны сидеть, как сельди в бочке!

— Извините-с, это не моя забота! — кипятился Виталий Тимофеевич, скорчив обидную гримасу. — Я брался пить с нужными людьми, а не сгонять в отары глав администраций. Такой задачи мне никто не ставил!

— Верно, — поддержал его Берлянчик. — Он имел узкое специальное задание, поскольку у него огромный опыт работы среди элиты, на верхах.

— Подумаешь, — парировал Газецкий. — Я имел общество не хуже. Я тоже пил с интересными людьми.

— Он пил! — передразнил Виталий Тимофеевич, выводя заливистую носовую трель.

— Да, пил.

— Оно пило!

— Да, пило, — упрямствовал Газецкий с перекисшей ухмылкой на лице. — И не с партбоссами, как вы. У меня бывали директор филармонии, эндокринолог Лавочкин, Аркадий Вощенко — шикарный  бас...

— Ха-ха! С кем ты пил, ты Веронике расскажи, а мне рассказывать не надо! Выпивало! Смотри, мальчика нашёл: «Возьмите Веронику». Какую Веронику?! Да я отродясь девиц на колени не сажал.

Детские веснушки на лице Газецкого в страхе разбежались в стороны, разогнанные брезгливой ефрейторской гримасой:

— А теперь придётся! — рявкнул он, решительно подвигая Веронику к Виталию Тимофеевичу.

— А это не видал? — показал Виталий Тимофеевич, подпирая девушку плечом. — Я вообще могу выйти из машины!

— Тише, коллеги, не скандальте! — вмешался Додик. — Вы что, с ума тут посходили. Нашли чем хвастать: кто с кем пил... Подумаешь: партбоссы, шикарный бас! Скоро они начнут всем хвастать, что пили с нами, — если мы, конечно, достигнем нашей цели.

— Перестаньте, Додик, это сказки!

— Миша, ты не прав, — мягко возразил Берлянчик. — Ты видишь, что это такое? — Он провёл пальцем по запыленной панели. — Круг! Обычный круг...

Далее Берлянчик объяснил, что если изобразить удачу в виде круга, то каждая точка на его окружности, — это бред, идиотизм, но иначе в круг не попадёшь. Это аксиома жизни: успех всегда лежит через точку идиота. Как ни странно, но эти рассуждения успокоили Газецкого. До бизнеса он ремонтировал кассовые аппараты в магазинах, а теперь выписывал газету «Секс от шести до шестидесяти шести», и поэтому считал себя думающим и образованным человеком. Мысль Берлянчика, поданная в виде аллегории, импонировала его интеллигентности.

Однако после того, как будущие совладельцы Каролино-Вегаса поцеловали третий райадминистраторский замок, философское начало в душе Газецкого вошло в противоречие с насущными потребностями его молодого организма.

— Додик, я просто жрать хочу! — жалобно признался он. — У меня в желудке играет духовой оркестр. Иметь полные карманы денег и подыхать от голода я могу у Талы дома.

Берлянчик хотел, было, возразить, что их цели требуют упорства, но тут вмешался Виталий Тимофеевич.

— Позвольте! — сказал он. Угнетённый своей бесполезностью и жаждой выпить, он не поверил в неудачу и решил вернуться в райадминистрацию. Шестое чувство его не подвело: приёмная пустовала, но, деликатно заглянув в кабинет, он увидал кряжистого мужчину средних лет, который держал телефонную трубку возле уxa, окаменело глядя перед собой. Виталий Тимофеевич поздоровался, и мужчина ответил ему немигающим взглядом. «Свой!» — подумал Виталий Тимофеевич, замирая от радости.

... Когда Берлянчик, Газецкий и девочки, следовавшие за ними по пятам, заглянули в кабинет, они застали Виталия Тимофеевича и его визави, сцепивших руки в армреслинге. Лица их были багровы от коньяка и усилий. На шеях вздулись вены. Локти упирались в огромный председательский стол. Рядом стояла служебная бутылка «Наполеона» и рюмки с бурым коньячным наплывом на заоваленных донышках. Увидав эту картину. Берлянчик снял солнцезащитные очки и с игривой застенчивостью посмотрел на Газецкого.

— Ну, что вы скажете, мой юный друг?

— Скажите, Додик, — озабоченно сказал Газецкий. — Вы не знаете, как открывают иностранные счета в Женеве?

— Я сам ломаю голову над этим.

— Здравствуйте! — произнес Миша, подходя к столу неторопливой автоинспекторской походкой. — Виталий Тимофеевич, вы бы нас представили господину. Мы бизнесмены из Одессы…

Но тут бурей влетела секретарь:

— Семёныч! — заорала она, подбирая пухлой рукой пудовый узел кос. — Сколько можно говорить, чтобы без Антипа Валерьяновича ты не шастал в кабинет?!

— Телефон звонил, — буркнул Семёныч, испуганно выметаясь вон. Виталий Тимофеевич проводил его одичавшим взглядом и заносчиво улыбнулся. Так он стоял с ненужной улыбкой на лице, разминая онемевшую руку и тревожно всматриваясь в лица коллег. Берлянчик попытался снять напряжение и с этой целью вернулся к теме о валютных счетах за границей, но Газецкий угрюмо молчал. Наконец, Виталий Тимофеевич очнулся от шока. Он взял полупустую бутылку «Наполеона», закупорил её пробкой и спустился к машине, где безропотно принял Веронику, которую Газецкий усадил ему на колени.

Известно, что посрамление благородной души обостряет в ней чувство порядочности. Всю дорогу Виталий Тимофеевич держал Веронику на коленях и мучился сознанием того, что вхолостую израсходовал полбутылки коньяка. Когда «Вольво» подкатила к новой райадминистрации, оказалось, что четвёртый председатель улетел на Кубу.

— Между прочим, — сказал Газецкий, когда «Вольво» катила в пятую райадминистрацию, — я не сомневался в этом результате. Я знал, что нас нигде не будут ждать, и мы напрасно потеряем время.

— Я тоже, — охотно отозвался Додик.

— Тогда зачем вы нас втравили в эту глупость?

— Всё зависит от того, — возразил Берлянчик, — что называть глупостью. Если речь идёт о визитах к главам райадминистраций на основе предварительной договоренности с ними, — то, конечно, это глупость! Но сумма глупостей даёт прекрасный результат. В процессе их осуществления мы обязательно наткнёмся на возможность, которая с лихвой окупит все наши усилия.

В отличие от Газецкого, Берлянчик был исполнен веры в успех, и отсутствие пятого главы райадминистрации, который отмечал школьный юбилей в местном ресторане «Фермопиллы», только укрепило его оптимизм.

— Вот видишь, Миша, — бодро произнёс он. — Наша задача предельно упростилась: остался всего один район.

Но именно туда Газецкий отказался ехать наотрез. Он заявил, что готов на любую глупость, если в ней есть шансы на успех, но не желает быть просто идиотом. Берлянчик возразил, что его позиция философски малосодержательна, поскольку в стране, где телега всегда впереди лошади, сначала возникают биржи и коммерческие банки, а потом дебатируется проблема частной собственности, и сперва ловят бандита, а потом придумывают законы, по которым его следует судить, — в этой стране надо быть убеждённым идиотом, если хочешь серьёзно преуспеть. В конце концов, он убедил его.

День был на исходе. Слева по горизонту темнели редкие силуэты деревьев, которые на фоне печально-розового заката казались растянувшимся верблюжьим караваном. Они медленно крутились по часовой стрелке, если Берлянчик смотрел в левое окно машины, навстречу им неслись далёкие верхи домов, если он поворачивался вправо, Вероника сидела на коленях Виталия Тимофеевича, который мирно дремал, привалив свою зализанную птичью головку ей на грудь. Иногда он вскидывался и, ударившись о «дипломат» на задней полке, сонно бормотал: «Ты, значит, Миша, умный, а Виталий Тимофеевич дурак, — так, что ли, получается?» Или обводил присутствующих сановным взглядом и высокомерно вопрошал:

— Миша, а ты бывал на пленумах горкома?

— Бывал, бывал.

— А почему я там тебя не видел? — язвительно ронял Виталий Тимофеевич и снова засыпал.

Шестой глава администрации оказался милым и любезным человеком. Он извинился за то, что не может их принять и предложил перенести встречу в облисполком, куда он должен был явиться по рабочим делам. На встречу с ним Берлянчик явился один, поскольку Миша отказался заниматься Каролино-Вегасом. После часа напрасных ожиданий в агропроме к нему обратилась сердобольная сотрудница:

— Вы кого-то ждёте?

Берлянчик назвал имя главы администрации.

— Его не будет, — сказала она. — Он только что звонил в агропром и предупредил, что сегодня не приедет.

Додик с облегчением вздохнул. То обстоятельство, что последний из шести председателей тоже не явился на встречу, внесло успокоение в его душу: он не любил ничего загадочного в природе. А вечером он позвонил Газецкому.

— Ну, как дела? — несмешливо спросил Миша. — Встреча состоялась?

— Нет, конечно, — отвечал Берлянчик, услыхав в трубке ироничный хохоток. — Но ты напрасно смеёшься... В агропроме я разговорился с милой женщиной, у которой я получил отличный заказ. Тридцать домиков на берегу лимана. Заказчик — метизный завод. Оплата в долларах. Ну как?!

Газецкий понял, что это правда. В трубке послышалось его густое, тяжёлое сопение.

— Я же  говорил тебе, — добавил Додик, — что успех всегда лежит через точку идиота!

Глава 4. «Ура!» господам ленинцам-капиталистам!

Заказ был крупный. В Малой Долине на берегу лимана одно метизное предприятие решило построить тридцать домиков, и готово было оплатить работу валютой. Здесь всё устраивало Берлянчика, кроме одного: он не был строителем и не умел строить. Однако, этот недостаток не остановил его. Додик очень быстро разыскал строителя. По старой привычке окружать свою деятельность прекрасным полом, он привлёк к работе Тому Горбунец, покорённый её глубокими познаниями в строительном деле и женскими достоинствами.

По подписанию контракта Берлянчик сразу завязал с Томой любовную интрижку и, по её просьбе, привлёк к делу её сожителя Толика (по официальной версии, мужа). Это был безработный прораб, который имел ещё одну семью и пытался стать на ноги, организовывая гастроли концертных групп в Русский драматический театр. Но, видимо, это было малоприбыльным занятием, потому что в этот период своей деятельности Толик ходил в старых узких брюках и в белых штопаных носках.

По предложению Берлянчика он отправился в РСУ курортстроя, где до этого работал прорабом, и увёл оттуда почти всех рабочих: каменщиков, штукатуров, плотников, кровельщиков и маляров.

Таким образом, Берлянчик, будучи председателем кооператива «Бум», оказался во главе сотен строительных рабочих, деятельность которых он всячески приветствовал, но ничего в ней не понимал.

Обязанности между собой поделили так: Толик и Тома выступали в роли специалистов, а Берлянчик занимался общей организацией дела и, надо сказать, небезуспешно. Это было поразительно. Дело в том, что природа щедро одарила Берлянчика достоинствами, остро противопоказанными любой административной деятельности. Его отличали легкомыслие, тщеславие, доверчивость, разорительная щедрость, отсутствие ясных планов и целей и особенно — ненависть к любой организации, как к форме стеснения свободы.

Стиль его руководства приводил в ужас Виталия Тимофеевича, бывшего директора комбината, который сетовал жене:

— Я ничего не понимаю. У него какие-то абстрактные подходы, абстрактное мышление. Он делает всё наоборот, что должны делать нормальные грамотные люди, и ты гляди, всё успешно получается!

На что жена глубокомысленно ответила:

— Наверное, времена сейчас абстрактные!

Впрочем, эти недостатки Берлянчика легко восполнялись его энергией, упорством, интуицией, способностью угадать последствия любого шага и безграничной верой в свой успех.

Между тем домики росли со сказочной быстротой.

В конце строительства Толик справил себе новый костюм и купил старую «Вольво», а Берлянчик приобрёл «Фиат» и шофера Алкена. В эти дни их пригласил к себе генеральный директор завода и предложил реконструировать заводское общежитие, чтобы расселить в нем китайских рабочих.

— В мае китайцы будут здесь, — сказал он, откинувшись на спинку кресла. — Берётесь или нет?

— Естественно, берёмся, — сказал бывший директор коптильного цеха, волею судьбы превратившийся в строителя. — А почему бы и нет? Пусть на май китайцы пакуют чемоданы.

И он зевнул, прикрывая рот ладонью, в то время как его коллеги смотрели на директора круглыми от ужаса глазами. Уже в коридоре между ними завязалась перепалка. Тома и Толик не понимали, как можно сделать реконструкцию девятиэтажки в два месяца, а Берлянчик не понимал, как можно отказаться от объекта, который сулит большие деньги.

— Зря вы согласились на эти сроки, — кипятился Толик.

— Это нереально! — вторила ему Тома.

— Друзья мои, деньги любят нереальности. Это основной закон для тех, кто ими дорожит. Если всё было бы просто, все были бы Рокфеллеры, но, увы, их сегодня единицы.

— Но это авантюра! Директор с первых дней увидит правду и решит, что мы просто аферисты.

— Молодой человек, — сухо возразил Берлянчик, — вас не должно это касаться...

— Как так?

— Мой вам совет: никогда не думайте за заказчиков. Во-первых, это всегда не то, о чём они думают на самом деле, а кроме того, вы делаете два ненужных дела сразу: думаете за себя и за партнёра. Впрочем, если вы хотите продать «Вольво» и вернуться к театральным гастролям, я не возражаю. Я найду другого прораба.

Упоминание о «Вольво» и театре смягчило сердце строптивого прораба и он нехотя кивнул головой.

В течение недели общежитие ободрали, как липку: сорвали обои, полы, оконные рамы, трубы, сняли унитазы и отливы и оставили голый остов, обдуваемый семи ветрами. Директор был приятно удивлён темпами строительства.

Но тут грянул гром.

Прораб Толик, который остро ревновал свою любовницу к Берлянчику, ушёл в другую фирму, забрав Тому и почти всех рабочих.

Таким образом, приехав однажды на стройку, Берлянчик застал голый остов общежития с пустыми глазницами окон и мёртвую тишину.

Это отнюдь не обескуражило Берлянчика. Он сознавал долю своей вины в мотивах поведения прораба, но нисколько не сожалел об этом, так как считал, что любовные радости имеют божественное начало и не подлежат никаким сомнениям или самоедству — их надо принимать безоговорочно вместе с теми неприятностями, которые обычно следуют за ними. Кроме того, есть люди, которые чувствуют себя вполне комфортно только в экстремальных ситуациях. Берлянчик принадлежал именно к такой категории людей.

Он умел, как кошка, быстро стать на ноги, находясь в перевёрнутом состоянии, и в любой, казалось бы, безвыходной ситуации мобилизовать усилия в единственном верном направлении. «Велосипед, — говорил он себе в подобные минуты, — устойчив только на ходу!»

Он тут же созвал учредителей «Бума» и объяснил им ситуацию. Петя Димович сразу заявил, что он сидел в одной камере с неким Белохвостовым, который сейчас крупный милицейский чин, и предложил устроить Толику разгромную проверку. Газецкий предпочёл обратиться за помощью к бандитам. Гаррик Довидер посоветовал не тратить время на бандитов и налоговиков, которые вряд ли поправят положение, а срочно подыскать нового прораба.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть кто-то на примете? — спросил Берлянчик.

— Да.

— Но сроки, сроки.

— Будут сроки. Я это гарантирую.

— Кто же этот молодец?

— Одна старушка.

— Гаррик, прибереги свои остроты для Любаши.

— Но, Додик, я вовсе не шучу. Это Белла Васильевна, прораб на пенсии. Если ты глянешь на неё, то поймёшь, что твои китайцы под открытым небом не останутся.

Берлянчик растерянно посмотрел на друга, не зная, что сказать. Но от Довидера исходила такая спокойная уверенность, что, в конце концов, он согласился встретиться с прорабом.

Друзья немедля созвонились с Беллой Васильевной и отправились к ней домой. Белла Васильевна встретила их в чёрном шёлковом халате с белыми павлинами и лакированных туфлях-лодочках. У неё были густые рыжие волосы, медь которых пятнами покрывала её лицо в виде огромных колоний веснушек. На руках она держала пушистого кота.

— Чем обязана вашему визиту? — спросила она голосом, похожим на визг пилорамы, и уселась с котом в кресло.

Услышав её голос, Берлянчик сразу успокоился и незаметно подмигнул товарищу, который расцвёл в самодовольстве.

— Белла Васильевна, — сказал Берлянчик, усаживаясь на стул, хотя такого приглашения не поступало. — Есть небольшая халтура...

— Что значит — небольшая? — уточнила хозяйка, быстрым щипком отлавливая в кошачьей шерсти блоху.

— Реконструкция домика.

— Сколько этажей?

— Девять.

— Ого!

— Разбирать его не надо. Это уже сделано. Надо только завершить ремонт.

Белла Васильевна перестала ловить у кота блох и уселась поудобней в кресле.

— Нет, нет! Ну что вы, мне уже это не под силу. При моём букете-то: панкреатит, гипертония, камень в жёлчном пузыре, сердце — да что там говорить!

— Беллочка, — вмешался Гаррик и тоже сел, и опять без приглашения. — Там приличные условия. Вы же знаете, что иначе я бы вас не потревожил.

— Что значит — приличные? — спросила Белла Васильевна, снова возвращаясь к своему занятию — ловле блох.

— Пятьсот в месяц, — сказал Додик.

— Это в гривнах?

— В долларах.

Жгуче-веснушчатое лицо Беллы Васильевны с водянистыми глазками, густо обведёнными чёрной тушью, приняло сонное выражение.

— Гипертония, — задумчиво сказала она, — с этим можно жить... Ладно, бог с ней! Я пью энап, он мне помогает. Но панкреатит... Берлянчик быстро понял, что надо набавлять.

— Шестьсот.

— Хотя, впрочем… С этим тоже можно продержаться: строгая диета, гистак — уколы, контрикал... Но вот сердце — оно может подкачать...

— Семьсот пятьдесят, — сказал Берлянчик, полагая, что выкупает все болезни сразу. — Белла Васильевна, такие деньги полностью обновляют организм. Я знаю это по себе.

На лице веснушчатого прораба появилось выражение торговки:

— А камень в жёлчном пузыре?

— Ладно, тысяча! — согласился Додик, принимая камень в жёлчном пузыре по цене хорошего бриллианта. Белла Васильевна вздохнула:

— Ну что ты будешь с вами делать, надо выручать. Рассказывай, в каком всё это состоянии?

На следующий день, когда Берлянчик подъехал к общежитию, он увидал целую армию рабочих во главе с пенсионеркой. Она развела людей по этажам, объяснила им задачу и работа закипела. Берлянчик и представить себе не мог, что это рыжее, пожилое существо с набором дорогостоящих болезней сумеет привести в движение огромное строительство. Она носилась по этажам в своих расписных туфлях-лодочках, отдавая приказания, и рабочие беспрекословно слушали её, то ли страшась пронзительно визжащего голоса, то ли ущемления в зарплате, а, скорее всего, и того и другого.

Между тем Берлянчик контролировал поставки стройматериалов на объект. При этом он неожиданно столкнулся с необъяснимой ненавистью и саботажем заводской административной челяди. Очевидно, вид этого франтоватого подрядчика, который путал ригель с пилястрами, но зато являлся на планёрки к директору в модном английском костюме, лаковых штиблетах, с эффектной секретаршей и с апломбом разносил каждого, кто был виновником простоя, возмущали их чиновничьи души.

Ему под всякими предлогами не давали транспорт, задерживали отгрузку материалов или требовали, чтобы он заполнял документы на украинском языке, на что Берлянчик возражал:

— Панове, — говорил он. — В истории был печальный прецедент. Пока Россия говорила по-французски, это была великая держава, а как только перешла исключительно на русский, сразу развалилась. Учтите это!

Однако самому директору Берлянчик импонировал, и он всячески давал это понять.

К маю, как и обещал Берлянчик, общежитие сдали в эксплуатацию, и оно наполнилось звонким щебетом китайских рабочих. После этого директор вызвал Берлянчика к себе и сказал:

— Я вижу, приятель, что вы прекрасный специалист по части того, о чём не имеете ни малейшего понятия. Может быть, вы возьметесь за реализацию продукции завода?

— Охотно. Я как раз не знал, чем себя занять.

Это был звёздный час Берлянчика. Он мигом усадил трёх сотрудниц за телефоны, и они стали обзванивать предприятия страны, предлагая им продукцию завода и собирая информацию об их собственных проблемах.

Спустя полгода этих усилий, в орбите интересов «Бума» оказалось около двухсот предприятий. Используя возможности базового завода и хитроумные комбинации Берлянчика, «Бум» находил для партнёров все виды дефицитного сырья, которые не могли обеспечить их собственные службы. Теперь деньги потекли рекой. К концу года «Бум» достиг миллионных оборотов. В эти дни Берлянчик упивался жизнью буржуа. Он построил ресторан, магазин, купил в центре здание для офиса и отремонтировал его, создал ещё четыре отдела, доведя численность маркетинга до шестидесяти человек, обзавёлся парком любовниц и нанял семейного врача.

Сотрудникам дарилось всё, что приходило в виде грузов: шкафы, сервизы, машины, холодильники и целые квартиры. На это Берлянчик денег не жалел.

— Господа! — говорил Берлянчик в приливе чувств. — Старина Маркс ошибался. Мы должны с вами доказать, что капитализм — это наивысшая форма коммунизма. Если мы с вами отлично поработаем, мы создадим буржуазную коммуну имени Берлянчика, которая обеспечит вас всем необходимым. Мы станем первыми коммунистами-миллиардерами на свете, потому что у ваших ног вся беспомощная промышленность страны. Ура, господа ленинцы-капиталисты!

И сотрудники, люди простые и не склонные к высокому пафосу, стыдливо уводили глаза в сторону.

Странно, но человек, который в советское время вёл нелегальную производственную деятельность, построенную на взятках и коррупции, сейчас, казалось, вывернул себя наизнанку и носился с высокой честью гражданина.

Иногда это даже принимало анекдотические формы. Однажды его познакомили с замминистра, имея в виду конфендициальный характер разговора. Но Берлянчик битый час выкладывал ему свои идеи возрождения страны, вместо того, чтобы назвать сумму за конкретные проблемы «Бума». Замминистра выслушал его с тоской в глазах и распорядился больше не пускать на порог кабинета.

При этом Берлянчик отлично понимал, что лишается огромных денег, но романтизм того времени сделал его высокомерным чистоплюем. В условиях, когда все рвались к министерским связям, аферам, бандитам и верхам, он признавал один способ добывания денег — интеллект. Если к нему поступали предложения криминального или сомнительного свойства, обещавшие шальные деньги, он обычно говорил:

— Друг мой, посмотрите напротив — вы видите тротуар? Если там будет валяться миллиард долларов, поверьте, я не поднимусь с этого кресла, чтобы его поднять.

— Миллиард? — с иронией переспрашивал собеседник. — Я думаю, за миллиард вы всё-таки поднимитесь.

— Нет! — твердо отвечал Берлянчик и сухо смотрел на собеседника. — Не поднимусь. Это скучно, дорогой мой, а я, поверьте, не занимаюсь скучными делами.

И это было правдой.

По мере роста доходов «Бума» рос его авторитет, и однажды на адрес фирмы пришло приглашение принять участие в съезде предпринимателей в Киеве. Берлянчику это приглашение польстило, и он стал, было, собираться в дорогу, но тут от перенапряжения на роговице его глаза возникло нечто инородное, похоже на плёнку, и он бросился к семейному врачу.

Глава 5. Педункулюс пубис

Доктор Аверкин, семейный врач Берлянчика, был литератор, медик, эрудит, историк и, как всякий яркий многогранный человек, испытывал острую потребность в общественном внимании. С экранов телевизоров он не сходил. Камера не могла обойти его стороной, так как он всегда был на виду, рядом с главными героями любых передач: театральных премьер, литературных презентаций, артвыставок, демонстраций высокой моды или открытия городского бювета.

После театральной премьеры он неизменно заходил в грим-уборную к исполнителю главной роли и говорил:

— Если вас интересует мнение одесского интеллигента о вашей игре, извольте... Я в катарсисе! Я просто потрясён!

В обычной, не парадной жизни доктор Аверкин заведовал фтизиатрическим отделением больницы и, как уверял, знал всю медицинскую Одессу. Полагаясь на эти знания, Берлянчик определил ему ежемесячную зарплату и теперь обращался к нему в случае любых недомоганий.

Честнейший доктор, сформированный в социалистической эпохе и не адаптированный к рыночной нищете, был болезненно взбудоражен размахом финансовой деятельности своего пациента и поэтому предупреждал всех врачей, которых привозил к Берлянчику: «Вы едете к миллионеру! Вас ждёт превосходный гонорар!»

Когда Берлянчик показал ему глаз с тускловатой пленкой в уголке, доктор внимательно рассмотрел её своим открытым умным взглядом и задумчиво спросил:

— У вас дома есть собачка?

— Нет.

— А как вы переносите тополиный пух?

— Превосходно.

— Вы не удивляйтесь, что я задаю эти вопросы: шерсть и пух весьма сильные аллергены... Скажите, а в Африке вы служили?

— Нет, не приходилось,

— Значит тоже нет. Ясненько, ясненько... Ну что ж, идемте я покажу вас Валечке. Это отличный стоматолог.

— С глазами... К стоматологу?! — удивился Додик.

Как врач и интеллигентный человек, доктор Аверкин мягко пояснил:

— Додик, я ваш семейный врач — это так или не так? Так... В таком случае вы должны мне доверять. Объясняю: иногда корневые воспаления зубов дают подобную картину... Запомните: вы не должны сомневаться в моих рекомендациях, как-никак я кандидат наук, зав. отделением и сорок лет работаю врачом.

К прочим своим достоинствам, доктор Аверкин был человеком светским, и поэтому весь длинный коридорный переход к стоматологу он постоянно с кем-то раскланивался, отпуская шутки находу, обнимал медсестёр за талию и целовал им ручки.

Валечка, семидесятилетняя старушка-стоматолог осмотрела полость рта и зубы Берлянчика и нашла их в отличном состоянии. На прощание Додик сунул старушке в карман халата десять гривен, что имело для его психики самые удручающие последствия.

Совестливая старушка сочла себя обязанной отработать эти деньги и где-то разыскала цветной альбом глазных болезней 1895 года издания, и усердно проштудировала его с доктором Аверкиным.

На следующий день, когда Берлянчик явился к семейному врачу, у того было крайне встревоженное лицо.

— Знаете, Додик, — сказал он, — я в легкой панике... Мы просмотрели с Валечкой альбом и установили ваш диагноз. Мне бы не хотелось вас пугать, но! Немедленно надеть тёмные очки. Ничего не читать и не писать. Телевизор не включать. Дома тоже находиться в очках, в затемнённой комнате, а ещё лучше лежать в очках с закрытыми глазами... Завтра я покажу вас профессору Лобовскому.

Это не на шутку встревожило Берлянчика.

— Доктор, — испуганно спросил он, — но что это за диагноз?

— Всё скажет вам профессор.

— Но всё же... Что-то опасное для глаз?

— Глаза — это всегда опасно!

— Но ваше мнение, — настаивал Берлянчик. — Это может грозить мне слепотой?

— Додик, — отрезал доктор, — я врач, а не гадалка. Пока профессор не посмотрит, я ничего вам не скажу!

Вернувшись домой, Берлянчик застал жену в полуобморочном состоянии: ей уже звонил доктор Аверкин.

— Елизавета Евгеньевна, — сказал он, — я вас прошу не падать духом!

— А что случилось?

— Вашему мужу грозит неизбежная слепота. Полная... Я сам поставил ему диагноз и, боюсь, что не ошибся. Но крепитесь, дорогая! Мужайтесь... Я понимаю ваше состояние, но я был обязан поставить вас в известность, как друг! Как ваш семейный врач и просто, как интеллигентный человек!

Берлянчик, как мог, успокоил жену, а утром надел тёмные очки и снова поехал к доктору Аверкину.

Доктор был любезен, но суховат. Он молча спустился к машине, держа под мышкой огромный альбом глазных болезней, который вёз профессору Лобовскому.

Профессор принял их в своём кабинете. Это был крупный мужчина с рассеянным взглядом и приятной семейной сутулостью. Особо отличала учёного одна характерная черта: всем состоятельным клиентам, если учёный об этом узнавал, он ставил единственный диагноз — сифилис. Берлянчик тоже не избежал этой участи, поскольку доктор Аверкин уже предупредил профессора, что привёл к нему миллионера.

Профессор безучастно косился на альбом, и также невнимательно выслушал коллегу, держа пальцы на очках в нагрудном кармане халата, однако, не вооружая ими глаза.

Затем он легко и быстро вознес свою сутулость на высоту профессорского роста, велел Берлянчику снять тёмные очки и подвёл его к окну.

— Нет-с, — сказал он, внимательно рассмотрев глаз пациента. — Это не то... Я не вижу никакой опасности для зрения, похоже, что это ммм... Вот что, голубчик, я сейчас выпишу вам направление на анализ крови. Сдадите его на третьем этаже. Там есть сестра Вера — скажите, что вы от меня... — тут в голосе учёного появились простецкие доверительные нотки, — и дайте ей десятку.

Было очевидно, что альбом доктора Аверкина терпит полное фиаско.

Однако доктор Аверкин быстро сменил роль блестящего диагноста на  достоинство человека, близкого к высоким профессорским кругам, чем и спас себя от посрамления.

— Это известнейший учёный, — сказал он о Лобовском, когда они вышли от профессора. — Светило! Додик, в качестве небольшой и любопытной справки: в Америке консультация профессора такого ранга обошлась бы вам в несколько тысяч долларов, а здесь... — доктор шутливо хохотнул, — я сделал вам её бесплатно.

— Спасибо, доктор!

— Земной поклон вашей супруге. До свидания!

Спустя три дня Берлянчик подъедал к разрушенной кирхе. Здесь ему назначил встречу профессор Лобовский. Он уже прогуливался по площадке, заложив руки за спину.

— Я получил ваши анализы, — сказал он, уже без всякой доверительности и теплоты. — Плохо, голубчик, плохо... — И он показал Берлянчику три каких-то мятых листочка, которые украдкой держал за спиной. — У вас брали пробы на рик, рив и рим. Рик и рим отрицательные, но рив — положительный...

— А что это может означать?

— У вас, братец, сифилис.

— Что?!

— Да-с... Этот педункулюс пубис на роговице — типичная картина активного процесса... У вас есть два выхода, голубчик: или пролежать двадцать один день среди проституток, наркоманов и цыган или, пожалуйста, — я могу пролечить вас амбулаторно. За десять дней вы станете вполне здоровым человеком. Но это будет стоить пятьсот долларов.

Берлянчик был ошеломлен.

— Господин профессор, — пробормотал он упавшим голосом, — я мужчина и, как у всякого мужчины...

— У вас были женщины?

— Да.

— Всех ко мне!

— Куда — в больницу?

— Гмм... А много их?

— Я думаю, «Икарус» наберётся.

— Нет, нет... В больницу не надо. Я дам вам адрес дачи, хорошо? Везите девушек на дачу.

— По той же таксе?

— А как же, — добродушно пояснил профессор. — Я должен буду проколоть каждую из них.

— Но, может быть, вы уступите на опте?

— Нет, нет. У медицины нет понятия «количество» и «опт». У нас каждый больной — это человек.

На этой милосердной ноте торг с профессором закончился. К трём часам дня Берлянчик привёз Лобовскому пятьсот долларов. Профессор завёл его в коридор своей квартиры с небольшой площадкой и пятью ступеньками подъёма. Здесь, по просьбе учёного, Берлянчик спустил брюки и нагнулся, и в этой позе пробыл где-то с четверть часа в обществе облезлых шкафов, обуви, книжных связок и велосипеда на стене. Наконец профессор появился.

— Не забудьте про девиц, голубчик, — напомнил он, выйдя из комнаты со шприцом. — Всех ко мне... Безотлагательно!

После укола Додик поехал на работу. Весь остаток дня он провёл в разговорах с самим собой, подбирая модели объяснения с женой и ротой остальных любовниц. В известном смысле, это помогло. Иногда предел отчаяния — это начало просветления рассудка, Берлянчик тут же вспомнил тёмные очки, альбом доктора Аверкина и те три листочка, которые профессор прятал за спиной. К тому же его девицы не выказывали никакого беспокойства или признаков тайной угнетённости, а выглядели вполне весёлыми и здравыми людьми.

Берлянчик решил сдать повторные анализы, уже минуя профессора Лобовского. Они дали отрицательный ответ.

Поняв, что профессор сфальсифицировал диагноз, Берлянчик пришёл в неописуемую ярость. Обычно это состояние протекало у него в несколько этапов. Первым его естественным желанием было завернуть в газету кусок ржавой водопроводной трубы и хорошенько отходить ею почтенного учёного. Но это пахло вульгарной уголовщиной, и гневный поток его мыслей вошёл в более цивилизованное русло: теперь Берлянчик подумывал о жалобе в Минздрав, в прокуратуру или в городской отдел здравоохранения. Но это тоже отпадало: старая традиция подпольного цеховика возброняла ему любые жалобы, доносы или заявления.

После этого ярость Берлянчика претерпела ещё одну метаморфозу, и мысли его обрели философское звучание.

Теперь он размышлял о том, что городская медицина теряет милосердие и старый университетский дух широкой образованности и гуманных идеалов, что общее падение нравов принимает здесь самые уродливые формы, что многие врачи узкообразованы, плохо воспитаны, черствы и смотрят на недуги и страдания больных как на средство пополнения личного бюджета.

На последнем этапе Берлянчик полностью обрёл душевное спокойствие.

Как известно, он был бизнесмен, и поэтому старался не оценивать обиды, исходя из норм отвлечённой справедливости, зная, что это только разрушает нервную систему и толкает на глупые поступки. Он бурлил до тех пор, пока проблема не потеряла остроту, и только после этого отправился к профессору Лобовскому. Теперь мысли его работали в чисто практическом ключе.

— А, это вы! — сказал профессор, когда Берлянчик, деликатно постучав в дверь, заглянул в кабинет. — Заходите, заходите... Куда же вы пропали? Где вы и ваши дамы?

Берлянчик занял место перед профессорским столом.

— Дам не будет, господин профессор.

— Но я обязан их обследовать.

— Сожалею, но это невозможно.

— Как это — невозможно? Вы понимаете, что вы носители инфекции?

— Понимаю, понимаю... Но позвольте доложить, что дамам нравится инфекция. Я навестил каждую из них и, поверьте, был просто поражён: сифилис у них так же поднимает настроение, как анекдоты «Золотого Гуся»... Неужели это типично для болезни?

— Голубчик, выражайтесь пояснее.

— Пожалуйста, — сухо произнёс Берлянчик. — Ваш диагноз — обычная фальшивка. Я сдал повторные анализы. Там сифилис только в профессорских мечтах.

Профессор удивлённо вскинул брови.

— Значит какой-то из анализов ошибочный, — вяло пояснил он, глядя на Берлянчика мёртвыми рыбьими глазами. — Это, голубчик, медицина. От ошибки ни один врач не застрахован.

— Серьёзный довод, — согласился Берлянчик. — Но, господин профессор, у меня есть веский контраргумент... Вчера в этом кабинете побывал солидный рыжий господин. Золотая цепь на шее, часы «Ролинс» на руке, перстень с сапфиром на мизинце — в общем, все признаки тяжёлой венерической болезни... Вы осмотрели обычный херпис на его губе, послали к сестре Вере, получили фирменный диагноз, пригрозили обществом наркоманов, проституток и цыган и запросили пятьсот долларов за уколы в вашем коридоре. Вынужден признаться, что это был мой товарищ Гаррик Довидер, и что весь ваш разговор он записал на плёнку... Если желаете, вы можете её прослушать.

Холёное лицо профессора покрылось сигаретным пеплом.

— Я вас прошу, — сказал он изменившимся голосом, — не поднимайте шума. Давайте мы уладим всё по-человечески.

— Это уже другой разговор.

— Я верну все ваши деньги до копейки.

— Оставьте их себе.

— Ну что вы! Немедленно верну!

— Не надо! — твердо произнёс Берлянчик. — Я пришёл не за деньгами... Да, конечно, по вашей милости я провёл несколько тяжёлых бессонных ночей; но я бизнесмен, господин профессор, и умею делать деньги даже на собственных нервных потрясениях. Так вот: поскольку я не в силах изменить ни нравов общества, ни тех социальных условий, которые привели вас, широко известного учёного — уж простите за откровенность...  к шарлатанству, а вы не можете проколоть меня физраствором или накормить каким-нибудь плацебо, я предлагаю решить эту проблему полюбовно. Я вам отпускаю все грехи и отдаю пятьсот долларов впридачу, а вы...

— Да, да... А я?

— Предоставляете в моё распоряжение все ваши высокие, кожно-венерологические связи.

— Пожалуйста, голубчик, поясните?

— Поясняю... Видите ли, Виктор Иванович, я разминулся со своей эпохой. Пока все носились с высокими идеями, я коптил рыбу в Ильичёвске и держал на Воровского подпольные цеха. Теперь роли поменялись: идеалисты погрязли в разложении, а я превратился в патриота... Я не эмигрировал в Америку, создал бизнес. Плачу налоги. Не замешан в интригах и коррупции. Не имею врагов и конкурентов... У меня появились независимость и взгляды. Мораль и идеалы. Я требую порядка и гражданских прав... Иначе говоря, я потерял спасительные инстинкты голодных неустроенных людей и вышел на опасные пределы высоких нравственных потребностей... А вы, видимо, знакомы с нашими реалиями и понимаете, как это опасно?

— Понимаю, голубчик, понимаю. Но чем я могу помочь?

— Весьма существенно!..  Мне нужна поддержка и защита. Или «крыша», как теперь модно говорить. Но к бандитам я обратиться не могу — я законопослушный гражданин. Платить чиновникам я тоже не не хочу — не позволяют идеалы... Как видите, сложилась ситуация, которая требует гибкого подхода, а компромисс — это, как известно, допустимое насилие над взглядами... Вот я и подумал: а почему бы мне не обратиться к вам?

— Ко мне?!

— Да, к вам... Ведь среди ваших пациентов наверняка есть очень влиятельные лица?

— Естественно! Я — дерматолог, а кожу носят все: банкиры, министры, депутаты, налоговые службы, бандиты, прокуроры и чиновники... Но как это согласуется с вашим идеалом?

— Вполне... Помощь врача-венеролога — это просто милосердный акт. Она не потревожит мою совесть демократа.

— Любопытно. Очень любопытно!

— Так вы согласны мне помочь?

— Конечно же, конечно... Вы очень импонируете мне.

— Значит мы договорились?

— Да, да... У меня есть очень ценные знакомства. Звоните мне в любое время. Я буду счастлив вам помочь.

— Тогда до встречи!

— Минуточку, голубчик... Смажьте веки настоечкой календулы и промойте их дегтярным мылом. И плёночка уйдёт из роговички. Она сразу посветлеет.

— Спасибо, господин профессор!

— Не стоит, дорогой мой, благодарности... Право же, мне так неловко перед вами. Вы такой приятный человек.

— Всё, всё! Ни слова больше. Ничего не было. Забыли.

— Всего вам самого хорошего!

— До свидания!

Таким образом, отнеся сифилис ко всем прочим издержкам реформаторской поры, а профессора — к полезному знакомству, Берлянчик избавил свою психику от тяжёлых потрясений и поступил очень дальновидно. Дальнейший ход событий это подтвердил.

Глава 6. Лотерея любви

Между тем «Бум» процветал. Верно схваченная идея заводских взаимопоставок сейчас работала сама по себе, без вмешательства Додика. Ее обслуживали инженеры, экономисты, управленцы и ученые, придавшие делу основательность и размах. Сам же Берлянчик заслушивал доклады подчинённых, плохо вникая в их суть. Иногда он ловил себя на том, что вообще не понимает, о чём идет речь, и это приятно тешило его самолюбие: он создал живой финансовый организм, который перерос его, отца-основателя, и приносит деньги как компьютерный робот.

Теперь в Берлянчике бурлила новая идея.

Он считал, что традиция великой русской литературы тихо почила в бозе где-то в предвоенные годы. За последующие шестьдесят лет несколько дивизий писателей и около сотни толстых журналов умудрились не создать ни одного яркого, живого лица. Человека заменили события. Исчезли Жюльены Сорели, Гобсеки, Пьеры Безуховы, Григории Мелеховы, Джейкобы Барнсы и Остапы Бендеры. Ушло божественное послевкусие образа, которое селилось в душе ещё в юные годы и грело до глубоких седин. На смену этому пришли войны, гулаги, партизаны, деревенские печали, депортации, постмодернизм, следователи и бандиты. Слово утратило исповедальность и глубину. Тургеневы, Гоголи и Толстые вешались и спивались. Литература потеряла героя, а вместе с ним и самое себя.

Идея Берлянчика состояла в том, чтобы вернуть публике гения.

Под эти благородные цели он создал фирму «Виртуозы Хаджибея», купил великолепный старинный особняк и немедленно приступил к его реконструкции. Он решил основать «Клуб гениев». Построить небольшой театр, артгалерею, концертный зал и издательство, чтобы объединить все музы под крышей «Виртуозов Хаджибея» и дать приют всему тому великому, но беспомощному и больному, что таилось в недрах общественной жизни, не имея сил всплыть на поверхность.

Но тут в разношерстной  учредительской среде начался отчаянный разброд! Мучимый раскаянием за грехи молодости и той невостребованной жаждой меценатства, которая оживает в каждом солидном бизнесмене, когда он не знает, куда девать пачки денег, Берлянчик настаивал на том, чтобы «Виртуозы Хаджибея» выполнили свои уставные обязательства. Но его поддержал только бывший «ломщик» Гаррик Довидер, который с возрастом перестал есть свинину и обратился к богоугодным дедам.

Надо сказать, что идеализм Берлянчика имел давние семейные корни. Ещё отец Додика, чекист и сын владельца скобяной лавки в Прилуках, хотел переделать мир с помощью маузера, решив, что та часть населения, которая останется после отстрела, сразу распахнёт свои сердца справедливости и добру. В свою очередь, Берлянчик, получив в наследство от отца общество возвышенных целей, которое очень скоро превратилось в общество доносителей, казнокрадов, роботов-энтузиастов, пьяниц и болтунов, тоже взялся за его переделку: он решил стать пионером рынка с человеческим лицом. Парадокс состоял в том, что если бы убеждения отца столкнулись с убеждениями сына, то первый расстрелял бы второго, не задумываясь, как того требовала беспощадная логика революционной борьбы, даже не подумав о том, что оба они есть производная одной и той же идеалистической основы, которая, в разные времена, то улучшает мир и служит его процветанию, то проливает реки невинной крови.

Любопытно отметить, что поначалу идею создания «Клуба гениев» все учредители «Бума» приняли на «ура». Газецкий сразу увидал себя в респектабельной роли мецената и даже прослезился от восторга. Он любил благородные дела. В своё время он пожертвовал сто лампочек школе-интернату и оплатил аренду козы, которая была использована в одном нашумевшем театральном шоу. Сообщение об этом попало на страницы местной печати, о чём Газецкий с удовольствием написал своим друзьям в Австралию. Петя Димович, имея двух беременных жён, также считал, что немного богемы не повредит его семейным устоям.

Однако, как только выяснилось, что, кроме гениев, «Виртуозы Хаджибея» ничего не принесут, эйфория в учредительской среде стала угасать. Первым очнулся Миша Газецкий. Он полагал, что меценатство должно носить взвешенный характер. Он считал, что сто лампочек и аренда козы есть его посильный и достойный вклад в дружные усилия остального человечества. Петя тоже полагал, что служение музам лишит их коммерческой чистоты побуждений, и поэтому настаивал на превращении «Виртуозов Хаджибея» в нечто среднее между казино и борделем.

В этой атмосфере противостояния, охватившей всю страну — от парламента до казино — состоялась презентация «Виртуозов Хаджибея».

Основную массу приглашённых составляли обеспеченные гости. У входа их встречала улыбчивая блондинка, которая предлагала входные билеты по двадцать пять долларов за каждый. В общей толпе Берлянчик увидал генерального директора акционерного общества «Монако» Горчака. Горчак водил рассеянным взглядом поверх головы Берлянчика, явно рассчитывая на то, что Додик обратит на него внимание и проведёт в зал бесплатно.

Так оно и случилось. Взамен Берлянчик надеялся на дружеское расположение Горчака, а заодно — на скидку в цене за дорогую сантехнику и стройматериалы, которыми торговало «Монако». Однако, все попытки Берлянчика коснуться этой темы терпели крах. Лицо шефа «Монако» сразу каменело; он начинал что-то напевать или высматривать кого-то поверх голов, или, перебивая, говорил:

— Додик, что это у вас за мулька такая — лотерея любви?

Зал был переполнен. В прохладном полумраке шевелилось густое многоцветье годов. По центральному проходу бесцельно носилась зам. директора «В.Х.» с выражением предельной озабоченности на измученном массажами и кремами лице. Берлянчик сидел за служебным столиком, надменно вскинув голову и покачивая носком ботинка «дипломат». Рядом сидели Гаррик Довидер и Горчак. Как только шеф «Монако» вышел в бар за сигаретами. Довидер раздражённо спросил:

— Додик, пожалуйста, объясни мне, дураку: что здесь происходит? Мы говорили совершенно о другой программе — о концерте вундеркиндов... При чём тут лотерея любви?

— Не знаю. Это дело рук Пети и Газецкого.

— А кто спонсирует эту лотерею?

— Бандиты.

Бывший «ломщик» тяжело вздохнул:

— Пошляки, — сказал он и, скорбно помолчав, спросил: — А зачем ты посадил рядом Горчака? Редкий жмот. Ничего святого, кроме денег, за копейку свой ботинок съест. Неприятный тип.

Додик пытался что-то возразить, но осёкся на полуслове, потому что вернулся шеф «Монако» с одной-единственной сигаретой в руке. Он её выклянчил у какого-то случайного знакомого, которому сперва пожаловался на парламент, безумные налоги и сумасшедшие цены на бензин.

Между тем исполнительный директор «Виртуозов Хаджибея» закончил своё шутливое приветствие и уступил место ведущему, который подхватил эстафету веселья. Он привычным жестом поправил слуховой аппарат и щёлкнул в зал ослепительной блиц-улыбкой, покорявшей не одно поколение одесситов. Грянула увертюра к оперетте «Сильва», под которую любимец публики вдруг вскинул ногу и пропел:

— Траки, траки, траки, траки. Сара с Моней ели раки!

Зал взорвался хохотом и овациями.

— Господа! — громко произнёс ведущий, как только стихли все изъявления восторга. — Начинаем нашу игру… Внимание, господа! Я пускаю рулетку!

Раздался пронзительный музыкальный визг, имитирующий вращение рулеточной оси, и на огромном световом табло высветилось несколько обнажённых женских силуэтов и две таблицы номеров. Тотчас же под звуки народной песни «Помню, я ещё молодушкой была» выплыл длинноногий хоровод в сарафанах и кокошниках и расположился под табло.

Зал притих. Генеральный директор «Монако» отложил сигарету в пепельницу и, утопив щёки в пухлые ладони, заворожено уставился на одну из девиц. Его лицо сразу потеряло свой обычный алый цвет и строгую округлость очертаний.

Дело в том, что в молодые годы Горчак, тогда ещё не шеф «Монако», а скромный бригадир электриков-монтажников, влюбился. В ту пору он жил со старушкой-мамой в коммуне на Воровского и, для поддержания скудного семейного бюджета, демонтировал и продавал люстры, выключатели, электросчётчики и прочие приборы, которые его бригада устанавливала накануне. Как назло, объектом его тайных воздыхании стала жена районного прокурора, жившая этажом ниже, и, в силу опасности, которая исходила от её мужа, воспарившая для электрика несбыточной мечтой. «Что делать? — думал несчастный влюбленный. — Если я не решусь познакомиться с ней, я потеряю её навеки; а если решусь — он может посадить меня за краденые счётчики, и мне её снова не видать!» Поэтому он выбрал оптимальное решение, не связанное с риском лишения свободы.

Теперь можно пояснить, что девица, стоявшая третьей слева под табло, была, как две капли воды, похожа на предмет его умерщвлённых вожделений, и в душе бывшего электрика ожил рой мучительных воспоминай.

— Додик, — едва слышно прошептал он. — Я хочу выиграть третий номер под табло. Ты можешь мне помочь?

Но Берлянчик мстительно молчал.

В это время стихли последние звуки фонограммы, погрузившие публику в сексуальные мечты, и артист, принявший на себя обязанности крупье, снова поднял руку.

— Господа! Те, у кого сумма номеров больше, чем цифра в квадрате «Афродита», приглашаются на сцену. Я прошу их поприветствовать, господа!

Это сообщение взволновало Горчака.

— Что делать, Додик? Я не купил жетонов.

— Я тоже их не брал, — ледяным голосом ответил Додик и перевёл взгляд на Гаррика Довидера, в праведной душе которого уже проснулся бывший «ломщик». Гаррик, не спеша, достал несколько жетонов, которые получил в качестве учредителя «В.Х.», и вручил их генеральному директору «Монако».

— Гаррик, что я тебе должен? — радостно спросил Горчак.

— Как тебе не стыдно?! Мы, кажется, друзья.

Шеф «Монако», сияющий, как новогодняя ёлочная звезда, под аплодисменты публики трусцой выбежал на сцену. Он, изведавший все виды страха на своём веку: от страха перед ОБХСС и до ужаса перед инфляцией, — теперь, быть может, впервые в жизни вкусил всю пьянящую прелесть демократии и бесшабашных рыночных свобод. Вернувшись к столику, он остановил девицу, которая продавала жетоны второго тура, и, хлопнув Довидера по плечу, с какими-то новыми для него, лихими, казачьими нотками в голосе, произнёс:

— Гаррик, ты можешь одолжить мне триста долларов?

— Зачем? — лицемерно удивился Гаррик. — Ведь ставка тура только двадцать пять.

— Я должен получить её наверняка!

Бывший «ломщик» вскинул брови и, положив опытный взгляд на пылающие щеки Горчака, сказал, что пожалуйста, но услуга за услугу: ему нужны вагон обоев, два вагона ванн, машина розовых «тюльпанов», паркет, мрамор и кое-что из прочих мелочей.

Пухлые губы Горчака разверзлись в немом вопле.

— Позволь, — наконец вымолвил он. — Из какого расчёта?!

— Взаимных интересов, — ухмыльнулся Додик.

Девица нетерпеливо передёрнула плечами:

— Господа, вы берёте или нет?

— Нет! — твердо произнёс Горчак.

Но Берлянчик тут же выкупил жетоны и, извиняясь за товарища, сказал, что, к сожалению, у него теперь часто меняются решения. Что поделаешь, инфляция. Цены снова подскочили, а парламент не выделил дотации на секс.

Снова завизжала музыкальная ось и испепелённо затихла, а на табло вспыхнула надпись «Моя обнажённая Афродита». И опять под звуки народной песни выплыл лебединый хоровод, но теперь уже в одних кокошниках и трусиках «бикини». Горчак зевал и улыбался, как это бывает, если верить Просперу Мериме, у смертников перед казнью. Его взгляд был прикован к стройным ножкам дубль-прокурорши, а сердце бывшего электрика раздирали самые разнополюсные чувства. Тут были и память о несостоявшейся любви, и стыд за ворованные люстры, и жажда мести прокурору, и уязвлённая всем этим гордость генерального директора «Монако», которого позорит его униженная юность.

Он обнял Берлянчика за плечи и голосом, молящим об участии, рассказал ему о прокурорше. «Я любил её больше, чем Ромео Джульетту! — воскликнул он. — Но я боялся крупных неприятностей».

— Аааа! Грёзы, юные мечты, — закивал Берлянчик. — Да, было, было! Я недавно вспомнил, как тоже был влюблён…

— В кого? — с надеждой подхватил Горчак.

— В третий швейный цех фабрики имени Воровского, и ты знаешь, Алик, у меня слезы навернулись на глаза... Ну, ладно, ладно! Я могу вернуть жетоны. Но условия, конечно, остаются неизменными.

— Ну, плюс небольшой банковский процент, — зевнул Довидер. — Ему пришлось менять валюту на жетоны.

— Имей совесть, Гаррик! — взмолился шеф «Монако». — Это не мои, а семейные средства. Мы все: я, жена, шурин и его золовка — сидим в этом товаре. Это общий капитал!

— Да, но дубль-прокуроршу хочешь ты один, — резонно возразил Берлянчик.

— У меня на то особые причины, я вам говорил, Додик, не бери меня за горло! У меня мальчик поступает в институт, а сейчас деньгами не берут.

— Хороший папа не тратится на «тёлок».

Тут слово снова взял крупье.

— Господа! — произнёс он. — Сейчас разыгрывалась «голден стар» нашей программы, несравненная Ирочка Клечко-Заамурская! Я прошу счастливчика, у которого сумма номеров больше, чем цифра в квадрате «Моя прекрасная Афродита», подняться на сцену!

Берлянчик, вооружившись очками, пересчитал жетоны, встал, аккуратно одёрнул полы клубного пиджака и направился к сцене, но был остановлен разгневанным директором «Монако».

— Додик, я тебя не понимаю...

— Меня? — удивился Додик, пытаясь обойти товарища. — Это я тебя не понимаю. Я возвращаю тебя в молодость. В объятия прекрасной прокурорши. Ты получаешь ночь любви, без страха за ворованные счётчики, внезапный обыск и арест.

— Хорошо, давай!

Схватив жетоны, Горчак выбежал на сцену, и тут же своды зала огласил шквал аплодисментов и победный туш.

Довидер проводил его ленивым взглядом и задумчиво пожевал толстыми губами, от чего его грубое лицо с копной рыжих, непослушных волос стало похоже на каменную заготовку к бюсту «Мыслителя».

— Додик, — сказал он. — Ты знаешь, чего я больше всего боялся, когда впервые стал под «Берёзкой»?! Нет, не милиции. И не ножа какого-нибудь одураченного «лоха». Я боялся, что на свете переведутся идиоты, и я лишусь куска хлеба! И вот, пожалуйста: прошло тридцать лет, а идиотами по-прежнему хоть пруд пруди.

— Да, в этом вопросе мы не зависим от поставок из России, — согласился Додик, слушая товарища, который говорил, что у него есть отличный покупатель на всё, что удалось заполучить у Горчака.

Однако, к изумлению Довидера, Берлянчик вдруг твердо заявил, что «товар» не продаётся, и всё, от первой ванны и до последнего мешка цемента, пойдёт на нужды «Виртуозов Хаджибея».

— То есть, как — заорал Довидер. — Снова на ремонт этого борделя?!

— Да. Ты же видишь, что в нём ещё масса недоделок.

— Спасибо, Додик!  Скажи, кто выдернул меня из Хайфы и втравил в это фуфло?! Кто заклинал меня памятью моей несчастной молодости, проведённой в «ломке» под «Берёзкой», чтобы я сделал что-нибудь богоугодное для города... чтобы детишки пели, играли, рисовали, а не вставляли «куклы» фраерам? Скажи, для чего мы создали «Виртуозы Хаджибея» — чтобы эти кобылицы вертели голыми задами?

В это время прогремело радостное сообщение крупье:

— Господа! Наш прекрасный вечер продолжается... Сейчас состоится финальный выход нашего ансамбля, и после этого...

И тут случилось нечто совершенно непредвиденное: входные двери распахнулись и, невзирая на протесты директора «В.Х.», в зал ввалилась ватага смущённых ребятишек в концертных бабочках и с виолончелями в руках. «Куда? — шипел директор, взмахивая на вошедших длинными руками, так, будто забрасывал их пригоршнями воздуха.  Кто их пригласил?!»

Додик, зевая, произнёс:

— Я.

Замдиректора «В.Х.» что-то шепнула двум парням, стоявшим у стены, но было уже поздно: Гаррик Довидер выскочил на сцену и своим густым, слоновьим басом, по бумажке объявил:

— Господа! Сейчас состоится концерт молодых дарований. Бах. «Сарабанда»! Соло из второй сюиты для виолончели. Исполняет Виктор Желенко!

Шеф «Монако» встревоженно бежал к Берлянчику, неся остатки ликования на розовом лице. «Додик, что это такое?! Я же выиграл её». А на сцену вышел первый юный исполнитель.

Глава 7. Концерт «Виртуозов Хаджибея»

Это был девятилетний малыш в белых гетрах выше колен с концертной бабочкой и безупречным пробором. Он уселся на стул, который вынес на сцену Гаррик Довидер, установил виолончель между ног, наклонил головку и взмахнул смычком — и на души гостей, воспалённых лотереей любви, излилась леденящая сюитная меланхолия. Зал заскучал. Было слышно, как шумит кондиционер, гоня спасительную прохладу и вздувая пузырями шелка на спинах зевающих дам. Зам. директора «В.Х.» помчалась к сцене, широко и решительно размахивая руками, как дежурный сантехник, вызванный по тревоге, но тут же поняла, что бессильна что-нибудь сделать, не вызвав скандала, и стала осторожно пятиться назад.

— Лена, он ещё долго будет пиликать? — услышал Берлянчик раздражённый женский голос за своей спиной.

— Не говори! Тоже мне искусство… Мы в субботу гудели в «Южной Пальмире», вот это шик! Там пел из Москвы этот, ну как его... Ну, косит под педика…

Только теперь, глядя на эту поникшую публику, Берлянчик впервые осознал истинные размеры проблемы, которую он так легко и бездумно взвалил на свои хилые плечи. Речь шла не просто о судьбе меценатства или этической направленности «В.Х.», а о том страшном монстре, который появился из недр общественного сознания и имя которому серость! Он возник и заботливо пестовался как продукт извращённой идеи равенства и как великое завоевание дурака, который вдруг осознал силу своего большинства и право на всё: на сцену, экран, парламент, перо и бумагу, и свою законную власть над совестью и умом. Ничтожные времена безголосых певцов, пошлых телевизионных вольтеров, имён без дел, гениальности без творений и светочей экономики при тотальной нищете.

Шеф «Монако» сидел, уронив голову на руки и уставившись на носок ботинка под столом, как человек, который силится победить зубную боль.

— Додик, это безобразие! — наконец не выдержал он, отрывая голову от руки и являя миру своё лицо, побагровевшее от прилива крови, воздержания и праведной обиды. — Скажи, за что я дал такой шикарнейший товар?!

— Ну, будь эстетом, Алик... Неужели интересно выиграть девчонку и просто затащить её в постель? Послушай Баха, затем будет встреча с депутатом Жовтневого райсовета и интервью с известным автором-сатириком.

— Не я один, нас шесть призёров... Ты понимаешь, в каком люди состоянии?! В карманах ноль, в штанах — экватор, а теперь сиди и слушай Баха!

— Не страшно! Чуть нервов, перца. Немножко интеллигентного садизма. Игра чувств! Контраст желаний, и только после этого любовь… А? Взрыв страстей! Объятия дубль-прокурорши... Ты увидишь, как это прекрасно!

Шеф «Монако» подавленно молчал, как человек, повторно обманутый судьбой.

Между тем исполнительный директор «В. Х.» почувствовал, что в зале зреют семена гнева.

Слышались шёпот, сморканье, реплики. Началось движение по залу. Только темноволосые арабы сидели и безропотно слушали «Сарабанду» Баха с той набожной покорностью судьбе, какую предписывал им Коран.

Исполнительный директор «В.Х.» стоял в боевой позе кенгуру, готовый воспользоваться малейшей паузой, чтобы смести малыша со сцены. Он с ужасом думал о провале и той неумолимой реакции людей, которые финансировали вечернюю программу. От этих мыслей голова директора покрывалась тяжёлым чугунным колпаком, а ноги пустели, как у резиновой куклы, из которой уходил воздух. Он с ненавистью смотрел на виртуоза-малыша, силясь угадать, на сколько у него хватит концертного завода. Временами мальчонка замирал, опуская головку и смычок, и директор делал спринтерский рывок вперёд, но тут же вскидывал кулак — фальстарт!.. Ребёнок вздрагивал, закрывал глазенки и снова извлекал меланхолию смычком.

Но вот он встал и поклонился публике. Раздался массовый вздох облегчения. Но прежде чем затихли смех и гром насмешливых оваций, Гаррик Довидер вынес второй стул и, к гневному изумлению зрителей, на него взгромоздился ещё один коротышка с концертной бабочкой и виолончелью.

Пряча лукавые улыбки, как того требовала этика музыкального сюрприза, детишки дружно взмахнули смычками — и «Сарабанда» Баха сменилась адажио Франца Шуберта.

— Что делать? — в панике спросил директор.

Режиссёр осторожно почесал макушку, легко касаясь её безымянным пальцем, перебросил мундштук с сигаретой из правого в левый угол рта и скрипуче произнёс:

— Надо выпускать кордебалет.

— Под адажио Франца Шуберта?! — изумился директор.

— Да.

— Прекрасная идея! — подхватила зам. директора «В.Х.»— Это сюр! Чистейший сюр! Виля, ты гений. Чародей... Пусть играют Шуберта, а я сейчас выпущу девчонок.

Она бросилась к карману сцены, чтобы исполнить это намерение, но оказалось, что Довидер тоже не дремал: как только девицы стали в ряд на изготовку, он проворно отступил к пакетнику и нажал на кнопку. Занавес тотчас же опустился, отсекая кордебалет от виртуозов-малышей.  «Ты что, с ума сошёл?! — зашипел директор, пытаясь обойти Довидера и прорваться к кнопке, но тот стоял несокрушимо, как утёс.

Тогда директор отступил на шаг, скрестил руки на груди и, любуясь Гарриком, как шедевром Пикассо, с угрозой произнёс:

— Гаррик, ты всё учёл? Подумай... Ты что, не знаешь, кого ты дразнишь? Или тебе перечислить имена?! Смотри... Тут тебе не Хайфа. У нас за это отбивают головы и взрывают машины!

— Женя, не пугай меня, не надо, я вырос на ножах!

Зам. директора «Х.В.» оттеснила первое лицо.

— Обождите, дайте я! Я знаю, как с ним разговаривать. Гаррик, ты всегда был умным человеком!

— Зиночка, но это дети, вундеркинды.

— Гаррик, у меня ребёнок тоже. В Балтиморе! Девочка закончила медин, а там вытирает задницы старым инвалидам, потому что не может получить лицензию врача. Я должна помочь ребёнку, Гаррик!

— Но это музыка, искусство. Зина, ты слышишь эти звуки? Ты сейчас увидишь слезы, Зиночка, святые слезы.

— Гаррик, перестань! — сорвалась зам. директора «В.Х». — Не надо мне рассказывать про слезы и искусство... Я ещё помню, когда ты ходил в морской фуражке с крабом и уверял московских тёлок, что ты грузин. Убери свой палец с кнопки!

Она поправила шиньон, как солдат пилотку, и решительно шагнула к Гаррику Довидеру, но между ними стал Берлянчик, который подоспел товарищу на помощь.

— Зина, — сказал он, — в конце концов это просто непорядочно... Когда мы создавали эту фирму, речь шла только о «Виртуозах Хаджибея», и это записано у нас в уставе. Тогда о Балтиморе и стриптизе никто не говорил... Надо было сразу мне сказать: «Додик, мы вкладываем деньги для того, чтобы Рена не вытирала задницы балтиморским инвалидам!» — и тогда бы я подумал: соглашаться или нет.

Режиссёр пожал плечами и нетерпеливо произнёс:

— Господа, господа... Девушки остынут, вы это можете понять? Вы что хотите, чтобы они раздевались с перекошенными лицами?

Тут исполнительного директора «В.Х.», видимо, обуял грозный дух таинственных силовых возможностей, на попечении которых находилась его организация, и с криком «В конце концов мне это надоело!» он победно заморгал и бросился на Гаррика Довидера, который принял его в свои могучие объятия с гостеприимной ухмылкой на лице. При этом голова директора беспомощно мотнулась над его плечом и стукнулась о муляж конского крупа, который царственно возвышался над прочим клубным реквизитом. Директор вскрикнул от боли, запрокинул голову с густой тыльносторонней шевелюрой и зажал двумя пальцами нос, из которого выкатилась струйка крови.

— Жлоб! Хулиган! — возмутилась зам. директора «В.Х.» — Ты, липовый грузин... где ты находишься?! Я сейчас вызову ребят… Смотрите, он ударил человека!

— До коови, — печально уточнил директор.

Зам. директора «В.Х.» помчалась за подмогой, отшвырнув в сторону Берлянчика и растолкав делегацию возмущённых призёров, которая решительно двигалась ей навстречу.

Шествие замыкал престарелый немец — коммерсант, который прибыл по делам своем фирмы, поставляющей подержанные «Мерседесы». Не понимания цели похода, он упрямо и весело ковылял в хвосте группы, не взирая на уговоры своих одесских компаньонов. Берлянчик бросился им навстречу, разведя руки широким библейским крестом.

— Куда? Куда? — говорил он, стараясь удержать зону сцены от вторжения призёров. — Минуточку, господа...

— Где администрация? С кем говорить?

— Можете со мной. Я тоже член руководства.

— Где директор?! — требовал призёр. — Сюда его! Немедленно… Я старший инспектор отдела защиты прав потребителей. Вот моя визитка!

— О, боже, — всполошился Берлянчик. — Господин инспектор, вы напрасно волнуетесь. Фирма выполнит все свои обязательства. Мы немедленно начинаем раздачу девиц. Кто первый? Прошу, вас, партай-геноссе.

Берлянчик вежливо изогнулся и с картинной учтивостью протянул руку немцу-старичку, которого тут же дружно заслонили продавцы подержанных «Мерседесов».

— Немца не трогай!

— Почему? — удивился Берлянчик. — Разве он не призёр?

— Между прочим ещё есть призёры, — напомнил Горчак. Тут вернулась зам. директора «В.Х.» в сопровождении двух рослых парней. Она успокоила призёров, заверив их, что немедленно положит конец садизму молодых дарований. По её команде парни устремились за кулисы, набросились на Гаррика Довидера, оторвали его от распределительного щита и, подхватив под руки, потащили к боковому проходу. Гаррик, упираясь, сучил ногами и, ухватившись за муляж конского хвоста, кричал:

— Что вы делаете, ублюдки?! Пустите! Я вас вытащу на люди!

— Заткнись или по печени получишь!

— Попробуйте. Нас будут судить воры в законе... Сейчас должна быть наша программа: адажио Шуберта и пастораль Куперена! Я буду прав, вы увидите!

Однако парни, которых, очевидно, мало заботило, что скажут воры в законе об адажио Франца Шуберта и пасторали Куперена, отодрали пальцы Гаррика Довидера от конского хвоста и собирались вышвырнуть его в коридор, но в это время Берлянчик проскользнул к щиту и нажал кнопку. Занавес плавно раздвинулся, и за спиной юного дуэта обнаружилась довольно безобразная картина: директор «В.Х.» с запрокинутой головой, зажатыми ноздрями и высунутым языком; дюжие парни, волочившие Гаррика Довидера, и зам. директора «В.Х.», которая азартно помогала им, обхватив ноги «липового грузина» и приговаривая: «Ну, Гарричек, ну, будь паинькой! Ну, не дрыгай ножками...» Шиньон ее сбился задом наперёд, а надо лбом торчали две косички, как антенны космических пришельцев, и огромный кремовый бант.

Публика была шокирована. Назревал скандал. Спасая положение, режиссёр схватил руку исполнительного директора и положил её на плечо заместителя. «Дайте номер, идиоты!» — шепнул он, улыбаясь и кланяясь публике. Исполнительный директор «В.Х.», в прошлом актёр на комических ролях, в мгновение ока оценил этот шанс на спасение. Не разжимая пальцами носа, — так, чтобы не усилился поток крови, он подпрыгнул, скрестив ноги в падебуре, и носоглоточным голосом пропел:

— Траки, траки, траки, траки...

— Сара с Моней ели раки! — задорно подхватила зам. директора «В.Х.», тряхнув антеннами-косичками и огромным кремовым бантом надо лбом. И даже вышибалы, изобразив ухмылки на квадратных лицах, стали вертеть чемоданными задами и кланяться публике, не выпуская из рук своей жертвы, которая вдруг изловчилась и с мстительным злорадством бросила в публику:

— Композитор Шостакович! Лирико-философская поэма для квартета!

Это вызвало оживление в зале. Раздался смех и несколько звучных хлопков. Но тут согласно объявлению, которое сделал «липовый грузин», вышли ещё два вундеркинда, уселись на стулья, взмахнули смычками и стали дружно резать и кромсать пространство перед лукавыми мордашками. Под сводами клуба поплыли глубокие музыкальные раздумья Шостаковича, а в зале воцарилась атмосфера наподобие той, что была на броненосце «Потёмкин» накануне восстания.

— Дима, Дима! — звал режиссёр, сложив рупором ладошки. — Кордебалет! На выход, Дима… Выводи кордебалет!

Однако Дима, у которого снова отказал слуховой аппарат, не мог понять, что от него хотят. Он улыбался, беспокойно вертел головой и вопросительно тряс перевёрнутыми кверху ладонями, стараясь уяснить смысл команды. Этим немедленно воспользовался Додик Берлянчик. Как только девицы появились на сцене, он сделал шаг вперёд с хлопком над головой и, подпрыгнув в венгерском ключе, скрестив ноги и щёлкнув каблуками, решительно указал на выход. Это была ясная, профессионально поданная команда, которую Дима воспринял, как наглядную интерпретацию режиссёрской воли, и поэтому безропотно повиновался ей. Мастерски повторив все движения Берлянчика, он увёл свою лебединую стаю за кулисы, где на них сразу же набросилась зам. директора «В.Х.».

— Это Дима, — оправдывались девушки. — Мы не знали, что нам делать. По сценарию мы выплываем лебедями…

— Вы не лебеди, вы б-ди! Дима, Дима… У вас что, нет своих голов?!

— У нас в сценарии совсем другое, — плаксиво возражали оскорблённые девицы. — По сценарию мы раздевались под «Во поле берёзонька стояла», а не под лирико-философскую поэму Шостаковича... Под Шостаковича мы не репетировали.

Этот довод окончательно вывел из себя зам. директора «В.Х.».

— Под «Во поле берёзонька стояла» может раздеться любой дурак! — рявкнула она. — Я тоже могу раздеться под «Во поле берёзонька стояла»... За те деньги, что вам платят в «Виртуозах Хаджибея», вы должны уметь раздеться под любую музыку! Вы знаете, что у Вили в любой момент может быть вспышка озарения, и вы должны быть к этому готовы!

— Девочки, на сцену! Быстрей, быстрей, — торопил режиссёр. — Больше никого не слушать. Следите только за моими жестами! — добавил он, не подозревая, что именно последняя команда погубит дело окончательно. Как только девичий хоровод снова появился за спинами юного квартета, Берлянчик дружески обнял режиссёра за плечо и спросил:

— Виля, как тебе не стыдно? Ты талантливый художник... Ты ставил прекрасные спектакли… Зачем ты занимаешься пошлятиной!

Виля, нервы которого были на взводе, скосил на Додика непроницаемый змеиный взгляд:

— Отвяжись! — отрезал он гневным шёпотом и сделал протестующий жест рукой, который, ждущие его команду девушки, восприняли каждая по-своему: часть из них, строго следуя сценарию и наставлениям зам. директора «В.Х.», эффектно обнажалась, а вторая половина пулей вымелась со сцены, поскольку та же зам. директора «В.Х.» предупредила их, что действие перешло в экспромт, и у Вили могут быть внезапные вспышки озарения.

Тут на сцене появился Гаррик Довидер с кровавым синяком под глазом и оборванным рукавом. Раздувая свои огромные щёки, он по бумажке проревел:

— Композитор Гайдн. Серенада!

После этого вышел новый виртуоз, поправив бабочку, и теперь уже всем квинтетом детишки принялись за поверженную публику, которая стала покидать зал. Последними ушли призёры.

На следующий день Берлянчику позвонили домой и предложили отказаться от своей доли в «Виртуозах Хаджибея». Додик не принял это всерьёз, а ещё спустя неделю по его машине дали автоматную очередь. Берлянчика спасло то обстоятельство,что именно в этот момент он потянулся к ножке медицинской сестры, которую отвозил после процедуры, и поэтому пули прошли над головой.

Решив не испытывать судьбу, он на время спрятался в больнице, куда Додика положили на обследование и откуда ночью выкрали его.

Глава 8. Кровавый уик-энд Додика Берлянчика

Берлянчик лежал на запыленном паркетном полу, раскинув руки и разведя носки больничных шлёпанцев,в которые были обуты его исхудавшие ноги. В треугольнике между шлёпанцами метался мотылёк, видимо, испуганный этим новым для его царства полосатым и тощим предметом. Вид мотылька усиливал ощущение беспомощности и нелепости бытия; как всякий человек, измученный опасностью и страхом, Берлянчик искал ту отправную точку в бешеном водовороте мыслей и чувств, которая помогла бы ему принять кровавую развязку со спокойным достоинством мужчины. Сначала он искал успокоение в думах о дочери и жене, но это не облегчило его страданий, потому что семьянином он себя почувствовал только после второго инфаркта, решив, что надо побыть в благочестии хотя бы несколько дней до кончины.

Тогда он стал думать о бизнесе и «Виртуозах Хаджибея». Но это ещё больше расстроило его! Ибо если собственный конец он воспринимал как естественный финал одряхлевшего существа, то с деятельностью «Виртуозов Хаджибея» были связаны его почти юные устремления и надежды, которые теперь, как песня, оборвались на полуслове, и это нещадно угнетало его.

Берлянчик расправил затёкшие чресла и вздохнул. Теперь он понимал, что у него есть только два одинаково печальных выхода: или он откажется от передачи своей доли в «Виртуозах Хаджибея» — и тогда в субботней телепрограмме «Человек и закон» объявят, что из третьей городской больницы ночью вышел и без вести пропал гражданин Берлянчик Д. С.; или он откажется от самой доли и лишится всего, что имел, кроме жены Лизы, двух инфарктов и огромных процентов по долгам.

Тут невесёлый ход его мыслей прервал шум подъехавшей машины. Додик понял, что наступают его последние минуты! Он положил таблетку валидола под язык, отполз к огромному стенному шкафу и с безотчётной надеждой погибающего спрятался в него. Раздался скрип ключа в двери и стук женских каблуков, за которым следовала осторожная мужская поступь.

— Сейчас ужас что творится! — произнёс мужчина, и Берлянчик с изумлением узнал голос Горчака. — Мой товарищ ночью вышел из больницы и пропал. Был человек и нету. Ирочка, так это ваша вилла?

— Да.

— Странно, если вы такие состоятельные люди, зачем тебе раздеваться в «Виртуозах Хаджибея»?

— Спроси у мужа — это его дикие причуды.

— И, И... он согласен, чтобы ты была наградой для «призёра»?

— Ну, нет! Он позаботился о том, чтобы этого не случилось.

— Гммм... А ты уверена, что он не явится сюда?

— Не бойся, он уехал в Киев.

— А кто тебе сказал, что я боюсь? — произнёс Горчак уже другим, помолодевшим тоном, и тут же бурно приступил к своей роли искусителя, — то есть, стал играть подтяжками и мычать ламбаду, что свидетельствовало о его мужской независимости и игривом настрое.

— Ирочка, мой запоздалый, нежный блюз… Ты знаешь, что «Монако» будет выпускать? Ёжик-пробку для бутылок... Как ты думаешь, их будут покупать?

— Осторожней, кофточку порвёшь!

— Ещё как будут!.. А зеркала для попугайчиков? Мы их делаем из отходов целого листа, это я придумал... Я уверен, тоже будут улетать!

Очевидно, зеркала для попугайчиков и виды на их потребительский успех вернули Горчаку его апломб и равновесие. Однако, девушка любезным, но твёрдым голосом Беназир Бхутто, сказала:

— Алик, не хочу лукавить… Ты знаешь, почему я согласилась встретиться с тобой? Я прочла в твоей визитке, что ты генеральный директор акционерного общества «Монако», а мне нужны такие люди… Мы сейчас сядем, пообедаем…

— Интересно, чем обедать — этой паутиной?

— Нет, я позвонила в «ночной сервис» и сделала заказ.

— Ирочка, но у меня в десять закрывается больница!

— Сядь, Алик, успокойся. Послушай… Я не знаю, как это звучит, но я активно занялась политикой.

— Ты? — изумился Алик.

— Да, я… Я хочу баллотироваться в депутаты Верховной Рады.

— С какой программой?

— Ну… умеренно-консервативной. Скажем так. А ещё точнее — монархической… Я создала организацию «Престольный Набат» и стала ее лидером. Пусть тебя это не смущает. У нас хорошо продуманная, эффективная программа... Ты хочешь нам помочь?

— Каким образом?

— Средствами.

— Хм… Как раз с этим у меня и напрягаловка. Мы только запустили ёжик-пробку для бутылок и зеркала для попугайчиков. Ирочка, а товаром можно?

— Каким товаром?

— Любым. Я могу дать на депутата нержавейку, гвозди, ванны…

Тут раздался скрип гравия под скатами подъехавшей машины и девушка испуганно бросилась к окну:

— О, боже, Павлик... Это муж!

Шеф «Монако» неторопливо вынул носовой платок, как испытанное средство для деликатной паузы в беседе, дающей время на обдумывание, но затем сообразил, что налицо совсем другая ситуация и, наконец, очнувшись от прострации и отбросив всякий этикет, залез под широкую арабскую кровать. «Бедный Алик! — произнеслось в помутневшем сознании Берлянчика. — У него любовь всегда рука об руку с опасностью: то прокурор, то этот Павлик...» Додик видел, как девушка мечется по комнате, не зная на что решиться, и в его измученной страхом и недугом груди пробудилось сострадание, в котором, однако, шевелились бесы тех легкомысленных порывов, что в юности носили его по Дерибасовской в погоне за голубоглазыми москвичками. Он вышел из своего укрытия и, пошатываясь от слабости, тихо, но галантно произнёс:

— Прошу, мадам! — и с этими словами он учтиво поклонился и дрожащими руками распахнул створки своего убежища.

— Кто вы?! — вскричала молодая женщина, в страхе принимая это приглашение.

Запах нежной девичьей кожи и духов «Paloma Picaso» в темноте узкого пространства сразу вывели Берлянчика из предкоматозного состояния.

— Профессор Берлянчик. Советник Президента.

— По каким вопросам?

— Вокально-экономическим, мадам. Ха-ха! Это мы так шутим в президентской канцелярии... Вы что-нибудь слышали об акустическом детекторе Лю-Синя? Нет? О! Он даёт криминальную оценку любому предложению, с которым фирмы обращаются в правительство. Так вот я руковожу этим экспертным отделом! Президент доверил мне…

— Тише, умоляю вас! Они идут сюда!

— Мерзавцы! Мафия! Мы отказали им в кредите, и они решили расправиться со мной… Мадам, я вынужден покинуть вас. Вы разрешите вас поцеловать?

— Нет, нет, не трогайте меня…

— Прощальный поцелуй, мадам! — взмолился Додик. — Может быть, последний в жизни!

Наконец, выклянчив у земного бытия последние крохи благосклонности, Берлянчик вывалился из стенного шкафа и развалился на полу. «Мерзавец! — услыхал он перепуганный шёпот Горчака. — Вытри губы. У тебя всё лицо в помаде...» Берлянчик натянул пальцами рукав пижамы и некрасивым жестом беспризорного провёл им по лицу, но тут же смежил веки и громко застонал: в комнату вошли два его ночных мучителя. Они подхватили Додика под мышки и вынесли его в гостиную, где, развалившись на диване, под торшером, сидел ещё один, хмурый и ироничный господин.

— Мсье Берлянчик, — произнёс он с едва различимым подхватом воздуха, так, словно возвращал тот его избыток, что не превратился в звук. — Что у вас на лице — кровь иди помада?

— Помада, — простонал Берлянчик. — Это Лиза, моя жена…

— Да? Она навестила вас на даче?

— Нет, в больнице… Я вечером не обратил внимания на это, а ночью ваши коллеги доставили меня сюда.

— Ах, вот как! Ну, будем надеяться, что это не поминальный поцелуй... Правда, господин Берлянчик? Вы сейчас подпишите кое-какие документы, и ваша Лиза снова поцелует вас.

— Хорошо, я стану нищим, но в ваших ли интересах, господа?

— В наших, в наших.

— Подумайте! Ведь «Лотерея любви» — это тупиковый бизнес. За ним нет других возможностей, как ещё раз обнажить девчонок под романс «Во поле берёзонька стояла», а я вам предлагаю нераспаханное поле...

— Что же, господин Берлянчик?

— Школу гениев! Клуб талантов! Своих Ойстрахов и Бальзаков!

Тут по знаку собеседника Берлянчику влепили оплеуху, и он грохнулся на пол.

— Послушай ты, жидо-масон! — услышал он сквозь туманное беспамятство резкий, подсапывающий голос. — Мне надоело слышать твои бредни! Десять минут тебе на размышление... Или ты подпишешь отказную, или тебя отвезут на поля орошения и прикончат. Там, среди покойников, много вундеркиндов... Швырните эти кости в спальню, пусть подумает!

Подручные исполнили это приказание и прикрыли в спальню дверь. Берлянчик лежал на запыленном узорчатом полу в какой-то нелепой позе Большой Медведицы с неестественно вытянутой шеей и поджатой ногой. Его байковая пижама вывернулась набок и тянула своим воротом горло, а французская булавка, заменившая пуговицу, больно врезалась в бок. «Ой!» — простонал он, высвобождая руку и пытаясь подхватить больничный шлёпанец ногой. «Додик, — услышал он обжигающий шёпот Горчака, который вынес из-под арабской спальни перепуганный мотылёк. — Мы пропали, Додик…»

Да! Амулем, Алик, — печально отозвался Берлянчик. — Конец всему... Мне, тебе, ёжику-пробке для бутылок и зеркалам для попугайчиков…

— Куда же ты ползёшь?

— Я должен попрощаться с ней, — прошептал Берлянчик, продолжая по-пластунски из последних сил двигаться к стенному шкафу. — Мадам, — сказал он, укрываясь в нише. — Я никогда не думал, что на закате дней своих...

— Уходите. Вы всех погубите!

— Да, да! Я ухожу. Последнее напутствие, мадам…

— Оставьте меня! Не прикасайтесь!

— Друг мой... где ваше сострадание? Я всегда верил в женское участие, в вашу неземную доброту!

Это была святая правда! Берлянчик знал, что мольбой и слезами от женщины можно добиться большего, чем молодостью и красотой, и что выплакать женскую благосклонность легче, чем победить её в открытом бою.

— Мадам, — страстно зашептал он. — Перед вами существо, которое доживает последние минуты... Вот оно! Это я. Человек, который после первого инфаркта поднялся до великой идеи меценатства, а после двух инсультов — к триумфу духа над каторжной бухгалтерией любви. И именно теперь я стану жертвой негодяев! И все мои победы над собой превратятся в мешок костей. Я больше не увижу вас, «Виртуозов Хаджибея», президентской канцелярии и больничных тараканов. О, мадам! Если вы женщина, и у вас есть сердце, не откажите обречённому в вашей доброте! Ну, идите же сюда, милосердие моё… Пусть ваше «да» станет последней милостью, прощальной слезой. Розой, брошенной на плаху…

И эта страстная мольба Берлянчика достигла цели.

— Профессор, я вас понимаю, — взволнованно прошептала молодая женщина. — Но не тут же... Не в стенном шкафу...

— Ангел мой! Я счастлив, что судьба дарует вас, и не хочу выглядеть нахалом — требовать ещё и королевский будуар.

— Но это опасно, сюда войдут!

— Вы правы, не будем терять время…

— Нет, нет, пустите. Я боюсь!

— Весна моя! Ни слова больше. Я вам помогу, клянусь! Я найду средства для предвыборной борьбы. Вы расклеите ваши плакаты на всех столбах и поздравите с Днём металлурга всех райсобесовских старушек. У вас будет своё лобби в Киеве.

— Да, но как, если говорите, вы обречены?!

— Неважно! Не забывайте, что я советник Президента. Я вам дам адрес бизнесмена из Тайваня, и он откроет вам кредит, у него огромные виды на Одессу! Но молчите же, молчите... о, как я тронут вашей добротой!

Но тут раздался ироничный голос с резким самоварным подсвистом:

— Вы живы, господин Берлянчик?

— Вот сволочь! — в сердцах вырвалось у Додика. И понося на чём свет мафию и бандитов, которые не дают покоя личности даже в самые интимные минуты, Берлянчик выскочил из своей неприхотливой обители любви и замертво растянулся на паркете.

— Идиот, посмотри, в какой позе ты лежишь! — услышал он прерывающийся от ужаса шёпот Горчака. — Убери это... Повернись лицом к полу!

Обнаружив свою оплошность, которая могла стать для него роковой, Берлянчик тотчас же скрючился в три погибели, чтобы скрыть бесспорную улику женского присутствия, и в этой позе палачи опять заволокли его в гостиную.

— Ну, что вы решили, мсье Берлянчик? Будем подписывать документы или нет?

— Позвольте мне ещё подумать, — ответил Додик, обнаруживая готовность тут же вернуться к этому занятию. Но сильная рука схватила его за ворот больничной куртки и рывком вернула на середину комнаты.

— Да или нет, Берлянчик?

— Но ещё пять минут, не больше…

Мужчина в кресле едва обозначил ухмылку на губах. Его глаза чуть-чуть разъехались и, казалось, брызнут раскалённым изумрудом, если багровые скулы не удержат их.

— Хватит! — заорал он. — Я уже слышал про школу гениев и вундеркиндов. Я не желаю тратить время на этот лошадиный бред!

Потеряв голову от возмущения и гнева, Берлянчик, как пружина, выпрямился и гордо гроизнёс:

— Да, клуб гениев! Школа вундеркиндов! Потому что это в интересах всех и даже тех, кто не способен этого понять… В городе, где падают дома, с допотопной медициной, битыми окнами в трамваях, рэкетом и нищей профессурой, в крае одичавших и обезумевших мутантов мы заложим оазис утончённости и духовной красоты… К нему потянутся таланты! Вернётся вера! Пробудятся сердца! Сгинет паутина серости, которая обволакивает нас, держа в своём смердящем плену всё истинное и живое, и вопль наш о помощи услышат небеса!

— Всё, он надоел… В машину, и к лягушкам!

— Куда? Пустите! Не трогайте меня!

Но Берлянчика уже тащили к двери, видимо, в последний путь.

Под окнами стояла та самая белоснежная «Хонда», на которой его ночью доставили сюда, а теперь отправляли на поля орошения. В эти ужасные минуты он подумал о дочери, о жене и о том назидательном садизме, с каким вершит расправу над ним судьба, послав ему прекрасное юное создание за минуты до кончины. Страшный вопль уже был готов сорваться с его уст, когда перед ним и его палачами выросла молодая пара с горячими судками и обеденными приборами в руках.

— Мы из «Ночного Сервиса»… Кто заказывал обед на две персоны?

— Я! — закричал Берлянчик, и слезы радости и надежды скатилась по его измождённому лицу.

Глава 9. Додик Берлянчик — пацифист

Додик Берлянчик явился домой в больничной пижаме, шлёпанцах, с бутылкой шампанского, женской помадой на лице и двумя обеденными судками в руках. Именно в этом виде он вскочил в машину «Ночного сервиса» и, проорав, что меняет место пикника, дал свой домашний адрес таким ужасным голосом, что юным официантам показалось, будто жизнь этого человека зависит только от того, сумеет ли он опорожнить судки со снедью на новом месте или нет. Павлик и его подручные не стали преследовать, посчитав это рискованным для себя: все их планы спутали два неожиданно появившихся свидетеля. Кроме того, бандиты прекрасно понимали, что старая одесская традиция подпольного цеховщика не позволит Берлянчику обратиться в правоохранительные органы и поэтому не опасались за последствия.

Увидав Додика в этом наряде, но живого и целёхонького, Лиза сперва радостно просияла, а затем набросилась на мужа со слезами и упрёками.

— Где тебя носило? Я обзвонила все морги, ночные бары и рестораны! Где ты был?

— Тише, Лиза, не кричи, я был на волосок от смерти. Меня укралииз больницы и чуть, было, не убили.

— И поэтому у тебя губы перепачканы помадой?

Как всегда в подобных случаях, объяснения закончились тем, что вначале она вышвырнула его вещи на лестничную площадку, а потом вместе с Додиком внесла их назад и, вытирая слезы, спустилась к машине «Ночного сервиса», чтобы рассчитаться с официантами за обед.

— Дались тебе эти «Виртуозы Хаджибея», — причитала она, узнав о причинах его похищения. — Тоже мне меценат нашёлся. Зачем тебе эти гении и вундеркинды?

— Но ты же хочешь домик в Калифорнии.

— На деньги молодых поэтов?

— Да.

— Это глупость. Кто на этом зарабатывает?!

— Лиза, глупость — мать успеха, я всегда начинаю именно с неё. А те, кто всё знают наперёд, едят макароны по талонам Красного Креста,

— Они тебя убьют или разорят. Увидишь! Потом сам скажешь, что я была права.

— Я знаю! Ты почти всегда права. В девяносто девяти случаях из ста. Правда, всё, что мы нажили, есть скромная заслуга одного моего несчастного процента.

— Давай уедем, Додик. Что нам делать тут? Друзей нет, дочка в Сан-Франциско. Тут скоро не останется евреев. Ты будешь последним дураком, который не уехал из Одессы!

— Нет, Лиза, я уехать не могу.

— Почему?

— Я купил завод.

Лиза поднесла пальцы к губам и испуганно посмотрела на мужа — хозяина завода, который едва держался на ногах от усталости и перенесённых страданий, в больничной пижаме с французской булавкой вместо пуговицы, с синяком под газом и женской помадой на губах.

— Господин владелец завода, — тихо спросила она, — вы, наверное, знаете, что у предприятия стомиллионные долги, три тысячи ртов и каждому выплати зарплату, вода, энергия, тепло, налоги, воры-управленцы, убитые цеха и тяжёлый сбыт?

— Да, я владею информацией.

— Ты, наверное, ухлопал в акции все наши сбережения?

— Почти.

— Значит, мы нищие теперь?

— Ну почему же... а завод?

Увидав болезненную гримасу на лице жены, Берлянчик воспалился духом и сказал, что не видит никакой трагедии или угрозы их благополучию: у него хватка олигарха, совесть отца-чекиста и душа поэта, и что оценивать все его деяния надо исходя из этих качеств. После этих слов силы оставили его: он побледнел, схватился за сердце и рухнул на диван. Лиза немедленно вызвала «скорую помощь» и отправила его в больницу, где над ним стали хлопотать медсестра и врачи.

Оправившись после третьего инфаркта, Додик наотрез отказался ехать в санаторий, заявив, что не станет полоскаться в хвойных ваннах или топать по асфальтовой дорожке с указателем «Триста метров до мужского туалета». И что сколько ему суждено, он хочет прожить в привычной атмосфере, не стесняя себя чрезмерными заботами о своём спасении.

По его просьбе друзья положили его на носилки и спустили к пляжу, а жена Лиза проследила за тем, чтобы его осторожно уложили в ярко-оранжевую палатку под турецким флагом, который прицепил к ней Гаррик Довидер. Затем Лиза убежала на работу, а Додик, приподнявшись над подушкой, с тоской смотрел на игру белоснежных загривков тихо набегающих волн…

Годы ушли. Всё кругом омертвело. То буйное бесшабашное племя, которое называлось одесской публикой его юных лет, сорвалось со своих насиженных мест и с птичьим гомоном устремилось к западным берегам — и именно в тот момент, когда появились все признаки долгожданных свобод: частные рестораны и банки, биржи, парламент и журнал «Эротика», зовущий вкладывать деньги в секс, как в надёжное средство от инфляции. И когда вообще заработать мультисостояние стало легче, чем купить красивый носовой платок.

…Тут мимо палатки проплыла пара стройных ножек, и поникшее сознание Берлянчика оживили юные, несбыточные грёзы. Внезапно девушка остановилась и, подавив в себе остатки колебаний, заглянула к Додику в палатку.

— Здравствуйте, Додик! — улыбнулась она, и палатку озарило сказочное диво. — Вы помните меня? Мы однажды ели раков на даче у Гаррика Довидера.

— О, да, конечно…

— Он посоветовал мне обратиться к вам.

— Он всегда это делает, — ответил Додик, положив таблетку валидола под язык. — Всем, кому до двадцати и бюст не меньше четвёртого размера, он советует обратиться ко мне…

Девушка отделалась смущённым хохотком.

— Я серьёзно, Додик. Есть вариант неплохо заработать на одной вещице…

— Что это — бриллианты или антиквар?

— Нет, эсминец.

— Что?

— Да, да! Он уже в пути, — сказал ребёнок и потупил глазки. — Мы его купили по конверсии и продали Ливии как катер на подводных крыльях. Через третью страну... Но теперь эсминец задержали в Лас-Пальмасе…

— Кто — НАТО иди Интерпол?

— Нет, Додик, всё гораздо прозаичней: туда не поступили наши деньги за портовые услуги. Банк не перевёл, — добавила она голосом обманутой любви. — Додик, вы бы не могли оплатить расходы по стоянке корабля?

— Кто — я? — удивился Додик.

— Да, Гаррик говорит, что у вас есть счёт в Италии. А я бы вам дала сто тысяч долларов наличными.

Додик положил ещё одну таблетку валидола под язык, задумался и, наконец, тихо произнёс:

— Эллочка, закройте дверь в палатку!

— Нет, нет, Додик... Не здесь… Мы встретимся с вами в другом, более подходящем месте. Найдите квартиру или хорошую гостиницу.

— Гостиница — это не проблема, только как я в неё попаду?

— На крыльях любви, как говорят...

— Ах, Эллочка! На крыльях любви я летал давно, а теперь я летаю на каретах «скорой помощи». Вы видите? Прежде, чем сказать вам комплимент или коснуться вашей ножки, я кладу под язык таблетку валидола.

— О, боже, как же вы тогда намерены...

— Эллочка, подумайте лучше об эсминце!

— Но я боюсь, вам станет плохо!

— Конечно, мне нельзя упрашивать. Врачи мне запретили много говорить, Эллочка! — взмолился Додик. — Не мучайте меня, это последняя воля умирающего!

… Ещё где-то с полчаса наглухо закрытая палатка под турецким флагом скрывала тайну двух человеческих существ: юной феи, торгующей эсминцами, и Додика Берлянчика, который безропотно готовился к загробной жизни, собирая последние крохи земной любви. Затем он появился из палатки, лениво осмотрелся, дошёл до пирса и, взобравшись на пятиметровую бетонную опору, ласточкой нырнул в море. Я уже как-то говорил, что у этого человека была одна парадоксальная особенность: сильные стрессы не только не губили его, а, наоборот, оживляли его измученный недугом организм. Когда он вернулся к палатке, Эллочка сидела на раскалённом песке и, сцепив пальцы рук на коленке, томно и вопросительно смотрела на него.

— Додик, так я могу надеяться? — спросила она неуверенным голосом рязанской старушки, рассматривающей сквозь очки на свет новенький ваучер.

— Конечно, у нас все надеются...

— Я серьёзно, Додик, вы же обещали?

— Эллочка, я не отрицаю, но... согласитесь, что с точки зрения человеческой морали это далеко не безупречно. Мы укрепляем позиции диктатора и подрываем баланс сил в этом регионе, а это очень взрывоопасный регион.

— Но эсминец демонтирован, я покажу вам документы. Там нет полного орудийного комплекта.

— Я знаю, нет чехлов. Каддафи их легко пошьёт.

— Вот видите, как вы теперь заговорили…

— Ну, ну! Не надо. Если уж на то пошло, я могу купить вам всё, что захотите: «Шанель», лайковый пиджак, норковую шубу, наконец. Но эсминец? Я вообще не слышал таких цен.

— Вы, обманщик, Додик!

— Нет, я пацифист.

Зрачки ребёнка сузились и стали похожи на выходные отверстия револьверных стволов, но она тут же овладела собой и предложила встретиться опять. Додик согласился, но предупредил, что не станет помогать оружием диктатору.

Свидание прошло в очень милой обстановке, а потом к Додику явился какой-то тип, явно цивилизованный на скорую руку — в новеньких итальянских штанах ядовито-горчичного цвета, в изумрудной футболке и с поношенным кирпичным лицом, которое венчала копна пшеничных волос. Он поздоровался и, без приглашения усевшись в глубокое кожаное кресло, начал с того, что в целом евреев он не любит, но лично к Додику относится с безраздельным уважением. На что Додик вскользь заметил, что хороших евреев больше, чем их есть на белом свете…

— Как так? — не понял гость.

— Арифметически, — ответил Додик и пояснил, что у каждого русского есть один хороший еврей. Сколько русских на свете? Сто пятьдесят миллионов, а евреев не больше восемнадцати. Таким образом выходит, что на каждого еврея в мире приходится целых восемь прекрасных еврея-человек!

— Логично, — согласился гость и открыл папку, которую бережно держал в руках. Его багровое лицо сразу приобрело выражение комедийной напыщенности, как это бывает у человека, который оттенком шутливости хочет смягчить остроту предстоящего разговора. Он сказал, что знает Эллочку с пелёнок и имеет прямое отношение к эсминцу. И что именно его друзья позаботились о том, чтобы восстановительный период после тяжелейшего инфаркта проходил у Додика в приятных эротических условиях, а заодно отсняли всё это на плёнку.

— Но пусть это вас нисколько не тревожит, — добавил он, — мы готовы вернуть вам все фотографии и плёнки, и ещё в придачу триста тысяч долларов наличными. Авансом, наперёд. Но услуга за услугу! Эллочка уже вам говорила: вы переведёте небольшую сумму в Лас-Пальмас…

— А если я не соглашусь?

— Я думаю, вы разумный человек…

И он вежливо откланялся. Потрясённый Додик опустился в кресло. Он грыз ногти, не зная, на что решиться... Пока он был молод и здоров, жена являлась для него чем-то вроде коммунально-бытового приложения к знойным радостям жизни, и только теперь он осознал, как бывал несправедлив к этой прекрасной женщине. Он понимал, что Лиза не простит его и немедленно уедет к дочке в Сан-Франциско. Он страшился потерять её… Но, с другой стороны, он не желал иметь ничего общего с продажей Ливии эсминца, так как знал о санкциях ООН и ненавидел террористов. В его душе поднялась яростная схватка между интересами семьи и человечества, и интересы человечества оказались сильней.

А через несколько дней к Лизе на работу явился мужчина в изумрудной футболке и выложил ей компромат на мужа.

— Не может быть!           — потрясенно воскликнула она, выслушав его. — Неужели это правда?

— Мадам, перед вами факты…

— Слава Богу! Значит, он всё-таки здоровенький. На долгие ему годы, как говорится.

И бедная женщина радостно заплакала.

Глава 10. БИЛЛ О’КАЦ

Едва оправившись от инфаркта с помощью пляжной обольстительницы, Берлянчик впал в гнетущую тревогу. Конфликт с бандитом, возникший из-за «Клуба гениев», оставался неразрешённым, и смертельная угроза ходила за ним тенью по пятам. В поисках выхода из положения Берлянчик отправился к венерологу Лобовскому и вкратце рассказал ему о дачном инциденте, опуская такие ненужные подробности, как встреча с Горчаком и «роман» в стенном шкафу.

— Скажите, — спросил профессор, — а в милицию вы не обращались?

— Нет, я сразу поехал в венбольницу.

— И верно поступили. Очень умно сделали, голубчик. Вы бы только повредили делу. Ну вот что, дорогой, позвоните вечерком. Бандиты — наш традиционный контингент. Я полагаю, мы что-нибудь придумаем.

В десять вечера Берлянчик позвонил профессору, и Лобовский сообщил, что он нашёл выход на бандита, и тот готов решить дело полюбовно. Каким образом он так ловко обернулся, венеролог пояснять не стал. Это известие привело Додика в восторг. Судьбе было угодно, чтобы пятьсот долларов, которые он вручил профессору за мнимый сифилис, отвели от него смертельную угрозу и открыли безопасный путь его идее «Клуба гениев» и к миллионам олигарха.

Спустя день, Берлянчик в прекрасном расположении духа отправился в банк «Мираж», который обязался продать ему пять процентов акций завода. Но тут его ждало неприятное известие. В результате интриг бывших соучредителей Берлянчика — Димовича и Газецкого банк внезапно изменил своё решение и от сделки отказался. Таким образом Берлянчик оставался без контрольного пакета, а только с грудой бесполезной бумаги рядового держателя акций, в которую он ухлопал большую часть своего состояния.

Как всегда в подобных случаях, когда события принимали чрезвычайный характер, Додик вызвал по мобильному Гаррика Довидера, и они вышли в море на яхте «Папирус». Был полдень. Светило солнце, но из одной ехидной тучки сеял мелкий дождь. Небольшие частые волны искрились солнечными мотыльками и были побиты мелкой водяной сыпью. Друзья сидели на палубе, набросив на плечи брезентовое полотнище. Рыжая голова Довидера смотрелась из-под брезента огромным контрабандным самородком.

Берлянчик поделился с другом новостями последних дней. Он рассказал о дачном приключении, венерологе Лобовском, о смене руководства на заводе, положившей конец нормальному сотрудничеству, о своём решении купить это производство и историю с долей «Миража». Гаррик слушал Берлянчика, помешивая ложечкой крепкий кофе и отбивая кивками головы те места в его рассказе, которые казались наиболее банальными, если принимать жадность, вероломство и жестокость за человеческую норму.

— Мне кажется, — наконец сказал он и строго посмотрел на товарища белесыми на выкате глазами, словно предостерегая от возможных возражений, — дело заходит слишком далеко...

— Что ты имеешь ввиду?

— «Клуб гениев». Это идея, конечно, романтическая и, как человек трудной нравственной судьбы, я — «за» руками и ногами. Но завод? — Он кисло поморщился и пожал плечами. — Зачем тебе завод?

— Пойми, «Клуб гениев» потребует больших и, главное, стабильных денег, а их может дать только производство.

— Какое производство?.. От него осталось только имя и большая кирпичная труба. Да и то без дыма.

— Дым будет, не волнуйся.

— Додик, я в тебе не сомневаюсь, но...

— Погоди! — перебил Берлянчик. — Давай вернёмся к философской стороне вопроса. Видишь ли, Гаррик, в бизнесе человек отражается как в зеркале. Если он туп и примитивен, его амбиции идут не дальше «Джипа», тёлок, ресторанных вояжей и, как апофеоз всему, — членство во «Всемирном клубе скифов». Если взять бизнесмена на порядок выше, он ищет удовлетворения в самом процессе дела. Ещё выше — те рвутся в Раду и политику… А вот на самой вершине пирамиды, Гаррик, мы: ты и я... Разве это не заманчиво? Бывший цеховщик и бывший «ломщик» в поисках великих гениев?

— Гммм... — пробормотал Довидер, опуская веки. — Новых Гоголей и Толстых?

— Вот именно! — кивнул Берлянчик. — Ты представь их участь, Гаррик. Их сегодня ненавидят все: родные — за бесперспективность, друзья — за комплексы, женщины — за нищету, окружение — за превосходство, критики — за то, что эти люди вне их понимания и признают только совершенство... И в этой нестерпимой пытке — между осознанием своих возможностей и дикими реалиями — они спиваются и вешаются. — Я — их последняя надежда! Я, я... Давид Берлянчик!

Бывший «ломщик» с уважением посмотрел на друга.

— Значит всё упирается в долю «Миража»?

— Да.

Гаррик наморщил лоб, плотно сжал мясистые губы, надув их крупными бильярдными шарами, и крепко задумался.

— Послушай, — вдруг сказал он, проясняясь лицом. — Я, кажется, знаю, кто может спасти гениев…

— Ну, ну? Выкладывай?

— Билл О’Конноли!

— А кто это? Я не знаю.

— Один знакомый аферист.

— А что это за имя — Билл О’Конноли?

— Нет, так его зовут в Нью-Йорке, а вообще он Боря Кац… Додик, это отличная идея! Надо Борю запустить в «Мираж».

— Билл О’Кац... — задумался Берлянчик. — А давно ты с ним знаком?

— С Борей О’Конноли? Ха-ха… Ещё со времён косыгинских реформ. Господи меня прости… Я помню, мы в Риге продали «Обнажённую Данаю» одному голландцу — подлинник, конечно. Когда он его в своём Амстердаме развернул, то едва не застрелился. Там был портрет маршала Будённого в полный рост и на коне. Ну, а потом мы занялись в Ташкенте серьёзным производством: открыли цех по изготовлению красителей. По соседству с земляками-одесситами. Ехидные оказались ребята! Наживали кучи денег, а над нами всё время насмехались, хотя мы зарабатывали не меньше их.

— И тоже на красителях?

— Нет, — сказал Довидер, и лицо его осветилось тихой девичьей застенчивостью. — Мы их обставили в барбут. Нет, Додик, в Боре ты не сомневайся, я его знаю, как облупленного.

Бесшумно преследуя горизонт, яхта «Папирус» ушла на расстояние, разрешённое пограничными властями, описала широкую дугу и стала возвращаться к причалу. Предметы на берегу начали вырастать в размерах и возвращать себе очертания. Спустя полчаса Берлянчик и Довидер ступили на берег. Они миновали широкую площадь и по крутой полуразрушенной лестнице поднялись в город. Здесь, в Лейтенантском переулке, в тени сиротливой акации их ждал в «Фиате» Алкен. Крохотный шофёр зарылся в толстый «Плейбой», рассматривая обнажённых красавиц. Увидав шефа, он почему-то заговорщицки усмехнулся, нахмурился и спрятал журнал под сидушку. Друзья сели в машину, и Берлянчик велел Алкену ехать к Приморскому бульвару. Там в городской Думе обретался Боря О’Конноли.

В Думе Берлянчика ждал неприятный сюрприз. В дверях одного из кабинетов, дружески обняв его хозяина за плечо, стоял Пума, хозяин страшной дачи.

— Здравствуйте, господин Берлянчик!

Бандит подмигнул своему приятелю и попрощался с ним дружеским жестом — шлепком ладони об ладонь, а затем предложил Берлянчику выйти на бульвар и побеседовать в машине.

— Не бойтесь, господин Берлянчик, не будет никаких эксцессов. Обещаю вам.

Берлянчик вопросительно посмотрел на Гаррика Довидера, и тот ответил ему чуть заметным кивком.

За несколько шагов до шикарного «Ауди», припаркованного в переулке Чайковского, Берлянчик угадал нежный силуэт своей дачной знакомой, который едва прорисовывался сквозь тёмное, тонированное стекло.

— Познакомься, Ира, — сказал хозяин машины с обычным своим лёгким подсапыванием, открыв дверцу «Ауди». — Мой друг господин Берлянчик.

— Профессор Берлянчик, — уточнил Додик, что для обоих супругов прозвучало совершенно естественно. Если муж это воспринял как шутливую самоиронию и желание подхватить его тон, то для супруги это должно было явиться осторожным напоминанием о блаженных минутах, проведённых с Берлянчиком в стенном шкафу. Она протянула Додику руку и посмотрела на него, как в пустоту. На заднем сидении за её спиной, тыча в хозяйку носом и теребя лапами, беспокойно елозил огромный доберман-пинчер. Берлянчик подумал, что крайне серьёзным выражением глаз он напоминает бухгалтера районной столовой. Молодая женщина смахнула собачью лапу со своего плеча и отвернулась.

Мафиози жестом пригласил Берлянчика в машину. С опаской покосившись на беспокойного «бухгалтера», Додик осторожно устроился рядом с ним. В машине пахло французскими духами, свежевымытой собачьей шерстью, нагретостью дорогой аппаратуры и ароматизированной пастой для приборной панели.

— Ира, прогуляйся по бульвару. Мы немного побеседуем.

Женщина открыла дверцу и вышла из машины.

— Господин Берлянчик, — сказал Пума, — как вы смотрите на то, если мы вернёмся к нормальным мирным отношениям?

Берлянчик ещё раз воздал хвалу сказочному всесилию венеролога и ответил:

— Честно говоря, с восторгом!

— Я надеюсь, вы не сильно обиделись на нас?

— Ну, как сказать... Если вам ночью затыкают кляпом рот, а потом крадут через окно, то сами понимаете. Чувствуешь себя не так, как в Кремле на юбилее.

— Ну, тут мы оба виноваты. Давайте будем справедливы, господин Берлянчик. Скажите, вы бы купили ваши «Виртуозы Хаджибея», да ещё за такую мизерную цену, если бы Газецкий не просил меня об этом? Нет. А получили бы льготный банковский кредит? Тоже нет. А вы сорвали платный вечер и угостили нас концертом скрипачей.

— Это была клубная программа.

— Какого клуба? — рассмеялся Пума. — Гениев? Классная идея… Вы не боитесь превратиться в городского сумасшедшего?

— С хорошей манией — пожалуйста.

— Тоже верно. Ладно, по рукам! Дача — это в прошлом. Так, слегка погорячился. По правде говоря, вы мне даже чем-то симпатичны. А почему бы нет? Это коммуняки нас сделали ворами и бандитами, но сейчас другая жизнь, и мы, естественно, другие. У меня свои заводы, банки, бары, салоны, казино, друзья в музах и правительстве. И вы тоже не с пеленок занимались вундеркиндами — были «швейка» и коптильный цех… А теперь бог в помощь: растите своих Ойстрахов и Бальзаков.

Услышав «Ойстрахов и Бальзаков», районный «бухгалтер» встал на передние лапы и грозно заурчал. «Сидеть!» — скомандовал хозяин и громко окликнул жену, которая прогуливалась невдалеке от машины.

— Доктор, — повторил Пума, — обещаю, что больше вас никто не тронет! Вот моя визитка. Можете вернуться в свою квартиру и ходить без пистолета. До свидания!

Берлянчик вышел из машины, и она, лихо развернувшись, ринулась под все запретительные знаки, унося очарование его дачной знакомой и серьёзную вытянутую морду «бухгалтера», торчащую из окна. «Выбрось её из головы! — сказал себе Берлянчик, со страхом обнаружив, что монархистка не выходит у него из головы. — Не трогай льва, не тяни его за хвост. Оставь в покое жену бандита!»

В этот момент из глубины аллеи появился Гаррик Довидер, застыл на обочине дороги и, свернув ладони рупором так, словно, опасался чужих ушей, заорал на весь бульвар, что он уже повидался с Борей О’Конноли и что тот согласен взяться за «Мираж».

Глава 11. Куриный пух в деле реставрации монархии

На встречу с Ириной Филипповной Клечко-Заамурской, лидером местных монархистов, шеф «Монако» господин Горчак явился с чемоданом куриных перьев. История этих перьев явилась следствием тех счастливых возможностей, какими изобилует наша жизнь для энергичных и предприимчивых людей.

За неделю до этого в шикарный офис Горчака, устроенный в бывшей парной, явился представитель солидной аргентинской фирмы, который свободно говорил по-русски, но с заметным одесским акцентом. Он протянул свою визитку и сделал Горчаку два одинаково заманчивых предложения. Первое из них касалось электросиловой проблемы: он дал понять, что у Аргентины сильные позиции в Министерстве энергетики Украины, и что за небольшую мзду он может выбить в Киеве дополнительный лимит для акционерного общества «Монако». Второе предложение было столь же простым и золотоносным, как народный автомобиль Генри Форда или нефтяные поля Поля Гетти. Речь шла о куриных перьях, которые бесславно гнили в глубоких оврагах и траншеях областных птицефабрик, в то время, как на них был острейший спрос на рынках Европы и Азии.

Шеф «Монако», который открывался любой возможности выйти в одесские Форды с одержимостью бывшего секретаря парткома строительно-монтажного управления, уже через день сидел в кабинете директора одной из ближайших птицефабрик. Кроме директора, в кабинете были главбух и главный зоотехник, крупный мужчина с массивным носом и небесно-ясными от утренней протрезвелости глазами. Он нависал над плечом директора, упираясь двумя руками в стол, и смотрел на Горчака с такой озверелой деловитостью, на которую способны только отъявленные пропойцы. Главбух, худая женщина средних лет, стояла в какой-то сиротской позе, привалясь плечом к стене и уперев взгляд в носок сапога с кисточкой на голенище, которым она водила, как жерновом. При этом она держалась за концы косынки, повязанной под подбородком, и всем своим видом давала понять, что не верит в успех перьевой затеи.

Горчак нетерпеливо ёрзал на кончике стула и загибал пальцы по одному, перечисляя все те преимущества, которые принесла бы совместная деятельность птицефабрики и «Монако». Утилизация куриных перьев — раз! Строительство цеха и сушки — два! Шитье подушек и одеял — три! Новые рабочие места для пенсионеров и инвалидов — четыре! Оставшийся мизинец Горчак приподнял над головой и обвёл присутствующих многозначительным взглядом:

— Ну, и пять — это, конечно, ваши личные интересы! — сказал шеф «Монако», загибая последний палец.

— Да, хорошее дело, — уклончиво вздохнул директор, опустив голову и пряча глаза, наполовину отгороженные от мира буйным чертополохом бровей. — Ну, а что, как говорится, от нас, бедных, требуется?

— Только перья!

— Ты слышишь, Ангелина Матвеевна?

Главбух неуступчиво затеребила концы косынки.

— Слышу. А кто платить за них будет?

— Позвольте, — ошарашенно произнёс Горчак. — Но эти перья гниют у вас в оврагах...

— Овраги-то        овраги, — сказал зоотехник, буравя Горчака своими небесно-ясными            глазами, — а перья экспортный товар. Сколько они стоят, знаете?

— Где? В Одессе?

— Нет, на Лондонской товарной бирже?

— В доллярах, — подхватила главбух, обиженно отвернувшись к стене и меняя положение сапог твёрдого мужского фасона. — Или, думаете, раз мы деревенски, то темни и дурни? Вон тот год итальянец приезжал, так он обещав нам Ниццу тут построить — за тии перья...

Упоминание о Ницце подстегнуло Горчака тут же увеличить размеры своих прежних обязательств. Кроме строительства цеха и сушки, акционерное общество «Монако» теперь соглашалось отремонтировать складские помещения, закупить спецодежду для рабочих и оплатить телевизионную передачу «Курица-магазин», в которой пропагандировался румынский опыт работы без посредников. Тут Горчак посмотрел на главного бухгалтера и осёкся, почувствовав, что каждый новый рубль, который «Монако» обещает птицефабрике, отзывается болью и обидой в сердце бедной женщины. Она не сомневалась, что, если допустит вывоз гнилых перьев из оврага, то ушлые городские её бессовестно обманут.

В конце концов, сошлись на том, что надо всё хорошо обмозговать и встретиться опять. Как ни странно, но эта неудача окрылила Горчака. То обстоятельство, что главбух встретила его в штыки, не обескуражило шефа «Монако», ибо по опыту он знал, что первые дивиденды, которые она получит из его рук, сразу превратят это сумрачное и недоверчивое существо в веселую и обаятельную женщину. Зато её непоколебимое упрямство говорило о том, что она тоже прекрасно осознает возможности своего перьевого Клондайка.

Желая исключить малейшую утечку информации, Горчак решил, что первую стадию технологического эксперимента — сбор перьев, их ощипку и сушку — он организует сам, не посвящая в этот тайный процесс никого, даже своих подчинённых. Поэтому на обратном пути шеф «Монако» остановил свой «Понтиак» на околице села, достал из багажника дорожный чемодан и набил его доверху влажными и пожелтевшими перьями, которые торчали из придорожной канавы огромными грязно-белыми верблюжьими горбами.

По приезде домой он отнёс чемодан дворнику, который взялся сушить перья в подвале под своей квартирой, однако утром тот явился к Горчаку и, деликатно начав с дворовых новостей, сказал, что в надподвальном перекрытии оказались щели, и что куриный чад, просочившийся сквозь них, вызвал у его детей бессонницу и головные боли. Ещё сутки чемодан с белым золотом простоял в прихожей, после чего из неё ушли тараканы. Тогда шеф «Монако» отнёс перья в химчистку на Будённого, оплатил услуги по тройному тарифу, и через сутки вернулся за своим чемоданом, который тут же наполнил всё огромное пространство зала для ожиданий запахом прелой вони. Посетители в беспокойстве завертели головами и стали коситься друг на друга и на Горчака, который густо покраснел от неловкости. На его счастье, следом за ним шёл пожилой таджик в тюбетейке и ватном халате, и все подозрения публики обрушились на него.

В довершение ко всему, его шофёр, отпросившийся на пятнадцать минут, не явился ко времени, и шеф «Монако» был вынужден ловить такси, чтобы не опоздать на свидание к Ирине Филипповне.

... Теперь он сидел на стуле, в её квартире для конфиденциальных свиданий и незаметно нюхал кончики холёных пальцев, пахнущие куриным пухом. Свой чемодан он оставил у входа, доверив его охрану дворовому мальчишке, которому обещал хорошо заплатить. На пухлых губах шефа «Монако» блуждала какая-то странная улыбка, менявшая выражение его лица без видимой связи с происходящим: она то кривила его рот насмешкой, то намёком, или просто откровенным зевком, искажавшим округлость и цвет его щёк. Чувствовалось, что он прилагает огромные усилия, чтобы ухватить верный тон с хозяйкой, и что каждая из этих попыток завершается крахом.

Дело в том, что Горчак был влюблён. Он сам не ожидал такого поворота событий. Он обратил внимание на Ирину Филипповну в «Виртуозах Хаджибея» потому, что она была похожа на жену районного прокурора, в безнадёжных мечтах о которой прошла вся его полукриминальная и глубоко партийная молодость. Шеф «Монако» рассчитывал на лёгкий адюльтер, который создаст иллюзию торжества над прошлым, не обременяя его бюджета и не тревожа семейных устоев, но цена досягаемого вдруг оказалась непомерно высокой. Он, чьи лучшие молодые годы прошли в тягостной дилемме — жить от аванса до зарплаты или от ареста до звонка — теперь встретил это своё прошлое самонадеянным и богатым человеком, по-молодецки распахнувшим свою грудь губительной стихии чувств, которая тут же прохватила его до костей.

Кроме того, было ещё одно обстоятельство, усугубившее его страдания. Он понимал, что встречи с лидером местных монархистов возможны только при условии его финансовых вливаний в дело воцарения императорской фамилии. Но с деньгами шеф «Монако» расставался крайне неохотно. Мысль о том, что ему придётся лезть в карман за кошельком, стала грудью на пути его страстей, что, естественно, их ещё больше распалило.

Ирина Филипповна, напротив, прекрасно владела собой. Она смотрела на Горчака совсем другими глазами, чем на даче. Теперь в этих огромных зелёных глазах были сдержанность и холодный деловой расчёт.

— Александр Борисович, — сказала она ледяным тоном, — я хочу вам напомнить, что в присутствии женщины воспитанные люди обычно не нюхают ногтей.

Шеф «Монако» рванул пальцы от ноздрей так, словно его долбануло током.

— Извините!

— Вы меня просили об этой встрече. Пожалуйста, я вас слушаю! — Видя, что Горчак в замешательстве потирает кончики пальцев, исподтишка косясь на них, она добавила: — Если я не ошибаюсь, речь шла о вашем финансовом участии в нашей предвыборной программе...

— Да, но... по правде говоря, я имел в виду больше вас, а не монархистов в целом.

— Спасибо, но лично я в этом не нуждаюсь.

— Ирина Филипповна, я не хотел вас оскорбить, но поймите, у меня тоже свои идейные позиции. Вы монархистка, а я член партии, марксист…

— Шеф «Монако» — и вдруг марксист?

— Да. Нельзя путать идею социальной справедливости и цены на «Привозе»! Это разные вещи. И ещё: Ирочка, семьдесят лет социализма — это не случайность, история таких случайностей не знает, его опыт оценят только далёкие потомки. Придёт время, когда мировой рынок перенасытит сам себя, и общество востребует идею коммунизма. Поэтому я прошу меня понять: одно дело помочь красивой женщине, закрыв глаза на то, куда пойдут эти деньги, — тут меня моя совесть простит. Другое дело мне, убеждённому марксисту, давать деньги на реставрацию монархии.

— Нет, в таком случае я не смогу их принять.

— Хорошо, я предлагаю компромисс: давайте остановимся на Швеции. Там социализм и монархия. Это может нас объединить.

— О, господи, перестаньте нюхать пальцы!

Тут постучал мальчишка, вызвал Горчака и, скорчив кислую гримасу на своём хитрющем личике, сказал, что он не может караулить чемодан, потому что ему нужно в туалет.

— Потерпи, — сказал Горчак. — Я тебе добавлю.

— Я хочу пятнадцать долларов!

Эта сумма разбудила в Горчаке бывшего парторга.

— Ай, ай! — сказал он, качая головой. — Некрасиво, мальчик. В твои годы мы не были такими. Если бы меня попросили о любезности, я бы в жизни не сказал: «Дядя, дайте мне пятнадцать долларов, а иначе я укакаюсь!» — боже упаси. Мы терпели просто так, за обычное спасибо. Потому, что мы были пионеры, комсомольцы.

Мальчик сунул руки в джинсы, и, отфутболив пустую банку из-под импортного пива, которая с грохотом полетела вниз, на дно трущобного колодца, независимо зашагал по галерее. «Вот байстрюк!» — со злостью подумал шеф «Монако» и, подхватив злополучный чемодан, вернулся к хозяйке конспиративной квартиры, которая встретила его разгневанным взглядом.

— Что это значит, Александр Борисович? — спросила она с уничтожающей любезностью в голосе. Горчак доверительно хихикнул и тут же, багровея от достоинства и стыда, провёл ладонью по зализанным волосам.

— Ирина Филипповна, поверьте, я интеллигентный человек и никогда бы не явился к даме с чемоданом, если бы его содержимое могло её шокировать. Уверяю вас!

— Любопытно. А что там — хризантемы?

Шеф «Монако» ласково похлопал по тугому кожаному боку, как по крупу любимого коня.

— В некотором роде — да... Цветы успеха, так сказать... э-э-э... По крайней мере, тут всё, что вам потребуется для получения депутатского мандата: пресса, телевидение, цветные портреты на витринах и столбах — вот в этом самом чемоданчике...

И в довершение эффекта он приподнял чемодан, чтобы ярче подчеркнуть его огромные возможности при небольших физических размерах. Но тут крышка с треском отвалилась, и «белое золото», кружась и лениво падая, стало заполнять квартирное пространство. «Негодяй, он, наверное, открывал замки», — в ужасе подумал шеф «Монако» о мальчишке. Горчак тут же рухнул на одно колено, не зная, с чего начать: то ли собирать куриные перья, то ли удерживать Ирину Филипповну, которая отвернув пылающее лицо от Горчака и прикрыв его рукой, решительно шагнула к двери. Он схватил ворох перьев, сжал их своими плотными и пухлыми ладонями и на вытянутых руках понёс в чемодан, интеллигентно оттопырив мизинец с огромным аметистом в золотых захватах. Как всегда, когда достоинству шефа «Монако» грозила опасность, оно заявляло о себе самым неуместным образом: втянув голову в широкие, мясистые плечи, он смотрел на Ирину Филипповну с таким изумлением, будто это она была виновна в его курином конфузе.

— Ирина Филипповна, — сказал он, вставая, рвущимся от волнения голосом. — Если говорить откровенно, я был против развала Советского Союза...

— Пустите, Александр Борисович! — потребовала монархистка, завьюженная куриным пухом.

— Обождите! — Горчак тревожно оглянулся и уже почему-то шёпотом продолжал. — Но те мои лучшие молодые годы, что остались в нём, и врагу не пожелаешь…

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы по-человечески поняли меня. Представьте: коммуна! Нищета! Один лавсановый костюм, пылесос в рассрочку, и всегда один и тот же отдых — аттракцион в парке имени Шевченко, а за спиной уголовная статья. Пришлось жениться по расчёту, но тут меня тоже обманули: её отец, бухгалтер из Ананьева, обещал мне тридцать тысяч приданого, а получил я только восемнадцать. Когда мы ссоримся, я Симе говорю: «Посмотри в зеркало — ты видишь, какое твой папа мне говно подсунул и ещё недоплатил?!» — тут шеф «Монако» увидал, что лицо монархистки, ещё более прекрасное в крутящейся периной дымке, тронула насмешка.

— Вы, конечно, вольны смеяться надо мной…

Этот изящный оборот, всплывший в памяти шефа «Монако» вместе с отцовским ремнём и двойкой по литературе, тронул доброе сердце монархистки.

— Александр Борисович, я над вами не смеюсь, но, к сожалению, мы люди разные по мировоззрению и духу.

— Почему? Потому что я марксист?

— Нет, у вас скверные манеры. Ну, как вы можете попрекать свою жену, что вам недоплатил ваш тесть, ананьевский бухгалтер?

— Это факт. Так оно и было!

— Но это же ужасно... А почему за каждым словом вы оглядываетесь и всё время шепчете на ухо?

— Привычка, извините. Рудимент! В своё время мы в нашем управлении говорили только шёпотом — везде были уши органов. Когда я нервничаю, у меня появляются старые привычки. Ирина Филипповна, — вдруг добавил он дрогнувшим голосом. — Позвольте сделать вам одно признание?

— Александр Борисович, не надо.

— Разрешите, умоляю вас!

— Но хотя бы при этом не оглядывайтесь, меня это сильно раздражает!

— Хорошо! Я вас люблю…

— О господи, опять… Александр Борисович, объясните мне, пожалуйста, кого вы ищите за спиной на потолке? Как вам не стыдно!

— Извините, нервы! Это смешно, я понимаю, но если вдуматься серьёзно, за этим драма целой жизни. Страх, комплексы, приниженность, нехватки... До вас я любил всего однажды. Сима, моя жена, не в счёт: да, семья, да, ребёнок, да, с годами появились общий бюджет и теплота, но сначала всё было по расчёту, и двенадцать тысяч мне ещё сейчас не доплати...

— Александр Борисович!

— Хорошо, хорошо! Чёрт с ними, не буду вспоминать. И вот теперь, когда в моей жизни появились вы…

— Я вас прошу, оставим эту тему!

— Почему? Ирина Филипповна... Да, я не монархист, и у меня не безупречные манеры, но чувство к вам меня в корне изменило. Клянусь! Я сам себя не узнаю. Я всегда избегал ненужных неприятностей: стыдно говорить, но если я шёл с какой-нибудь дамой в ресторан, и к ней начинали приставать, я тут же, э, э, э… уходил.

— Очень мило!

— Как видите, я с вами предельно откровенен, и поэтому ответьте на вопрос: кому я делаю признание, — не вам ли, жене безжалостного Пумы?! Я знаю, что могу получить нож в спину или кирпичом по голове, и меня это не страшит. Потому что вы сделали из меня совсем другого человека: рыцаря, аристократа духа... Теперь ещё пример: я продаю партию зеркал для попугайчиков без предварительной оплаты — а это что такое?! Тоже факт… Кому я раньше отпускал без предоплаты? Никому!

— Александр Борисович, меня пугают ваши жертвы.

— Минуточку! А на кого я тратил больше, чем трачу на жену? Боже упаси, это наша семейная традиция: любой подарок, который я делаю любовнице, должен быть дешевле, чем жене, а вам я предлагаю стоимость вагонной нормы. Ну, возьмите тот же злополучный пух? Вот вы смеётесь: нонсенс, перья… Но вы только вдумайтесь, пожалуйста: я, марксист по убеждению, буду шить пуховые подушки, чтобы восстанавливать монархию в стране. И для кого я это делаю?! Для вас, естественно.

Горчак умолк. Он стоял в стороне от многоконтурного светового круга, который падал из-под обложки «Плейбоя», заменившей абажур. Сквозь прореху в обложке прорвался ослепительный луч. Он вонзился в пшеничные усики шефа «Монако», украшенные куриным пером. Лицо его выражало достоинство и покой умирающего, огласившего свою последнюю волю, а на лбу и щеках блестели крупные капли пота.

— Ирина Филипповна, — сказал он, приглаживая светлый редеющий пушок на голове. — Я думаю, найдутся интересы, которые станут общими для нас. Давайте сходим в «Южную Пальмиру»...

— Но если ко мне станут приставать, — с иронией спросила монархистка, — вы тоже убежите?

— Ну, что вы, — пойдут гробы! Буду убивать!

Глава 12. Общий диагноз

Берлянчик сидел в кабинете и нетерпеливо вызванивал Гаррика Довидера, когда вошла секретарь и доложила неприятную новость.

В артгалерее «Виртуозов Хаджибея» работала охранником Галина Крот. Бывшая спортсменка, мастер спорта и чемпион Европы по волейболу, Галина влачила жалкое существование: была охранником, мыла в бухгалтерии полы, жила в девятиметровой комнатушке с больной матерью и братом наркоманом, родила без мужа и, по словам её подруги, подумывала о том, чтобы выброситься из окна своей многоэтажки. Накануне вечером она напилась, закрыла помещение и ушла, оставив артгалерею без охраны. Картины на десятки тысяч долларов были брошены на произвол судьбы. Узнав об этом, Берлянчик коротко сказал:

— Уволить!

Обычно Додик избегал подобных мер.

В отличие от Димовича, который заявлял своим сотрудникам:

«Я не требую, чтобы вы меня любили! У вас есть жёны, у вас есть сестры — любите их. А я плачу и требую работы!» — и выгонял любого, кого уличал в служебной нерадивости, Берлянчик был образцом монашеской терпимости. Он никогда не мог уловить грани между состраданием и жестокими законами финансового выживания. В этом смысле он хотел совместить несовместимое: зарабатывать большие деньги, не ломая судьбы и не лишая куска хлеба даже самых бесполезных из своих подчинённых.

После великих строек у Берлянчика осталось полтора десятка рабочих, которые, как правило, ничего не делали: пили водку, «забивали козла» или просто спали в тенёчке под развесистой акацией. Додик знал об этом, но не принимал никаких мер, радуясь в душе, что обеспечил блаженное существование трудовому люду, от которого ничего не зависело в общей деятельности фирмы.

Но Крот — это было совсем другое. Ограбление галереи повлекло бы за собой огромные финансовые траты. Поэтому, скрепя сердце, он решился на крайнюю меру, оставив в стороне всё, что знал о трагической судьбе Галины Крот.

В это время широко распахнулась дверь кабинета и появился Гаррик Довидер. Гаррик был в рубиновом пиджаке, синей рубашке с жёлтым галстуком и в тёмных брюках. Он застыл на пороге, угрожающе двинув густой рыжей шевелюрой на глаза, а затем вернул её в нормальное положение и расплылся в ухмылке.

— Я битый час тебя вызваниваю! — набросился на него Берлянчик. — Что слышно с акциями «Миража»?

— У тебя кофе есть?

— Есть.

— В зёрнах или растворимый?

— Гаррик, — с раздражением сказал Берлянчик, — я тебя о чём-то спрашиваю?

— А я разве не ответил? Ах, да, прости… «Мираж» согласился продать акции завода, и ты становишься владельцем контрольного пакета. Поздравляю!

— Неужели это сделал Билл О’Кац?! — изумился Додик.

— Конечно.

— Но как у него это получилось?

— Путём цивилизованной коммерции. Он продал банку теплоход «Атаман Ус». Частично банк оплатил его валютой, а частично — акциями. Вот и всё!

— Теплоход? Разве Билл О’Кац владелец теплохода?

— Я это не сказал. У него есть лодка на причале, но это далеко не теплоход.

— Как же он его продал?

— Додик, я его не спрашивал. У нас не принято задавать подобные вопросы. Как я догадываюсь, — но это мои домыслы и не больше, — Билл О’Кац нашёл хорошего юриста, и тот подготовил пакет правоустанавливающих документов, а подпись, штемпель и печать — мастичную, конечно... поставил Ян Фортунский. Золотые руки у парнишки! Затем эти документы Билл зарегистрировал в бюро и получил свидетельство на право собственности. Уже подлинник, конечно. — Вот и всё.

— Гаррик, но ведь это может вылиться в скандал. У «Атамана Уса» наверняка есть истинный владелец.

— Ну и что? Это разве первый теплоход, на который с десяток претендентов? Кто истинный владелец, а кто не истинный, — решать будет арбитражный суд, а у банка там железные позиции. Кстати, Билл О’Кац очень щепетильный человек. Он ещё до начала сделки предупредил «Мираж», что могут появиться аферисты, которые заявят свои права на теплоход, но в банке только посмеялись: «Пусть заявят! У нас сам господин Печкин на зарплате...». Ты даёшь кофе или нет?

Берлянчик хмуро позвал секретаря и попросил сварить товарищу кофе. Многоугольное мясистое лицо Довидера округлилось просительной ухмылкой:

— Наденька, две ложки кофе на полчашки крутого кипятку. Две! Без сахара. В кофе я сахар не кладу.

Берлянчик встал из-за чёрного стола с серебристым верхом и прошёлся взад-вперёд по кабинету. Он полагал, что участие Билла О’Каца в изъятии заводских акций у банка ограничится мелкой «ломкой», которая послужила бы торжеству справедливости в его конфликте с «Миражом». Обычно Додик не чурался подобных прегрешений, считая, что природа не терпит избытка чистоты. Но продажа чужого теплохода была достойна осуждения. Впрочем, Додик тут же решил, что в основе всех истинно великих начинаний лежит непостижимость средств их осуществления, и немного успокоился.

Довидер с дивана наблюдал за товарищем, мелкими глотками отпивая кофе.

— Знаешь, — сказал он, — мне самому это дело не по вкусу. Как религиозный человек, я осуждаю Билла О’Каца. Но как люди светские, мы не должны отрываться от реальности: без теплохода рухнули бы все твои светлые планы и мечты.

В это время громко и требовательно зазвонил телефон. Берлянчик подошёл к столу и поднял трубку:

— Алло! Я слушаю!

— Это вы, профессор? — спросил знакомый бархатистый женский голос.

— Я.

— Вы меня узнали?

— Я не мог вас не узнать.

— Вы могли бы приехать на морвокзал?

— Могу.

— Я жду!

Берлянчик отдавал себе отчёт, что речь идёт о жене бандита, с которым он едва уладил отношения. Но Додик не умел противиться своим желаниям. Он их или подавлял на корню или отдавался им целиком, невзирая на любую опасность.

Он извинился перед Гарриком Довидером, сказав, что его срочно вызывает компаньон из Греции и, оставив друга с чашкой кофе в кабинете, выбежал к машине.

… Привокзальная площадь поразила Берлянчика своим запустением. До реконструкции морвокзала это был один из самых оживлённых центров городской тусовки, а сейчас тут гулял морской ветер и высилась массивная уродливая скульптура ребёнка-эмбриона. В самом здании тоже было малолюдно. Сквозь стеклянные стены были видны море, суда, краны и деревья в нижней части бульвара. Их стволы сливались с тёмным фоном опорных стен и, казалось, что облетевшие кроны этих деревьев растут прямо на крыше гостиницы «Лондонская».

Наконец Берлянчик увидал монархистку. Она быстро сошла по трапу «Мавритании» и, держась поближе к корпусу судна, почти бежала по направлению к зданию. Она была в лёгком шифоновом платье, с сумочкой через плечо. Берлянчик помахал рукой и поспешил ей навстречу.

— Вы на машине? — спросила она.

— Да.

— Где она?

— На стоянке.

— Вы сами за рулём?

— Нет, меня привёз шофёр.

— Отправьте его. Я не хочу, чтобы меня видели с вами. Это может быть опасно для вас.

— Хорошо, я отправлю шофёра.

— Идите же! Идите! Быстрее!

Берлянчик бегом направился к парковке машин, а монархистка, ещё раз оглянувшись на корабль, побежала к спуску. Увидев шефа, трусившего элегантной трусцой, Алкен сунул семечки в карман и подрулил «Фиат» ему навстречу.

— Что случилось, шеф?

— Вечерний моцион. Вылезай! У меня меланхолия, Алкен. Я хочу побыть в полнейшем одиночестве.

Берлянчик дал ему десятку на такси и, заняв его место за рулём, рванул к выходу. Но его задержали у шлагбаума, потребовав техпаспорт на «Фиат» и три гривни за стоянку. Наконец он выехал на Приморскую. Монархистка шла вдоль стены к старому морвокзалу, оглядываясь и придерживая платье на ветру. Берлянчик пригласил её в машину, и как только её присутствие стало явью, он сразу утолил свою тягу к безрассудству. «Кажется, я влип в скверную историю!» — подумал он о бандите.

— Что произошло? — спросил Берлянчик.

— В общем ничего особенного. Муж пригласил на «Мавританию» Хопера и весь его чиновничий истэблишмент, а я сорвала ему шоу: сбежала с «Лотереи любви».

— Мда… Я не вправе задавать подобные вопросы, но всё-таки: такая женщина — и он! Как это могло случиться?

— Вы имеете ввиду его прошлое? — просто ответила она. — Ну как вам это объяснить… Если яркий незаурядный человек не принят обществом, он становится его врагом. О Мюрате тоже говорили, что если бы он не стал маршалом Наполеона, то был бы лесным разбойником.

«На Мюрате надо закруглиться», — подумал Додик, поняв, что заходит слишком далеко.

— Вы не сказали, куда мы едем?

Она ответила неопределённым жестом.

— Я, в общем-то, сама не знаю… Может быть, вы что-нибудь подскажете?

У Берлянчика был выбор небольшой.

— У меня есть свободная квартира на Пастера.

— Я не возражаю, — рассмеялась монархистка. — Но прежде мне надо повидать господина Зелепукина.

— А где он?

— Возле «Красной».

Берлянчик развернул машину в сторону Пушкинской. Некоторое время ехали молча. Берлянчик искоса поглядывал на Ирину Филипповну, стараясь подавить безотчётную тревогу. Несмотря на всю привлекательность, она в его глазах оставалась женой Пумы, то есть представителем той самой ненавистной среды, которая пыталась его уничтожить. Невольной носительницей памяти о ней. Иначе говоря, рядом сидела волнующая полярность около ста семидесяти пяти сантиметров роста в лёгком шифоновом платье и неотразимым сумбуром идей в очаровательной головке. Берлянчик знал, что чем сильней контраст, тем он притягательней и опасней. Он чувствовал, что миг, проведённый с ней в стенном шкафу, страшный и блаженный, грел его тревожным огоньком. Он боялся раздувать его.

— Ирочка, — наконец сказал Берлянчик, — вы как-то на даче упомянули о «Престольном Набате». Если не секрет, что это такое?

— Моя организация.

— Вы монархистка?

— В известной мере — да.

— Как это — царь, и в известной мере?

— Пока речь идёт не о троне, а о разумной трансплантации части прошлого в наши дни... Вы смотрели кадры нацистской кинохроники — как жгут книги на костре? Нечто подобное происходит и сейчас. Посмотрите на книжные лотки: секс, мистика, маньяки и убийства. Но ведь мы, профессор, живём в атомном веке, и при таком состоянии умов последствия могут быть апокалиптические. Нам нужна аристократия! Голубая кровь настаивалась веками и породила потребность в красоте. Все великие титаны духа — это имена монархической культуры. Они дали нам цивилизацию. И ещё заметьте: только те европейские народы, что уберегли своих монархов, пришли к процветанию без кровавых социальных потрясений. Это ли не знак господень?

«Ещё бы! — с иронией подумал Додик. — Не будь на то господня воля, я бы сейчас сидел в кабинете и занимался проблемами завода, а не выслушивал бредни этой ненормальной».

Однако вслух он сказал:

— Но как вы объясните это избирателям Чубаевки или, скажем, Молдаванки?

— Они услышат то, что пожелают услышать: про возврат вкладов, про пенсионную реформу, про порто-франко и тому подобное. Де Голль писал, что правду говорят только ничтожные политики.

— В этом смысле, — пошутил Берлянчик, — у нас ничтожества — большая редкость.

Когда они подъехали к гостинице «Красной», господин Зелепукин стоял возле «Джипа», нетерпеливо оглядываясь по сторонам. Со стороны он был похож на большую пузатую сахарницу: круглая голова без шеи с оттопыренными ушами, уходящими глубоко в широкие плечи, короткие ноги, массивный живот. На лацкане его серого пиджака красовался депутатский значок. Вид господина Зелепукина озадачил Берлянчика. Он не мог понять, что общего между этим матёрым с виду и вполне земным чинушей и Ириной Филипповной с её цитатами из Де Голля и аристократическим сумбуром в голове. Ещё больше Берлянчик удивился, когда монархистка попросила её проводить к депутату.

— А зачем я нужен? — не понял Додик.

— Господин профессор, мне предстоит очень серьёзный и трудный разговор. С вами я буду чувствовать себя уверенней.

Берлянчик не стал упрямиться.

— Здравствуйте, господин Зелепукин! — сказала Ирина Филипповна, когда они приблизились к нему. — Я — та самая Ирина Филипповна, о которой с вами говорил господин Костюкович. А это господин Берлянчик. Его банк будет финансировать нашу программу.

«Какой банк? — удивился Додик. — Какая программа? Что эта фантазёрка несёт?!»

«Сахарница» еще больше втянула голову в плечи, что выражало наивысшую форму сарказма.

— Милочка, я вас ждал к восьми. К восьми — это значит к восьми. А сейчас три минуты девятого, и у меня ещё Киевская трасса впереди. Ну выкладывайте, что там у вас. Только покороче.

— Господин Зелепукин, нам нужна ваша помощь.

— Кому это вам?

— Ну... Умеренным консерваторам. Скажем так. По круглому лицу Зелепукина облаком скользнуло сомнение: не совершил ли он глупость, потратив драгоценное время на встречу.

— У вас есть программа?

— Да есть.

— Какая? Только в общих чертах.

— Прежде всего, это создание крупных помещичьих землевладений.

— Что, что? — взревел депутат.

— Вы не ослышались: помещичьих, я сказала.

Зелепукин бесцеремонно повернулся к ней спиной, открывая дверцу «Джипа».

— Вот что, любезная, найдите себе другой предмет для веселья… Я вам говорю, что у меня каждая секунда на счету, а вы околесицу несёте!

— Ещё два слова, господин Зелепукин. Чтобы вы не думали, что это пустая болтовня, я предлагаю провести эксперимент. Мы скупаем земли на ваше имя и даём кредит. Да, да! Деньги у нас есть. Большие деньги.

Упоминание о больших деньгах несколько остудило гнев господина Зелепукина.

— На моё? — недоверчиво переспросил он.

— Да, на ваше. Но при определённых условиях, конечно. Первое — выборы. Вы бросаете свой админресурс на мою победу. Второе — как только поместье станет на ноги, его уклад должен отвечать духу наших взглядов.

— Это отличная идея! — подхватил Берлянчик. — Вы до конца её не оценили. Надо вернуть обществу звание порядочного, а публике — приличной, а это может сделать только благородное сословие. Если мы, консерваторы, победим на выборах, мы возродим его административным путём. Неважно, что среди аристократов первой волны окажутся чиновники, фрезеровщики, трактористы, сантехники и бандиты — их потомки уже во втором поколении станут изысканно благородной средой.

Монархистка испуганно посмотрела на господина Зелепукина, видимо, ожидая, что этот рискованный экспромт Берлянчика погубит дело окончательно. Однако чиновник выслушал эту речь на удивление терпеливо и спокойно. Казалось, он что-то прикидывал в уме.

— Ладно! — сказал он монархистке. — Я дам вам банковские реквизиты одного хозяйства — перечислите туда шестьдесят тысяч. Для начала… Если, вы говорите, у вас деньги куры не клюют.

— Но я могу надеяться!

— Переведите, там посмотрим, — отрезал Зелепукин и, сев в машину, стал осторожно отпарковываться. Берлянчик проводил монархистку к «Фиату». Он справедливо полагал, что внёс свою лепту в дело аристократического переустройства села и теперь надеялся на награду. Но стоило ему заикнуться о квартире на Пастера, лицо Ирины Филипповны стало ледяным.

— Я хочу вам пояснить, — сказала она, — что случай на даче — это шок! Паралич воли и ума. Вам не стоит преувеличивать его значение. На деле я серьёзная, талантливая женщина с достойной целью в жизни, да, мне приходится раздеваться в «Лотерее любви» моего мужа, но так устроена природа: она любит издеваться над своими избранниками.

Додик внутренне улыбнулся. О своих талантах и достойных целях она говорила с той же неподражаемой серьёзностью, с какой предлагала купить поместье господину Зелепукину.

— Надеюсь, вы не слишком на меня обиделись? — спросила монархистка.

— Нисколько! — заверил её Додик. Это было сущей правдой. По опыту Дерибасовского льва он знал, что бесполезно приглашать девушку в свободную квартиру, если у неё не в меру разбужен интеллект. А ещё он понимал, что угробил вечер для того, чтобы снова испортить отношения с бандитом, вернуть помещиков на землю и в итоге получить головомойку от жены. Но обычно Додик никогда не наказывал себя дважды: сперва глупостью, а потом обидой.

Ирина Филипповна молча наклонилась, растирая помаду губами, и в зеркале заднего вида Берлянчик увидал летучую гримасу на её лице и руки, наводящие порядок в складках шифонового платья на коленях.

— Знаете, — сказала она, царапнув его краем сухого настороженного глаза, — у меня есть деловое предложение.

— Какое? — спросил Додик, уже готовый к чему угодно.

— В Мизрани-банке лежат три миллиона долларов. Это лично мои деньги. В своё время муж сделал меня директором многих фирм, акционерных обществ и предприятий, чтобы оставаться в тени их деятельности, и мне отчислялись определённые проценты. Но, во-первых, я побила с ним горшки... К тому же у меня появились обязательства перед господином Зелепукиным. В общем, деньги мне нужны в Одессе. Вы бы не могли заняться переводом? Вы получите приличный гонорар.

— Вы угадали: гонорары — моя слабость. Но почему вы сами не поедете?

— У меня нет паспорта.

— А где он?

— У мужа. Мой паспорт и многие другие документы он держит у себя. Я могла бы их восстановить, но вы сами донимаете... Я сразу же себя раскрою.

— Но как без паспорта вы дадите мне доверенность?

— Это я устрою.

— Ясно. И мне, одесситу в третьем поколении, вы доверяете свои миллионы?

— Да.

— Но это достойно книги Гиннеса!

— Нет, я вам верю. У вас в городе отличная деловая репутация. Даже у бандитов, хотя вы этого, наверное, не знаете. Я не сомневаюсь, что свой гонорар вы потратите на «Виртуозов Хаджибея», а я свои деньги — на нужды «Престольного Набата». Как видите, наш диагноз общий. Я уверена, вы меня не подведёте.

На следующий день, приехав на работу, Берлянчик удивил сотрудников неожиданным решением: он отменил приказ об увольнении Галины Крот. Видимо, абсурдные идеи монархистки разбудили в нём весёлую иронию художника, который жил в этом гуляке-бизнесмене и иногда заставлял его смотреть на вещи совсем иначе, чем того требовали суровый опыт и сухой расчёт. Он вызвал Галину в кабинет и спросил:

— Что вы заканчивали?

— Кредитно-экономический.

— А почему вы работаете уборщицей?

— Так карты выпали.

— Возьмёте магазин «Утята»?

Галина не поверила своим ушам:

— Как это... возьмёте?

— Я хочу назначить вас директором. Вы, я вижу, женщина умная, энергичная, толковая… Нечего вам по галерее с тряпкой бегать. Займитесь делом. Заработают «Утята» — куплю квартиру и машину. Хорошо?

Женщина, как подкошенная, упала на колени, и по её крутым, как молодая капуста, щекам, ручьями потекли слезы:

— Давид Семёнович, благодетель! Человек мой дорогой... Да я носом землю буду рыть! Я на вас век молиться буду!

— Ну ладно, ладно! Хватит лирики!

Берлянчик не любил чувствовать себя благодетелем. Это прекрасное чувство оглупляло его, и он начинал терять много денег.

Глава 13. Додик Берлянчик — арабский террорист

Берлянчик принял предложение монархистки с большой охотой. Перенапряжение в работе уже давало себя знать. Его организм, ум и нервы настоятельно требовали отдыха. Он предложил Довидеру составить ему компанию, и Гаррик с удовольствием согласился.

Довидер вылетел в Израиль самолётом, а Берлянчик взял билеты на круизный теплоход.

Дело в том, что последние годы Гаррик Довидер метался между двумя родинами — исторической и настоящей, не зная, на какой остановить свой выбор. В пользу первой говорило то, что обычно принято называть голосом крови, но голос этот был сопряжён с целым рядом неудобств: необходимостью работать, воевать, платить за квартиру, изучать язык и в общем чувствовать себя больше русским, чем евреем. В Одессе он, наоборот, чувствовал себя вполне евреем, но зато ему казалось, что не все это ценят высоко!

Додик увидал Довидера на выходе из порта. Он стоял в позе мопассановского фата и, опираясь на свою полугрузовую «Тойоту-Дюну», любезничал с девушкой-экскурсоводом. С его губ, закованных мощным наплывом щёк, не сходило выражение салонной учтивости. Казалось, он вот-вот запоёт… Увидав Берлянчика, он бросился ему навстречу, расцеловался с ним и прежде всего с тревогой сообщил: «Додик, я утром ел рыбу в ресторане, и, по-моему, она не кашерная!».

Тема не кашерной еды заняла у Гаррика большую часть пути к Иерусалиму, и, слушая его, Берлянчик подумал о том религиозном и нравственном исцелении, которое пришло к его другу с годами. Дело в том, что в молодые годы это был первоклассный «ломщик». Он брал «лоха», как медведя, глядя на него разгневанными глазами начальника главка, и бедный советский гражданин, приученный ко всевозможным «коврам» и разносам, безропотно оставлял ему свои чеки и боны, унося вместо денег свёртки бумаг.

Это были добрые, старые, деликатные времена, когда никто не спрашивал, откуда у вас деньги, потому что все их дружно воровали у казны и друг у друга, и Довидер в этом смысле не был исключением. И тем более, Берлянчик не осуждал его сейчас. Додик понимал, что непременное условие бескровной эволюции в стране — это забыть о прошлом каждого из нас: от бывшего «ломщика» до президента.

Внезапно завизжали тормоза, и машину протянуло юзом, развернув задком на полосу встречного движения.

— В чём дело, идиот?! — заорал Берлянчик, ударившись грудью о приборную панель, но тут же растаял в приветливой улыбке: к машине направлялась смуглая красавица, голосовавшая на обочине дороги. Она была в огромном, свисающем набок красном берете и во всём чёрном до пят. «Беседер?» — произнёс Додик единственное слово, которое он знал на иврите, освобождая ей место на заднем сидении, но вместо ответа увидел направленный на него револьвер. Она жестом приказала Гаррику съехать в сторону от дороги, где их поджидало несколько бородатых парней с сумками и рюкзаками.

— Не бойтесь, — сказала девушка, — с вами ничего не случится. Один из вас выполнит небольшое поручение, вот и всё! И мы отпустим вас обоих.

Она пояснила это на иврите, но, убедившись, что Берлянчик не знает языка, повторила то же самое по-русски. (Как выяснилось, она была аспиранткой МГУ). Затем она сказала Гаррику, что он должен переодеться в хасида-ортодокса, проводить её в Иерусалим и там «забыть» у Стены Плача небольшую хозяйственную сумку. Перепуганный Гаррик безропотно подчинился и стал неуклюже воевать с длиннополым балдахином, который она извлекла из рюкзака. При этом он спотыкался, падал, опрокидывал сумки и кричал, что он еврей-либерал, что в Одессе у него друзья-арабы, у которых он покупает галстуки и носки, и что на митинг в защиту их прав он был делегирован сразу от двух магазинов: от чекового и торгсина. «Виктория!» — орал он, растопырив два пальца и стараясь ими попасть в длинный, непослушный рукав.

Видя, что он совсем потерял голову от страха, или, как говорят в Израиле, «ку-ку», террористы посовещались между собой и решили поменять евреев ролями: они напялили на Додика лапсердак, парик с фальшивыми пейсами и бородой и увезли в Иерусалим, а обезумевшего от ужаса Довидера оставили под охраной товарища.

Не доезжая развалин древнего Храма, «Тойота» остановилась, и террористы вышли из неё, забрав свои сумки к рюкзаки, а Додик остался с их мрачной подругой. «Я думаю, вам не безразлична судьба товарища?», — предупредила она.

— Хорошо, — произнёс Берлянчик, стараясь совладать с сердечной слабостью и страхом. — Я сделаю всё, что ты сказала, но это риск, огромный риск: кругом полиция, служба безопасности, солдаты… У меня к тебе одно условие...

— Какое — деньги?

— Нет, я хочу этого, эээ... Любви.

Она выхватила нож и гневно поднесла к его лицу:

— Замолчи, ты, старая калоша, или я перережу тебе горло!

— Да, да! Я знаю, — сказал Берлянчик. — У тебя рука не дрогнет. Ты воюешь за своё святое дело, но у евреев оно такое же своё. Где же ключ к решению проблем? Нет его! Тут момент двух истин, Майрам, двух кровавых истин... Но давай покажем выход человечеству, а? Закончим дело, как Ромео и Джульетта...

— Заткнись! Не искушай меня!

— Подумай, Майрам! — взмолился Додик. — Это будет великий прецедент. Еврей, сердечник, инвалид труда и кровожадная радикалка-террористка в объятиях друг друга, а? Две наши головы на сумке с динамитом. Боже мой! Я уверен, что этот снимок облетит всю мировую прессу и потрясёт самые одичавшие сердца. Ну, иди сюда, мой кровожадный зайчик...

— Прочь, безумец! — закричала девушка, и мастерски поставленный удар опрокинул навзничь Додика Берлянчика. Он лежал, распластав руки в стороны, похожий в своём лапсердаке на огромную чёрную ворону. Шляпа его свалилась под сиденье, а фальшивые борода и пейсы съехали набок. Террористка схватила его за грудки и трясла, оторвав от пола:

— Вставай! Вставай!

— Я не могу, — простонал Берлянчик, — мне нужен допинг, иначе я не поднимусь. Вот, вот! Пожалуйста, если ты не веришь...

— Что это?!

— Визитка в ресторан Печескаго. У меня вторая группа инвалидности и два бесплатных талона на обед.

— Вставай или я тебя убью!

Берлянчик приподнялся, сел, вернул бороду со щеки на подбородок и, глядя на террористку холодными глазами швейцара-вымогателя, спокойно произнёс:

— Пожалуйста… А задание! Теракт?! Шарон едет к Бушу в Вашингтон, и ты не сумеешь сорвать переговоры. Ах, Майрам, Майрам, как тебе не стыдно?! Где твой гражданский долг,   партийная сознательность?! Соратники доверились тебе, а ты…

Это был точно рассчитанный удар. Берлянчик понимал, что ради мести и высших интересов она согласится на любую жертву, и он принял эту жертву с благородными слезами на глазах! «Пусть я погибну, — думал он, — но мир узнает средство от безумия...» Это был его маленький Кэмп-Дэвид. Берлянчик с радостью почувствовал, что спасает человечество.

Но в ту же самую минуту раздались крики, визг колёс, и кто-то прогремел на иврите в мегафон.

— В чём дело… Что они кричат?

— Пусти, полиция! Мы стоим под знаком на подъёме. Они кричат, чья это машина!

— Спокойно, у нас с документами в порядке.

— Покажи их! Выйди из машины!

— В этом виде? Ты с ума сошла. Ты представляешь, где будут полы моего лапсердака?! Они решат, что это чёрный флаг над головой... Что в Иерусалим ворвались анархисты!

Берлянчик замолчал, потому что послышался удар, звон битого стекла, и в кузов влез какой-то металлический предмет, который оказался сапёрным роботом с телеобъективом. «Не закрывай его! — вскричала девушка. — Пусть видят. Они увидят нас и успокоятся!»

— Ну, да... Ещё недоставало, чтобы эти кадры попали на Останкино, и моя Лиза увидала их по первому каналу!

— Открой глазок! Если оператор что-то заподозрит, они взорвут машину! Смотри, нас уже цепляют к тягачу.

Но даже это не образумило Берлянчика, потому что в его хилом теле жил неукротимый дух цеховщика, потомственного одессита-шалопая, и опасность только возбуждала в нём азарт. По этой причине он в своё время держал подпольную швейку, и не где-нибудь, а под квартирой районного прокурора, а сейчас предавался безмятежной любви в «Тойоте», которую израильские сапёры буксировали в поле, чтобы немедленно взорвать.

— Останови их! — кричала девушка. — Покажи им документы!

— Не надо, — прошептал Берлянчик! — Мне с тобой очень хорошо…

— Ты, огненный старик, ты погубишь нас обоих!

— Нет, Майрам, это путь к спасению. Неужели ты не видишь, как ты изменилась? Ты начала с побоев и угроз, а теперь?! Со мной не боевик «Хамаса», нет, со мной ласковая женщина.

— О, аллах! — взмолилась террористка. — Где он взялся, этот инвалид труда? Окликни их. Останови! Мы погибнем тут, как идиоты!

— Да... Но какой будет резонанс?! О, Майрам, — пылко произнёс Берлянчик, — такие жертвы меняют человечество! Ирландцы в Лондоне начнут взрывать петарды. В Нагорном Карабахе откроют фестиваль любви. И даже красные кхмеры станут голубыми, они сменят автоматы на гитары и будут добивать этнических вьетнамцев популярной песенкой «Стюардесса по имени Жанна!»

— Пусти, шайтан! Это безрассудство!

— Нет, Майрам, это новое мышление.

— Останови машину!

— Не могу. Доренко по ОРТ заявит, что одесский бизнес заигрывает с Ясиром Арафатом!

— Но нас сейчас взорвут!

И тут, не выдержав, Берлянчик заорал:

— Тьфу, ты! Тоже террористка называется… Ты хочешь сорвать переговоры в Вашингтоне?! Тогда не нервничай, не отвлекай.

Не слушая его, Майрам криками обнаружила себя, и в машину ворвались несколько солдат. Они увидели скорбную картину: дочка хлопотала возле тяжело больного ортодокса, который лежал, закатив глаза и скрестив подрагивающие руки на груди. «Отец... Мой папа! — твердила террористка. — У него схватило сердце!».

Солдат недоверчиво посмотрел на пунцовые щёки умирающего.

— А по-моему, — сказал он, — у него солнечный удар...

Они проверили документы, чертыхнулись, отцепили «Тойоту-Дюну» от буксира и укатили восвояси. А ещё через полчаса у Стены Плача можно было увидеть странного раввина, который поспешно выбирался из толпы туристов и молящихся, держа под руку молодую девушку, очевидно, дочь. На ней был багрово-красный берет, надетый поверх черной шали, которая на три четверти прятала её смуглое лицо, оставляя узенькую щель — амбразуру с горящими от ненависти глазами. Оглянувшись, она увидала, что к Стене Плача направляется ватага школьников, которых охраняли педагоги с карабинами в руках, и вынула из сумочки пульт дистанционного взрывателя. «Ты с ума сошла!» — шепнул Берлянчик, вырывая пульт из её рук, и в ту же минуту раздались лошадиный храп и цокот металлических подков: мимо проехала конная полиция.

— Бог создал землю и людей, — произнёс Берлянчик, когда конники скрылись за углом. — А дьявол — нации, чтобы мы стреляли и резали друг друга...

— Взрывай! Нажми на кнопку, — она выхватила портативный телефон. — Или я подам сигнал, и твоего друга разорвут на части!

— Гаррика Довидера?! О, боже! Я забыл тебе сказать: там в сумке не взрывчатка, а булыжник, а бомба у твоих ребят. Гаррик сделал сменку, понимаешь?! Если я нажму на кнопку, они все взлетят на воздух, но зачем, Майрам?! Взрывать, резать, убивать… Ещё полчаса любви в «Тойоте», и ты бы лишилась смертельного врага, но зато каким гуманным способом! Нет, Майрам, я предлагаю всему живому человечеству только так себя уничтожать.

... Вечером Берлянчик прощался с Хайфой. Он стоял с Гарриком Довидером на смотровой площадке, глядя на бриллиантовые россыпи огней, опоясывающих тёмные холмы. Чёрные, как дёготь, обрывки туч плыли по фиолетово-синему небу, подожжённые пламенем заката, и казалось, разом горят вода и небеса, прикрытые багрово-красным беретом террористки. Додик воспринял это как странное знамение небес. «Почему, — подумал он, — сердцевина самых непримиримых и опасных человеческих проблем лежит именно тут, в Иерусалиме, в колыбели трёх самых гуманнейших доктрин?».

Глава 14. Дети Сомали

На следующее утро после инцидента с террористкой Берлянчик направился в Хайфское отделение Мизрани-Банка. Он открыл стеклянную дверь и попал в небольшое помещение с меняльными аппаратами и лишь затем — в операционный зал. В центре зала спиной к спине стояли два ряда стульев для клиентов, а напротив них прозрачные кабинки. Берлянчик подошёл к одной из них и протянул документы худощавой брюнетке с гортанной речью и резкими чертами лица. Она оторвала взгляд от компьютера и что-то быстро спросила его на иврите.

— Ноу! Я не понимаю.

— Рашен?

— Да.

— Натали! — громко крикнула брюнетка.

Из служебной комнаты в углу зала за кабинами вышла молодая русская женщина, и Берлянчик с облегчением вздохнул, как глухонемой, которому вдруг вернули слух и речь.

— Я вас слушаю? — спросила она. Берлянчик пояснил, что хочет сделать перевод и протянул документы. Брюнетка развернула доверенность и, нетерпеливо передёрнув плечами, передала её русской сослуживице, после чего обе обменялись несколькими фразами, и вернули клиенту документы.

— Я вас должна огорчить, — пояснила ему бывшая соотечественница. — Наш банк не может принять эту доверенность.

— Почему?

— Она заверена одесским нотариусом, а мы им не доверяем... Пусть ваш доверитель обратится к консулу или заверит в любой другой европейской стране.

Берлянчик понял, что спорить бесполезно, забрал документы и вышел на улицу. Надо было срочно звонить монархистке. Он достал из портмоне телефонную карточку, которую заблаговременно купил в газетном киоске, и разыскал автомат. Рядом подметал тротуар перед своим магазином старик в клетчатой безрукавке и джинсах. Берлянчик обратился к нему:

— Вы говорите по-русски?

— Да. А что вы хотели?

— Возможно, вы знаете код на Украину?

— А вы будете звонить за деньги или по карточке?

— По карточке.

— А где вы её купили — у меня?

— Нет, в киоске.

— Тогда не знаю.

Берлянчик вежливо попрощался со стариком, заметив ему, что делает это совершенно бескорыстно, и остановил ещё одну прохожую, которая помогла ему вызвонить Одессу. Монархистка узнала его голос и сразу же спросила:

— У вас всё в порядке?

— Всё, кроме ваших миллионов, — и Берлянчик пояснил ситуацию.

После этого возникла пауза. Несколько секунд она молчала, видимо обдумывая что-то, а затем предложила встретиться на Мальте, куда вылетала с мужем по его делам. Все расходы она брала на себя… Всё это она сказала вполне спокойно, поскольку верила Берлянчику. Впервые он поразил её на даче. Как всякий молодой человек, мечтающий о великих свершениях, монархистка ставила силу поступка выше её нравственной стороны. Они условились о времени и месте встречи, и Додик повесил трубку.

В тот же день Берлянчик разыскал экскурсионное бюро и через трое суток отбыл на Мальту. Ля Валетта очаровала его. Над её аккуратными узенькими улочками витал дух Средневековья. Странно было видеть у парадных, очень похожих на одесские, совсем не одесскую картину: ухоженных и франтоватых стариков в модных пиджаках и бабочках; или слышать, как где-то за известковой крепостной стеной разучивают гаммы на рояле. Когда Берлянчик отыскал условленное место — бронзовых крестоносцев, монархистка уже ждала его. На ней была шляпа из мягкой рисовой соломы с широкими полями, густо усыпанная коралловыми цветами, и белый джинсовый сарафан с тонкими бретельками. На её загорелой шее висело жемчужное ожерелье, а в ушах блестели серьги в виде изящных бриллиантовых лепестков. На фоне рыцарей с огромными мечами её красота казалась очень хрупкой и земной. Она поспешно улыбнулась, как бы завершая этим все формальные любезности, и сразу же сказала:

— Идёмте, нас ждут!

— Нотариус?

— Да.

— Обождите, я возьму такси.

— Не надо, это рядом. Тут всё рядом... Муж уехал на экскурсию в Медину, а я сказалась больной.

— Я бы на его месте не поверил.

— Почему?

— На больных мальтийцы не оглядываются, Ирочка, — бросил он находу. — Как он пережил ваше бегство с «Мавритании»?

— Не спрашивайте! Это было почище, чем Торнадо... Кричал, что я ничтожество, пустая сумасбродка, что если он ещё раз услышит о «Престольном Набате», выгонит меня из дому и не даст нигде устроиться, что я подохну на панели.

— Превосходно! Все вожди подвергались серьёзным испытаниям. Вы это отразите в мемуарах.

— Не всё так весело, профессор…

— Не придавайте этому значения.

Нотариус находился неподалёку от площади с крестоносцами. Монархистка свободно владела английским, и вся процедура с оформлением доверенности заняла не более получаса. Внешне Ирина Филипповна держалась вполне уверенно, и только едва заметная торопливость и щегольство, с какой она подбирала английские слова, выдавали её беспокойство. Берлянчик тоже был взволнован. Ему передавали на руки документ стоимостью в три миллиона долларов. Нечто подобное он уже однажды испытал в Лимасоле, на Кипре, когда они с Алкеном зашли в магазин ювелирных изделий. Его двери были распахнуты настежь. В торговом зале и за прилавками — ни души, а из открытого ящика кассы торчали пачки денег. Алкен зарделся, как девушка перед первым поцелуем, а Берлянчик, испугавшись этой дикой для Одессы картины, стал громко звать: «Хозяин! Хозяин! — и даже обошёл все подсобные помещения, но никого не нашёл. Видимо, все ушли на обед, доверив магазин и открытую кассу любому прохожему. Берлянчик и Алкен переглянулись, громко захохотали и вышли. Сейчас Берлянчик тоже испытывал мучительный дискомфорт от этой страшной пытки доверием. Когда они вышли на улицу, монархистка сказала:

— Мы улетаем с Мальты двадцать первого. Позвоните мне, пожалуйста, если что-то прояснится.

— Я непременно это сделаю.

— Чему вы улыбнулись?

— Видите ли, я привык иметь дело с документами. Если я получаю на фирму обычный умывальник, я даю взамен доверенность. А тут мне вручили судьбу «Престольного Набата» — судьбу страны. И даже расписки не берут!

— Я чувствую, вы меня не подведёте.

— Но, я вижу, вы волнуетесь.

— Это по другой причине! Вы не представляете, какой жизнью я живу… Я знаю, что красива, и ненавижу это; знаю, что талантлива и умна, и тоже ненавижу. Эти качества, которые мне даны для счастья, по сути — издевательство. Их нельзя востребовать! Я там не личность! Я пустая сумасбродка, и это самое страшное, профессор: сознавать способность вести массы за собой, но танцевать в «Лотерее любви», и считаться сумасбродкой. Мне нужно победить на выборах! Какой-нибудь общественный успех «Престольного Набата»! Как воздух нужен! А он без этих миллионов невозможен!

Додик был тронут до глубины души.

— Вы их получите, — сказал он. — Я вам обещаю. Слово чести потомка питерских лейб-медиков.

Каждый раз, когда что-либо вырывало его из сухих, будничных расчётов и вызывало живое и горячее участие, он чувствовал себя полным идиотом, а также безмерную радость по поводу этого открытия.

В Израиль он вернулся в окрылённом состоянии, и Гаррик это сразу уловил. Довидер не любил этих внезапных просветлений друга. Это приводило к дисбалансу их отношений, имевших давние, малопочтенные традиции. В своё время Берлянчик держал подпольные цеха, а Гаррик продавал американцам подлинники Брейгеля, которые, как правило, оказывались портретами маршала Будённого. Однако эра великих потрясений не обошла их стороной. Додик загорелся идеей «Виртуозов Хаджибея», а Гаррик с головой ушёл в религию. Но это иногда вредило старой дружбе: как все новообращённые, они упивались собственной духовностью, и крайне ревниво относились к её признакам в товарище.

Вечером друзья прогуливались по Тель-Авивской набережной. Дул лёгкий морской ветерок, иногда смешанный с женскими духами. По ту сторону шумного шоссе горели огни реклам. Шевеля космами, стояли бородатые пальмы. В уютных каменных ракушках гнездились пожилые семьи, а на белых пластиковых стульях у бордюра — одинокие мечтатели. Отовсюду слышалась русская речь. Берлянчик думал о том счастливом безумии миллионов людей, что подняло их с насиженных мест и возвело эти набережные, первоклассные дороги, апельсиновые рощи и прекрасные города. Между тем Довидер говорил:

— Додик, я не хотел касаться этой темы, но всё же... Посмотри на факты! То мы имеем проблемы с террористами, то ты летишь на Мальту, а я сижу в «Метрополитене» и жую на завтрак резиновые яйца с молоком и чипсами. Дело, конечно, не во мне. Но нет ли в этом нарушения твоих принципов и взглядов?

— В чём ты это усмотрел?

— В конечной цели. Ведь ты всегда был за чистый интересный бизнес, и не раз мне говорил: «Если под моим окном будет валяться миллиард долларов, я не встану с кресла, чтобы их поднять — мне это просто скучно». Почему же мы гоняемся за этими вшивыми миллионами?

Берлянчик уклонился от ответа, и это задело его друга.

— Как хочешь, — сказал Гаррик. — Но у меня есть твёрдое условие…

— Какое?

— Никаких женщин, пока мы тут!

— Клянусь! Ты увидишь, Гаррик. Даже, если это будет манекен в витрине женского белья, я тоже отвернусь.

Они дошли до ресторанов, где играла музыка, и все было залито светом, а затем перешли шоссе и поднялись к центру. Здесь Довидер вспомнил, что они ещё не ужинали. Друзья остановились у кафе, которое, как огненная ниша, пламенело в темноте, и заняли места за столиком на улице. К ним тотчас же подошёл хозяин и что-то быстро спросил на иврите. Берлянчик развёл руками:

— Я не понимаю.

— Ду ю спик инглиш?

Додик знал английский в объёме, который, позволял ему свободно переводить речи Билла О’Конноли Горчаку или объясняться с шофёром такси в Порт-Саиде. Но чтобы заказать ужин в Тель-Авиве, этого было явно недостаточно.

— Очень плохо, — признался он. — Мы рашен, рашен! Русские.

— А, рашен! — хозяин поднял руку и радостно закивал головой в знак того, что знает выход из положения. После этого он принёс меню с портретами Ленина и Сталина на старой, пожелтевшей обложке. Вожди мирового пролетариата почему-то были обведены синим карандашом. Берлянчик отчеркнул ногтем заказ, и вскоре он появился на столе.

Рядом, возле парадной, над которой горела цифра «3000», громко скандалили двое мужчин. Один, лет тридцати пяти, с бурым помятым лицом и тёмными плутоватыми глазами, и молодой, высокий альбинос. Они метались перед входом и, надрывая глотки, отчаянно жестикулировали. Сперва казалось, что мужчины бранятся между собой; но затем Берлянчик обратил внимание, что если взгляд его падал на красную цифру «3000», крики заметно стихали, и скандалисты мельком переглядывались. Но стоило Додику снова уткнуться в тарелку, как беготня и вопли возобновлялись с прежней силой.

— Гаррик, — спросил он, нанизав на вилку

кусок жареного мяса. — Ты видишь над парадной цифру?

— Вижу.

— Как, по-твоему, что это такое?

— Чтобы это не было, нас с тобой это не касается.

— Всё же любопытно...

Тут крики снова стихли, а к столику подошёл хозяин кафе и жестами разъяснил загадку:

— Дьефушка! — почти пропел он, округляя руками бёдра и грудь. — Фьюю! Русиш Наташа. Кьёнфетка!

— Гаррик, — с интересом произнёс Берлянчик. — Теперь ты понимаешь, что это такое? Очевидно, местный храм любви.

— Додик, ты дал слово.

— Да, но речь вовсе не о женщинах.

— А о чём?

— О заведении! О пункте в туристическом маршруте. Мы в Кибуце были? Были! В Хайфе на алмазной фабрике? Были! На Мёртвом море? Были! А теперь ещё один… Надо широко знакомиться со страной.

— Додик, мы в чужой стране… Мы не знаем языка.

— Здесь много иностранцев. Я уверен, для русских есть проспект. С Лениным и Сталиным. А для китайцев — с Мао. Они всё это учли.

— Нет, нет! Никуда я не пойду… У нас снова будут неприятности.

— Глупости! Ты провинциал. Публичный дом на западе — это такое же проявление общественной жизни, как профсоюз или парламент. Я хочу взглянуть на его передовые цивилизованные формы. Ну, не будь занудой, Гаррик! Ты когда-нибудь там был? Нет! Я тоже. Хоть одним глазком. Мы войдём, посмотрим, извинимся и уйдём.

— Нет, Додик, это грех! Великий грех!

— Вот странный человек… Стоит мне что-то захотеть, он заявляет — это грех. Ведь я говорю только об экскурсии.

В конце концов, Довидер уступил.

Надо сказать, что Берлянчик никогда не прибегал к услугам проституток. Это оскорбляло его самомнение Дерибасовского льва. Кроме того, он считал, что мысль о зря выброшенных деньгах угнетает потенцию и, следовательно, вредит здоровью. Но образ дома любви, описанного Золя, Куприным и Мопассаном, распалял его романтическое воображение примерно так же, как старинный колёсный пароход на Миссисипи или комната Шерлока Холмса в Лондоне на Бейкер-стрит.

Довидер достал из портмоне стодолларовую купюру и попросил хозяина разменять её, но затем почему-то передумал и рассчитался за ужин израильскими шекелями. После этого друзья поднялись со своих мест и вошли в парадную. Дверь им открыла немногословная девица. Она провела их тёмным коридором в помещение, которое тоже утопало в полумраке, и сразу же ушла. Берлянчик расположился за столом, стоявшим справа от входа, и весело сказал:

— Гаррик, загадай желание…

— Зачем?

— Мы впервые в публичном доме.

— Да, но почему такая темень?

— А ты что хотел — ослепительный салун? Свечи в канделябрах? Стены в гобеленах? Весёлых пташек в кружевных панталончиках? Это старомодно, Гаррик. Прошлый век… Тут, наверное, какая-то программа. Должно быть очень интересно.

Как бы в подтверждение его слов из полумрака выпорхнули две девицы и, живо лопоча, уселись клиентам на колени. Берлянчику досталась двухметровая громадина с маленькой вертлявой головкой и розой в декольте. А побелевшего от ужаса Гаррика приятно оживляла сухонькая дамочка, отнюдь не легкомысленных лет, в мелких среднерусских завитушках.

— Что это такое? — поморщился Довидер.

— Девица, — в ухо прошептал ему Берлянчик. — И, кстати, ничего. Она даже в некотором роде очень популярна.

— Чем?

— Её портреты на всех столбах с высоковольтным напряжением.

Тут снова появилась девушка, которая встретила клиентов, и обе «нана» наперебой затараторили. Это встревожило Берлянчика.

— Гаррик, — сказал он, отодвинув алую розу ото рта. — Я что-то не могу понять… О чём это наши ласточки щебечут?

— Делают заказ.

— А ты разве хочешь есть?

— Кто — я?! Придурок… Это ты затащил меня сюда. Они сейчас такого назаказывают, что тебе не хватит всех миллионов монархистки.

— Так что же ты молчишь?

— А что мне говорить? Ты привёл, ты и говори!

— Э, дети Сомали! — всполошился Додик. — Обождите, обождите. Что вы набросились на меню — вас что тут морят голодом? Всё, хватит, хватит. Я не Красный крест!

Однако, невзирая на его протесты, официантка быстро накрывала на стол, вежливо задавая Берлянчику вопросы и совершенно игнорируя его ответы.

— Шампунь?

— Ноу шампунь! Я не пью. У меня совсем другие пороки. Заберите шампанское!

Но бутылки уже стояли на столе.

— Бир?

— Ноу бир! Уберите пиво. Э, детка, вставай! У меня ноги затекли. Давай, давай! Никаких оргий тут не будет. Мы туристы. Мы зашли только посмотреть.

В этот момент к столику мягко и пружинисто, как кошка, подоспел высокий альбинос, что скандалил с приятелем у входа. Видимо, он находился где-то рядом в ожидании начала привычной ему сцены.

— О’кэй! — сказал он. — Карашо!

Он взял у официантки шариковую ручку и блокнот и, присев у столика на корточках, стал писать:

— Дэвочки...

— Ноу девочки! — вскричал Берлянчик, сплевывая с губ алый лепесток. — К ним никто не прикасался. Забирайте ваших нефертити!

— Карашо, карашо, — альбинос обвел сильным пальцем бутылки на столе. — Шампунь — сикс хандрид шекель; бир — фаив хандрид шекель; натс — севен хандрид шекель; коктль — эйт хандрид шекель энд гелз — он подчеркнул итог. — Файв таузенд шекель.

— Сколько? — изумился Додик.

— Тысяча двести долларов, — сонным голосом пояснил Довидер.

— Да, парень, — рассмеялся Додик. — Молодец! У тебя неплохие аппетиты. Я вижу, ты в кочегары не пойдешь — не те запросы... Тысяча двести долларов! С ума сошел!

— Мани, мани, — твердил альбинос.

— Ноу мани. У меня абонемент. Во все публичные дома Европы. Ну нет денег, понимаешь? Нету! Нет!

Альбинос полез Додику в карман.

— Шампунь! Бир... — упрямо повторил он. — Натс! Гелз... Файв таузенд шекель!

Лицо Берлянчика, как это бывало в молодые годы перед дракой, приобрело скорбное выражение, а рука потянулась к бутылке. Альбинос был намного моложе и сильнее его. Но как истинный одессит, Берлянчик обычно пребывал в мире воображаемых возможностей, переоценивая свои физические силы и недооценивая более важные достоинства. Зная взрывной характер друга, Довидер стиснул его руку:

— Не валяй дурака!

Чутьем бывшего ломщика, не раз ускользавшего из острых ситуаций, Гаррик сразу трезво оценил обстановку. Берлянчик побелел от унижения и гнева, глядя как альбинос роется в его портмоне, но понял, что бессилен что-то сделать: любой исход инцидента грозил ему полицейским участком и высылкой из страны. Тогда прощай миллионы монархистки!

Между тем Довидер пребывал в благодушном настроении.

— Э, май френд! — сказал он альбиносу, дружески хлопнув его по плечу. — Верни деньги моему товарищу. Ну что ты выпучил глаза? Я хочу еще гулять. Ай хэв уокинг! Ритен, ритен. Верни ему портмоне. Я, я... Я плачу за все!

Альбинос ощупал его карманы и недоверчиво спросил:

— Мани?

Довидер насмешливо рассмеялся. Он приподнял брюки, обнажив могучие рыжеволосые икры, из высоких манжет его носков торчали стодолларовые банкноты.

— Видал?

— О, кэй! — сказал альбинос, возвращая Берлянчику портмоне. — Карашо!

Надо заметить, что Гаррик не любил платить зря. Этот принцип, который он исповедовал еще будучи ломщиком, был даже сильнее его религиозного страха. И если обстоятельства все же вынуждали его к этому, он старался чем мог возместить свой ущерб. Он обвел скучным взглядом помещение и почесал рукой в кармане бедро. Но так и не найдя ничего достойного своим неизбежным тратам, потребовал, чтобы ему пригласили несколько девиц на выбор, и уединился с одной из них. Затем он снова появился, бормоча какую-то молитву и поправляя поясной ремень. Его грубое мясистое лицо, которое обычно противилось чрезмерному проявлению чувств, сияло блаженством.

Однако рассчитывался Гаррик придирчиво: банкноты несколько раз переходили из рук в руки. Довидер их пересчитывал, шумно сопел, торговался, возвращал и менял на другие, которые доставал из разных карманов и носков. Кроме того, он потребовал, чтобы ему сложили в целлофановый пакет всё, что было на столе: пиво, орешки, пирожные и шампанское.

Когда друзья вышли на улицу, Берлянчик подавленно молчал. Он был недоволен собой. Он думал о монархистке и о том утреннем подъёме светлых чувств, которые завершились визитом в публичный дом и разборкою с сутенёром. Бог дал ему чувствительную душу, способную к прекрасным порывам, а черти — легкомыслие, всегда готовое их вывалять в грязи.

— Ладно, не вешай нос, старик! — ухмыльнулся Гаррик, помахивая кульком с продуктами. — Я детишкам Златы куплю что-нибудь другое...

— Позволь, — встрепенулся Додик. — Каким детишкам?

— Её внучатам. Они живут в Бет-Яме, и я собирался их завтра навестить. Знаешь, ребята обожают эту шутку — сто долларов с портретом бабушки вместо Джоржа Вашингтона… Вот мерзавец! Забрал всю пачку.

В тот же вечер они сдали номер в «Метрополитене», наняли такси и уехали в Хайфу. Утром, к открытию «Мизрани-банка» Додик уже стоял перед стеклянным входом и готовил документы. Он достал из бокового кармана паспорт, портмоне и стал рыться в его кожаных отделах, ища злополучную доверенность. Но к ужасу Берлянчика её не оказалось! Видимо, она выпала на пол во время вчерашней суматохи, или её выкрал сутенёр.

Глава 15. Шекспир

Берлянчик прилетел в Одессу рейсом «Аэросвита» в шестнадцать часов. В аэропорту его встречал верный Алкен. После прохождения таможенных формальностей Додик позвонил Ирине Филипповне на мобильный и, узнав, что она находится в драматическом театре, прямо из аэропорта направился к ней.

Ирина Филипповна сидела в кабинете директора, пытаясь оговорить с ним условия аренды зала. Она решила провести в театре пропагандистский бал в костюмах и при свечах под названием «Война и мир». Идея бала и само название были позаимствованы у лондонских единомышленников монархистки. Присутствие молодой, красивой женщины вызвало в директоре взрыв деловой активности. Беседуя о ней, он густо дымил сигаретою, то и дело отвечал на телефонные звонки, вёл короткие и деловые беседы с сотрудниками, влетавшими в кабинет, отдавал распоряжения секретарю и, между тем, не спускал глаз с телевизора, где шла передача «Лица наших современников». Героем передачи был театральный художник по свету Григории Блиц, которого накануне директор уволил с работы.

Сделал он это в силу следующих причин. В театре шёл шекспировский спектакль. Это было событием для города. Зрители увидели дорогие средневековые камзолы из бархата и кожи, шляпы и жабо, бокалы из натурального хрусталя и настоящие шпаги и мечи, купленные в антикварном магазине «Шарм» по семьсот долларов за штуку. Спектакль ставило «имя» — народный артист РСФСР Николай Иннокентьевич Борзых.

После месяца изнурительных репетиций, которые начинались в десять утра и заканчивались к полуночи, «имя» вдруг запило, привело в номер молоденького артиста — якобы для индивидуальной работы над ролью, и в процессе этой «работы» попыталось его обесчестить. Артист в ужасе заорал, вырвался из липких рук московской знаменитости и пулей вылетел из номера.

Театр замер. Директор был в панике. Все боялись, что, протрезвев, «имя» осмыслит масштабы своего конфуза и сбежит из города. Но неделю спустя «оно», как ни в чём не бывало, приступило к работе. Увидав жертву своих домогательств, которая стояла на сцене среди прочих артистов, понуро опустив голову, «имя» бодро спросило:

— Ну как — цел?

Артист едва слышно промямлил:

— Цел.

— Ты гляди, а визгу сколько было!

Спектакль получился скучным. Всё действие крутилось вокруг высокого столба, который колом торчал посреди сцены, и напоминало тоскливую карусель. Особую пикантность шекспировскому спектаклю придавало то, что главную роль — графа-злодея исполнял Антон Юночкин, известный городу по комедийному телешоу «Мойсей Соломонович». «Моисей Соломонович» ходил по сцене с пудовым мечом на плече и, обливаясь потом, монотонно орал злодейские тексты.

В довершение ко всему напился художник по свету Блиц. Он заснул, уронив голову на приборную панель, затем сполз с неё, зацепив своим большим орлиным носом выключатель сцены, и тем самым погрузив её в темноту, а потом, свалившись на пол, громко захрапел. За что и был уволен директором.

Теперь под рубрикой «Лица наших современников» шёл его творческий портрет. Ирина Филипповна сделала несколько безуспешных попыток изложить цель своего визита и, наконец, сказала:

— Господин директор, я вижу, нам не дадут сейчас поговорить. Если позволите, я приду в другое время?

— В другое время будет то же самое. Так вы говорите?..

Но тут снова распахнулась дверь и, невзирая на возмущённый возглас секретаря, в кабинет ввалился какой-то округлый, мешковатые субъект с заплаканными глазами и выражением вселенской скорби на лице. Он рухнул у порога на колени и так на четвереньках пополз к директорским стопам, громко и слезливо причитая:

— Светозар Иванович, пощади! Кормилец, благодетель мой!

Директор, как ужаленный, вскочил с кресла и гневно указал на дверь:

— Убирайся, Блиц!

— Сейчас уйду! Уйду, Иваныч, но токо выслушай меня. Я знаю, как я низко пал в твоих глазах…

— Где трон, мерзавец?

— Какой трон?

— Генриха Четвёртого! Ты с Тихоном пропил?

— Господь с тобой!

— А кто его украл?

Блиц не знал. Речь шла о королевском троне из постановки «Генриха IV», который долгие годы кочевал из спектакля в спектакль, за что в своё время получил почётное прозвище «Народный трон Советского Союза». Из уважения к этому званию его долгое время даже не крали. Из реквизиторского цеха один за другим исчезали пенсне, шпаги, булавы, монокли, зонты-трости, цилиндры, ордена, серебряные подносы, ведёрки под шампанское и доспехи, но именитый трон всё-таки не трогали. И вот настал его черёд. Мысль о пропавшем троне вызвала новый приступ ярости директора.

— Вон! — заорал он. — Чтоб духу твоего тут не было! Убирайся, или я тебя ударю!

— Бей, Иваныч! Бей! Я это заслужил… Но только не выбрасывай на улицу! Пощади детей, Иваныч! Ты ведь сам отец, а отец отца должен понимать. Прости! Последний раз прости! Я при свидетелях клянусь...

— Ты уже сто раз клялся при свидетелях!

Художник по свету страстно запрокинул голову, не вставая с колен:

— Иваааныч! — проревел он, вкладывая в этот крик все доводы, которые не мог выразить словами. И тут от неудержимой силы мольбы и покаяния, герой телепередачи «Лица наших современников» разразился непотребным звуком. Он сразу же умолк, замигал глазами и, повернувшись к монархистке, не без достоинства сказал:

— Мадам, извините, это нервы!

Директор опустил голову, пряча смущение и невольный смех, и сурово произнёс:

— Иди, работай! Убирайся!

В этот момент в сумочке Ирины Филипповны зазвонил мобильный. Это её разыскивал Берлянчик. Извинившись перед директором, она попросила о переносе встречи, попрощалась и спустилась к проходной. Берлянчик ждал её возле дежурной, глухой и накрашенной старушки, которая целилась одним подслеповатым глазом в майонезную баночку, извлекая из неё вилкой вермишель. Увидав Берлянчика, Ирина Филипповна не удержалась от восклицания:

— Ну, слава богу. У меня куча новостей, профессор.

— У меня тоже, — уныло усмехнулся Додик.

Ирина Филипповна настороженно посмотрела на него:

— Что-нибудь случилось?

— Меня обокрали в Вифлееме, — нехотя солгал Берлянчик.

— Как это... Обокрали?

— Самым банальным образом. Один араб. Пока я рассматривал его открытки с видом на святые места, кто-то сзади толкнул меня в плечо. Я оглянулся, и в этот момент у меня срезали сумочку ножом.

— С моей доверенностью?

— Да.

— А как вы попали в Вифлеем?

— Поехал на экскурсию.

— До банка?

— Так вышло расписание. Или вы считаете, что я присвоил эти деньги? Позвоните в банк и сами убедитесь.

— Не стоит, я вам верю. Не обязательно то, что вы рассказываете, но нечто подобное, наверное, с вами приключилось. На вас это похоже! Но вы понимаете, что это значит для меня? Я теперь в ужасном положении!

— Ничего ужасного. Ужасно — это когда чёрная кошка перебегает дорогу в вендиспансере. Вот это действительно ужасно! А когда у человека три миллиона долларов на счету, я ничего трагичного не вижу.

— Но я обещала шестьдесят тысяч…

— Кому — господину Зелепукину? Это были бы выброшенные деньги.

— Позвольте мне решать, что мне с ними делать. Зелепукины — это депутатская династия. Семейная. Сам Зелепукин депутат, сын депутат, шурин депутат, сестры — тоже депутаты... При нашей жэковской демократии важны не лозунги, а деньги и знакомства. Главное, попасть в админобойму. Стать своим лицом. А имея господина Зелепукина и деньги, я смогла бы это сделать.

Ирина Филипповна звонко щёлкнула замком, доставая из сумочки ключи.

— Ладно, — сухо сказала она. — Оставим эту тему.

Она попрощалась, села в «Феррари» и уехала. Берлянчик был искренне расстроен. Невзирая на свою браваду, он прекрасно понимал, что его экскурсия в тель-авивский храм любви может обернуться для нее неприятными последствиями. Как всякий молодой и честолюбивый человек, живущий невероятною мечтой, она всецело зависела от предощущения близкого успеха, и крушение этой веры обычно вызывало в ней смертельную тоску.

Берлянчика трудно было упрекнуть в бездушии. Но с возрастом он убедился, что безмерное сопереживание чужим несчастьям часто портит характер человека, делая его судьей высоких нравов и непримиримым к слабостям людей. Поэтому в опасные для ранимой молодости годы он держал в Одессе подпольные цеха и проводил время в московских ресторанах, считая, что веселые пороки истощают тело, но уравновешивают дух. Он всегда ограничивал свое участие конкретными лицами и делами, не пуская свое сострадание по миру, в общий вселенский котел. Но немой крик ущемленного честолюбия этого красивого и невероятно требовательного к своей судьбе существа не мог оставить его равнодушным. Он чувствовал свою вину перед монархисткой.

Глава 16. ЗЕРКАЛА ДлЯ ПОПУГАЙЧИКОВ

Получив с помощью Билла О’Каца контрольный пакет акций завода, Берлянчик взялся за его реорганизацию. Прежде всего, он поставил во главе охраны отставного генерала СБУ, чтобы остановить эпидемию воровства, которая приобрела большевистский размах — стала организованным и массовым. Затем он набрал молодых ребят, выпускников одесских вузов, которые занялись у него менеджментом, и приступил к ремонту крыш и остеклению корпусов, а также к замене старого оборудования.

Все это требовало огромных денег, которые Берлянчик получал от своего маркетинга. Собственных средств завода едва хватало на зарплату, налоги, сырье и долги.

В эти дни в его кабинет вошел Виталий Тимофеевич. Берлянчик держал его из ностальгических чувств, как память о первом походе на яхте «Папирус» по исполкомам. Кроме того, Виталий Тимофеевич пил вместо шефа на важных деловых встречах и был в курсе всех новостей.

— Шеф, — сказал он, прилизывая жиденькие волосики на голове рукой в толстой венозной оплетке. — Вы слыхали, какой пришел из Румынии заказ?

— Нет, еще не успел.

— Они хотят купить зеркала для попугайчиков.

— Что, что?

— Шеф, вы не ослышались, прочтите ксерокс. Первая пробная партия — вагон, а потом они готовы брать целыми составами. На миллионы долларов.

Берлянчик был немало удивлен.

— Ничего не понимаю! Что это за бум такой — зеркала для попугайчиков? Может быть, попугаи выросли в цене на лондонской товарной бирже? Или они идут на бартер — на уголь или арматурный прут?

— Не знаю, шеф. Но мы можем закупить товар у Горчака и неплохо заработать.

Берлянчик тут же набрал номер Горчака. Однако, вопреки ожиданиям Берлянчика, шеф «Монако» от сделки отказался, сказав, что не испытует недостатка в покупателях, но согласился на деловую встречу.

В душе Горчак недолюбливал Берлянчика. И дело было не только в том унизительном любовном посрамлении, которое он перенес во время страшного уик-энда на даче. Это презрение зародилось давно. Еще в годы далекой юности, когда оба они фланировали по той стороне Дерибасовской, что звалась «Фрайерстрит». (В отличие от противоположной, «Гапкин-штрассе»). Надо сказать, что Дерибасовская тех лет была нечто вроде клуба под открытым небом. Обычно светский променад начинался от магазина «Лакомка» и до «Пассажа», и наоборот, в зависимости от той стороны, с какой его начинали. Гуляли целыми семьями, баскетбольными командами, кафедрами, редакциями, магазинами и судами. Вчерашние фронтовики и их жены, еще не забывшие кошмара войны и пригретые достатком мирной жизни, не всегда праведным и безоблачным. Записные красавцы, о которых еще десятилетия спустя будут говорить, забыв их имена: «Ну, помнишь, ходила по Дерибасовской!». Молодые «процессисты», или «половые пираты», которые заступали на Дерибасовскую, как на трудовую вахту, гоняясь за голубоглазыми москвичками, киевлянками и минчанками. Парикмахерши с Пушкинской и Хворостина — они наутро будут обсуждать ядовито-зеленые дудочки короля Дерибасовской, обзванивая ножницами стриженые черепа. Молодые прессовщики пуговичных и щеточных артелей, что целый божий день провисели на десятитонных бункерах, а к вечеру превращались в элегантных денди. Бывшие часовщики и ювелиры, которые подались в крупные валютные дела, и поэтому гордо заговорили с московским акцентом. Интеллектуалы-остряки и их подружки, считавшие зазорным для себя сделать более одной маршрутной проходки, которые с годами превратились в профессоров, кинозвезд, индийских йогов или англоговорящих жителей Лос-Анджелеса и Сан-Диего. Это были самые престижные круги Дерибасовской, на обочине которых ошивались несчастные, неустроенные души, жившие разговорами и пересудами о них, и этим заполнявшие свое одиночество и пустоту.

В этом непрерывном людском потоке можно было встретить писателей, ростовщиков, театральных кумиров, барбутчиков и карманных воров, следователей прокуратуры и их потенциальных клиентов, городских хулиганов и чудаков, которые на сторублевое пари могли пробежать голыми по улице или с разбегу перепрыгнуть согбенную старушку, а потом нагнуться и сказать: «Бабушка, а теперь твоя очередь!».

Шли цепь за цепью, неторопливо, по улице, как по гостиным коврам, беседуя, жадно глазея на прохожих и тут же обсуждая их, или цепляясь за такие же цепи, что поднимались им навстречу. Свет огромных витрин падал на лица гуляющих, подчеркивая их типажность и наполняя каким-то загадочным содержанием даже отпетых дураков. Он золотил грязь под ногами и превращал улицу в уютный комнатный интерьер. Каждый шел в толпе, чувствуя свой триумф над остальными по причине шикарного пальто, диссертации, хороших видов на рандеву или удачного квартирного обмена, и нес эту свою победу совершенно по-одесски, с откровенностью афиши на лице.

Среди этого мерного движения шляп, цветных косынок и ратиновых пальто то и дело возникала тщедушная фигурка какого-нибудь юнца, который метался между рядами; он толкался, наступал на пятки и нырял встречным под руки, торопясь сообщить друзьям, что Таня Меерович разрешила ему взять себя под ручку. Тут же вышагивал закройщик с тонкими усиками и ангельским лицом, который однажды уверял трамвайного контролера, что он Герой Советского Союза. Или носился с теодолитом студент-первокурсник в надежде, что его увидит бывший классный руководитель, от которого он демонстративно отвернется. Или вышагивал культурист по прозвищу «СССР», получивший его за свое пристрастие к олимпийским нарядам. Или пел свой дерибасовский Карузо, спекулируя билетами на новый итальянский кинофильм. Еще пара молодых людей, нарушая плавное течение толпы, настигала незнакомку или «садилась ей на хвост», держа дистанцию до тех пор, пока она не покинет пределы Дерибасовской. И только тут, оказавшись вне поля зрения знакомых, они начинали дружную атаку на нее: «Извините, девушка, вы не играли на кларнете в джазе Петрушинского? Мне очень знакомо ваше лицо...»

Изредка возникали драки, которые, как правило, переносились на другую, горсадовскую сторону улицы, или проносилась тройка известных красавиц, за которыми несся огненный шлейф всеобщего восхищения. Иногда свою лепту оживления вносили комсомольские активисты: воюя за чистоту ленинской идеи, они отлавливали владельцев узких брюк и ножищами кромсали им штанины. Основу этого потока составляли ультра-щеголи тех лет, имена которых не сходили со страниц сатирических журналов и газет. Это были светские львы Дерибасовской. Их скандальная известность придавала особый привкус уличному шествию, вызывая неизменную иронию, но приятно щекоча нервы добропорядочных созидателей общества справедливости. Наиболее примечательным из них был высокий худощавый молодой человек с тонкими усиками, острыми скулами и перебитым в драке носом. Из-под его зеленой шляпы смотрели темные, с чардашным вызовом глаза, застывшие в хаосе раздиравших его пороков и ненависти к тем, кто осуждает святое человеческое право на них. Случалось, он подходил к какой-нибудь незнакомке, неторопливо вперивал ей в грудь указующий перст и, завораживая ее взглядом удава, мрачно говорил:

— Ты!.. В шесть вечера я тебя жду на углу Успенской и Пушкинской. Если ты не придешь, я выброшусь из окна!

И однажды действительно выбросился. По счастью, он запутался в ветках огромной акации, за что и получил известную всему городу кличку «Тарзан».

Любопытно, что никто из завсегдатаев Дерибасовской не считал себя таковыми и с пренебрежением относился к тем, кто «шляется по Дерибасовской», хотя редкий вечер обходился без нее. Это был мир нарядных людей и арена растревоженных самолюбий, которые подавляли человека, если он был вне этого праздника жизни, и тем не менее притягивали его, как рулетка, питающая иллюзии неугасимых надежд.

На противоположной стороне вдоль городского сада гуляли фабричные работницы, моряки, иногородние студенты и «бичи», вечер которых заканчивался в погребке у тети Ути или на скамейках Соборки или Пале-Рояля. Эти два потока жили разной жизнью: редко кто со стороны городского сада переходил на «Фрайерстрит», и наоборот. На пороге Дерибасовской обрывался трудовой пафос строителей коммунизма и начиналась бродвейская городская жизнь.

В те годы Берлянчик был заметной фигурой среди тех, кто собирался у высоких металлических перил через дорогу от магазина «Лакомка» и заканчивал свой вечер шумными попойками в ресторанах «Лондонский» и «Красный». Это был дерибасовский бомонд. Владельцы «ключей от Дерибасовской»: они ее открывали и закрывали. Цеховщики, короли бензоколонок, галантерейные и рыбные бароны и зиц-председатели артелей в интервалах между отсидками. Молодой кандидат в члены партии Алик Горчак эту публику презирал. Глубоко, по-советски. Он презирал ее как коммунист и человек, которому претят вести подобный образ жизни его партийная совесть и малые доходы от ворованных счетчиков. Тогда многие следили за тем, чтобы размеры взяток и краж не входили в конфликт с их убеждениями, и таким образом несли горделивое чувство в душе, что приносят себя в жертву великой пролетарской идее.

Рынок обрушился на головы этих пролетарски послушных и по-комсомольски скромно ворующих граждан, как подвесная полка с посудой, вызвав потрясения в умах и сердцах. Но даже теперь, нажив состояние, против всех своих убеждений, шеф «Монако» продолжал верить в светлую идею социальной справедливости и аккуратно платить членские взносы. (Еще и потому, что страховался от репрессий, если общество вернется к старым временам). Да, искры пламени великой идеи, вспыхнувшей еще в дохристианские времена в древнееврейской секте есеев, пронеслись во тьме веков и, принимая то образ религиозной догмы, то лик якобинского или марксистского учений, достигли наших дней и поразили сердце бригадира одесских монтажников-электриков.

Глава 17. ПОД КОЛПАКОМ У СИМЫ

Горчак блефовал. За его зеркалами для попугайчиков очередь не стояла, а Берлянчику он отказал только потому, что уловил какой-то острый и непонятный интерес к своей продукции. В ту пору он вёл борьбу за сердце прекрасной монархистки и поэтому любое предложение подобного рода рассматривал через призму своих воспалённых чувств. Как всякий истый одессит, шеф «Монако» давно усвоил «науку побеждать в любви», гласившую, что успех в этих божественных кампаниях требует двух обязательных вещей: пылких чувств и денег, а взаимность идейно одержимого существа требует огромных денег. Он понимал, что депутатское кресло, к которому стремится Ирина Филипповна, — это не колготки и не французские духи, и что для удовлетворения этой милой, женской слабости нужна солидная финансовая основа. Такую основу он видел в птицефабрике, преображённой тайваньскими кредитами. Шеф «Монако» надеялся, что с помощью денег Билла О’Конноли, с которым его познакомили Берлянчик и Довидер, он сможет модернизировать пуховое производство и вместе с руководством его акционировать.

Встреча с Горчаком состоялась в летнем кафе на Дерибасовской. Берлянчик пришёл за несколько минут до условленного времени и занял место на веранде. Были первые дни сентября. Огромные массы горожан схлынули с опустевших пляжей и этим возвестили о конце лета. В кафе звучала магнитофонная запись каких-то бисексуалов, тихая и уютная, как кухонная сплетня. Берлянчик пил чёрный кофе и думал о том, что в отличие от западных городов, где всё органично, — и достаток, и нищета, — Дерибасовская оставляет впечатление какой-то недостойной игры и в то, и в другое. Если где-нибудь в Лондоне или Барселоне прекрасный музыкант кормится уличными гонорарами, то здесь он видел откровенных нищих с инструментами в руках. Девица с унылым усердием висела на уличном фотографе, являя собой образчик отечественной раскованности. Самоуверенный молодой бизнесмен, из кармана которого торчал портативный «Нокиа», звонил по бесплатному телефону-автомату. Вслушиваясь в обрывки фраз прохожих, Берлянчик поймал себя на мысли о каком-то мистическом кошмаре: все те же темы и те же фразы, что десятки лет назад. Казалось, дух людской был записан на какую-то вечную бобину, а по земле бродили только сменные упаковки-телеса.

Шеф «Монако» появился из-за угла переулка вице-адмирала Жукова, остановился и нетерпеливо оглянулся, как будто выискивал кого-то в уличной толпе. Он знал, что Сима, его жена, уловив опасные перемены в настроении мужа, установила за ним постоянную слежку. Эта несправедливость угнетала его. Несмотря на то, что за ее отцом числился должок по условиям брачного контракта. Горчак не имел полноценного голоса в семье, так как формально она владела всем имуществом. Такое обидное положение вещей имело свои исторические корни. Они уходили еще в те времена, когда бригадир электриков Алик Горчак ходил «под статьей», — то есть воровал на объектах электроприборы, которые его подчиненные устанавливали накануне. В те годы многие ходившие «под статьей» предпочитали отписывать имущество женам, с коими считались в разводе. Таким образом они надеялись уберечь свое добро от конфискации в черные дни судебных погромов, и шеф «Монако», который не сомневался в конечной победе коммунизма, решил сохранить эту традицию.

Всякий раз, когда в Симины руки попадал компромат, ее охватывали приступы независимости. В ее узко посаженных глазках появлялась дьяволинка Шарон Стоун, массивный нос розовел, и, облачившись в прозрачный халат, она говорила мужу, опуская при этом буквы «р» и «л»:

— Между поочим, ты не единственный на свете! — И после этого жестокого намека удалялась в ванную, лихо гуляя бедрами и плечами. Через некоторое время из ванной доносились звуки шумящего душа и вызывающе-скандальное контральто:

«В коови гоит огонь жеаний,

Душа тобой уязвьена,

Обзай меня, твои обзанья

Мне сааще мии и вина».

Однако, это не дало должного эффекта и, чтобы уберечь мужа от измен, Сима обратилась к ворожке. Та посоветовала принести мужнины трусы, долго колдовала над ними, окропляя их маслом и водой, а затем велела унести трусы домой и зарыть где-нибудь под деревом. Сима сделала все, как велела ворожея: привезла трусы на дачу и зарыла под сиренью, и, как ни странно, это помогло — измены мужа прекратились. Но теперь Горчак превратился в сумрачное, склочное, желчное и скандальное существо, которое перессорилось со всеми соседями в доме и с подчиненными в «Монако», и поэтому едва не разорилось. Перепуганная Сима снова поехала на дачу, откопала полусгнившие трусы и спрятала их на сарайном чердачке. После этого миром разрешились все многочисленные ссоры, и к Горчаку вернулось его былое добродушие. Но он сразу же влюбился.

Шеф «Монако» подошел к Берлянчику, небрежно швырнул кожаную папку на стол, покосился на Додика, словно проверяя впечатление от этого жеста, настороженно оглянулся по сторонам и, поиграв двумя пальцами в воздухе, что обычно предворяло начало беседы, тихо сказал:

— Приехала Мага из Ашкелона...

Берлянчик нетерпеливо поморщился.

— Кто это такая?

— Ты не знаешь?

— Нет. Садись. Тебе кофе взять?

— Спасибо, я не пью. Это жена Гаги. Ты Гагу знаешь? Это мой товарищ, мы выросли в одном дворе... У Маги от Одессы впечатление ужасное. Оно и понятно: сестра в больнице, лекарств нет, бинтов нет, муж шабровщик уже полгода без работы.

— Алик, — перебил Берлянчик, — я бы хотел вернуться к зеркалам для попугайчиков.

Однако Горчак продолжил свой рассказ:

— А муж ее в восторге от Одессы! Я поселил Гагу в санатории «Россия», завез водку и коньяк. Шикарный люкс, море рядом, девочки в Аркадии, — и его трясет от радости. Я не понимаю, говорит, что моя Мага хочет от Одессы! Прекрасный город! Чудесная страна!

Вдруг шеф «Монако» поднял руку и поиграл двумя пальцами в воздухе, подзывая официанта.

— Додик, давай уйдем отсюда.

— Почему?

— За мной следят. Ты видишь каракатицу у книжного киоска? Моя Сима наняла ее. Давай находу поговорим.

Улица в корне изменила строй чувств и мыслей Горчака. По мере того, как увеличивалось расстояние от семейного детектива, он заметно веселел.

В целом шеф «Монако» держался вполне достойной темы: коммунизма! Он утверждал, что, невзирая на дикий рынок, общество по-прежнему шагает к старым, светлым идеалам, но уже другим путем. Ведь Марксы разные бывают. Ну, взять прежде, например: его двести рублей в месяц и пару копеек «левака» — это Карл Маркс один, конечно, и тут больше, чем на Симу не потянешь! Нет, это жена, мать его ребенка и, как семейный человек, он ею очень дорожит, но с точки зрения мужских запросов — это безысходный выбор, навязанный ему конкретной исторической судьбой. И если взять теперь, когда он шеф «Монако», — понятно, что это Карл Маркс совсем другой. Честно говоря, их даже сравнивать нельзя.

— Это новый мир! — повествовал Горчак. — Совсем другое измерение. Но, к сожалению, я это не учел и втрескался по уши…

— В кого?

— Помнишь третий номер под табло?

Это признание неприятно резануло Додику слух. Шеф «Монако» с его зеркалами для попугайчиков, Симой и её отцом, который недодал обещанного приданого, — всё это гасило живую радость ощущений, вызываемую образом сумасбродной монархистки.

Тут шеф «Монако» оборвал себя на полуслове и замолчал, потому что семейный детектив существенно сократил расстояние между ними. Она торопилась ухом вперёд, быстро перебирая ногами-балясинами. Лёгкий встречный ветерок поднял конец ленты, которой была повязана её голова, и они лихо полоскались находу. Сейчас она была похожа на морской сторожевик, который устремился за нарушителем границы.

Горчак пулей свернул в ближайший магазин. Берлянчику не оставалось ничего другого, как последовать его примеру.

Оба вошли в магазин и задержались у входа, не зная, к чему проявить интерес. К ним тенью скользнула миловидная девица с фирменной заколкой на груди. Она прятала руки в широченных рукавах, сцепив их у локтей, и жевала жвачку, приветливо улыбаясь Горчаку. У неё были лёгкое платье до пят, из-под которого торчали, как чужие, туфли на толстых и высоких каблуках, ослепительная европейская улыбка и следы отечественной попойки в глазах.

— Что желаете, господа? — спросила она, высвобождая руки из рукавов, и её жующие зубки остановились на полдороге.

— Господин только я, — заметил Берлянчик. — Мой приятель оголтелый товарищ.

— Спасибо, мы всё увидим сами! — перебил Горчак, который испытывал одну-единственную мучительную потребность — выговориться до конца. Девица снова сунула руки в рукава, заработала челюстями и, поиграв носками туфель, развернулась и отошла.

— Да, монархистка! Да, «лотерейный приз»! — продолжал Горчак, возвращаясь к прежней теме. — Я всё отлично понимаю, но ничего поделать не могу. Влезла в душу, как репейник. И знаешь почему? «Монако»! Оно дало ощущение возможного, и этим обезоружило меня. Я считал, что, наконец, мой час пробил, и сдуру помчался задом наперед: не за тем, что маячит перед носом, а за прошлым, что осталось за спиной, а тут легко сломаешь шею... Додик, я с ума схожу! Я всё время думаю о ней!

Горчак побелел, у него дрожали губы и голос, и глаза были больные, как у брошенного пуделя. Берлянчик никогда не видел его таким. Додик был сыном своего города, где обычно чувства лёгкие как фреон. Здесь никогда не напишут романс «Гори, гори моя звезда!»... или «Я встретил вас, и всё былое!». В Одессе поют только «Семь сорок» и «Свадьбу Шнеерсона». Поэтому Берлянчик был поражён состоянием Горчака.

— Знаешь, Алик, — сказал он, — я даже завидую тебе. Я в жизни не испытывал таких шекспировских страстей.

— Додик, помоги! — взмолился шеф «Монако». — Мне нужен твой американец. Я должен сделать состояние. Я должен получить её!

— Какой американец — Билл О’Конноли?

— Да.

— Я думаю, он вряд ли тебе чем-нибудь поможет.

— Почему? Мы можем стать совладельцами хозяйства, если твой американец вложит деньги.

— Он не станет это делать.

— А что его, собственно, страшит?

— Ничего. У него их просто нет.

«Врет! — подумал шеф «Монако». — Это однозначно». Перед его глазами возник импозантный облик О’Конноли с косой приветливой улыбкой и подвижной челюстью. Шеф «Монако» знал, что существует весьма ограниченная категория граждан, которой можно безусловно доверять. Это кое-кто из чиновников крупных предприятий, ученые закрытых институтов, тюремные инспекторы и авторитетные бандиты, — то есть те, жизнь которых была связана со строгой проходной системой и в какой-то мере изолировала от тлетворного влияния городских нравов. Берлянчик в эту категорию не входил. «Ладно, — подумал Горчак, снимая с вешалки мужской костюм. — Посмотрим дальше. Пусть только приведет американца»...

Берлянчик легко угадал мысли шефа «Монако». Он понимал, что мало чем рискует, открывая правду Горчаку, так как знал, что искривленное сознание его земляков не приемлет истину в ее натуральном виде. В городе, где все врут без разбора: из корысти, скуки, самоутверждения, болезненных комплексов, наплевизма, красного словца, убожества, спортивного интереса и просто бессмысленного политиканства, эпидемия которого давно поразила все этажи общества, — от коммунальных квартир и до первых эшелонов власти, — надо говорить чистейшую правду, если хочешь кого-нибудь надуть. Это всегда срабатывало безотказно.

Поэтому Берлянчик, как правило, открывал кредит доверия каждому, вне зависимости от репутации человека, что всегда возбуждало нездоровые аппетиты его партнеров, и обычно оборачивалось выгодой для него. Правда, потом Додика мучила совесть, что он использует несовершенство интеллекта и способа мышления других в своекорыстных целях, что тоже является по сути обманом. Но Берлянчик утешал себя тем, что если его принимают за дурака, он в этом не виноват — он никого в этом не старался уверить, это всегда была инициатива партнера.

Шеф «Монако» вернул костюм на место и с ненавистью уставился на двух молоденьких мамаш, которые вслух обсуждали детские шортики, не подозревая, что мешают жизненно важному разговору, а затем оглянулся на выход. Через стеклянную дверь он увидал, что там, привалясь плечом к платану, его подстерегает семейный детектив.

— Послушай, Додик, — начал шеф «Монако», — неужели ты не веришь в мою затею?

— Нет, почему же, верю.

— Тут простая накатанная схема. Фабрика берёт у Билла О’Конноли кредит, который не может погасить, и мы её сразу же банкротим. Есть профессиональный банкротчик, связи в арбитраже, всё есть... Потом мы скупаем за копейки предприятие и становимся его владельцем. Только нужен твой американец.

— Алик, мой американец — это блеф!

— Ладно, не гони! Я серьёзно говорю. С дирекцией все детали оговорены, но нужны кредиты, Додик: транспорт, сушка, смена оборудования, новый цех и склады. Мы будем собирать сырьё по всей стране. Если мы хотим поставить дело на поток, нужен твой миллионер.

— Алик, это «ломщик»! Обычный аферист.

Шеф «Монако» снял со штанги длиннополое гипюровое платье и потянул его чуть выше талии с такой силой, что оно затрещало на деревянной вешалке, и тут же вернул его в соседний ряд мужских костюмов.

Безумная страсть, толкавшая Горчака на поиски богатства, исказила его восприятие реального, сделала его не в меру подозрительным. Его вдруг опалила мысль, что теперь, когда в руках Берлянчика американец и его идея, он, Горчак, Додику не нужен.

— Хорошо, — сказал Горчак, глядя всё теми же больными пуделиными глазами, — пусть «аферист», пусть «ломщик»... Но ты можешь устроить эту встречу?

— Я подумаю.

Глава 18. Анжелс и Берманс

Огромные средства и титанические усилия Берлянчика, положенные на реанимацию завода, не пропали даром: предприятие стало оживать. Задымила труба, налетели проверяющие, с толчков и рынков вернулись специалисты, появились сбыт и прибыль. Через переводчицу синьоров Марчелло и Кармелло Берлянчик получил экспортный заказ.

Теперь настало время «Клуба гениев». Артгалерея уже работала. Небольшой театр тоже. Таким образом, заработали две музы, создавая атмосферу элитной притягательности «Виртуозам Хаджибея». Теперь Берлянчик закупил полиграфическое оборудование, подобрал техперсонал и пригласил на роль редактора молодого профессионального филолога Наташу Гладыш.

— Наташа, — сказал он ей, усадив перед своим письменным столом. — Хочу вас предупредить: я создаю журнал, чтобы печатать в нем не родственников и знакомых, а Лермонтовых, Гоголей, Стендалей и Толстых... Это тяжелый кусок хлеба для редактора! Прежде всего, вам придется поверить, что я в своем уме — это дастся вам трудней всего... Теперь, как бизнесмен, который не любит тратить деньги попусту, я вам объясню идеологию проекта. Я исхожу из того, что генетически Толстые и Стендали не перевелись, и потребность в них тоже не уменьшилась. Надо их только разыскать. Что для этого потребуется? Живая атмосфера. Мы должны создать магнитное поле общественного интеллекта, способное отлавливать все лучшее, что есть в его безымянных недрах. Учтите: как только мы объявим, что издаем поэтов и прозаиков, к вам сразу хлынут потоки графоманов, но каждого из них вы должны встретить так, как вы бы встретили Шекспира. Вы добры, умны, приветливы, и оставайтесь таковой с любым, кто войдет в ваш кабинет. А к вам начнут приходить странные, неопрятные субъекты, со впалыми скулами и горящими глазами, и уверять, что они истинные гении — и не вздумайте в этом усомниться! Иначе мы сразу превратимся в мертворожденную чиновничью инстанцию, коими являются сотни других журналов, альманахов и газет. Верьте, что каждый из этих ненормальных — гений, и терпеливо с ним работайте. И тогда он обязательно появится! Вам ясна задача?

Загораясь какой-нибудь идеей, Додик не знал меры в своей самонадеянности, и этим приводил собеседника в смущение. Наташа невольно покраснела и опустила веки. Но солидная обстановка кабинета: мебель, сейф, цветы в плетенке, дорогие картины на стенах, секретарь в приемной и обилие сотрудников, которые сновали в коридорах — все это указывало на то, что фирма процветала, а ее владелец — серьезный и вполне нормальный человек.

— Хорошо, — сказала она, несколько подумав. — Попробуем.

— Э, нет! «Попробуем» мне не подойдет. Вас должно трясти в ознобе. Лихорадить от идеи. Иначе проку от нее не будет.

— Ну, к ознобу мы еще придем. Давайте-ка я начну работать.

Они обговорили кое-какие рабочие моменты, и Берлянчик проводил ее на улицу. Выход из кабинета шел через галерею. Когда Берлянчик возвращался в кабинет, его в галерее ждала монархистка. Берлянчик сразу увидал у нее под глазом густо запудренный синяк.

— Ира, что случилось?

— Животное! Извините, это я о муже. Опять устроил попойку в ресторане со своим коронным номером «Лотереей любви», а когда я отказалась раздеваться, вот... — она показала на синяк. — Профессор, что мне делать, а? Жить с ним невыносимо, а уйти мне некуда. Я в полном отчаянии, профессор.

— Ну, если в полном, это хорошо!

— Что же тут хорошего, если мне хочется повеситься?

— И прекрасно! Значит, вы достигли предела безысходности, и сейчас волна пойдёт на спад. Ирочка, это обычное желание всех исключительных людей — повеситься. Оно бродит неотступной тенью, как ваше отражение, как второе «я», и спасает в минуты самых страшных потрясений. Как только человек впадает в полное отчаяние, он начинает думать о петле, и тут сам собой встаёт вопрос: а стоит ли? И это сразу исцеляет, потому что с точки зрения петли, все наши потрясения кажутся весёлыми капризами. И только тогда начинаешь понимать, что, в общем-то, ты счастливый человек... Да, муж бандит и синяк под глазом — всё это, конечно, плохо. Но есть молодость, прекрасная фигура, идея, партийные друзья. Есть цель — монархия! В конце концов, есть господин Зелепукин и его админресурс.

Ирина Филипповна заметно оживилась.

— Да, действительно... Может быть, вы правы.

— Вот видите, а вы — в петлю.

В это время раздался какой-то шум и движение в зале и Ирина Филипповна увидала своего отца. Он был чем-то сильно напуган.

Филипп Петрович явился в «Виртуозы Хаджибея» в наряде грузчика продуктового магазина на «Привозе»: в стареньком болоньевом плаще, поверх которого был наброшен брезентовый передник, в потёртых джинсах и растоптанных кроссовках. Несмотря на миллионы своего зятя, он жил на грошовую зарплату, не желая брать у него ни копейки, чтобы не стеснять свою гордыню великого учёного. Он стеснительно оглядывался по сторонам и делал отчаянные знаки рукой, стараясь привлечь к себе внимание дочери. По его наряду и перепуганному лицу Ирина Филипповна поняла, что стряслось нечто необычное. Она подбежала к отцу и, подхватив его под руку, быстро вывела из зала. Следом за ней поспешил Берлянчик, пригласив всех в свой кабинет.

— В чём дело, папа? — спросила Ирина Филипповна, когда все оказались в кабинете Берлянчика. — Что случилось?

— Нас отселяют на Манежную.

— Кто?

— Сей молодой человек, — Филипп Петрович показал на приземистого толстяка лет тридцати, которого Ирина Филипповна в суматохе сразу не заметила.

— Фирма «Сириус» — представился молодой человек, сжимая ногами дорожный баул.

— Да, я знаю эту фирму.

— Естественно! У нас контракт. Мы обязались закупить бальные наряды кутузовской поры в Лондоне, в магазине «Анжелс и Берманс», что мы, собственно, и сделали. Пожалуйста, — молодой человек расстегнул застежку-молнию на бауле. — Тут шляпки с перьями, платья, боа, мундиры, кивера... Полный бал, как вы того желали! Теперь, мадам, дело за вашей частью обязательств.

— Да, но в чем проблема? У «Престольного набата» есть фирма «Ягуар», которая аккуратно платит по его счетам.

— Увы! Она отказалась это сделать.

— Как так?! — встрепенулась монархистка. — Профессор, вы позволите воспользоваться вашим телефоном?

— Пожалуйста, — сказал Берлянчик. — Но я думаю, это бесполезно. Ваш муж уже позаботился о том, чтобы вам заморозили счета.

— Похоже, так оно и есть, — кивнул молодой человек. — Уж вы не гневайтесь, мадам, но... я захватил с собой нотариуса. Если вы не сможете с нами рассчитаться, вам придется дать нам закладную на квартиру в доме по Греческой, пятнадцать.

— На квартиру?! Но это... Нет, нет. Я не могу ее терять, иначе мы окажемся с отцом в трущобе на Манежной.

— Мадам, фирма должна иметь твердые гарантии.

— Но у меня есть ценные бумаги...

— Нет, мадам, счет или наличные!

— Но хотя бы дайте мне отсрочку.

— Никаких отсрочек, извините!

— Но «Ягуар» — это не единственная фирма, которая платит по моим счетам. Я совладелец многих предприятий. У меня есть акции авиационного завода. Разве это не гарантии?

— Да, если шейхи эти самолеты будут покупать, — с иронией заметил Додик.

На миг воцарилась гробовая тишина. Берлянчику казалось, что жилка, которая пульсировала у него за ухом, грохотала, как отбойный молоток.

Однако, за миг до этого Филипп Петрович, который ничего не смыслил в ценных акциях и счетах, но видел огромные заиндевелые глаза дочери, угрожающе выдвинулся вперед.

Берлянчик оказался в незавидном положении.

Просто отмолчаться он уже не мог, поскольку надавал лидеру «Престольного набата» чересчур много моральных векселей. Это была его вечная проблема. Обычно, вступая в отношения, Додик никогда толком не знал, где кончается обычный хозрасчет и где возникает близость, которая всегда требует каких-то жертв. Он заложил руки за спину и приподнял свои ровные плечи со слитно посаженной головой, что сразу придало его облику несколько заносчивый менторский вид.

— Молодой человек, — сказал он, с опаской покосившись на Филиппа Петровича, — по-моему, вы приняли единственно верное решение. Мне кажется, что только нотариус может защитить ваши интересы.

Ирина Филипповна ошеломленно посмотрела на своего кумира, чье неуместное правдолюбие сейчас граничило с предательством.

— Но, профессор, — возразила она. — У меня имеются...

— Ирина Филипповна, — перебил Берлянчик. — Давайте посмотрим правде в глаза: ничего у вас не имеется! Голый Вася, как любит выражаться мой друг Гаррик Довидер, что в переводе с одесского сленга означает голый вассер, а еще точнее — голая вода. Из-за нехватки средств вы даже отказались от поездки в Лондон, о чем письменно уведомили леди Четвуд, вы мне сами об этом говорили.

— Это было совершенно по другой причине.

— Допустим! Но вы сократили объем и качество рекламы перед выборами, сменили шикарный офис на двухкомнатную конуру в доме-колодце на Гарибальди, и даже бал «Война и мир» решили провести в «Виртуозах Хаджибея» — опять-таки с целью экономии. Нет, нет, мадам… Ваша платежеспособность на нуле. Она целиком и полностью зависит от мужа, который, очевидно, уже снял вас со всех видов денежно-вещевого довольствия.

— Я могу легко исправить эту ситуацию.

— Не думаю, мадам.

— Не думаете? Но я, наверное, лучше знаю. Мне достаточно только позвонить ему, и все пойдет по-прежнему.

— Я не сомневаюсь. Но фокус в том, что вы не сделаете этого...

— Почему же?

— Нет, нет, мадам... Деньги мужа сыграли с вами злую шутку: они взорвали масштабы ваших интересов. Увы, мадам. Молодая, честолюбивая особа, которая переписывается с Лондоном и возглавляет «Престольный набат», уже не снизойдет до «Лотереи любви», а ваш супруг, кстати говоря, не согласится на контакты с леди Четвуд. Таким образом, — продолжал Берлянчик, желая завершить этот комментарий, но тут его сбил с ног сокрушительный удар.

Здесь уместно коснуться еще одной причины, которая привела к столь неожиданной развязке. Филипп Петрович, беспокойная душа, был просвещенным и гуманным человеком и, как всякий просвещенный и гуманный человек, болел бедами других. Он свято верил в человеческие ценности, забыв об их неземном происхождении, и это зачастую кончалось для него бедой. Еще в студенческие годы он организовал подпольное правительство, которое ставило своей целью захват Кремля и свержение ненавистного тоталитарного режима.

Однажды, вернувшись с вечеринки, его друзья застали угрюмого Филиппа горделиво восседавшим в кальсонной паре посреди комнаты на стуле.

— Я никого из вас не сдал! — сказал он небрежным тоном его любимых хемингуэевских героев и выдернул из боксерской расплющенной ноздри упрямый волосок.

— Позволь, кому — не сдал?! — искренне удивились те, не ведая о подпольной деятельности своего товарища.

— Комитету! Меня вызывали на допрос.

Сообщив эту ошеломительную новость, Филипп вкратце рассказал о своем «правительстве» и о всех подробностях допроса, на котором он все стойко отрицал. Но в самый напряженный драматический момент допроса в кабинет ввели Марика Штарка, его «министра иностранных дел», и тот подтвердил существование подпольного «правительства». Филипп был потрясен вероломством своего «министра».

— Марик, — произнес он сонливо-гнусоватым голосом, каким обычно убивают в коммунальных спорах. — Ты помнишь, я у тебя одолжил двадцать рублей?

— Конечно, помню!

— Так вот, ты их теперь получишь! — заявил «премьер-министр» и согнул локоть в характерном жесте.

Будучи человеком чрезвычайно восприимчивым, он страдал от несправедливостей любого рода, — то ли это касалось частных лиц, то ли целых народов. Случалось так, что в его душе клокотала ярость, имевшая сразу десятки причин. В один и тот же миг он мог ненавидеть свое начальство, задержавшее зарплату, мысленно браниться с Александром Невским за его унизительный поход в «Золотую орду», хаять современных ультрапатриотов и своего коллегу-грузчика с «Привоза», который попросил всего лишь на часок его тележку, а вернул после обеда.

По виду дочери он понял, что ее настигло вечное проклятие семьи — низкое предательство, и сердце отставного историка, перенасыщенное обидами и болью, взорвалось.

— Папа, что ты делаешь?! — испуганно вскричала монархистка, когда Берлянчик рухнул через валик на диван.

Филипп Петрович обескураженно дернул головой и, багровея от стыда и раскаяния, нанес удар по собственной ладони.

— О боже, идиот! — воскликнул он, обращая свою ненависть уже к самому себе. Теперь он клял свою невоздержанность, которая нравственно опустила его до уровня короля Карла Девятого, автора Варфоломеевской резни, или завмага-тирана на «Привозе». «Ненависть к чужим порокам, — подумал он, — это начало морального Освенцима. Я веду себя как фашист!».

Опаленный этой мыслью, он бросился к Берлянчику, готовый молить о прощении, но дочь, уже привыкшая к неистовым перепадам в его настроении, остановила его:

— Оставь его, папа. Потом!

Она вскинула руки к плечам так, словно осаждала толпу, и нервным голосом просила окружающих:

— Воздух! Воздух! Отойдите от дивана. Ему нужен свежий воздух!

Монархистка тут же устроилась возле пострадавшего, расстегнула ему ворот.

Наконец Берлянчик вздохнул и размежил веки. Наступила тишина, которую нарушил продавец бальных нарядов.

— Ирина Филипповна, — вкрадчиво спросил он, сложив концы пальцев крышей и опуская их в сторону баула. — Как же все-таки с расчетом?

— Вы завтра же получите его.

— Из каких, простите, средств?

— Вам оплатит «Смех в раю».

— А что это за фирма?

— Обрядовых услуг.

— Вряд ли, — простонал Берлянчик, с трудом меняя скорбную позу жертвы на импозантную позу отдыхающего. — Я думаю, она тоже получила указание от Пумы не давать вам ни копейки.

«Странный тип, — подумал продавец бальных нарядов. — Почему он так себя ведет?! Очевидно, он имеет какой-то интерес и, наверное, огромный!».

— Мадам, — неожиданно сказал он, подсветив свои усы усмешкой. — Вы говорили про какие-то ценные бумаги...

— Да, да!

— Это, конечно, не решение вопроса, но знаете... я подумал, что об этом стоит говорить. Пожалуйста, что это за бумаги?

— Акции различных предприятий.

— А как они попали к вам?

— В свое время муж их оформил на меня.

— Какие же из них вы хотите предложить?

— Коксохима, например, — вмешался Додик, болезненно морщась от прикосновения к подбородку. — Денег там, конечно, нет. Но за ваши страусиные боа и кивера вы сможете получить бензол или антрацит. Мне кажется, это неплохая сделка!

— Это проблемы нашей фирмы, — сухо заметил молодой человек, подводя мизинцем ус. — Почему это тревожит вас? Я не понимаю.

— Видите ли, у меня была бабушка Инесса...

— Директор Коксохима? — съязвил молодой человек.

— Нет, тут несколько другое... Молодой человек, мы есть производное от смешения кровей, проявление которых всегда зависит от потребностей эпохи. Так вот, моя бабушка Инесса была очень тяжелым человеком, и в коммунистическое время я жил по законам ее вздорного характера. Теперь поменялись времена, которые требуют другой наследственности — чести, слова, благородства! А это уже мой дедушка, лейб-медик императорского двора... Сейчас во мне бурлит его наследственность, и я не желаю быть соучастником бесчестия.

— Что же тут бесчестного? — тихо спросила монархистка, стиснув влажный носовой платок, а Филипп Петрович снова потемнел лицом. Берлянчик чутко уловил суть его душевного смятения и посмотрел на монархистку. Он видел над собой ее порозовевшее лицо и два страдальческих зеленых глаза, в которых плавали останки уважения к нему, потомку питерских лейб-медиков. Его обдало жалостью и теплотой. Но тут же Додик подумал о том, что снова идет на риск физической расправы над собой ради интересов этой женщины, и его кольнула совесть: ведь он был еврейский муж и, как всякий порядочный еврейский муж, имел право соглашаться на побои только ради Лизы.

Но потом он перевел взгляд на молодого человека из фирмы «Сириус» и снова испытал сострадание. Он видел, что, несмотря на свой безупречновежливый тон и бальзаковские бакенбарды, молодой человек имел бульдожью хватку.

— Способ погашения долгов! — произнес Берлянчик. — Наш молодой друг из фирмы «Сириус», очевидно, не имел дело с ценными бумагами, и поэтому он так легко соглашается на ваше предложение...

— Поверьте, это далеко не так! — усмехнулся молодой человек.

— Возможно. Но лично я бы вам советовал…

— Спасибо! У меня голова плохая, но своя. Ирина Филипповна, вот моя визитка. Я завтра жду вашего звонка. Мы условимся о встрече, и вы принесете ваши документы. До свидания, господа!

С этими словами он звонко застегнул баул, подхватил его за ручки, еще раз откланялся и вышел.

Глава 19. КАПИТАЛИСТ-ЛЮБИТЕЛЬ

Измученные событиями бурного дня, Ирина Филипповна и её отец попали к себе домой на «Фиате» Берлянчика. Машину вёл его шофёр Алкен. Этот крохотный человек был исполнен молчаливого мужского достоинства. Его голова едва возвышалась над приборной панелью, и со стороны могло показаться, что машину ведёт не человек, а электронный прибор. Кроме всех своих профессиональных достоинств, он обладал ещё одним: его присутствие почти не ощущалось, и это создавало удобную атмосферу для самых доверительных и интимных бесед.

Филипп Петрович забился в угол машины и подавленно молчал. Он не мог понять той упрямой враждебности, с которой Берлянчик отстаивал интересы коммерческой фирмы «Сириус». Додику стоило огромных усилий убедить его, что это был всего лишь тактический ход и что в самые критические минуты он всегда прибегает к этому безотказному приёму: говорит чистейшую правду, которая воздействует на противника как самая изощрённая ложь. Наконец Филипп Петрович принял нормальное положение, оправил складки фартука на коленях и выдернул из ноздри торчащий волосок. Это говорило о том, что его благорасположение к Берлянчику снова вернулось.

По приезде домой Ирина Филипповна пригласила Берлянчика на чашечку кофе и Филипп Петрович горячо и настойчиво поддержал её.

Они поднялись по мраморной лестнице на второй этаж. Ирина Филипповна открыла дверь и, сняв сигнализацию, вошла в помещение, где её ждал ошеломляющий сюрприз: квартира оказалась совершенно пустой. Не было ни мебели, ни вещей. Даже люстра и та исчезла, и на потолке торчали крюк и обрывки проводов. Свет в комнату проникал через открытую дверь в коридор, и от того картина казалась ещё более безрадостной. В той части стены, куда падал свет, виднелись крохотные тени от шляпок гвоздей, на которых висели картины, а в углах, у плинтусов лежали остатки рваной паутины и застарелого мусора.

К дверям была прикреплена записка. Монархистка сняла её и с усмешкой вслух прочла:

«Убирайся на свою Манежную!».

Филипп Петрович уселся на корточках и, подобрав черепок разбитой тарелки, стал вертеть его в пальцах и что-то напевать себе под нос. У него был вид человека, готового встретить цветами и овациями любую беду.

— Папа, ну что ты красуешься в этом старье?! — сорвалась дочь. — Являешься к публике, как оборванец. Как-никак у меня какое-то положение в обществе! Ведь ты учёный, историк, интеллигентный человек. Неужели тебе нравится имидж привозного грузчика?

Филипп Петрович с неловкой поспешностью стал срывать с себя передник, задрав шлейкой ухо и прижав его к виску.

— Ну что ты шумишь, Ириша? Опять я виноват... Я тебе эту партию не находил. Ты сама выбрала мужа.

Монархистка отошла к окну и оказалась в полумраке, который скрыл выражение её лица. Теперь оно казалось светлым, источающим боль и обиду пятном. «Молодость, — подумал Берлянчик, — это всего лишь вексель на счастье, по которому ещё никто не получил ни копейки». Потрясение монархистки тронуло его. Но в его жалостливой душе тут же сработал какой-то защитный механизм, который шепнул ему на ухо, что нельзя объять необъятного — утешить всех несчастных красавиц на свете.

Берлянчик был человеком настроения. Широта его поступков зависела от подъёма душевных сил, а источником этих сил была его главная жизненная цель. Они обычно варьировались от нуля до максимума в зависимости от обстоятельств: то они вызывали у него ощущение досягаемости этой цели, и тогда он чувствовал себя Голиафом, то, наоборот, сужали его энергетический объём до размеров таблетки аспирина. И этой главной целью были «Виртуозы Хаджибея» — мечта о магнитном поле общественного интеллекта, способного отлавливать всё лучшее, что было в его безымянных недрах. И всё светлое и созвучное этой мечте носило самонадеянный и несокрушимый характер. Именно поэтому он всё-таки решил довериться порыву своих чувств и чем-то помочь бедной монархистке.

— Ирина Филипповна, — спросил он, — чем я могу помочь?

— Пока — ничем, — сухо ответила она. — Спасибо! Я думаю, я сама управлюсь.

Это было сказано таким тоном, что Берлянчик решил больше не настаивать. Он понял, что его присутствие ей только в тягость.

Додик попрощался с Ириной Филипповной и её отцом, спустился на улицу, сел в машину и велел Алкену везти его домой.

Всё утро следующего дня Додик находился под впечатлением той тягостной картины, которая представилась ему в квартире монархистки. Его пугала её дальнейшая судьба. Без документов, денег, в обобранной квартире с отцом, грузчиком-учёным на руках и с грёзами об исключительной блистательной судьбе, она легко могла стать жертвой этих обстоятельств. Впрочем, он тут же попытался избавиться от этих мыслей. Берлянчик знал, что, углубляясь в чужие проблемы, он рискует сделать их своими собственными, а у него и без того хватало дел.

Чтобы снять с души неприятный осадок и взбодрить себя, Берлянчик решил освежиться под душем. Но едва он коснулся ручки крана, как массивная никелированная ручка осталась у него в руке. Он с досадой надел халат и вышел в коридор.

— Это твой Жора ремонтировал, — не без торжества заметила Лиза. — Третий раз уже приходит, и опять ручка отвалилась. У тебя все такие в «Виртуозах Хаджибея»?

Это было в её манере. Обычно она не упускала случая подчеркнуть все негативные стороны его деятельности из чисто воспитательных целей: таким образом поддерживался баланс равновесия в семье.

— Хорошо, что ты предлагаешь?

— Поступить так, как это сделал бы любой нормальный бизнесмен — выгнать его вон!

— Но, Лиза, я не бизнесмен…

— А кто?

— Капиталист-любитель.

Берлянчик понимал, что в сущности, она права. Жора был прекрасный специалист, но крал, где мог, и с тем же усердием халтурил. Однако уволить его Додику мешал рудимент той самой человечности, что досталась ему в наследство от самой «бесчеловечной» социалистической системы. Именно она породила универсальную терпимость ко всем человеческим порокам, кои официально отвергала. Берлянчик не желал расставаться с прелестным уголком шалопайства и расхлябанности в своей предпринимательской душе, полагая, что, изжив эти недостатки, человечество погибнет. В сердце бывшего фата с Дерибасовской всё восставало против этого.

— Конечно, — усмехнулась Лиза. — Удобная мораль. Можно лечь на операцию к урологу и снова приняться за девок!

Додик пылко возразил, что это наиболее гуманный из всех пороков и что вообще безнравственные люди лучше, чем порядочные — на их совести намного меньше слез и крови. Кто считался образцом всех возможных добродетелей третьего рейха? Гесс — первый комендант Освенцима! Честный, порядочный, безупречный семьянин… И ЧК создавали тоже не гуляки, а в общем-то порядочные люди.

Увлечённый этим спором, Берлянчик не заметил, как надел майку наизнанку. Это был скверный признак! Он тут же замолчал, оборвав полемику, и, войдя в спальню, сорвал с себя майку, чтобы убедиться в роковой ошибке. Никаких сомнений: наружу торчали фирменная бирка и оверлочная петля. Несмотря на материалистические взгляды, Додик боялся коварства изнаночных сторон своих вещей. Его охватило тревожное предчувствие... И, действительно, когда Берлянчик приехал на работу, его ждало неприятное известие: на магазин «Утята» нагрянула налоговая полиция, а у самой фирмы изъяли документы.

— Налетели, как бандиты! — рассказывала бледная завмаг. — Целых двенадцать человек. Из автобуса — и прямо в зал: хвать то, хвать это... Я ещё такого не видала! «Где ключи от склада?! — орут. — Открывайте, или мы взломаем дверь!». Смотрите, у меня руки трясутся. Что делать?

— Галочка, думайте о Шварценеггере.

— Давид Семёнович!

— Я вполне серьёзно. Такие налёты — самое подходящее время для эротических грез. Секс тут же убивает страхи, и наступает то, о чём поёт Алла Пугачёва: «Дай счастья мне, а значит, дай покоя!».

— Но они нашли акциз по сигаретам!

Берлянчик сразу помрачнел. Речь шла о сделке трёхлетней давности, за которую он в своё время уволил главного бухгалтера. С тех пор «Виртуозы Хаджибея» пережили с дюжину проверок, и все они, как по команде, «проглядели» сигареты. Это был фирменный приём налоговой полиции — оставлять недоимку на десерт. Со временем она обрастала фантастической пеней и превращала фирму в вечного заложника угрозы разорения, а её хозяина — в дойную корову. Характер проверки не оставлял сомнений, что это заказная акция.

Поначалу Додик терялся в догадках, не зная, на кого грешить, но затем остановился на Димовиче. Только Димович, с его куриными мозгами и зековской школой интриг, был способен на подобный шаг.

Из одесской тюрьмы Петя вышел с больными зубами, обширными связями в органах правопорядка и равновеликой потребностью в пакостях и благородных делах. Он мог оказать бесценную помощь пострадавшему товарищу, а затем наслать на его фирму налоговую проверку, последствия которой сам же потом утрясал.

У Берлянчика Димович ходил в должниках. Додик протянул ему руку помощи в самый критический для того момент — после освобождения Димовича из тюрьмы. Он это сделал в силу цеховой солидарности к Великому братству одесских гуляк: разыскал Пете жильё и взял в компаньоны «Бума», невзирая на решительные возражения Миши Газецкого. В благодарность за это Додик получил горячие изъявления в преданности и любви, а спустя три года — налёт налоговой полиции на магазин «Утята». Впрочем, к этой форме признательности Берлянчик отнёсся достаточно равнодушно. Он уже усвоил простую истину: человеческое сердце не терпит излишеств. Оно может быть благодарно только в пределах мелких подачек, но сверх этого услуги распаляют аппетиты и плодят врагов. Так что от коварства физических лиц он был надёжно защищён опытом своих седин. Сложнее было с ранимостью его гражданских чувств.

Новая эпоха возбудила в нём огромные иллюзии, и в Додике вдруг зазвенела глупая гражданская струна. Тот же магазин «Утята», поднятый им из руин, приносил ему моральных дивидендов больше, чем финансовых. Вид полунищих, обездоленных людей, толпившихся за дешёвым фаршем и свежей тульчинской колбасой, наполнял его законной гордостью за этот крохотный уголок цивилизации. Он был искренне благодарен монархистке за то, что её экстравагантная выходка с господином Зелепукиным сподвигла его на необдуманный порыв, который оказался блестящим кадровым решением: из полуспившейся спортсменки Галины Крот вышел отличный директор магазина. Но, захмелев от эйфории, он оторвался от реалий и стал требовать от государства примерно того же, что от женщин, — признательности за благородство помыслов и конкретные услуги. Естественно, что иезуитские методы налоговой полиции трудно было расценить как акт государственной любви, или сравнить с подвигом нежных декабристок.

«Одни репрессии! — вздыхал Берлянчик. — А где же меры поощрения, за то, что фирма продержалась десять лет. Где стихотворный панегирик мэра города? Где монумент Славы павшим бизнесменам? Или хотя бы огромная доска Почёта на Думской площади тем из них, кто пережил депрессию, бандитские отстрелы и налоговый погром?»

Процесс опускания на землю был для Берлянчика всегда болезненным. Урок, преподанный налоговой полицией, сразу вызвал протрезвелость, которая поменяла угол зрения на вещи — на пыл его гражданских чувств, на «Виртуозов Хаджибея», на роль шалопайства и расхлябанности в человеческом прогрессе, на сантехника Жору и на участие в судьбе лидера «Престольного набата». Он почувствовал, как умолкает величественный гимн Идиоту, обычно гремевший в его душе, и испугался, как лунатик, внезапно очнувшийся над пропастью.

Именно в этом состоянии он подъезжал к Греческой, направляясь к дому монархистки. Машина свернула на Екатерининскую и остановилась у погребка «Два Карла». Берлянчик вышел из машины и несколько раз прошёлся перед погребком. На душе его было скучно и тоскливо, как утром на пустынной сцене. «Ты что, с ума сошёл?! — говорил он самому себе. — Лезешь в семейные дела бандита. Пулю или нож в спину захотел?!» Додик покосился на «Фиат», из которого торчали крохотные уши и половина головы его шофёра. Алкен сидел, деликатно отвернувшись в сторону. Он, как пудель, улавливал настроение хозяина, и от его безмолвия веяло неприязнью и насмешкой. Логика маленького и физически беззащитного существа не принимала малейших отступлений от нормы. Берлянчик усмехнулся и, петляя между встречными потоками машин, перешёл через дорогу к дому лидера «Престольного набата». Здесь его подстерегал ещё один удар.

У парадного Берлянчик увидал невысокого, похожего на толстую болясину губошлёпа в брючках, натянутых выше живота, малиновом пиджаке и золотым жгутом на шее. Он кого-то ждал, облокотившись на серый «Мерседес». Не обратив на него особого внимания, Додик поднялся на второй этаж и несколько раз нажал на кнопку мелодичного звонка, прежде чем ему открыли дверь.

— Ах, это вы, профессор! — сказала Ирина Филипповна чужим потухшим голосом и с очевидной неохотой, отступила в сторону, освобождая проход. На ней было полупрозрачное кимоно с яркими павлинами, а голова повязана полотенечной чалмой. Столь неожиданно холодный приём обескуражил Додика.

— Я не помешал? — спросил он,

— Нет, отчего же… Входите.

Минуя коридор, он вошёл в гостиную, где от былого великолепия остались раскладушка, наспех прикрытая пледом, и плетёное кресло-качалка, которое Додик видел на даче во время кровавого уик-энда. В углу комнаты стоял тот самый баул с мундирами, шляпками и киверами, что были закуплены фирмой «Сириус» в Лондоне. Ирина Филипповна несколько обогнала Додика в коридоре и, прежде чем он успел войти, подала знак какой-то женщине, стоявшей у окна. Это была особа неопределённых лет с хозяйственной сумкой, из угла которой торчали тюльпаны и рыбий хвост. Берлянчик посмотрел на её крашеные волосы, до треска натянутые кверху и повязанные самурайским узлом, и почему-то подумал: «Бандерша?!» И тут же ему пришёл на ум пузан с золотым жгутом на шее.

— Извините, профессор, но мне даже негде вас усадить, — сказала монархистка.

Гостья нетерпеливо посмотрела на Ирину Филипповну, которая тем самым затягивала визит непрошеного визитёра и, прежде чем Додик принял приглашение, запрыгнула в кресло.

— О, господи! — вздохнула она. — Целый день в бегах. Я думаю, молодой человек не будет возражать?

С этими словами она водрузила сумку на колени, как это дедают в залах ожидания, когда хотят утвердить своё право на спорное место. Берлянчик остался на ногах, не зная, куда себя девать в присутствии двух женщин, одна из которых подавленно молчала, а другая нахально раскачивалась в кресле-качалке и гнала его вон откровенно вызывающим взглядом. Сейчас Додик не узнавал монархистку. Она, как и прежде, была необыкновенно хороша, но теперь в её огромных глазах застыло ожесточение многоопытной девицы. Это выражение поразило Берлянчика. У него тут же возникло желание извиниться за вторжение, попрощаться и уйти. Он не страдал особой щепетильностью, но зримое крушение чьих-то надежд действовало на него удручающе. Оно вызвало у него какое-то алогичное смешение чувств: вины и обиды. Своей вины за чужое падение и обиды за чужое предательство своей же мечты. Перед ним сразу вставал скучный мир чужой безысходности, помеченный не его, Берлянчика, знаком. Однако после некоторых колебаний он всё же сказал:

— Ирина Филипповна, позвольте побеседовать с этой дамой с глазу на глаз?

Ирина Филипповна молча вышла.

— Нехорошо получается, мадам, — сказал Берлянчик, когда они остались с ней наедине.

— Чем это я вам не угодила?

— Ну, как же... Вы приводите в этот дом своего протеже, ну, а я? Смею заметить, я тут не чужой человек.

Бандерша, не глядя на него, расстегнула змейку сумки, которая лежала у неё на коленях, и переставила тюльпаны в другой конец, отделив их от рыбьего хвоста. После этого она нюхнула свои пальцы, вперилась в Берлянчика оловянными навыкате глазами и негромко сказала:

— Вот что, дорогой мой человек. Катитесь вы отсель и побыстрее. Мой вам искренний совет!

— Это почему же?

— По причине здоровья вашего бесценного. Не знаете, что в городе творится? Теперь всякое случается. Вон мой сосед вышел за газетой, а теперь его портрет по телевизору показывают. Просют опознать. Видать, кому-то тоже дорожку перебег.

Додик показал большим пальцем через плечо в сторону окна:

— Крутой, надо понимать, мужик?

— Круче не бывает! Полный заворот. Банкир. Его люди по стене размажут, и следа не останется. Уходите, добром вам говорю!

— Спасибо, добрая душа. Извините, как вас величать?

Собеседница увела в сторону глаза и поправила самурайскую качалку на голове. Обычно у особ подобного типа Берлянчик вызывал тоску по несостоявшейся женской судьбе.

— А зачем оно вам надо?

— Дело есть.

— Какое ещё дело?

— Скажу, скажу...

— Марина.

— Очень приятно. Профессор Берлянчик, советник президента. Ну что же вы вскочили? — добавил он, и в голосе его появились сановные, снисходительные нотки. — Сидите, сидите. Ваш клиент не убежит.

— Какой ещё клиент?! Здрасьте... Я не знаю никаких клиентов.

Берлянчик вскинул руки вверх, словно сдаваясь в плен. В его планы не входило доводить дело до скандала.

— Верю, верю! — поспешно согласился он. — Да и это не существенно. Видите ли, Мариночка, — продолжал он дружелюбным тоном, подхватив её под руку. — Страна в тяжёлом положении. Торговли нет, казна пуста. Промышленность в упадке. Советы, которые даёт нам Международный фонд, мы пропиваем вместе с их деньгами. Естественно, что в этой ситуации мы согласны на любой способ получения валютных средств, даже на ваш промысел, мадам. Вы понимаете меня? Мне нужны...

Бандерша с облегчением вздохнула и расцвела в ухмылке:

— Девчонки, что ли?

— Не совсем...

— А кто же?

— Интеллигентные старушки. Ну, что девочка — полтинник, это разве государственный размах? Нет, нет, тут замысел другой. Вы, наверное, знаете, что на Западе полным-полно вдовых толстосумов. Они тоскуют в одиночестве. Им нужны подруги жизни. Вот где ключ к проблеме. Если вы возьмёте её на себя, мы решим вопрос миллиардных инвестиций.

Собеседница со злостью посмотрела на Берлянчика и невольно попятилась назад. Она решила, что он издевается над ней. «Мент он, что ли? — подумала она. — Или просто чокнутый какой-то?» Однако, лёгкость, с которой Берлянчик презрел все угрозы, и психология ее профессии, сопряженная с постоянными конфликтами, болезнями девиц и кражей денег у клиентов, — подсказали ей, что в данной ситуации лучше обходить острые углы.

— А что, у них своих старушек нет? — спросила она, решив закончить этот неприятный разговор осторожной логической победой.

— Есть, но своих они боятся. Те хваткие, зубастые. Чуть что — сразу к адвокату.

В это время из-под окон донёсся протяжный автомобильный сигнал, возвестивший, что терпение владельца «Мерседеса» на исходе. Бандерша шагнула в сторону окна, но затем одумалась.

— Да ладно вам! — почти грубо ответила она. — Старушки… Где я буду их искать?

— Как где? У мусорных контейнеров. У вас валюта прямо под ногами, а вы занимаетесь какими-то копейками. Если надо, мы подключим силовые ведомства.

Упоминание о силовых ведомствах окончательно вывело ее из себя.

— Да пустите вы! Я что, бандерша какая-то? Я не занимаюсь подобными делами!

С этими словами она подхватила сумку с тюльпанами и рыбьим хвостом и выбежала в коридор, громко хлопнув дверью. Некоторое время Берлянчик слышал приглушённые голоса, а затем всё смолкло. В комнату вошла Ирина Филипповна.

Глава 20. РОЗЫ ИЗ ГОЛЛАНДИИ

Берлянчик был неприятно поражён, увидав, что она уже собрана и готова к выходу: в плаще с приподнятым воротником, причёске, туфлях на высоких каблуках и с сумочкой под мышкой, над которой деловито было вздёрнуто плечо. На губах её блуждала одна из тех любезно-вымученных улыбок, коими деликатные люди обычно выпроваживают засидевшихся знакомых. Додик почувствовал, что терпит поражение. Он сделал шаг в сторону двери и обвёл взглядом гостиную, задержав его на бауле с бальными вещами.

— Фирма «Сириус» больше не тревожит вас? — спросил он как бы на прощание. Наступила мучительная пауза.

— Тревожила, — наконец ответила она, словно колеблясь, говорить или нет. Но затем напряжение её позы ослабло. — Был тот самый молодой человек, — неожиданно охотно продолжила она. — Что, помните... тогда у вас в кабинете. Он опять привёл нотариуса. Они спросили акции моих предприятий, а когда я сказала, что их нет, потребовали закладную, — монархистка насмешливо усмехнулась. — Ему, бедняге, не терпелось получить эту квартиру. Да только ничего не вышло...

— Вы погасили долг?

— Да, я заняла у знакомых, — её лицо на миг просиявшее усталым торжеством, снова потухло. — Профессор, извините, я сейчас в каком-то дурацком состоянии…

— Да, у вас усталый вид, но вам это идёт. Вы не так бесчеловечно хороши. Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного.

— Мда… Ирина Филипповна, я имел удовольствие пообщаться с вашей гостьей. Занятная особа. Далеко не светская на вид. На голове какая-то самурайская качалка, а в сумке тюльпаны вместе с рыбьими хвостами. Да и знакомый у ней — вон под окнами стоит. Похоже, не из Вронских... Я не понимаю, что общего у вас?

— Вы всё прекрасно понимаете, профессор, — спокойно ответила она.

Берлянчик приподнял плечи и отвесил лёгкий поклон. Тем самым он давал понять, что осознаёт всю щекотливость ситуации, но не хочет её комментировать более, чем этим жестом. Он видел, что его приход надломил Ирину Филипповну. Что он поколебал её в каком-то решении, к которому она пришла ценой бессонной ночи и напряжения всех сил. Что, утратив твёрдость духа, она нуждается в его присутствии и даже в его возражениях, и что, оставив её без них, он разрушает остатки её нервного покоя. Некоторое время оба молчали, — каждый ждал, когда заговорит другой. У монархистки шевелились губы, и против её воли мелко подрагивал подбородок. Берлянчика охватило какое-то щемящее чувство. Он подумал, что женская красота есть олицетворение радости жизни и в то же время грустный символ её неумолимой скоротечности.

Наконец Ирина Филипповна не выдержала: вынула сумочку из-под мышки, расстегнула плащ и, откинув его полу, села на раскладушку. Внизу её ждал хозяин «Мерседеса», и Додик понимал, что встреча с ним могла иметь для неё непоправимые последствия. Он видел, что её состояние требует разрядки.

— Знаете, профессор, — усмехнулась она, — иногда ум и красота — это страшная обуза! Особенно, если на тебе перелицованное платье, а в комнате таз для дождевой воды, которая сочится с потолка, и аварийные столбы, и ты, медалистка, не поступила в институт потому, что не хватило денег. Тебя всё время душит один единственный вопрос: состоится ли твое блистательное будущее, или ты погрязнешь в безысходной нищете? В такие вот минуты и находишь чёрте что... Того же Павла, например… Я всю ночь думала об этом, и знаете, к чему пришла? Я решила сложить с себя все полномочия главы «Престольного набата»...

— Я думаю, это минутная слабость, и не больше!

— Нет. Я сломлена, профессор. Я больше не могу им руководить.

— Не торопитесь с выводами, это иногда опасно. Я помню, дядя моего школьного товарища запил сразу после фултонской речи Черчилля — он испугался третьей мировой войны. Прошло пятьдесят лет, войны нет, а он стал алкоголиком. В подобных случаях никогда не следует спешить.

Снова раздался автомобильный сигнал. Монархистка поднялась.

— Ну, мне пора.

— Вас ждут?

— Вы сами видите.

Берлянчик молча взглянул на неё, думая о том, что если с высот своего «Престольного набата» она рухнет в роль обычной шлюхи на вызовах, от неё мало что останется. Он покосился на пульт охранной сигнализации у входа и, поднимаясь с качалки, горячо сказал:

— Ирина Филипповна, послушайте меня. Я уверен, что у вас ложная депрессия. Иногда наши беды — это всего лишь провозвестницы какого-то успеха. Я это знаю по себе. Поверьте, что ваша победа на подходе. Вот вам небольшой анализ. В начале века тоже бурлила демократия, ну, и результат? Всё вылилось в такую краснознамённую монархию, о которой не мечтали и Романовы. А что сейчас? То же самое, уверяю вас. Один огромный Сталин раскололся на сотни ничтожных, полууголовных сталинят. Вот и всё! Только стреляют не в подвалах, а в подъездах. Поймите, государственное тело снова принимает привычное положение в пространстве, и вы, монархисты, должны не прозевать. И вот в такой судьбоносный исторический момент вы отрекаетесь от «Престольного набата»!

— Он держался на моих средствах, а я сегодня без гроша. Я утром не могла дать отцу на но-шпу.

— Вы? — изумился Додик. — Одна из богатейших женщин в стране?

— Это деньги не мои, а мужа.

— Но ведь акции на ваше имя?

— Да, но я у него ни копейки не возьму. Это будет чересчур банально. Он заслужил большего, профессор. Гораздо большего. Я окунулась в эту грязь, надеясь, что мы с Павлом оба вынырнем другими. Он это обещал! Солидный бизнес, дети в Кембридже... Даже хотел в мэры баллотироваться. Он клялся мне в любви, а что теперь? Разве фирма «Сириус» посмела бы ставить мне такие кабальные условия, если бы не получила на это его согласие?

— Думаю, что нет.

— А мадам с рыбьими хвостами привела бы мне этот... «Мерседес»? Тоже нет. Это всё его головка. Он решил мне показать, что я стою без него, — прекрасно! Шлюха — значит шлюха. Только мы потом посмотрим на него...

— Ирина Филипповна, нет, нет. Любовью занимаются не со зла, а в удовольствие. Поверьте мне, потомку питерских лейб-медиков.

— Он будет валяться у меня в ногах!

— Не стоит, уверяю вас. Любовные репрессии — это сомнительное дело. Если вы хотите отомстить, надо вести себя иначе: думать о чём-то прекрасном, благородном. Это вас сразу успокоит, и вот тогда, милости прошу, наносите свой удар. Но с холодной головой. Учтите, что большинство пакостей на свете делают в возвышенном состоянии души. Отмените эту встречу.

Тут запел дверной звонок. Ирина Филипповна вздрогнула, как от удара, и, побелев, вскочила с раскладушки. Берлянчик увидал, что в ней проснулся ужас перед предстоящей встречей.

— Успокойтесь, — сказал он. — Садитесь!

— Нет, нет. Я должна открыть. Он, он…

— Погасил фирме «Сириус» ваш долг?

— Да. Я, я…

— Не волнуйтесь, ему зачтётся. Как только вы придёте к власти, он станет думским казначеем. Сидите, сидите, я открою сам. Ирина Филипповна, позвольте ваше ожерелье...

— Зачем? Что вы задумали, профессор?

— Делайте то, что я прошу.

Повинуясь его решительному тону, Ирина Филипповна сняла ожерелье и протянула Берлянчику, который тут же порвал тоненькую нить и рассыпал жемчужины по полу. Расправа с любимым украшением возмутила монархистку. Она порозовела и резко отодвинула качалку, которая скорбно закачала своей плетёной соломенной спиной; затем монархистка принялась было собирать нежно-сияющие шарики, но тут силы оставили её. Рука Ирины Филипповны застыла над жемчужиной. Додик подхватил её под руки и усадил на раскладушку, заверив, что в президентском окружении его именно за то и ценят, за способность принимать непопулярные решения.

Снова запел дверной звонок. Берлянчик поправил седую шевелюру и вышел в коридор. Ирина Филипповна испуганно прислушивалась к каждому звуку. Она слышала его шаги, щелчок выключателя и даже шуршание расчёски в волосах, видимо, Берлянчик охорашивался перед зеркалом, прежде чем открыть дверь. Затем наступила какая-то непонятная тишина, сменившаяся вежливыми мужскими голосами, и в комнату вошли Додик и коротышка-банкир в брючках, натянутых выше живота, в ярко-малиновом пиджаке с золотой цепью на шее и огромным букетом роз, который он держал, как веник, бутонами вниз. Пальцы монархистки дёрнулись к пуговице плаща, как у виноватой школьницы, опаздывающей на уроки, но тут же вяло опустились в карман. У вошедшего был большой неправильной формы лоб и мутные навыкате глаза, наполовину уходящие зрачками под верхние веки, что делало его похожим на слепца.

— Ирочка, прошу! — тихо сказал гость, светясь неприятной, нагловатой застенчивостью. — Это из Голландии.

Ирина Филипповна вымученно улыбнулась и что-то невнятно пробормотала в ответ. Она приняла букет, не вставая с раскладушки, и тут же зарылась в него лицом, делая вид, что нюхает цветы.

— Спасибо, Артур, — сказала она, не поднимая глаз. Великий шанс, который история давала монархистам, очевидно, ослабил действие главного наркотика — жажду мести мужу. Ослеплённая ненавистью к нему, она решилась на отчаянный шаг, но теперь в ней снова проснулся лидер «Престольного набата» и ужас к живому «портрету» этой мести.

Артур, казалось, ничего не замечал. Он покосился на Берлянчика, который неторопливо собирал жемчужные горошины, и лицо его зарделось всё той же жутковатой застенчивостью, похожей на немую иронию слепца. Затем он подтянул брючки, аккуратно взявшись пальцами за отутюженные стрелки, и присел было на корточки рядом с Берлянчиком, чтобы ему помочь, но тут зазвонил сотовый телефон. Артур достал его из заднего кармана брюк и приложил к уху:

— Слушаю? А! Это вас.

— Меня?! — изумился Додик.

— Ваш шофёр, — пояснил Артур, глядя на Берлянчика своими мутными, навыкате, глазами. Ничего не понимая, Додик взял телефон и услышал встревоженный голос Алкена, который просил его немедленно спуститься вниз.

— А что случилось?

— Сойди, я всё объясню.

Берлянчик извинился и вышел. Алкен его ждал у парадной.

— Шеф, — сказал он. — У нас, кажется, проблемы. Ты видишь сзади «Мерседес»? Там сидит целая бригада с Бугаевки. Они затащили меня в машину, сунули под рёбра «пушку» и сказали, что если я не вызову тебя, они нас замочат. Шеф, это не слова! Там мороза хватит.

— А что они хотят?

— Чтобы ты попрощался с монархисткой и уехал. Берлянчик посмотрел на часы и усмехнулся: лопнула его затея с ожерельем. Он надеялся, что с помощью этого манёвра задержит монархистку до нужного момента, но Артур его перехитрил. Тут из «Мерседеса» вышел долговязый вислоплечий парень с маленькими злыми глазками и длинным, как у ночного полумесяца, подбородком, и подошёл к Берлянчику.

— Вы забыли сказать даме «до свидания», — сказал он, и прежде, чем Берлянчик успел что-то возразить, стиснул Додика выше локтя с такой силой, что тот скривился от боли, а затем завёл его в парадную и потащил по лестнице вверх. «Что делать?!» — думал Додик, чувствуя спиной касание острого ножа. Он лихорадочно искал какой-то выход, цепляясь носками лаковых штиблет за выступы мраморных ступеней, но ничего не находил. Тут послышался собачий лай, многократно усиленный эхом, и на лестничной площадке появилась девушка с огромным лысым и, видимо, очень дорогим псом. Она держала поводок с горделивой миной на лице.

— Извините, — спросил Берлянчик, исхитрившись выглянуть из-за плеча конвоира. — Что это за порода?

— Мастино-неаполитано.

— А я думал, пинчер.

— Сами вы пинчер! — оскорбленно бросила девица.

— Кто — я?! — возмутился Додик. — Да как вы смеете...

— Тише, не затевай скандала! — прошептал верзила и, как обручем, сдавил Берлянчика рукой, но тот вцепился в металлическую стойку и кричал:

— Кто пинчер — я?! Ха-ха… это как сказать! Между прочим, собаки отражают характер их владельцев, это уже замечено давно. А я потомок питерских лейб-медиков. Так что пинчером я никак быть не могу. А вот у вашей суки выражение такое, будто она торгует женскими колготками на седьмом километре.

— Кальвина, фас!

Огромная сука грозно зарычала и, натянув поводок, поднялась на задние лапы.

— Эээ! — закричал Берлянчик, попятившись назад. — Уберите вашу слюнявую дворнягу. Она что, панк — почему она лысая такая?

Тут он получил такой удар под рёбра, что наплевал на все советы кардиолога и запрыгал вверх сразу через несколько ступенек. Он остановился только перед дверью монархистки, шумно отдышался и хотел было позвонить, но грозный конвоир перехватил его поднятую руку:

— Куда? Заправь воротник и одёрни куртку. Войдёшь Кобзоном, понял? Чтоб улыбка — Голливуд! Вот так. Звони.

Ирина Филипповна и толстопузик-банкир уже поджидали их в прихожей. У монархистки был понурый вид арестантки. Артур насмешливо улыбался, держа в руке спичечную коробку с жемчужными горошинами.

— Профессор, — сказал он, светясь своей гнусноватой застенчивостью. — У вас из кармана торчит нитка. Это не от ожерелья часом?

— Где? Она — да, да. Конечно!

— Вот видите, а мы её искали.

— Виноват, это, очевидно, впопыхах…

— Впопыхах можно и на Таирова попасть, — пошутил второй.

— Все мы смертны, — вздохнул Берлянчик. — Один мой знакомый имел прекрасное место на толчке и квартиру на Ришельевской с двумя туалетами и видом на оперу, и тоже умер. Вот, пожалуйста. Ну-с, не буду вас задерживать.

Берлянчика перебил визг милицейской сигналки, который стих где-то рядом внизу. Артур переглянулся о товарищем, и оба вошли в комнату и направились к окну.

— Что это? — спросила монархистка, затравленно глядя на Берлянчика.

— К вам приехала милиция.

— Ко мне? Зачем?

Лицо бывшего городского фата стало неприступным. Перед тем, как открыть Артуру дверь, он набрал сигнальный код, и теперь шумные последствия этого «непопулярного» решения мучили его деликатную натуру. Он поправил седую шевелюру и, глядя в зеркало, сухо произнёс.

— По вызову, мадам.

Глава 21. ЗА ВЕЛиКОГО СТАЛИНА И НАШИ ПАРНУСЫ

Когда Артур и его товарищ вернулись в прихожую, стук тяжёлых полуботинок уже слышался на лестнице. Артур вертел в руках спичечный коробок с жемчугом, и на лице его блуждала ненатурально-безмятежная ухмылка. Додик поймал на себе его мутный взгляд и поспешно пояснил, что квартира Ирины Филипповны была недавно обворована и что казённые гости, очевидно, пожаловали к ней. Вероятно, встреча с ними не входила в планы толстопузика.

— Ирочка, я завтра позвоню! — сказал Артур. Он сунул коробок Берлянчику в карман, хитро подмигнул ему, забрал товарища и вышел. Додик проводил их до входной двери. Он видел, как они спустились по лестнице вниз, и как появились серые форменные фуражки. Тут из соседней двери выскочил скандальный пуделек и, мотая мохнатыми ушами, с лаем набросился на служивых.

— Хозяин! — пятясь, крикнул милиционер. — Чья это собака?! Уберите!

— Не бойтесь, — сказал Берлянчик. — Пудель — это храбрая, но гостеприимная порода. Один из них даже отличился под Моренго и стал кавалером ордена Почетного легиона. Заходите, заходите. Он просто радуется вашему приходу.

— Поди знай, что у собаки на уме! — возразил молоденький парнишка в серой милицейской форме и грозно поправил нож у пояса и короткоствольный автомат. Берлянчик подхватил пуделька за тепленький животик и забросил в приоткрытую соседскую дверь, после чего группа захвата вошла в квартиру Ирины Филипповны.

Она, казалось, была не очень рада такому повороту событий. С улыбкой, но как-то сбивчиво и бестолково монархистка стала объяснять, что это ложный вызов по причине какой-то неисправности в системе. К удивлению Берлянчика, она старалась как можно быстрее исчерпать этот инцидент, несмотря на то, что сохранялась опасность возвращения Артура. Однако в то же время располагалась явно по-домашнему; сняла плащ, повесила его на спинку кресла и сменила туфли на мягкие комнатные шлепанцы. И то, и это свидетельствовало о совершенно различных намерениях, но делалось с одинаковой лихорадочной поспешностью. Опасаясь, что она выставит милицию прежде, чем уедет «Мерседес», Берлянчик произнес:

— Ребята, коньяк я не предлагаю, я понимаю, служба... Но, может быть кофе или чай?

Вместо ответа парнишка включил рацию, с кем-то энергично поскандалил и только после этого сказал:

— Нету часа чаи гонять!

Очевидно, в нем еще бродил осадок от эпизода с пудельком.

— Садитесь, садитесь! — вдруг заговорила Ирина Филипповна. — Всех бандитов вы все равно не переловите. Вы в кресло, а вы ... Ой! Сейчас я из кухни табурет принесу. Я вас угощу превосходным чаем! Английский, «Пиквик». Я привезла его из Лондона. Купила в магазине возле Тауэра.

«Тауэр» она произнесла с особой интонацией и явным удовольствием. Милиционеры переглянулись, видимо, смущенные столь разительной переменой в настроении хозяйки, но от чая отказались наотрез. Как только они попрощались и ушли, возбуждение ее разом улеглось.

— Он уехал? — устало спросила она. Берлянчик подошел к окну и отодвинул штору: «Мерседеса» не было.

— Вроде да, Ирина Филипповна, вам нельзя здесь оставаться. Надо куда-то на время переехать.

— Куда?

— Куда угодно. Снимите квартиру или номер в какой-нибудь гостинице, — миллиардерша без гроша скупо усмехнулась. — Артур может снова появиться!

— Я его отправлю под любым предлогом, — спокойно и твердо ответила она, — не беспокойтесь. Профессор, он вам почему-то подмигнул. Вы видели?

— Конечно.

— Чтобы это означало?

— Что угодно.

— Возможно, он догадался, что милицейская машина — дело ваших рук. Вы не боитесь этого, профессор?

— Ужасно!

— Вы, наверное, жалеете, что связались с ним?

— Ну, как вам сказать… Признаться, от природы я очень щепетильный и робкий человек. Как говорят евреи, — «балаботеше»! Маменькин сынок. В детстве я ходил со скрипкой и в белоснежных гетрах до колен. Но половое созревание потребовало денег, а деньги привели к опасностям: стрельба, пожары, рэкет, налоговый погром. Боюсь, что при раздаче судеб я прихватил чей-то номерок. Я всё время пребываю в страхе. В ледяном поту! Так что Артуром больше или Артуром меньше, что это меняет?

Она мягко улыбнулась и, помолчав, спросила:

— Вы не могли бы оказать услугу?

— Любую!

— Мне звонил небезызвестный вам Аркадий Иванович и просил о деловой встрече. Я согласилась, а сейчас ехать не могу. Вы не могли бы его предупредить?

Берлянчик получил словесное описание Аркадия Ивановича («похож на Ленского в годах», — кажется, что вот-вот запоёт); информацию о времени и месте встречи, попрощался и ушел. Доблестный Алкен подогнал «Фиат» к самой парадной. Он держал дверцу наготове, а другую сторону прикрывал своей крохотной спиной, спасая Додика от снайперского выстрела. Это сразу успокоило Берлянчика: он понял, что Артур уехал, и реальная угроза позади. Додик знал, что Алкен готов жертвовать собой только в условиях полнейшей безопасности.

— Шеф, быстрее! — торопил шофер. — Не держи голову свечой — пригнись!

Берлянчик сел в машину и назвал адрес. Но «Фитат» с визгом развернулся и направился в другую сторону, к Екатерининской площади. Там Алкен сделал несколько кругов, наблюдая за идущими следом машинами и, убедившись, что погони нет, повел «Фиат» в нужном направлении. На углу Еврейской и Карантинного переулка Додик вышел из машины. Он заглянул в маленькое угловое кафе, но никого, похожего на «Ленского в годах», там не обнаружил: видимо, Аркадий Иванович запаздывал. Было по-осеннему тепло и сыро. Туман опустился на деревья и крыши домов, срезая очертания предметов на уровне человеческой груди. Перед Додиком темнела парадная, которая хранила те же тайны, что и в его далеком послевоенном детстве…

Семья Берлянчиков жила на Канатной за углом, и сюда, на развалку бывшего еврейского музея, сбегалась детвора сразу двух домов: Канатной, 28 и Еврейской, 2. Ребятишки бегали по закопченным кирпичным стенам и подбирали полусгоревшие клочки древних еврейских книг. Там же они играли в футбол, но не резиновым мячом — это была недостижимая роскошь, а старым женским чулком, который набивался тряпками и выворачивался наизнанку.

Из дома на Канатной Берлянчик-отец ушел на фронт. Он был командиром части НКВД. Под Витебском часть была окружена и разгромлена, а ее командир-еврей расстрелян. Однако ночью он выполз из траншеи, заваленной трупами, ушел к партизанам и в одном из боев застрелил эсесовца, в кармане которого обнаружил фотографию своего расстрела. Этот снимок Берлянчик-старший хранил до конца дней своих. В дальнейшем он вернулся в родное НКВД и в качестве офицера-парламентера решил судьбу одного из старинных белорусских городов: спас его от боев и разрушений. В конце апреля сорок четвертого года Берлянчик-старший, получив отпуск, побывал в Одессе и, прежде всего, расстрелял жену своего старшего сына: она выдала румынам стариков-Берлянчиков, которых добрая украинская семья подкармливала в стареньком кладбищенском склепе. Он пригласил невестку в парк Шевченко, завел на малолюдную аллею и там, обмениваясь новостями и анекдотами, выстрелил ей в затылок. За это он чуть было не попал под трибунал, но обошлось: в то время самосуды иногда сходили с рук.

В конце сороковых годов началась чистка евреев из органов, и Берлянчика-старшего отправили в отставку. Это было время послевоенного сталинского НЭПа. Кровавый Иосиф Виссарионович был пионером рыночных реформ, и во всем, что не касалось идеологии, большим либералом. У него была самая разболтанная армия в мире, построенная на демагогии воспитания солдата (что привело к огромным потерям сорок первого года); сытая рабочая аристократия, нравственная медицина, а в городах практически правил капитал. Именно при этом коммунисте № 1 наживались состояния, которые не снятся многим «новым русским». «Держались» рестораны, универмаги, гастрономы, базы, цеха и даже целые фабричонки и заводики. Они легко переходили из рук в руки. Расчеты производились естественным, как нагота, образом: приносили деньги и хлопали по рукам. Иногда клялись на портрете вождя — это было единственной юридической формальностью.

Если между компаньонами возникали споры, в суды не обращались, шли на «люди». Это был народный институт права. Приговор «людей»апелляции не подлежал и безоговорочно выполнялся. Иначе человек попадал в разряд «грязных типов», а в тех условиях это было равносильно разорению. Идеализм того времени тоже оказывал своё воздействие на эту полулегальную среду: каждый из подпольных воротил считал себя честным советским человеком. В целом же они были достаточно лицемерны, циничны и порой даже жестоки, но имели свою особую мораль. Она не поднималась над животной сутью человека и не опускалась ниже его человеческих начал. Интеллектуалы наших дней не знакомы с этим коридором — за деньги они стали убивать! Дельцы сталинской поры не опускались до насилия. А ведь зачастую это были боевые офицеры.

Любопытно, что в условиях тотального доносительства в стране одесский «бизнес» не знал этой пандемии. Самым жестоким оскорблением в Одессе той поры были два еврейских слова: «зуктор» — говорящий и «шрайбер» — писатель. Так называли тех, кто пишет жалобы или доносит. Если на человеке лежало клеймо «писателя», перед ним закрывались двери всех домов и доходных предприятий. Даже простая запись в книгу «Жалоб и предложений» делала «шрайбера» посмешищем. На работу обычно брали по рекомендации, и первый вопрос, который тут же задавался, был:

— А он не зуктор?

— Боже упаси!

— Еврей?

— Нет, но тоже очень приличный человек!

Увольнение из НКВД ошеломило Берлянчика-старшего. В тот же вечер он отправил жену с детьми на концерт Тарапуньки и Штепселя, старую Бебу к соседке, а сам разорвал подушку, сунул в нее ствол трофейного «Вальтера» и выстрелил себе в грудь. На счастье, старенькая Беба забыла принять инсулин и вернулась за лекарством. «Боже мой! Что он опять придумал?!» — в ужасе закричала она, увидав зятя в луже крови, и немедленно вызвала «скорую помощь». Видимо, Берлянчик-старший был заговорен от пуль: спустя месяц он выписался из больницы. И в тот же день его навестил Эмик Цискин, старый довоенный товарищ. Он молча достал из карманов пиджака два пистолета — именной браунинг и детский пластмассовый парабеллум и накрыл их своими мощными рыжеволосыми руками.

— Сеня, — сказал он. — Из этого ты можешь снова застрелиться и на кладбище тебе споют «Амулем»! — И он открыл к обозрению настоящий браунинг. — А этот, — он показал на детский парабеллум, — дает в месяц десять тысяч рублей чистого «парнуса»... Выбирай!

Берлянчик-старший молча пожал плечами, и Цискин понял этот жест.

— Не волнуйся, — сказал он. — Деньги мы найдем!

В течение недели он подыскал Берлянчику-старшему неплохой объект: пуговичный цех в артели «Инбумажник». Однако, когда новый «владелец» цеха явился на работу, его ждали не «парнусы», а еще одно потрясение: он увидал безногих инвалидов-моряков, ворочающих огромные ручки пятитонных прессов. В помещении стояла удушливая вонь, жара, мат и адский грохот. Обмотанные тряпками культи этих несчастных подпрыгивали в такт их могучим рукам. На инвалидах были мокрые тельняшки, а по бурым, измученным лицам градом катился пот. «Хороши парнусы!» — подумал Берлянчик-отец о том, что ему предстоит обирать этих калек. В тот же вечер он напился. Впервые в жизни.

Вскоре цех с моряками-инвалидами был снова перепродан, и Берлянчик-отец приобрел пай на фабрике «Черноморская игрушка». Через несколько лет этот бывший чекист, аскетически преданный своей идее, сухощавый и энергичный офицер-фронтовик, превратилсяв жирного оплывшего дельца. Перед Додиком встала живая картина: их дача на Фонтане. Душный августовский вечер; виноградная арка, ведущая от входа к беседке. Где-то стучит молоток, кричат дети, и еле слышно резвится волшебный мотылек — мелодия Гершвина. Он робко порхает между этими грубыми мирскими звуками и, наконец, исчезает вместе с шуршанием автомобильных шин и усталым вздохом моря. У абажура кружат мотыльки и мухи, а у стола хлопочет старая Беба.

Отец в майке, белой пляжной кепке и шортах ниже колен, огромный живот сполз ему на ногу, и по нему мечутся абажурные тени. Рядом за столом его друзья. Это живые легенды войны. У Цискина рыжие веки и круглые глаза, плавающие в совершенно непроницаемой голубизне. С его лица не сходит угодливая улыбка. Она не имеет какой-либо практической цели, а служит актом светской любезности. Цискину дважды грозил трибунал, и дважды его представляли к званию «Героя Советского Союза» — за подвиги и жестокость. Расстрелять его не расстреляли, но Героя тоже не дали. Под Сталинградом он командовал ротой морских пехотинцев, и немцы из своих траншей кричали в мегафон: «Русские солдаты! Вами командует головорез Цискин! Убейте его!» Второй товарищ отца — Натан Срульевич Крохман. Натан работал директором галантерейной базы. Он славился ослиным упрямством и мифологической жадностью. По базе он носился с карандашом за ухом и целой батареей авторучек, колпачки которых нарядно блестели из его нагрудного кармана. Если клиент предлагал ему «сверху» меньше желаемой суммы, Натан Срульевич поднимал указательный палец к портрету Сталина, висевшему в каморке за его спиной, и говорил:

— Вы видите, кто это? Наш вождь! Уберите деньги. Я не могу обманывать его!

— Натан, я набавлю двести рублей, — умолял клиент. — Отпусти рубашки!

— Я сказал: я коммунист!

— Хорошо, еще сто...

— Враг народа! Вот ты кто. Контра! О таких, как ты, пишут в газетах. Кому ты предлагаешь свои грязные деньги — мне, большевику? Да я бы расстрелял тебя на месте!

— Натан, еще полтинник...

— Я снова тебе повторяю! — багровел Натан. — Тысяча, и ни копейкой меньше!

Натан Срульевич любил деньги и женщин. Проститутки посмеивались над ним. Заключая их в свои объятия, Натан, вместо страстных поцелуев, все время шевелил губами и что-то подсчитывал в уме. С ослиным упрямством Натана Срульевича немцы познакомились в первые часы войны: он командовал погранзаставой в районе Чопа. Оставив перед ее позициями несколько десятков немецких трупов, они спешно обошли заставу стороной. Затем Натан отличился при защите Бреста и Москвы, а под Калачом капитана Крохмана ждал неприятный конфуз: его батальон позорно бросил свои позиции. Бежали все, кроме одного смельчака, который зацепился за высотку и пулеметным огнем отбил все атаки немцев. Разгневанный командир дивизии приказал Крохмана отдать под трибунал, а смельчака представить к награде. Но оказалось, что Крохман и смельчак — это одно и то же лицо. За подвиг ему простили бегство батальона, а также беременность двух его связисток.

За всю войну, которую Натан Срульевич начал первым и закончил последним, он не получил ни одной царапины. Он наплодил детей от Калача до Праги, сохранил массу солдатских жизней (его батальон форсировал Днепр, не потеряв ни одного человека), пригнал вагон трофейной мебели и заработал такое количество наград, что жена сшила для них специальный мешочек.

О войне Берлянчик-отец и его друзья никогда не вспоминали. На встречи ветеранов не ходили и орденов своих не носили. В те годы это считалось провинциальным бахвальством и, кроме того, жалели свои пиджаки. Когда Берлянчику-старшему понадобилась фотография для стенда «Ветераны войны», жена долго не могла отыскать его наград. В конце концов, они обнаружились в ящике кухонного стола, — между зубной пастой и резиновыми перчатками. После фотографа ордена вернулись на прежнее место. Основными темами этих вечерних застолий были: продукция, пресс-формы, конфликты с компаньонами, женщины, преферанс и анекдоты. Водку пили из дорогих хрустальных рюмок. Когда Цискин опрокидывал ее, он вытягивал губы розовой уточкой, и на его щетинистом подбородке обычно застревала капустная нитка. А Натан Срульевич поднимался с дачного кресла и, обведя всех немигающим взглядом, торжественно произносил:

— За великого Сталина и наши парнусы!

Уже позже, в шестидесятые годы, по телевизору шел очередной мосфильмовский ширпотреб о войне. Ревели самолеты. Свистели бомбы. Грохотали взрывы. Рушились стены многоэтажных домов. Все трое с интересом уставились в телевизор, а «головорез» — сталинградец Цискин покачал головой и с детским восхищением произнес:

— Вот это да!

В семьдесят четвертом году белорусские власти пригласили Берлянчика-отца на торжества по случаю освобождения города «Н», спасенного им от разрушений. Но Берлянчик-отец не мог поехать: он сидел в камере предварительного заключения. Его жена схватила приглашение и помчалась к прокурору. Неизвестно, что на прокурора произвело впечатление: то ли героизм ее мужа, то ли бандерольный конверт с деньгами, но Берлянчик-отец получил «ниже нижнего предела» — всего шесть лет. Отсидев три года, он вышел из тюрьмы, забрал всю семью, кроме Додика Берлянчика, и уехал в Сан-Франциско. Там он гуляет с правнуком Мишенькой по берегу холодного Тихого океана и рассказывает ему всякие одесские истории. О том, что он застрелил его родную бабушку, он правнуку, конечно, не говорит.

Глава 22. МАНЕЖНЫЙ БОМОНД

В эти дни убили журналистку Белыш. Ее смерть взбудоражила город. Одесситы, ошалевшие от противоречивой информации, не отрывали глаз от газет и телевизоров. Одни каналы показывали похороны журналистки: гроб, плывущий над толпой, море венков и лица убитых горем родителей, а на других шла активная дезавуация этой трагедии и ее воздействия на умы населения. Один из этих каналов показывал пожилую даму с юной челкой и в дорогих розовых очках, которая бегала с микрофоном за прохожими и задавала им безумные вопросы:

— Как, по-вашему, сколько стоит этот гроб? Скажите, вам такой гроб по карману?

Прохожие, не думавшие о своей кончине, с ужасом шарахались от нее.

Убийство журналистки Белыш имело для Филиппа Петровича весьма неприятные последствия. Он вдруг почувствовал ледяное отчуждение со стороны сотрудников газеты, в которой лежала его сенсационная работа об еврейском происхождении Руси. Экс-премьер «теневого кабинета» сразу же смекнул, что этим он обязан родству с бандитом. В тот же вечер он пришел домой на Греческую, собрал пожитки, уместившиеся в одной дорожной сумке, и заявил дочери, что уходит в свою развалюху на Манежной. Все ее уговоры не делать этого, успеха не имели. Филипп Петрович упрямо повторял, что не желает жить в квартире, купленной на деньги уголовника, и что научная карьера ему важней любых квартир.

— Папа, — убеждала монархистка, — потерпи немного. Еще неделя или две, и я куплю новую квартиру.

— На какие деньги?

— Звонил Берлянчик. Он сказал, что нам перевели большую сумму из Италии.

— Кому — нам? Это новость. Разве у нас есть счет в Одессе?

— Нет. Деньги придут на его «Виртуозы Хаджибея».

— Ах, на его-о-о!

— Перестань! Мне неприятно, что ты так плохо думаешь о нем. Берлянчик помог мне в одной скверной ситуации, рискуя головой.

— Голова — это не деньги. Он в прошлом фат, Дерибасовский гуляка, а у них деньги важнее головы. Я уверен, что ты ни копейки не получишь.

— Хочешь, заключим пари?

— Никаких пари! Я в этой квартире не останусь больше ни минуты! Я много лет потратил на свою работу и не стану ею рисковать!

Поскольку здоровье экс-премьера требовало постоянного женского ухода, ей пришлось последовать за ним.

Филипп Петрович вырос без родных. Его мать развелась с отцом, когда ему было одиннадцать лет. Вскоре она повторно вышла замуж и уехала в Киев, оставив сына на попечение сестры. Тётя тоже недолго несла это бремя и, спустя год, выгнала племянника из дома, обвинив в краже золотых часов. (Часы скоро отыскались, но Филипп домой уже не вернулся).

С тех пор он жил в дачном сарае в районе «Золотого берега», а в ненастные зимние дни его пригревал кто-нибудь из друзей.

Он работал подсобником, грузчиком, кровельщиком, прессовщиком, проводником, но не потерял бодрости духа, а упорно боксировал в обществе «Динамо» и учился.

По окончании университета, где он возглавил подпольное правительство страны, Филипп Петрович переехал в Болград. Там он преподавал историю в средней школе. Однако прошлое человечества в его изложении закончилось тем, что экс-премьера выгнали из школы за политическое растление малолетних.

Филипп Петрович вернулся в Одессу и устроился в школу-интернат. Он преподавал историю и физкультуру, имел ставку воспитателя, охотно брал ночные дежурства и подменял коллег.

Его усердие не пропало даром. Через год он справил новый импортный костюм, купил солнцезащитные очки и французские плавки, и тотчас же влюбился. Вскоре он женился, у него родилась дочь, которую нарекли Ириной.

Однако семьянином, в полном смысле этого слова, он так и не стал: нищета и бесправие прошлых лет породили в нем недоверие к любым отношениям, в том числе и супружеским. В нем постоянно жил вокзальный комплекс человека на чемоданах, который в любой момент готов сняться с места налегке — если его обманут или отвернутся от него.

Впрочем, благополучный период в его жизни длился недолго. Сперва погибла жена, сбитая пьяным шофером на пешеходном переходе, а затем его выставили из школы-интерната за то, что он побил директора. С потерей жены у него резко понизился порог здравомыслия, и обычный производственный конфликт завершился мордобоем.

Уволенный из школы-интерната Филипп Петрович устроился грузчиком на «Привозе» и растил дочь, которую любил какой-то непонятной любовью. Как человек, мало преуспевший в реальной жизни, но постоянно мечтавший об успехе, что лежал где-то в необозримой дали, видимо, за пределами его физического существования, он не мог найти определенного места этой любви. Она терялась в огромном диапазоне его интересов, от одесского «Привоза» до шумерской цивилизации. Поэтому он зачастую впадал в крайности: между полным безразличием к судьбе дочери и галактическими взрывами отеческой любви и заботы.

На Манежную Филипп Петрович и его дочь попали к девяти вечера. Они прошли подъезд и свернули к старому аварийному флигелю. Незнакомая дворовая собака встретила их яростным лаем и проводила до самой парадной.

Филипп Петрович нес сумку и чемодан с вещами, а монархистка латунный логотип «Престольного набата». Он был изготовлен в качестве партийной эмблемы, и должен был красоваться на фронтоне ее офиса. Это была довольно внушительных размеров железяка, перехваченная крест-накрест бечевой.

Флигель был безлюден. На каждой площадке стояли аварийные столбы, а по стенам разбежались молниеобразные трещины. В них были впаяны кирпичные маяки.

Перед дверью квартиры Филипп Петрович поставил сумку и чемодан и полез в карман за ключами, но его остановила дочь:

— Погоди, там голоса...

Филипп Петрович толкнул дверь. Она оказалась не заперта. Они миновали широкий темный коридор и вошли в комнату. Ее освещали три свечи, стоявшие в пустых консервных банках на столе.

В комнате находились два бомжа и девушка. Одета она была со вкусом и просто, но густой макияж на лице блестел так, словно был надраен суконкой. Первый из бомжей был в старом плаще армейского образца. Его бритый череп украшал запорожский оселедец.

Товарищ «запорожца» выглядел франтом в минуты невзгод. На нем был строгий клубный пиджак, потемневший на животе и осыпанный перхотью на плечах; брюки в бело-темную клетку, потерявшую со временем всякую контрастность, и стоптанные туфли с огрызками шнурков. Носки туфель были до блеска начищены, а задники и каблуки в пыли и грязи.

Экс-премьер и франт обменялись оценивающими взглядами. Очевидно, результаты их были неутешительны для обоих.

— Кто вы такие? — спросил Филипп Петрович, опуская сумку и чемодан.

— А вы?

— Я хозяин квартиры.

— А мы — города!

— Еще и острим. Молодец!

— Этот флигель отселен, — вмешалась девица. — Кто бутылку принес, тот и хозяин. Сразу ордер дают.

Экс-премьер снисходительно улыбнулся. Он любил Хемингуэя и обычно стремился, чтобы литературный стиль писателя определял невозмутимость и легкость его, Филиппа Петровича, поведения.

— Ну вот что, господа, — сказал он как можно небрежней. — Гоу уэй... Вы поняли меня? Бай, бай!

Но оказалось, что он совершил непростительную ошибку, перейдя с бомжами на английский, которого в сущности не знал.

— Сори! — ухмыльнулся франт. — Кэн ю спик э бит лауде?

Эта фраза прозвучала, как пощечина — легко и безупречно. Экс-премьер едва разобрал, что его просят повторить все сказанное громче.

— А ну-ка убирайтесь! — внезапно заорал он, теряя весь свой лоск. — Синь паршивая! Ноги в руки — и на выход. Ясно?!

Это возмутило бомжей.

— Не кричите!

— По какому праву! Я юрист…

— Покажите ваши документы!

Экс-премьер был обескуражен и выдернул из боксерской расплющенной ноздри торчащий волосок.

— Я сдал свой паспорт на обмен! — заявил он.

— Мы — тоже! — рассмеялся франт. У него был хриплый смех пропойцы и бурое каменистое лицо, на котором, казалось, невозможна никакая растительность. Тем не менее его украшали усы и бородка. Этот парадокс почему-то уязвил Филиппа Петровича больше, чем остроты бомжей и самовольный захват квартиры. Как ученый, он не любил ничего нелогичного.

Монархистка с тоской наблюдала за этой перепалкой.

— Не связывайся с ними, — шепнула она. — Давай уйдем!

Филипп Петрович не ответил. Он молча подошел к франту, схватил его за шиворот и потащил к двери. Второй бомж испуганно приподнялся над столом:

— Погодите! — забормотал он. — Он болен! Не тащите его... Господь с вами, мы уйдем! Сейчас же уйдем...

Он наспех перекрестился, сгреб в ладонь мелочь, лежавшую на столе, взял бандуру с подоконника и задул одну свечу, видимо, экономя ее огарок; потянуло паленым фитильком и стеарином. Девица сняла сумочку с гвоздя, подхватила кота и высоко подняла вторую свечу над головой, освещая дорогу. Густая позолота залила ее лицо, а туловище утонуло в темноте. Все трое направились к выходу.

— Обождите! — внезапно окликнула их монархистка.

Бомжи остановились. Кот вырвался из рук девицы и проворно юркнул под логотип.

— Ира, не выдумывай! — крикнул Филипп Петрович. — Пусть проваливают отсюда!

— Куда?

— Это их проблема.

— Безусловно. Но не выгонять же их на ночь глядя... Экс-премьер с изумлением смотрел на дочь, не понимая этой неожиданной смены настроения. Бомжи неуверенно мялись у порога.

— Давайте, давайте, ребята! — весело говорила монархистка. — Три комнаты — всем места хватит. Поместимся... Ну, чем плохое общество: бандурист, ученый и юрист. Настоящий бомонд! Папа, неси наши вещи в спальню!

Экс-премьер пожал плечами, но подчинился. Он уже заметно остыл и по своему обыкновению теперь грыз себя за то, что обнаружил постыдную ущербность и набросился на несчастных обездоленных людей. Зато доброта и благородство дочери привели его в восторг.

Однако это была отнюдь не доброта.

Настроение монархистки круто изменилось в тот момент, когда бомж сгребал мелочь со стола. Она тут же вспомнила о переводе денег из Италии, и все происходящее в квартире сразу предстало совершенно в новом свете. Теперь о бомжах она думала уже совсем иначе, — не только без омерзения и страха, а как о почетном испытании, ниспосланном судьбой. В ее памяти возникли многие великие, которые тоже прошли через нищету и невзгоды, прежде, чем добиться успеха.

Подобно иным молодым и честолюбивым людям, она считала, что, повторяя общие черты из биографий этих знаменитостей, она унаследует их успех.

Монархистка попросила у бомжей свечу и ушла переодеться. Из спальни она появилась в отличном настроении.

Филипп Петрович сидел с бомжами за столом, пил их вино и излагал свою версию возникновения Руси. Он энергично жестикулировал, но глаза его смотрели виновато, как у спаниеля. Экс-премьер доказывал, что Русь, заложившая основы Киевского государства, была военно-торговой организацией евреев, которая сложилась у берегов Черного и Азовского морей со времен Боспорского царства. Что слово «русы» или «росы» в переводе с древнееврейского означает «эллинизированный еврей», а косой Андреевский крест совпадает с древним написанием ивритской буквы «тав». Этим экс-премьер и объяснял, почему русские — единственный народ на земном шаре, чьим этнонимом является имя прилагательное. Он цитировал видных историков: Лагофета, Гумилева, Ефима Макаровского и автора древнего персидского сочинения «Маджап-ап-Таворах».

Бомжи оказались интеллигентными людьми. Франт, по кличке Косой, имел юридическое образование и работал нотариусом в Кустанае, но затем спился и подался в бомжи. «Запорожца» звали Филимон. Он преподавал марксистско-ленинскую эстетику в молдавском городке Малоешты, а когда отпала необходимость в его профессии, взялся за бандуру. Девица была из тех же мест. Она именовала себя Жоржеттой и в прошлом работала медсестрой. Сейчас она занималась проституцией. Экс-премьера они слушали с большим интересом.

— Филипп Петрович, — перебила Жоржетта. — А Малоешты входили в еврейскую Русь?

— Нет, там обитали даки.

Проститутка облегченно вздохнула.

Обсуждение темы закончилось в третьем часу ночи. Филипп Петрович устроился на ночлег с бомжами, уступив Жоржетте столовую, а дочери спальню.

Монархистка легла на продавленный диван, из которого повылазили пружины, а вместо одной ножки стоял табурет; она накрылась плащом и затушила свечу. Сквозь дыру в разбитой форточке ей светила далекая звезда. Где-то под полом шуршали мыши. Она думала о Берлянчике, о деньгах из Италии и была безмерно счастлива. Она не сомневалась, что бомжи и все эти неудобства — лукавое испытание судьбы перед тем, как щедро одарить ее.

Так началось их совместное проживание.

Рано утром, когда бомжи и Жоржетта еще спали, экс-премьер вставал, обливался ледяной водой, надевал спортивный костюм и бегал вдоль Манежной; а монархистка, наспех одевшись, уходила на Греческую. Там она принимала душ, приводила себя в порядок, пила кофе с бутербродом и отправлялась на поиски работы.

Сперва ей предложили место секретаря в коммерческой фирме «Аванта», но едва она приступила к обязанностям, ее тут же уволили, не объяснив причины. То же самое случилось в туристическом агентстве «Глобус»: ее охотно приняли экскурсоводом, но так же быстро указали на дверь. Тогда по объявлению она разыскала художественный салон «Грезы», и ее взяли продавцом. Эта роль не угнетала ее. Она находилась среди красивых вещей и работала аккуратно и старательно. Однажды ее пригласил в кабинет директор фирмы, угостил кофе и игриво спросил:

— Вы в Париже бывали?

— Да.

— А в Анталье?

— Тоже.

— А где бы вы хотели побывать?

— На своем рабочем месте.

— Вы хотите уйти?

— Да.

— Жаль, жаль, — он лениво потянулся к пепельнице, стряхнул пепел с сигареты и уже другим, серьезным тоном продолжал: — но я, собственно, вас вызвал не по этому. Вы знаете, Зинаида Андреевна уезжает в Германию?

— Директор салона?

— Да. Я вам предлагаю ее место. Хотите?

Монархистка вопросительно посмотрела на него.

— Ах, это? — рассмеялся он. — Париж? Забудем об этом. Нет, нет! Я бы с радостью побродил с вами по Парижу, но тогда не предложил бы вам салон.

— Почему?

— У меня свои коммерческие правила: тех, с кем я сплю, я не повышаю по службе. Идите в кадры, там оформят ваше назначение.

В тот же день её сделали директором салона; а спустя несколько дней, в фирму нагрянула налоговая полиция, и ночью в салоне побили стёкла. Директор фирмы вызвал её к себе и попросил уволиться.

— Бог — свидетель! — развёл руками он. — Я не хотел. Но что поделаешь. С рогаткой на медведя не попрёшь!

Она поняла, что Павел держит своё слово. Монархистка прекратила поиски работы, понимая, что это бесполезно. Теперь они жили на мизерную зарплату Филиппа Петровича и надеждой на деньги из Италии.

Однако от Берлянчика не было ни слуху, ни духу. На все звонки в «Виртуозы Хаджибея» ей неизменно отвечали: «Его нет!». А тревожить Берлянчика дома она не решалась.

Вечером, когда монархистка возвращалась на Манежную, Филипп Петрович с иронией спрашивал её:

— Ну и где наши миллионы из Италии?

Экс-премьеру уже осточертело общество бомжей, но дочь не позволяла ему избавиться от них.

Однажды Филипп Петрович явился в хорошем настроении. Ольга Гавриловна, директор магазина, подарила ему старую мебель и обещала повысить зарплату. Он стал расхваливать доброту и сердечность Ольги Гавриловны. Однако дочь не разделяла его восторгов, поскольку они всегда завершались одним и тем же: сперва анализом её безысходного положения, а затем желанием познакомить её с сыном Ольги Гавриловны. Такое уже случалось не раз.

— Ирочка! — наконец произнёс он. — Сергей приглашает тебя в казино.

— Я не люблю казино.

— Нет, нет. Сегодня его открытие, так что скорее всего это просто светский раут. Там будут очень интересные люди.

— Меня уже пригласили.

— Куда?

— В «Токио».

— А что это такое?

— Дорогой ресторан.

— И кто же пригласил?

— Косой.

— Смейся, смейся… Смотри, чтобы эта шутка не была пророческой! На что ты надеешься — на деньги из Италии? Их не будет! А будут бомжи и эта нищета!

— Я это уже слышала.

Монархистка не желала, чтобы ее знакомили с Сергеем вне зависимости от его личных достоинств. Сама эта процедура была ненавистна. Ее выбор должен был прийти из блестящего будущего, как награда за упорное стремление к нему, а не в результате пошлого сватовства.

Любая иная постановка вопроса сужала ее предощущение счастья до чисто женской потребности в нем, а лидеру «Престольного набата» это было до смешного мало. Но ей стало жаль отца. Он стоял затравленный и нелепый в своем внезапном приступе отцовских чувств, и монархистка подумала о том, что рядом с ней живет столь же одержимый и близкий по духу человек. Однако оба они были словно зеркальным искажением друг друга. Каждый давал волю эгоизму, по праву величия своих идей, и считал утопией цели и мечты другого, и это было огромным неудобством для обоих. «Отец, наверное, заверил Ольгу Гавриловну, что я пойду, — усмехнулась монархистка. — А теперь ему некуда деваться!»

— Хорошо, — неохотно согласилась она. — Я поеду.

Встреча состоялась возле дома на Греческой. Сергей приехал на новеньком джипе и привез с собой Филиппа Петровича. Видимо, экс-премьер до последней минуты сомневался в исходе этой встречи и не верил, что состоится поездка в казино. Увидав дочь, которая направлялась к машине через дорогу, он еще на расстоянии виновато закричал:

— Ирочка, я просто по дороге!

Они отвезли Филиппа Петровича на Манежную и поехали в казино. Стоял густой туман. Очертание зданий не было видно, а огни в окнах смотрелись водянистыми посветлениями самой темноты. Они проехали тюрьму и кладбище и свернули на Черноморскую дорогу. На Седьмой станции в центре площади они увидали многоплафонный фонарь. Его высокий столб и кронштейны растворились в темноте, а плафоны горели в небе, как лепестки огромной ромашки.

Сергей, казалось, был рад туману. Он сосредоточенно следил за дорогой и молчал.

— Хотите музыку? — наконец спросил он, не оглядываясь.

— Пожалуйста.

— Вы техно-рок любите?

— Нет, ни его, ни пилораму... Сергей, а кто еще будет за столом?

— Мой товарищ, бизнесмен.

— Вы тоже бизнесмен?

— В настоящем — да.

— А в прошлом?

— Доктор биологических наук.

При входе в казино монархистке дали красный пластмассовый жетон. Их давали всем гостям. Сергей пояснил, что это игральные жетоны, и что денежный эквивалент каждого из них равен десяти долларам. «Неплохо было бы обменять его на наличные», — подумала она, и с этой мыслью опустила жетон в сумочку. Они поднялись по ковровой дорожке на второй этаж, к гардеробу, и Сергей помог ей раздеться.

Рядом возле туалета курили двое молодых людей. У них были грубые и застенчивые лица, а их элегантные костюмы смотрелись с чужого плеча. С ними охотно обменивались шутками и рукопожатиями многие из гостей — весьма интеллигентные и респектабельные люди. Когда Сергей и монархистка вошли в зал, она спросила:

— С кем вы поздоровались?

— Серьезные ребята.

— Бандиты?

— Да. Это вас шокирует?

— Нет, мне это знакомо.

Зал расположился небольшим амфитеатром, и на сцене выступал «Джентльмен-шоу». Они были в своих черных смокингах, белых шарфах, бабочках и с трубками в руках. У монархистки поднялось настроение. Она уловила пару удачных острот и тоже рассмеялась. Сергей разыскал взглядом товарища и подвел к нему монархистку.

— Познакомься, Стас, это Ира!

Станислав сыграл лицом восхищение и завладел протянутой рукой, но в это время зазвонил его мобильный телефон. Он приложил трубку к уху, не отпуская ее руки. Видимо, по концу телефонного разговора он хотел сказать ей что-то очень остроумно-приятное, но не нашелся, и вышло довольно неловко для всех. Человек ущербный и мало привлекательный, он тут же ударился в другую крайность и заговорил с Сергеем о делах, намеренно игнорируя монархистку. Сергей оказался между двух огней. Он подозвал официанта, сделал заказ и предложил перейти в игральный зал.

Возле рулетки толпились гости, но ставок никто не делал. Крупье в нарядной униформе вертел палочку для сбора жетонов и бесстрастно смотрел поверх голов.

Монархистка была в Америке и знала, что казино Лас-Вегаса рассылают пригласительные билеты по стране, обязуясь оплатить проезд в оба конца и гостиницу, и все равно не остаются в накладе: игровой азарт американцев окупает все расходы. Но, видимо, нравы Лас-Вегаса еще не прижились в Одессе. Гости нерешительно мялись у стола, думая о своих дармовых жетонах и не желая ими рисковать. Рядом за огромным столом играли в карты всего три человека. Похоже, это был хозяин казино и его компаньоны.

После Манежной и бомжей монархистка сразу испытала радостный подъем, но теперь его сменила скука. Вид рулетки напомнил ей о «Лотерее любви», мучил голод, раздражали Станислав и «джентльмены» и, главное, подавляло обилие гостей. Эта безликая масса подавляла в ней сознание своей исключительности, и тем самым делала ее беззащитной.

— Сережа, — осторожно сказала она, помня, что это сын директора ее отца. — У вас легкая рука?

— Не знаю.

— Я знаю — легкая.

— Почему вы так решили?

Монархистка достала из сумочки жетон.

— Это сразу видно, — улыбнулась она. — При первом же взгляде на вас. Пожалуйста, поставьте за меня.

— На какой номер?

— На какой хотите, я вам доверяю.

— А вы?

— Я сейчас вернусь.

Она вышла в туалет и осмотрела его. Затем, убедившись, что никого нет, сняла туфлю, вставила каблук в перемычки батареи отопления и с силой надавила на него. Каблук вывернулся набок вместе с его основанием. Назад монархистка вернулась, смущенно улыбаясь и припадая на правую ногу.

— Что с вами? — испуганно спросил Сергей.

— Да вот... Неприятность на ровном месте. Сломала каблук. Мнепридется уехать домой, Сережа.

Сергей не мог скрыть огорчения. Через полчаса он привез монархистку на Манежную. По дороге он пытался договориться с ней о новой встрече, но она осторожно уводила эту тему в сторону. Филипп Петрович боксировал с кожаной грушей, которую повесил в углу комнаты, и встретил ее удивленным возгласом:

— Ира, что так рано?

— Каблук сломался.

— А где Сергей?

— Привез меня и уехал.

— Ничего не понимаю, — произнес экс-премьер, утирая боксерской перчаткой нос. На коже остался заметный влажный след.

— А что тут понимать. На туфлю, посмотри.. — она устало опустилась на колченогий стул. Ужасный вечер! Тоска невыносимая...

— Ужасный? Я ничего не понимаю... Концерт, шикарный стол, отличный парень, — что же тут ужасного?

— Я не люблю отличных парней.

— Почему, — ты можешь объяснить?

— Могу. Он скверно действует на меня…

— Чем?

— Своей чрезмерной положительностью. Я рядом с ним — ничто! Пустое место, неудачница или просто фантазерка, у которой полно тараканов в голове. Нет, папа, по мне лучше уж бомжи! Жоржетта, Косой и Филимон. По крайней мере, мне это не мешает.

— Не мешает — чему? Реставрации монархии в Одессе?

— А почему бы нет? У нас, папа, термидор. То, что было в Париже при Баррасе... Если он вознес к реальной власти Хопера, то почему не нас? Ты знаешь, почему Хопер победил? Он уловил главный шиз толпы: «Неповторимый город!». «Столица смеха!». Вот и весь секрет его успеха! Народы болеют точно так же, как и люди, и в жару этой болезни может стать у власти кто угодно. Надо только вовремя установить диагноз. Эх, папа, мне бы деньги из Италии. Только мои деньги!

— Глупости, страна уже распалась. Империи-то нет!

— Кто тебе сказал?

— А ты что сама не знаешь?

— Нет! Она только принимает другие формы, вот и всё! Современники всегда плохо понимают, что с ними происходит. Если бы английскому солдату времён Второй мировой войны сказали, что он сражается не против немцев, а за объединение с ними, он бы тоже изумился... Ничего, папа, не распалось! Пройдёт вековая паранойя кровавых перемен, и все снова запоют: «Боже, царя храни!». Погоди, увидишь...

— Пока я вижу, что мы подъедаем за бомжами.

— Это слабый довод! Ленин в Женеве давал платные уроки и уже не верил ни в какую революцию! Наполеон в Париже, когда шёл в захудалое кафе, заворачивал свои жалкие гроши в бумагу, чтобы никто их не увидел. Он чуть не умер с голоду и хотел топиться в Сене! Гитлер в Вене жил в ночлежке, ходил в еврейских обносках и попрошайничал у прохожих. Через это все прошли!

— Это все фантазии, Ира, опасные фантазии!

— Ха-ха! Кто это говорит — премьер-министр теневого кабинета? Уже забыл, как набирал штурмовиков среди своих дружков на Дерибасовской, чтобы захватить московский Кремль?

— Ну был дурак твой папа, был...

— Вот и оставайся таким, и все будет прекрасно между нами. Мы станем друг друга понимать!

Этот спор прервали голоса и шаги в коридоре: пришли Жоржетта и бомжи. Экс-премьер снял боксерские перчатки и повесил на ручку двери, а его дочь ушла в спальню, чтобы сменить вечернее платье на домашний халат.

Вскоре монархистке осторожно постучали в дверь.

— Ирина Филипповна, — раздался хриплый голос Косого. — Мы вас ждем.

— Спасибо, Анатолий Кузьмич, я не голодна.

— Но хоть в интересах общества, — упрашивал Косой, зная, что хозяйка говорит неправду. — Не обижайте компанию, посидите с нами!

Подобный ритуал теперь часто повторялся. Косой или Филимон осторожно стучали в дверь спальни и умоляли ее почтить их своим присутствием. Эта деликатная уловка бомжей позволяла голодной миллиардерше поужинать с ними, не ущемляя своего самолюбия.

Филипп Петрович не стал дожидаться остальных. Он извлек из кармана старой аддидасовской куртки спичечный коробок, достал из него зуб-бабочку и вставил его в челюсть, а затем заткнул за ворот рубахи пожелтевшую газету «Совершенно секретно» и принялся за еду. Экс-премьер заботился о своем здоровье. Он бегал утрами по Манежной, колотил грушу и, кроме того, был приверженец учения Хатха-йога, считая, что можно насытиться одним абрикосом, если умело разговаривать с ним. Он подхватил вилкой салаку из консервной банки и навстречу ей вытягивал шею, страхуя вилку левой рукой так, чтобы не падали капли томата. После этого он молча перемалывал рыбешку зубами и мысленно беседовал с ней. В отличие от дочери, он чувствовал себя вполне комфортно. Гениальность ученого позволяла ему не замечать таких мелочей, как чужие консервы, хлеб и вино.

Филимон стоял перед умывальником и смывал ваткой «бельмо» с глаз. Закончив эту процедуру, он аккуратно уложил в целлофановый пакет свой казацкий оселедец и устроился напротив хозяина за столом. Вскоре к ним присоединились Жоржетта и Косой.

Глядя на эту компанию, монархистка вдруг испытала какое-то странное облегчение, очень близкое к ощущению счастья. В сравнении с казино, здесь царила неподдельная радость общения дна — людей, не обремененных ни завистью, ни адом стремлений или вечного торга с судьбой. Сейчас она нуждалась именно в этом. Она заметила, что Косой повязал простуженное горло старым рванным шарфом на весьма щегольский манер, и это ее растрогало тоже.

У бомжей был удачный день. Среди мелочи, которую сердобольные прохожие бросали «бандуристу», оказались новенькие пятьдесят гривен одной бумажкой. Их оставила какая-то толстая подслеповатая старушка. Щурясь при свете уличных фонарей, она рылась в кошельке и, очевидно, в сумерках перепутала купюры. Совестливый Филимон был обескуражен этим «гонораром» и хотел его вернуть, но вовремя вспомнил о своем статусе «слепца-бандуриста». Человек добрый и набожный, преподаватель марксистско-ленинской эстетики исходил из того, что эти злосчастные пятьдесят гривен ничего радикально не изменят в его нищенской судьбе, но ко всем ее прочим издержкам добавят еще и угрызения совести. Чтобы хоть как-то обратить внимание старушки на ее оплошность, Филимон отчаянно замотал своей бритой головой и с надрывом запел:

«Ей у поли жито

Копытами сбито,

Под белою березонькою

Казаченько вбито...»

Однако это вконец испортило дело. У жалостливой старушки навернулись слезы на глазах и, утерев их концом шерстяного платка, она тяжело вздохнула и ушла.

Теперь Филимон сидел за столом заметно расстроенный и хмуро рассказывал эту историю.

— А чего совеститься? Ты же не крал — сама дала, — успокаивала его Жоржетта.

— Грешно это. Некрасиво!

— Не тужи, друже, — хрипло засмеялся Косой. — Человек — вор по божьему замыслу, по изначальной природе своей.

— Не неси чепухи, Косой!

— Нет, казаче... Я работал нотариусом и знаю, что говорю. Я знаю человека не с его фасада, а с глухих задворков. Иной раз запрыгнет такой кузнечик, ну прямо с цветка! Интеллигентный, утонченный, благородный. Ах, это меркантильно! Ах, это так далеко от меня... А как теща преставилась, и надо наследство делить — ого! Где тот кузнечик! Посмотрел бы ты на него. Нет, брат! Не встречал я человека, который не помыслил бы чужого…

Надо сказать, что в свою бытность нотариусом Косой был великим ходоком (по причине чего и лишился места), а философия его имела вполне очевидную цель: поставить знак равенства между красавицей-хозяйкой дома и собой, как носителями общих человеческих пороков. Это была старая, как мир, уловка многих обездоленных людей: когда они не в силах дотянуться до предмета восхищения, то всячески стараются опустить его до себя.

— Ну вот вы, например, — неожиданно обратился Косой к монархистке. — Девушка умная, благородная. А если честно: вам подобные мысли никогда не являлись?

— Нет.

— Не верю!

— Анатолий Кузьмич, если бы являлись, я не сидела бы в этих хоромах, а загорала бы на собственной яхте в Майами.

Жоржетта насмешливо рассмеялась:

— Понял, Косой?!

— Погоди! Значит цель какая-то есть, которая дороже, чем эта Майами. Угадал или нет?

— Да, есть.

— Вот видите, — торжествующе сказал Косой и жеманно поправил рваный шарфик, обмотанный вокруг горла, — угадал! Н-да... Человек честен только в трех случаях: когда нечего красть, когда он боится красть, или когда есть какая-то цель, которая, как он считает, окупит все его воздержания от главного природного инстинкта — воровства… А убери эту цель, Ирина Филипповна, и хе-хе... Будем кататься на яхте в Майами! Обязательно будем...

— Свеча догорает, — сказала монархистка и поджала верхушку огарка. Она уже жалела, что ввязалась в разговор. Косой явно кокетничал нездоровьем и игрой ума, и эта претензия на внимание к своей особе со стороны кавалера в ботинках с огрызками шнурков и зачумленном клубном пиджаке была ей неприятна. Ее демократизм имел свои границы. А общение с бомжами окрыляло только, как эффектная подробность биографии и аванс на политический успех. Однако философия дна ей совершенно претила.

Наступила пауза, которую вдруг нарушил чей-то голос:

— Оперуполномоченный Четвертаков!

Монархистка и бомжи оглянулись и увидали, что к ним пожаловали гости: майор милиции, трое парней в камуфляжной форме и еще какой-то чин в штатском. В пылу спора никто не заметил, как они вошли. Филимон что-то пробормотал и перекрестился, а Косой вскочил из-за стола. Филипп Петрович продолжал невозмутимо чревоугодничать, поскольку учение йогов возбраняло ему отвлекаться от процесса поглощения пищи.

— Кто хозяин квартиры?

Филипп Петрович на миг прервал беседу с салакой в томате и вытер пальцы о край газеты «Совершенно секретно», заменявшей емунагрудную салфетку.

— Я.

— Пожалуйста, ваши документы!

— Сожалею, но не могу их дать.

— Почему?

— Я обедаю.

— Господин майор, — вмешалась монархистка. — На подобные визиты должна быть санкция прокурора. Вы нарушаете закон!

Майор посмотрел на нее безразличными глазами, буркнул «спасибо!» и сделал знак своему коллеге в штатском. Тот деловито провел рукой по блестящей лысине и, обращаясь к Жоржетте и монархистке, сказал:

— А ну, куколки, паспорта. Живо!

— Да как вы смеете…

— Паспорта, я сказал!

Филипп Петрович вскочил с газетой на груди:

— Господин майор!

Однако майор пропустил этот возглас мимо ушей и приказал:

— Теган, осмотри квартиру!

Чин в штатском незамедлительно выполнил приказ. Его нахальная молодая лысина плыла в двухсвечовом полумраке, как эмблема безраздельной власти. Филипп Петрович вынул зуб-бабочку изо рта и вернул ее в спичечный коробок, а затем сорвал с груди газету, демонстрируя свою готовность ко всем формам решительного протеста. Закончив осмотр помещения, чин в штатском направился к спальне, но монархистка стала у двери:

— Потрудитесь объяснить в чем дело?

— Объясним! Мы все вам объясним…

— Вы обязаны это сразу сделать!

— Не качай, куколка, права. Не надо!

— Я вас не пущу!

— Отойди от гроба!

Чин схватил ее за плечо и хотел отшвырнуть в сторону, но тут на помощь дочери подоспел Филипп Петрович, а «беркутовцы» — на помощь своему коллеге, и завязалась потасовка. Наконец экс-премьера зажали в угол, заломив ему руки за спину, и чин в штатском вошел в спальню.

— Это произвол! — кричал Филипп Петрович, вырываясь. — Косой! Филимон! Вы свидетели: милиция избивает ученого… Я позвоню в Лондон доктору Маклейну! Я подниму на ноги весь ученый мир!

Застывшее лицо майора заметно порозовело. Он привык к бесправию обитателей трущоб, а тут запахло прессой и скандалом. «Черт их разберет! — подумал он. — Где сейчас ученый, а где бомж!» В это время дверь в спальню приоткрылась, и выглянул его коллега.

— Девушка, вас можно на минуту? — вежливо произнес он.

— Зачем? — спросила монархистка.

— Ну, как же... Вы просили пояснений.

Она неохотно вошла в спальню, и он плотно прикрыл за ней дверь. Их тот час же поглотила темнота.

— Откройте, я возьму свечу!

— Не надо, у меня фонарик.

— Зажгите его!

— Не думаю, что это вам доставит удовольствие.

— Зажгите, или я уйду!

Вспыхнул яркий луч фонаря. Он скользнул по лицу и фигуре монархистки, словно ощупывая ее, а затем метнулся к старому покосившемуся шкафу. Чин подошел к нему и глубоко засунул руку в узкую щель между задней стенкой шкафа и стеной и вытащил оттуда какую-то вещь.

— Что это? — встревожено спросила монархистка.

— Куртка, — ответил он, светя фонариком на предмет. — Обычная женская куртка… С капюшоном, на пятнистом меху. Все верно! Это ваша?

— Нет.

— Правильно, не ваша... А, знаете, чья это вещь? Могу сказать: ваших соседей. Угловая парадная, первый этаж… Ее вчера украли из прихожей. Прямо с вешалки. Хотите, я их позову?

Монархистка потрясенно молчала, не зная, что сказать. В первый момент ее ошеломило не это воровство и даже не его возможные последствия, а убогая реальность происшедшего. «Косой!» — как-то безучастно подумала она.

— Молодой человек, — наконец устало сказала она. — Я к этой краже не имею никакого отношения.

— А как тут оказалась куртка?

— Не знаю.

— А почему в спалню не пускала? — спросил он, снова перейдя на «ты».

— Я была уверена, что никто из наших на это не способен, — ответила монархистка, по-прежнему называя Жоржетту и бомжей «нашими».

— Ну, да! Малое дитя… Расцарапала лицо, оторвала пуговицу, — на гляди... И кому? Работнику милиции! Думаешь, суд тебе поверит?

Монархистка изменилась в лице. Луч фонаря это очевидно проявил.

— Ну ладно, куколка! — ухмыльнулся он. — Я не мстительный. Давай так: мы отвезем бомжей в отдел и вернемся за тобой. Поедем в сауну. Лады? Ты, я и Федя… Майор…

— Пусти, мерзавец!

Через несколько минут всех обитателей квартиры на Манежной выводили к милицейскому фургону. Косой понуро брел впереди всех, стараясь не смотреть на монархистку.

Глава 23. НЕОБЫЧНЫЙ УЛОВ

Известие об аресте Ирины Филипповны застало Берлянчика в прекрасном расположении духа. За минуту до этого главный бухгалтер по прозвищу «Сундук» доложила ему, что пришли деньги от синьора Марчелло и аккредитив за зеркала для попугайчиков. Таким образом, обросла реальностью полумифическая сделка с зеркалами, в которую Берлянчик плохо верил, и восстанавливались контакты с итальянцем, сулившие «Виртуозам Хаджибея» огромный финансовый размах.

Но затем позвонил Димович и сказал, что жена Пумы арестована, что бандит пришёл в бешенство, узнав об её отношениях с Берлянчиком, и что зеркала для попугаев — это блеф, Пумина афера: Газецкий подменит содержимое вагонов на Товарной, и за границу уйдёт оружие и контейнеры для ядерного топлива. Если операция провалится, СБУ возьмётся за Берлянчика — он хозяин фирмы-отправителя, а в случае успеха, Додика убьют, как только вагон минует пограничный пост.

В первый момент Берлянчик не поверил: Петя любил выдумывать сенсации. Однажды он перепутал четырёх кавказцев с автоматами Калашникова в руках с двумя мирными евреями, державшими гвоздики. Но затем Берлянчик сопоставил детали информации и понял, что она совершенно достоверна.

В этом был весь Димович, Берлянчик не сомневался, что ревизия в «Утятах» — дело его рук, а теперь, рискуя головой, он спасает ему жизнь.

Прежде всего Берлянчик связался с профессором Лобовским и всесильный венеролог оказал ему содействие в освобождении монархистки и ее отца.

Ирина Филипповна вышла из милиции в элегантной куртке с широким воротником и ассиметрично расположенной застежкой где-то сбоку у плеча. От куртки исходил запах дизраствора, сапожной смазки и дешевых сигарет. Вид у монархистки был бледный и измученный. Однако, несмотря на синяки под глазами и красные от бессоницы глаза, она старалась держаться весело и бодро. Увидав Берлянчика, она еще в дверях помахала ему сумочкой, держа ее над головой, как ракетку от пинг-понга, что привело в ужас ее отца:

— Ира, осторожней. Там мой зуб!

Она бросилась к Берлянчику и, в порыве самых благодарных чувств, заключила Додика в объятия.

— Ну-с! — воскликнула она. — Поздравьте с боевым крещением!

— Поздравляю.

— Знаете, — рассмеялась монархистка, — мне этого как раз недоставало...

— Чего — кутузки?

— Да! Я там сделала интересное открытие. Видимо, моя психика, профессор, не рассчитана на обычный образ жизни, и ее надо постоянно догружать. Чем больше бед валится с небес, тем превосходней я чувствую себя, — она снова рассмеялась. — Это ли не признак избранной судьбы?

— Да, милиция их легко определяет.

В противоположность дочери Филипп Петрович был угрюм и молчалив. Он, видимо, продумывал жалобу английскому коллеге.

Берлянчик отвез их на Гарибальди, где снял для них двухкомнатную квартиру. Это был довольно необычный дом. Своеобразие его состояло в том, что он был прилеплен к склону высокого холма и тремя этажами выходил на улицу Гарибальди, а пятью — на «канаву», то есть спуск Кангуна. В отличие от прочих одесских домов, он не имел въездных ворот и двора, а только узкую парадную, которая сразу вела на бетонные галереи. Подобная конструкция создавала известные неудобства для дворовых ссор и разборок. Скандалы, возникавшие где-то в глубине дома-колодца, медленно возгорая, поднимались по галереям и достигали верхних этажей, в то время, как навстречу им опадали хлопья пуха из перины, которую нещадно колотили наверху. Огромная высота, разделявшая орущие стороны, мешала им слышать друг друга, и тогда в роли толмачей выступали средние этажи.

Берлянчик оставил Филиппа Петровича и его дочь на Гарибальди, снабдив их деньгами на текущие расходы. Эти деньги монархистка взяла крайне неохотно. Берлянчику пришлось напомнить ей, что судьба ее отдана идее и что при такой великой цели ей должно быть не до этих мелочей. Это тронуло ее.

— Даже не знаю, как вас благодарить...

— Ну, ну! — рассмеялся Додик. — Как-нибудь сочтемся. Дай бог, придет ваш час, и я тоже не останусь в стороне: подкинете мне пару нефтяных скважин или алюминиевый заводик.

Она это приняла почти всерьез.

— Нет, профессор, не подкину. У нас все будет по-другому: чище, достойней, благородней.

— Тем хуже, — вздохнул Берлянчик. — Чем выше помыслы, тем всегда печальней результат.

Попрощавшись с монархисткой, Берлянчик вернулся на работу, где его ждала еще одна стрессовая новость. Ревизия в «Утятах» вскрыла печальную картину: та самая Галина Крот, которую он спас от пьянства и самоубийства, купил квартиру и сделал директором «Утят», обворовала магазин, наделала долгов, и теперь около двухсот поставщиков требовали возврата денег за товар. Честно говоря, это потрясло его. Додик был убежден, что одинокая, нелепая, как силосная башня, и всегда приниженно-несчастная Галина будет безраздельно предана ему. К сожалению, он не учел, что благодарность — это роскошь для душевно обеспеченных людей, и бывшей пьянице она была не по карману.

Берлянчик немедленно отправился к Гаррику Довидеру, чтобы поделиться с ним зловещей новостью, которую принес ему Димович, и рассказать о ревизии в «Утятах». Как всегда, в минуты тяжелых испытаний, друзья отправились на причал и вышли в море на яхте «Папирус». Близость к стихии освобождала душу от тревог и освежала ясность ума. Они убрали паруса и запустили мотор. Корпус яхты дрожал, как в ознобе, ныряя с волны на волну. В лицо бил пронзительный осенний ветер. Довидер поднял капюшон своей куртки и стал похож на озябшего ротвейлера в суфлерской будке. Берлянчик не носил головных уборов в любую погоду.

— Знаешь, Додик, — сказал Довидер, выслушав товарища. — Я все думаю о твоей идее…

— О какой идее?

— О Клубе гениев. Это дело, конечно, неплохое, но коварное: ты и в самом деле начал верить, что мир безоблачно-прекрасен и, главное, что так считают все. Даже такие пассажиры, как Крот и Пума. Помнишь, мы спорили с тобой на даче?

— Помню.

— М-да... Знаешь, я религиозный человек и счастлив, что меня коснулась божья благодать, но факты остаются фактами: пока я «ломал», а ты держал подпольные цеха, нас никто не обворовывал.

— Что поделаешь, — издержки нравственного роста.

— Тебе надо срочно уезжать из города.

Берлянчик покачал головой: мысль о том, что он оставит монархистку, обнадеженную его участием, без паспорта, жилья и средств к существованию была для него так же неприемлема, как отказ от идеи «Клуба гениев». Кроме того, он не мог уехать из Одессы потому, что вся оголтелая свора кредиторов обрушилась бы на его жену. В этой ситуации его могут спасти только деньги из Румынии. Но Горчак помешан на курином пухе и тайваньских инвестициях и не отпускает зеркала — он требует встречи Билла О’Конноли с руководством птицефабрики. А без отправки зеркал для попугайчиков, банк не позволит снять аккредитив.

— Додик, это Пума, — настаивал Довидер. — Если ты не уедешь из Одессы, тебя просто-напросто убьют!

— Ну, так уж сразу! Время есть. Пока я не отгрузил зеркала для попугайчиков в Румынию, я в полной безопасности. Я успеваю снять аккредитив, рассчитаться с кредиторами, оставить Лапшова на заводе и уехать на Канары. Я все продумал, Гаррик.

— Значит тебе нужен мой американец?

— Да, и как можно побыстрее. Иначе меня убьют задаром. Просто так. Без всякой материальной компенсации.

На следующий день, во второй половине дня (Билл О’Кац раньше четырех утра не ложился спать и двух часов дня не вставал) представительство из трех человек выехало в Разгуляйки. В машине сидели Берлянчик, мистер Билл О’Конноли и Виталий Тимофеевич, которого Додик обычно брал с собой в тех случаях, когда предполагалось возлияние. За рулем сидел крохотный Алкен. Малыш вел «Фиат» в беспалых кожаных перчатках и огромных затемненных очках, флегматично цедя себе под нос:

«Где же вы девчонки, девчонки, девчонки,

Короткие юбчонки, юбчонки, юбчонки».

Американец, свесив голову на грудь, дремал. Берлянчик тоже ехал молча. Он думал о монархистке. Он не мог понять, каким образом это странное существо, одержимое невероятной мечтой, сумело осуществить то, что до сих пор не удавалось ни одной из женщин: не только взвалить на него целый ворох трудно выполнимых обязательств, но и сделать их его настоятельной потребностью.

Наконец «Фиат» свернул к лесополосе, миновал ее и остановился на перекрестке двух дорог.

— Эй, парень! — крикнул Алкен шоферу старенького «Жигуленка», который подъехал к перекрестку. — Как проехать в Разгуляйки?

Парень усмехнулся и, высунув руку из машины, помахал назад:

— А вот так! Езжайте прямо, прямо... Доедете до великой колдобины и, если сможете ее объехать, то и доберетесь.

Берлянчик снял затемненные очки и учтиво уточнил:

— А если не сумеем?

— Тогда коло нее завечеряете.

Однако «вечерять» у колдобины не пришлось: опытный Алкен провел «Фиат» по узенькой полоске между раскисшей обочиной и рваными краями ямы, и вскоре на горизонте появились Разгуляйки. Село, как и многие села в этих местах, издревле хоронилось в низине, чтобы кочующие орды татар не заметили его со степи. Но сейчас, вопреки давней традиции, местоположение Разгуляек выдавал новенький двухочковый туалет, который неизвестно для чего был построен в чистом поле, в нескольких километрах от ближайшего жилья. Алкен притормозил машину на околице Разгуляек и остановил какого-то пьяного мужика, который брел навстречу, размахивая петухом.

— Эй, хозяин! — окликнул его Алкен. — Где находится дирекция?

— Налево! — крикнул прохожий, но почему-то махнул петухом направо. Решив, что у пьяного толку не добьешься, Алкен остановил еще несколько селян, но все они, как по команде, отвечали так же, как мужик: что дирекция налево, но рукой показывали в обратном направлении. Это совершенно сбило с толку бедного Алкена, решившего, что в Разгуляйках поменяли название сторон. Впрочем, загадка скоро разъяснилась. Оказалось, что при въезде в периную столицу стоял дорожный знак, который предписывал круговое движение в объезд центральной площади. Таким образом, говоря «налево», жители Разгуляек обозначали физическую сторону нахождения директора, а показывая направо — направление движения согласно установленного знака. Уловив эту тонкость, Алкен свернул к площади и объехал ее.

Административный корпус, подобно всем домам в Разгуляйках, был выкрашен в сине-белый цвет. Его широкое крыльцо украшали два огромных шара. Поверхность одного из шаров была отбита тракторным прицепом, и из него вылупилась морда каменного льва. Очевидно, в дореволюционные времена это была барская усадьба, и львов потом заштукатурили.

Здесь, возле двух шаров их ожидал Горчак. Об этом с ним было договорено заранее. Шеф «Монако» нетерпеливо топтался на месте, держа на удочке Григория Николаевича, ветеринара птицефабрики. Одной рукой бедняга прикрывал ухо, нанизанное на рыболовецкий крючок, а другой придерживал леску, чтобы исключить ее натяжение при каком-нибудь неосторожном рывке. Крупное породистое лицо ветеринара с белым лбом и бурыми обветренными щеками было невозмутимо. Оно выражало покорность человека, привыкшего к лихим превратностям судьбы.

… Ранним осенним утром Горчак примчался на «Понтиаке» в Разгуляйки, чтобы подготовить визит мистера О’Конноли к директору, но застал только Григория Николаевича, который собирался на рыбалку. (Остальное начальство было на «первой дойке» — на пробе первача). Ветеринар предложил шефу «Монако» провести часок-другой с удочкой в Крыжановке, а уже потом отправиться на встречу. Зная бесхитростные деревенские нравы, где беседа за стаканом водки с огурцом иногда важнее любых денег, шеф «Монако» согласился. Однако море, водка, лихой настрой рубахи-парня и, главное, удочка, которую он держал в руках впервые, сыграли с ним скверную шутку: он вдруг почувствовал девственный азарт, несоразмерный его сноровке и умению. Первый раз крючок с наживкой описал какую-то пьяную кривую над его головой и, изогнув удилище дугой, зацепил штанину Горчака, а со второй попытки — намертво вонзился в ухо ветеринара.

Перепуганный Горчак тут же усадил Григория Николаевича в «Понтиак» и помчался в поликлинику. Однако из-за ужасных пробок на дороге рыбаки потеряли уйму времени и теперь рисковали опоздать на встречу. Это убивало Горчака.

С тех пор, как скромный бригадир электриков, воровавший в квартирах розетки, выключатели и счетчики, — те самые, что его бригада устанавливала накануне, — превратился в хозяина «Монако», его запросы резко возросли, а вера в свои силы потеряла очертания. После коммуналки на Воровского и мизерной зарплаты он окунулся в мир совсем иных возможностей, и это вскружило ему голову. Горчак был уверен, что буйный рост его личного успеха уже необратим. Ослепленный иллюзиями бурных перемен, он, как это случилось с целым поколением, потерял ощущение реальности. Он уже не сомневался, что процветание «Монако» — это предначертание судьбы, что мистер Билл О’Конноли — ее посланник, что перья Разгуляек — это путь к обогащению, и что разрыв его любимой монархистки с мужем, и даже нищета ее, — это тоже знак его звезды, которая незаметно, и только ей известными путями, увеличивает его шансы на успех. Он был готов на любые траты, чтобы удовлетворить ее честолюбивые запросы, как только объявится возможность. Ему казалось, что осторожное движение событий и вещей, малых и больших, ведет его к единой, неуклонной цели: к счастью, богатству и любви. Это чувство преобразило его и облагородило. Горчак решил, что если он уйдет от Симы, он оставит ей квартиру, «Понтиак» и долю в «Монако» и честно возвратит ей приданое, что реально выплатил ее отец.

Теперь же, везя ветеринара в поликлинику, шеф «Монако» мучился гнетущим страхом, что он не успевает на встречу с мистером О’Конноли. Вдобавок ко всему, ему нестерпимо хотелось в туалет. Он с ненавистью косился на Григория Николаевича, думая не о своей вине и не о страданиях бедняги, а о том, что он ломает все его планы и расчеты. Поймав себя на этой мысли, шеф «Монако» ужаснулся: «Неужели я такой бесчеловечный!». И тут же он сделал для себя важное открытие: что объем счастья в мире неизменен, и что любовь одних — это боль и страдание других. Поняв это, шеф «Монако» сразу успокоился и осторожно предложил ветеринару сперва наведаться в село и предупредить американца, а затем отправиться к хирургу.

— Валяй! — степенно согласился Григорий Николаевич, который делал вид, что ничего особенного не случилось, чтобы не показаться смешным.

Шеф «Монако» повернул в село. Вид здания дирекции, и особенно морда каменного льва, внесли определенность в мысли Горчака, и страхи покинули его. Он припарковал «Понтиак» у крыльца, оставил ветеринара с удочкой в машине, и пулей влетел в помещение. Однако санузел в коридоре был закрыт, и на двери висела записка: «Вдобства во дворе!» Горчак бегом направился во двор, но там его остановили две пенсионерки, сидевшие на скамейке:

— Дворовой заколочен, — предупредили они. — Вон цистерна в поле — бежить до ней. Вдобства за цистерной.

Видимо, старушки так и проводили свой досуг: предупреждали тех, кого лихорадила нужда, что «вдобства» за цистерной.

Берлянчик подъехал к управлению как раз в тот момент, когда Горчак вернулся от цистерны. Додик вышел из машины и вопросительно посмотрел на Горчака. Его дорогие лаковые туфли из кожи крокодила были в тине, а манжеты брюк подмочены и запорошены песком.

— Встречу придется отложить, — понуро сообщил Горчак, отвечая на немой вопрос. — Мне очень неловко перед вами, но вот... Мы были на рыбалке...

— Я вижу.

— Еще бы не увидеть! Черт дернул — порыбачил. Человека покалечил. И как назло, именно сейчас. По закону бутерброда или подлости, как говорится!

Остро сознавая свою вину, шеф «Монако» охотно рассчитывался за нее шумным состраданием и чувствами.

— Не убивайся, Алик, — сказал Берлянчик. — Может это к лучшему.

— Что значит — к лучшему?

— Иногда одни неприятности спасают от других. Однажды мне спалили семитонник, и я поэтому не явился на деловой обед, — а там все отравились курицей с грибами. Как видишь, пожар выручил меня... Скажи, здесь, кроме перьев, есть еще что-нибудь полезное — больница, например?

— Только в Коминтерново.

— Так что же ты стоишь? Езжай к врачу — не мучай человека!

— Надо директору сказать, — сурово произнес ветеринар, заинтересованный приездом американского инвестора. Кроме того, он, очевидно, сознавал, что только скромным безучастием к собственной персоне, он может уберечь ее от неприятного внимания других.

Берлянчик испытал неловкость перед этим человеком. Он явно жертвовал собой ради финансовой затеи, одним из участников которой был одуревший от любви бизнесмен, а другим — патентованный мошенник. Однако Додик понимал, что, если он даст волю угрызениям совести, то потеряет завод и «Виртуозов Хаджибея» — кредиторы сделают его банкротом.

Директор ожидал гостей в кабинете за широким письменным столом. В кабинете было сумрачно. Его освещали унылые остатки пасмурного дня и засиженная мухами лампочка без абажура. Под ней находился табурет. Поскольку выключатель в кабинете не работал, директор влезал на табурет и докручивал лампочку в патрон, а, выходя из кабинета, таким же образом обесточивал ее. На столе директора стояли пять цветных телефонных аппаратов. Четыре из них не работали, а один связывал директора с приемной.

— Иван Пантелеймонович, — скорбно начал Горчак, держа удочку в наклоне так, чтобы не царапать потолок. — Приехал мистер Билл О’Конноли, но... К сожалению, простите...

— А что случилось?

Ветеринар застыл в дверях, держа леску на весу,

— Да вот... Григорий Николаевич... В больницу...

Но надежды директора на чудесное финансовое спасение были так неистощимы, что он замахал обеими руками:

— Поедете после разговора!

— Но я же, извините, э-э-э... с человеком.

— Це важнее за него!

— Но, но... у него ухо на крючке.

— Садись, сказал! Не кидай задом... Надя! — закричал директор. — Зови Ангелину и людям кофе принеси!

Горчак и инвесторы остались в кабинете, а ветеринара выставили с удочкой в приемную по причине особой конфиденциальности переговоров, и вскоре туда начал прибывать народ. «Що це правда, — тревожились селяне. — Нас американцу продают?». Секретарь, молодая пикантная особа с копной крашеных волос, подводила помадой губы за столом, неся служебную тайну на лице. К ней нетерпеливо подскочил смуглый парень в грязном промасленном комбинезоне и, тряхнув кудрями на дверь, спросил:

— Тату у себя?

— Да.

— С америкой?

— С кем надо.

— До чего они дохрюкались, не знаешь?

Секретарь энергично замахала помадой перед носом, освежая пространство между ней и посетителем:

— Идить, Колю! — брезгливо сказала она. — От тебе бздить бильше, чем за твого трактору!

Парень, не обидевшись, метнулся к ветеринару, но тот постукивал удочкой об пол и, меняя руки возле уха, загадочно молчал.

Между тем, пришла главбух, и в кабинете начались переговоры; мистер Билл О’Конноли энергично двигал левой половиной рта, полуобнажив ослепительный оскал. Берлянчик его переводил. Директор слушал довольно настороженно — американец был загадкой для него. Но мистер Билл О’Конноли попивал кофе малыми аптекарскими дозами и лучился такой приветливой сердечностью, что развеял все сомнения директора.

Мистер Билл О’Конноли любил людей, глубоко и правдиво. Люди ощущали неподдельность его чувств и платили ему искренней взаимностью, и тогда он их откровенно надувал. Нет, он не лицемерил, он действительно любил; но как всякий разумный современный человек, он использовал себе во благо практическую сторону любви.

— Так, — наконец откашлялся директор. — Фабрика, вы говорите. Но ведь это гроши, и немалые?

— Мистер Билл О’Конноли к этому готов, — перевел Берлянчик.

Главбух, теребя концы косынки, недоверчиво спросила:

— А рынок сбыта?

— Армия, — с улыбкой пояснил Горчак. — Я уже говорил с генералом Обрусенко: он готов заказывать одеяла и солдатские подушки, если мы, конечно, его посадим на процент.

— Я думаю, Европа предпочтительней, — возразил Берлянчик. — Мы убьем ее ценой. Тоже НАТО, например. У мистера О’Конноли очень тесные деловые связи в центральной штаб-квартире в Брюсселе. Кроме того, часть валюты будет оставаться за границей. Где-нибудь в оффшорной зоне — на Кипре или на острове Науру, например.

— Это будут наши деньги, — уточнил Горчак. — Они будут поступать «откатом» на наши персональные счета.

Ангелина Матвеевна нервно отвернулась и спросила:

— А як мы це проконтролюемо?

— Запросите банк. В любой момент.

— Як?

— По телефону.

— Откуда — на остров Науру с Разгуляек? Да я в район дозвониться не могу... Нет, хлопцы, так дело не пойдет. Вы что считаете — раз мы деревенски, то темни та дурни?

— Добре, Ангелина, — кивнул директор. — А шо ты предлагаешь?

— Никаких Науру!..        Вся выручка поступает в Разгуляйки. «Белый нал» идет по кассе, а «черный нал» мы делим между собой и генералами.

Американец чаще зажевал своим резиновым ртом, стараясь не гасить приветливой улыбки: он никак не мог понять, что такое «откат», «белый нал» и «черный нал». Наконец Берлянчик ему растолковал, и он согласился с этой схемой.

Однако и это не устроило беспокойную главбуха. Поменяв положение ног в сапогах солдатского покроя с кисточками на голенищах, она въедливо спросила:

— А кто будет возить гроши до Брюсселю?

Ангелину Матвеевну угнетали страхи, что посредник между птицефабрикой и натовскими чинами часть «черного отката» будет класть себе в карман, и таким образом оставлять ее и директора в дураках. Эта подозрительность покоробила всех. Даже директор откашлялся в кулак и глухо пробасил:

— Ну буде, буде, Ангелина!

Спустя несколько часов всесторонних обсуждений, партнеры составили протокол о намерениях, в котором говорилось, что «Тайбей энд Калифорния трейд ассошейтед» берется построить в Разгуляйках фабрику пуховых изделий на базе сырья, свозимого со всей страны. Горчак то и дело прерывал заседание и выбегал в приемную, порываясь отправить ветеринара к хирургу; но тот, намотав леску на кулак и прижав удочку к плечу, как солдат ружье у мавзолея, отказывался покидать свой пост у двери. Каждый раз при этом Горчака обступала гомонящая толпа, но шеф «Монако», низко наклонив голову, махал над ней руками:

— Без комментариев!.. Все комментарии потом!

В целом он был доволен итогом встречи. Через несколько дней, сдержав слово, Горчак отправил вагон зеркал в Румынию, что спасло «Виртуозов Хаджибея» от неминуемого банкротства. А ещё спустя неделю его убили. Когда шеф «Монако» подходил к своему офису, расположенному в помещении бывшей бани, неизвестный в упор выстрелил в него, сел в машину и уехал. Горчак упал на тротуар, схватившись за грудь, и круглые глаза его с короткими и светлыми ресницами смотрели удивлённо, словно вопрошая: «А где же обещанное счастье?!»

Берлянчик был потрясён смертью Горчака. Теперь миссия Билла О’Конноли в Разгуляйках виделась ему совсем в другом, не смешном, а страшном виде. А их разговор в кафе на Дерибасовской, где Берлянчик, открывая карты Горчаку, предупреждал, что Билл О’Конноли — обычный аферист (зная, что шеф «Монако» в это не поверит), сейчас казалась Додику недостойной казуистикой. Его не покидало такое чувство, будто он виновен в смерти Горчака.

В те дни по Одессе прокатилась целая волна бессмысленных убийств. На носу были перевыборы.

Глава 24. ПОЛЬКА-«БАБОЧКА»

После успешного визита в Разгуляйки Берлянчик снял в банке аккредитив румынского партнера, и у него оказалась приличная сумма на руках. Прежде всего, часть денег он предложил Ирине Филипповне, поскольку сознавал, что его легкомысленная экскурсия в публичный дом оставила ее без средств к существованию. Однако монархистка наотрез отказалась принять эти деньги. Она заявила, что не имеет в них нужды, так как устроилась официанткой в ресторан «Голубая лагуна», а также издала брошюру «Коронованные социал-демократии». В ней, на примерах некоторых европейских стран, Ирина Филипповна доказывала, что только те из них, кто уберег своих монархов, пришли к национальному благополучию без кровавых социальных потрясений. Книжка быстро расходилась и приносила кое-какой доход. Кроме этого, она выправила документы для поездки в Тель-Авив. Таким образом, открылась дорога к ее миллионам в Мизрани-Банке.

Тогда все деньги, до последней копейки, Берлянчик пустил на погашение магазинных долгов.

В те же дни он купил револьвер и портупею с кобурой, наподобие той, что носят детективы. Оружие было газовое, но переделанное под боевые патроны. Оно висело у Додика под мышкой, как застарелая паховая грыжа, мешая свободному движению руки и вздувая гулю на спине. Но Додик мирился с этим неудобством; он понимал, что произойдет, когда вместо ядерных контейнеров румын получит вагон зеркал для попугайчиков.

Узнав от Димовича, что в этот вагон Газецкий должен подложить ядерные контейнеры, Берлянчик оказался в затруднительном положении: он не знал, как этому помешать.

Проще всего, конечно, было сообщить об этом в милицию или на таможню. Но старая одесская традиция подпольного цеховщика запрещала ему доносительство по любому поводу и в любой форме. Она, эта традиция, гласила, что в конфликте двух сторон нельзя прибегать к третьей силе — государству, которое поставило большинство населения или за грань нищеты, или вне закона и, следовательно, утратило моральное право власти над ним.

Погрузка веселого птичьего товара шла на одном из городских прирельсовых складов. День был осенний, унылый. Из широких складских ворот то и дело выплывал желтый автопогрузчик, неся на своих подхватах небоскребы ящиков, и затем исчезал в темном зеве вагона. Тут же скандалили двое арендаторов, не поделившие складские помещения. Первый из них криком излагал свою точку зрения, в то время, как второй убегал на склад, чтобы избавить свою психику от несокрушимой логики оппонента, а затем они менялись местами: второй арендатор выбегал на платформу и орал свои возражения, в то время, как первый, не слушая, убегал на склад.

Таможенника, обычного в таких случаях, не было. Он пил кофе на складе, передав контроль за погрузкой представителю «Монако», мужчине средних лет с белым плоским лицом и крупным розовым носом. Дождавшись, когда арендаторы, накричавшись, ушли, он подозвал одного из рабочих.

— Давай, Федюха. Зови!

Зажав в руке пачку сигарет, Федюха в пьяную раскачку бросился к боковому въезду.

Но тут случилось совершенно непредвиденное: из центральной проходной появился Берлянчик. Он легко поднялся по каменным всходам на рампу и уверенно направился к складу. «Кто это? — тревожно подумал «монаковец», опуская учетную тетрадь. — Что ему нужно?» В свою очередь, Додик внимательно оглядел его: строгий семейный реглан, заброшенная лысина, отороченная серебристым можжевельником, и турецкие туфли из набука. «Странно! — подумал Берлянчик. — Обычно, предел мечтаний подобных типов — это совместный супружеский чай с вареньем в майскую грозу. Как он оказался в компании с Газецким?».

— А где таможня? — весело спросил Додик, подходя.

Монаковец тоскливо оглянулся в сторону бокового въезда, откуда с минуты на минуту должен был появиться Газецкий.

— Сейчас придет.

— Гм, — напирал Берлянчик. — Любопытно!

— Что именно?

— Если я не ошибаюсь, этот груз идет за границу?

— Туда много груза идет.

— И весь без таможни?

— Простите... а кто вы такой?

Берлянчик загадочно подмигнул:

— Скажем. Представимся! Не беспокойтесь…

Он расстегнул змейку куртки, открывая к обозрению портупею с кобурой, и достал из бокового кармана какой-то прибор. «Счетчик Гейгера!» — в ужасе узнал монаковец. Его крупный розовый нос и белое анемичное лицо сразу поменялись цветами. Уже не сомневаясь, что перед ним агент службы безопасности, он заикаясь произнес:

— Извините, э-э-... вас можно на минуту?

— Я слушаю? — холодно ответил Додик.

Монаковец сложил губы преданной баранкой:

— Я человек бесхитростный...

— Прекрасная черта!

— Боюсь вы не поняли. Я э-э... этим не горжусь. Просто ставлю вас в известность, что страдаю этим недостатком. Ведь сейчас простого откровенного языка никто не понимает.

— Совершенно верно, — согласился Додик. — Чем искренней себя ведешь, тем тебе меньше доверяют. Я тоже испытал это на себе.

— Вот видите... Я думаю, мы поймем друг друга.

— Что вы имеете в виду?

— Пять тысяч!

Берлянчик снова хитро подмигнул:

— Э, нет, — уклончиво ответил он. — Это не моя школа...

— Извините, я э-э... не понял?

— А что тут непонятного? — удивился Додик. — Я говорю, что это не моя школа, вот и все... Это, смею доложить, типичная школа Липовецкого.

Монаковец снова потемнел лицом.

— Да, но... Кто это? — пробормотал он. — Или в чем отличие? Не бойтесь. Мы тут одни, вы можете смело называть вещи своими именами.

— В чем отличие? — сухо произнес Берлянчик. — Принципиальное! Липовецкий любит польку-бабочку, а я... — тут его голос приобрел грозные начальственные нотки, — вальс-бостон!

С этими словами Берлянчик решительно отодвинул собеседника в сторону и вошел в вагон.

Тем временем Газецкий, получив знак от первого рабочего, опустил свинцовое забрало, включил мотор и направил «Вольво» к боковому въезду. Но тут ему наперерез бросился второй рабочий:

— Назад! — кричал он. — Облава! СБУ. Смывайтесь!

Перепуганный Газецкий развернул машину и помчался домой. Его руки в свинцовых перчатках на руле мелко подрагивали, в пах давил свинцовый пояс с перемычкой на мошонке. По дороге Газецкий заехал к шурину, который жил в частном доме на Бугаёвке. Это был щуплый, вертлявый человечек, одинаково готовый к оказанию любых услуг и самому бесцеремонному попрошайничеству. Миша пользовался его домом как тайником для нелегальных коммерческих операций. Выгрузив ядерные контейнеры в глубоком дворовом погребе, шурин залепил грязными указательными пальцами уголки рта и широко растянул его в щербатом оскале:

— Миша, ты видишь? — страдальчески поморщился он. — Я даже картошку жевать не могу.

Газецкий быстрым намётанным взглядом насчитал девять зубных отверстий в шуриновых челюстях.

— Ладно, — кивнул он. — Поставь себе пять фарфоровых зубов. Я заплачу.

Ещё четыре отверстия во рту родича бережливый Газецкий оставил себе про запас.

Когда Миша вернулся домой, Тала ещё спала. Двери в её спальню были прикрыты, а в гостиной парил ералаш, оставшийся с вечерних посиделок. Миша в сердцах чертыхнулся. Он не любил нести бремя гнетущего страха в тягостном одиночестве. В минуты тяжёлых испытаний ему нужны были глаза и уши, но «они» мирно спали, закутавшись, как кокон, в плед.

Газецкий решил не тратить время на неё и ринулся к Елизавете Францевне, прабабушке жены. Сейчас его больше всего беспокоила старуха. Она числилась генеральным директором фирмы «Милскоп», через которую Газецкий вел свои дела, и теперь он опасался, что СБУ возьмется за нее.

Елизавета Францевна сидела с задернутыми шторами у козетки при свете настольной лампы с зеленым абажуром и перебирала пожелтевшие фотографии и письма. Она была в черном кружевном платье, в шляпке с густой вуалью и перчатках до локтей.

— Бонжур, Мишель! — сказала она со слезами в голосе, поднося к глазам носовой платок. — Здравствуй, милый!

— Елизавета Францевна, что с вами?

— Покойный Николя... Не знаю почему, но вдруг нахлынуло — и так сильно, по-новому, свежо...

— Давно он умер?

— В пятнадцатом году. Я помню, сразу после конфирмации мы поехали в деревню...

— Бабушка, — перебил Газецкий, — я вас умоляю, возьмите себя в руки. Все равно вы слезами не вернете Николя. Вы помните, о чем мы с вами говорили?

— Да, Мишель, — ответила старушка. — Фирма «Милскоп».

— А чем фирма занимается?

— Отправляет металлолом в Прибалтику.

— Верно. А кто генеральный директор?

— Я.

— Молодцом. А где вы брали металлолом?

— Скупала и пилила пароходы.

— А кто брал кредиты в банке?

— Тоже я.

— А где договора и документы?

— На кредиты?

— Да, да!

— В сюю-юмочке, — старушка содрогнулась от рыданий. — С письмами от Николя…

В день этих событий Берлянчик сменил место жительства, поселившись в небольшой коммуне на Базарной. На работу он тоже ездить перестал. На этих мерах безопасности настоял Довидер. В отличие от Берлянчика, который прежде всего видел забавную сторону вещей, принижавшую ощущение опасности, Гаррик намного трезвей смотрел на вещи. Бывший «ломщик» хорошо знал уголовную среду.

Соседями Берлянчика по коммуне была супружеская чета. Ольга Альгердовна угощала его кофе с печеньем, а Эрнест Панкратович, судовой механик на пенсии, донимал Берлянчика беседами на исторические темы. Тем не менее, это были живые души под рукой, приглушавшие тревогу.

Поскольку на работе Берлянчику было опасно появляться, делами «Виртуозов Хаджибея» занялся Довидер. Берлянчик передал ему ключи от сейфа, информацию о самых безотлагательных делах, список магазинных кредиторов и деньги на покрытие долгов. Бывший «ломщик» любил движение денег из рук в руки, даже если это были чужие деньги, и с удовольствием принялся за дело.

Но вскоре он явился на Базарную в довольно унылом настроении.

— Послушай, Додик, — сказал он, лениво шевеля толстыми губами. — У меня твой список, в котором значатся сто двадцать кредиторов. Вот он! — Гаррик развернул его на свет. — Но уже явился двести пятый. Ты что дал объявление в газету, что раздаёшь деньги всем желающим?

— Нет, конечно.

— В чём же дело?

Берлянчик уловил немой упрёк.

— Я думаю, — сказал он, — в активной популяции. Ты же знаешь, что кредиторы имеют свойство быстро размножаться. Гаррик, я всегда считал так: бог даёт, бог забирает — лишь бы сальдо было в нашу пользу.

Рыжая копна волос Довидера качнулась взад-вперед, а толстые губы повисли печальной подковой.

— Нет, друг мой! — грустно сказал он и поиграл возле уха растопыренными пальцами. — Тебя пустили бортиком. Мимо сада городского.

— Кто?

— Твой преданный «Сундук».

— «Сундук»?! Не может быть.

— Ого! Еще как может!

— Вздор! Я знаю «Сундука». Она не идеал, конечно, и где может, подворовывает, но в чистых, нравственных размерах, — не больше, чем любой честный человек. Но границы она не переходит! К тому же я оплатил ей операцию в Германии — считай, спас ее от смерти. Так что в этом смысле я спокоен.

— Додик, это грех! Великий грех!

— В чем ты увидал его?

— В гордыне. Ты знаешь, я религиозный человек и сам люблю богоугодные дела. Это замечательно! Но ты ведешь себя заносчиво. Ты считаешь, она должна быть благодарна и что благодарность эта должна тебя уберегать от ее воровства. Но почему, позволь спросить? Ведь ты тоже испытал радость от собственных деяний. Почему же ты требуешь от ближних, чтобы они были выше, чем обычные люди? Так в жизни не бывает! Считай, ты оплатил ее операцию в Германии для спасения собственной души и, будь добр, ничего не требуй от нее взамен. Это бесполезно!

— Факты! У тебя есть факты?

— Есть. Я принес копии платежек. Вот первая, читай…

Берлянчик выхватил из его рук небольшой листок прямоугольного формата и быстро пробежал его глазами. Фирма «Мопс» поставляла водку в магазин «Утята». Ей за это оплатили двадцать восемь тысяч четырнадцать копеек. Обычный документ! Берлянчик пожал плечами и вопросительно посмотрел на друга.

— Дело в том, — пояснил Довидер, снова двинув рыжей шевелюрой, — что никакой водки «Мопс» в магазин не поставлял. Я проверил. «Мопс» — это «яма», фирма-однодневка. В нее сбрасывались деньги «Виртуозов Хаджибея» — якобы за проданный товар, — и там же конвертировались. А валюту «Сундук» и Крот делили пополам. Но реальные фирмы ничего не получали. Их кормили обещаниями. Вот откуда и стадо кредиторов, готовых разорвать тебя на части.

Берлянчик вскочил с дивана, молча напялил портупею с кобурой, набросил куртку и, невзирая на увещевания товарища, который отговаривал его покидать убежище, вызвонил по мобильному Алкену.

Однако на работе «Сундука» не оказалось, и Берлянчик помчался к ней домой.

Главбух жила в дворовой пристройке на Успенской. Дверь в пристройку была настежь раскрыта, а звонок не работал, — видимо, отключили свет. Когда Берлянчик вошел в помещение, она сидела на диване, рассматривая содержимое большой хозяйственной сумки. Очевидно, в силу своей природной заторможенности, «Сундук» не сразу осознала факт появления шефа и стала энергично запихивать утятовские сыры и колбасы во внутрь кожаного вместилища, уминая их с боков кулаками и дергая замок змейки-застежки. Наконец, убедившись в бесполезности этих попыток, она стремительным махом перенесла ногу через сумку и, поджав ее под себя, накрыла широкой плиссерованной юбкой.

— Да-а-авид Семенович, — тонко протянула она. — Вот не ожидала.

Разгневанный Берлянчик уже собрался учинить ей допрос, когда из соседней комнаты с блудливым лаем выскочил осатаневший шпиц, обхватил его правую ногу передними лапками и, стоя на задних, принялся удовлетворять низкие инстинкты своей собачьей природы.

— Прочь! — крикнул Додик, стараясь сбросить собачонку с ноги. — Гей, паршивый! Убирайся!

— Давид Семенович, — деликатно подсказала главбух. — Он не знает, что такое «убирайся!». Он знает слово «нельзя!». Ему надо сказать: «Тосик, нельзя!».

— Тосик, нельзя! — гаркнул Берлянчик, взбешенный тем, что вынужден заниматься лингвистикой с похотливой собачонкой вместо того, чтобы выяснять судьбу украденных денег.

— Вы не так говорите...

— А как, черт возьми?

— Тверже! Командней… «То-о-сик, нельзя!».

— Что вы мне тут устраиваете курсы офицеров?! — вспылил Берлянчик, отшвырнув шпица ногой. — Вы знали, что в магазине недостача?

«Сундук» рывками уселась поудобней, так что, казалось, сумка галопирует под ней.

— Нне-ет... Галя вела собственный учет.

— Где он?

— В синей тетрадке.

— А где синяя тетрадка?

— В толстой красной папке.

— А где красная папка?

— Всегда лежала на ее столе.

— Так езжайте и возьмите!

— Но... Она уничтожила ее.

— А печать... Где магазинная печать?

— Тоже у нее.

— Но это мистика какая-то! — вскричал Берлянчик. — Почище Копперфилда. Пять лет вы корпели над пудовыми гросбухами, жалуясь на ишиас и мигрень, а в финале — ни документов, ни тетрадки, ни печати!

Главбух пухлым, согнутым мизинцем подобрала сиротливую слезу.

— Вы говорите так, будто я воровка какая-то...

— Это неплохая мысль!

Странно, но эта резкость, которая в сердцах вырвалась у Додика, не только не задела «Сундука», а, казалось, совсем наоборот: главбух трепетно вздохнула и глаза ее задернулись туманной поволокой.

— Эх, Давид Семенович, — тихо молвила она, шарманно поправляя юбку над сырами и колбасами. — Слепой вы человек... Вы нутра женского не видите! Ну как я могла обесчестить вашу кассу, если я... жизнью вам обязана! Если вы... Да вы в мое сердце загляните! Там такая мука. Такая благодарность. Такая нежность к вам.

Берлянчик взглянул на ее ногу, торчащую за сумкой, как огромный зуб над заячьей губой, и повеселел. Ее искренность не вызывала у него сомнений. То, что ему объяснялась в нежных чувствах пятидесятилетняя страдалица, которая прятала под юбкой утятовские сыры и сервилат и помогла обчистить магазин, его не удивляло: он знал местные любовные традиции. Они вполне допускали такую ситуацию. В Одессе можно терять голову от пылких чувств и обворовывать предмет тайных воздыханий. И то, и это мирно уживаются друг с другом.

— Нет, — с грустью вымолвил Берлянчик. — Я не верю вам.

— Давид Семенович! Красотулечка моя!

— Оставьте! Не раньте мою душу. У нас два миллиона семнадцать тысяч недостачи — так сильно вы любить меня не можете. Ваше сердце на это не способно!

В тот же день он ее уволил. По правде говоря, Берлянчик сделал это без особой охоты. Несмотря на свой опыт и практицизм, он был безоружен перед вероломством «Сундука» или Галины Крот, так как философия «Клуба гениев» понуждала его вникать в человеческие мотивы их поступков. Они не хотели создавать «Виртуозы Хаджибея». Им не нужна была разумная облагороженная жизнь. Каждый из них стоял на грани нищеты, болезней и страха безработицы, а любое сострадание к ним, любое живое движение души выносило Берлянчика за пределы их понимания и делало, как сказал бы Довидер, «сладким фрайером» — удобной мишенью для алчного расчета.

Между тем над «Виртуозами Хаджибея» сгущались грозовые тучи. Внезапное увольнение «Сундука» и Галины Крот вызвало панику среди кредиторов, и даже те из них, что принимали любые отговорки и терпеливо ждали расчета, сейчас тоже всполошились. Они ломились в кабинет, шумно требуя погашения долгов и грозя всеми видами силовых воздействий: бандитами, прокуратурой, судом, милицией, налоговыми службами и даже обычным мордобоем.

— Погодите, погодите, — успокаивал Берлянчик рослого, разъяренного мужчину с заросшим, как у ризеншнауцера, лицом. — Не машите кулаками. Что вы поставляли в магазин?

— Потрошки «Собачья радость».

— На какую сумму?

— Три тысячи двести гривен.

— Отлично! Вот и превосходно. Зачем же нервничать? Сейчас мы все уладим без разбитых челюстей, сломанных ключиц и других телесных повреждений. Давайте ваши документы.

— Какие документы?

— Подтверждающие долг.

В глазах «Собачьей радости» появлялась внезапная растерянность.

— Но позвольте ... Ваш завмаг платил за потрошки наличными, а документы мы уничтожали, чтобы не платить налоги.

Берлянчик разводил руками:

— Тогда, голубчик, непонятно — кто кого должен колотить? Ведь вы помогали обворовывать «Виртуозы Хаджибея».

— Кто — я?!

— Да, как это не прискорбно… Поскольку вы завозили «Собачью радость» без всяких документов, завмаг клала выручку себе в карман, а фирме доставались только запахи «духов и туманов».

— Но так торгует вся Одесса! — кричал взбешенный поставщик, и спор разгорался с новой силой.

Это были дни позора и унижений. Он, Берлянчик, меценат и философ, отец-основатель «Клуба гениев», исповедовавший красоту духа и купеческую честь, вдруг оказался в презренной роли должника и шарлатана. Этого он вынести не мог!

Однажды он вернулся в свое убежище на Базарной в крайне удрученном состоянии. У соседей гремел телевизор, и даже в коридоре было слышно, как рекламируют средство для потенции «Золотой конек». Берлянчик быстро прошмыгнул в свою комнату, опасаясь встречи с соседом. В голове у него стоял густой зеленый свет и сухо потрескивало в ушах.

Он снял портупею с кобурой, согнал кота с дивана и в чем был улегся на него. Некоторое время он тупо смотрел на высокий потолок, ощущая остатки тепла живого существа, а затем перевел взгляд на пожелтевший от времени портрет Сталина, стоявший на пузатом, еще трофейном комоде. Вождь надменно улыбался и как бы говорил ему: «Дурак ты, братец! Много глупостей наделал. Зачем ты послал главбуха на операцию в Германию, оплатив ее расходы? А зачем Галину Крот пожалел? Одна бы умерла, а вторая бы повесилась, как того ей хотелось, — и нет проблем! Ты не имел бы кредиторов и был бы уважаемым и честным человеком».

— Демагог ты, Йося! — буркнул Додик, погрузившись в сон. — А «Клуб гениев»? А мои идеи?

— Опять дурак! — спокойно возразил вождь с заметным грузинским акцентом. — Запомни: большие светлые идеи осуществляются кровавыми руками.

В это время запел мобильный и Додик очнулся от подступившей дремоты. Звонил Довидер. Он сообщил Берлянчику, что суд восстановил Галину на работу и обязал оплатить ей все прогулы.

— Какой суд?! — заорал Берлянчик, вскакивая с дивана. — Выбрось жвачку изо рта. Ты можешь толком объяснить — как суд мог ее восстановить, если она обворовала магазин?

— Ты допустил формальную оплошность.

— Какую?

— Не уведомил ее письмом об увольнении.

— Она обокрала магазин, не заботясь о формальностях — даже строчки мне не черканув. Почему же я должен это делать? Может быть, еще и надушить конверт?

— Таков закон!

Берлянчик со злостью отключил мобильный. Мысль о том, что он, новый буржуа, должен жить по законам старой советской демагогии и оплачивать прогулы человеку, которая разорила «Виртуозы Хаджибея», так ошеломила Додика, что он в бессилии свалился на диван. В себя его привел знакомый бархатистый голос монархистки:

— Что с вами?

Берлянчик открыл глаза.

— Как вы вошли? — удивился он.

— Входная дверь была открыта и эта тоже... Я стучала, никто не отвечал. Вам, профессор, плохо?

Берлянчик сердито промолчал. Как ни странно, но за катастрофу в магазине он больше всего злился на нее — на лидера «Престольного набата», которая не имела к этому никакого отношения и вообще вряд ли знала о существовании «Утят». Дело было в нем самом. Стараясь уберечь себя от лукавства, лицемерия, черствости и лжи, неизбежных в погоне за деньгами, он зачастую впадал в иную крайность: непомерно открывался там, где нужны были деловая осторожность и сухой расчет. В этом смысле монархистка плохо влияла на него. Она будоражила ту часть его существа, что витала в голубых мечтах, приводя в гнев и уныние другую половину, более трезвую и земную, Берлянчик помнил, что Галину Крот он назначил директором «Утят», поддавшись именно этому порыву.

— Не смейте называть меня «профессор», — наконец сухо произнес он.

Она присела рядом на диван.

— Что-нибудь случилось?

— Да. Меня уволили из президентской канцелярии. Ограбили мой вокально-экономический отдел.

Монархистка бесцельным жестом намотала тонкую золотую цепочку, висевшую у нее на шее, на два пальца и внимательно посмотрела на него:

— А серьезно?

— А, по-вашему, это шутки? У меня лопнула карьера. Изгнали из элиты. Забрали служебный «Мерседес».

В глазах ее мелькнула досада.

— Бывает, — в том же духе ответила она. — У больших запросов трудные экзамены. Собирайтесь!

— Куда? Зачем?

— Я видела Димовича. Он говорит, что муж знает, где вы поселились. Здесь, профессор, опасно оставаться.

— Я просил не называть меня «профессор»!

— Но мне так нравится.

— Ну, хотя бы добавляйте «экс».

— Нет. Я не желаю ничего менять.

— Объясните, почему?

Она лукаво подмигнула и ладонью подрезала пространство перед носом:

— Так.

Берлянчик больше не настаивал, чувствуя, что и так переборщил. Но монархистка сама заговорила:

— Знаете, — она старалась говорить весело и бодро, — я живу будущим, профессор, и поэтому во мне всегда что-то бесполезно: или это замечательное будущее, или молодость, обычные человеческие радости и даже красота... А это иногда невыносимо! — ее глаза, внезапно вспыхнув, поменяли цвет. — И тогда я думаю о вас. Я вас люблю, профессор…

Она была великолепна в белоснежной блузке и черном блейзере с золотыми шафранами и романовскими коронками на краях рукавов. У Додика исчезли треск в ушах и зелень в голове. В его душе, измученной болезнями и долгами, вспыхнул молодой пионерский костер. Он привлек ее к себе, и вдруг все триста кредиторов вместе с «Сундуком» и Галиной Крот завертелись в огненном смерче и унеслись далеко за горизонт. Остался только резкий скрип подвесного фонаря в переулке за окном и свет его, который метался по стене.

Тут громко постучали в дверь. Ирина Филипповна натянула одеяло и в испуге замерла:

— Кто это?

— Тихо! — Берлянчик легонько сжал ее плечо и приложил палец к губам. — Не шевелись, молчи…

— Не вздумай открывать!

— Не бойся.

Берлянчик осторожно потянулся к портупее, которая висела на спинке стула рядом с ее блейзером и блузкой, и, стараясь не скрипеть ни стулом, ни ремнем, вынул револьвер из кобуры. Затем он бесшумно поднялся с дивана и голый, возбужденный, похожий на поседевшего Адама с фиговым листом и оружием в руках, стал пробираться на цыпочках к двери, обходя пузатые немецкие комоды, серванты и шкафы.

— Кто там? — спросил Берлянчик, держа револьвер наизготове — двумя руками над плечом.

— Это я! Ваш сосед.

— Эдуард Панкратович?

— Да, я. Откройте!

Берлянчик приоткрыл дверь на размер цепочки.

— Что вы хотели?

Сосед был в морской фуражке и кителе, наброшенном поверх майки и кальсон. Пачкая Берлянчика широкой и липкой ухмылкой, он спросил:

— Додик, как по-вашему, Гитлер действительно застрелился или сбежал в Аргентину?

— Эдуард Панкратович, — холодно ответил Додик. — Обычно такие вопросы не задают в нательном белье...

— А в чем?

— В бронежилете!

Берлянчик вытолкнул его расшнурованный ботинок из щели, захлопнул дверь и вернулся к монархистке, которая молча тряслась в хохоте, сдавив пальцами рот: «Гит... ха-ха... Гит...» Она полусидела на диване, упираясь в него рукой, которая светилась фосфорической белизной. Ее обычно напряженные зеленые глаза сейчас были по-детски беззаботными, счастливыми и косили в сторону, а пухлая нижняя губа чуть-чуть отвисла, придерживая всхлипования и безудержный смех.

— Вот сволочь! — сказал Берлянчик, чувствуя свой конфуз. — Надо было застрелить его...

Заливаясь смехом и слезами, она закивала головой:

— Надо было! Надо было! У тебя была веская причина... ха-ха... Гит... Гитлер... А завтра бы это дали в «Новостях» ... ха-ха...

Берлянчик смотрел на ее смеющееся лицо и внезапно в его мозгу молнией пронеслась мысль: «Святая троица! Я, папаша, и она... Он хотел переделать мир с помощью нагана, а закончил тем, что держал подпольные цеха, застрелил невестку и эмигрировал в Америку; она мечтает облагородить общество, вернув ему идеалы и традиции, — и бегает с подносом в ресторане... Это при ее миллиардах! У меня тоже были светлые идеи. Я хотел создать «Виртуозы Хаджибея», которые бы лечили покалеченные жадностью и ложью души. Но эти души не поняли меня. Они обворовали магазин и пустили по миру «Виртуозы Хаджибея».

Он провел ладонью по ее руке и свечение сразу исчезло.

Расстались они около полуночи. Берлянчик внял совету монархистки и вызвонил Алкена. Видимо телефон передал какие-то неуставные, воркующие нотки в голосе шефа, потому что крохотный шофер явился на «Фиате» в пух и прах расфранченный: в ковбойской шляпе с широкими подогнутыми полями, блюдрейковской куртке и в узких брюках из темно-лиловой шелковистой ткани с индейской бахрамой. Берлянчик давно заметил: маленький франт всегда загодя чувствовал, когда придется везти монархистку, и наряжался весьма изысканно.

Вначале отвезли Ирину Филипповну на Гарибальди. Ехали молча. От недавнего веселья в ней не осталось и следа. Видимо, пора мирских суетных радостей закончилась, и она снова втянулась, как улитка, в свою скорлупу. В эти минуты Берлянчик чувствовал себя вором. Ему казалось, что счастье, которое свалилось на его седую голову в виде любви молодой и обворожительной женщины, не его, а чье-то чужое; что он им воспользовался не по причине своих высоких достоинств, а в силу игры обстоятельств, поскольку непомерное честолюбие монархистки сделало ее морально зависимой от него. Этот вывод неприятно задел бывшего Дерибасовского фата. Но затем он подумал, что востребованность — это тоже огромное мужское достоинство, и в душе его грянула «ку-ка-рача».

По просьбе монархистки ее высадили возле дома-колодца не со стороны Гарибальди, а у парадной по Кангуна. На прощанье она дала Берлянчику клочок бумаги с номером рабочего телефона и сказала:

— Я жду вашего звонка.

После этого «Фиат» спустился к таможне и повернул на «Фонтан».

Алкен был явно расстроен. С уходом монархистки он снял шляпу с широкими полями и положил ее на заднее сиденье, а руль держал уже не одной, а двумя руками. Его крохотное личико было натянуто и печально. Кабина еще хранила запах ее духов, и он осторожно, как сурок, потягивал ноздрями. Додик же откровенно сиял. В душе его была райская пустота, а в голове гремела «ку-ка-рача».

— Кр-ре-диторы, крре-диторы, — радостно бубнил он. — Тра-та-тра-та, тра-та, та...

Проблема, которая еще пару часов назад казалась ему безысходно-гибельной, теперь легко и свободно легла на веселый мексиканский мотив.

— Алкен, — вдруг спросил Додик, по-прежнему держа песню в душе, — ты знаешь, что такое счастье?

— Знал.

— Что же?

— Классная телка.

— Нет, Алкен, — возразил Берлянчик. — Ты не прав. Счастье — это система контрастов. Сама по себе никакая телка его не даст. Сперва надо, чтобы обворовали магазин, разгромили кредиторы, погоняли киллеры и лишь затем — любовь! Но только на заключительном этапе. Вот тогда это счастье!

Они проехали Фонтан, свернули на Гаршина и остановились у крутого асфальтового переезда, пропуская трамвай. В магнитофоне пел Армстронг. Приятно растворенный музыкой Берлянчик не обратил внимания на старенький «Фольксваген», стоявший с левой стороны улицы, в метрах шести от них. Внезапно раздался какой-то треск. В первый момент Додику показалось, что это шалят мальчишки, подложив под идущий сзади трамвай капсюли от патронов. Берлянчик оглянулся — никакого трамвая не было. Но тут он увидал, что ветровое стекло стало густо покрываться какими-то звездочками, похожими на удары крупного града. Берлянчик посмотрел справа в боковое стекло — града тоже не было.

— Послушай, Алкен, — сказал Берлянчик, поворачиваясь к шоферу. — По-моему, по нам стреляют?

Алкен не отвечал. Его ноги в узеньких брючках с индейской бахромой наползли на передачу скоростей, голова откинулась на левое плечо, а по шее стекали ручейки крови. Он был мертв. Теперь смертоносные градины тарабанили по правой части стекла, оставляя дыры с веерами радиальных трещин. Откуда стреляют, было не ясно. Вокруг, кроме «Фольксвагена», не было ни души, но его стекла были густо тонированы и, казалось, закрыты. Это была жуткая картина: рядом мертвый Алкен, треск пуль по кузову и стеклу, но без малейших признаков стрельбы. Страха у Берлянчика не было. Ужаса от смерти Алкена тоже. Была детская тщеславная радость того, что в него палят из автомата, а на душе у него спокойно и весело. Додик выхватил пистолет, распахнул боковую дверь и, вывалившись к переднему колесу, открыл стрельбу по «Фольксвагену».

Это может показаться невероятным, но в этот момент он не думал о том, что он делает. Он думал о Галине Крот и «Сундуке». Они потрясли его веру в себя. В какой-то момент ему стало казаться, что Лиза и Гаррик правы, и что в его снисходительности к «Сундуку» и завмагу лежит не осознанная либеральная философия, а банальная слабость натуры. Теперь, стреляя из-под колеса, он видел, что это не так; что твердости духа ему не занимать и что мечты и идеи «Клуба гениев» — это не жалкий бред морального недоноска, а осознанный продукт силы и ума.

В это время, отчаянно гудя и мигая, и слепя фарами, промчался темный «Мерседес», и стрельба из «Фольксвагена» сразу прекратилась. Он аккуратно помигал поворотом и, сорвавшись с места, помчался в сторону Дачной, быстро уменьшаясь в размерах. Берлянчик поднялся с колен, дверца машины была распахнута настежь. Из кабины, оглушая безлюдную улицу, несся хриплый голос Армстронга:

— Лет-с май пипл гоу!

Берлянчик осмотрел машину. Она была изрешетчена пулями. Одна из них сидела в рукаве на локте его куртки, две других застряли в подголовнике в сантиметре от его затылка, и еще одна — в правой стойке, пролетев перед самым носом. Сам же он был цел и невредим. Видимо, кто-то молился за него.

Глава 25. «ТЕКИЛА — ЧЕТЫРЕ ПИСТОЛЕТА»

Теперь надо было вызывать милицию, но мобильный, лежавший в бардачке машины, был тоже искорежен пулей. Тогда Берлянчик быстро зашагал домой, даже не захлопнув дверь расстрелянного «Фиата», и вслед ему неслось хриплое, армстронговское:

«Фэрру, фэрру

Лэтс май пипл гоу!»

Лиза встретила его негодующей бранью:

— Зачем ты отключил мобильный? — кричала она. — Я уже трижды звонила Ольге Альгердовне, беспокоила соседей. Я прошу ее «Пожалуйста, позовите мужа», а она мне отвечает: «Он закрылся с дамой в комнате...» Бессовестный! Я тут сижу ни жива, ни мертва, а он с девкой развлекается!

— Не кричи. В меня стреляли, Лиза!

— Уже стреляли... То пожар, то украли из больницы, а теперь стреляли — и каждый раз с помадой на лице. Несчастный! Возьми зеркало и посмотри на шею. А это что? Что это за краска на штанине?

— Кровь.

Лиза изменилась в лице:

— Твоя?!

— Алкена.

— А где он сам?

— В машине мертв.

Она стремительно нагнулась и ощупала штанину, затем, перетирая липкие кончики пальцев, поднесла их к носу.

— Додик, а ты... Что с тобой? Ты не ранен?

— Нет, — он взял из фруктовницы яблоко. — Они мытые, Лиза?

Она кивнула головой, в ужасе повторяя:

— Боже мой! Боже мой!

Откусив яблоко, Берлянчик позвонил в милицию и вернулся к машине. Армстронг еще пел и его хриплый голос разносился по безлюдному переулку. Только кое-где на шум выстрелов вышли соседи и молча застыли у своих ворот.

Наконец из-за угла появился милицейский «газик» и остановился сразу за поворотом, не доезжая шагов сорока-пятидесяти до «Фиата». Берлянчик помахал яблоком над головой, и только после этого «газик» ослепительно вспыхнул фарами и неторопливо подъехал. Затем его дверца открылась и с высокой подножки, сопя и кряхтя, неуклюже спрыгнул толстый «пивной бочонок», туго опоясанный ремнями и с майорскими погонами на плечах.

Одновременно, как из-под земли, стали вырастать люди и скоро возле «Фиата» образовалась толпа.

— Товарищ майор, — сообщил кто-то. — Приехало телевидение. Разрешите снимать?

«Пивной бочонок» обложил электронные средства информации трехэтажным матом, заглянул в салон «Фиата» и спросил:

— А где еще пострадавший?

Берлянчик прожевал кусок яблока и ответил:

— Это я.

— Ну как, не перехезал?

— Вроде не успел, — улыбнулся Берлянчик, подумав, что в Америке на подобные происшествия выезжают полиция, пожарники и врач-психиатор, которые спрашивают «чем вам помочь?», а не «перехезал ли ты»?

— Показания давать можешь?

— Могу.

— Ну иди туда... — сказал «пивной бочонок» уже другим, неожиданно очеловеченным голосом и показал на первую из двух «Волг», которые тоже подъехали к этому месту.

В этой «Волге» Берлянчика допросили. Он отвечал, что стреляли в него из красного «Фольксвагена», что номеров он не рассмотрел, так как ему мешали пули, разбивавшие ветровое стекло, и что врагов у него нет, потому что человек он бесконфликтный и порядочный. Вопрос о кредиторах он вообще обошел стороной, решив, что если бы они все разом взялись за автоматы, то получился бы десантный батальон.

После этого Берлянчика отпустили, а «Фиат» подцепили на буксир и оттащили в райотдел милиции.

Берлянчик хотел было забрать из бардачка солнцезащитные очки в золотой оправе, но ему не разрешили, заявив, что это все важные улики.

— Братцы, а их не сопрут? — спросил он.

— Они идут строго по описи. Если что, вчините иск.

Забегая вперед, скажем, что, несмотря на строгую опись, очки все же украли, но иск «вчинять» Додик не стал, понимая бесполезность этой затеи.

Остаток ночи прошел беспокойно. Лиза не сомкнула глаз, ожидая выстрела в окно. Она забаррикадировала его ящиками и чемоданами, а возле кровати составила стулья и проложила их спинки толстыми томами Нюренбергского процесса и гладильной доской. Кроме того, вместо каски ее голову украсил тяжелый чугунный казан. Берлянчик расположился на втором этаже. В отличие от жены, которая панически боялась бандитов, он жадно мечтал о встрече с ними. Рядом на кровати лежало помповое ружье. Он ласково поглаживал его ствол и вслушивался в шум осеннего ветра и треск ветвей за окном, стараясь уловить звук чужих шагов, или всматривался в лунный свет балконной двери, надеясь увидать силуэт бандита, чтобы всадить в него медвежий заряд.

Теперь, когда ушло все тщеславное и наносное — радость бесстрашия, охватившая его во время стрельбы и фатовая поза во время допроса — его охватила невыносимая тоска по Алкену. Он жаждал за него отомстить. Он вставал с постели с ружьем, босой подходил к окну и смотрел на залитый светом двор, деревья и постройки, думая: «О, господи! Ну почему их нет? Ну пошли кого-нибудь... Ну, хоть пару мерзавцев!». Но двор отвечал ему шумом ветра и скрипучим треском ветвей ореха.

Утром он позвонил в свой гараж и попросил, чтобы за ним прислали служебные «Жигули», но шоферы, напуганные смертью Алкена, наотрез отказались везти опасного пассажира. Тогда Берлянчик вызвал такси.

Сотрудники встретили его, как пришельца с того света. У них были напуганные и почему-то виноватые лица. Видимо, они уже настроились посидеть где-нибудь в кафе на Дерибасовской и посудачить о случившемся. Берлянчик быстро вернул ситуацию в деловую колею и взялся улаживать конфликты с кредиторами. В отличие от Гаррика Довидера, который рассчитывал каждого сполна, Берлянчик поменял методу: остаток денег за зеркала для попугайчиков он разбил на небольшие части по сто-двести гривень, что дало ему возможность охватить всех поставщиков сразу и временно успокоить их.

— Господа! — говорил он. — Это небольшой аванс. Я погашу все свои долги. Дайте мне хотя бы месяц!

Поставщики, заинтересованные совместной работой в «Утятах», охотно шли на компромисс.

Но вечером, когда Берлянчик вернулся домой, его уже ждали два молодых симпатичных человека — сотрудники уголовного розыска. Они посоветовали Берлянчику на месяц-два покинуть город, рассказав, что к частному нотариусу, оформлявшему «Фольксваген» бандитам, явился один из них и потребовал, чтобы она не появлялась на работе. Из этого ребята заключили, что бандиты по-прежнему в городе и готовы довести «заказ» до конца.

Берлянчик уезжать наотрез отказался. У него было триста кредиторов на руках, которые немедленно превратили бы его в банкрота. Тогда ребята посоветовали ему взять охрану, тем более что она ему положена по закону. Но в милиции, куда Берлянчик обратился, ему сказали, что не станут посылать ребят под пули и то же самое ему ответили в СБУ. Еще одна частная охранная фирма запросила по пять тысяч долларов в месяц, обещая выделить ему тридцать два сотрудника, которые работали бы по схеме безопасности президента Соединенных Штатов.

Берлянчик ограничился тем, что сам сел за руль служебного «Жигуля», положив рядом с собой у сиденья бразильский «Мавэрик».

В течение этих дней ему несколько раз звонила монархистка; но он видел ее номер на экране и сразу отключал мобильный. Он боялся, что смерть его — более чем вероятная теперь! — станет чужой и безымянной, как могила неизвестного солдата. Перед лицом холодной вечности он хотел иметь одну духовную наследницу — жену! «Моя история любви — это история моих болезней, — говорил он себе, — и ее пишет только Лиза! Живой может делить сердце между многими, но умирать душа велела только от одной».

Между тем, расследование по делу об убийстве Алкена и покушении на Берлянчика приняло вполне анекдотичный характер. Убийцу, конечно, не нашли, но зато изъяли документы «Виртуозов Хаджибея» и устроили им тотальную проверку. Таким образом, взамен психологической реабилитации, принятой в цивилизованных странах, пострадавшего Берлянчика обложили огромным денежным штрафом.

Его размеры были выше финансовых возможностей «Виртуозов Хаджибея» и к тому же намертво блокировали их банковский счет. Теперь фирма была парализована. Ее лишили возможности платить зарплату, вести коммерческую деятельность, оплачивать коммунальные услуги и, что страшней всего, погашать долги. Вся вулканическая масса кредиторов, успокоенная мелкими подачками Берлянчика, снова пришла в грозное движение. Опять посыпались угрозы обратиться к прокурорам и бандитам, и снова возникла тень позорного банкротства.

— Нет, Гаррик, — грустно говорил Берлянчик. — В Одессе нельзя допускать, чтобы в тебя стреляли. Это очень дорогое удовольствие. Я прикидывал.

Довидер шевельнул рыжей шевелюрой, давая понять, что полностью разделяет мнение товарища.

— Тебе нужно разыскать связи в налоговой инспекции, — сказал он.

— Где? У меня нет таких знакомых.

— Позвони Димовичу.

— Димовичу? — Берлянчик сразу повеселел. — Гмм… Это мысль! Среди тех, с кем он сидел, или тех, кто его охранял, обязательно найдется человек, у которого есть связи в налоговой верхушке. Это непременно!

Димович охотно встретился с Берлянчиком.

— Я тебя познакомлю с Утюжней, — сказал он. — Но учти: это очень осторожный и серьезный человек. Я могу вас только познакомить, а дальше, как споетесь. Если он в тебя поверит, он все уладит; если в чем-то усомнится — откивается, отулыбается, и все придет к нулю. Так что все в твоих руках!

На встречу с налоговым чином господином Утюжней Берлянчик явился в сопровождении незаменимого Виталия Тимофеевича.

Надо сказать, что, как работник, Виталий Тимофеевич представлял сомнительную ценность. Его рабочий день проходил или в бесконечных перекурах, или в загородке из металлических прутьев, где он играл с компьютером в преферанс. Берлянчик держал его в «Виртуозах Хаджибея» только потому, что Виталий Тимофеевич пил водку вместо шефа на ответственных встречах и банкетах. Кроме того, на Виталия Тимофеевича возлагалась ответственность за внешние деловые связи. Это означало следующее: в тех случаях, когда Берлянчику был неприятен кто-либо из нужных чиновников или грубость и амбиции оного стесняли его свободолюбивую натуру, шеф посылал к нему Виталия Тимофеевича, и бывший директор комбината легко находил общий язык с такими же пропойцами, как он сам.

Правда, в последние дни отношения Берлянчика и его зама оказались под угрозой разрыва. Дело в том, что зять Виталия Тимофеевича работал заместителем Галины Крот и был замешан в ее махинациях. Узнав об этом, Берлянчик немедленно его уволил.

Естественно, что гнев и подозрения шефа упали и на самого Виталия Тимофеевича, и тот чуть было не разделил судьбу своего зятя.

Тут сказалась сентиментальность натуры Берлянчика. В душе он любил своего зама, прощая ему ничтожество, преферанс, пьянство и мелкие хитрости, потому что комичностью своей натуры Виталий Тимофеевич постоянно забавлял его, а это, как известно, прямая дорога к сердцу. У Берлянчика был глаз художника, и как все истинные художники он, прежде всего, отличал в людях типажи, а не их слабости и пороки.

На этот раз Берлянчик ограничился тем, что приказал убрать компьютер из загородки, а вместо него разложить детскую железную дорогу на столе. Утром, когда Виталий Тимофеевич открыл антресоль и направился к своему электронному партнеру, он вместо него увидал змеистую детскую игрушку и впал в такую депрессию, что до конца дня не проронил ни слова.

Встреча с господином Утюжней состоялась на летней площадке «Капитана Дрейка». Это было предложение Димовича. Петя не был бы самим собой, если бы из самой безкорыстной услуги не извлек бы пользу для своего ресторанного бизнеса.

Несмотря на свою тяжелую приземистую фамилию, Утюжня оказался весьма подвижным молодым человеком с крупным хрящеватым носом и круглыми немигающими глазами. Берлянчик легко узнал его по традиционному «дипломату» и той смеси неприметности и нахальства, которые отличают работников налоговых служб.

После того, как состоялось знакомство, все трое поднялись на летнюю площадку.

Был очень теплый, даже жаркий осенний день. На танцевальной площадке ресторана резвились дети и гонял на игрушечном джипе четырехлетний мальчонка. Гремел оркестр. Под навесом вдоль забора, за сервированными столами сидели принаряженные старички и старушки, — судя по всему, они отмечали какой-то юбилей. Постепенно прибывал еще народ.

К Берлянчику и его спутникам сразу устремилась метрдотель. У нее был смолисто-черный и отвесный, как утес, затылок и ярко-медные скобы над высоким лбом. На лице ее горела улыбка, неугасимая, как пламя вечного огня.

— Добрый вечер! Что желаете, господа?

— Деточка, — попросил Берлянчик. — Вы не могли бы нас усадить где-нибудь подальше от вашего кровельщика?

Ее улыбка, не меняя своих размеров, чуть потускнела:

— От какого кровельщика?

— От барабана. Мы хотим спокойно побеседовать. У вас найдется такой тихий райский уголок?

Тихий райский уголок нашелся. Это был белый столик в зеленых кустах под голубым шатром, у самой балюстрады, отделявшей верхний уровень ресторана от нижнего.

Когда все уселись за столом, Берлянчик попытался завязать беседу, но она не клеилась. Виталий Тимофеевич старательно таращил глаза, выказывая полную лояльность шефу, но молчал. Утюжня держался просто и легко, но это было очевидной маской. Берлянчик видел, что его молча изучают, и чувствовал себя как на экзамене.

Берлянчик не любил налоговиков. Он сознавал необходимость этих служб для государства, но те уродливые формы, который принял этот тайный орден хапуг и вымогателей, делали его мало привлекательным. Кроме того, Берлянчик не терпел зависимости. Поставленный ходом следствия по делу об убийстве Алкена и покушении на собственную жизнь на грань разорения и нищеты, он понимал, что полностью во власти этого человека, и чем это было очевидней, тем больше Додик его ненавидел.

Чтобы скрыть это, Берлянчик повесил любезную китайскую улыбку на лицо и лакейски обхаживал налогового чина.

— Анатолий Федорович, — елеел он, взяв у официантки меню. — Ну-с... С чего начнем? С водочки, наверное?

Утюжня аппетитно потянул ноздрями:

— Можно. А что у них за выбор?

— Все под любое настроение! «Стерлинг», «Смирнофф Красный», «Абсолют», «Перша Гильдия», «Текила четыре пистолета»…

— А это что за Чемберлен? — оживился Виталий Тимофеевич. Все, что не находило у него определения обычными словами, он почему-то называл именем бывшего английского премьер-министра.

Официантка мило улыбнулась и передернула плечами.

— Я не знаю. Это в баре.

— Наверное, что-то киллерское, — лебезил Берлянчик. — Смесь крови и любви. Заказывать?

— Мм... — колебался Утюжня. — Любопытная штуковина, но, наверное, дорогая.

— Прошу на цены не смотреть. Девушка, давайте!

— Сколько?

— Все четыре пистолета.

— Бутылку?

— Две.

Когда речь зашла о закусках и вторых блюдах, вкусы разделились: бывший директор комбината тяготел к традиционному ассортименту советских лет: буженина с хреном, язык под майонезом, салат «столичный», а на горячее — банальная свиная отбивная. Господин Утюжня обнаружил более изысканный вкус.

Спиртное и закуску принесли сразу.

Виталий Тимофеевич взял бутылку «Текилы четыре пистолета» и, деловито шмыгнув носом, посмотрел ее на свет, так, словно по цвету жидкости хотел определить ее вкусовые достоинства, а затем произнес одну из своих застольных заморочек:

— Все пропьем, но флот не посрамим!

С этими словами он свернул золотую обертку, как шею петуху. «Давай старина! — мысленно молил Берлянчик. — Выручай, кормилец. А я, дурак, хотел его уволить! Да если он отопьет мне этот вечер, это будет стоить всех его преферансов и зятьев!».

Первому налили Утюжне. Берлянчик по своему обыкновению прикрыл ладонью рюмку и сказал:

— Я пас!

— Что такое? — сдвинул брови Утюжня.

— Сердце, Анатолий Федорович, сердце подкачало... Давай себе, Виталий Тимофеевич! Вы у нас боец — осилите за нас обоих.

Но тут грянул гром среди ясного неба. Виталий Тимофеевич сгреб рюмку в кулак и, нахмурившись, сказал:

— Я тоже пас!

Берлянчик с испугом посмотрел на Утюжню, и с силой придавил ленинский полуботинок зама под столом.

— Виталий Тимофеевич, как же так... А флот, который вы клялись не посрамить? Такой клятвой не бросаются!

— Не могу, шеф, — Виталий Тимофеевич скрестил руки у груди. — У меня давление.

— Ну, это вы оставьте...

— Ей богу — за двести двадцать зашкалило.

— Но, но, но... Еще не далее, как утром вы клялись, что видели над Чумкой НЛО.

— Так оно и было.

— Вот видите, — с мягкой укоризной произнес Берлянчик. — И давление вам не помешало?

— Так это же не с пьяных глаз! — возмутился Виталий Тимофеевич. — Все видели: прохожие, дворник и этот, как его... Чемберлен. Вахтер на проходной.

— Так, может быть, по рюмке за пришельцев? — искательно просил Берлянчик, стараясь силой вырвать рюмку из рук Виталия Тимофеевича. Но тот сжал ее обеими руками и смотрел на шефа злыми мстительными глазками.

Это был бунт, явный бунт. Коварная месть за детскую железную дорогу и за уволенного зятя. Такого поворота дела Берлянчик никак не ожидал. Это еще раз говорило о том, что в бизнесе нельзя оставаться художником и любоваться игрой несовершенств своих подчиненных, ибо при неблагоприятных обстоятельствах можно дорого поплатиться за это.

«Вот гад! — подумал Додик, глядя на зама воспаленными глазами рогоносца. — Зря я пощадил его. С такими типами нельзя миндальничать!»

Налоговик явно тосковал.

— Господа, — наконец сказал он. — Зачем мы вообще заказывали водку? У вас больное сердце, у вас давление... А мне что делать — в одиночку пить?

Додик поспешно наполнил свою рюмку и провозгласил здравицу за биржу труда.

— А почему за нее? — спросил Утюжня.

— Она моему заму скоро понадобится, — хмуро пошутил Берлянчик, и оба рассмеялись.

Берлянчик пить не умел. Он хмелел даже от простой воды, если она была налита в рюмку, плохо помытую после коньяка. Но он также ненавидел шантаж, считая, что его надо пресекать на корню. Поэтому он пил, почти не закусывая, давая заму понять, что может легко обойтись без него. После третьей рюмки он заметно оживился и рассказал несколько забавных историй. После пятой — подмигнул девице за соседним столиком, сидевшей в обществе трех кавказцев; после седьмой — объяснился в любви Виталию Тимофеевичу, сказав, что пошутил на счет биржи труда и что, несмотря на то, что Виталий Тимофеевич хитер и коварен, как Шекспировский Ричард, он все равно его никогда не уволит. Затем, обняв зама за плечи, он стал вспоминать их легендарный поход по исполкомам на яхте «Папирус» и даже запел:

«Эх лимончики, вы мои лимончики...»

Однако после девятой рюмки Берлянчик вдруг помрачнел и с угрюмой тоской заговорил об инопланетянах.

— Инопланетяне, — произнес он и обвел всех безоговорочным взглядом, — славные ребята... Обратите внимание, господа, при их неограниченных технических возможностях, они никого не истребляют и даже не берут...

— Кто их знает, этих инопланетян, — снисходительно заметил Утюжня, как обычно говорят с пьяными или детьми, и постучал сигаретой по серебряному портсигару.

— Нет, я не спорю, — распалялся Додик. — Возможно, их исторические предки тоже штрафовали, вымогали и крали золотые окуляры из расстрелянных машин, но теперь они другие. Умней и совершенней! Истинные дети космического разума. Потому они летают из космоса над Чумкой, а мы сидим в этой рыгаловке и пьем «Текилу четыре пистолета»... А вот возьмите человека... — он повернулся к Утюжне. — Ну, хотя бы ваше ведомство, к примеру...

— Моя работа? — скривился Утюжня. — Вы пригласили меня в ресторан, чтобы говорить о ней?

В помутненном сознании Берлянчика мелькнул испуг, что он собирается сказать что-то неуместное, но на лице его уже расползлась широкая пьяная ухмылка.

— Нет, — грустно покачал он головой. — Не для этого. Я пригласил вас, чтобы подкупить.

— Меня?!

— Да, вас. Интеллигентно и красиво. Но этот мстительный субъект отказался пить, и все мои планы полетели к черту.

Глаза Утюжни стали ледяными.

— Вы много выпили на пустой желудок. Ешьте, ешьте. Так нельзя.

Виталий Тимофеевич жующим голосом добавил:

— Да, утроба может воспротивиться.

— Молчите, симулянт!

К счастью грянул оркестр и певица, затянутая в черную кожу, запела:

«Он уехал вдаль на ночной электричке

С горя б закурить, да промокли все спички...»

Это отвлекло Берлянчика от опасной темы. Он встал из-за стола и, пошатываясь, спустился по аллее к танцплощадке. Среди танцующих было много юбиляров. Они молодецки вертели бедрами и топали ногами, стараясь держать быстрый темп и не уступать в легкости и элегантности движений молодежи. Но, видимо, их старые непослушные сердца то и дело срывались в животы или поднимались к горлу и безнадежно застревали там. Тогда лица их белели, ноги и руки срывались с такта, а рты открывались, как у выброшенных на берег карасей.

— Все, Тала! — сказал один из них. — Больше не могу! Забарахлил мотор...

Пожилая дама была много крепче своего партнера и еще дышала азартом танца. Берлянчик тут же подхватил ее.

— Разрешите?

Она охотно кивнула седой пеной волос, отлитой в какие-то невероятно пышные кренделя.

Юбилярша танцевала с юным жаром, но без особого лоска. Она вертела красными ручками в старческих перевязочках, которые выглядывали из белых кружевных манжет, и беспорядочно топала ногами, исполняя что-то среднее между «рэпом» и «барыней».

Однако, несмотря на это, Берлянчик был счастлив! Он устал от «Клуба гениев», от своих и чужих фантазий, от стрельбы, воровства, штрафов, судов, от монархистки и Утюжни, и был рад «Текиле четыре пистолета», освободившей его от всех проблем на свете. «Да здравствует Виталий Тимофеевич! — с восторгом думал он. — Да здравствует подлый интриган!».

— Земфира! Фея! — шептал он старушке. — Воздушное создание?

В момент этого необузданного душевного подъема он прижал юбиляршу к себе и даже чмокнул ее в шею, размазав по дряблым глубоким морщинам каплю пьяной сопли. «А стукнет семьдесят годков,— подумал он, — баба ягодка опять… Золотой возраст! Никаких душевных травм и обязательств!».

Следующий танец «Семь сорок» Берлянчик плясал, скинув пиджак и вращая его пропеллером над головой, а после танца он подошел к эстраде, попросил микрофон и не лишенным приятности баритоном запел:

— Стрэнджэр эд тзе найт...

Но тут по каменным ступенькам входа вбежал какой-то разъяренный субъект, выхватил микрофон из рук Берлянчика и отвесил ему звонкую оплеуху:

— Мерзавцы! — орал он. — Сколько может продолжаться эта вакханалия? Уже третий час ночи! У меня ребенок не может заснуть! Я депутат горсовета! Я завтра же закрою этот балаган!

Депутат уже не впервые прибегал в «Капитан Дрейк», скандалил и грозил закрыть «этот балаган». Но поскольку старые уголовные связи Пети Димовича были намного выше представительских, депутат уходил восвояси ни с чем. Он снова ложился спать, закрыв голову подушкой, чтобы не слышать про электричку, спички и ночную даль.

В свою очередь Берлянчик, уже вошедший в роль Фрэнка Синатры, чувствовал себя глубоко оскорбленным и пнул депутата ногой.

Ситуация грозила перейти в мордобой, но, к счастью, подоспел Утюжня. Он развел дерущихся в стороны и потащил Берлянчика по аллее наверх. Додик держался за пострадавшую щеку и обиженно бормотал:

— Пошляк! Ничтожество. Да, меня, случалось, в жизни бивали. Но поднять руку на маэстро? Хамье!

— Идите, идите! — торопил Утюжня. — Не оглядывайтесь. Там ничего интересного нет.

— Обождите! Где моя старушка? Куда вы меня ведете?

— Хватит старушек. Пора уходить.

— Но я хочу в туалет.

— А вы сами дойдете?

— Попробую.

Берлянчик на шатких, неверных ногах обошел длинный фигурный забор и вышел к туалету. В туалете при ярком свете лампы без колпака Додик прочел воззвание над сливным бачком:

«Господа! Убедительная просьба правильно оценивать расстояние до унитаза. Администрация!».

Однако выполнить эту просьбу было нелегко, так как «Текила четыре пистолета» уже сделала свое дело, и у Додика все вертелось перед глазами — и потолок, и объявление, и расстояние до вышеозначенного предмета.

К столу он вернулся бледный, как мел. Виталия Тимофеевича уже не было. За столом сидел один Утюжня.

— А где подлый Ричард? — кисло спросил Берлянчик. Мысль о Виталии Тимофеевиче уже не вызывала в нем былого восторга.

— Ушел.

— Гнусный интриган...

— Нам тоже пора. Я позову официантку. Рассчитайтесь, и мы уйдем.

Берлянчик ощупал карманы пиджака и сказал:

— У меня нет денег.

— А где же они?

— Я где-то выронил бумажник. Наверное, когда танцевал «Семь сорок». Бурный танец, но кажется, денежный.

Берлянчик еще раз осмотрел карманы и рассмеялся открытым детским смехом. То обстоятельство, что за ужин в «Капитане Дрейке» должен будет рассчитаться налоговик, которого он пригласил в ресторан и обхаживал весь вечер, показалось Берлянчику очень забавным. «Это очень осторожный человек», — вспомнил Додик фразу Димовича, и снова рассмеялся. Это была реакция пьяного человека, освобожденного водкой от страха и обычных условностей, на прессинг целого ряда причин: на зависимость от Утюжни, которое тяготило его в течение вечера; на искусственное оживление от юбилярши, которое было протезом истинной радости, скрывавшем мысли о монархистке, а главное на шантаж Виталия Тимофеевича, которого он пригрел в «Виртуозах Хаджибея» со всем его семейством.

Утюжня подозвал официантку, и она принесла счет на трех листах. Очевидно ему, налоговику, впервые в жизни пришлось платить в ресторане за директора фирмы, которую его службы обложили огромным штрафом. Его пальцы нервно пересчитывали купюры, но лицо с хрящеватым носом и вздернутыми скулами оставалось невозмутимым. Когда официантка ушла, Берлянчик спросил:

— Вы ей дали на чай?

— Дал.

— Да, я видел: десятку. Это мало за вечер! Неудобно перед ребенком...

Утюжня перебил:

— У вас транспорт есть?

— Нет.

— Хорошо, я вас отвезу. Вы дойдете до машины?

Додик приподнялся и снова свалился на стул.

— Вряд ли...

— Черт бы вас побрал! Зачем же вы пили, если меры не знаете?

— Пардон! — с пьяным высокомерием возразил Берлянчик. — Я и не должен был пить. Я для этого держу человека. Подлый Ричард! Завтра же уволю мерзавца! Это его должностные обязанности.

Утюжня не знал, что делать: или тащить Берлянчика на себе, или оставлять в «Капитане Дрейке» без денег, без машины и в полубесчувственном состоянии. В конце концов, мужская солидарность все же взяла верх. Налоговый инспектор взвалил незадачливого бизнесмена, как коромысло, на плечо, и понес к автомобильной стоянке. Ноги Додика болтались у него на груди, а голова и безжизненно повисшие руки — за спиной. По дороге Берлянчик заснул. В машине Утюжня пытался его растолкать, но безуспешно. Додик что-то бормотал про детскую железную дорогу, преферанс и низкое предательство. Утюжня устроил спящего налогоплательщика на заднем сидении и отвез в ближайшую гостиницу. Берлянчик очнулся, когда его вносили в увешенный зеркалами вестибюль и увидал, что навстречу им спешит швейцар в ливрее и фуражке с шафрановым околышком. Сидя, как попугай на жердочке, на плече Утюжни, Берлянчик вдруг заорал швейцару:

— Звание? Фамилия? Номер части? Как служишь, болван?

Утюжня еле упросил швейцара не вызывать милицию и снял Берлянчику одноместный номер.

Проснулся Додик в первом часу пополудни. Во рту у него был вкус ржавых гвоздей. Голова раскалывалась на части. Он осмотрел небольшую, уютную комнату явно гостиничного типа и в первый момент не понял, где он и что с ним происходит. Наконец явь ожила для него целым роем позорных подробностей. «Вот мерзавец! — подумал он о Виталии Тимофеевиче, по вине которого он оказался в полубесчувственном состоянии. — А я на него так полагался... Все. Я провалил встречу. Конец идее, конец заводу, конец мечте! Придется стреляться или пускать завод и «Виртуозы Хаджибея» с молотка».

В это время постучали в дверь, и вошел Утюжня. Он был чисто выбрит, в галстуке, в черном плаще и с неизменным «дипломатом» в руке. Небольшой гостиничный номер сразу заполнился ароматом терпких мужских духов, название которых Берлянчик не знал.

— Ну, как самочувствие, генерал? — улыбнулся он, глядя на Додика оловянными немигающими глазами.

Берлянчик запустил пальцы обеих рук в седую гриву волос:

— Я хотел бы принести свои извинения...

— Оставьте! — рассмеялся налоговик. — Если честно, то даже напротив: вы мне показались глубоко симпатичным. Нет, сперва, правда, вы мне не понравились: смотрю, что-то лебезит, что-то втирается — душа не лежала... А потом смотрю, свой парень! Как это вы швейцару: «Звание? Фамилия? Номер части? Как служишь, болван?» Хе-хе. Ну молодец! Ладно, хватит лирики, — он сразу посерьезнел. — Я утром смотрел ваше дело...

— Ну и...! — едва вздохнул Додик.

— Можно решить. Можно, можно. Трудно, но можно. Я вам составлю письмо, и вы его подадите в отдел апелляции. А там ребята решат... Но только вам придется хорошо раскошелиться. Уж тут, брат, не взыщи, а платить, конечно, придется!

Глава 26. ХАВАЛЬ — ЧЁРНЫЙ — ЦИЦЕРОН

В ноябре убили Пуму. За несколько дней до этого он каким-то чудом разыскал Ирину Филипповну на Гарибальди и умолял её уехать с ним в Париж и зажить спокойной жизнью богатых и почтенных буржуа, но жена была неумолима и отказалась наотрез.

Пума чувствовал опасность и снял тайную квартиру. Редкие прогулки совершались так: вначале выходила хозяйка квартиры в ярко-красном атласном халате и внимательно оглядывала всё вокруг; затем приоткрывалась дверь и выскакивал огромный доберман-пинчер на длинной бельевой верёвке, после этого выходил сам Пума в блюдрейковской куртке, трусах и тапочках. Пока собака бегала на натянутой верёвке, он курил, оглядываясь по сторонам, потом бросал окурок на каменную плитку, растирал его пяткой и пятился назад, втягивая в дом собаку на верёвке.

Однако снайперский выстрел всё же настиг его.

Все местные газеты отозвались на это событие обширными статьями, которые выходили под заголовками: «Смерть гангстера Юга!». «Убийство одесского Аль-Капоне!».

Что касается Берлянчика, то он впервые за много дней испытал блаженное чувство безопасности. Он снял из-под мышки изрядно надоевшую ему кобуру и спрятал помповое ружьё в специальный ящик. Лиза тоже разобрала баррикаду в спальне и сейчас засыпала, не прикрывая голову чугунным казаном.

Теперь, когда Берлянчик избавился от проклятого вопроса, кто имеет эксклюзивное право оплакивать его кончину, к нему вернулся старый комплекс мирских желаний и страстей и ему захотелось увидеть монархистку. Он набрал ее мобильный и услыхал знакомый, бархатистый голос:

— Алло?

— Это вас беспокоит профессор Берлянчик. Вы знаете такого?

— Знаю, — сухо ответила она. — Я вас слушаю?

— Мы могли бы встретиться?

Трубка помолчала.

— Хорошо, я дам вам адрес. Приходите.

Новое жилище монархистки оказалось великолепным разновысотным особняком в «Аркадии» под красной марсельской черепицей, с широкими окнами и воротами с автоматическим подъемом. Берлянчик подошел к глухой кованой калитке и нажал на кнопку. Некоторое время его рассматривали в камеру домофона, а затем хриплый низкий голос сказал:

— Входите!

Этот голос показался Берлянчику удивительно знакомым.

Калитка мягко отворилась, и Берлянчик попал в чистый аккуратный двор, выложенный черно-белой плиткой в шахматном порядке. У ворот Берлянчик увидал огромный темно-вишневый «Джип», возле которого крутился сухощавый парень с драчливым лицом, в глухом свитере и коротком шерстяном пальто. «Ого! — удивился Додик, — у бедной официантки шикарный особняк, «Джип» и персональная охрана. Что бы это означало?!»

Но он еще больше поразился, когда увидал человека, который ждал его в дверях особняка. Это был Косой! Да, да, тот самый бомж, укравший пятнистую куртку у соседей, которого Берлянчик вызволил из РОВД вместе со вторым бомжом и монархисткой. Но теперь Косого было не узнать! Вместо засаленного клубного пиджака и грязных, стоптанных полуботинок с огрызками шнурков, на нем был малиновый пиджак, белоснежная рубаха, темный галстук и лакированные штиблеты. Он был пострижен по последней моде и пахнул одеколоном «Альфред Данхил».

— Анатолий Кузьмич! — вскричал Берлянчик. — Дружище, какими судьбами! Ты что выиграл миллион в «О, счастливчике»?

Косой самодовольно усмехнулся:

— Я бы на эти копейки не разменивался.

— Ого! Объясни тогда, пожалуйста, откуда «Альфред Данхил» и малиновый пиджак?

— Ирина Филипповна, дай ей Господь здоровья. Разыскала меня, можно сказать, на помойке, одела, накормила и дала работу. Я теперь при ней в советниках состою.

— Браво! Значит, мы, Кузьмич, коллеги. Я ведь тоже советник президента, правда, на своих вещевом довольствии и харчах. Ну, давай, коллега, веди к шефу.

В глазах Косого, еще хранившего остатки былой приниженности, вдруг вспыхнуло достоинство и уверенность в себе.

— Идемте!

Все еще не в силах прийти в себя от изумления Берлянчик последовал за Косым. Они миновали небольшой широкий коридор и попали в огромный светлый холл. В помещении стоял ротановый гарнитур — два белых кресла с плетеным верхом и мягкой обшивкой внутри и такой же журнальный столик, глухо закрытый плетением со всех сторон; напротив у стены находился огромный телевизор из последних самых дорогих моделей и рядом стояла напольная ваза с цветами. Наверх уходила винтовая деревянная лестница.

Косой указал рукой на кресло и сказал:

— Садитесь. Кофе или чай?

— А что придется ждать?

— Совсем немного. У нее господин Зелепукин. Вы уж потерпите.

— Ладно, давай кофе и включи, пожалуйста, телевизор.

Губы Косого тронула легкая усмешка. Он позвал горничную, которая тут же прибежала и выполнила все пожелания Берлянчика.

«Да, — думал Берлянчик, попивая кофе и рассматривая дорогие картины на стенах и роскошное убранство холла, — смерть Пумы ее вознесла. Теперь она владелица многих предприятий — они были на ее имя... С такими деньгами, действительно, можно озолотить любые Разгуляйки и въехать в Раду на белом коне».

В это время послышалась величавая поступь женских шагов и на деревянных ступенях сначала показались ноги и черная юбка с разрезом, а затем Ирина Филипповна появилась во весь свой рост. В тот же момент Косой покинул помещение.

— Здравствуйте, — с суховатой любезностью сказала она, протянув Берлянчику руку. — Извините, что заставила вас ждать.

— Это я должен извиниться, что забираю дорогое государственное время.

— Я вас слушаю?

Обескураженный прохладностью ее тона, Берлянчик не знал в каком духе продолжать разговор и, чтобы прервать неловкую паузу, спросил о первом, что попалось ему на глаза.

— Красивые цветы... Интересно, как они называются?

— Юка.

— Юка, юка... Мечты бомжа о роскоши. Это, наверное, Косой вам выбирал. Ведь он у вас теперь в советниках.

— Кстати о советниках, — сказала она, слегка скривив губы. — Я много раз звонила вам. Вы об этом знали?

— Знал.

— И отключали телефон? — Берлянчик промолчал. — Очень мило... Эх, профессор, профессор! — сказала она уже другим, потеплевшим тоном. — У меня была одна надежда — это вы. Вы возбуждали во мне огромную светлую энергию, которой я питалась в самые тяжелые минуты. Я считала, что у меня есть друг, близкий человек и была готова к любой жертве ради вас. А вы в опасную минуту сбросили весь лишний хлам с души — и этим хламом оказалась я.

— Повинную голову не секут. Ведь Косому вы простили куртку.

— Косого вы не трогайте. Куртка — мелочь, а Косой мой талисман. Я еще в каталажке это поняла.

— Что вы поняли?

— Предчувствие такое было... Что Косой — это последнее испытание судьбы и с него начнется восхождение. Я даже зарок себе дала: если так, я его непременно разыщу. Как видите, так я и поступила.

— Ну и каков он секретарь?

— Юрист. Толковый парень.

— А второго не хотите?

Она коротко сказала:

— Нет.

Берлянчик понял, что ему пора прощаться, что он и сделал с величайшим тактом и достоинством.

В целом он был доволен встречей. Дела его снова были на подъеме. Утюжня уладил дело со штрафом. С кредиторами он тоже рассчитался. Редакция «Клуба гениев» уже работала, подбирая материалы и отыскивая авторов. Что же касается Ирины Филипповны, то и к этому конфликту он отнесся с облегчением, поскольку с одной стороны увидал ее в полном блеске больших денег и, следовательно, мог не беспокоиться за ее дальнейшую судьбу, а с другой — серьезность этих отношений уже тяготила его свободолюбивую натуру.

Утром следующего дня он проснулся с мыслями о вчерашней встрече и подивился тому ничтожному значению, которое он ей придает. Он смеялся над ее позой, над прической, над историей с Косым и совещанием на верхнем этаже. Но к обеду он обнаружил, что ни о чем другом не думает, как только об этом. Додик прилагал огромные усилия, чтобы не мусолить эту тему и переключить внимание на что-нибудь другое; как вдруг какой-то бесенок в виде воспоминания ее на Мальте, в РОВД или где-нибудь еще прорывался в его сознание и разрушал всю систему обороны. «Черт возьми! — внутренне орал Берлянчик. — Да кто она такая? Если бы не деньги мужа, бегала б с подносом в ресторане. Таких сотни, как она...»

И он отторгал ее от себя и смотрел на нее со стороны так, как порой смотрят в зеркало, мысленно абстрагируясь от своего отражения в нем, чтобы увидать себя в подлинном виде. На него смотрело красивое, но совершенно чужое лицо, и, тем не менее, неотступное, как тень.

Теперь каждое утро его пробуждение начиналось с того, что он прислушивался к себе: не думает ли он о монархистке? И не обнаруживал ничего, кроме крошечного импульса, безболезненного, как щипок воробья, который, однако, постепенно набирал силу и уже к полудню приобретал температуру бушующей страсти. Это не было любовью. Это была какая-то странная болезнь чувств, которые заполонил один образ, одно видение, постепенно принимавшее очертания кошмара.

Тогда Берлянчик решил выбивать клин клином: сперва он разыскал Веронику и пригласил ее на яхту «Папирус». Он исходил из мысли, что женщину делает наше воображение и что в этом все различие между ними. Но подтвердилось это лишь отчасти: Веронику сменила Тала Газецкая, Талу — одна за другой, весь кордебалет «Лотереи любви», но это спасало лишь на некоторое время, а затем наваждение обрушивалось на него с прежней силой и к вечеру снова уничтожало его.

Ко всему прочему пришла новая беда.

Когда Берлянчик уволил «Сундука», она спалила часть документов, касавшихся деятельности фирмы. Виталий Тимофеевич, обозлённый на шефа за детскую железную дорогу и уволенного зятя, сообщил об этом Киевским поставщикам, которые не преминули воспользоваться удобной ситуацией и подали на арбитражный суд. Суд вынес решение взыскать с «Виртуозов Хаджибея» тридцать шесть миллионов гривен и шестнадцать копеек. Это было дикое решение! Во-первых, сохранился акт сверки между фирмами, который был в пользу «Виртуозов Хаджибея». К тому же судья Иванченко допустила откровенный ляпсус: сложила восемнадцать миллионов и шестнадцать и в сумме получила тридцать шесть.

Берлянчик отправился к судье Иванченко, уверенный, что у него неоспоримые аргументы на руках: акт сверки и элементарные законы арифметики.

Однако та ответила, что заседание уже состоялось, и если он не согласен, может обратиться к адвокату.

Берлянчик отправился к адвокату. Адвокат Анатолий Фомич Кузнечик пил кофе и по сей причине Берлянчика просили обождать.

Наконец Берлянчика пригласили в кабинет, где сидел ещё один адвокат. Как только документы Додика попали им в руки, их лица сразу приняли похоронный вид. Они рассматривали печально бумаги, перекидываясь взглядами, качая головами, охая и вздыхая, из чего Берлянчик заключил, что дело его дохлое, и что акт сверки, который подтверждал его правоту, и арифметический «закон судьи Иванченко», с точки зрения практики суда, не играет роли. Наконец Анатолий Фомич без обиняков спросил:

— Сколько вы заплатите за отмену этого решения?

— Но по вашим лицам я понял, что это невозможно.

— Это будет зависеть от суммы.

— А где гарантия, что новое решение опять не будет в пользу киевлян?

— Гарантию дают часовые мастера, а это суд, и здесь может быть любая неожиданность.

Берлянчик помчался за советом к Гаррику Довидеру.

— Гаррик, — сказал он. — Я ничего не понимаю... Твои «ломки» под торгсином — это нежный, детский поцелуй по сравнению с тем, с чем я столкнулся. Ты был просто-напросто святой. Смотри: Андрей Гаврилович Дубровский. Для того, чтобы забрать у него поместье, Троекурову, как известно, понадобилось, две вещи: лжесвидетели и отсутствие документов у Дубровского. Но это восемнадцатый век! А в двадцать первом — просто на чёрное говорят белое, складывают три и пять и получается пятнадцать, а потом посылают к адвокату, который за деньги берётся что-либо доказать. И то при этом не даёт гарантий.

— Пошли их ко всем чертям. Я дам тебе другого адвоката. Своего!

— А это что за Цицерон?

— Он лучше Цицерона!

— Что значит — лучше?

— Он глухо-немой.

— Что?

— Что слышишь.

— Как же он ведёт дела?

— Элементарно. Я думаю, что тебе не стоит объяснять, что сейчас нет господ Кони и Плевако, и главное искусство адвоката, я думаю, не в его красноречии и логике, а в его финансовых нежностях с судьёй. Так вот, Боря Хаваль-Чёрный в этих делах незаменим. Поскольку природный недостаток лишил его возможности говорить и слышать, он просто пишет записки: «Сколько?». С этой суммой он идёт к клиенту и дело в шляпе... Хочешь познакомлю?

— Конечно же! Давай!

Борис Зигмундович Хаваль-Чёрный оказался невысоким, плотным и очень хвастливым человеком. Он приехал на собственном «Мерседесе», который вёл его шофёр, и через переводчика объяснил, что только что выиграл очень интересное дело. Спор шёл за строение между одним крупным акционерным обществом и его клиентом. Акционерное общество набрало целый штат юристов, которые скрупулёзно в течение года проверяли все обстоятельства дела: сметы, свидетельства, инвентарные регистрации, решение горисполкома и прочие документы, подготовив целый том доказательств, а Хаваль-Чёрный написал Печкину всего одну записку: «Сколько?» — и выиграл дело. Тут Хаваль-Чёрный рассмеялся беззвучным смехом глухонемого и переводчик перевёл: — целый штат юристов потел над документами, дай Бог здоровья Печкину! Хороший человек. В церковь ходит, все литургии посещает, свечки ставит — Божий человек. Но есть грешок: пьёт и деньги обожает. Но кто из нас не без недостатков! Так что у вас?

Берлянчик собрался было рассказать суть дела, но Хаваль-Чёрный замахал обеими руками:

— Это всё не надо. Организация?

— «Виртуозы Хаджибея».

Хаваль-Чёрный пометил это на клочке бумаги.

— Через неделю приходите. Мы отменим решение.

Однако новое решение арбитражного суда снова было в пользу киевлян. Берлянчик бросился к автору магических записок.

— Господин Хаваль-Чёрный! — заорал Берлянчик, забывая, что Борис Зигмундович глухонемой. — Я требую объяснений... Что случилось? Почему решение в пользу киевлян? Вы что, не рассчитались с господином Печкиным?

Видимо по артикуляции губ Берлянчика господин Хаваль-Чёрный догадался о чём идёт речь, и замотал головой.

— Та! та!

— Так в чём же дело? Где записка? Может быть, вы отнесли её не Печкину, а в Стену Плача?

Хаваль-Чёрный потерял свой обычный лоск. Он что-то мычал, оправдываясь, и быстро работал пальцами у лица.

— Киев... — перевел секретарь.

— Что Киев? Что Киев?

— Видимо, киевляне написали более красивую записку.

Объяснение было простым и доходчивым. Додик был потрясён. Сумма, которую ему надлежало выплатить, сокрушала все его мечты. Конец Арт-галерее. Конец заводу. Конец банку и его сотрудничеству с синьором Марчелло. «Клуб Гениев» тоже приказал долго жить, едва приступив к работе.

После этого началось дело о банкротстве.

Тот же арбитражный суд назначил в «Виртуозы Хаджибея» Управляющего, который выставил прекрасное здание в центре города на фиктивный аукцион, где оно должно было быть проданным за копейки подставным лицам. Берлянчик объявил сотрудникам об увольнении. Сто пятьдесят шесть человек оказались без работы. Фирма, созданная его идеей, его энергией, его весёлым и радостным напором, была уничтожена одним росчерком судейского пера. Так рушился миф о капиталистической коммуне, где каждый обеспечивал себе существование добросовестным трудом, и гибла Школа вундеркиндов.

Берлянчик тяжело прощался с сотрудниками и тяжелее всего с сантехником Жорой.

— Ничего, Жора, — говорил Берлянчик, едва сдерживая слезу. — Мы ещё поработаем вместе... Ты ещё будешь пить во время работы, забивать в «козла», халтурить, спать под акацией и красть стройматериалы. Обещаю тебе! Вот увидишь!

Но сам он был потрясён. Уничтожались «Виртуозы Хаджибея». Они должны были открыть дорогу тем безвестным гениям, которые, как глубоководные существа, жили в толще жизни, не в силах противиться её алчной пошлости с крепкими локтями и пустыми сердцами. Он чувствовал свою личную вину за это. Казалось, сама серость и убогость жизни взбунтовалась против красивой и светлой идеи и, приняв форму господина Печкина, отторгла её от себя. В эти жуткие для себя минуты Берлянчик искренне сожалел, что его обошла судьба бедного Алкена.

Но в эти дни на адрес «Виртуозов Хаджибея» пришло письмо в фирменном конверте «Верховной Рады». В письме было коротенькое сообщение:

Досточтимый профессор Берлянчик!

Можете меня поздравить с избранием в Верховную Раду. Ваш долг по арбитражному суду я погасила. Решение о начале банкротства будет приостановлено, так что можете продолжать работать.

Из списка великого и всепобеждающего племени идиотов-мечтателей я вас не вычеркнула. Из сердца тоже.

Ирина Филипповна.

Content

Илья Пиковский
Похождения инвалида, фата и философа Додика Берлянчика

Предисловие

Глава 1. Похищение Додика  Берлянчика

Глава 2. ПЕРВЫЕ РЫНОЧНЫЕ ГРЁЗЫ ДОДИКА БЕРЛЯНЧИКА

Глава 3. УСПЕХ ЧЕРЕЗ ТОЧКУ ИДИОТА

Глава 4. «Ура!» господам ленинцам-капиталистам!

Глава 5. Педункулюс пубис

Глава 6. Лотерея любви

Глава 7. Концерт «Виртуозов Хаджибея»

Глава 8. Кровавый уик-энд Додика Берлянчика

Глава 9. Додик Берлянчик — пацифист

Глава 10. БИЛЛ О’КАЦ

Глава 11. Куриный пух в деле реставрации монархии

Глава 12. Общий диагноз

Глава 13. Додик Берлянчик — арабский террорист

Глава 14. Дети Сомали

Глава 15. Шекспир

Глава 16. ЗЕРКАЛА ДлЯ ПОПУГАЙЧИКОВ

Глава 17. ПОД КОЛПАКОМ У СИМЫ

Глава 18. Анжелс и Берманс

Глава 19. КАПИТАЛИСТ-ЛЮБИТЕЛЬ

Глава 20. РОЗЫ ИЗ ГОЛЛАНДИИ

Глава 21. ЗА ВЕЛиКОГО СТАЛИНА И НАШИ ПАРНУСЫ

Глава 22. МАНЕЖНЫЙ БОМОНД

Глава 23. НЕОБЫЧНЫЙ УЛОВ

Глава 24. ПОЛЬКА-«БАБОЧКА»

Глава 25. «ТЕКИЛА — ЧЕТЫРЕ ПИСТОЛЕТА»

Глава 26. ХАВАЛЬ — ЧЁРНЫЙ — ЦИЦЕРОН